Сайдботтом Гарри

Восток в огне

Гарри Сайдботтом

Воин Рима 1

Восток в огне

Пролог

"И пусть те, кто осаждает крепость, стремятся одолеть любого врага, сидящего в ней, достигнув двух вещей: первая — узнать их секреты, вторая — позволить им напугать себя до жути. Пусть тайно пошлют человека, что внушит им беспокойство, лишит их всякой надежды на спасение, кто скажет им, что их коварные секреты раскрыты, что про их твердыню говорят открыто, что все знают о её сильных и слабых сторонах, куда направят тараны, где поведут подкопы, куда приставят лестницы, где взойдут на стены, где разожгут пожары — все, чтобы их сердца наполнились ужасом"

Из священных текстов Сассанидов, перевод Джеймса (2004), 31

Лето 238 г. н.э.

Война – это ад. Гражданская война – ад ещё худший. Эта гражданская война откровенно не задалась. Всё шло не по плану. Вторжение в Италию захлебнулось. Войска пострадали от перехода через Альпы в сезон, когда весна растопила снег на перевалах. Они ожидали, что их будут встречать, как освободителей. Их уверяли, что достаточно им будет только вступить в Италию, как все бросятся им навстречу, сжимая в руках оливковые ветви, пуская вперёд детей, моля о пощаде, падая к их ногам.

Все пошло не так, как они надеялись. Одолев перевалы, они обнаружили себя на вражеской территории. Жители бежали, унеся с собой всё, что могли захватить,даже двери своих домов и храмов. Некогда людные долины были пустынны. Когда солдаты проходили через город Эмона, единственными его обитателями, которых они встретили, были стаи волков.

Уже больше месяца армия стояла лагерем под стенами города Аквилея на севере Италии. Легионы и ауксилии страдали от голода, жажды и усталости. Наскоро организованная система снабжения была разрушена. В окрестностях почти ничего не осталось. То, что жители не укрыли за стенами, было разграблено воинами, едва они прибыли. Негде было даже укрыться. Все постройки в пригородах были разобраны на стройматериал для осадных работ. Река была полна трупами с обеих сторон.

Осада не давала результата. Разрушить стены не получалось, не хватало осадных машин, а защитники держались крепко. Каждая попытка приступа с помощью лестниц и осадных башен оканчивалась кровавой неудачей.

Но в чем нельзя было отказать командиру осаждающих, императору Максимину Фракийцу, так это в храбрости. Каждый день он объезжал верхом стены города, рискуя получить стрелу со стен осажденного города, и воодушевлял своих людей на позициях. Обходя ряды бойцов, он обещал отдать город и всех укрывшихся в нём на милость победителей. Словом, в его храбрости сомнений не было. Вопросы вызывали его решения. С каждой новой неудачей император становился всё более необузданным. Он громил всё, что попадалось под руку, словно раненое животное, или, как говорили многие, словно крестьянин полуварварского происхождения, которым его продолжали считать. Офицеров, руководивших неудачными попытками штурма, казнили всё более изощрёнными способами. С особой же изобретательностью подходили к представителям знати.

Голод, жажда и грязь терзали Баллисту сильнее, чем обычно. Ему едва миновало шестнадцать зим, но он уже был более шести футов роста и продолжал расти. Никто не страдал от недоедания больше него. Длинные светлые волосы юноши спускались на спину. Остатки брезгливости удерживали от умывания в водах реки. Со вчерашнего дня к запахам, окружавшим его, присоединились запахи гари и обугленной плоти.

Несмотря на молодость и статус дипломатического заложника все сочли правильным, что Баллиста, как один из сынов Вотана, возглавил отряд германских нумериев. Оценив высоту стен и построив лестницы нужной длины, римляне отправили юношу вперёд во главе около пятисот варваров в качестве расходного материала. Они шли вперёд, пригибаясь под градом метательных снарядов. Мощное сложение и отсутствие брони делало германцев хорошими целями. Вновь и вновь раздавались хлюпающие звуки, когда снаряды находили цель. Воины падали толпами. Выжившие продолжали смело рваться вперёд. Вскоре они оказались перед гладкими стенами. Когда германцы отложили щиты, чтобы поднять лестницы, их потери возросли ещё больше

Баллиста оказался на лестнице одним из первых. Он карабкался, помогая себе одной рукой, щит он держал над головой, меч оставался в ножнах. Падающий камень угодил в щит, чуть не сбросив его с лестницы. Стоял невообразимый шум. Баллиста увидел, как длинный шест появился над стеной и застыл над одной из лестниц. На конце шеста была закреплена большая амфора. Шест медленно повернулся, опрокидывая амфору, и горящая смесь серы, смолы, масла и битума полилась на людей на лестнице. Люди кричали, их одежда горела, стягиваясь и приставая к телу, плоть обугливалась. Один за другим они падали с лестницы. Зажигательная смесь полилась на тех, кто стоял внизу. Люди пытались сбить огонь руками, катались по земле. Ничто не помогало.

Когда Баллиста поднял глаза, он увидел, что другой шест появился над его лестницей и амфора начала наклоняться. Не задумываясь ни на мгновение , он прыгнул с лестницы. На какой-то момент он подумал, что сломал или подвернул колени и сейчас сгорит заживо. Но инстинкт самосохранения помог пересилить боль, и крикнув своим людям следовать за ним, Баллиста бросился прочь.

Юноша как-то размышлял о неизбежности заговора. Как бы тот ни был впечатлён римской дисциплиной, он понимал, что ни одна армия не выдержит столь долгой осады. Поэтому Баллиста не удивился, когда после очередной неудачи к нему пришли.

И теперь, когда юноша готовился сыграть свою роль, он осознал весь ужас своего положения. У него не было желания играть в героя. Но также у него, по сути, не было и выбора. Если он ничего не сделает, то либо Максимин Фракиец казнит его, либо его убьют заговорщики.

Скульптурное изображение Максимина Фракийцы (слева) и вариант реконструкции его облика (справа)

Скульптурное изображение Максимина Фракийцы (слева) и вариант реконструкции его облика (справа)

Заговорщики оказались правы. Палатку императора сторожило очень мало людей. Многие из них спали, ведь это были тягучие часы сразу после полудня, когда усталым людям особенно хотелось вздремнуть. Время, когда осадные работы замирали. Время отдыха императора и его сына.

Кивнув одному из заговорщиков, Баллиста шагнул внутрь пурпурного шатра со стоящими снаружи штандартами. Неожиданно он осознал, какой сегодня замечательный день:теплый, с легким ветерком, в самый раз для июня в Италии. Медовые пчелы жужжали вокруг. Высоко в небе парили ласточки.

Преторианец на посту преградил путь Баллисте своим копьем :

— Куда прешь, варвар?

— Мне надо поговорить с императором, - ответил Баллиста на правильной латыни, но с сильным акцентом.

— А кому не надо? - возразил без интереса преторианец, - А теперь пошел на хрен, сопляк.

— У меня есть информация о заговоре против императора, - Баллиста повысил голос, - Некоторые офицеры и аристократы планируют убить его.

Баллиста наблюдал за нерешительностью гвардейца. Страх не предупредить о возможном заговоре подозрительного и мстительного императора в конце концов пересилил опасение разгневать вспыльчивого правителя, дела которого шли все хуже и хуже.

— Жди здесь, - преторианец подозвал своего напарника, а сам скрылся в тени шатра.

Он вернулся через непродолжительное время и приказал второму преторианцу разоружить и обыскать молодого варвара. Отдав меч и кинжал, Баллиста зашел в шатер, попав сначала в прихожую, а затем и во внутренний санктум.

Поначалу Баллиста мало что мог разглядеть. Пурпурный сумрак в глубине палатке был слишком глубоким после яркого солнечного света снаружи. Когда его глаза адаптировались, он различил священный огонь походного алтаря, всегда сопровождавший правящего императора. Затем он увидел большую походную кровать. С нее поднялся император Гай Юлий Вер Максимин, более известный как Максимин Фракиец. На его шее блестел знаменитый золотой торкв, который он еще простым легионером получил за доблесть от императора Септимия Севера.

Из дальнего угла шатра раздался голос:

— Выкажи уважение. На колени.

Когда преторианец принудил его встать на колени, юноша увидел, как из темноты вышел красавец-сын императора. Баллиста неохотно пал ниц, а потом, когда Максимин протянул руку, поцеловал тяжелое золотое кольцо с драгоценным камнем, на котором был вырезан орел.

Фракиец сел на край кровати. На нем была простая белая туника. Его сын стоял рядом, облаченный в мастерски изготовленный и причудливо украшенный доспех и вооруженный мечом в декорированных серебром ножнах, с навершием в виде головы орла. Баллиста оставался на коленях.

— Боги, как он воняет, - промолвил сын императора, прижимая к носу надушенный платок.

Отец махнул рукой, заставляя его замолчать.

— Тебе известно о заговоре на мою жизнь, - большие серые глаза Максимина смотрели на лицо Баллисты, - Кто заговорщики?

— Офицеры, большинство трибунов и несколько центурионов из Второго Парфянского легиона, доминус.

— Назови их.

Баллиста нерешительно оглянулся.

— Не заставляй моего отца ждать. Назови их, - приказал сын.

— Это могущественные люди. У них много друзей и влияния. Если они узнают, что я назвал их, они причинят мне вред.

Гигант рассмеялся, ужасным грохочущим смехом.

— Если ты сказал правду, у них не будет возможности причинить вред тебе или кому бы то ни было еще. Если же то, что ты сказал - неправда, то, что они могут сделать тебе, будет твоей наименьшей заботой.

Баллиста медленно начал перечислять имена:

— Флавий Вописк, Юлий Капитолин, Элий Лампридий.

Всего было двенадцать имен. То, что это были настоящие имена участников заговора, в данном случае было неважно.

— Как ты узнал, что они планируют убить меня? Какие у тебя есть доказательства?

— Они предлагали мне присоединиться к ним, - Баллиста повысил голос, надеясь отвлечь внимание от нарастающего снаружи шума, - Я попросил написанных инструкций. Они у меня есть.

— Что там происходит? - Максимин Тракс взревел, его лицо исказилось от раздражения, - Преторианец, прикажи им заткнуться.

Он протянул свою огромную руку за документом, который упоминал Баллиста.

— Как ты можешь видеть, - продолжил юноша.

Тихо, - приказал император.

Вместо того, чтобы утихнуть, шум снаружи усиливался. Максимин Фракиец, чье лицо исказилось от неконтролируемой ярости, повернулся к сыну:

— Иди и скажи, чтоб заткнулись нахрен!

Император начал читать. Возрастающий шум заставил его поднять бледное лицо. Баллиста заметил на нем первые признаки подозрения.

Баллиста вскочил на ноги. Он схватил переносной алтарь с горящим священным огнем и ударил им императора по голове. Максимин поймал запястье Баллисты, сжав руку с невиданной силой. Свободной он ударил того по лицу. Голова юноши откинулась назад. Гигант ударил его в живот. Баллиста, как куль, рухнул на пол. Одной рукой император поднял варвара на ноги. Он приблизил свое лицо, подобное камню, к лицу Баллисты. Изо рта разило чесноком.

— Ты умрешь медленно, мелкий засранец.

Максимин небрежно отшвырнул Баллисту. Юноша отлетел, сломав пару стульев и перевернув походный столик.

Когда император поднял свой меч и направился к двери, Баллиста отчаянно пытался перевести дух и подняться на ноги. Юноша огляделся в поисках оружия. Не видя его, он взял стило с письменного стола и поплелся вслед за императором.

Из прихожей открывалась ярко освещенная сцена происходящего, похожая на картину в храме или портике. Большинство преторианцев убегало вдалеке. Некоторые из них присоединились к воинам Второго легиона и стаскивали изображения императора со знамен. Ближе лежала куча трупов. Сразу за порогом возвышалась могучая фигура Максимина Фракийца. С мечом в руке, он вертел своей огромной головой, оглядываясь по сторонам.

Шум затих и над толпой поднялась отрубленная голова сына императора, насаженная на копье. Даже перемазанный грязью и кровью он все еще был красив.

Звук, который издал император, не мог принадлежать человеку. Но до того, как гигант начал двигаться, Баллиста прыгнул ему на спину. Подобно бойцу на арене, пытающемуся усмирить быка, юноша вогнал стило в шею Максимина Тракса. Одним могучим движением руки император скинул Баллисту и швырнул его через всю прихожую. Максимин повернулся, вытащил окровавленное стило и швырнул его в Баллисту. Он поднял меч, приближаясь.

Юноша поднялся на ноги, схватил стул и выставил его перед собой в качестве импровизированного щита.

— Ты, мелкий лживый ублюдок, ты дал мне клятву, ты принес воинскую присягу, сакраментум.

Кровь бежала по шее императора, но это ничуть не замедлило его. Двумя взмахами меча он разрубил стул на части.

Баллиста извивался, избегая меча, но почувствовал жуткую боль, когда конец меча зацепил его ребра. Лежа на полу и прижимая руку к ране, он пытался откатиться. Максимин Тракс возвышался над ним, готовясь нанести последний удар.

Брошенное копье вонзилось в незащищенную спину императора. Он сделал непроизвольный шаг вперед. Еще одно копье ударило его в спину. Он сделал еще один шаг, затем рухнул вперед, упав на Баллисту. Невообразимый вес гиганта практически раздавил юношу. Дыхание императора, горячее и прерывистое, было на щеке Баллисты. Его пальцы скользили, чтобы выдавить юноше глаза.

Неожиданно в правой руке Баллисты вновь оказалось стило. С силой, порожденной отчаянием, юноша вонзил его в горло императора. Брызнула кровь. Пальцы императора соскользнули назад. Кровь заливала глаза Баллисты.

— Мы еще встретимся, - выдал гигант последнюю угрозу, изобразив отвратительную ухмылку с кровавой пеной на искривленных губах.

Баллиста наблюдал, как тело волокли наружу. Там на него набросились словно стая гончих на добычу. Отрубив голову императора, ее насадили на копье, как до этого голову его сына. Огромное тело было брошено на поругание и растерзание собакам и падальщикам.

Много позже головы Максимина Фракийца и его сына были отправлены в Рим на всеобщее обозрение. То, что осталось от тел, было брошено в реку с целью помешать погребению и лишить упокоения души убитых.

Навигация   (Осень   225 г н э)

Глава   1

Плаванье  (осень 255 г. н.э.)

Шпионы нашли друг друга еще до того, как военный корабль покинул гавань Брундизия. Они сидели на палубе, смешавшись с другими людьми дукса реки. Со своего места на носу они смотрели назад вдоль корпуса, где на расстоянии более ста футов и находился объект их наблюдения.

— Проклятый варвар. Мы здесь втроем следим за одним проклятым варваром. Бред, - тихо, едва двигая губами, проговорил фрументарий.

Акцент говорящего выдавал его происхождение из отбросов Субуры, мрачной низины меж двумя из семи холмов Вечного Рима. Его происхождение возможно и было скромным, но будучи фрументарием, он и двое его коллег были одними из самых ужасных людей в империуме. Звание фрументария подразумевал, что его обладатель связан со снабжением или поставками продовольствия в армию. Но это уже давно никого не обманывало. Это было все равно, что назвать бурное Черное море “гостеприимным морем”, а демонов возмездия - “добрыми созданиями”. Все, от наиболее знатных консуляров Рима до самых последних рабов в отдаленных провинциях типа Британии, знали и ненавидели фрументариев за то, чем они были на самом деле - императорской секретной полицией: его шпионами, его убийцами, его клинками, точнее, их знали как таковых. Они были специальным отрядом, члены которого пополнялись из рядов других подразделений, и располагались в своем лагере на Целийском холме. Но один на один опознать фрументария не сумел бы никто. Говорили даже, что коли вы смогли узнать фрументария, то это только потому, что он сам так захотел, и трепыхаться к этому моменту обычно было уже слишком поздно.

— Я не знаю, - сказал другой, - Это может быть хорошей идеей. Варвары от природы недоверчивы и часто хитры настолько, что тебе и представить трудно.

Его говор происходил из опаленных солнцем гор и долин дальнего запада; провинции Дальняя Испания или даже Лузитания, где Атлантика разбивалась о скалы.

— Ерунда, - заметил третий, - Да, они все недоверчивые ублюдки. Они начинают лгать, как только начинают ползать. Но северные, как этот, толстые и медлительные, как тебе известно. Северяне здоровые, свирепые и тупые, в то время как жители Востока мелкие, юркие и на все плюющие.

Периодические паузы говорили, что его родным языком была не латынь, а пунийский, из Северной Африки; язык, на котором почти пол-тысячелетия назад говорил Ганнибал, великий враг Рима.

Все присутствующие на палубе, пассажиры и команда, замолчали, когда Марк Клодий Баллиста, вир эгрегий, римский всадник, дукс реки, командующий речным лимесом, поднял руки к небу, начиная традиционное богослужение перед началом путешествия. Здесь, где тихие воды гавани Брундизия встречались с Адриатикой, было спокойно. Корабль с выдвинутыми веслами был подобен распростертому на воде насекомому. На хорошей латыни, в которой, однако, слышались отголоски лесов и болот дальнего севера, Баллиста начал традиционный напев:

— Юпитер, царь богов, простри свои руки над этим кораблем и всеми, кто путешествует на нем* (в английском языке любой корабль женского рода, поэтому у автора “путешествует на ней”). Нептун, бог моря, простри свои руки над этим кораблем и всеми, кто путешествует на нем. Тихе, дух корабля, простри свои руки над нами.

Он взял большой, искусно сработанный золотой кубок от прислужника, и медленно, соблюдая церемонию, выполнил три возлияния вина в море, опустошив кубок.

Кто-то чихнул. Баллиста застыл в напряженной позе. Чихание несомненно и безошибочно было. Никто не смел заговорить или двинуться. Все прекрасно знали, что худшим указанием начала морского путешествия, наиболее явно показывающим недовольство богов, было именно чихание во время проведения ритуала. Но Баллиста по прежнему сохранял напряженную позу. Церемония должна была быть окончена. По судну распространялось нетерпеливое, напряженное ожидание. Неожиданно Баллиста мощным броском запустил кубок за борт. Раздался коллективный вздох, когда чаша упала в воду. На мгновение кубок блеснул на поверхности, а потом исчез навсегда.

— Настоящий гребаный варвар, - сказал фрументарий родом из Субуры, - Как всегда широкий, но глупый жест. Ничто не может изменить предзнаменование, ничто.

— За эту чашу можно было бы купить приличный участок земли дома, - промолвил уроженец Северной Африки.

— Да он вообще ее где-то спер, скорее всего, - ответил испанец, возвращаясь к своей излюбленной теме, - Конечно, северные варвары могут быть тупы, он они не менее восточных склонны к измене.

Измена была причиной того, почему фрументарии вообще существовали. Старая история о императоре Домициане, что никто не верил в заговор против императора, пока тот не был убит, к ним никак не относилась. Их мысли были посвящены исключительно предательству, заговорам и борьбе с ними Идеальное сочетание безжалостности, эффективности и одержимости было гарантией того, что фрументариев ненавидели практически все.

Капитан корабля, испросив разрешения у Баллисты, призвал к тишине, и три фрументария были предоставлены сами себе. Каждому было над чем подумать. Кому из них поручили докладывать о действиях остальных? Или среди людей дукса реки был и четвертый фрументарий, которого они не смогли обнаружить?

Деметрий сидел у ног Баллисты, которого на своем родном греческом называл кириос, “хозяин”. Он еще раз возблагодарил своего даймона, за то как с недавних пор складывалась его жизнь. Сложно представить себе лучшего кириоса. “Раб не должен ожидать руки господина” - гласила старая поговорка. Баллиста ни разу не поднимал руки за четыре года, с тех пор как жена купила ему Деметрий в качестве личного секретаря среди других свадебных подарков. Предыдущие владельцы Деметрия не были столь сдержанны и часто пускали в ход кулаки, а то и что-нибудь похуже. Дав клятву и бросив кубок в море, кириос показал себя великолепно. Это был жест, достойный героя детства греческого юноши, самого Александра Великого. Это бы импульсивный жест благочестия, щедрости и презрения к материальному богатству. Он пожертвовал своим богатством ради всех, чтобы отклонить проклятие, предзнаменованное тем злосчастным чихом.

Деметрий полагал, что в Баллисте было многое от Александра: чисто выбритое лицо; зачесанные назад золотистые волосы торчали подобно львиной гриве и ниспадали кудрями по обе стороны широкого лба; широкие плечи и прямые сильные конечности. Безусловно Баллиста был выше; известно что Александр был небольшого роста. А еще глаза. У Александра они были неприятно разного цвета, в то время как у Баллисты были темно-синего цвета.

Деметрий сжал кулак, просунув большой палец между средним и указательным, отводя тем самым сглаз, когда сообразил, что Баллисте должно быть около тридцати двух лет, возраст, когда умер Александр.

Он непонимающе наблюдал за тем, как корабль тронулся в путь. Офицеры выкрикивали приказы, трубач издавал пронзительные ноты, матросы плели таинственный узор из веревок, снизу раздавалось кряхтение гребцов, плеск весел и звук набирающего по воде скорость корпуса корабля. Ничто из прочитанного у великих историков древности - Ксенофонта, Фукидида, Геродота, - не могло подготовить молодого греческого раба к оглушительному шуму отплывающего корабля.

Деметрий посмотрел на своего кириоса. Руки Баллисты были неподвижны. Казалось они сжимают концы подлокотников курульного кресла из слоновой кости, символа его высокого статуса. Его лицо также оставалось неподвижным, он смотрел прямо перед собой, словно был нарисованным. Деметрий задумался, неужели кириос был плохим моряком? Неужели он страдал от морской болезни? Доводилось ли ему путешествовать по морю дальше, чем через пролив от Сицилии до оконечности Италии? После небольшого размышления, Деметрий выбросил из головы эти мысли о человеческой слабости. Он знал, что угнетало его кириоса. Это были никто иные, как Афродита - богиня любви, и ее озорной сын Эрос. Баллиста скучал по жене.

Брак Баллисты и кирии Юлии начинался не по любви. Это был брак по расчету, как у всех представителей элиты. Семья сенаторов, находящаяся на вершине социальной пирамиды, но при этом испытывающая недостаток в деньгах, выдала дочь за многообещающего офицера. Все знали, что он был варварского происхождения. Но он также был римским гражданином и принадлежал к сословию всадников, стоящему всего на одну ступень ниже по социальной лестнице. Он отличился в военных кампаниях на Дунае, на островах в дальшем Океане, а также в Северной Африке, где воин был удостоен короны муралис, как первый взошедший на стену вражеского города. Что было еще более важным, он получил прекрасное образование при императорском дворе, а также был любимцем тогдашнего императора Галла. А если он и был варваром, то он был сыном вождя и прибыл в Рим в качестве дипломатического заложника.

С этим браком семья Юлии приобрела влияние при дворе, а возможно и будущее богатство. Баллиста приобрел респектабельность. Вот с такого неромантичного начала Деметрию довелось наблюдать то, как растет любовь. Стрелы Эроса так глубоко поразили кириоса, что он не вступал в связь ни с одной из служанок, даже когда жена вынашивала его сына. Это был момент, который часто отмечали в помещениях для слуг, которые считали, что из-за варварского происхождения он должен был быть подвержен похоти и недостатку самообладания.

Деметрий решил, что постарается обеспечить общество, так необходимое его кириосу, он всегда будет рядом на протяжении миссии, миссии от самой мысли о которой сжимался желудок. Как далеко к восходящему солнцу им придется пройти через бурные моря и дикие земли? Какие ужасы ждут их на границе известного мира? Молодой раб возблагодарил своего греческого бога Зевса за то, что он находится под защитой такого могучего воина Рима, как Баллиста.

“Что за балаган”, - думал Баллиста. “Абсолютно дурацкий балаган. Кто-то чихнул. Ничего удивительного, что среди почти трех сотен людей на корабле кто-то замерз. Если богам хотелось послать знамение, им стоило выражаться яснее”.

Баллиста испытывал сильные сомнения по поводу идей греческих философов, считавших, что известные различным народам боги суть одни и те же, только с разными именами. Юпитер, царь богов, казался очень отличным от царя богов Вотана, которого он знал в детстве и юности, живя среди своего народа, англов. Конечно было и сходство. Оба бога любили переодеваться и маскироваться. Обоим нравилось трахать смертных девушек. Оба были крайне неприятны, если сравнивать их между собой. Но было и много отличий. Юпитер любил трахаться и со смертными мальчиками, что было совершенно неприемлемо для Вотана. Юпитер казался менее злобным, чем Вотан. Римляне считали, что при соблюдении правильного подхода и подношений Юпитер действительно может прийти на помощь. Крайне маловероятно, что Вотан бы поступил также. Даже если ты был одним из его потомков, рожденных Вотаном, каковым был и сам Баллиста, то лучшее, на что можно рассчитывать от Всеотца, было то, что он оставит тебя в покое до твоей последней битвы. Вот тогда, если ты сражался как герой, то он мог послать своих дев-щитоносиц, чтобы они перенесли тебя в Вальгаллу. Все это заставило Баллисту задуматься, зачем же он посвятил золотую чашу. Тяжело вздохнув воин решил подумать о чем-то ином. Теология явно была занятием не для него.

«Восток в огне» Гарри Сайдботтома, глава 1, изображение №1

Баллиста обратил свои мысли к предстоящей миссии. Она была достаточно проста. Ну, то есть она была таковой по мнению римской бюрократической машины. Он был назначен новым дуксом реки, командующим всеми римскими силами на берегах Евфрата и Тигра, а также всеми землями между ними. Но звание было более грозным на бумаге, чем в действительности. Три года назад Сасанидская Персия, новое агрессивное царство на востоке, напало на восточные территории Рима. Охваченные религиозным рвением орды их всадников пронеслись через всю Месопотамию и вторглись в Сирию. Перед тем, как вернутся назад, гоня перед собой пленников и увозя награбленные сокровища, они напоили своих коней на берегах Средиземного моря. Таким образом, у нового дукса реки почти не осталось войск.

Детали инструкций Баллисты, его мандат, хорошо демонстрировали шаткость римской власти на Востоке. Ему было приказано отправиться в город Арет, в провинции Полая Сирия или, как ее называли иначе, Келесирия, на крайних восточных рубежах Империума. Там ему предстояло подготовить город к осаде сасанидов, которая ожидалась в следующем году. Там в его распоряжении находилось всего два подразделения римских регулярных войск: вексилляция тяжелой легионной пехоты из Четвертого Скифского легиона, численностью около тысячи человек, а также смешанная вспомогательная когорта, состоящая из конных и пеших лучников, численностью также около тысячи воинов. Ему было приказано собрать ополчение из местных жителей а также запросить помощи у правителей союзных городов Эмесы и Пальмиры, конечно не в ущерб их собственной защите. Он должен был удерживать Арет до тех пор, пока ему на смену не придет римская полевая армия под командованием самого императора Валериана. Для обеспечения подхода полевой армии Баллисте было также поручено озаботиться безопасностью главного порта Сирии, Селевкии в Пирее, а также столицы провинции, Антиохии. В отсутствии наместника провинции Келесирия, дукс реки получал всю полноту полномочий. Когда наместник присутствовал, то дукс находился под его началом.

Баллиста мрачно усмехнулся абсурдности его миссии, абсурдности типичной для военной миссии, планируемой политиками. Потенциальные проблемы и противоречия между ним и наместником Келесирии были огромны. И как он мог с совершенно неадекватными силами, выделенными ему, а также с собранными по округе крестьянами, удержать Арет, а также защитить два других города?

Он был удостоен чести предстать перед императорами Валерианом и Галлиеном. Императоры, отец и сын, были с ним очень любезны. Он восхищался ими обоими. Валериан подписал его мандат и собственноручно произвел его в должность дукса реки. Но миссию нельзя было назвать иначе, как плохо продуманной и необеспеченной ресурсами: слишком мало времени, слишком мало людей, слишком большая территория. Если говорить более эмоционально, это было похоже на смертный приговор.

За последние три недели перед отъездом из Италии Баллиста узнал все, что мог, о далеком городе Арет. Город был расположен на западном берегу Евфрата, примерно в пятидесяти милях ниже слияния Евфрата и Хабора. Говорили, что его стены хорошо укреплены, и что с трех сторон отвесные скалы делают его неприступным. Не считая пары незначительных сторожевых башен, Арет был последним форпостом Империум Романум на Востоке. Город был первым местом, куда могла добраться персидская армия Сасанидов, поднимаясь вверх по Евфрату. Ему предстояло выдержать всю мощь атаки.

История города, которую удалось узнать Баллисте, не внушала особого доверия. Первоначально основанный одним из преемников Александра Великого, он пал сначала перед парфянам, затем сдался римлянам, а потом, всего два года назад, перед персам сасанидами, что свергли парфян и установили новую империю. Как только основная персидская армия отступила в центральные районы на юго-востоке, местные жители с помощью нескольких римских частей подняли восстание и уничтожили гарнизон, оставленный сасанидами. Несмотря на свои стены и скалы, очевидно, что у города были свои слабые места. Но Баллиста мог найти их только на месте, по прибытию в Сирию. Командир вспомогательных когорт, дислоцированных в Арете, получил приказ дукса прибыть в Селевкию.

Но с римлянами все было далеко не так просто, как казалось. Вопросы не давали Баллисте покоя. Откуда императоры знали, что сасаниды вторгнутся следующей весной? И почему они пойдут вдоль Евфрата, а не по одному из путей, которые ведут на север? Если данные разведки были надежны, то почему не было видно хоть каких-то признаков мобилизации полевой армии? Что куда важнее, почему именно Баллиста был назначен дуксом реки? Да, у него был некоторая репутация осадного командира, пять лет назад вместе с Галлом он принимал участие в успешной обороне города Новы от готов на севере, до этого у него был опыт взятия местных поселений далеко на Западе и в горах Атласа в Африке. Но он никогда не был на Востоке. Почему императоры не послали одного из своих знаменитых осадных инженеров? И Бонит, и Цельс хорошо знали Восток.

Если бы только ему разрешили взять с собой Юлию. Для нее, родившейся в старинной сенаторской фамилии, хитросплетения отношений внутри императорского двора, недоступные для Баллисты, были второй натурой. Она могла бы проникнуть в самую суть постоянно меняющихся взаимоотношений и интриг, могла бы развеять туман незнания, окружающий мужа.

Мысли о Юлии вызвали острый укол тоски, мысленный и физический. Взъерошенные черные волосы, глаза настолько темные, что кажутся черными, округлость груди, изгиб бедер. Баллиста чувствовал себя одиноко. Он будет скучать по ней физически. Но еще более он будет скучать по общению с ней, а также по смягчающему сердце бормотанию их сына-младенца.

Баллиста просил для нее разрешение, сопровождать его. Валериан отказал, сославшись на очевидную опасность задания. Но все прекрасно понимали истинную причину. Императорам требовались заложники для обеспечения хорошего поведения военачальников. Слишком много полководцев в последнее время поднимали мятежи.

Баллиста знал, что будет ощущать себя одиноким, даже будучи окруженным множеством людей. У него был штат из пятнадцати человек: четыре писца, шесть курьеров, два вестника, два гаруспика, чтобы читать знамения, и Мамурра, его префект фабрум, главный инженер. В соответствии с римским законом, он выбрал их из единых списков официально утвержденных представителей этих профессий, но он не знал никого из них, даже Мамурру, лично. Естественно,кто-то из этих людей был фрументарием.

Помимо официального персонала, с ним были некоторые люди из его собственного дома - Калгак, его слуга, Максим, его телохранитель, и Деметрий, его секретарь. То, что он назначил молодого греческого юношу, который теперь сидел у его ног, руководить его штабом, было его волей и вызвало возмущение всего официального персонала, но ему нужен был кто-то, кому он мог доверять. С римской точки зрения эти люди были частью его семьи, но Баллисте они казались плохой заменой его настоящей семье.

Внимание Баллисты привлекло что-то необычное. Знакомые запахи: сосновая смола для герметизации корпуса, бараний жир для водонепроницаемости кожаных гнезд весел, несвежий человеческий пот,напомнили ему о юности в диком северном океане. Этот корабль, трирема «Конкордия», со ста восьмьюдесятью гребцами на трех ярусах, двумя мачтами, двумя огромными рулевыми веслами, двадцатью палубными матросами и примерно семьюдесятью классиариями безусловно была судном более совершенным, чем любой баркас его юности. Если тот был вьючным животным, то это была скаковая лошадь. Но как и скаковая лошадь, она была выведена для одной цели - скорости и маневренности на спокойной воде. Баллиста знал, что если море станет бурным, ему будет безопаснее в примитивном северном баркасе.

Ветер сменился на южный и усиливался. Море поднималось в уродливые, неровные поперечные волны, пересекавшие курс триремы, мешая гребцам орудовать веслами и накреняя судно. На горизонте к югу собирались темные грозовые тучи. Баллиста понял, что капитан и рулевой уже какое-то время обсуждают что-то. Когда он посмотрел на них, моряки уже пришли к решению. Обменявшись последними словами, они кивнули друг другу, и капитан подошел назад к Баллисте.

— Погода меняется, доминус.

— Что ты советуешь? - спросил Баллиста.

— Наш курс был проложен прямо на восток, чтобы достигнув мыса Акрокеравния, а затем спуститься на юг вдоль побережья до Коркиры. Боги сказали бы, что мы сейчас примерно на полпути между Италией и Грецией. Мы не можем найти убежище, когда придет шторм, а значит мы должны обогнать его.

— Делай, что ты считаешь нужным.

— Да, доминус. Могу я попросить тебя приказать твоим людям отойти от мачт?

Когда Деметрий пробирался по палубе, чтобы отдать приказ, капитан еще раз посовещался с рулевым, а затем выдал череду приказов. Матросы и классиарии слаженно разогнали свиту Баллисты вдоль боковых поручней, быстро опустили главный парус на четыре или пять футов на мачте. Баллиста одобрил. Необходимо было поймать достаточно ветра для управления судном, но его избыток грозил неприятностями.

Трирема сильно накренилась, и капитан приказал взять курс на север. Рулевой позвал мастера над гребцами и носового помощника, затем по его сигналу все трое отдали приказ гребцам, горнист издал сигнал, и рулевой налег на свои весла. Опасно кренясь, корабль лег на новый курс. После очередной череды приказов главный парус был поднят и плотно скручен так, чтобы оставалась только небольшая часть, весла двух нижних ярусов были втянуты на борт.

Движение судна стало более управляемым. Плотник поднялся по ступеням и отдал доклад капитану.

— Три весла по правому борту сломаны. Немного воды попало внутрь, когда сухой борт ушел под воду. Но насосы работают исправно, а доски начнут набухать и сами остановят течь.

— Держи под рукой запасные весла. Будет качать.

Плотник отдал салют и скрылся.

Был последний час дня, когда шторм обрушился на них в полную силу. Небо стало темным, как Аид, сине-черным с неземным желтоватым оттенком, ветер завывал, воздух был наполнен водой. Корабль наклонился вперед, его корма оторвалась от воды. Баллиста увидел, как двое из его людей скользили по палубе. Одного схватил за руку моряк, второй врезался в ограждение. Его пронзительный крик агонии был слышен даже сквозь рев стихии. Баллиста заметил две основные угрозы. Волна могла захлестнуть корабль, могли отказать насосы, судно набрало бы воды, стало тяжелым и неуправляемым и затем рано или поздно стало бы к волне бортом и перевернулось бы. Или трирема могла встать свечой, когда волна слишком сильно оторвет корму от поверхности, а нос погрузится слишком глубоко, так что судно опрокинется или просто уйдет под воду. По крайней мере второе сулило меньше мучений. Баллисте хотелось встать, крепко держась за что-нибудь и позволяя телу двигаться вместе с кораблем. Но как и в битве, ему требовалось показывать пример, поэтому он оставался сидеть в своем кресле. Ему стало понятно, зачем его так крепко прикрутили к палубе. Воин посмотрел вниз и увидел, что Деметрий вцепился в его ноги в классической позе просителя. Баллиста крепко сжал плечо юноши.

Капитан пробирался на корму. Крепко держась, он выкрикнул ритуальную фразу:

— Александр жив и правит!

Словно в опровержение изломанный разряд молнии ударил в море по правому борту и раздался оглушительный раскат грома. Уловив ускользание палубы, капитан подбежал к Баллисте. Все различия в рангах были отброшены. Он схватился за курульное кресло и руку Баллисты.

— Нужно править как можно прямее. Главная опасность - переломрулевого весла. Если б только шторм не усилился! Нужно молиться нашим богам.

Баллиста подумал о Ран, мрачной морской богине севера, с ее сетью для утопленников и решил, что дела и так идут хуже некуда.

— Есть ли какие-нибудь острова к северу, до которых мы могли бы добраться с подветренной стороны? - прокричал он, пересиливая бурю.

Если шторм занесет нас достаточно далеко на север, и мы к тому времени еще не встретимся с Нептуном, то есть острова Диомеда. Но… в данных обстоятельствах… нам лучше там не оказываться.

Деметрий разразился криком, его темные глаза наполнились ужасом, слова с трудом различимы:

— … глупые сказки. Грек… унесенный в глубокое море… острова, которые никто не видел, полные сатиров, конские хвосты, вырастающие из их задниц, огромные члены... бросили им рабыню… изнасиловали ее всю… их единственный способ спастись… поклялся что это было правдой.

— Кто знает, что есть правда… - крикнул капитан и исчез в направлении носа.

«Восток в огне» Гарри Сайдботтома, глава 1, изображение №2

На рассвете, через три дня после первого удара шторма и с опозданием на два дня, имперская трирема «Конкордия» обогнула мыс и вошла в крошечную полукруглую гавань Кассиопы на острове Коркира. Море отражало идеальную синеву средиземноморского неба. Легчайший намек на морской бриз умирающей ночи дул им в лицо.

— Не самое лучшее начало твоего путешествия, доминус, - сказал капитан.

— Все было бы гораздо хуже, без твоего мастерства и твоей команды, - ответил Баллиста.

Капитан кивнул, принимая комплимент. Возможно он и был варваром, но этот дукс обладал хорошими манерами. Он также не был трусом. Он не делал ошибок во время шторма. Временами вообще казалось, что ему все это нравится и он ухмыляется, как сумасшедший.

— Корабль сильно поврежден. Я боюсь, что потребуется минимум четыря дня, чтобы вновь могли выйти в море.

— Это не радует, - сказал Баллиста. - После починки, сколько времени потребуется, чтобы достичь Сирии.

— Вниз по побережью Греции, пересечь Эгейское море по направлению к Делосу, пересечь открытое море от Родоса до Кипра, затем открытое море от Кипра до Сирии… - капитан погрузился в мысли, - в это время года, - его лицо прояснилось. - Если будет хорошая погода, не будет никаких поломок на корабле, люди останутся здоровы, и ни в одном из портов мы не проведем более одной ночи, то я бы сказал, что в Сирии мы окажемся через двадцать дней. В середине октября.

— И как часто путешествия проходят столь успешно? - спросил Баллиста.

— Мне довелось обогнуть мыс Тенарон более пятидесяти раз, и до сих пор ни разу…

Баллиста рассмеялся и обратился к Мамурре:

— Префект, собери персонал и отправляйся на постой в почтовую станцию курсус публикус. Она должна быть где-то слева наверху холма. Тебе нужен будет дипломат, официальный документ. Возьми моего слугу.

— Да, доминус.

— Деметрий, пойдешь со мной.

Без дополнительного приглашения телохранитель Максим также последовал за Баллистой. Они ничего не сказали, только обменялись печальными улыбками.

— Вначале посетим раненых.

К счастью, никто не был убит или смыт за борт. Восемь раненых лежали на палубе ближе к носу: пять гребцов, два матроса и посыльный из свиты Баллисты. У всех были сломаны кости. За врачом уже послали. Визит Баллисты был знаком вежливости. Несколько слов с каждым, несколько мелких монет и все было кончено. Это был необходимый жест. С этим экипажем дуксу предстояло добраться до Сирии.

Баллиста потянулся и зевнул. Во время шторма никому не довелось выспаться. Он огляделся, щурясь от яркого раннего утреннего солнца. Можно было разглядеть каждую деталь мрачных коричневых гор Эпира, виднеющихся в нескольких милях через Ионийский пролив. Воин провел рукой по четырехдневной щетине и торчащим волосам, пропитавшимся морской солью. Он знал, что выглядит как северный варвар на известных всем статуях. Хотя на большинстве статуй северный варвар был либо в цепях, либо умирал. Но прежде, чем побриться и помыться, требовалось выполнить еще одну обязанность.

— Это, должно быть, храм Зевса, прямо наверху.

Жрецы Зевса ждали на ступенях храма. Они видели, как разбитая трирема вошла в гавань. Они не могли выказать большего гостеприимства. Баллиста выдал несколько монет высокого номинала, жрецы выдали необходимые благовония и жертвенную овцу чтобы выполнить обет благополучного схода на землю, который Баллиста дал во время шторма. Один из священников осмотрел печень животного и признал ее благоприятной. Боги наслаждались обедом из дыма от сгоревших костей, завернутых в жир, в то время как жрецы позже должны были насладиться жареным мясом. Тот факт, что Баллиста великодушно отказался от своей части, сочли приятным для людей и богов.

Когда они вышли из храма, произошла одна из тех маленьких глупых проблем, что всегда случаются в путешествиях — никто из них троих не знал точно, где находится почтовая станция.

— Я не собираюсь проводить все утро, блуждая по холмам в поисках, - сказал Баллиста, - Максим, мог бы ты спуститься к “Конкордии” и спросить дорогу?

Когда телохранитель оказался вне пределов слышимости, Баллиста повернулся к Деметрию:

— Я думал, что ждал, пока мы останемся одни. Что ты там разглагольствовал во время бури о мифах и островах, полных насильников?

— Я… не помню, Кириос, - темные глаза юноши избегали взгляда Баллисты. Баллиста молчал, а затем раб вдруг начал торопливо говорить, слова в спешке вылетали наружу, - Я был напуган, болтал вздор только потому, что был напуган - шум, вода. Я думал, мы умрем.

Баллиста пристально посмотрел на него.

— Когда ты начал, капитан говорил об островах Диомеда. Что он говорил?

— Я не знаю, Кириос.

— Деметрий, когда я в последний раз проверял, ты был моим рабом, моей собственностью. Разве один из ваших любимых древних писателей не описывал раба как «инструмент с голосом»? Отвечай, о чем ты и капитан говорили?

— Он собирался рассказать тебе миф об островах Диомеда. Я хотел его остановить. Я прервал его и рассказал историю острова сатиров. Это в «Описании Греции» Павсания. Я хотел показать, что, какими бы соблазнительными они ни были - даже такие образованные люди, как писатель Павсаний, влюбились в них - такие истории редко бывают правдивы, - юноша смущенно остановился.

— Так что же это за миф об островах Диомеда?

Щеки мальчика вспыхнули.

— Это просто глупая история.

— Расскажи мне, - приказал Баллиста

— Некоторые говорят, что после Троянской войны греческий герой Диомед не вернулся домой, а поселился на двух удаленных островах в Адриатике. Там ему посвящено святилище. Вокруг него сидят большие птицы с большими острыми клювами. Легенда гласит, что, когда на берег выходит грек, то птицы сохраняют спокойствие. Но если на берег попытается выйти варвар, они взлетают в воздух, а потом падают, пытаясь его убить. Говорят, они товарищи Диомеда, превратившиеся в птиц.

— И ты хотели пощадить мои чувства? - Баллиста запрокинул голову и засмеялся, - Очевидно, тебе никто не сказал. В моем варварском племени мы на самом деле не увлекаемся чувствами, разве что когда очень пьяны.

Глава   2

После Кассиопы боги сменили гнев на милость. Неожиданная ярость Нота, южного ветра, уступила место мягкому и доброму северному Борею. Оставляя по левому борту крутые горы Эпира, Акарнании и Пелоппонеса, «Конкордия» шла, по большей частипод парусами, вдоль западного побережья Греции. Трирема обогнула мыс Тайнарон, прошла между Малеей и Китерой, а затем на веслах направилась на северо-восток, в Эгейское море, направив свой злой таран на Киклады: Мелос, Серифос, Сирос. По прошествии семи дней и оставив вокруг только остров Ренея, они должны были добраться до Делоса за пару часов.

Крошечный, почти бесплодный камень в центре Киклад, Делос всегда отличался от соседей. Давным давно он бродил по водам. Когда Лето, соблазненная Зевсом, царем богов, и преследуемая его женой Герой, была отвергнута всеми остальными местами на земле, Делос взял ее к себе, и там она родила бога Аполлона и его сестру Артемиду. В качестве награды Делос был закреплен на своем месте навсегда. Больных и рожениц переправляли на Ренею; никто не должен был рождаться или умирать на Делосе. В течение долгих веков остров и его святыни процветали, не нуждались в укреплениях, находясь в руках богов. Во времена золотого века Греции Делос был выбран в качестве штаб-квартиры союза, созданного афинянами, для ведения борьбы за свободу от персов.

Приход Рима, взошедшего на западе, изменил все. Римляне объявили Делос свободным портом; не из благочестия, а из грязной коммерции. Их богатство и жадность превратили остров в крупнейший рынок рабов в мире. Говорят, что на пике своей славы каждый день на Делосе продавалось более десяти тысяч несчастных мужчин, женщин и детей. Однако римлянам не удалось защитить остров. Дважды за поколения священный остров был разграблен. По горькой иронии, тех, кто зарабатывал себе на жизнь рабством, пираты уводили в рабство. В настоящее время его святилища и выгодное положение в качестве места стоянки на пути между Европой и Малой Азией продолжали притягивать моряков, торговцев и паломников, но остров был тенью самого себя.

Деметрий смотрел на Делос. Справа от него был серый, горбатый контур горы Синтус. На его вершине находилось святилище Зевса и Афины. Ниже сгруппированы святилища других богов египетских, сирийских, а также греческих. Под ними, спускался к морю старый город — горстка побеленных стен и крыш, покрытых красной черепицей, мерцающих на солнце. Колоссальная статуя Аполлона привлекла внимание Деметрия. Его голова с длинными заплетенными волосами, вылепленная бесчисленное количество поколений назад, была повернута в сторону священного озера, улыбался своей неподвижной улыбкой. Там, рядом со священным озером, было место, которого Деметрий боялся с тех пор, как услышал, где была пришвартована «Конкордия».

Он видел его только один раз, и это было пять лет назад, но он никогда не забудет Итальянскую Агору. Его раздели и вымыли - товар ведь должен были выглядеть наилучшим образом - затем повели в квартал. Там он был примером послушного раба, опасаясь угрозы избиения или того хуже. Он чувствовал запах людской массы под безжалостным средиземноморским солнцем. Аукционист выполнил свою роль - «хорошо образованный… из него получится хороший секретарь или бухгалтер». Всплыли отрывки грубых комментариев людей: «Образованный придурок, я бы сказал»… «Хорошо пользованный, если Турпилий владел им». Оживленные торги, и сделка состоялась. Вспоминая, Деметрий почувствовал, как его лицо пылало, а глаза жгли непролитые слезы ярости.

Деметрий старался не думать об Итальянской Агоре. Для него это была самая глубокая яма за три года тьмы после мягкого весеннего света предыдущей жизни. Он не говорил ни о чем; он дал понять, что родился в рабстве

Театральный квартал старого города Делоса представлял собой нагромождение узких извилистых переулков, нависших над наклонными стенами ветхих домов. Солнечному свету было трудно попасть сюда и в лучшие времена. Теперь же, когда солнце садилось над островом Ренея, было почти темно. Фрументарии не подумали принести факел или нанять факельщиков.

- Дерьмо, - сказал испанец.

- В чем дело?

- Дерьмо. Я только что вляпался в огромную кучу дерьма.

После того, как он упомянул это, двое других обратили внимание, как воняет в переулке.

- Туда. Знак ведущий моряка в порт, - указал пунниец.

На уровне глаз располагался здоровенный лепной фалос. Его головку украшало ухмыляющееся лицо. Шпионы последовали по указанному направлению, только испанец поотстал, чтобы очистить сандалий.

После небольшой прогулки в сгущающейся темноте они оказались перед дверью, окруженной двумя кривыми фалосами. Здоровенный привратник впустил троицу внутрь, где уродливая старуха проводила к скамье за столом. Она потребовала деньги вперед, прежде чем принести заказанное вино, разбавленное обычным образом — две части вина на пять частей воды. Кроме них в зале было два пожилых посетителя, погруженных в беседу между собой.

- Прекрасно. Охрененно прекрасно, - промолвил шпион родом из Субуры.

Ко всему прочему, запах внутри был даже хуже, чем снаружи. Запах затхлого вина и застарелого пота добавился к вездесущим ароматам сырости, гнили, мочи и дерьма.

- Как вы двое умудрились стать хорошо оплачиваемыми, уважаемыми писцами в свите дукса, в то время как урожденный римлянин, родственник самого Ромула, подобный мне, вынужден играть роль простого посыльного?

- Это наша вина, что ты так плохо умеешь писать? - ответил испанец.

- Чушь, Серторий, - прозвище происходило от известного римского мятежника, который базировался в Испании, - Рим для тебя и Ганнибала не более, чем мачеха.

- Да уж, наверное это замечательно родиться отбросом Ромула, - присоединился к беседе североафриканец.

Они прервали перепалку, когда принесли вино. Стареющая проститутка обильно украшенная макияжем в очень короткой тунике и с большим количеством различных амулетов: фалосами, дубинками Геракла, топорами и изображениями трехликой Гекаты.

- Если ей требуется столько, чтобы отвести сглаз, то представьте, как выглядят другие.

Они все были пьяны.

- В порту стоит ещё одна римская трирема, - заметил испанец, - Она везёт императорского прокуратора из Ликии в Рим. Может дукс назначил встречу с ним здесь?

- Это если они ещё не встретились, - ответил тот, что гордился рождением в Риме.

- Это было бы более чем подозрительно.

- Проклятье. Наш варвар-дукс приехал сюда, когда услышал, что тут продают персидских рабов и решил купить себе новую задницу, перса с задом, словно персик, чтобы дать отдохнуть своему измученному гречёнку.

- Я разговаривал об этом с Деметрием. Он считает, что это своего рода политическая игра. По всей видимости когда-то очень давно, греки использовали это жалкий клочок суши в качестве штаба священной войны против персов. А куда мы направляемся, чтобы защитить цивилизацию от нового персидского нашествия? Очень похоже, что наш варвар-дукс хочет видеть себя знаменосцем цивилизации.

Двое других кивнули на эти слова пуна, хотя и не поверили им.

Дверь отворилась и впустила троих новых посетителей. Будучи членами свиты фрументарии поднялись на ноги и приветствовали префекта инженерии Мамурру. Они также поздоровались с телохранителем Максимом и слугой Калгаком. Новоприбывшие ответили взаимным приветствием и разместились за другим столом. Фрументарии переглянулись, наслаждаясь своей проницательностью. Они выбрали правильный бар.

Два брата, владевшие баром, смотрели на новых посетителей с некоторой тревогой. Старый раб с уродливой головой, которого приветствовали как Калгака, скорее всего не доставит никаких хлопот - хотя этого нельзя сказать наверняка. Префект Мамурра, как и все солдаты, мог стать проблемой. На нем было походное платье - белая туника, расшитая солярными символами, темные брюки и ботинки. Вокруг талии он был опоясан кингулумом, сложным военный поясом, к которому была пристегнута столь же богато украшенная перевязь, перекинутая через правое плечо. Кингулум имел экстравагантный хвостовик, заправленный в виде петли справа от пряжки. Он свисал вниз и заканчивался звенящим металлическим концевиком. Оба пояса заявляли о его стаже и статусе. Они были покрыты наградами за доблесть, амулетами и памятными знаками различных отрядов и походов. На левом бедре висела спата, длинный меч, а на правом - пугио, военный кинжал. В старые добрые времена он носил только кинжал, но неспокойные времена все изменили. Большая квадратная голова, словно кусок мрамора, была седой; очень коротко остриженные борода, волосы и усы. Рот, похожий на крысоловку, и серьезные, почти немигающие глаза только усиливали впечатление, что он не чурался насилия.

Третий человек, которого обслуживающий персонал встретил как Максима, был ещё хуже. Хоть он и был одет так же, как и офицер, но явно не был солдатом. Он носил старомодный гладий, испанский короткий меч, богато украшенный кинжал и массу дешевых позолоченных украшений. Его черные волосы были длиннее, чем у другого мужчины, и у него была короткая, но густая борода. Шрам на кончике носа казался белым на фоне глубокого загара его птичьего лица. Трактирщики подумали, что это похоже на кошачью задницу. Но они явно не собирались рассказывать это ему. Весь его внешний вид указывал на время, проведенное им на арене, и на его нынешнюю работу в качестве наемного убийцы. Но больше всего беспокоили его глаза. Голубые, широко открытые и слегка пустые, это были глаза человека, который мог в любой момент обратиться к жестокому насилию.

- За мой счёт, - Мамурра поднял своё косоглазое лицо, чтобы привлечь внимание хозяина.

Трактирщик кивнул и жестом послал девушку подать троим мужчинам напитки.

- Юпитер, этот трактирщик - уродливый ублюдок, - сказал Калгак с ужасным северным акцентом.

- Видишь ли, дорогой префект, - обратился Максим к Мамурре, - Калгак в некотором роде знаток красоты. Все это из-за его юности. Возможно, тебе трудно поверить в это, но когда он был молод, его красота сияла, как солнце. Мужчины и мальчики - даже женщины и девочки - все хотели его. Когда он был обращен в рабство, короли, князья и сатрапы осыпали его золотом в надежде на его благосклонность. Говорят, что в Афинах он устроил бунт. Ты же знаешь, какие афиняне взыскательные педерасты.

Было нетрудно счесть это совершенно невероятным. Мамурра пристально оглядел Калгака: маленький подбородок, плохо прикрытый щетиной, кислая усмешка тонких губ, морщинистый лоб, редеющие коротки волосы и самая заметная черта – огромный купол макушки, вздымавшийся над ушами. Мамурре понадобилась пара мгновений чтобы понять, что Максим просто пошутил. “Яйца Нептуна, ну и работенка мне предстоит”, - подумал Мамурра. Легкая, игривая ирония давалась ему непросто.

Но вот явилась девка с маленькой грудью и костлявым задом, неся мужчинам вино. Едва она поставила на стол большую чашу для смешивания, Максим провел ладонью по ее ноге под короткой туникой и схватил за задницу. Официантка ухмыльнулась. И она, и Максим делали то, что, как им казалось, от них ожидали.

В обычных обстоятельствах префект инженерии, Мамурра, не стал бы пить с парочкой рабов-варваров, не говоря уже о том, чтобы ставить им выпивку. Но под дудку богов пляшут все. В империуме власть проистекала из близости к еще большей власти. Дукс реки имел власть, ибо был назначен непосредственно императорами. Парочка этих рабов имела власть потому, что была близка к дуксу. Они были с Баллистой долгие годы. Прошло 14 лет с тех пор, как дукс реки купил Максима, а Калгак вообще прибыл в империум вместе с ним. Если Мамурра хотел с успехом выполнить свою миссию, было жизненно необходимо узнать о новом дуксе всё. В любом случае, признал про себя Мамурра, принимая во внимание собственный статус, церемониться было бы лицемерно. В конце концов, даже «Мамурра» не было именем, которое префект получил при рождении.

Он изучал своих товарищей. Калгак пил медленно, спокойно, целеустремленно. Словно Архимедов винт, качающий воду из трюма, он осушал свою чашу. Максим тоже не упускал своего, но он глотал и глотал даже когда размахивал руками, жестами сопровождая свою бесконечную болтовню. Мамурра ждал нужного момента.

- Странно, что гречонок Деметрий не стал пить. Думаешь, дело в том милом юном персе, что Баллиста купил сегодня? Мальчик для утех боится конкуренции? Нет никого ниже в доме, чем вчерашний фаворит, - Мамурра заметил, как обычно подвижное лицо Максима окаменело в непроницаемом выражении.

- Такие забавы доминусу не по вкусу. В его племени таких убивают, прямо как в римской армии, - Максим повернулся и пристально взглянул на собеседника.

Префект инженерии выдержал взгляд телохранителя миг-другой, затем отвернулся:

- Уверен, так оно и есть.

Мамурра решил попробовать иной подход. Его винная чаша была украшена сценой энергичной оргии. Это была грубая копия с древней расписной вазы, которые так любили коллекционировать богачи в качестве древностей и предметов для разговора. Как и весь декор зала, включая две смехотворных дорических колонны-переростка, обрамлявших дверь к лестнице, чаши для питья были призваны дать небогатым посетителям таверны иллюзию роскоши. Мамурра в этом разбирался, ибо частенько бывал в богатых домах, порой даже по приглашению.

- Пожалуй, пойду-ка трахнусь, - сказал он. – Если кто из вас хочет девочку, угощайтесь.

- Это ужасно любезно с твоей стороны, мой дорогой префект. Мы долго были в море и, как я уверен, знает образованный человек вроде тебя, в море секса нет. Моряки говорят, он приносит страшные неудачи. Интересно, входит ли туда секс с собой. Если да, то удивительно, как мы вообще добрались до берега, с нашим Калгаком, теребонькавшим что твой Приап в женских покоях. – Максим окинул взглядом зал.

- Эй! Эй, там! Видение! Гений чистой красоты!

- Кто, та толстушка? – уточнил Калгак, следуя за взглядом Максима.

- Зимой тепло, летом тенёк, - Максим умчался сговориться о цене.

«Что ж, теперь попробуем выжать что-нибудь из этого жалкого каледонского засранца», подумал Мамурра.

- Как ты это терпишь?

- Таков уж он есть

- Я заметил, что он и с дуксом порой так разговаривает. Как ему сходит с рук?

Повисла длинная пауза, пока Калгак осушал свою чашу.

- Потому что он спас ему жизнь, - ответил он, наконец.

- Когда же это он спас дуксу жизнь?

Еще одна долгая пауза.

- Нет, это доминус спас его. Это создает узы.

Впадая в отчаяние, Мамурра наполнил чашу Калгака

- Почему дукс носит им осадной машины?

- Возможно, его зовут Баллиста потому, что ему очень интересны осадные машины.

«Это дерьмо безнадежно», подумал Мамурра.

- Должно быть, приятно служить такому доминусу.

Старый раб сделал глоток и будто бы задумался.

- Наверное.

- Ну, он кажется простым хозяином. Никаких особых требований, - Мамурра был упрям.

- Вареные яйца, - сказал Калгак.

- Прости?

- Вареные всмятку яйца. Очень их любит. Варить надо именно так.

Глава   3

Прошло время, прежде чем Максим протрезвел. Как только Баллиста отпустил его, мужчина раздобыл хлеба, сыра, оливок, воды и небольшой кусок медовых сот на ближайшем рынке и отправился на поиски тихого местечка. Он обнаружил заброшенный сад и выбрал место, откуда просматривались обе возможных точки входа. Проверив кустарник на предмет змей, к которым Максим питал особый страх, он устроился поудобнее с единственной своей книгой – «Сатириконом» Петрония. С тех пор, как Баллиста научил его читать по латыни, Максим пробовал прочесть и другие книги, но ни одна из них не отзывалась в нем как «Сатирикон». В ней римлян изобразили прямо как в жизни: развратными, пьяными, жадными, двуличными и склонными к насилию – людьми, похожими на самого Максима.

На следующий день Максим ощутил себя полным жизни. Едва забрезжил рассвет, капитан объявил, что он раз он смог увидеть пик горы Тенос, день превосходно подходил для путешествия. Баллиста провел ритуал как положено, и «Конкордия» отдала швартовы. Максим стоял прямо за корабельным тараном и наслаждался безупречным видом на лазурное море. Какая милая ирония: он, раб, наслаждается солнцем и брызгами на лучшем месте во всем корабле, пока прямо за ним и под ним 180 свободных человек, технически римских солдат, из которых немалая часть была добровольцами, сидели на жестких скамьях в душной полутьме и гребли изо всех сил. Пусть жалкие ублюдки получат заносы в задницы, подумал Максим.

Рабское состояние не слишком тревожило его. Некоторые переносили это тяжело, юный Деметрий, к примеру. Гречонок ходил как в воду опущенный с тех пор как объявили, что корабль совершит остановку на Делосе. Может, дел было в том, как именно стать рабом. Некоторые ими рождались. Некоторых бросали в навозе, а потом подбирали работорговцы. Кто-то был так беден, что сам продавался в неволю. Кого-то обратили в рабство за преступления, других поймали пираты или разбойники. За пределами империума многих поработили могучие армии Рима – меньше, чем раньше, когда у римлян еще не было манеры проигрывать. А кто-то попал в рабство прямо как Максим.

Когда-то он был свободным человеком и его звали Муртаг. Его последним воспоминанием об этой жизни было то, как он смеялся с другими воинами. Они привязали крестьянина к дереву, вдруг тот припрятал горшочек с золотом, и передавали по кругу бурдюк с пивом. Первым же воспоминанием о рабстве было то, как он лежит в какой-то телеге. Руки крепко связаны за спиной и на каждой кочке телега подпрыгивала, добавляя боли в голове. Между этими двумя воспоминаниями лежала пропасть беспамятства. Будто кто-то взял его свиток с «Сатириконом», выдрал кусок, а затем склеил концы вместе, или вырвал несколько страниц из этих новомодных кодексов. История будто взяла и перепрыгнула с одной сцены на другую.

В телеге был еще один воин, которому сохранили жизнь,, Кормак. Похоже, они пытались угнать немного скота у соседнего племени, и его войны их догнали. Отступали с боем, Муртаг получил пращной пулей в голову и потерял сознание. Теперь их везли к берегу чтобы продать римским работорговцам.

Кормака продать не смогли. Небольшая рана на ноге загноилась, и он умер. Муртага продали. Его новый владелец решил, что «Максим» - хорошее имя для будушего гладиатора, так что Муртагом мужчину больше не звали. Максима отправили в Галлию и продали ланисте, тренеру бродячей труппы гладиаторов. Сперва Максим бился грубым цестом, утыканной шипами перчаткой боксера. Но потом произошёл инцидент: Максим и ретиарий, боец с сетью и трезубцем, поссорились из-за денег. Чтобы компенсировать убыток от покалеченного ретиария Максима продали в другую труппу, где тот научился сражаться с вытянутым щитом и коротким мечом мурмиллона.

Максим бился в огромном каменном амфитеатре Арелата, когда его впервые заметил Баллиста. Англ хорошо заплатил за Максима, и не без причины. Тогда, отправляясь на крайний запад, Баллисте нуждался в двух вещах: телохранителе и учителе кельтского наречия.

Максим не был одержим желанием вернуть свободу, как некоторые рабы. Римляне были необычайно щедры на манумиссию – но только потому, что надежда на освобождение была пряником, дополнявшим кнут в виде распятия дабы удержать рабов от отчаянного бегства или восстания. На уровне отдельных личностей это был и способ пустить пыль в глаза для римских элит. Освобождение множества рабов создавало нужду в покупке новых. Свобода, думал Максим, была неразрывно связана с ожиданиями и обязательствами. Мужчина не слишком нуждался в крыше над головой, особенно своей собственной. Он желал есть и пить от пуза, а также очереди жаждущих утех девушек, хотя, иногда, принуждение тоже имело свою прелесть. Еще он любил драться. Он был в этом хорош, и знал это. Если б Максим остался дома и выжил, получил бы желаемое в дружине местного ирландского царька. Здесь, в качестве телохранителя Баллисты, он имел, что хотел, и даже больше – выбор женщин был даже богаче. Кроме того, вопрос свободы вообще не стоял, пока Максим не вернул долг Баллисте. Он часто вспоминал, как это случилось: шляпки обувных гвоздей предательски скользят по мраморному полу (никогда не надевал эту дрянь снова), меч выбит из пальцев (впредь всегда надевал темляк), свирепое смуглое лицо, меч воздет для смертельного удара, и вдруг выпадает из руки, отрубленной Баллистой.

Когда мужчина был юн и нигде не бывал, его бесконечная болтовня наградила его прозвищем Муртаг с Долгой Дороги. И только теперь прозвище обернулось правдой, но лишь Баллиста звал его так, и то лишь изредка.

Максим был доволен тем, что имел. Конечно, было бы неплохо однажды вернуться домой, но лишь однажды и ненадолго – только чтоб убить тех, кто его поработил, изнасиловать их женщин и спалить их дома.

Вояж «Конкордии» тек плавно как вода в клепсидре судна. Все два дня перехода от Делоса до Книда светило солнце раннего октября и дул нежный ветер; сперва к востоку до острова Икар, затем на юго-восток к Спорадам, цепочке островов между строгими жителями Коса и декадентами Малой Азии, и, наконец, к полуострову Книд. Здесь они бросили якорь на пару дней чтобы набрать пресной воды и взглянуть на забрызганные семенем ноги скульптуры Афродиты Книдской.

Утром они покинули Книд, едва рассеялся туман. Капитан сказал, что здесь такое порой случается, но обычно не так плохо, но что-то в этом духе имеет место по крайней мере полгода. Видимость упала до двух миль, и «Конкордия» взяла курс к мысу Оногнат, затем свернула к юго-востоку к северному берегу острова Сими. Торговое судно на якоре свидетельствовало о близости этого острова. «Конкордия» проскользнула мимо и направилась к Родосу.

- Два паруса прямо по курсу. Пираты. Готы!

На палубе «Конкордии» воцарился кавардак, и лишь окрик капитана вернул подобие порядка. Как только гомон стих, он велел всем сесть. Баллиста и капитан прошли к носу корабля. Там они увидели противников, что вышли из тумана всего в двух милях впереди. Спутать их с кем-то еще было невозможно – характерная двуносая форма судов выдавала их владельцев с головой. Одна мачта по центру, одно рулевое весло по правому борту, множество щитов по бортам. Каждый из готских драккаров был на треть короче «Конкордии», но имея лишь один ряд гребцов, сидел в воде куда ниже.

- Судя по длине судов, на каждом должно быть под 50 этих ублюдков, - сказал капитан. – Впрочем, вы и сами должны это знать.

Баллиста проигнорировал намек на свое варварское происхождение. Но он и вправду много знал об этих врагах. Это были бораны, германское племя из рыхлой конфедерации, известной под именем готов. Все готские пираты в этих водах были боранами. В последние годы все больше и больше пиратов высказывало из бессчетных бухт и гаваней Черного моря, проходили Босфор и пускались в набеги на острова Эгейского моря. Эти два судна выбрали хорошее место для охоты – торный путь между островами Диабеты и островом Сими.

- Разрешите действовать, доминус?

- Продолжайте. Не нужно бегать ко мне за подтверждением каждого приказа. Вы – капитан этого судна. Мои телохранители и я сам присоединимся к вашим классиариям и поступим в распоряжение вашего опциона.

- Спасибо, доминус, - капитан вдруг обернулся. – Можете приказать вашей свите спрятаться в вашей каюте, а тем, кто не влезет – под навесом на корме?

Вдруг как из ниоткуда явился Деметрий. Передавая инструкции капитана, Баллиста заметил, как юноша напуган.

- Деметрий, не мог бы ты убедиться, что свита сохраняет спокойствие?

Оказанное доверие, казалось, придало гречонку храбрости.

- Главная палуба, опустить грот-рей, затем отойти от мачты. Привяжите ее хорошенько. Передняя палуба, тоже самое с бушпритом, - ревел капитан.

На военном судне мачты перед боем снимали и оставляли на берегу, но капитан не имел возможности выбрасывать хорошую оснастку при виде каждого пирата.

Едва Баллиста дошел до кормы, появился Максим с их снаряжением, проложив путь через толпу членов свиты, спешивших вниз. Баллиста скинул с себя перевязь с мечом, расстегнул военный пояс и накинул их на курульное кресло. Затем опустился на колени и поднял руки, чтобы Максиму было проще облачить его в кольчугу. Поднимаясь на ноги, Баллиста ощутил ее вес. Затем туго затянул кингулум, слегка собрав кольчугу в складки над ним, дабы уменьшить тяжесть на плечах, и вновь надел перевязь с мечом. Крепко обмотал шарф, чтобы ворот кольчуги не натирал шею. Надев шлем, привычно завозился с завязками под подбородком. Баллиста всегда становился неловок перед сражением, но знал, что едва начнется дело, страх уйдет. К тому времени как он подобрал свой щит, крепко сбитый из досок и обтянутый кожей 3-футовый круг с тяжелым металлическим умбоном, Баллиста заметил, что Максим практически закончил вскальзывать в свою кольчугу, «как лосось, плывущий против течения», как выражался сам ирландец.

- Классиарии, к оружию. Взять топоры и абордажные пики! – раздавались приказы. – Инженеры, снять чехлы, проверить торсионы и шайбы (washers). Один пробный выстрел.

Баллиста и Максим были полностью вооружены.

- Еще один шаг на долгом пути Муртага, - сказал Баллиста.

- Да помогут нам боги.

Мужчины ухмыльнулись, и дружески ударили друг друга по левому плечу. Как обычно, Максим встал справа от Баллисты. Без всякой сознательной мысли тот начал свой безмолвный ритуал перед боем: правая рука потянулась к кинжалу на правом боку, выдернула его на дюйм, затем загнала обратно в ножны; левая рука к ножнам меча, правая вытянула его на пару дюймов, затем вогнала обратно в ножны, наконец, правая коснулась целительного камешка, привязанного к ножнам.

- Вот дерьмо, ну понеслась. Ну, в этот раз хотя бы это не моя забота.

Его слова оборвали звуки первого пробного выстрела из скорпиона. Болт снесло влево. За ним последовали еще три выстрела, два вправо, один влево. Команда кормового скорпиона правого борта работала в поте лиц, настраивая натяжение торсионов, скрученных пучков волоса, что придавали метательной машине ее ужасающую мощь.

Капитан все раздавал приказы:

- Запасные весла на все палубы. Рассыпать песок по настилам. Полная тишина. Слушай мою команду. Говорят только офицеры.

Три ряда весел, будто крылья огромной птицы, несли «Конкордию» к ее добыче. Разрыв теперь не превышал и полумили.

- Почему они просто сидят на месте? Почему ублюдки не сбежали? – шептал Максим.

- Может, они думают, что если увернутся от тарана, их сотня справится с нашими 70 классиариями, несмотря на преимущество «Конкордии» в высоте.

- Эти болваны получат, что заслужили!

- Носовые орудия – начать стрельбу на 150 ярдах!

Вода с шипением омывала обшивку, и разрыв быстро сокращался. С характерным звуком скорпион начал работать по цели. С ошеломляющей скоростью болт полетел прочь от «Конкордии». На мгновение показалось, что он поразит вражеское судно, но вместо этого он скользнул прямо над головами готских воинов. Операторы уже натягивали тетиву для нового выстрела. Столь близкий промах будто разворошил муравейник. По воде разнесся барритус, германский боевой клич, нарастающий рев. Один из варваров лихорадочно размахивал ярко-красным щитом, поднятым над головой.

- Дерьмо! Вот дерьмо! – закричал кто-то с носа. Из-за (острова на стрежень на простор речной волны) низкой скалистой гряды Диабетов вдруг появились еще два готских судна.

- Думаю, стало ясно, почему они не сбежали, - прошептал Максим.

- Лево на борт приготовиться! – лишь немногим больше сотни ярдов отделяло

«Конкордию» от первой пары готских кораблей.

– Правый борт – по моей команде самый полный вперед, левый борт – поддержать их как следует, рулевой – руль на борт! – тишину нарушал лишь шум, с которым корабль рассекал воду. – Давай!

«Конкордия» накренилась вправо. Нижний уровень весельных уключин оказался прямо над поверхностью воды. Тысяча креплений деревянной конструкции взвыли от натуги. Грот-мачта натянула лини. Но потом корабль развернулся с ловкостью угря. Он повернулся к готам правым бортом, до которых оставалось лишь ярдов двадцать. Затем корабль выровнялся и пошел прочь. «Конкордия» сделала полный поворот радиусом меньше, чем три ее корпуса в длину.

Вдруг в воздухе раздалось жужжание, и что-то воткнулось в палубу в паре ярдов от Баллисты.

- Стрелы! Щиты поднять! – проклиная свою беззаботность, Баллиста скрючился под толстыми планками щита, выполненного из липы.

Все больше и больше стрел издавали глухой стук, входя в дерево, или звон, отскакивая от металла. Где-то вскрикнул человек, получив стрелу. Затем дважды подряд отработали скорпионы, отвечая готам-лучникам. Баллиста пригнулся за щитом. Еще один залп вражеских стрел. На этот раз от боли закричало больше людей. Капитан стоял за Баллистой. Северянин был пристыжен его невозмутимостью.

- Мы без проблем можем уйти от них. Но мы должны сраж… - его речь прервал наконечник стрелы, насквозь пробив гортань. Крови было на удивление немного. Капитан взглянул на рану с ужасом, затем упал ничком. Наконечник стрелы ткнулся в палубу, древко сломалось, раскрыв рану, и все залила кровь.

Держа щиты над головами, Баллиста и Максим направились к рулевому. Шли сгорбившись, будто под дождем. Рулевой, хоть и прикрытый изогнутой вверх кормой и щитами двух классиариев, выглядел напуганным. Его взгляд замер на трупе капитана. Если ничего не сделать, мораль «Конкордии» лопнет что проткнутый бурдюк с вином. Дюжины лучников обстреливали корабль, а отвечали им лишь два скорпиона.

- Принимаю командование, - сказал Баллиста рулевому. – Ты цел?

- Так точно, доминус, - казалось, рулевой в сомнениях. Баллиста знал, что тот сомневается, командовал ли северянин триремой. И правильно делал.

Возвышая голос, чтобы перекрыть шум неравной перестрелки, Баллиста воскликнул:

- Теперь командую я! Опцион, ко мне! Старший над гребцами, ты ранен? Старший над стрелками, а ты?

Оба офицера подняли свои руки в четком салюте и ответили по-военному:

- Мы выполним, что приказано, и к любой команде будем готовы!

- Где, блять, опцион?

- Среди раненых, доминус, - ответил кто-то.

- Ясно. Классиарии, командовать вами буду лично я. Рулевой, отвечаешь за гребцов. Просто уведи корабль из-под огня, немедленно! Но не слишком далеко. Я знаю, что мы их обгоним. Но они вряд ли. Северные варвары не могут вообразить как быстра может быть имперская трирема в деле, пока не увидят сами. Уж я-то знаю! – мрачно рассмеялся он.

- Держитесь в сотне-полутора ярдах перед ними. Как раз на предельной дальности эффективной стрельбы из лука. Пусть не теряют интерес. Если они не удержатся вместе, мы выбьем их по одному.

В это мгновение Баллиста вспомнил торговца, бросившего якорь у Сими, и с решительной ухмылкой добавил:

- У меня есть план.

К моменту, как торговец вновь показался на виду, изогнутая корма «Конкордии» выглядела как подушка для булавок, но лишь еще несколько человек получили раны, и надежды Баллисты начали сбываться. Крупнейшая готская лодья оторвалась от товарищей на семь-восемь корпусов. По оценке Баллисты, её команда насчитывала больше сотни воинов, что гребли весьма упорно, будто возбужденные присутствием красного щита, очевидно принадлежавшего их вождю. Две первых лодьи имели хорошую фору перед остальными, что прятались за Диабетами. Последние поотстали на добрые полмили, плетясь за вторым судном. Баллиста велел рулевому провести корабль справа от торговца, держась максимально близко. Время привести план в действие почти пришло.

Едва таран поравнялся с кормой неподвижного торговца, Баллиста отдал серию приказов.

- К лево на борт приготовиться! По моей команде, левый борт - суши весла, правый – полный вперед, рулевой – руль лево на борт!

«Конкордия» как раз обходила торговца.

«О, Всеотец, дай мне сделать все как надо», - подумал Баллиста. Он живо представил, как отдает приказ слишком рано и весла левого борта ломаются о корпус торговца, или слишком поздно, и тогда план вообще терял смысл.

- Сейчас!

И вновь трирема накренилась, ее правый борт наклонился вниз, а уключины зачерпнули воду. Вновь тысячи креплений взвыли от натуги, и грот-мачта натянула лини. Два бородатых моряка с торговца в изумлении наблюдали, как «Конкордия» обошла их. Через считанные мгновения Баллиста прокричал рулевому выровнять судно, а гребцам левого борта – начать грести. Теперь трирема шла обратно, вынырнув из-за торговца.

Прямо как и надеялся Баллиста, ведущая лодья была застигнута врасплох, слепо следуя изначальным курсом. Борт гота был открыт для тарана «Конкордии».

- Гребцы, самый полный вперед! Левый борт, суши весла по моей команде!

Прошли секунды. «Когда, когда же?», спрашивал себя Баллиста. «Сейчас!»

- Суши весла!

Ни мгновением раньше весла втянулись в уключины, от греха подальше. Рулевой положил рулевое весло направо, и железный таран вошел в борт драккара под скользящим углом. Раздался чудовищный треск железа о дерево, когда таран вырвал кусок обшивки из борта вражеского судна. Готы, застигнутые врасплох, не успели втянуть свои весла. Они разлетелись, словно солома на ветру. Когда трирема проходила мимо, часть ее классиариев, безо всякого приказа, метнули свои дротики во врагов. Крики боли и ярости были им ответом.

«Мать его! Надо было приказать парням метнуть дротики», подумал Баллиста, когда противник остался за кормой. Но его хитрость сработала. У готов не было времени среагировать, и теперь, без половины весел, они намертво застряли на месте.

- Во вторую лодью цельсь, таран нос в нос, - крикнул Баллиста рулевому.

Команда второго судна была застигнута врасплох как и первого. Теперь они пытались развернуться прочь. В неслаженных гребках была явно видна нарастающая паника.

- Самый полный вперед! – взревел рулевой. «Конкордия» рванула вперед. – К тарану готовсь! – с могучим треском древесины таран пробил обшивку неприятеля. Столкновение сбило Баллисту с ног. Максим помог ему подняться. Из Баллисты вышибло дух. Согнувшись вдвое, он пытался вздохнуть. Послышался крик рулевого:

- Полный назад! Полный назад!

«Конкордия» застряла крепко, ее таран глубоко вошел в остов противника. Его команда соображала быстрее, чем их товарищи. Крюки-кошки уже засвистели в воздухе, впиваясь в леера триремы.

- Назад! Жмите, пидоры! Жмите! – отчаянно ревел рулевой. – Классиарии, берите пики и оттолкните нас!

Выпрямившись и морщась от боли, Баллиста помчался к носу. Если они не выберутся, то станут легкой добычей для двух оставшихся драккаров. Схватив абордажную пику, он двинулся к лееру. Едва он добрался дотуда, дорогу ему преградил какой-то бородач. Стоявший справа от Баллисты Максим ударил его его щитом в лицо, отправив его обратно на палубу драккара. Вогнав пику в борт драккара, Баллиста толкнул что есть мочи. Какой-то классиарий присоединился к нему. Максим прикрывал их щитом. Казалось, целую вечность ничего не происходит. Краем глаза Баллиста заметил как классиарий запрыгнул на леер. Каким-то образом балансируя на нем, боец размахнулся топором и ударив по веревке абордажной кошки, что связывала корабли. После трех ударов стрела попала классиарию в бедро. С криком тот упал за борт. Не успел Баллиста сделать и трех усталых вдохов, как другой боец запрыгнул на леер. Один мощный удар топором, и веревка лопнула, а классиарий спрыгнул на палубу.

- Раз-два – взяли! – Баллиста вдруг осознал, что это он кричал, проталкивая слова через боль в груди, стремясь быть услышанным в ужасном гуле боя. – Взяли!

Наконец, со скрежетом, но трирема начала двигаться. Поначалу медленно, затем набирая скорость, она отошла от гота. Вновь заработали скорпионы, добавляя проблем команде драккара. Трехфутовый болт прошил кольчугу одного из готов и пришпилил его к мачте.

Вряд ли варварское судно пошло бы ко дну. Деревянные суда чаще дрейфовали на поверхности, пока не ломались на части. Готов в воде или на обломках их судна можно было оставить тонуть, или если б было время, использовать как мишени. В любом случае, из боя они вышли.

Баллисте нужно было знать, что задумали два других гота. Выглядывая поверх края щита, он увидел, как два оставшихся драккара поворачивали прочь. Их разделяло пол-мили, а команда «Конкордии» была истощена. Бросаться в погоню не было смысла. Баллиста побежал к корме. Команда первого драккара умудрилась перераспределить весла и теперь ковыляла прочь.

- Рулевой, держи нас в четырех сотнях футов от них. Мы предложим им сдаться. Но будем готовы драться, если надо.

Его приказ пронесся по цепочке, и Баллиста с Максимом пошли по палубе, разговаривая с классиариями и матросами: похвала тут, сочувствие там.

Раненый опцион завершил свой доклад. Погибло всего трое, включая капитана, но десять человек были ранены, включая самого опциона. Все потери относились к классиариям, кроме одного. Закончив, он неловко встал, играя повязкой на руке. И тогда Баллиста произнес слова, которых он ждал.

- Триерарх мертв, так что принимай командование кораблем, пока не вернетесь в Равенну.

Когда трирема вышла на позицию, Баллиста подумал о том, как это по-римски, так недооценивать флот, если капитан триремы считался равным центуриону, хотя триерарх командовал почти тремя сотнями военных, а центурион – не более, чем восемью десятками.

- Сдавайтесь! – прокричал Баллиста по-германски

- Пошел ты! – с сильным боранским акцентом ответил кто-то.

- Я – Дернхельм, сын Исангрима, военного вождя англов. Я даю вам слово как потомок Вотана, что вас пощадят и не отправят на арену.

- Катись в Хель! Наемник! Серв! Раб!

- Подумай о своих людях.

- Они дали мне клятву. Лучше умрем стоя, чем будем жить на коленях. Как ты!

Около двух часов скорпионы триремы обстреливали лодью. Вне дальности стрельбы из лука, готы могли лишь ждать. Два часа болты с ужасающей силой вонзались в борта драккара и прошивали насквозь кожу и метал, неспособный защитить плоть. Некоторые болты прошивали двух человек за раз, гротескно пришпиливая их друг к другу.

Когда миновала опасность сопротивления, Баллиста приказал «Конкордии» добить гота тараном.

- Так много. Это были храбрецы. Жаль, что им пришлось умереть, - сказал Баллиста, когда трирема оставила обломки позади.

- Да, - откликнулся Максим. – За них бы дали хорошую цену.

Баллиста улыбнулся телохранителю:

- Ты действительно бессердечный ублюдок, но ты это и сам знаешь, не так ли?

Глава   4

Такая досада. Всего в полумиле по левому борту Деметрий мог наблюдать как Кипр, остров Афродиты, проплывает мимо. Всю свою молодую жизнь гречонок мечтал посетить ее храм на Кипре, но сейчас нельзя было терять ни минуты. Эта спешка началась после стычки с готами. Похоже, она наэлектризовала Баллисту. Бой с северными варварами взбудоражил его кровь, заставил скорее искать битвы с восточными. Он беспокоился насчет четырех дней на Сими, что потребовались для ремонта «Конкордии» (гипосомата, чем бы она ни была, нуждалась в перетяжке). Тем временем дюжина пленников с обломков готского корабля была продана работорговцам. Они не получили никаких гарантий, их будущее выглядело скверно. Кириос мерил шагами палубу весь однодневный переход к Родосу. Его нетерпение было заразительным, и когда, наконец, спустя три дня, Кипр показался на горизонте, Максим, Мамурра и Приск, исполнявший обязанности триерарха, мерили палубу нетерпеливыми шагами вместе с Баллистой.

Лишь во время перехода от Родоса до Кипра, впервые за все путешествие, когда «Конкордия» вышла в открытое море, даже запойный чтец Деметрий, наконец, осознал, как ужасно тесно на триреме. Гребцам было негде размяться или помыться. Им приходилось спать прямо на скамьях. Не было и горячей пищи. Уже привычная рутина, когда трирема при первой возможности приставала к берегу дважды в день – в полдень, чтобы команда могла пообедать, и затем на закате, чтобы поужинать и переночевать, наконец, обрела смысл в глазах гречонка.

Двуединая нужда в удовлетворении насущных потребностей и соблюдения социальных условностей повлекла за собой двухдневную стоянку на Новом Пафосе, резиденции римского губернатора Кипра. По рангу он превосходил Баллисту, и поэтому его нельзя было проигнорировать. Проконсул принял их в большом доме, прекрасно расположенном на краю острова, обдуваемого всеми ветрами. Необходимые формальности заняли большую часть первого дня.

На следующий день путешественники были заняты каждый своим делом. Деметрий прошел около полумили до агоры чтобы купить припасов, кириос в сопровождении Калгака вернулся к проконсулу для многочисленных дискуссий о делах Вечного города. Приск и Мамурра суетились на «Конкордии». К заботам о гипосомате добавились проблемы с чем-то под названием парэксейресия. Максим сходил в бордель и вернулся пьяным.

На рассвете следующего дня «Конкордия» втянула сходни и покинула гавань. Гребцы налегали на весла пока северный ветер не надул ее паруса и погнал на юго-восток от острова. Деметрий облокотился на леер левого борта у кормы. Они покидали одну из важнейших святынь эллинского мира. Здесь, на заре времен, Крон оскопил Урана и выбросил его хозяйство в море. Из морской пены родилась Афродита. Где-то совсем неподалеку по левому борту была скала, где богиня восстала из морской раковины и, нагая, впервые ступила на сушу.

Где-то в миле или около того вглубь суши, подумал Деметрий, расположились стены ее святилища. Это было ее первым пристанищем. Оно было столь древним, что объектом культа была не рукотворная статуя, а конус черного камня. Именно сюда Афродита бежала, уличенная в прелюбодействе. Здесь Грации омыли, умастили и одели ее, подальше от гнева мужа и хохота богов.

Внимание Деметрия привлекли слова Баллисты:

- Выходит, великий греческий историк Геродот все перепутал.

Как кириос мог сидеть и слушать этот бред? Зороастр, основавший религию персов, нередко считался мудрецом, но сейчас их учение было лишь набором суеверий в руках шарлатанов.

Тем временем Баллиста продолжал:

- Хоть он и был прав в том, что персидских юношей учили только ездить верхом, стрелять из лука и не лгать, он неправильно понял последнюю часть. «Не лгать» не означало, что персам нельзя искажать правду. Нет, это была религиозная заповедь сторониться «лжи», то бишь зла и тьмы.

Багой утвердительно кивнул, а сердце Деметрия провалилось еще глубже.

- А «ложь» - это демон Ариман, что обречен вечно бороться с богом Маздой, что есть свет, который символизирует ваш священный огонь-бахрам. И в последней битве Мазда победит, после чего человечество обретет счастье… Но какое отношение это имеет к земной жизни?

- Мы должны изо всех сил бороться против Аримана.

- Это касается и Шапура?

- Шапура – в первую очередь. Шахиншах знает, что по воле Мазды, как праведный Мазда борется с демоном Ариманом, так и в этом мире праведный Шапур должен бороться с неправедными, неверными правителями, - в глазах Багоя светилось непокорство и уверенность.

- Получается, Мазда высоко ценит воинов? – Максим, кто до сей минуты сидел, закрыв глаза, и делал вид, что спит похмельным сном, вдруг присоединился к расспросам.

- Знай, что Арии – как единое тело. Жрецы – голова, воины – руки, землепашцы – брюхо, ремесленники – ноги. Когда неверные угрожают бахраму, воин, который не сражается и бежит, становится маргазаном. Кто бьется и погибает, тот благословлен.

- Маргазаном?

- Тем, кто совершил грех, достойный смерти.

- А благословленные?

- Попадают на лучшее из небес.

«Восток в огне» Гарри Сайдботтома, глава 4, изображение №1

Пять ночей спустя, в последнюю ночь плаванья, посреди ночи, может в третью вахту, Баллиста лежал на спине и не шевелился. Его сердце билось как бешеное, пот градом катился по телу. Вновь шумело от двери. Уже зная, что увидит, Баллиста заставил себя взглянуть. Маленькая керамическая лампа медленно гасла, но все же проливала достаточно света, чтоб осветить маленькую каюту. Мужчина был огромен, высок и плечист. Он был одет в потертый темно-алый каракалл. Кончик надетого капюшона касался притолоки. Он стоял в ногах у кровати, не произнося ни слова. Его лицо было бледным в тени капюшона. Серые глаза глядели со злобой и презрением.

- Говори, - молвил Баллиста, зная, что услышит в ответ.

На латыни с паннонским акцентом мужчина ответил:

- Увидимся у Аквилеи.

Собрал в кулак все свое мужество, как бесчисленное множество раз прежде, Баллиста ответил:

- Значит, там и свидимся.

Мужчина развернулся и ушел и затем, очень не сразу, Баллиста заснул.

Баллиста проснулся и ощутил тряску и смесь запахов дерева, смазки и смолы. Он был в безопасности своей крохотной каюты на «Конкордии», готовой к последнему дню похода по открытому морю к конечной точке своего похода, порту Селевкии в Пиерии. Без всякой осознанной мысли он знал, что парус «Конкордии» поймал западный ветер и трирема идет к берегу Сирии. Стряхивая сон, Баллиста гадал, ведет ли Приск корабль достаточно глубоко в море, чтобы без приключений обогнуть мыс горы Кассий.

Внезапно покой и уют покинули мужчину. Неясное беспокойство на краю сознания сменилось ужасным воспоминанием. «Черт. Думал, он больше не придет», подумал Баллиста. Простыни под ним были сырыми от пота. Он начал молиться: «Всеотец, Одноглазый, Творец Зла, Ужасный, Тот-Кто-в-Капюшоне, Исполнитель Желаний, Говорящий-Через-Копье, Странник». Баллиста сомневался, что его молитва поможет.

Спустя какое-то время он встал. Все еще нагой, он открыл дверь, переступил через спящего Калгака, поднялся на палубу и пописал через леер. Утренний воздух холодил его кожу. Когда Баллиста вернулся в каюту, Калгак уже приготовил ему завтрак, большую часть которого уже поедал Максим.

Смысла особого не было, но Баллиста все равно спросил:

- Калгак? – при этих словах каледонец обернулся.

- Ты что-то видел или слышал этой ночью? – невезучий старик лишь покачал головой.

- Максим?

Телохранитель, с ртом набитым хлебом и сыром, тоже покачал головой. Запив еду разбавленным вином Баллисты, он сказал:

- Выглядишь ужасно. Опять здоровяк приходил?

- Никому не говорить. Вообще никому. Свита и так на взводе с тех пор как тот засранец чихнул. Не хватало еще им узнать, что их командир, их варвар-дукс, прихватил с собой личного злого демона.

Двое кивнули со всей серьезностью.

- Может, свита волнуется, ибо знает, куда мы следуем? – с улыбкой спросил Максим. – Ну, знаешь, с высокими такими шансами помереть?

- Я потерял форму, - ответил Баллиста. – Максим, доставай снаряжение. Будем упражняться.

- Дерево?

- Нет, голая сталь.

Все было готово. Шел пятый час дня, лишь час до полудня. Хоть на дворе и был конец октября, было жарко. Баллиста выбрал позднее утро для спарринга по ряду причин. Во-первых, это давало возможность проявить вежливость по отношению к триерарху, спросив его разрешения на спарринг на палубе его корабля. Задержка давала команде время позавтракать и заняться важными делами. И прежде всего, она давал шанс собрать толпу, возможно, даже со ставками.

Баллиста завязал ремни шлема и оглянулся. Все классиарии, матросы и его свита, как и свободные от смены гребцы, выстроились вдоль лееров. Зрители были хорошо информированы. И хотя лишь классиарии разбирались в бою на мечах, все на борту были военными. Где солдаты, там и гладиаторы, а где гладиаторы, там и толпа любителей, мнящих себя мастерами фехтования. Баллиста шагнул вперед на ристалище. Казалось, свет здесь ярче, пространства больше, а палуба, которая до сих пор будто бы вообще не двигалась, начала вдруг опасно качаться. Сверху жарило солнце, и Баллиста сморщился, оглядывая толпу зрителей и слыша их приглушенное бормотание.

Баллиста провел свой привычный ритуал – сжал кинжал, ножны меча и целительный камень. Затем спросил себя, зачем он бьется. Расчетливая попытка впечатлить бойцов? Или попытка смыть страх перед памятью человека, мертвого вот уже почти двадцать лет, решившего посетить его в ночи?

Теперь на ристалище ступил и Максим. Ирландец был защищен так же, как и Баллиста – шлемом, кольчугой и щитом, но мечи у них были разные. Максим любил гладий, короткий, преимущественно колющий меч, что давно вышел из моды в легионах, но остался в употреблении гладиаторов многих школ, включая мурмиллонов. Баллиста же использовал более длинную спату, предназначенную прежде всего для рубящих ударов.

После нескольких пижонских трюков с гладием – кругов, восьмерок и так далее, Максим принял сгорбленную стойку, характерную для невысокого человека с коротким колющим оружием. Баллиста вдруг осознал, что вращает спатой в руке. Он поспешно надел темляк. Затем сам принял боевую стойку: выпрямился, расставил ноги пошире, равномерно распределив по ним свой вес, левым боком вперед, щит подальше от тела, глаза смотрят поверх левого плеча, меч поднят над правым.

Максим вдруг побежал. Зная коварство ирландца, Баллиста почти ждал этого. Их щиты встретились. Позволив себе отъехать чуть назад, Баллиста шагнул вправо правой ногой и поставил за нее левую, сделав оборот. Инерция его оппонента несла его вперед – великолепное исполнение фессалийского финта. Когда Максим проносился мимо, Баллиста повел меч вниз, ладонью вниз, нанося удар почти без силы, и уколол Максима в плечо. Его вознаградил громкий звук удара острия спаты о кольчугу. Менее радостным был звук, с каким мгновением позже гладий Максима поразил его в спину.

Двое мужчин сделали круг и начали биться более осторожно. Максим, непрерывно делая выпады, финты, работая ногами, в основном нападал. Единственным человеком, кто еще знал о здоровяке, была Юлия. Она была воспитана в духе эпикурейцев и пренебрегала снами и видениями как трюками разума. Они приходят, когда ты устал и находишься в напряжении тела и души. С момента встречи с боранами Баллисте было плохо. Слова их вождя, до какой-то степени, были правдивы. Пол-жизни в империуме римлян изменили Баллисту, заставили его делать вещи, каких он бы желал избежать – и первой в их числе был убийство здоровяка. Может, Юлия была права: то был не демон, а просто вина. И все же…

Баллиста отвел голову в сторону от выпада Максима, пропуская его гладий неуютно близко к телу. Засранец, подумал он. Соберись, дурак. Следи за клинком. Следи за клинком. Баллиста бился лучше всего, полагаясь на смесь навыков, практики и инстинкта, позволяя мускульной памяти разбираться с проблемами по мере поступления. Но разум должен был думать на два-три удара вперед, а не рефлексировать над убийством семнадцатилетней давности.

Баллиста двинулся, стремясь перехватить инициативу. Он сместил вес на левую ногу и шагнул вперед правой, занося меч для удара в голову. Затем, когда Максим вскинул щит для блока, Баллиста перенацелил удар в ногу. Но Максим был быстр и успел опустить щит.

Максим ударил щитом, целясь Баллисте в лицо. Тот отступил, упал на колено и махнул спатой на уровне колена, под щитом противника. И вновь быстрая реакция Максима уберегла его.

И вновь Баллиста нацелил рубящий удар в голову сбоку. В этот раз Максим шагнул вперед, ныряя под удар, и повел гладий вниз в рубящем движении к предплечью Баллисты. Англ оказался недостаточно быстр и не успел опустить руку. Максим развернул меч в руке, но и удар его плоской стороной оказался болезненным.

Баллиста ощутил, как нарастает его гнев. Руку начало жечь. Да будь он проклят, если позволит побить себя при всем народе этому хитросделанному ирландскому ублюдку. Страх с прошедшей ночи смешался с болью в руке и стал жгучей яростью. Он ощутил, как теряет самоконтроль. Баллиста пустился в серию опасных рубящих ударов, в голову и ноги Максима – любую часть тела, доступную для удара. Снова и снова клинок почти достигал цели, но Максим либо парировал удар, либо уворачивался. Наконец, он раскрылся. Баллиста рубанул наотмашь, целясь в голову. Лицо ирландца было совершенно открыто. Спата Баллисты не могла промахнуться. Вдруг трубы старшего над гребцами перекрыли шум тяжелого дыхания и шагов, врезаясь в сознание Баллисты. В последнее мгновение тот отвел удар в сторону.

- Гавань. Селевкия в Пиерии. По правому борту – воскликнул старший над стрелками.

Баллиста и Максим разошлись и опустили оружие. Англ словно подпрыгнул, услышав аплодисменты команды. Ушло мгновение, чтобы понять – команда приветствовала не прибытие «Конкордии» в пункт назначения, а боевое мастерство Баллисты и Максима. Он поднял руку, принимая аплодисменты, и подошел к своему телохранителю

- Спасибо.

- Конечно, было приятно пытаться выжить, - ответил Максим. – Ты бы зарубил толпу чуть хуже тренированных бойцов.

- И в своем гневе я открывался снова и снова для смертельного удара толкового мечника, захоти он этого. Спасибо.

- А, я знал, что ты на самом деле не пытаешься меня убить. На мою замену ушла бы прорва денег.

- Я тоже об этом подумал.

Оставаться в броне было большой ошибкой. В то время, как члены свиты, переодевшись в чистое, смотрелись парадно, Баллиста внутренне проклинал свою глупость, что не спросил триерарха, сколько у него времени перед швартовкой в Селевкии. Он попросил немного разбавленного вина. Усталый и разгоряченный спаррингом, Баллиста безбожно потел под жарким сирийским солнцем.

И вот еще одна задержка. Большой толстобрюхий торговец капитально облажался с разворотом на свежем западном ветру. Каким-то образом он вписался прямо в имперский боевой корабль. Их бушприты замысловато переплелись, закрывая устье канала, ведшее в главную гавань.

Стоя на носу судна, Баллиста проверил позицию «Конкордии»: к югу от бимса правого борта вздымалась зеленая громадина горы Кассий. К юго-востоку от надстройки по правому борту лежала плоская, изобильная долина реки Оронт. Прямо по курсу была Селевкия, у подножья горы Пиерия, что будто бы нависла над портом, но затем опала множеством изгибов.

Военный корабль, небольшая либурна, освободился от купца, развернулся и не без массы разнообразных обсценных жестов с палубы, проскользнул на северо-запад, к заливу Иссы. Вероятно, ощущая вину за свою неловкость, купец торопливо покинул бухту и направился в открытое море.

Селевкия, главный порт Сирии, имела две гавани. Одна низ них видала виды. Лишь немногим более, чем полукруг, открытый всем ветрам, она считалась небезопасной, годной лишь для местных рыбаков. Другая же была совсем другим делом - огромный рукотворный бассейн в виде прямоугольника, защищенный от западных ветров длинной ломаной дамбой.

Баллиста помнил, что его имперский мандат велел ему проследить за безопасностью Селевкии, но не был уверен, как сможет этим заняться из Арета, в сотнях миль от места. Он изучил подходы к городу. Канал был лишь в два корабля шириной, было бы несложно перекрыть его цепью. Ничего подобного видно не было.

Гавань производила несколько лучшее впечатление. Она была большой, и в ней гостили несколько купеческих судов, но и здесь витал воздух запустения. Пристань обвалилась, и в воде плавало много мусора. Но большее беспокойство вызывало лишь то, что на плаву были лишь три боевых корабля. Тараны еще шести торчали из корабельных сараев. Это была главная база сирийского флота, и ее охраняли лишь девять кораблей. Глядя на состояние корабельных сараев, Баллиста сомневался, что хоть одна из галер в них готова к службе.

«Конкордия», игнорируя несносного юнца в лодке, что чуть не исчез под ее тараном, круто развернулась в гавани, остановилась и четко пришвартовалась в главном военном доке. С вершины сходней Баллиста заметил серьезную делегацию по встрече высокого гостя: шестьдесят солдат и пара офицеров со знаменосцем впереди. Определенно, у них была масса времени на подготовку, как в долгосрочной перспективе, учитывая опоздание «Конкордии» на несколько дней, и в краткосрочной, из-за маневров в гавани.

- Офицер, которому поручили вас встретить, зовется Гай Скрибоний Мукиан. Он – трибун, командующий вспомогательными когортами, - прошептал Деметрий в ухо Баллисте. Крупные римские домохозяйства имели специального раба для таких нужд, но в маленькой фамилии Баллисты секретарь служил и меморием.

Новый дукс реки начал сходить на берег. Он знал, что на него смотрят все: члены его свиты, команда триремы и ряды ауксилариев почетного караула. Странно, но просто идти становиться трудно, когда знаешь, что за тобой наблюдают. И когда Баллиста сошел со сходней, он споткнулся. Док будто скольнул под его ногами, а затем бросился вперед. Стоя на коленях, Баллиста лихорадочно думал. Это было унизительно. Что еще хуже, некоторые увидят в этом дурной знак. Конечно, его ноги просто-напросто подвели его после трех дней в море, такое случалось сплошь и рядом. С Александром, с Цезарем. Парой умных слов они оборачивали дело себе на пользу. Вставая на ноги, отряхивая пыль с колен с непринужденным видом, он пытался вспомнить слова великих.

- Я крепко вдарил по Азии, - сказал Баллиста, широко раскинув руки. Ухмыльнувшись, он повернулся к триреме. Свита и команда смеялись. Он повернулся к ауксилариям. Смех начал распространяться по рядам, но строгий взгляд офицера оборвал его.

- Марк Клодий Баллиста, вир эгрегиус, римский всадник, дукс реки, командующий берегом.

После слов глашатая воцарилась неестественная тишина. После мгновения возможного замешательства офицер ауксилии выступил вперед:

- Тит Флавий Турпион, примипил, XX Пальмирская когорта всадников. Мы выполним, что приказано, и к любой команде будем готовы, - четко отсалютовал мужчина.

Тишина продолжилась. Лицо Баллисты покраснело от гнева.

- Где ваш старший офицер? Почему трибун когорты не явился, как было велено? – в ярости имя трибуна выскользнуло из его памяти.

- Не знаю, доминус, - центурион выглядел несчастным – и уклончивым.

В глазах Баллисты это было ужасное начало его миссии в Азии. К черту спотыкание, его задело это пренебрежение. Ублюдок-трибун не подчинился прямому приказу. К чему столь публичное и замысловатое оскорбление? Потому, что Баллиста был лишь всадником, а не сенатором? Может, что вероятнее, дело в его варварском происхождении? Столь лихое неповиновение не могло не подорвать авторитет нового дукса в глазах его солдат. Но еще Баллиста знал, что чем больше он развивает эту тему, тем хуже делает. Он заставил себя говорить цивильно:

- Начнем инспекцию твоих людей.

- Доминус, позволь представить тебе декуриона, командиры конной турмы из этой когорты? – центурион указал на молодого офицера, шагнувшего вперед.

- Тит Кокцей Малхиана. Мы выполним, что приказано, и к любой команде будем готовы.

Трое мужчин шли через широкий док, и центурион Турпион не прекращал нервной болтовни:

- Как я уверен, вы знаете, доминус, XX Пальмирская когорта всадников – это сдвоенное подразделение лучников, больше тысячи бойцов. Это смешанная сила, 960 пехотинцев и 300 конников. Уникальной во всей армии ее делает наша организация. Когорта содержит лишь 6 центурий и 5 турм, но все сдвоенные. Поэтому у нас в центуриях по 160 солдат, и 60 конников в турме. У нас есть и 20 дромедариев, в основном для курьерской службы и всего в таком духе, но и порой они полезны чтоб напугать нетренированных лошадей, ха-ха, - Баллиста удивлялся смеси очевидной гордости и нервозности. Быстрый поток слов центуриона оборвался, стоило им достичь линии солдат.

В турме Кокцея и вправду было 60 конников. Они были спешены, лошадей не видно. Воины собрались в две шеренги по 30 человек. Их кавалерийские шлема и скваматы до пояса были ярко начищены. Мечи висели в ножнах на левом бедре. Комбинированные колчаны и футляры выглядывали над левыми плечами. Правые руки сжимали копья, а к левым запястьям крепились небольшие круглые щиты с дигмами в виде бога-воина. Над их головами на западном ветру реял штандарт их турмы, квадратный зеленый сигнум.

Баллиста не торопился. Он прошелся вдоль рядов, пристально вглядываясь. Бойцы и впрямь выглядели хорошо. Но у них была уйма времени на подготовку. Парад – одно дело, бой – совсем иное. Он гадал, правда ли он разглядел глухую, тупую наглость на лицах бойцов, или отсутствие Мукиана сделало его чересчур чувствительным.

- Очень хорошо, центурион. Бойцы уже поели? Восемь часов дня, вечереет. Еще нет? Тогда распусти их по казармам. Уже поздно выступать к Антиохии. Выдвигаемся завтра. Если начнем на рассвете, дойдем до места засветло. Не так ли?

Убедившись, что его прикидки верны, Баллиста объявил, что поднимется на акрополь чтобы принести благодарственную жертву за счастливое прибытие корабля.

Оценка укреплений Селевкии под предлогом почестей богам оказалось парадоксально угнетающим делом. Город был хорошо укреплен самой природой. С трех сторон он был прикрыт оврагами, а с четвертой – морем. Он был хорошо укреплен и рукой человека. Стены из тесаного камня с высокими полукруглыми башнями, грамотно вписанными в их обвод. Огромные рыночные ворота, контролирующие дорогу на Антиохию сами были почти что крепостью. Единственным путем на акрополь была извивающаяся тропа из лестниц, высеченных в скале. Словом, это был великолепно укрепленный город. И все же, тремя годами ранее, он пал к ногам сасанидов.

Баня, примыкающая к новой имперской крепости в Антиохии, была роскошно декорирована. Как это типично для Римской империи в эти дни – баня уже работает, хотя саму крепость еще не достроили, думал Турпион. Он ждал в коридоре снаружи аподитерия, то бишь раздевалки. Под его ногами лежала мозаика типичная для бань по всей империи: черный слуга, кувшины с водой в обеих руках, лавровый венок на голове.

Марк Клодий Баллиста, новый дукс реки, может сколько угодно кичиться трехчленным именем, атрибутом римского гражданина, но он был совершеннейшим варваром. По дороге к Антохии он таращился во все стороны как дурачок. Турпион провел его через ворота на мосту, затем через украшенные колоннадами улицы города, затем к острову на Оронте, где строилась новая крепость. Вот и доверяй представлять державу императорскому фавориту, да еще и варвару, а не римлянину, что выслужился из рядовых.

Турпион бросил еще один взгляд на мозаику. Огромный пенис выглядывал из-под туники слуги. Художник мастерски изобразил пурпурную, налитую кровью залупу. Турпион рассмеялся, как и было задумано. Здесь полагалось смеяться. Бани могли быть опасным местом, и все знали, что смех отпугивает нечисть.

Наконец, они покинули аподитерий. Как Турпион, все были нагими за исключением шерстяных тапок, защищавших ступни от горячего пола. Все, кроме Баллисты, несли фляги с маслом, стригили и полотенца.

- Чтоб меня! Калгак, да это явно твоя родня! – сказал тот, что с носом, похожим на кошачью задницу, указывая на мозаику на полу. – Только глянь на размеры этой хреновины.

Гречонок вспыхнул. Баллиста и Калгак проигнорировали комментарий. Турпион, не привыкший к столь смелым речам из уст раба, последовал их примеру. Возглавляемые Баллистой, они вошли в калдарий, парилку, дорогу куда указывал эрегированный член слуги на мозаике.

- Не правда ли, Калгак, родной, что многие годы ты известен в Риме как Бутикоз, «великан»?

Телохранитель явно наслаждался своими шуточками.

Турпион отметил, что раб по имени Калгак и вправду мог похвастаться здоровенными причиндалами. Что ж, варвары этим славились. Их огромные члены отражали недостаток самоконтроля в делах секса и других. Признаком цивилизованного человека всегда был маленький пенис.

- Говорят, только скоропостижная кончина великолепного в своих извращениях императора Гелиогабала не дала фрументариям похитить Калгака прямо из общественных бань чтобы он мог пустить свое могучее копье в его императорское величество.

Удивительно, как этот новый дукс реки позволял своим рабам такие речи, да еще в присутствии римских граждан. Это был знак слабости, глупости, знак варварской натуры. Все это было хорошо, даже очень. Маловероятно, что этот Баллиста что-то прознает.

Было холодно и туманно. За неделю в Антиохии погода испортилась. Баллиста натянул вощеный плащ по самые уши. Светало, и ветра не было совсем. Он сидел на своей новой серой лошади у обочины дороги к Берэе. Пока ему было тепло и сыто: Калгак умудрился раздобыть горячую овсянку, с медом и кремом. Баллиста окинул взором ворота: сложенные из кирпича, две здоровенных квадратных башни. Внутри должны были быть двойные ворота, образующие хорошую зону сплошного поражения, и задраенные бойницы для артиллерии среди украшенной орнаментом кладки.

Относительно хорошее настроение Баллисты начало улетучиваться, стоило ему заметить подпалины у бойниц. Неделя закупки припасов и организации каравана позволили ему подтвердить первоначальную оценку – Антиохия была довольно серьезной крепостью. К востоку Антиох взобрался на склоны горы Силпий к цитадели, где Оронт петлял вокруг трех других сторон, создавая ров. На севере города заводь омывала берега большого острова. Городские стены были в приличном состоянии, в черте города было несколько больших строений (амфитеатр, театр и ипподром), способные послужить как импровизированные укрепленные пункты. Широкие главные улицы служили бы хорошим путем подвода подкреплений и осуществления связи. Оронт и два ручья, сбегавших с горы, обильно поили город питьевой водой. И, несмотря на все это, город пал к ногам персов.

То была типично греческая история личного предательства. Член городской знати, Мариад, был пойман на воровстве из казны одной из колесничих команд. Бежав от суда, он оказался вне закона. После недолгой и первоначально успешной карьеры разбойника он бежал за Евфрат. Когда Шапур вторгся в Сирию три года тому назад, Мариад служил ему проводником. Когда персы встали лагерем неподалеку от Антиохии, богачи бежали из города. Бедняки, возможно, готовые к переменам, а возможно, слишком бедные, чтобы иметь средства для бегства, остались. Друзья Мариада открыли ворота. Если предателям и обещали что-то, то явно не сдержали слова. Город был ограблен, а немалая его часть – разрушена. Мариад вернулся в Персию с Шапуром.

Для осадного инженера, призванного защитить город, Антиохия представляла собой угнетающее зрелище, как и Селевкия. Два прямых заключения напрашивались сами собой. Первое – сасаниды хорошо умели брать укрепления. Второе – местные плохо умели их защищать. Как много местных, спрашивал себя Баллиста, уподобятся Мариаду, как много сбегут к персам, или, по меньшей мере, не окажут им сопротивления. Чем больше он знакомился с Сирией, тем хуже выглядела его миссия. Интересно, что стало с Мариадом?

Его мысли вернулись к Турпиону. Почему он так чертовски долго тянул, выстраивая свою турму для марша? Он, и декурион, Кокцей, ездили взад-вперед колонны, то ныряя, то выныривая из лужиц света от факелов, и кричали.

На взгляд Баллисты, по отдельности бойцы выглядели хорошо – ухоженные лошади, шлемы и броня, полный набор оружия под рукой. Они выглядели крепкими. Они хорошо сидели верхом. Но что-то было не так. Они не выглядели как отряд. Они спотыкались друг о друга. Они казались угрюмыми. Баллиста не слышал их перешучиваний – верного признака довольных бойцов.

Наконец, явился Турпион. Его голова была непокрыта, шлем приторочен к седлу. Его коротко подстриженные волосы и борода отсырели в тумане.

- Колонна к маршу готова, - в словах центуриона Баллисте вечно чудился вызов. И он забыл назвать его «доминус».

- Очень хорошо. Максим, разверни мой личный штандарт, и мы проведем инспекцию бойцов.

Телохранитель снял чехол с белого дракона. Его длинное полотнище, сшитое в виде драконьего хвоста, бессильно повисло в неподвижном воздухе, когда Максим поднял штандарт вверх.

Баллиста сжал колени на боках своей серой лошади, и та зашагала вперед. Сперва они проехали арьергард, тридцать бойцов под началом Кокцея, затем свиту и обоз под началом Мамурры, и, затем, авангард из еще тридцати всадников под прямым руководством Турпиона. Если закрыть глаза на обычные проблемы со штатскими в военном обозе, состояние колонны казалось приемлемым.

- Хорошо. Я поеду с тобой, центурион. Отправь двух разведчиков вперед колонны.

- Нет нужды. На сотни миль вокруг врагов нет.

Баллиста знал, когда нужно утвердить свой авторитет.

- Пусть скачут в полумиле впереди колонны

- Мы только миновали ворота столицы провинции. По нашу сторону Евфрата персов нет. И ни один бандит не нападет на столь большой караван.

- Нам нужно привыкать к боевому порядку. Отдай приказ.

Турпион подчинился, и два конника ускакали в густой туман. Затем Баллиста отдал команду начать марш, долгий марш к вассальным царствам Эмезы и Пальмиры, а затем к городу Арет, далекому анклаву римского владычества.

- Еще три года назад округа кишела персами, - сказал Баллиста

- Да, доминус.

Несмотря на настрой собеседника, Баллиста решил проявить осторожность.

- Как долго ты служишь в XX Когорте?

- Два года

- И как тебе бойцы?

- Толковые.

- Скрибоний Мукиан уже командовал когортой, когда ты пришел в нее?

- Да.

И вновь при упоминании трибуна Турпион встопорщил иглы.

- И как он тебе?

- Он мой командир. Мне не положено обсуждать его с вами. Как и вас – с губернатором Сирии, - в этих словах не было и попытки скрыть угрозу.

- Ты бился с сасанидами?

- Я был под Барбалиссом.

Подбодренный Баллистой, Турпион начал рассказ об ужасном поражении римской армии в Сирии, поражении, что прямо повлекло за собой разорение Антиохии, Селевкии и многих других городов, об унижении, что постигло эти края лишь три года тому назад. Атаки роев сасанидских конных лучников застали римлян в узкой расщелине. Если те ломали строй в попытках отогнать стрелков, их перемалывали клибанарии, бронированные воины на бронированных лошадях. Если держали плотный строй, то служили идеальной мишенью для лучников. Долгие часы под жарким сирийским солнцем, пытаемые страхом, Танталовыми муками близости безопасных стен Барбалисса с одной стороны и вод Евфрата - с другой. Затем неизбежная паника, бегство и резня.

Хоть Баллиста и не услышал ничего нового, он сложил впечатление о Турпионе – тот был компетентным офицером – тогда почему турма XX Когорты выглядела столь несчастной и неуклюжей?

- Сколько было персов?

Турпион ответил не сразу.

- Сложно сказать. Много пыли, хаос. Скорее всего меньше, чем показалось большинству. Конные лучники постоянно двигались. Создают впечатление большего числа, чем есть на самом деле. Наверное, не больше десяти-пятнадцати тысяч.

- Какова пропорция конных лучников к клибанариям?

Турпион повернулся к Баллисте.

- Опять же, тяжело сказать. Но легкой конницы гораздо больше, чем тяжелой. Что-то между пятью и десятью к одному. Многие клибанарии имели и луки, что еще больше запутывает подсчет.

- Только конница?

- Нет. Конница – это их знать, лучшие воины сасанидов, но и пехота у них есть – наемные пращники и лучники из них самые эффективные, остальные – ополчение крестьян с копьями.

Туман рассеивался. Баллиста явно видел лицо Турпиона. Его выражение несколько утратило свою ершистость.

- Как они ведут осады?

- Они применяют все те же средства, что и мы: подкопы, тараны, башни, артиллерию. Кто-то говорит, они научились у нас. Может, это случилось когда их старый царь Ардашир взял Хатру пятнадцать лет назад.

Они ехали к подножью Сильпия. Мертвые черные листья приставали к деревьям, обрамлявшим дорогу. Когда путники приблизились к пику гребня, Баллиста заметил, что один листок пошевелился. Всходило солнце, и он понял, что видел не листья, а ворон. Он пригляделся. На дереве было полно ворон. Все деревья были усижены воронами.

В этот раз, подумал Баллиста, никакая фраза или жест не смогли бы отвести беду. Чих имел земное объяснение, как и спотыкание. Но вороны были птицами Вотана. На плечах Всеотца сидели Хугин, Мысль, и Мугин, Память. Он посылал их следить за миром смертных. Баллиста, потомок Вотана, нес ворона на дигме своего щита, и еще одного – на гребне шлема. Взгляд Всеотца не покидал Баллисту. После боя, его поле кишело воронами. Как и деревья.

Баллиста поехал дальше. На ум пришли полузабытые строчки:

Черный ворон скажет слово

Он орлу поведает

Как, с волком он соревнуясь

Трупом пообедает

Глава   5

Слева от дороги Баллиста заметил знак того, что до Эмезы осталось всего несколько миль – резкую перемену в облике пахотных полей. Широкие, хаотичные, нередко плохо размеченные луга, типичные для долины реки Оронт, сменились более маленькими, строго квадратными участками в ровную сетку, границы которых были аккуратно обозначены канавами и хорошо заметными камнями. Эта система, называемая центуриатной, была создана римскими землемерами, агримензорами, во времена, когда Рим выводил своих ветеранов в колонии на земле, отнятой у врагов. Ныне же, как здесь у Эмезы, эту систему переняли римские подданные, либо из удобства, либо чтоб обозначить свою близость Риму, стремление к романизации. Центуриация была столь широко распространена по империуму, что казалась естественной и здесь. Но тем, кто родился и вырос вне его границ, вроде самого Баллисты, она до сих пор казалась чужой, все еще несла привкус оккупации и потери независимости.

Баллиста направил лошадь в сторону от дороги и махнул колонне, веля продолжить марш и сигналя, что скоро их догонит. Воины перешли на шаг. Девять дней марша несколько привели их в чувство. Бойцы казались чуть более дисциплинированными и куда более счастливыми. Даже невоенная часть обоза, тридцать вьючных лошадей, их погонщики и полтора десятка человек свиты, уже не представляли столь ужасающего зрелища, как в начале пути.

Марш был легким, не более двадцати миль в день, ночевки в деревнях и поселках почти на каждом привале, лишь раз путники ночевали под звездами. Легкий марш, но он принес им пользу.

Баллиста глядел на марширующих бойцов и задавался вопросом, насколько они верны Риму? Эта когорта была подразделением регулярной армии, но ее бойцов набирали из Пальмиры, когда-то вассального царства и части римской провинции Келесирия. Их родным языком был арамейский, вторым, кто его вообще учил – греческий. Их латынь ограничивалась армейскими командами и ругательствами. Их шлема, броня, щиты и мечи вышли из римских военных мастерских, но их комбинированные футляры и колчаны были сшиты на восточный манер и каждый был индивидуально подогнан под владельца. Восточные узоры вились по конской упряжи и военным поясам, а просторные яркие шаровары под римской броней указывали на восточное происхождение солдат.

Как это повлияет на миссию Баллисты? Ему всегда говорили, что у сирийцев нет отваги для боя, и падение Селевкии и Антиохии, несмотря на их хорошие укрепления, будто бы подтверждали услышанное. Но и поколения дурной славы трусов могли оказать воздействие. Возможно, это клише исказило реальность, а не отразило ее. А что с вассальными царями Эмезы и Пальмиры? Хватит ли в них римскости дать Баллисте солдат, которых ему было приказано попросить?

Неизбежность непростой задачи запроса солдат вновь и вновь вели мысли Баллисты по знакомому маршруту. Почему с ним на восток не отправили солдат? Кто угодно сказал бы, что двух подразделений в Арете было безнадежно мало для предстоящей работы. И почему защищать эти удаленные укрепления отправили его, человека без опыта войны на Востоке?

Сделать же шаг от рациональных тревог к сверхъестественным было для уроженца лесов и полян северной Германии легче легкого. Почему тень здоровяка вновь явилась к нему? Баллиста был свободен от его визитов два последних года. Неважно, он встречал ублюдка лицом к лицу множество как раз при его жизни, так и после смерти. Но знамение воронов было совершенно другим делом. Делом несравненно худшим. Ни одному смертному не под силу победить в схватке с Тем, кто в Капюшоне, Одноглазым, Вотаном Всеотцом.

Надеясь стряхнуть мрачные мысли, Баллиста повернул коня и велел ему перепрыгнуть канаву слева от дороги. Тот легко перемахнул через препятствие. С низким ревом сродни его родному барритусу, Баллиста погнал коня в дикий галоп через поля.

«Эмеза – этот город мне по душе», - подумал Максим. «Продерись через религию, и можно пахать полюшко». Он искал не старые поля, а новые и экзотичные, может, дочку местного аристократа, если повезет. В любом случае девственницу и полную незнакомку.

Согласно местному обычаю каждая девушка должна войти в храм перед своей свадьбой. Здесь большинство из них, с венками из плетеных нитей, сядут в святая святых. Здесь девушка ждет, пока прохожий не бросит ей серебряную монету. Тогда она пойдет с ним, кем бы он ни был, нищим или богачом, смазливым или уродом, и отдаст ему свою невинность.

Конечно, некоторым девушкам приходилось нелегко (самые страшные, небось, вынуждены сидеть и ждать годами), но в целом идея казалась Максиму замечательной. Озадачивал его лишь сакраментальный вопрос – «где». Надо, что ли, снять какую-то комнату? Или можно сделать дело прямо в подворотне, у стены? Максиму такое не нравилось с того самого конфуза в Массилии.

Но не это занимало воображение мужчины. Хоть воле богов противиться нельзя, нельзя же, чтоб дочери знати смешивались с дочерьми свинопасов (хотя, наверное, не свинопасов, ведь местные не едят свинину). Да, им всем суждено отдаться незнакомцам, но некоторые социальные рамки должны существовать и здесь. Богатые девушки ехали в храм в закрытых носилках, в окружении слуг. Где ждали своего часа. Максим лелеял эту мысль.

Он даже немного ждал религиозных церемоний. Говорили, эти сирийцы знали толк в хорошем представлении – финикийцы, ассирийцы, кем бы они там ни были. По правде говоря, было тяжело сказать, кем были обитали Эмезы. В любом случае, кем бы они ни были, они славились замысловатыми церемониями в честь их солнечного бога, Элагабала.

Церемония состоялась прямо перед рассветом. Зрители встали полукругом у алтаря сообразно ранжиру, каждый держал зажженный факел. Они начали скандировать, и Сампсигерам, царь Эмезы и жрец Элагабала, шагнул вперед. Запели флейты и трубы, и Сампсигерам начал танцевать вокруг алтаря. Он носил тунику до пят, штаны и шлепанцы, все покрытое пурпуром и украшено драгоценными камнями, высокую тиару и множество украшений. К нему присоединились остальные, кружась и вращаясь, кувыркаясь и скача. Музыка достигла крещендо, и танцоры замерли. Зрители начали аплодировать, свита Баллисты из вежливости, остальные даже искренне.

Жертвоприношение скота отметило начало следующего этапа церемонии. Множество быков и овец выстроили полукругом. Жеманный царь-жрец делегировал убийство первых двух животных другим, но лично изучил внутренности, поднимая в руках дымящиеся кишки. Знамения было благоприятным, Элагабал был доволен.

Церемония подошла к концу с первыми лучами солнца над храмом. Шикарно, думал Максим, просто шикарно, жаль, не было обезьянок, змей и отрубленных гениталий, но все равно шикарно, и теперь, когда все закончилось…Мысли Максима были прерваны жестом Баллисты, велевшим свите последовать за ним в храм. Внутри был огромный золотой орел, в клюве он сжимал змею. Но взгляды к себе приковывал не орел, а огромный каменный конус, которым и был Элагабал. В пламени свечей, казалось, шевелились загадочные надписи на его гладкой поверхности.

Миниатюрный царь-жрец Сампсигерам что-то сказал к Баллисте, и северянин повернулся к своим людям.

- Бог желает удостоить меня чести личной аудиенции, - голос Баллисты звучал ровно. – Деметрий, Калгак – вам лучше подождать. Мамурра, Турпион, Максим – вольно, разойдись.

Баллиста шагнул внутрь храма, и его массивные двери сомкнулись за ним.

Максим гадал, с чего начать. Наверное, за святую святых тут считался весь храм. И где же девчонки?

В компании Мамурры он начал обыскивать улицы снаружи главных врат. Он нашел пару носилок, но их обитатели принадлежали к обоим полам. Очевидно, ожидающих девственниц там не было. Максим принялся искать и на улицах вокруг святая святых. По-прежнему ничего. Тогда, все еще в сопровождении Мамурры, он обыскал священную рощу, и, наконец, задний двор храма.

Максим бурей вернулся к храму и накинулся на гречонка.

- Деметрий, маленький ты задний мальчик, ты меня подставил! Ни одних носилок, никаких плетеных повязок! Наверное, во всем городе не сыщешь ни одной девственницы, и уж тем более тут.

Гречонок бросил на мужчину непонимающий взгляд.

- Ты сказал, что тут будут девственницы. Как, по твоим словам, они должны были быть в храмах Пафоса, и за Антиохией, если мы туда доберемся.

- Нет, вовсе нет! – воскликнул Деметрий. – Я лишь пересказал тебе знаменитый отрывок из Геродота о священной проституции в Вавилоне и сказал, что похожие слухи ходят о Старом Пафосе, священной роще Дафны у Антиохии, и об этом месте. – секретарь казался невиннее весталки. – И что по словам некоторых, она могла сохраниться.

Максим испепелил взглядом Деметрия, затем Калгака.

- Если я узнаю… - мужчина затих, затем вновь взглянул на мальчика. – Ну, я полагаю, теперь ты перестанешь ныть, что не посетил тот старый храм Афродиты на Кипре – здоровенный черный булыжник и тут есть. – Максим повернулся к Мамурре.

- Все равно, нет смысла терять остаток дня. Хороший рыбак знает, где ставить сети. Пойдемте, мой дорогой префект, выманим пару щук – я их поймаю. Жаль, что придется все же заплатить им.

С этими словами Максим пошел прочь, наслаждаясь мыслью, что все же прищучил Деметрия. Его ненаглядные греческие храмы оказались в точности такими же, как у кучки сирийцев, или кем бы там ни были жители Эмезы.

«Восток в огне» Гарри Сайдботтома, глава 5, изображение №1

Еще один рассвет, еще одно расставание. Баллиста стоял у своего коня, сивого мерина в яблоках. Скакун был сложен изящнее, чем привык северянин, но не слишком. Мерин был в меру горяч и послушен, недостаток скорости он восполнял выносливостью, и походь его была исключительно верна. Баллиста был им доволен, и назвал его Конь Блед.

Человек и конь вздрогнули, когда ворота распахнулись и рыжий свет ламп омыл внутренний двор. Позади слышались приглушенные проклятья и цокот копыт о каменные плиты.

Вот показался Сампсигерам, остановившись наверху лестницы. Баллиста передал поводья Максиму и поднялся к царю.

- Прощай, Марк Клодий Баллиста, вир эгрегий, римский всадник, дукс реки, командующий берегом. Я благодарен за оказанную мне честь.

«Одиозный мелкий засранец. Готов поспорить, жопа твоя шире цистерны», подумал про себя Баллиста. Вслух же он сказал:

- Прощай, Марк Юлий Сампсигерам, жрец Элагабала, царь Эмезы. Это была честь для меня, - Баллиста наклонился вперед и с выражением совершенной искренности добавил:

- Я не забуду послания богов, но никому о нем не расскажу.

- Элагабал, Сол Инвиктус, никогда не ошибается.

С мелодраматичным взмахом плаща Баллиста развернулся, спустился по лестнице и вскочил в седло. Повернув коня, он отдал салют и поскакал прочь со двора.

Нет солдат. Царь Эмезы не дал солдат для борьбы с персами. Недвусмысленный отказ, за которым последовали туманные намеки, что солдаты могут понадобиться для иных целей. Скача к восточным воротам в сопровождении свиты, Баллиста размышлял, почему Эмеза была колыбелью восстаний. Столетиями город не создавал проблем. Затем всего за одно поколение Эмеза породила целую плеяду претендентов на пурпур. Сначала был извращенный юнец, известный под именем своего бога, Элагабала (юнца отправили в клоаку Рима в год рождения Баллисты). Пару лет спустя был Иотапиан (обезглавлен), и всего год назад – Ураний Антонин, которого в цепях приволокли к императорскому двору.

Возможно, все дело в деньгах. Нарастающий спрос римлян на предметы роскоши несказанно оживил торговлю с востоком. Эмеза удачно оседлала торговый путь из Индии через Персидский залив, вверх по Евфрату к Арету, через Пальмиру в Эмезу и дальше на запад. Может, всему виной случай. Женщина из рода жрецов-царей вышла замуж за сенатора по имени Септимий Север, а он возьми да и стань императором. Их сыновья унаследовали трон. Стоило городу породить пару императоров, он захотел породить еще. Может, дело в неудачах самих римлян. Когда Рим не смог защитить Эмезу от персов, богатый, богоспасаемый город был вынужден спасаться сам.

Все претенденты происходили из разных ветвей одной династии царей-жрецов. Можно было понять, почему императоры посадили это Сампсигерама на трон Эмезы. Если кто в этом городе беспокойных жрецов и мог быть безобиден, так этот мелкий прыщ? Но теперь он вошел в роль всерьез: в эти трудные времена Эмеза не могла отправить солдат на защиту Арета, города столь далекого и скорее всего уже обреченного – но храбрые воины Эмезы всегда откликнутся на зов Элагабала в справедливой войне с шансами победить. В послании бога Баллисте были расплывчатые, но не слишком завуалированные намеки на восстание – «упорядоченный мир ждет хаос…рептилия с темной кожей…ярится на римлян…козел, что плутает окольными путями» - вероятно, слова изменников, хотя неоднозначность формулировок не давала шансов это доказать.

Рептилий, видимо, был персидский царь. Козел – Баллистой? Могли бы придумать кого получше, льва там, или кабана. Неважно, он напишет императорам о своих подозрениях. Несмотря на намеки Сампсигерама, Баллиста сомневался, что императоры поверят в его измену.

Лишь Всеотец ведал, какой хаос ожидал их у Пальмирских Врат. Вчера Баллиста согласился путешествовать с караваном купца из Арета. На этот очень настаивал Турпион. Купец, Ярхай, был одним из старшин города. Обижать его было неразумно. И хоть совместное путешествие помогло избежать скандала (может, засранец Турпион получил взятку?), оно определенно повлекло задержки в пути, когда люди, кони и лошади растянулись вдоль тракта.

Небо было нежно-лиловым, солнечный свет подкрасил алым редкие облачка. Мамурра стоял посередь дороги и ждал.

- Ну, что скажешь, префект?

- Все идет хорошо, доминус. Мы готовы выступать, - казалось, Мамурра хочет что-то добавить. Баллиста выждал, но ничего не произошло.

- В чем дело, префект?

- В караване, доминус, - Мамурра казался обеспокоенным. – Это не купцы, это солдаты.

- Из какого отряда?

- Ни из какого. Это наемники – часть личной армии этого Ярхая, - почти квадратное лицо Мамурры выражало непонимание. – Турпион.. он сказал, что объяснит.

Удивительно, но Турпион казался менее ершистым, чем обычно. Он даже немного улыбался:

- Это вполне легально, - сказал он. – Все губернаторы Сирии это разрешали. Правители Арета обязаны своим положением обеспечению безопасности караванов. Они набирают наемников, - было непохоже, чтобы Турпион откровенно лгал.

- Никогда о таком не слышал, - ответил Баллиста.

- В Пальмире все обстоит так же. Это – часть того, что отличает эти два города от остальных в округе, - открыто улыбнулся Турпион. – Я уверен, Ярхай объяснит красноречивей меня. Он ожидает тебя во главе колонны. Я убедил Мамурру, что во главе колонны лучше идти людям Ярхая – они знают путь через пустыню.

Турпион и Мамурра оседлали коней и заняли позиции по бокам от Баллисты. Позади легким галопом ехали телохранители и секретари. Над головами бился на ветру белый дракон. Баллиста же кипел от ярости.

Маршируя, бойцы XX Когорты призывали удачу на пути традиционными для таких случаев присказками. Баллиста был слишком зол, чтобы выдавить из себя что-то сверх улыбки.

Наемники шли тихо. Краем глаза северянин изучал их. Их было много: все верхом, собраны в колонну по двое, числом под сотню. Никакого единообразия формы одежды и снаряжения видно не было: одежды разных стилей, цвета поблекли под ярким солнцем. Кто-то носил шлем, островерхий восточный или римский, кто-то нет. Однако практичность диктовала единообразие в ряде вещей. Все носили восточные костюмы, пригодные для пустыни: низкие башмаки, просторные шаровары и туники, объемные плащи. У всех были длинные мечи на перевязях, к седлам были приторочены луки в футлярах, колчаны стрел и копья. Они казались дисциплинированными и крепкими. «Чудесно, просто, блять, чудесно, едем к компании превосходящих сил наемников, о которых ничегошеньки не знаем, снаряженных и организованных не хуже нас», бормотал про себя Баллиста.

Во главе колонны ждал человек. Ничто в его облике или коне не кричало о верховенстве, но было очевидно, что он – главный.

- Ты – Ярхай?

- Да, - ответил он тихо, но так, что услышали даже в хвосте обоза.

- Мне говорили, ты купец.

- Тебя ввели в заблуждение. Я – синодиарх, защитник караванов, - лицо человека подтверждало его слова. Резкие, глубокие черты, грубая, обожженная солнцем кожа. Правая скула и нос сломаны. Побелевший шрам на лбу слева.

- Тогда где караван, что защищает твоя сотня бойцов? – Баллиста оглянулся, проверяя, не едет ли кто, и для пущего риторического эффекта.

- Я отправился в путь не ради купцов, а чтобы исполнить клятву, данную солнечному богу.

- Ты видел Сампсигерама?

- Я пришел увидеть бога, - ответил Ярхай без выражения. – А Сампсигерам был причиной, почему я взял с собой сотню воинов.

Баллиста ни на йоту не доверял Ярхаю. Но что-то в его манерах подкупало, да и недоверие к мутному царьку-жрецу показалось Баллисте добрым знаком. Ярхай улыбнулся, что немало успокоило северянина.

- Многие из вас, людей запада, удивляются, почему империум позволяет знати Арета и Пальмиры держать солдат. Но позволь мне доказать, что это так.

Повинуясь жесту, один из всадников выехал вперед, держа в руках кожаный тубус для документов. Спустя мгновение Баллиста понял, что это была девушка, прекрасная девушка в мужской одежде. Ее глаза были очень темны. Черные как смоль волосы выбивались из-под капюшона. Казалось, ее обуяло сомнение.

«Они не уверены, умеет ли варвар с севера читать», подумал Баллиста. Прогнав раздражение (видит Всеотец, практики в этом у него было достаточно). Возможно, будет полезно убедить их, что читать он не умел.

- Мой секретарь скажет нам, что там.

Когда девушка наклонилась к Деметрию, чтобы передать тубус, туника туго обтянула ее грудь. Та оказалась больше, чем у Юлии. Девушка казалась чуть полнее, немного ниже, и хорошей наездницей.

- Здесь Ярхая благодарят за защиту караванов разные губернаторы Сирии и даже некоторые императоры: Филипп, Деций, другие – порой Ярхая зовут стратигом.

- Прощу прощения, стратиг. Как ты и сказал, мы, люди запада, к такому не готовы, - Баллиста протянул ему правую руку. Ярхай пожал ее.

- А, не стоит беспокоиться, доминус.

Причиной, почему Баллиста все же решил ехать с Ярхаем во главе колонны, была не девушка, а дискомфорт Турпиона в присутствии синедиарха.

Белый дракон Баллисты и замысловатый флаг Ярхая, полукруг с лучами, красный скорпион на белом поле, струились над головами. Зеленый сигнум отмечал место, где кончались наемники Ярхая и начинались бойцы XX Когорты. Десять воинов Ярхай отправил в головной дозор, а еще десять – в охранение флангов.

- Расскажи мне о погоде в Арете, - попросил Баллиста.

- О, она чудесна. Весной дует легкий бриз, и каждая впадина в пустыне заполнена цветами. Кто-то из вас, военачальников с запада, сказал, что климат здесь здоровый – если забыть о дизентерии, малярии, тифе, холере и чуме, - ответил Ярхай.

Девушка, Батшиба, улыбнулась.

- Мой отец подшучивает над тобой, доминус. Он знает, что тебя интересует сезон военных действий, - ее глаза были черны как смоль и выражали уверенность и озорство.

- А моя дочь забыла свое место. С тех пор, как умерла ее мать, я позволил ей распуститься. Она позабыла прялку и теперь сидит в седле как амазонка.

И тут Баллиста заметил, что Батшиба не только одета, но и вооружена как остальные бойцы Ярхая.

- Ты хочешь знать, когда придут персы, - это был не вопрос. Баллиста все еще смотрел на нее, когда Ярхай, наконец, ответил:

- Дожди начнутся в середине ноября. Может, нам удастся добраться до Арета до них. Они превратят пустыню в море грязи. Малая группа, вроде нашей, сможет прорваться, хоть и не без труда. Но большую армию провести станет очень тяжело. Встав лагерем у стен города, такая армия не сможет получать припасы.

- И как долго Арет будет в безопасности? – Баллиста не видел смысла отрицать очевидное.

- Дожди перестанут в январе. Если они вновь польют в феврале, год будет хороший, - Ярхай повернулся в седле. – Сасаниды придут в апреле, когда появится свежая трава для их коней, и не будет дождей, чтоб портить тетиву лука.

«Тогда надо дожить до ноября», - подумал Баллиста.

Сначала Мамурру удивило невозможное местоположение Пальмиры. В таком месте городов не бывает. Это как если бы кто-то решил построить город в лагунах и болотах Семи Морей в Адриатике.

Путешествие из Эмесы до Пальмиры отняло шесть дней тяжелого монотонного марша. Хоть под ногами и была римская дорога в хорошем состоянии, поход был тяжелым. Два дня карабканья к водоразделам безымянных гор, четыре дня спуска. Пять первых дней путники прошли одну деревню и небольшой оазис. Больше не было ничего, нескончаемый калейдоскоп серо-коричневых валунов, эхом отражавших звуки. И вот внезапно, на шестой день пути, показалась Пальмира.

Они были в Долине Гробниц. Лошади, верблюды и люди казались карликами рядом с высокими, прямоугольными мавзолеями, что рядами выстроились по склонам долины. Мамурру это встревожило. У каждого города был некрополь, но не из высоченных, похожий на крепостные башни, мавзолеев.

Как префект инженерии, Мамурра был занят организацией обоза, попытками удержать его смешивания с нескончаемым хаотичным потоком людей, животных и телег, что двигались к городу. Большая часть путников была местной, из деревень к северо-западу, с ослами и верблюдами, груженными маслом, животным жиром и еловыми шишками. Но то тут, то там попадались торговцы с далекого запада, везшие италийскую шерсть, бронзовые статуи и соленую рыбу. Прошло какое-то время, прежде чем Мамурра закончил дела и увидел Пальмиру.

К северо-востоку по меньшей мере на две мили простирались здания, ряд за рядом. Примерно на такую же дистанцию к юго-востоку тянулись сады. Город был огромен и, очевидно, богат.

Стены были сложены из кирпича, низкие и шириной лишь в шесть футов. Никаких стрелковых башен. Вороты были всего лишь простыми деревянными воротами. На высотах к западу стены не образовывали непрерывной линии, скорее, отдельными участками укрепляли созданные самой природой барьеры. Через город шел вади (канал, заполняемый водой лишь в сезон дождей), и городские сады явно намекали на источник воды в самом городе, но акведук, что шел через некрополь, было несложно перерезать. Медленно, аккуратно, Мамурра пришел к заключению – укрепления города оставляли желать лучшего. Когда-то он был спекулатором, армейским разведчиком, и каждая отброшенная личина оставляла свой след. Мамурра гордился своим чутьем, больше, чем мог открыто признать.

Поначалу у ворот образовалась пробка, но потом они все же вошли в город. Разместив людей и животных внутри, Мамурра пошел искать Баллисту. Он нашел дукса ожидающим аудиенции в кампании Максима и Деметрия.

- Его зовут Оденат, - напомнил мальчик Баллисте. – По-гречески или по-латыни его зовут царем Пальмиры. На их родном арамейском он – владыка Тадмора. Он безупречно знает греческий. Говорят, три года назад, в трудные времена, он выставил тридцать тысяч конников против персов.

Ярхай, вместе со своей экстравагантной дочерью, подъехали к Баллисте. Мамурра и остальные оседлали коней. Баллиста потребовал отвести его ко дворцу Одената, и они тронулись в путь, медленно проезжая украшенные колоннами улицы, по сторонам которых выстроились лавки. По глазам ударила буря красок. Обоняние испытало напор дивной смеси ароматов разнообразных специй и куда более банальными запахами людей и лошадей. Они проехали небольшую площадь, агору и театр, и достигли дворца, где были встречены обходительным дворецким.

Мамурра сделал шаг вперед, был представлен, шагнул назад и более не играл никакой роли в официальном приеме, оказанном дуксу реки царем Пальмиры, так что префект смог сосредоточиться на людях вокруг. Оденат произнес приветственную речь, короткую формальную: воинская удаль Баллисты бежит впереди него, его присутствие здесь рождает уверенность в будущем, и так далее, и тому подобное. Ответ Баллисты, после столь же раздутого вступления, увенчался краткой и однозначной просьбой выделить солдат. В ответ Оденат долго рассуждал о непорядке на востоке – повсюду разбойники, арабы, без ума от алчности, он удерживает, но лишь едва, порядок, для чего ему нужны все его воины.

Сложно было перечислить, за что Мамурра невзлюбил Одената, владыку Тадмора, и его двор. Для начала посмотрите на аккуратно завитые и надушенные локоны монарха. Как изысканно он держит кубок с вином, отставив в сторону мизинец, его роскошные одежды, мягкие, пышные подушки, на которых он сидел, украшенные узорами, источавшие аромат духов. А двор его был еще хуже. Первый министр, Верод, и два военачальника, были одеты как копии своего владыки, и носили почти одинаковые имена, смешные и варварские: Забда и Заббай (практически Биба и Боба — прим. перев.). Ухмылявшийся сын Одената, похожий на уличного проститута, а поверх всего – два помпезных, чванных евнуха и женщина (коварного вида стерва по имени Зенобия – новая жена Одената).

- Должно быть, дело все в том, что оно посреди нигде, - тихо сказал Мамурра Баллисте. Прием был окончен. Мужчины стояли снаружи в ожидании своих лошадей.

- Оно?

- Это место. – Мамурра обвел жестом окружавший их город. – Пальмира богата, как Крез. Никакие укрепления, обороняемые кучкой пидаров, у которых яиц меньше, чем у евнухов и женщин. Защита этого города – его расположение посреди нигде. Если спросишь меня, то даже хорошо, что они слишком напуганы, чтобы дать нам солдат.

Баллиста помолчал, прежде чем ответить.

- Именно к такому выводу я бы и пришел до разговора с Ярхаем. Сейчас же я не так уверен.

Мамурра не ответил. Баллиста улыбнулся:

- Когорта XX была первоначально основана здесь, и до сих пор черпает большинство рекрутов отсюда. Кого-то берут из кочевников, но большинство – отсюда или из Арета. Оба города известны своей службой за деньги – Риму или кому-то другому.

Привели лошадей. Баллиста продолжил, садясь в седло

- Мы с тобой ждем, что воины будут выглядеть как воины, закаленные римляне или волосатые северные варвары. Может, в данном случае внешность обманчива. Может, не все восточники – трусы.

- Уверен, так оно и есть, - Мамурра не был уверен. Но и отбрасывать мысль сразу не хотел. Он обмозгует ее в своей неспешной манере.

На самом деле мысли Баллисты метались во все стороны, когда слова Мамурры вернули его к реальности. Метались, метались, но вновь и вновь возвращались к отказу царя Пальмиры, а до того – к отказу царя Эмезы дать солдат. И ведь не скажешь, что сирийцы боятся драться: они ведь дрались три года назад. Скорее, они не хотят сражаться. Почему? Богатства Пальмиры и Эмезы были накоплены торговлей между Римом и его восточным соседом. Пальмира и Эмеза были расположены прямо между Римом и Персией. Отказать Баллисте фактически означало отказать римским императорам. Неужели они решили поддержать персов? И в их отказе звучала уверенность, что императоры не накажут их, и даже не разгневаются. Неужели императоры тайно разрешили царям этих городов отказать Баллисте? Может, все они хотят, чтобы он потерпел неудачу?

Трое фрументариев сидели в привычном для себя месте, баре в трущобах - темном, грязном и укромном месте. Их прикрытие было безупречным. Для стороннего наблюдателя они выглядели как два писца и вестник, что решили немного выпить, лишь немного, ведь их доминус опять велел выступать с рассветом. Завтра их ждет последний этап путешествия к Арету.

Фрументарий с Субуры положил три монеты на стол

- Что думаете?

С трех антонинианов на них смотрели похожие профили мужчин в солнечных коронах, смотрящих вправо.

- Я думаю, цены задраны просто непристойно. Но, если принять теорию, что девчонки берут дневное жалование солдата, тебе еще светит снять неплохую.

Фрументарии рассмеялись.

- Нет, Серторий, грустный засранец, я хочу, чтобы ты посмотрел на эти монеты и вспомнил, где мы были. – римлянин взял одну монету.

- Мариад, повстанец из Антиохии. Иотапиан и Ураний Антонин, еще двое, оба из Эмезы. А где мы были? В Антиохии и Эмезе. Наш варвар-дукс ведет нас по городам недавних восстаний. Он ищет тлеющие угли мятежа.

Какое-то время мужчины пили в тишине.

- Возможно, стоит пошмотреть с другой стороны. Арет-Пальмира-Эмеза – это западный конец шелкового пути, - вступил пун.

- И что, Ганнибал? – римлянин, как всегда, хорошо соображал.

- Пошлины с шелкового пути могут обешпечить любое вошштание.

- Я все еще не убежден, что дело тут – в шелковом пути.

- Ох, не начинай снова, Серторий. Вечно ты придумываешь глупые теории. Сейчас ты заявишь, что варвар ничего не замышляет. А он замышляет, мы все это знаем, император не послал бы нас троих, будь это не так.

Невидимый за шторой, четвертый фрументарий смотрел и слушал. Ему понравилось то, что он услышал. Трое его коллег были прекрасны – наглядный урок, почему не стоило посылать фрументариев группой: соперничество заставляло их придумывать все более и более дикие теории заговора. Хотя стоило отдать им должное, возможно, все трое вели двойную игру. Если один придумал бы достаточно правдоподобную теорию, чтобы убедить императоров, он был ни за что не поделился ею с коллегами, чтобы не делить с ними награду за заслуги. В любом случае, они были хороши хотя бы в одном: дукс реки наверняка поймет, что в его свите есть фрументарии, и когда начнет искать, то найдет этих троих куда раньше, чем его.

Подготовка  (Зима   255 – 256 гг н э)

Глава   6

Расстояние от Пальмиры до Арета по прямой, как летают птицы, было предметом некоторых споров. Турпион думал, что это всего около 200 миль; Ярхай считал, что ближе к 150. Это не имело большого значения. Оба согласились с тем, что по дороге выходило больше - и что за дорога это была! Предыдущее путешествие из Эмезы в Пальмиру в сравнении казалось легкой прогулкой по декоративному персидскому охотничьему парку, одному из тех парков, которые персы называли парадизом. Первые три дня были не так уж плохи: римская дорога шла на северо-восток, и в конце дня всегда была деревня, в которой можно было переночевать. На четвертый день они повернули прямо на восток и с тех пор следовали по нехоженой караванной тропе. Им потребовалось три дня, чтобы спуститься с гор. Потом они оказались в пустыне.

Несмотря на годы, проведенные в Северной Африке, Баллиста, как и многие северяне, ожидал, что пустыня будет состоять из миль золотистых песчаных дюн, что-то вроде увеличенной версии пляжей его детства, но без моря. Все оказалось совершенно иначе. Песок там был, но доминирующей чертой было множество камней, острых, твердых камней, готовых сломать ноги вьючным животным, а под камнями притаились скорпионы и змеи в ожидании первой же возможности ужалить людей.

Караван полз от колодца к колодцу. В среднем он проходил, вероятно, чуть больше десяти миль в день. Каждый день был похож на предыдущий. Люди садились в седло еще до рассвета, затем потели в дневной жаре вместе с лошадьми. Каждые милю или две приходилось делать привал, когда то или иное вьючное животное хромело или теряло свой груз. Тишину нарушали только шаги животных, скрип кожи и редкие непроизвольные ругательства из уст людей.

Кажущееся бесконечным повторение дней напомнило Деметрию о Сизифе, наказанном в подземном мире тем, что ему приходилось каждый день катить огромный камень вверх по крутому склону только для того, чтобы увидеть, как он снова катится вниз. Баллиста подумала о волке Скъолле, что гоняется за хвостом солнца. Максима очень беспокоили змеи.

На шестой день вдалеке впереди показалась гряда крутых холмов. Они были почти на месте: Арет был хорошо виден с гребня холмов. Баллиста пустился быстрым галопом впереди колонны. Максим, Деметрий и недавно назначенный знаменосец, пальмирец, который, вступив в армию, взял смехотворно римское имя Ромул, последовали за ним. Драко, которого он держал, развернулся и засвистел в воздухе.

Баллиста сидел на своем бледном коне на вершине и смотрел вниз на город Арет. Он был примерно в миле отсюда и в 300 футах под ним. С этой выгодной позиции он мог видеть город и различать его основные черты. Его первая оценка была весьма обнадеживающей.

На дальней стороне, к востоку, у подножия того, что оказалось крутым утесом, протекал Евфрат. Он оправдал свою репутацию одной из великих рек, одного из лимесов, рубежей империи. Он был огромен, так же велик, как Рейн или Дунай. Как и они, он не протекал только по одному руслу. В нем было несколько островов, один довольно большой совсем рядом с городом. Однако Евфрат был настолько широк, что у врага не было реальной возможности пересечь его, не собрав огромного количества лодок или не построив мост. В любом случае потребовалось бы время, попытку переправы нельзя было бы скрыть и ей можно было бы помешать.

С севера и юга город был ограничен оврагами. Инженер в Баллисте представил себе, как на протяжении тысячелетий зимние дожди вымывает овраги из слабых мест в скале. Южный овраг был короче. Он проходил вплотную к стенам, поднимаясь до уровня равнины примерно в 300 ярдах за городом. Между стенами и краем северного оврага был немного больший промежуток, хотя и всего в несколько ярдов. Это ущелье разделялось надвое, один отрог огибал западную стену города, другой исчезал в холмах на северо-западе. На протяжении большей части их протяженности оба оврага насчитывали по меньшей мере 300 ярдов в поперечнике – как раз в пределах досягаемости эффективной стрельбы метательных орудий.

Очевидным угрожаемым направлением был запад. От подножия холмов до городских стен тянулась плоская серовато-коричневая равнина. Кроме разбросанных скал, она была совершенно пуста.

Баллиста изучал округу профессиональным взглядом. С такого расстояния стены выглядели прекрасно: высокие и в хорошем состоянии. Он мог видеть пять прямоугольных башен, выступающих из южной и восточной стен, три на северной и не менее четырнадцати на западной. Стены, обращенные к равнине и Евфрату, могли похвастаться укрепленными воротами, каждый со своими собственными башнями по бокам. К главным воротам приближалась группа мужчин с ослами, вероятно, крестьяне, привозившие продукты из деревень на северо-западе. Используя их в качестве меры, Баллиста подсчитал, что стена, обращенная к равнине, была почти в тысячу ярдов длиной. Это означало, что среднее расстояние между выступающими башнями составляло около шестидесяти шести ярдов. Хотя башни на северной оконечности располагались ближе друг к другу, умаляя среднюю, внимательный взгляд показал, что ни одна из двух башен не находилась на расстоянии более ста ярдов друг от друга. Все это было хорошо. Выступающие башни позволяли защитникам направлять метательные снаряды как вдоль стен, так и в сторону от них. Большая часть промежутка между башнями находилась в пределах эффективного радиуса броска копья; все было в пределах эффективного выстрела из лука. Таким образом, атакующий, приближающийся к стене, столкнется со снарядами, летящими с трех направлений. Похоже, строители стен Арета правильно сосредоточили свои ресурсы (башни требовали времени и денег).

Единственной очевидной проблемой был некрополь. Гробница за гробницей – по крайней мере, пятьсот, по его приблизительным подсчетам, возможно, больше, протянулись примерно на полмили от западной стены, на полпути к холмам. И они были похожи на те, что были в Пальмире: высокие квадратные каменные башни. Каждый из них обеспечивал прикрытие от снарядов, пущенных со стен города. Каждый из них был потенциальной артиллерийской платформой для атакующих. Вместе они были огромным, готовым под рукой источником материалов для строительства осадных сооружений. Они грозили изрядно усложнить Баллисте жизнь, причем во многих отношениях.

Баллиста переключил свое внимание на внутреннюю часть стен. За воротами пустыни главная улица Арета шла прямо, другие улицы отходили от нее через определенные промежутки времени под точными углами в девяносто градусов. Аккуратных прямоугольные кварталы покрывали весь город, прерываясь только в юго-восточном углу, где было множество извилистых переулков. В северо-западном углу Баллиста мог видеть открытую площадку, вероятно, марсово поле, армейский плац, о котором упоминал Турпион.

Баллиста снова осмотрел город, на этот раз в поисках того, чего там не было: ни театра, ни цирка, ни очевидной агоры и, прежде всего, никакой цитадели.

Его оценка была неоднозначной. Открытая местность и аккуратный Ипподамский план регулярных городских кварталов облегчили бы сбор и передвижение обороняющихся. Но если бы враг прорвал стены, то не встретил бы ни второй линии обороны, ни каких-либо подходящих зданий, из которых можно было бы ее организовать, и тогда правильность планировки города помогла бы нападающим. Грядущей весной в Арете погибнут очень многие.

- Кириос думает! - яростный театральный шепот Деметрия ворвался в мысли Баллисты (- Тихо, Чапай думать будет! - прим. перев.). Он повернулся в седле. Максим и Ромул бесстрастно смотрели куда-то вдаль. Деметрий повернул коня поперек тропинки.

- Дай ей пройти, Деметрий.

Батшиба улыбнулась гречонку, который явно старался не сердиться в ответ. Она остановила свою лошадь рядом с лошадью северянина.

- Итак, ты думаешь, стоит ли оно того? - спросила она.

- В некотором смысле. Но я полагаю, что не в том смысле, который ты имеешь в виду.

- Стоит ли такому знаменитому римскому полководцу и воину севера, как ты, проделывать весь этот путь, чтобы защищать такую убогую дыру, как эта? Вот что я имею в виду. А дыра эта полна утопающими в роскоши женоподобными сирийскими декадентами.

- Мой народ рассказывает – ясен хрен, в те немногие моменты, когда мы не красимся синей вайдой, не напиваемся и не убиваем друг друга, – что однажды вечером странный человек появился перед Асгардом, домом богов, и предложил построить вокруг него стену, если боги позволят ему получить Фрейю, прекрасную богиню.

- Я не уверен, что мой отец или твоя жена оценили бы твою попытку сделать мне комплимент.

Баллиста рассмеялся.

— Я уверен, что не оценили бы. И я уверен, что ты здесь не только для того, чтобы составить мне компанию.

- Нет, мой отец просит твоего разрешения послать гонца вперед, чтобы наши люди были готовы. Его посланник также может сообщить членам городского совета, чтобы они пришли встретить тебя у ворот.

Баллиста на мгновение задумался.

- Конечно, твой отец может послать гонца к твоему народу. Но я пошлю одного из своих людей сообщить об этом другим членам совета. Поблагодари своего отца за его предложение.

Это единственный политический конфуз, которого удалось избежать, подумал Баллиста.

Батшиба развернула свою лошадь.

- И незнакомец забрал ее?

- Нет, боги обманули его. Истории с севера, как правило, не имеют счастливого конца.

Анаму ждал нового Дукса Реки у ворот Арета.

Столб пыли поднимался с холмов и направлялся к городу. По крайней мере, новый варварский повелитель обладал хорошими манерами или был достаточно хорошо проконсультирован, чтобы послать гонца. На самом деле, почти все было готово уже несколько дней, и этим утром разведчики, которых Анаму разместил на гребне холмов, сообщили, что новый Дукс Реки уже близко. Люди Огелоса тоже были там.

Анаму посмотрел через дорогу на Огелоса. Как часто бывало, Анаму раздражала показная простота его одежды: простая туника до середины икр, подпоясанная белым шнуром, невзрачная остроконечная белая шляпа, босые ноги. Образ простого, не от мира сего жреца был подорван нелепо подстриженной и подкрученной двуконечной бородой Огелоса (поседевшей, с удовлетворением отметил Анаму). Огелос держал пальмовую ветвь в одной руке, кувшин, чашу и два ножа в другой. Он стоял у высокой вазы со святой водой и переносного алтаря. Над ним колыхалась дымка. Огонь был зажжен вовремя; дыма больше не было. Огелос был хорошим организатором. Анаму никогда не недооценивал его.

Позади Огелоса стоял аколит в нарочито контрастирующем великолепном костюме алого и белого цветов. В руках он держал курильницу для благовоний и погремушку. Позади мальчика, одетые как Огелос, стояли два дородных жреца, ожидавших рядом с жертвенным быком.

Остальные жрецы стояли спиной к воротам. Были представлены все религиозные группы в Арете: жрецы Зевса Мегистоса, Зевса Кириоса, Зевса Теоса, Атаргатиса, Аззанатконы и Афлада, Бела и Адониса и многие другие. Даже священники сект, что отрицали существование чужих богов, были там – глава синагоги и лидер христиан.

Легионеры из вексилляции IIII Скифского, дислоцированного в Арете, выстроились в линию на последних ста ярдах дороги к воротам. Их присутствие было как данью уважения новому дуксу, так и для того, чтобы сдержать демос, толпу – неприятностей, впрочем, не ожидалось. Их командир, Марк Ацилий Глабрион, единственный, кто был верхом, сидел на очень красивом каштановой масти жеребце посреди дороги и блокировал ворота, излучая ауру спокойного превосходства.

Рядом с Анаму стояло большинство членов совета, одетых в вышитые тоги, браслеты, аметисты и изумруды, и их драгоценные трости с серебряными набалдашниками и золотыми навершиями, украшенными чудесной резьбой. В Арете было мало различий между религией и политикой. Большинство священников были также советниками, и каждый мужчина был старшим жрецом в своем доме. Настоящие разногласия пролегали между тремя лидерами города

"Во времена наших отцов в Арете было, должно быть, тридцать защитников караванов", - подумал Анаму. Даже два года назад их было с дюжину. Но потребовалось мастерство, чтобы избежать изгнания, остаться в живых, когда город впервые открыл свои ворота персам, а затем восстал и вырезал их гарнизон. Теперь их было трое. Огелос выжил, преуспел, его предательство было замаскировано ложным благочестием жреца Артемиды. Ярхай бежал к римлянам, вернулся и организовал резню. Он всегда был подобен быку у ворот: внезапные перемены настроения, жгучая уверенность в своей правоте. Анаму не испытывал сильных чувств ни по поводу прихода персов, ни по поводу их насильственной смерти. Он видел себя тамариском, склоняющимся под ветром, возможно, одной из тех рощ тамарисков по эту сторону Евфрата, в которой скрывается дикий кабан. Анаму играл с этим образом; поэзия была очень дорога его душе.

Столб пыли теперь стоял высоко, его верхняя точка находилась на полпути через равнину. Все было готово. Как архонт этого года, ведущий магистрат, Анаму был обязан убедиться, что это так. Ячмень, сено, молочные поросята, взрослые свиньи, финики, овцы, масло, рыбный соус, соленая рыба – все это было доставлено во дворец Дукса Реки. Он мысленно отметил их галочкой; за все должен был заплатить Дукс. Прибыль и поэзия легко уживались в душе Анаму.

Дальше по дороге на равнину заиграл оркестр. Барабаны и струнные инструменты отбивали быстрые, прерывистые ритмы, в то время как свистки взлетали выше. Детский хор присоединился, чтобы возвестить о адвенте, торжественном прибытии нового дукса.

Первым ехал знаменосец со штандартом в форме дракона; ветер, свистевший в нем, заставлял его корчиться и шипеть, как настоящего зверя. На пару шагов позади появился новый Дукс Реки. Он казался драматической, хотя и варварской, фигурой.

"Ты ублюдок, Ярхай!" Анаму не был уверен, сказал ли он это вслух. Музыка все равно бы это покрыла. "Ты коварный ублюдок!" Анаму ожидал увидеть Ярхая. Он уже некоторое время знал, что Ярхай путешествует с дуксом (он ожидал, что Огелос тоже это знал). Но он не ожидал увидеть людей Ярхая во главе колонны. Это было меньше похоже на то, что Ярхай путешествовал с новым дуксом, чем на то, что он сопровождал его, защищал его. "Гад ты ползучий, ты..." Анаму остановился одновременно с оркестром и хором.

Дукс Реки остановил свою лошадь. Он поднял правую руку ладонью вперед - ритуальный жест доброжелательного приветствия и власти. Горожане Арета подняли свои правые руки в ответ и начали приветствия.

- Да хранят тебя боги! Да хранят вас боги! Да хранят тебя боги!

"Гребаный овцееб!" Внешне Анаму размахивал пальмовой ветвью и пел вместе с остальными. Внутренне он был в ярости. "Ты гребаный сутенер! Как ты мог продать собственную дочь?!"

Батшиба и Ярхай направили своих лошадей вперед. Они остановились сразу за дуксом. Ярхай поймал взгляд Анаму, и на его бывалом лице появилась легкая улыбка.

Анаму не пережил бы смутное время, дав волю своим эмоциям. К тому времени, когда пение было закончено, он полностью контролировал себя. Он наблюдал, как Огелос окунул пальмовую ветвь в высокую вазу, стряхнул святую воду, бросил пригоршни благовоний на алтарь, совершил возлияние и провел ножом по горлу быка. Ауспиции состоялись - боги не предвещали ничего плохого.

Софист Каллиник из Петры выступил вперед чтобы произнести официальную приветственную речь. Огелос утверждал, что предпочитает простые истины, сказанные простым языком, и Ярхай не скрывал, что демонстративное красноречие ему наскучило, но Анаму с нетерпением ждал этого. Понимание искусства риторики было одним из признаков образованного человека.

"С благими предзнаменованиями ты пришел от императоров, сияющий, как луч солнца, который является нам с небес..." Вступление, основанное на радости, как это было принято согласно радиции, было достаточно солидным. Как бы он отнесся к основной части речи, сосредоточив внимание на действиях субъекта, его родном городе или нации и его семье? "Вы встретите опасность лицом к лицу, как хороший рулевой, чтобы спасти корабль, когда волны поднимутся высоко..." Прямо к теоретическим достоинствам, хороший ход. Оратор благоразумно избегал упоминания о происхождении Дукса, и они пока ничего не знали о его действиях. Это продолжалось в том же духе: мужество, за которым следовали справедливость, воздержание и мудрость, и, наконец, эпилог: "Мы пришли встретиться с вами, все мы, с радостью… зову тебя нашим спасителем и крепостью, нашей яркой звездой… счастливый день восходит из тьмы". Каллиник, наконец, кончил, тяжело дыша и вытирая пот, чтобы показать усилие импровизированной композиции.

Неплохо, подумал Анаму - Каллиник всегда усердно готовил свои речи. Было бы интересно посмотреть, как варвар справился со своим ответом. По традиции говорили о том, что давно мечтали увидеть гимназии, театры, храмы и гавани города. Это было бы достаточно сложно, даже если бы дукс не был варваром, в городе, о котором он почти наверняка никогда не слышал до того, как пришел его приказ, и в котором не было гимнасиев, театров и, что было неудивительно посреди пустыни, гаваней.

Дукс начал:

- В прошлом я был огорчен и опечален. Я не мог видеть самый прекрасный город, над которым светит солнце. Теперь я вижу его, я перестаю страдать, я забыл горести. Я вижу все, к чему стремился, не во сне, а наяву, стены, храмы, колоннады, весь город - гавань в пустыне.

Впечатлило то, как он сразу перешел ко второму разделу традиционной речи. Весь город как гавань было удачно метафорой. Теперь он пустился в пространное восхваление могучей реки Евфрат и бога, недремлющего стража, неутомимого пути, приносящего пищу и богатства. После природы пошла культура: жители Арета были гостеприимны, законопослушны, жили в гармонии и относились к незнакомцам так же, как и друг к другу. Очень, очень недурно – несмотря на непреднамеренную иронию последнего пункта.

Дукс рассказал о достижениях и в кратком эпилоге вернулся в город как гавань в море пустыни.

Анаму почувствовал, как его беспокойство улеглось. Этого варвара стоило и подождать. Он хорошо говорил по-гречески. Он понимал толк в красноречии и ораторском искусстве. С таким человеком Анаму мог вести дела.

Гражданская сторона адвента прошла хорошо. Теперь Баллиста разродился чередой команд: он чувствовал, что важно показать себя ответственным вождем с самого начала. Сначала он приносил жертвы удаче города и другим богам за благополучное прибытие колонны, а затем отправлялся в свою официальную резиденцию, свой, так сказать, "дворец". Через два часа он выступит перед советом.

Гражданские дела, возможно, прошли без сучка и задоринки у ворот, но то же самое, безусловно, нельзя было сказать о военной стороне дела.

Армейский офицер, стоявший на лошади поперек дороги, заблокировал Баллисте въезд в город.

- Марк Ацилий Глабрион, трибун-латиклавий, командующий вексилляцией IIII Скифского в Арете. Его акцент и манеры с головой выдавали члена старинной римской сенаторской семьи, будто его титул латиклавия этого еще не сделал.

Он не спешился, чтобы встретить нового дукса. Баллиста бросил один взгляд на надменного молодого человека на его роскошной лошади и сразу же невзлюбил его.

- Мы сделаем, что приказано, и к любой команде будем готовы. - Баллиста никогда не слышал, чтобы стандартная армейская формула произносилась с меньшим уважением.

- Я проведу смотр твоих людей завтра во втором часу дня на марсовом поле, - сказал Баллиста.

- Как пожелаешь. - Глабрион не добавил "доминус". Это стало казаться Баллисте чем-то вроде привычки среди офицеров в восточных провинциях.

- А затем в четвертом часу мы проверим счета твоего подразделения в здании претория.

- Я передам счетоводу и архивисту. - Тон Глабриона подразумевал, что он бы оставил эти вещи своему бухгалтеру и секретарю.

Его поведение сулило неприятности, но, по крайней мере, до сих пор он не нарушал приказы напрямую – в отличие от командира XX Когорты. И снова, как и в Селевкии, не было никаких признаков Гая Скрибония Муциана. Шансов, что Баллиста когда-нибудь забудет имя трибуна, больше не было. Что делал этот ублюдок Скрибоний? Это второе намеренное пренебрежение было еще хуже первого. Одно дело, что Скрибоний не поехал в Антиохию, чтобы поприветствовать своего нового дукса, хотя таков был приказ, и совсем другое - даже не потрудиться подойти к городским воротам. Это могла быть только преднамеренная попытка подорвать авторитет нового командира, сорвать миссию северянина еще до ее начала.

Баллиста огляделся. Там был Турпион, явно желавший оказаться где-нибудь в другом месте.

Свирепо посмотрев на него, Баллиста сказал:

- Примипил, я хочу, чтобы XX Когорта была на марсовом поле завтра в третьем часу. Счета подразделения будут проверены в шестом часу.

Турпион коротко подтвердил приказ. Какое бы взаимопонимание ни установилось во время долгого путешествия между двумя профессиональными солдатами, оно исчезло, как будто его никогда и не существовало. Лицо Турпиона было замкнутым и враждебным.

- Скажи своему трибуну, что если он дорожит своим будущим, он должен присутствовать.

Баллиста был уверен, что Турпион знал об отсутствии Скрибония больше, чем был готов поведать. Смирившись с тем, что он ничего не узнает перед большой аудиторией из солдат и половиной населения города, он отвернулся.

Совершив жертвоприношение и искупавшись в своем новом дворце, Баллиста направился к храму Артемиды. Там, на пороге того, что сошло за ратушу, он стоял и ждал. Он совсем не нервничал из-за речи, которую ему предстояло произнести сейчас. Она сильно отличалась от предыдущей; в новой речи была лишь жесткая правда.

Храмовый квартал Артемиды занимал целый район. Совет занимал небольшое здание в юго-восточном углу. Удаленность ратуши от агоры многое говорила о политическом балансе между богатыми и бедными в этом городе - члены совета чувствовали себя свободно, собираясь в уединении, вдали от простых людей.

- Доминус, не мог бы ты пройти сюда, пожалуйста? - спросил архонт.

Деметрий прошептал его имя на ухо Баллисте. Анаму был странного вида человеком. В этом не было замысла. Его одежда представляла собой официальную тогу с узкой пурпурной полосой, а окладистая борода и редеющие волосы были традиционно подстрижены. Проблема была в его голове: его лицо было слишком длинным, а глаза - слишком широкими, их опущенные уголки совпадали с уголками рта.

Анаму провел их в U-образную комнату, в которой находилось около сорока человек, советников Арета.

- Марк Клодий Баллиста, Вир Эгрегий, Дукс Реки, добро пожаловать.

Анаму сел на первом ярусе, где было написано его имя. Там уже сидели только Ярхай и Огелос, жрец Артемиды. Многие другие имена на первом ярусе были испорчены. Очевидно, политика была смертельно опасным делом в этом городе. Эти трое выживших были людьми, которые действительно имели значение. И все же было бы небезопасно сбрасывать со счетов других членов совета. Баллиста увидел, что большинство жрецов, встретивших его у ворот, сидели в качестве советников, включая лохматого христианского священника.

Было тихо. Пылинки двигались в солнечном свете. Баллиста начал говорить.

- Советники, вы должны подготовиться к очень большим жертвам. Персы-сасаниды приближаются. Следующей весной они двинутся вверх по Евфрату. Их возглавит Шапур, сам Царь Царей. Поскольку жители Арета уничтожили его гарнизон в прошлом году, он не остановится ни перед чем, чтобы захватить город. Если он преуспеет, живые будут завидовать мертвым. - Баллиста сделал паузу.

- Императоры Валериан и Галлиен послали меня со всеми полномочиями подготовить Арет к обороне. Мы сможем продержаться до тех пор, пока великий Валериан не приведет нам на помощь имперскую полевую армию. Но это будет трудно. Мне понадобится ваша безоговорочная помощь. Вы можете быть уверены, что если мы не будем висеть все вместе, то все будем висеть по отдельности распятыми на крестах.

Это был долгий, долгий день. Баллисте было трудно поверить, что этим утром он впервые увидел Арет. Он сидел боком на низкой стене террасы. Евфрат был в 250 футах под ним. С этой стороны были рощи тамариска и редкие финиковые пальмы; с другой стороны возделанные поля простирались почти так далеко, как он мог видеть. Пара ржанок гналась друг за другом над рекой. Юлии бы здесь понравилось. Батшиба бы тоже.

- Я выпью, спасибо.

Максим налил разбавленное вино и осторожно поставил кувшин на стол. Он сидел на стене, согнув одно колено, лицом к Баллисте. Ни один из них не чувствовал необходимости в формальностях, когда оставались наедине.

- Паршивый у тебя дворец. - Максим сделал странное ударение на этом слове и улыбнулся.

- Это смертельная ловушка.

Он сделал глоток.

- С первым двором все в порядке, только одни большие ворота. У второго вообще нет никаких укреплений. В северной стене есть ворота для конюшен, ворота на юге для кухонь и двери, ведущие обратно во двор и сюда. - Он кивнул на личные апартаменты дукса.

- Но не двери - главная проблема. Стены низкие, на них легко взобраться. К югу пусто, но здания подходят прямо к нам с севера. По крайней мере в трех местах ты мог бы перепрыгнуть с одной крыши на другую. - Он сделал еще один глоток и взял оливку.

- Деметрий. - Баллиста помахал молодому греку с того места, где он вежливо ждал на другой стороне террасы.

- Налей себе чего-нибудь выпить и садись.

Мальчик сидел на полу, скрестив ноги.

- Мы должны принести сюда какую-нибудь мебель.

Пока Баллиста говорил, Деметрий достал деревянную церу (дощечку с углублением, заполненным воском - прим. перев.) и сделал себе пометку.

- Ну, что скажешь?

Деметрий достал обрывок папируса. Он изучил свой аккуратный мелкий почерк.

- В целом, хорошо, кириос. На самом деле, у нас слишком много провизии, слишком много вина. У нас недостаточно папируса, но, кроме этого нет недостатка ни в количестве, ни в качестве. Проблема заключается в стоимости. Я наведу справки на агоре, прежде чем мы заплатим архонту, этому Анаму.'

- Вот тебе и жители востока, - сказал Максим. - Они знают, что неграмотный северный варвар ест как свинья и пьет как рыба, а потом они обманывают его.

Секретарь-грек выглядел слегка огорченным. Все трое пили и ели в молчании.

Баллиста наблюдал, как лодка пересекает реку с дальнего берега. Течение было очень сильным, и лодка отправилась далеко вверх по течению, чтобы компенсировать это. Двое гребцов изо всех сил тянули, пользуясь возможностью отдохнуть, когда им удавалось укрыться на одном из островов. Они снова тронулись в путь. Угол выглядел правильным, чтобы привести их к главному причалу у подножия крутых ступеней, ведущих к порта аквариа, водным воротам.

Из дверного проема донеслось сдавленное покашливание, самое близкое к официальному представлению, на которое был способен Калгак. Мамурра воспринял это как таковое и шагнул вперед.

Баллиста оторвался от стены.

- Префект.

- Доминус. - они пожали друг другу руки.

- Пожалуйста, начинай.

- Мы будем делать то, что приказано, и к любой команде мы будем готовы, - Мамурра стоял очень прямо.

- Я выбрал двадцать человек из XX Когорты, чтобы они были твоими эквитами-сингулярами, конными телохранителями. Десять в ночную смену, десять в дневную. Я поставил двоих у главных ворот, по одному у ворот конюшни и кухни, а еще одного у двери в твои покои. Остальные пятеро дежурных должны находиться в караульном помещении, выходящем в первый двор. В свободное от дежурства время люди остаются на посту, а лошади стоят в конюшне там, где они были.

- Это хорошо, префект.

Мамурра встал более непринужденно.

- Весь твой персонал разместился в помещениях для прислуги на южном хребте. Их накормили. Это было долгое путешествие. Я отпустил всех, кроме одного посыльного, на ночь. Я надеюсь, что все в порядке.

Мамурра отказался от выпивки, предложенной Баллистой. Он ушел, и Баллиста попросила Калгака привести Багоя; он мог бы спеть несколько песен своей родины, чтобы скоротать вечер. Одно мгновение в Расточительстве Уничтожения, Одно Мгновение из Источника Жизни – Звезды садятся, и Караван Отправляется на Рассвете из Ничего. – О, поторопитесь!

Слова песни персидского мальчика унеслись в необъятные сумерки Евфрата. Даже Деметрий и Калгак, не понимая ни слова, наслаждались пением. Каждый был привязан к своей судьбе, как собака к телеге. Все они были далеко от дома.

На другом конце залитого лунным светом города в комнате с плотно закрытыми ставнями сидел мужчина. Часто он отрывался от своего занятия, чтобы убедиться, что он все еще один.

Если чтение было редким навыком, почти полностью присущим высшим классам и крошечному меньшинству специально обученных рабов, то насколько более редкой была способность читать в тишине. Конечно, когда он следил за своим движущимся пальцем, его губы формировали слова, и он время от времени бормотал, но он гордился своим достижением. В любом случае, его случайное бормотание было в основном неслышно – и это было хорошо, учитывая то, что же он читал.

Он знал, что ему не следует так гордиться своим мастерством, но, по крайней мере, он никогда этим не хвастался. Обстоятельства исключали это: гордыня могла поставить под угрозу его миссию.

Он высыпал осколки воска в маленькую металлическую чашу и поставил ее на жаровню. Он открыл деревянную дощечку для письма на петлях. В нем не было воска. Слова были написаны прямо на голом дереве. Он перечитал их в третий раз.

“Прибыл северный варвар, посланный императорами. Он не привел с собой войск. Он говорит о том, что Валериан прибудет с армией в следующем году. Он не говорит, когда именно. Люди ему не верят. Он не ожидает, что на него нападут до следующей весны. Дожди в этом году запаздывают. Когда они закончатся, если бы можно было собрать армию пораньше и привести ее сюда, она могла бы прибыть до того, как будут готовы оборонительные сооружения. Разве не в феврале Царь Царей разгромил римских захватчиков в Мешике, да город теперь навсегда будет известен как Перос-Шапур, и убил воинственного императора Гордиана III? В любом случае, я разгадаю их секреты, выведу их из равновесия и укажу на слабые места в их стенах”

Старым стилусом он помешал теперь уже расплавленный воск. Парой щипцов он поднял чашу и вылил воск в углубления на каждом из листов таблички для письма. Отложив миску в сторону, он разгладил поверхность.

Он знал, что многие назовут его предателем, многие из тех, кто был ему близок, тех, кого он любил. Лишь немногие могли бы понять. Но то, что он делал, не было рассчитано на то, чтобы заслужить мимолетную похвалу своих современников. Это была работа на века.

Воск застыл. Он взял новый стилус и начал выводить самые простые буквы на гладкой, чистой поверхности.

Глава   7

Деметрий проснулся и потянулся за письменными принадлежностями. Он очень хотел ничего не забыть, но в то же время было важно все сделать правильно. Он посмотрел на водяные часы. Это был контициний, тихое время, когда петухи перестали кукарекать, но люди все еще спят. Он написал: "четвертая стража", затем, точнее, "одиннадцатый час ночи". В таких вещах время имело значение. Затем: "стервятники... агора... статуя". Закрепив эти детали в памяти, он немного расслабился и откинулся на кровать.

Он начал восстанавливать события с самого начала. Он вошел на агору. Но какая агора? Там было много людей, одетых по–разному – греческие туники и плащи, римские тоги, высокие остроконечные шляпы скифов, мешковатые штаны персов, тюрбаны индийцев - по этим признакам местоположение было не определить: нынче много иностранцев путешествовало по великим городам империи.

Что поразило его больше всего, так это то, что никто из людей не обратил никакого внимания на кружащих в вышине стервятников. Рискуя снова заснуть, Деметрий развил эту мысль. Персы бросали своих мертвецов на съедение падальщикам – воронам, стервятникам. Означало ли это, что они почитали стервятников (они были орудиями воли своего бога) или испытывали непреодолимый ужас перед ними?

Стервятники кружили над статуей в центре агоры. Статуя была золотой; она блестела на солнце. Она была большой, возможно, больше, чем в натуральную величину, но тогда на ней был изображен крупный мужчина. Он был обнажен, в позе дорифора, копьеносца. Мышцы его левой руки были напряжены, когда он держал щит подальше от тела, мышцы правой руки были более расслаблены, когда он свободно держал копье близко к боку. Большая часть его веса приходилась на правую ногу, левая была слегка выдвинута вперед, колено согнуто. Расположенные ниже подвздошного гребня, отмечавшего место соединения живота и бедер, пенис и яички были маленькими и достаточно аккуратными, чтобы говорить греку о замечательном, цивилизованном самообладании. В нескольких отношениях статуя отклонилась от канона, установленного великим скульптором Поликлетом. Фигура была более мускулистой; она более прочно стояла на земле.

Деметрий написал: "Золотая статуя посреди агоры, с лицом Баллисты, в позе копьеносца, не совсем в стиле Поликлета".

Деметрий несколько минут лежал неподвижно, прокручивая в уме сон, взвешивая положительные и отрицательные предзнаменования. Но лучше было не предвосхищать события: так часто толкования профессиональных предсказателей снов сбивали с толку их собственные ожидания. Может, не сегодня, но как только он сможет, он найдет его на агоре Арета.

- Доброе утро, Дукс Реки, - сказал Ацилий Глабрион. Молодой патриций произнес это так, будто произнес титул вождя отдаленных племен гипербореев.

- Доброе утро, трибун-латиклавий. Боюсь, мы немного рановато. - Баллиста и его группа отправились в путь рано. Они медленно шли по городу, но намеренно прибыли на плац раньше времени. - Если ваши люди не готовы...

Молодой трибун не дрогнул. Более того, он улыбнулся.

- Мы сделаем, что приказано, и к любой команде будем готовы. - Он с видом собственника махнул Баллисте и его спутникам в сторону смотровой площадки.

Они прошли около 150 ярдов в молчании. Баллиста занял свое законное место в центре спереди на возвышении трибунала, Ацилий Глабрион и Мамурра - соответственно, справа и слева. Максим стоял за левым плечом Баллисты, Деметрий - справа. Баллиста также привел старшего гаруспика, обоих глашатаев, трех писцов и четырех посланников, а также пятерых телохранителей и Ромула, как всегда несущего белого драко, что колыхался на легком ветерке.

При Ацилии Глабрионе присутствовало четверо солдат. Пока одного из них отослали, чтобы отдать людям приказ начать упражнения, Баллиста краем глаза изучал трибуна. Молодой патриций носил длинные волосы. Зачесанные назад со лба, они были собраны в искусные завитки, которые ниспадали по обе стороны от уха и спускались к затылку. Его борода была коротко подстрижена, за исключением ярко выраженного ершика на нижнем конце. Баллиста очень восхищался младшим императором Галлиеном – но не теми, кто почти рабски копировал императорскую прическу и бороду.

Раздался звук трубы, и две когорты, составлявшие вексилляцию IIII Скифского в Арете, строевым шагом вышли на плац. Каждый занял свое место в длинной колонне шириной 4 человека и глубиной 120. Они остановились, резко повернулись к трибуналу, отсалютовали и крикнули как один: "Мы выполним, что приказано, и к любой команде будем готовы".

Первым впечатлением Баллисты было уверенное и сдержанное мастерство. Быстрый подсчет показал, что отряд в полном составе насчитывал 960 человек. Насколько он мог видеть, все легионеры были полностью экипированы: металлический шлем или что-то подобное, кольчуги, овальные щиты, тяжелые деревянные тренировочные дротики и мечи. На всех щитах были защитные кожаные чехлы; никаких причудливых гребней над шлемами не было. Никакой педант не пытался навязать бойцам полное единообразие – шлемы немного отличались по стилю, некоторые предпочитали кольчужные капюшоны. Это было подразделение, одетое для войны, а не для парада.

Как только новый Дукс Реки отсалютовал в ответ, обе когорты перестроились в более свободную формацию. Ближайший отряд развернулся, и по команде они прошли друг сквозь друга. Затем, каждая когорта развернулась вокруг центуриона, они перестроились из двух линий, обращенных к трибуналу, в две линии, растянувшиеся в стороны. Все это было сделано очень красиво.

Ацилий Глабрион наклонился вперед, опираясь на деревянные перила, и крикнул: "Вы готовы к войне!" Еще до того, как он закончил, почти тысяча человек проревели в ответ: "Готовы!"

Трижды прозвучал призыв и ответ, затем, почти не дожидаясь сигнала, центурии левой когорты перестроились в "черепахи"; шесть плотно упакованных черепах по восемьдесят человек, щиты спереди, с флангов и сзади, как черепица над головой. Щиты сомкнулись ни мгновением раньше, чем надо. Передний ряд правой когорты рванулся вперед и метнул дротики без наконечников. Пока дротики все еще описывали дугу в воздухе, вторая шеренга пробежала мимо них, чтобы метнуть свое оружие еще одним аккуратным залпом. Снова и снова. Раздался оглушительный раскатистый грохот, когда залп за залпом дротики врезались в тяжелые, обтянутые кожей щиты. Трубный звук, и роли поменялись. Еще одна безупречная демонстрация.

Последовала пауза, две линии смотрели друг на друга. Затем они начали барритус. Сначала низкий, прикрытый щитом для реверберации, рев стал совершенно неземным. Барритус, боевой клич германцев, перенятый римлянами, всегда вызывал пот на ладонях Баллисты, заставлял его сердце биться быстрее, всегда напоминал ему о вещах, которые он потерял вместе со своим первым домом.

Когда звук повис в воздухе, две когорты бросились друг на друга. Может, тренировочное оружие и было сделано из тяжелого дерева, без металлических наконечников или лезвий, но в опытных и целеустремленных руках оно все равно могло ранить, калечить и даже убивать.

Был дан сигнал, и обе стороны разошлись. Медики унесли дюжину или около того легионеров с переломанными ребрами, сломанными конечностями или поврежденными головами. Затем когорты плавно перестроились в сомкнутую фалангу по шестнадцать человек в глубину, лицом к трибуналу. Один из глашатаев Баллисты подошел к перилам и крикнул в совершенно безмолвные ряды:

- Тишина! Тишина в строю для Марка Клодия Баллисты, Вира Эгрегия, Дукса Реки. - Легионеры хранили молчание.

Баллиста и легионеры посмотрели друг на друга. Легионеры стояли с расправленными плечами и выпяченной грудью. Они хорошо поработали и знали это. Но Баллиста почувствовала, что им любопытно. Теперь он видел их в действии, в то время как они не знали о нем ничего, кроме слухов. Вполне вероятно, что они разделяли предубеждение Ацилия Глабриона против северных варваров.

- Милитес, – Баллиста думал назвать их commilitiones, соратниками, но он ненавидел офицеров, которые бесстыдно добивались популярности: "соратник" был титулом, который нужно было заслужить с обеих сторон

– Милитес, многое играет против вас. Есть много оправданий плохой подготовке. Вексилляции всегда трудно вдали от родного легиона. Вдали от примера и соперничества остальных когорт. Вдали от опытного ока командира легиона.

Если б это было возможно, ряды легионеров стали еще более безмолвны. Надо отдать ему должное, патрицианское спокойствие Ацилия Глабриона не поколебалось.

- В данном случае ни одно из этих оправданий не требуется. Вы сделали все, чего от вас ожидали, в образцовом стиле. Барритус был особенно хорош. Многие не знают о важности боевого клича, особенно когда сталкиваешься с неподготовленными войсками. Сколько необученных персидских крестьян, ведомых в бой кнутами своих хозяев, выстоит против вашего барритуса? Отличная работа! Я впечатлен. Воспитанный великим римским воином Марком Антонием, IIII Скифский участвовал в боевых действиях по всей Римской империи. На мерзлом севере и пылающем востоке, IIII Легион давал отпор врагам Рима. Парфяне, армяне, фракийцы, даки, сарматы и бесчисленные орды скифов пали от его мечей. Славный боевой путь IIII Скифского в безопасности в ваших руках. Мы дадим отпор гадам по имени персы-сасаниды. - Баллиста закончил:

- Все, кроме дежурных, которых назначит ваш командир, получат дневной отпуск. Наслаждайтесь – вы это заслужили!

Легионеры зааплодировали, плавно перестроились в одну колонну по четыре и, отсалютовав, прошли мимо трибунала и покинули марсово поле.

Шел уже почти третий час. Баллиста приказал, чтобы к этому часу трибун Гай Скрибоний Муциан вывел XX Когорту на плац. Баллиста боялся этой части дня; он не знал, что будет делать, если его приказы не будут выполнены. Пытаясь изобразить безразличие, он изучал марсово поле. Оно было отделено от гражданской части города позади него шестифутовой стеной, скорее барьером для нарушителей границы, чем сдерживающим фактором для злоумышленника. Слева от него она была ограничена внутренней частью западной стены города. Это были обе приятные чистые границы. Две других были грязнее. Справа от него границей был большой квартал казарм, принципия, и храм местного божества по имени Аззанаткона, который, как он знал, был реквизирован под штаб-квартиру XX Когорты. Но в дальнем правом углу располагалась резиденция Ацилия Глабриона, большой частный дом, реквизированный трибуном-латиклавием. В этом не было вины молодого патриция, но почему-то это стало для Баллисты еще одной причиной не любить его. На своей последней границе марсово поле закончилось еще до того, как достигло северной стены Арета. Здесь Баллиста мог видеть большой храм местного бога Бела, и дым, поднимавшийся от вечного огня во внутреннем дворе. Справа от него находилась первая из башен северной стены, та, что с задними воротами. Было странно, что стена была украшена колоннадой там, но нигде больше.

Шел уже третий час. В третий раз Гай Скрибоний Муциан, Трибунус Когортис, командир XX Когорты, не появился. Неужели он намеренно пытался подорвать авторитет Баллисты, проявляя показное неуважение?

Что бы ни произошло с трибуном, Турпион получил прямой приказ. Если бы в ближайшие несколько мгновений вспомогательная когорта не окажется на плацу, позже на нем окажется ее примипил – прямо в центре, привязанный к столбу, с обнаженными от порки ребрами.

Нарастающий гнев Баллисты поутих, когда из-за казармы появился солдат верхом и передал просьбу примипила разрешить XX Когорте начать маневры.

Пехотинцы XX Когорты маршировали к марсову полю колонной по пять человек. Их должно было быть 960, но для различных опытных военных, наблюдавших с трибунала, было очевидно, что их и близко столько не было. Колонна выполнила простую серию маневров, очень убого: центурия столкнулась с центурией, человек с человеком.

Был отдан приказ первой шеренге стрелять. Баллиста отсчитал несколько секунд между первой стрелой и последней. К моменту, как очередь дошла до пятой шеренги, почти всякое подобие стрельбы залпами исчезло. В течение нескольких секунд после приказа остановиться стрелы все еще описывали дугу в воздухе. То, что лучник, который вынул стрелу из колчана, сделал на ней зарубку и натянул лук, скорее ослушался приказа, чем потрудился положить ее обратно, было признаком очень плохой дисциплины. А маневрирование подразделения по перестроению в линию в дальнем конце марсова поля оказалось даже хуже, чем его предыдущие усилия.

- Где, черт возьми, остальные, и как получилось, что из тех, кто появился, только у половины есть полная снаряга? - прошептал Максим на ухо Баллисте.

Баллиста думал так же. Единственным, что его не разочаровало, было то, что индивидуальная меткость лучников была не так уж плоха; большинство стрел довольно кучно легли в деревянные мишени размером с человека, расположенные с внутренней стороны западной стены.

Труба сыграла погоню и, спустя некоторое время, две группы всадников – предположительно, две турмы XX Когорты – поскакали к марсову полю. В каждой, похоже, было около шестидесяти солдат. Ближе, по-видимому, была турма Кокцея, которая сопровождала Баллисту из Селевкии, но солдаты в обеих группах были в таком раздрае, что трудно было быть в чем-либо уверенным. Они приблизились к неподвижным мишеням и, как только те оказались в пределах досягаемости, начали стрелять из луков. На расстоянии пятидесяти ярдов каждый солдат повернул своего коня вправо и попытался выполнить парфянский выстрел, стреляя назад поверх спины лошади и одновременно уводя ее прочь. Поскольку турмы не были дисциплинированными колоннами, а двигались двумя аморфными группами, это был маневр, чреватый риском стрельбы солдата в солдата и столкновения лошади с лошадью. Однако все прошло не так уж плохо. Одна лошадь рванулась с места, отказываясь поворачивать и скакать прямо вперед. Его всадник спрыгнул с лошади еще до того, как достиг цели, куда падали стрелы. Другая лошадь, повернувшись и обнаружив, что одна из ее товарок направляется прямо к ней, уперлась ногами и отказалась ехать. Ее всадник перелетел через шею лошади и упал на песок.

Пока это продолжалось, остальные три турмы тихо вошли и построились в четыре ряда справа от плаца, но, казалось, каждая насчитывала едва половину, около тридцати солдат в каждой. Баллиста могла видеть, что пытался сделать Турпион: скрыть как то, что подразделение было сильно ослаблено, так и их ужасную выучку. Центурион, должно быть, отобрал людей у трех из пяти турм, чтобы усилить две, надеясь, что упражнения этих двух полноценных турм отвлекут внимание от недоукомплектованности остальных.

Когда потерявшие седоков лошади были пойманы и вновь оседланы своими хозяевами, первые две турмы выстроились перед своими товарищами. Раздался приказ, чтобы каждый из них выполнил Кантабрийский круг - простой маневр, в котором кавалерийское подразделение скакало по кругу, всегда поворачиваясь вправо, чтобы держаться к врагу прикрытым щитом боком. Когда каждый человек сближался с врагом, он стрелял из своего оружия в цель. Каждое конное подразделение в империи практиковало это упражнение, но Баллиста никогда не слышал, чтобы римская армия действительно применяла его в бою.

Поначалу все шло хорошо. Марсово поле было заполнено двумя вращающимися посолонь кругами всадников. Лошади двигались легким галопом. Стук копыт, щелчки луков, свист стрел, рассекающих воздух, глухой удар, когда те отскакивали от стен. В воздух поднялась пыль. Летело все больше и больше стрел. Затем случилась катастрофа. Единственная реальная трудность Кантабрийского круга заключалась в том, что всадники сбивались с траектории – слишком быстро поворачивали или отклонялись от намеченного пути. Произошло последнее. Один всадник выбился из ближнего круга. Отчаянные попытки солдата из дальнего отряда убраться с дороги просто сбили с толку его лошадь. Столкновение было отвратительным. Две лошади и люди упали в клубок конечностей и тел. Через мгновение одна лошадь с трудом поднялась на ноги и убежала. Несколько секунд спустя его всадник сел. Но другой человек лежал неподвижно, а его лошадь билась с ужасными криками, пытаясь подняться со сломанной ногой.

Теперь пришлось ждать, прежде чем медики унесли неподвижного солдата. Баллиста заметил, что они использовали дверь вместо носилок, что свидетельствовало об их полной неподготовленности, но в то же время об определенной изобретательности. Прошло также некоторое время, прежде чем коновал подразделения прибыл, чтобы добить раненую лошадь. Пока трое мужчин сидели на обреченном животном, коновал откинул его голову назад. С почти невыносимой нежностью он погладил его по морде, затем провел сверкающим ножом по его горлу. Первая струя крови разлетелась на несколько ярдов, затем хлынула артериальная кровь. Он быстро, безжалостно распространялся по песку. Попытки умирающей лошади дышать через перерезанное дыхательное горло добавили розовой пены в ярко-красную лужу.

В конце концов когорта неуклюже построилась, чтобы предстать перед трибуналом. У многих бойцов был вид виноватых псов. Они смотрели не на своего нового дукса, а на землю или на спину человека, стоявшего перед ними. Однако пугающее число людей смотрело на Баллисту с тупой наглостью, само положение их плеч бросало вызов этому северному варвару.

"Что я им скажу?", подумал Баллиста. "Всеотец, как же мне это разгрести?"

- Молчать! Тишина в рядах для Марка Клодия Баллисты, Вира Эгрегия, Дукса Реки.

Бормотание продолжалось.

- Тишина в строю! - проревел Турпион. На этот раз последовал какой-то отклик.

- Милитес, - сказал Баллиста, - мне кажется, что у военных маневров есть свои правила. Добавьте слишком много, и все это превратится в чрезмерно сложную пантомиму, но, в равной степени, отнимите слишком много, и вам не останется ничего, чтобы показать мастерство отрядов. - Баллиста сделал паузу. Бормотание стихло.

- Вы выполнили очень мало маневров. Пехота не приняла боевой порядок, не совершила контратаку. Кавалерия не предпринимала никаких сложных маневров; ни ксинему, ни тулутегон.- бормотание вернулось.

- И все же вас нельзя винить слишком жестоко. Ваша малочисленность и нехватка снаряжения, равно как и малый набор упражнений и ваш ограниченный успех в их выполнении, указывают на небрежение командиров. Ваша меткость, однако, говорит о вашем личном мастерстве.

Бойцы молчали. Все больше из них смотрели на Баллисту. Теперь его внимание привлекали не только те, чье поведение говорило "пошел ты".

- К вечеру у вас будет новый командир. Через два дня вы снова начнете тренироваться. К весне Cohors XX Palmyrenorum Milliaria Equitata будет на пике эффективности, как и подобает гордому подразделению, созданному при Марке Аврелии, которое участвовало в кампании при Луции Вере, Септимии Севере, Каракалле, Валериане и Галлиене. - И вновь Баллиста заключил:

- Все, кроме дежурных, которых назначит примипил Тит Флавий Турпион, получат день отпуска.

Бойцы снова зааплодировали, и в не лучшем порядке, чем раньше, подразделение покинуло марсово поле.

Курьер стоял у головы своего верблюда и ждал. Телон, таможенный чиновник, исчез в регистратуре на первом этаже южной башни Пальмирских ворот. Курьер посмотрел на северную стену двора между двумя большими деревянными воротами. Выше уровня головы стена была оштукатурена и расписана сценой оффертория. Взглянув вниз, курьер заметил, как торговец вышел из регистратуры, взобрался на осла и, ведя за собой другого осла, уехал. Курьер вернулся к изучению стены. Ниже уровня головы стена была из простого кирпича, но покрыта граффити, большинство нацарапано или нарисовано на греческом или арамейском, некоторые на латыни. Некоторые просто состояли из имени мужчины и имени его отца. По большей части этим двум словам предшествовало "Благодарю тебя, Тюхе Арета". Курьер, не глядя, знал, что южная стена была почти такой же.

- А, это снова ты, - сказали телоны. - Дела идут хорошо.

- Нет, дела плохи, - ответил курьер.

- Куда ты идешь? - спросил я.

- Вниз по реке. К Хараксу. В Персию.

- Деловым людям нужны их письма, чтобы вести дела, что бы ни говорили политики. Есть, что декларировать? - таможенник начал открывать ближнюю боковую корзину на верблюде.

- Ничего. Там нет ничего, кроме моей запасной одежды и постельного белья.

- Не так давно здесь проходил философ, - сказал таможенник, беспорядочно роясь в вещах. - Он выглядел полностью обнаженным, если не считать грубого плаща, большой густой бороды, волос до задницы. Грязный. Абсолютно, блядь, грязный. Но он не был жалким циником. У него был симпатичный мальчик-слуга, стенограф и каллиграф, чтобы записывать его мудрость.

Курьер наблюдал, как буколос, управляющий стадами, на другой стороне дороги пересчитывал стадо коз, которых житель палатки хотел привезти в город на продажу. Он задавался вопросом, как скоро пойдет дождь.

- Итак, я говорю философу: "Что вы вывозите из города?", а он отвечает: "Умеренность, Справедливость, Дисциплина".… остальное забыл.' Таможенник обошел верблюда и начал открывать другую корзину.

- Там нет ничего, кроме трех запечатанных блоков для письма, которые я должен доставить.

- И тогда я говорю: "Ну, не имеет значения, какие причудливые имена вы им дали, вам придется заплатить экспортную пошлину за этих шлюх!" И он говорит что-то вроде: "Вы не можете облагать налогом добродетель!" - засмеялся таможенник. Курьер вежливо улыбнулся.

Телоны убрали корзину, письменные таблички внутри остались нетронутыми. Курьер сунул ему в руку несколько монет.

- А шутки он не понял. Глупый ублюдок стоял там же, где и ты, посреди дороги, со своим симпатичным мальчиком, стенографистом и каллиграфом. Ни одной девушки в поле зрения! Глупый ублюдок!

Курьер вскарабкался в седло, щелкнул кнутом, и верблюд поднялся на ноги.

- Счастливого пути.

И вот так случилось, что письмо предателя покинуло Арет.

На северо-западе собирались большие темные тучи. Время от времени были слышны раскаты грома. У Баллисты сильно болела голова. Станет лучше, когда шторм достигнет Арете.

После маневров на марсовом поле прошло несколько часов. И без того долгий день казался еще длиннее. Как и было приказано, ровно в четвертом часу Ацилий Глабрион, его бухгалтер и секретарь явились в принципию. Взыскатель и библиотекарь в мельчайших деталях объяснили все соответствующие документы новому Дуксу Реки, его префекту инженерии и его секретарю. Баллиста, Мамурра и Деметрий сосредоточились изо всех сил. Ацилий Глабрион сидел в кресле, разглядывая свой богато украшенный пояс с мечом. Абсолютно все, связанное с вексилляцией IIII Скифского, было в полном порядке. Подразделение было практически в полном составе; отсутствовали очень немногие бойцы - в госпитале или в тюрьме. Жалование и провизия выдавались исправно. Бойцы были не только полностью экипированы, но и имели в запасе довольно много оружия, щитов и доспехов. Почти через два часа Баллиста повернулась к Ацилию Глабриону, который сейчас читал книгу стихов "Искусство любви" Овидия, и поздравил его с состоянием его подразделения. Молодой патриций воспринял это не более чем как должное. Во всяком случае, он казался несколько расстроенным, оказавшись в положении, когда его могли похвалить такие, как Баллиста.

Шестой час, конечно же, был временем обеда. И все же именно тогда Баллиста приказал Турпиону предоставить отчеты XX Когорты. Голод никогда не улучшал характер Баллисты. Когда прибыл первый центурион со счетоводом и архивистом подразделения на буксире, но без своего командира, северянин сделал сознательное усилие, чтобы обуздать свой гнев. Даже не спросив о Гае Скрибонии Муциане, он приказал передать все документы, которые у них были с собой. Затем он объявил, что они отправятся в штаб-квартиру когорты. Военные клерки разбежались, как цыплята, когда отряд, возглавляемый Баллистой, ворвался в перестроенный храм Аззанатконы. В регистратуре Баллиста потребовал два общих реестра, предшествовавших текущему, и реестр солдатских денег на депозите в банке подразделения, "под знаменами". Решив привлечь голод на свою сторону, Баллиста приказал, чтобы Турпион, бухгалтер и архивист явились к нему во дворец в десятом часу, во время обеда (и если каким-то чудом вдруг объявится ваш трибун, вы можете привести его с собой – под арестом). Со всей возможной серьезностью Баллиста подчеркнул, что это даст время ему и его сотрудникам внимательно изучить документы, очень, очень внимательно.

Вернувшись во дворец, Калгак приготовил поздний обед: холодную жареную куропатку, черные оливки, местный круглый пресный хлеб, инжир, орехи и сушеные яблоки. Это было разложено на одном конце длинного стола в столовой. На другом были отчеты XX Когорты.

Поев, они принялись за работу. Мамурра просмотрел текущий общий реестр, зачитывая имя каждого солдата и аннотацию, указывающую на его должность. Прямая линия означала, что солдат был в подразделении и готов к службе; метка frum (entum), что он отправился за запасами пшеницы; hord (eum) - что он получал ячмень для лошадей; leones - что он охотился на львов; и так далее. Наконец, были и те, кому не повезло, против имени которых стояла только греческая буква “тета”, армейское сокращение, означающее "мертвый". В других аннотациях указывалось, где были размещены отряды когорты – Аппадана, Бекчуфрайн, Барбалисс, Бирта, Кастеллум Арабум, Шафер Авира и Магдала.

Наконец они закончили. Но закономерность проявилась почти с самого начала: на бумаге подразделение было в полном составе, но было слишком мало прямых линий и слишком много солдат, охотившихся на львов или размещенных в местах со странными названиями. “Тет” было всего две.

Следующим этапом было сопоставление информации в общем реестре со списком депозитов "под знаменами", чтобы найти тех, у кого были сбережения.

Время приближалось к девятому часу, и они прошли примерно две трети пути. И снова проявилась закономерность: почти у всех, у кого была только строчка против имени, были сбережения. Почти ни у кого из тех, кто был в наряде, далеко, не было ни денария.

Гром гремел все ближе. Вспышки молний бросали отсветы на черные облака. Остальная часть неба была окрашена в желтый цвет. Головная боль Баллисты не проходила. Он приказал принести еды и распорядился, чтобы, когда они прибудут, бухгалтера и библиотекаря поместили в комнату рядом с первым двором. Калгак должен был убедиться, что Турпион слышал, как им предлагали еду и питье. Сам он должен был ждать в главном зале для приемов со второго двора. Ему не должны были предлагать даже стул, и Максим должен был присматривать за ним – или слоняться вокруг таким образом, чтобы Турпион думал, что тот присматривает за ним.

Калгак кашлянул.

- Они здесь.

- Хорошо, пусть он немного попотеет.

Баллиста некоторое время ходил взад и вперед по террасе. На другой стороне Евфрата мужчина верхом на осле направлялся к реке. Баллиста гадал, успеет ли он добраться туда до того, как пойдет дождь. Он повернулся к Мамурре и Деметрию.

- Приведите его сюда. Можно продолжать. - завидев Турпиона, Баллиста произнес:

- Примипил.

- Доминус. - плечи Турпиона были округлыми, а голова торчала вперед. Под глазами у него были иссиня-черные мешки.

Баллиста оперся кончиками пальцев о стол. Некоторое время он смотрел на бумаги, потом вдруг поднял глаза.

- Как долго ты и Гай Скрибоний Муциан обманом грабили военную казну?

Турпион не дрогнул.

- Я понятия не имею, что вы имеете в виду, доминус.

- Старинный трюк. - Баллиста попытался подавить поднявшуюся в нем волну гнева.

- Примипил и командир когорты вступили в сговор. - Турпион отвел взгляд. Баллиста безжалостно продолжал:

- Когда человек умирает или переводится, его записывают в бухгалтерию. Когда призывают новобранцев, вводятся вымышленные имена. Мнимых новобранцев и мертвых отправляют в "далекий наряд". Их зарплата все еще начисляется. Он хранится у командира и примипила. - Баллиста сделал паузу.

- Ты хочешь, чтобы я поверил, что в этой когорте восемьдесят пять человек охотятся на львов. Несколько мест, в которых, как ты хочешь меня убедить, дислоцируются крупные подразделения этой когорты – Кастеллум Арабум, Шафер Авира, Магдала, – не указаны в официальных документах этого района. - При первом названии Турпион поднял глаза, затем снова опустил.

- Какое-то время этот работало. Теперь все кончено. Гай Скрибоний Муциан и вы были довольно скрупулезны, но все же прокололись. Вы не додумались придумать сбережения для воображаемых солдат. - Баллиста еще больше наклонился к Турпиону.

- Все кончено. Скрибоний сбежал. Бросил тебя отвечать за все. Если будешь молчать, то лучшее, что тебя ждет - разжалование с позором. Если ты расскажешь мне все, есть варианты. Это была идея Скрибония?

Турпион расправил плечи.

- Он мой командир. Я не буду доносить на него.

- Преданность делает тебе честь. Но он не заслуживает преданности. Он сбежал, как трус, - Баллиста снова сделал паузу. Головная боль вызывала у него тошноту.

- Ты расскажешь мне все. Так или иначе. - последние слова не нуждались в ударении. - Если ты расскажешь мне все, у тебя будет шанс на искупление, шанс вернуть себе самоуважение и уважение твоих людей. Я дам тебе время подумать, - закончил он.

Баллиста повернулся и, сопровождаемый всеми, кроме Турпиона и Максима, вернулся на террасу. Он подошел, чтобы облокотиться на перила. У него раскалывалась голова. Человек на осле исчез.

Упали первые крупные капли дождя. К тому времени, как они вернулись под портик, воздух был полон воды. Турпиону не понадобилось много времени на размышления.

- Гай Скрибоний Муциан рассказал мне о своем замысле в прошлом году, после битвы за изгнание персов из Ареты, - сказал Турпион, как только вошел Баллиста.

- Когорта понесла потери. Он сказал, что сейчас подходящий момент для начала схемы. - Центурион задумался. - Все было так, как ты говоришь. Большинство бойцов, записанных в далекие наряды, не существуют. Магдала и Шафер Авира не существуют. Или больше не существуют. Бекуфрейн находится в нескольких милях вниз по течению Евфрата. Он находится в руках Сасанидов. Там уже много лет не было ни одного римского солдата. Кастеллум Арабум существует в реальности. Возможно, слишком недавно, чтобы фигурировать в официальных документах. - он остановился.

- Какой процент ты откатывал?

- Десять, - быстро ответил Турпион. - Я сдал все деньги на хранение одному человеку в городе. Я ничего из них не потратил. Я могу все вернуть.

Над головой прогремел гром. В комнате воцарилась тишина.

Наконец Баллиста заговорил.

- Что он имел на тебя такого, что тебе пришлось присоединиться к нему?

Турпион ничего не сказал.

- Это были долги? Женщина? Мальчик?'

- Разве это имеет значение?- вспышка молнии осветила комнату. Лицо Турпион выглядело белее, чем когда-либо.

- Да, если бы это может случиться снова.

- Это не может повториться, - сказал Турпион.

- Я должен обезглавить тебя посреди марсова поля.- Баллиста позволил своим словам надолго повиснуть в воздухе. - Вместо этого я назначаю тебя исполняющим обязанности командира когорты. - Турпион выглядел ошеломленным. - Теперь ты должны доказать, что ты хороший офицер. Уже слишком поздно набирать новых рекрутов, но к следующей весне я хочу, чтобы ты подготовил эту когорту к бою. Я хочу, чтобы ты тренировал их до тех пор, пока они не упадут от усталости. О, и ты можешь вернуть деньги Деметрию. Они пойдут на замену снаряжения.

Турпион начал благодарить Баллисту, который прервал его.

- Этот разговор не должен покинуть этих стен. Не обмани моего доверия.

Они услышали, как дождь барабанит по плоской крыше. Головная боль Баллисты почти прошла.

Глава   8

Дождь шел всю ночь, потом весь день. Деметрий начал задаваться вопросом, прекратится ли это когда-нибудь. По ранее незамеченным желобам на террасе дворца неслись бурные струи воды. Ближе к вечеру в русле северного оврага образовался поток, способный сдвигать небольшие камни. В устье ущелья воды Евфрата приобрели грязно-коричневый цвет.

Должно быть, именно так и начинался первобытный потоп. Зевс, вне себя от отвращения к преступлениям человечества, послал потоп, чтобы положить конец убийствам, человеческим жертвоприношениям и каннибализму. Один человек, Девкалион, предупрежденный своим бессмертным отцом, Прометеем, построил ковчег. Девять дней спустя, ведомый голубем, ковчег доставил Девкалиона и его жену Пирру на гору Парнас - или, как говорили другие, горы Этну, Афон или Офрис. Другие бежали на возвышенности, предупрежденные криками журавлей или воем волков. Иногда Деметрий сомневался, правильно ли поступил Зевс, прекратив потоп.

Как только от Ярхая пришло приглашение на ужин, Деметрий понял, что это сулит неприятности. Баллиста согласился мгновенно, хоть и знал, что его согласие было невежливым: это еще больше рассердило бы Огелоса и Анаму. Деметрий был уверен, что мысль о Батшибе заставила Баллисту проигнорировать скучные соображения политеса.

Было почти темно, когда группа из десяти человек отправилась в путь. Гостей, Баллисту и Мамурру, сопровождали Деметрий, Багой, Максим и пятеро конных телохранителей. Факелы сразу же погасли под проливным дождем, и через несколько мгновений Деметрий понял, что заблудился. Он завидовал Баллисте и Максиму за их способность всегда находить нужную дорогу.

В ответ на их стук привратник провел гостей внутрь. Деметрия и Багоя отправили к слугам, а Баллисту и Мамурру повели вглубь дома.

Столовая являла собой синтез востока и запада. Под ногами была типичная греческая или римская мозаика, изображающая остатки трапезы: кости рыбы и животных, скорлупу орехов, косточки оливок, выброшенные вишни. Со стен свисали персидские ковры. Замысловатые металлические лампы отбрасывали мягкий свет. Жаровни согревали и наполняли комнату ароматом корицы, бальзама, мирры.

Там была только одна "сигма", полукруг с сиденьями на семь персон, с одним столом посередине. Четверо мужчин стояли и пили кондитум, теплое вино с пряностями. Один был хозяином, двоих Деметрий не узнал, а одного звали Ацилий Глабрион.

- Добро пожаловать в мой дом, Баллиста и Мамурра, - Ярхай протянул руку.

- Спасибо, что пригласил нас. - они улыбнулись и пожали ему руку.

Баллиста повернулся к Ацилию Глабриону.

- Трибун-латиклавий.

- Дукс. - Ни один из них не улыбнулся.

Ярхай предложил новоприбывшим выпивку, которую они приняли, и представил двух других мужчин. Деметрий отметил их как умбр, тени, клиентов хозяина.

- Моя дочь велела начинать без нее, но она скоро присоединится к нам, - сказал Ярхай.

И Баллиста, и Ацилий Глабрион заметно оживились. Настроение Деметрия упало.

- Скажи мне, дукс, как тебе наша погода? - улыбнулся Ярхай.

- Замечательно. Я удивлен, что высокородные сенаторы Рима не бросили Неаполитанский залив чайкам и не принялись строить здесь свои постыдно экстравагантные виллы для отдыха. - Баллиста пожалел о своих словах, едва произнеся их. Ацилий Глабрион не отнесся бы благосклонно к варвару, смеющемуся над патрициями. Он повернулся к трибуну с тем, что, как он надеялся, было безобидной, открытой улыбкой. Его встретило лицо, похожее на глухую стену. Казалось, что с каждым разом, когда они встречались, они злили друг друга все сильнее. Доведет ли Ацилия Глабриона его антипатия до неподчинения приказам? Конечно, гордый патриций не стал бы дезертиром, как Скрибоний Муциан?

- Соленый миндаль? - Ярхай встал между двумя мужчинами. - Один дурак однажды сказал мне, что если ты съешь достаточно миндаля перед тем, как выпить, то избежишь опьянения.

Мамурра присоединился к нему.

- Я как–то слышал, что если носить определенный драгоценный камень, это поможет от опьянения - возможно, аметист? - непринужденная беседа, казалось, несколько разрядила обстановку.

- Прошу к столу. - Ярхай занял самое высокое место в крайнем левом углу и указал, где должны расположиться остальные, Баллиста рядом с ним, пустое место зарезервировано для Батшибы, Ацилия Глабриона, затем Мамурры. Две умбры занимали наименее почетные места.

Принесли первое блюдо. По меркам богатеев империума, а в том, что хозяин был одним из них, не могло быть никаких сомнений, еда была ненавязчивой. Соленые анчоусы прятались под ломтиками сваренных вкрутую яиц, еще были улитки, приготовленные в белом вине, чесноке и петрушке, а также салат из латука и рукколы, прекрасно сбалансированный: руккола считалась нежной, латук - антиафродизиаком.

Гости приступили к трапезе. Деметрий отметил, что, в то время как остальные были довольно сдержанны, Баллиста и Ярхай много пили.

- Приходите поздно, когда горят лампы; Входите грациозно – ожидание усиливает очарование, - декламируя отрывок из латинской поэзии, Ацилий Глабрион грациозно поднялся на ноги.

Батшиба стояла в дверном проеме, свет падал на нее сзади. Даже Деметрий не мог не признать, что она была сногсшибательна. На ней был тонкий халат из белого шелка, который облегал и подчеркивал ее полные груди и бедра. Деметрий знал, что она будет почти неотразима для Баллисты. Остальные мужчины вскочили на ноги, но ни один из них не обладал грацией Ацилия Глабриона.

Батшиба одарила молодого патриция ослепительной улыбкой, ее зубы казались еще белее, чем были, на фоне темно-оливковой кожи. Когда она подошла к дивану, ее груди колыхнулись, тяжелые, но упругие, явно не стесненные халатом. Она милостиво позволила Ацилию Глабриону подать ей руку, когда заняла свое место, одарив Баллисту лишь легкой улыбкой

Основное блюдо было, опять же, почти агрессивным в своей простоте: дикий кабан, фрикадельки из баранины, капуста, заправленная маслом, костный мозг с перечным соусом и местные лепешки. Два музыканта, один с лирой, другой с флейтой, начали тихо играть. Оба показались Деметрию смутно знакомыми.

На какое-то время появление Батшибы заставило разговор слегка прерваться. Ее щедрое декольте и оливковая кожа явно привлекали как Баллисту, так и Ацилия Глабриона, но северянину, казалось, было трудно придумать, что сказать. Спустя совсем немного времени он возобновил свой разговор с Ярхаем об относительном уровне выносливости верблюда и лошади. Ацилий Глабрион, с другой стороны, был полностью доволен собой. Внимательный, беззаботный и остроумный, он явно считал себя идеальным компаньоном для любой девушки за ужином. Хотя разговор шел на греческом, он не мог удержаться от случайных вылазок в латинские стихи:

Вино возбуждает сердце, склоняет к страсти,

Пьянство разбавляет и прогоняет заботы

В море смеха, придает бедняку уверенность в себе,

Разглаживает морщины, избавляет от боли и печали,

Тогда редчайший дар нашего века,

Простота, открывает все сердца, поскольку бог

Рассеивает лукавство.

В такие моменты души мужчин покорны женским чарам:

Ах, Венера в вине - это огонь внутри огня!

Заключительное блюдо демонстрировало ту же почти кричащую сдержанность, что и два предыдущих: сухофрукты, дамасский чернослив, местный инжир и финики, фисташки и миндаль, копченый сыр, немного груш-пашот и свежих яблок. Вино сменили на сладкое темное, лесбийское.

Деметрию не нравилось, к чему шло дело. Для начала, Баллиста и Ярхай теперь пили еще быстрее. В глазах его кириоса появился неловкий блеск, а плечи по-ослиному расправились. Очевидно, его раздражала непринужденность, с которой Ацилий Глабрион общался с Батшибой. Молодой патриций в любой момент мог пробудить в северянине самое худшее. Честно говоря, растущая частота декламации трибуном латинской поэзии начинала раздражать и Деметрия. После каждой цитаты молодой патриций откидывался на спинку стула с улыбкой, которая наводила на мысль, что он наслаждается понятной лишь ему одному шуткой. Он тщательно избегал называть поэта по имени. Его аудитория была либо слишком вежлива, либо не слишком желала проявлять свое невежество, чтобы спрашивать. Как и большинство образованных греков, Деметрий публично заявлял о своем незнании латинской литературы, в то время как в частном порядке знал о ней очень много. Стихи были ему вроде бы знакомы, но вспомнить автора пока не удавалось.

Чрезмерно усердное соло на лире завершило мелодию и привлекло внимание Деметрия к музыкантам. Он вдруг понял, кто они такие: они вовсе не были музыкантами-рабами, они были двумя наемниками Ярхая. Он слышал, как они играли у костра. С нарастающим беспокойством молодой грек оглядел комнату. Все четверо рабов Ярхая были пожилыми, внушительными мужчинами. И они не были рабами – они тоже были наемниками. Хотя он не мог быть уверен, двое умбр, отдыхавших за столом, вполне могли быть двумя офицерами отряда наемников. Боги, он мог бы убить нас всех в одно мгновение. На ум пришла сцена из Плутарха: Марк Антоний и Октавиан обедают на флагманском корабле Секста Помпея, и пират Менас шепчет адмиралу на ухо: "Может, мне перерезать швартовы и сделать тебя хозяином всего мира?"

- Деметрий! - Баллиста нетерпеливо размахивал пустой чашей, и гречонок вернулся в настоящее. Ярхай и Баллиста радостно пили вместе. Зачем защитнику караванов желать смерти северянина? Даже Секст Помпей отверг это предложение: "Менас, лучше бы ты действовал, а не говорил об этом заранее".

... не тратьте драгоценное время впустую

Развлекайтесь, пока можете, в свои юные дни; годы скользят

Мимо, как движущийся поток,

И ушедшей воды не вернуть,

Потерянный час не прожить вновь.

Ацилий Глабрион откинулся назад, на его губах играла полуулыбка, его рука мимолетно коснулась руки Батшибы.

Овидий. Деметрий читал его. И поэма называлась "Искусство любви". Претенциозная свинья. Ацилий Глабрио читал ее только вчера – вот и вся его ученость. Вот тебе и его самодовольные улыбочки. Деметрий вспомнил, как продолжался отрывок:

Ты, кто сегодня отвергаешь любовника ласку,

Будешь в постели лежать

Стара, холодна, одинока,

Твоя дверь никогда не откроется

В шумную полночь, никогда на рассвете

Не рассыплются яркие розы на пороге твоем!

Слишком рано – ах, ужас!

Плоть становится дряблой и сморщенной,

Чистый цвет уходит с лица

И белые пряди голову всю увенчали,

Седа ты

Отрывки, которые цитировал Ацилий Глабрион, представляли собой серию ехидных шуток в адрес других гостей, которых он, несомненно, считал слишком невоспитанными, чтобы заметить их.

Как продолжался этот пассаж о позднем прибытии? Ты можешь быть невзрачной, но ночью покажешься красоткой подвыпившим: мягкий свет и тени скроют твои недостатки.

В данный момент Деметрий никому ничего не мог сказать. Поделись он своими соображениями с пьяным Баллистой, последствия вполне могли быть катастрофическими. Но, по крайней мере, он разгадал маленький хитрый секрет самодовольного римского патриция.

Ярхай подал сигнал, и появились венки из свежих роз и чаши с духами - символы того, что время еды закончилось и вот-вот начнется время серьезной выпивки и тостов. Деметрий возложил венок на голову Баллисты и поставил свою чашу с духами рядом с правой рукой. Помазав себя, Баллиста жестом велел молодому греку подойти поближе. Северянин взял запасной венок, который Ярхай предоставил именно по этой причине, и возложил его на голову Деметрия. Затем он умастил чело мальчика.

- Долгой жизни, Деметрий.

- Долгой жизни, Кириос.

- Тост – Ацилий Глабрион и не думал умастить чело своему рабу, или увенчать венком – Тост за нашего хозяина синодиарха, защитника каравана, стратега, генерала. Воин, чей меч никогда не спит. За человека, который шагал по колено в персидской крови, чтобы освободить этот город. За Ярхая!

Прежде чем компания успела выпить, Ярхай повернулся и впился взглядом в молодого римлянина. Видавшее виды лицо синодиарха исказилось от едва сдерживаемого гнева. На сломанной правой скуле дернулся мускул.

- Нет! Никто не будет пить за это в моем доме. - Ярхай посмотрел на Баллисту. - Да, я помог положить конец оккупации этого города Сасанидами, - его губы скривились от отвращения.

- Ты, наверное, еще слишком молод, чтобы понять, - сказал он северянину, - А этот, наверное, вообще никогда не поймет, – он мотнул головой в сторону Ацилия Глабриона и сделал паузу. Его глаза были устремлены на Баллисту, но взгляд - вглубь собственной памяти.

- У многих из персидского гарнизона были здесь семьи. Да, я брел по щиколотку в крови - крови женщин, детей, грудных младенцев. Наши отважные сограждане восстали и устроили им резню, изнасиловали, пытали, а затем убили их – всех до единого. Они хвастались, что "очищают" город от "рептилий".

Взгляд Ярхая снова сфокусировался. Он посмотрел на Батшибу, затем на Баллисту.

- Всю свою жизнь я убивал. Таков хлеб синодиарха. Ты защищаешь караваны. Ты разговариваешь с кочевниками, живущими в пустыне. Ты лжешь, обманываешь, подкупаешь, идешь на компромисс. И когда все это перестает помогать, ты убиваешь.

- Мне снятся сны. Плохие сны. - лицевая мышца дернулась. - Таких снов я бы не пожелал даже Анаму и Огелосу… Вы верите в загробную жизнь, в наказание после смерти? - его взгляд снова стал расфокусированным.

- Иногда мне снится, что я умер. Я стою в роще черных тополей у океанского ручья. Я плачу перевозчику. Я пересекаю ненавистную реку. Радамант выносит мне приговор. Я должен отправиться по дороге на поля наказаний Тартара. И они ждут меня - "добрые", демоны возмездия, а за ними и другие: все те, кого я убил, их раны все еще свежи. Нет необходимости спешить. У нас есть вечность. - Ярхай глубоко вздохнул, а затем улыбнулся самоуничижительной улыбкой. - Но, возможно, у меня нет монополии на внутренних демонов...

Патрицианский голос Ацилия Глабриона протяжно нарушил тишину.

- Обсуждаем бессмертие души. Это настоящий симпозиум, настоящий сократовский диалог. Не то чтобы я когда-либо на мгновение заподозрил, что послеобеденная беседа в этом уважаемом доме будет напоминать беседу на обеде у Тримальхиона в "Сатириконе" Петрония, - все в его манерах говорило о том, что он именно так он и думал.

- Вы знаете, все эти ужасные выскочки, плохо образованные вольноотпущенники, несущие чушь об оборотнях и тому подобном.

Баллиста тяжело развернулся. Его лицо раскраснелось, глаза неестественно блестели.

- Моего отца зовут Исангрим. Это означает "Серая маска". Когда Водан зовет, Исангрим откладывает копье и предлагает Всеотцу свой меч. Он танцует и воет перед стеной щитов. Он носит плащ из волчьей шкуры.

Воцарилась ошеломленная тишина. Деметрий слышал, как шипит масло в одной из ламп.

- Боги преисподней, ты хочешь сказать, что твой отец - оборотень? - воскликнул Ацилий Глабрион.

Прежде чем северянин смог ответить, Батшиба начал декламировать по-гречески:

Голодные, как волки, что рвут и рвут сырую плоть,

Сердца полны безумием, что никогда не гаснет,

На скалах, разрывая большерогого оленя,

Они пожирают добычу, пока их челюсти не станут красными от крови

...но ярость, которую никогда не поколебать, тлеет в их груди.

Каждый в империуме знал поэзию Гомера. Батшиба улыбнулась.

- Видишь ли, отец Дукса Реки не мог быть в лучшей компании, когда он готовился сражаться, как волк. Он в компании Ахилла и его мирмидонцев.

Она взглянула на отца. Он понял намек и мягко дал понять, что его гостям пора расходиться.

Дожди, казалось, взялись нарушить собственные обычаи. Первые зимние дожди всегда длились три дня; все так говорили. В этом году дожди длились пять. К середине утра шестого дня порывистый северо-восточный ветер разогнал большие черные тучи. Размытое голубое небо вывело жителей Арета на грязные улицы, и довольно многие нашли дорогу к дворцовым воротам. Все они прибыли, утверждая, что им жизненно важно увидеть дукса. Они приносили отчеты, жалобы, просьбы о правосудии или помощи. Часть скалы в северном ущелье на дальнем конце от задних ворот обрушилась. Ряд из трех домов рядом с агорой рухнул. Двое мужчин, достаточно глупых, чтобы попытаться переплыть на лодке в Месопотамию, пропали без вести, предположительно утонули. Солдат XX Когорты был обвинен в изнасиловании дочери своего домовладельца. Женщина родила обезьяну.

Баллиста справился с потоком просителей, по крайней мере, до такой степени, что приказал арестовать солдата и, отправив вперед гонца, в полдень отправился на встречу с Ацилием Глабрионом в северо-западной башне, у Храма Бела, чтобы начать осмотр как артиллерии, так и стен Арета. Его сопровождали Мамурра, Деметрий, Максим, знаменосец Ромул, старший гаруспик, два писца, два гонца и два местных архитектора. Пять конных телохранителей были посланы верхом, чтобы очистить территорию за стенами.

Баллиста не желал этой встречи. Если бы только он помалкивал на званом ужине у Ярхая. Что заставило его признать, что его отец, Исангрим, был воином, преданным Водану, воином, который временами испытывал боевое безумие волков? Конечно, он был пьян. Возможно, на него подействовало признание Ярхая. Несомненно, его возмутило высокомерное отношение Ацилия Глабриона. Но это были отговорки.

Могло быть и хуже. Отец-берсерк не был секретом, в отличие от визитов призрака Максимина Фракийца. Если бы он выложил это, люди либо подумали бы, что его следует избегать, потому что его преследует могущественный демон, либо что он совершенно безумен. Более того, признание в убийстве императора, даже если все его ненавидели, не одобрялось ныне живущими августами. Это стало бы испытанием терпимости даже такой мягкой и благожелательной пары правителей, как Валериан и Галлиен.

Баллиста поднялась по лестнице и вышел на боевую платформу на вершине башни.

- Дукс Реки, - на лице Ацилия Глабриона была едва сдерживаемая ухмылка, но внимание Баллисты было приковано к чему-то другому. Там, посреди продуваемой всеми ветрами платформы, без прикрытия, стояло огромное артиллерийское орудие, баллиста. Любовь к таким метательным машинам и наградила северянина его когноменом.

Баллиста знала, что Арет обладает тридцатью пятью метательными орудиями. По одному было размещено на вершине каждой из ее двадцати семи башен. Пальмирские ворота и Порта Аквариа могли похвастаться четырьмя; два на крыше и два, стреляющие через бойницы на втором этаже. Двадцать пять орудий стреляли болтом в два с половиной фута. Это было противопехотное оружие. Десять метали камни. Они в первую очередь предназначались для уничтожения вражеских осадных машин, но также могли быть использованы для убийства людей. Все они управлялись легионерами IIII Скифского.

Северянин решил начать обход здесь, потому что в этой башне находилась одна из самых больших баллист. Прямоугольная рама из укрепленной железом твердой древесины шириной около десяти футов удерживала на каждом конце торсионную пружину из скрученных сухожилий, каждая высотой с очень рослого человека. В эти пружины были вставлены рычаги. Ложе длиной около двадцати футов выступало из рамы. К нему был прикреплен ползунок, на задней части которого были защелки, зацеплявшие тетиву лука. Две мощные лебедки оттянули назад ползунок и тетиву, сгибая рычаги лука. Снаряд был помещен в ползунок. Храповик удерживал ползунок на месте, а универсальный шарнир позволял ему легко перемещаться из стороны в сторону, вверх и вниз. Солдат прицелился, и спусковой крючок высвободил устрашающую торсионную силу пружин.

Баллиста с удовольствием пробежал глазами по темному полированному дереву, по тусклому блеску металла. Все баллисты работали по одним и тем же принципам, но это был особенно прекрасный образец. Прекрасное и смертоносное творение инженерной мысли, это огромное оружие метнуло тщательно закругленный каменный шар весом не менее двадцати фунтов. У Арета было еще три таких массивных машины; две на крыше Пальмирских ворот и одна на четвертой башне к северу. Шесть других камнеметов Арета метали шестифунтовые камни. Все, кроме одного, прикрывали западную стену, стену, которая выходила на равнину – ибо именно через равнину враги повели бы собственные машины к стенам города.

Ацилий Глабрион представил Баллисту расчету орудия – одному обученному баллистарию, отвечавшему за машину, и его неквалифицированным помощникам: четырем лебедчикам и двум погрузчикам. Казалось, они были рады, когда Баллиста запросил демонстрационный выстрел. Он указал на скалу примерно в 400 ярдах от себя на пределе дальности стрельбы орудия. Баллисте мучительно хотелось выстрелить самому, но он держал себя в руках.

Пропела тетива, снаряд скользнул по ложу и ушел вдаль. Все те восемь или девять секунд, что камень провел в воздухе, он сиял белым в отраженном солнечном свете. Фонтан грязи показал, где он приземлился; примерно в тридцати ярдах ближе и по крайней мере в двадцати справа от цели

- Какую скорострельность вы можете поддерживать?

Баллистарий даже не попытался ответить на вопрос Баллисты, но довольно беспомощно посмотрел на Ацилия Глабриона. Последний в кой-то веки выглядел слегка смущенным.

- Я не могу сказать. Предыдущий дукс реки не поощрял – на самом деле, он специально запрещал – практиковаться в стрельбе. Он сказал, что это пустая трата дорогих боеприпасов, опасность для прохожих и гробниц на равнине. Моим людям никогда раньше не разрешали стрелять.

- Сколько здесь обученных баллистариев?

- По два в каждой центурии, всего двадцать четыре, - ответил Ацилий Глабрион, храбро пытаясь сохранить лицо.

Баллиста ухмыльнулся.

- Все это скоро изменится.

Отряд, теперь включавший Ацилия Глабриона, отправился на юг в инспекционный обход. Они остановились, чтобы рассмотреть стены, вперед выступили два архитектора. Построенные прямо на скальной породе, стены были высотой около тридцати пяти футов, с зубцами наверху. Они были широкими, с боевой галереей в 5 шагов шириной. Башни возвышались примерно на десять футов над ними и простирались как спереди, так и сзади. Зубчатые парапеты башен продолжались в стороны, препятствуя легкому передвижению по боевой галерее любого врага, которому удалось взобраться на стены.

Местные архитекторы, как один, заверили свою аудиторию, что стены находятся в хорошем состоянии; вероятно, в империуме не было более прекрасных стен, за которыми можно было бы чувствовать себя в большей безопасности.

Баллиста поблагодарил их. Его внимание привлекла центурия XX Когорты, маршировавшая на марсово поле. Турпион серьезно отнесся к полученным приказам. Баллиста снова обратил свое внимание на стены.

- Стены хороши, - продолжал Баллиста, - но сами по себе они недостаточны. Мы должны вырыть ров перед западной стеной, чтобы тараны или осадные башни не могли легко приблизиться. - он взглянул на Деметрия, который уже делал заметки.

- Грунт изо рва может стать частью гласиса, земляного вала, который нам нужен, чтобы защитить стены как от таранов, так и от артиллерии. - он сделал паузу, чтобы обдумать, как он сформулирует следующий фрагмент. - Если есть гласис, то на обратной стороне стены должен быть контр-гласис. В противном случае давление земляного вала снаружи разрушит стену. - он посмотрел на архитекторов, оба кивнули.

Один из архитекторов посмотрел поверх стены, представляя себе ров и гласис.

- Канава должна быть нечеловечески глубокой, чтобы обеспечить достаточное количество материала для гласиса с одной стороны, не говоря уже об обеих, - рискнул он. - А откуда еще может взяться материал?

- Не беспокойтесь об этом, - загадочно улыбнулся Баллиста.- У меня есть план.

К середине дня второго дня Баллиста завершил инспекцию длительной экскурсией по артиллерийскому складу, большому комплексу на открытой местности к югу от дворца, где строились новые машины, ремонтировались старые, хранились запасные части и создавались снаряды – камни, обтесанные до нужного веса и почти идеально округлой формы, зловещего вида железные наконечники болтов, насаженные на их деревянные древки.

Только тогда Деметрий, наконец, нашел время заняться своей преступной тайной страстью: онейромантией, предсказанием будущего по снам. Он выскользнул через дверь для прислуги на улицу. План города и яркий дневной свет должны были облегчить задачу, но молодой грек все равно умудрился заблудиться на пути к агоре длиной в четыре квартала.

Она была удивительно мала для города такого размера, и Деметрию было легко найти то, что он хотел: онейроскопа, толкователя снов. Он сидел в дальнем углу, у входа в переулок, где стояли проститутки. Несмотря на холодный ветер, он был одет только в рваный плащ и набедренную повязку. Его молочные глаза невидяще смотрели вверх. Его шея была изможденной, вены вздулись, пульсируя сквозь почти прозрачную кожу. Он не мог быть никем иным, как онейроскопом.

При звуке шагов Деметрия пугающие белые глаза повернулись в его сторону.

- У тебя есть сон, который может открыть будущее, - хрипло прокаркал старик по-гречески. Предсказатель снов попросил три антониниана, чтобы раскрыть его значение, и остановился на одном. - Сначала мне нужно узнать о тебе. Как тебя зовут, как зовут твоего отца, в каком полисе ты родился?

- Дион, сын Пасикрата из Прусы, - солгал Деметрий. Его беглость объяснялась тем, что он всегда использовал одно и то же имя.

Пожилая голова склонилась набок, словно раздумывая, стоит ли что-то сказать. Он решил не делать этого. Вместо этого он задал ряд дополнительных вопросов: раб или свободный? Род занятий? Финансовое положение? Состояние здоровья? Возраст?

- Я раб, секретарь. У меня есть кое-какие сбережения. Мое здоровье в порядке. Мне девятнадцать. - честно ответил Деметрий.

- Когда тебе приснился этот сон?

- Шесть ночей назад, - ответил Деметрий, считая включительно, как и все в таких случаях.

- В котором часу ночи? - спросил я.

- В одиннадцатом ночном часу. Действие вчерашнего вечернего вина давно прошло. Было далеко за полночь, когда дверь из слоновой кости, через которую боги посылают ложные сны, закрывается, а дверь из рога, через которую проходят истинные сны, открывается.

Слепой кивнул.

- А теперь расскажи мне свой сон. Ты должен сказать мне правду. Ты ничего не должен добавлять и ничего не должен опускать. Если ты это сделаешь, пророчество окажется ложным. Вина будет не моя, а твоя собственная.

Деметрий кивнул. Когда он закончил рассказывать свой сон, онейроскоп поднял руку, призывая к тишине. Рука слегка дрожала и была покрыта старческими печеночными пятнами. Время тянулось все дальше. Агора быстро пустела.

Внезапно старик заговорил.

- Здесь нет стервятников мужского пола; все они самки. Они пропитаны дыханием восточного ветра. Поскольку стервятники не испытывают безумного сексуального желания, они спокойны и непоколебимы. Во сне они означают истину, достоверность пророчества. Это сон богов.

Он сделал паузу, прежде чем спросить:

- Твой кириос обитает на агоре? - когда ему сказали, что это не так, старик вздохнул.

- Какая жалость. Оживленная агора была бы благоприятным знаком, но сейчас... - он пожал плечами, - это нехорошо. Это символ смятения и беспорядка из-за толп, которые стекаются туда. В твоем сне есть греки, римляне и варвары. Будет путаница и смятение, вызванные всем этим, испытываемые всеми.

- В сердце происходящего - статуя. - Он слегка поморщился, как будто испытывая дискомфорт. - Статуя двигалась? - Деметрий пробормотал, что он так не думает. Рука старика метнулась вперед и костлявой, твердой хваткой схватила юношу за руку.

- Думай! Подумай очень тщательно. Это имеет огромное значение.

- Нет–нет, я уверен, что это не так.

- Это, по крайней мере, уже кое-что. - с губ предсказателя снов свисала струйка слюны. - Статуя была из золота. Если бы твой кириос был бедным человеком, это указывало бы на будущее богатство, но твой кириос не бедняк, он богат и влиятелен. Золотая статуя указывает на то, что он будет окружен предательством и заговорами, ибо все, что связано с золотом, подстрекает людей к коварству.

Без предупреждения старик поднялся. Стоя, он оказался на удивление высоким. Он безапелляционно прохрипел, что сеанс окончен. Он сожалел, что пророчество не было лучше. Он начал шаркающей походкой удаляться в сторону переулка.

- Подожди, - позвал Деметрий. - Подожди. Неужели нет ничего другого? Ты что-то недоговариваешь мне?'

Старик обернулся у входа в переулок. - Статуя была больше, чем в натуральную величину?

- Я не уверен. Я... не думаю, что это было так.

Старик рассмеялся ужасным смехом.

- Тебе лучше надеяться, что ты прав, мальчик. Если бы это было так, то это означало бы смерть для твоего любимого кириоса, Баллисты.

В очередной раз Максиму стало ясно, что, каким бы прирожденным бойцом он ни был, из него никогда не получится офицера. Это была скука, сплошная изнуряющая чертова скука. И так продолжалось уже два дня. Наблюдать за артиллерийской стрельбой было вполне любопытно, хотя и немного однообразно. Несомненно, было бы веселее, если б стрельба велась по живой цели. Но смотреть на то, как они изготовляют снаряды, было невыносимо. А что касается стен, то если вы видели одну большую стену, то видели их все. Но вся эта скука оказалась пустяком в сравнении с сегодняшним утром.

Как и положено любому хорошему римскому военачальнику, у которого что-то на уме, Баллиста созвал свой консилиум. Он состоял только из Мамурры, Ацилия Глабриона и Турпиона, а также Деметрия и Максима. В соответствии с древнеримской добродетелью, они встретились очень рано утром, в первом дневном часу. С тех пор они обсуждали численность населения Арета. Очень долго. По данным последней переписи населения, в городе было зарегистрировано 40 000 мужчин, женщин и детей, и из них 10 000 были рабами. Но можно ли доверять этим цифрам? Перепись была проведена до того, как Сасаниды захватили город, и с тех пор многие погибли или бежали. Некоторые вернулись бы, и с вторжением следующей весной многие хлынули бы сюда из деревень. Возможно, в конце концов то на то и вышло.

Как раз в тот момент, когда Максим подумал, что вот-вот закричит от тоски, Баллиста сказал, что им придется принять эти данные в качестве ориентира.

- А теперь настоящий вопрос. Как мы будем кормить всех с марта по ноябрь, когда мы в осаде? Давайте начнем с имеющихся запасов продовольствия, - он посмотрел на Ацилия Глабриона.

- IIII Скифский накопил запасы зерна и масла, которых хватит нашей тысяче человек на двенадцать месяцев. - Молодой аристократ старался не выглядеть самодовольным. В этом не было необходимости.

- У почти тысячи милитес XX Когорты дела идут похуже, - сказал Турпион с кривой улыбкой. - Сухих запасов хватит на три месяца, а свежих - всего на два.

Баллиста посмотрела на Деметрия. Глаза юноши были расфокусированы, его мысли витали где-то далеко.

- Деметрий, записи по городским резервам и трем защитникам караванов.

- Прости, кириос, - в замешательстве мальчик на мгновение перешел на греческий, а затем продолжил на латыни. - Извини, господин. - он сверился со своими записями. - Все охранники караванов говорят одно и то же, что у них достаточно припасов для своих иждивенцев, включая наемников, на двенадцать месяцев. Кстати, все трое утверждают, что у них около трехсот наемников. В городских запасах достаточно зерна, масла и вина для всего населения на два месяца.

- Очевидно, мы должны убедиться, что все наши войска обеспечены всем необходимым. И хотя гражданские в конечном счете должны взять ответственность на себя, я думаю, что мы должны попытаться обеспечить их половинным пайком на протяжении всей осады, - сказал Баллиста. Предупреждая ожидаемое возражение Ацилия Глабриона, он продолжил:

- Ни один закон не гласит, что мы должны их кормить, но мы хотим, чтобы добровольцы сражались за нас. Мы будем заставлять других вступать в рабочие бригады. Голодающие, отчаявшиеся люди могут стать предателями и открыть ворота. И, конечно, есть и элементарная человечность

- Могли бы мы организовать доставку припасов к нам вниз по реке? - спросил Мамурра.

- Хорошее замечание. Да, мы должны попробовать это. Но так мы станем зависимы от других, а также от допущения, что персы не получат никаких лодок и не осадят места выше по реке, откуда нам будут отправлять припасы. Я бы предпочел держать нашу судьбу в собственных руках, - все согласились. - В любом случае, давайте подумаем об этом, когда будем осматривать склады.

По крайней мере, они были близко, прямо у дворца в северо-восточной части города. Видел одно зернохранилище римской армии - видел их все, подумал Максим. Выросший на ферме, ирландец скорее восхищался практичностью огромных длинных зданий. Римляне приняли во внимание риск пожара, необходимость защиты стен от дождя и сырости, а также необходимость циркуляции воздуха при их проектировании. Но он никогда не понимал, почему они всегда строили зернохранилища парами.

Контуберния из десяти легионеров под присмотром центуриона разгружал фургон на соседней погрузочной площадке. Когда Баллиста и его консилиум поднялись по ступенькам в первое зернохранилище, двое легионеров тихо, но совершенно отчетливо завыли, как волки.

- Тишина в рядах, - крикнул Ацилий Глабрион. - Центурион, наложи взыскание на этих людей. - молодой патриций бросил на Баллисту странный взгляд. Северянин сердито посмотрел в ответ.

Прохладная, свежая темнота одного амбара сменяла другой и третий, и Максим погрузился в мысли о женщине, которая родила обезьяну. Это все еще занимало его мысли после того, как они покинули армейские амбары и прибыли в большой караван-сарай возле Пальмирских ворот, где размещались городские запасы. Вряд ли это было какое-то предзнаменование или предупреждение от богов, подумал он. Либо она смотрела на обезьяну, или, возможно, на ее рисунок, в момент зачатия, либо она действительно трахнула обезьяну. Мысль о том, что она родила очень волосатого ребенка, который немного походил на обезьяну, никогда не приходила в голову простому ирландцу.

- Хорошо, - сказал Баллиста, - вот что мы собираемся сделать. Мы реквизируем этот караван-сарай и все, что в нем находится. Мы размещаем охрану как здесь, так и на военных складах. Мы издаем указ о максимальных ценах на продукты питания – Деметрий, ты можешь найти список разумных цен в этом городе? Любой, кто продаст дороже, будет оштрафован, а то, что он продает, конфисковано. Мы объявим, что дукс будет покупать продукты питания на десять процентов дороже фиксированной цены. Мы продолжаем покупать, при необходимости используя векселя, пока у нас не будет достаточно, чтобы накормить наши войска полным пайком, плюс сколько бы мы ни собрали ополченцев, и половину пайка для остальных жителей в течение девяти месяцев.

Баллиста был в ярости, так зол, что ему было трудно сосредоточиться. Этот маленький ублюдок Ацилий Глабрион не терял времени даром, рассказывая историю варвара-дукса и его отца-оборотня. Он ухватился за возможность подорвать авторитет Баллисты в умах легионеров.

Он заставил себя сосредоточиться на вопросе водоснабжения. Почти каждое здание с какими-либо претензиями значимость в этом в городе могло похвастаться цистерной, в которую направлялась тщательно собранная дождевая вода. Все это было очень хорошо в качестве резерва, но самих по себе эти запасы не будут исчерпаны за нескольких недель. Высоко на своем плато, город находился слишком высоко над уровнем грунтовых вод для любых колодцев. Его основной запас воды всегда доставлялся и всегда будет доставляться на спинах ослов и людей по крутым ступеням, которые вели с берегов Евфрата к Порту Аквариа или по ряду извилистых проходов и туннелей, вырубленных в живой скале. Пока держались восточные стены, те, что тянулись к Евфрату от подножия скалы, этот путь снабжения было не перекрыть. Эти стены были короткими, с каждой стороны по сотне шагов. Подходы к ним, расположенные по дну оврагов, были труднодоступны и полностью открыты для обстрела с главных стен города. Казалось бы, с этим все и так в порядке, но именно на проверку этого участка сейчас и шагал разъяренный северянин.

Баллиста спустился по ступенькам из Порта Аквариа. Он оглядел узкую равнину между утесами и водой. Он изучил входы в туннели: в двух были ворота, а три были заколочены как небезопасные. Он рассмотрел короткие стены и успокоился, заметив, что над каждой из них возвышалась башня над кольцевой стеной. Наконец, он пробежал взглядом по причалам и присутствующим лодкам. Вернувшись наверх, слегка отдуваясь, он отдал свои приказы.

Никто не должен был черпать воду из цистерны без официального разрешения. Вся использованная вода должна была поступать из Евфрата. Охрана должна была быть установлена на всех основных цистернах в военных зданиях, а также на тех, что находятся в караван-сарае и главных храмах. Центурия IIII Скифского должна была занять пост в Порту Аквариа. Среди других обязанностей, которые будут распределены позже, ее бойцы должны были следить за подвозом воды и безопасностью туннелей. Те, которые будут признаны небезопасными, подлежали либо ремонту, либо замурованию наглухо.

Именно к туннелям теперь и повернулся Баллиста, испытывая серьезное беспокойство. Зажгли лампы, раздвинули засовы, и ворота в один из предположительно безопасных туннелей открылись. Надеясь, что его крайнее нежелание идти не было очевидно окружающим, Баллиста шагнул в прямоугольник тьмы. Он остановился на мгновение прямо внутри, ожидая, пока его глаза привыкнут к полумраку. Прямо от него вел короткий лестничный пролет. Каждая ступенька имела углубление в центре, протертое подошвами людской обуви за многие поколения . Примерно через дюжину шагов проход резко повернул направо. Баллиста повторил фразу, которая помогла ему пережить много всякого: не думай, просто действуй.

Осторожно ступая, он спустился по ступенькам. Повернув за угол, он столкнулся с еще одним коротким лестничным пролетом и еще одним поворотом направо. После этого все изменилось. Ступени под ногами уступили место скользкому пандусу, который резко обрывался. Протянув руку, чтобы удержаться на ногах, Баллиста обнаружил, что стены шероховатые и сочатся влагой. Свет от ворот не проникал так далеко. Баллиста поднял лампу, но проход, казалось, тянулся бесконечно. Вне поля зрения что-то пискнуло и юркнуло прочь.

Баллиста очень хотел выбраться из этого туннеля. Но он знал, что, если он обернется, к ночи каждый человек под его командованием будет знать, что их новый большой крутой варвар-дукс боялся замкнутых мест. Внезапно воздух вокруг головы северянина наполнился кружащимися и порхающими черными силуэтами. Стая летучих мышей исчезла так же быстро, как и появилась. Баллиста вытер пот с ладоней о тунику. Был только один способ выбраться из этого ужасного туннеля. Стиснув зубы, он двинулся дальше, в холодную, липкую темноту. Это было все равно что спуститься в Аид.

Баллиста устал, устал как собака. Он сидел на ступенях храма в конце Стенной улицы в юго-западном углу города. Только Максим и Деметрий все еще были с ним, но ни один из них не разговаривал. Уже почти стемнело. Это был долгий день.

Каждый день стал чертовски долог с тех пор, как мы сюда попали, думал Баллиста. Мы здесь всего восемь дней, работа только началась, и я устал. Что сказал Батшиба, когда впервые увидел это место? "Стоит ли оно того?" или что-то в этом роде. Прямо сейчас ответ был отрицательным, и он всегда был у Баллисты на уме. Но он был послан императорами, отказ же означал бы смерть или тюрьму.

Баллиста скучал по своей жене. Он чувствовал себя одиноким. Единственные три человека в этом городе, которых он мог назвать друзьями, также были его собственностью, и это создавало барьер. Он очень любил Деметрия; годы совместных опасностей и удовольствий сблизили его с Максимом; Калгак знал его с детства. И все же, даже с этими тремя, существовал барьер рабства. Он не мог разговаривать с ними так, как с Юлией.

Он скучал по своему сыну. Он почувствовал почти непреодолимую, почти невыносимую боль, когда думал о нем: его светлые кудри, такие неожиданные, учитывая черные волосы его матери, его зелено-карие глаза, нежный изгиб его скулы, совершенство его рта.

Всеотец, Баллиста хотел бы оказаться дома. Сформировав эту мысль, он пожалел, что сделал это. Как ночь сменяет день, следующая коварная мысль непрошено проскользнула в его сознание: где был его дом? Была ли это Сицилия – кирпичный, инкрустированный мрамором дом высоко на скалах Тавромения? Элегантная городская вилла, с балконов и садов которой открывался вид на залив Наксос и дымящуюся вершину Этны, дом, который они с Джулией построили и делили последние четыре года? Или дом все еще далеко на севере? Большой длинный дом с соломенной крышей, окрашенная штукатурка поверх плетня и подмалевки. Дом его отца, построенный на возвышенности, недалеко от песчаных дюн и приливных болот, где бродили серые ржанки и, а в камышах слышались крики ловцов устриц.

Мужчина средних лет, одетый только в тунику и державший блокнот для письма, свернул на Стенную улицу. Когда он увидел ожидающую Баллисту, он бросился бежать.

- Кириос, мне так жаль, что я опоздал.

Баллиста вытирал пыль с одежды.

- Ты не опоздал. Мы пришли рано. Не бери в голову.

- Спасибо, кириос, ты очень добр. Члены совета сказали, что вы хотели, чтобы тебе показали недвижимость на Стенной улице?

Баллиста согласился, и общественный раб указал на храм, на ступенях которого сидел северянин. - Храм Афлада, местного божества, которое следит за караванами верблюдов. Недавно был перекрашен за счет благородного Ярхая. Мужчина пошел дальше по улице. - Храм Зевса, Кириос. Новый фасад был создан благодаря щедрости благочестивого Анаму. Они добрались до следующего квартала, и раб ни разу так и не отвернулся от Баллисты. - Частные дома, включая прекрасный дом советника Теодота.

Ах ты бедный ублюдок, подумал Баллиста. Ты раб совета Арета. Эти люди владеют тобой, возможно, даже не знают вашего имени, и все же вы гордитесь ими, их домами, храмами, на которые они расточают свое богатство. И эта гордость - единственное, что дает вам хоть какое-то самоуважение. Северянин печально посмотрел вдоль Стенной улицы. И я собираюсь забрать его. Через пару месяцев, к февральским календам, я все это уничтожу. Все они будут принесены в жертву великой земляной насыпи, чтобы укрепить оборону Арете.

Из-за угла выскочил легионер. Увидев Баллисту, он резко остановился. Он поспешно отсалютовал и попытался заговорить. Он запыхался, и слова не шли с языка. Он набрал полную грудь воздуха:

- Огонь. Артиллерийский склад. Он горит. - он указал через левое плечо. Сильный северо-восточный ветер гнал передний край завесы густого черного дыма над многочисленными крышами Арета, прямо в лицо Баллисты.

Глава   9

Баллиста топал по улицам, заполненным возбужденными людьми. Лавируя между толпами, проталкиваясь мимо них, Максим и Деметрий бежали вместе с северянином. И без того запыхавшийся легионер, сопровождавший их, вскоре отстал.

К тому времени, когда он добрался до артиллерийского склада, у Баллисты болели легкие, левая рука устала держать ножны длинной спаты подальше от ног, а здание было полностью охвачено пламенем. Мамурра и Турпион уже были там. Сильный северо-восточный ветер, что высушивал мокрую от дождя землю, раздувал огонь, безжалостно гоня его вперед. Пламя вырывалось из зарешеченных окон и вокруг карнизов, искры взлетали высоко, а затем их уносило в опасную близость к городу. Турпион организовывал рабочую бригаду, чтобы расчистить пожарный проход и потушить дома на юго-западе. Мамурра построил легионеров в цепочку, выносить имущество из обреченного склада. Чтобы подбодрить людей, он явно подвергал себя тому же риску, что и они, входя и выходя через южную дверь.

Баллиста знал, что не может ждать от своих подчиненных вещей, которых не делает сам. Он последовал за Мамуррой в здание. Было так жарко, что штукатурка отслаивалась от стен, а на балках над их головами, казалось, пузырилась и кипела краска. Обжигающие капли падали на людей внизу. Казалось, в комнате было немного дыма, но это, вероятно, было не так. Огонь незаметно обходил их с флангов, незаметно подбираясь все выше и выше, к углублениям в стенах. В любой момент балки могут обрушиться, а крыша - рухнуть, захватить их в ловушку, задушить и сжечь заживо. Баллиста приказала всем выйти, перекрикивая нечеловеческий рев огня. Он и Мамурра сбежали только тогда, когда последний легионер достиг порога. Снаружи все были заняты перемещением спасенных припасов в безопасное место с подветренной стороны. Затем они наблюдали, как бушует огонь. Здание рухнуло не сразу. Иногда казалось, что огонь угасает, прежде чем вспыхнуть еще более разрушительной жизнью. Наконец, со странным стоном и ужасным треском обрушилась крыша

Баллиста проснулся прекрасным утром, ясным и свежим. Завернувшись в овчину, он наблюдал за восходом солнца над Месопотамией. Огромная чаша неба окрасилась в нежно-розовый цвет; несколько рваных клочьев облаков отливали серебром. Преследуемое волком Скъоллом, как это будет продолжаться до скончания веков, на горизонте появилось солнце. Первая волна золота пролилась на террасу дворца Дукса Реки и зубчатые стены Арета. У подножия утеса причалы и шепчущие заросли тростника оставались в глубокой синей тени.

У Баллисты было всего несколько часов сна, но, как ни странно, они были глубокими и спокойными. Он чувствовал себя свежим и бодрым. В такое утро невозможно было не чувствовать себя хорошо – даже после катастрофы предыдущего вечера.

Позади себя Баллиста слышал, как Калгак приближается по террасе. Это было не просто ничем не сдерживаемое хрипение и кашель, а вдобавок и очень хорошо слышное бормотание. Непоколебимо преданный, на публике престарелый каледонец был молчалив до такой степени, что отзывался о своем господине исключительно односложно. И все же, когда они оставались наедине, он позволял себе, на правах старого воспитателя, говорить все, что ему заблагорассудится, как будто он думал вслух – обычно это была череда критики и жалоб:

- Завернувшись в овчину... любуясь восходом солнца... возможно, теперь он начнет цитировать гребаные стихи. - затем, с той же громкостью, но другим тоном:

- Доброе утро, господин. Я принес твой меч.

- Спасибо. Что ты сказал?

-Твой меч.

-Нет, до этого.

-Ничего.

-Прекрасное утро. Это напоминает мне о поэзии Багоя. Позволь мне попробовать что-нибудь на латыни: "Проснись! Ибо Утро в Чашу Ночи Бросило Камень, обращающий Звезды в Бегство: И Вот! Охотник Востока поймал Башню Великого Короля в Петлю Света. Что ты об этом думаешь? - усмехнулся Баллиста.

-Очень мило. - губы Калгака поджались тоньше, более сварливо, чем когда-либо. - Дай мне ту овчину. Они ждут тебя у ворот. - его бормотание, «время и место… твой отец не декламировал стихи на рассвете, как влюбленная девушка...», раздавалось все тише и тише, когда он удалялся во дворец.

Баллиста вместе с Максимом и Деметрием подошел к сгоревшим руинам склада. Мамурра уже был там. Возможно, он был там всю ночь.

-Мы будем делать то, что прикажут, и по любой команде мы будем готовы. - бойко отсалютовал префект инженерии. Его лицо и предплечья были черными от сажи.

-Твоя оценка?

-Не очень хорошо, но могло быть и хуже. Здание придется снести. Почти все снаряды сгорели. Все запчасти для баллист: шайбы, храповики и тому подобное, похоронены под этой кучей. - он провел рукой по лицу жестом усталого человека.

-Но все формованные камни для баллист хранились снаружи, так что все они в порядке. Я собираюсь натянуть веревки, чтобы попытаться опрокинуть стены наружу. Возможно, нам удастся спасти кое–что из металлической арматуры, некоторые металлические наконечники болтов - зависит от того, насколько сильно там разгорелся огонь. - Мамурра сделал паузу, сделал большой глоток воды и вылил немного себе на голову. Сажа стекала, оставляя странные черные полосы.

-В любом случае, это не совсем та катастрофа, которой кто-то хотел.

-Ты уверен, что это был поджог?

-Пойдем со мной. - Мамурра повел их к северо-восточному углу здания. - Не подходи слишком близко к стенам. Они могут обрушиться в любой момент. Но есть запах.

Баллиста так и сделал, и его желудок скрутило. Он снова увидел, как шест начал медленно поворачиваться, амфора над его головой начала опрокидываться, вспомнил крики и другой запах – запах горящей плоти.

-Нафта.

-Да, однажды понюхав ее, ты уже никогда не забудешь. Нет, если ты видел ее в действии. - Мамурра указал на маленькую почерневшую вентиляционную решетку высоко в стене. - Я думаю, они налили её туда. Потом, вероятно, бросили туда лампу

Баллиста огляделся, пытаясь мысленно представить себе поджог - последний час дневного света, вокруг никого. Один человек или больше? И побежал бы он или попытался смешаться с собирающейся толпой?

-Есть свидетели. Те двое. - Мамурра указал на двух несчастных мужчин, сидящих на земле под охраной двух легионеров.

-Они оба видели человека на улице серподелов, убегающего на юго-восток.

-Смогу описать его отчетливо?

Мамурра рассмеялся.

- Да, оба, и превосходно. Один видел невысокого черноволосого мужчину в грубом плаще, а другой видел высокого мужчину без плаща, лысого, как лысуха.

-Спасибо тебе, Мамурра. Ты очень хорошо справился. Продолжай, и я вернусь, когда поговорю со свидетелями, - ответил Баллиста

Двое мужчин выглядели испуганными и озлобленными. У одного был синяк под глазом. Баллиста хорошо знал взаимную антипатию между римскими солдатами и гражданскими лицами, но он был удивлен глупостью бойцов. Эти двое мужчин вышли вперед, чтобы добровольно поделиться информацией. Солдаты, вымещая страх и злобу, над ними издевались, возможно, избивали. Черта с два они захотят ещё когда-нибудь помогать в будущем.

Баллиста, попросив Максима сходить и принести ему свежей воды, мягко заговорил с гражданскими. Их истории были такими, как сказал Мамурра. Вполне возможно, что они видели двух разных мужчин. Существовала некоторая неопределенность в отношении сроков. Но в равной степени вероятно, что они просто помнили вещи по-разному. Ни один из них не узнал этого человека. Расспросы ни к чему не привели. Баллиста поблагодарил их и попросил Деметрия дать им по паре монет каждому.

Баллиста вернулся к Мамурре.

-Хорошо, вот что надо сделать, - он говорил быстро, уверенно. - Мамурра, прикажи снести это здание и перестроить его примерно в два раза больше, обнести стеной и поставить побольше охраны. Нет ничего лучше, чем закрыть ворота после того, как лошадь убежала. - Мамурра покорно улыбнулся.

-Ты также сформируешь и возглавишь независимое подразделение баллистариев. Двадцать четыре специалиста-баллистария, уже состоящие в III Легионе, будут переданы тебе, как и еще девяносто шесть обычных легионеров. Каждый баллистарий будет отвечать за обучение четырех легионеров. К весне я ожидаю подразделение из 120 специалистов-баллистариев. - Мамурра начал что-то говорить, но Баллиста оборвал его.

-Кроме того, я ожидаю, что к тому времени твои люди построят, протестируют и установят еще двадцать одну баллисту - на каждой башне, где сейчас находится только одна, есть место для двух. Ты можешь реквизировать любую гражданскую рабочую силу, плотников и кузнецов, которые тебе понадобятся. Выбирай легионеров сам. Не позволяй Ацилию Глабриону сплавлять тебе отбросы. - закончил он.

Медленная улыбка расползлась по квадратному лицу Мамурры. Когда Баллиста отошел, Максим тихо заговорил с ним по-кельтски. - Если твой юный патриций не ненавидел тебя раньше, то теперь возненавидит наверняка.

Таможенники, увидев их идущими по главной улице, поняли, что сейчас не время для шутливых анекдотов о философах или о чем-то еще. Конечно, сейчас было не время для официоза, не говоря уже о вымогательстве. Скотник-букол сразу же начал сгонять с дороги семью кочевников с их ослами, грубо сталкивая животных и людей с дороги, грязно проклиная их за медлительность. Предупрежденный мальчишкой на стреме, контуберний из десяти легионеров поспешно прекратил играть в кости и вывалился из караулки. Приведя в порядок свое снаряжение, они вытянулись по стойке смирно.

Дукс Реки осторожно остановил свою лошадь. Он поднял руку, и его свита из четырех человек остановилась позади него.

Таможенник-телон наблюдал, как северянин смотрит через Пальмирские ворота. Боги, но он был огромен; огромен и свиреп, как и все его сородичи.

-Добрый день, телон, - сказал варвар на хорошем греческом языке с приятным выражением на лице. Он повторил любезное приветствие буколу и легионерам, затем указал своим людям, что они должны двигаться дальше, и выехал из города.

-Мерзкий тип, не правда ли? - телон покачал головой. - Очень противно. Я бы не хотел переходить ему дорогу. Дикий нрав – у них у всех такой.

Примерно в полумиле от ворот, где заканчивался некрополь, Баллиста осадил коня. Он изучал башни-гробницы. Их должно было быть не менее пятисот. Кроме как в Пальмире, он никогда не видел ничего подобного. Каждая стояла на квадратном ступенчатом постаменте высотой в человеческий рост или выше. Над постаментом был второй этаж, в два или три раза выше, украшенный простыми рельефными колоннами. Над ним возвышались еще два или три этажа, каждый из которых напоминал дом с плоской крышей и постепенно уменьшался в размерах.

Мертвых помещали в ниши в стенах внутри вместе с драгоценными вещами, которые они заберут с собой в мир иной. Скорбящие родственники входили через единственную дверь и поднимались по внутренней лестнице на крышу, чтобы принять участие в поминальной трапезе. Запечатывание ниш и охрана гробницы были оставлены на усмотрение гробовщиков.

Должно быть, потребовались поколения, чтобы построить их все, подумал Баллиста, и у нас есть три месяца, чтобы снести их. Оставленные на месте, они могли укрывать атакующего от снарядов со стен, служить наблюдательными пунктами, быть превращены в артиллерийские башни или разрушены персами для обеспечения материалами осадных работ. Жители Арета возненавидели бы это, но место вечного упокоения их предков должно было быть стерто с лица земли.

-Деметрий, – когда он начал говорить, Баллиста увидел, что его секретарь держит перо наготове, – нам понадобятся краны с шарами-молотами. Нам понадобится транспорт – много повозок, запряженных волами, для больших обломков, ослы для мелких. - Баллиста сделал паузу, чтобы убедиться, что грек не отстает. - И много труда. Говорят, что в городе насчитывается 10 000 рабов. Мы реквизируем каждого трудоспособного мужчину - это должно дать нам не менее 2500 человек. Тогда мы сагитируем граждан и пошлем солдат – тяжелая работа, но бойцам нравится ломать вещи. В районах, где в это время никто не работает, баллистарии могут использовать гробницы для стрельбы по мишеням. - северянин заметил неуверенность со стороны своего секретаря.

-О, конечно, мы позволим семьям сначала забрать своих близких.

Баллиста играл с ушами коня.

- И не мог бы ты сделать пометку о страже у ворот? Северные и южные задние ворота должны быть закрыты, если я не прикажу их открыть. Охрана у Пальмирских ворот и Водных ворот должна быть удвоена. Каждого входящего или выходящего следует обыскивать не только на предмет оружия, но и на предмет сообщений. Я хочу, чтобы поиски были тщательными: обувь, швы туник и плащей, бинты, конская упряжь – послания можно вшить в уздечки так же легко, как в подошву сандалии. Пусть Ацилий Глабрион знает, что я назначаю его ответственным за выполнение этих приказов.

Деметрий украдкой взглянул на своего кириоса. Казалось, он черпал энергию в насильственных действиях, в физической опасности. Сражение с готами-боранами в Эгейском море, вчерашний бросок в горящий склад – после обоих северянин казался бодрее, целеустремленнее, каким-то образом более полным жизни. Пусть так будет долго. Боги, берегите его.

Деметрий не мог перестать думать о прорицателе снов. Эта встреча потрясла его. Был ли старик мошенником? Логически он мог бы догадаться, что юноша был секретарем Баллисты. Деметрий выдал тот факт, что он обычно использовал предсказателей снов, когда говорил о дверях из слоновой кости и рога, через которые боги посылают ложные и истинные сны. Поскольку Деметрий никогда раньше не консультировался со стариком, можно было предположить, что он был новичком в городе – и кто, как не Баллиста, недавно прибыл в город с молодым речистым секретарем-греком в своей свите?

Старик предсказал беспорядки и неразбериху, предательство и заговоры, возможную смерть. Были ли сны вдохновлены богом, или их интерпретация была более прозаичной – предупреждение, призванное выбить из колеи и подорвать? Было ли это каким-то образом связано с саботажем склада? Должен ли он сказать Баллисте? Но Деметрий чувствовал смутную вину за весь этот эпизод, и, более того, он боялся смеха Баллисты.

Но в тот момент мысли самого Баллисты тоже были о предательстве; он также пытался предугадать будущее. Если бы он перешел на сторону персов и был назначен генералом, каков был бы его план нападения?

Он разбил бы лагерь примерно здесь, в пятистах шагах, сразу за пределами досягаемости артиллерии. В его воображении Баллиста убрал все гробницы с подступов, увидел оборонительные сооружения такими, какими они будут в апреле. Он сразу же начнет атаку. Он должен был пройти по плоской равнине – без какого-либо прикрытия. С расстояния в четыреста шагов начнут падать артиллерийские болты и камни, его люди начнут умирать. За последние двести шагов стрелы и рогатки убьют гораздо больше. Под ногами будут ловушки, ямы, колья. Затем ров, еще колья, еще ловушки. Людям предстояло карабкаться по крутому гласису, а с зубчатых стен на них обрушатся жуткие вещи, сокрушая, ослепляя, сжигая. Как только лестницы прислонят к стене, выжившие начнут карабкаться наверх, надеясь вопреки всему, что лестницы не сломаются и их не столкнут, что их не швырнет на землю, ломая кости. А затем последние несколько человек будут сражаться врукопашную с отчаявшимися людьми. Нападение может увенчаться успехом. Более вероятно, что он потерпит неудачу. В любом случае, тысячи атакующих воинов погибнут.

Равнина, покрытая мертвыми и умирающими людьми, неудачная атака – что бы сделал Шапур? Баллиста подумал обо всем, что Багой рассказал ему о сасанидах. Было жизненно важно понять своего врага, попытаться думать, как он. Шапура это не остановило бы. Он был царем по воле Мазды; его долгом было принести огню бахрама поклонение всего мира. Этот город и раньше обманывал его, открывал свои ворота, а затем вырезал его гарнизон. Этот последний отпор был бы всего лишь еще одним признаком злой натуры его обитателей. Он был Шапуром, царем царей, а не каким-то северным варварским военачальником, немногим лучше воинов, которых он возглавлял, и не каким-то римским полководцем, напуганным неодобрением императоров. Жертвы не будут проблемой: погибшие люди попадут на небеса. Шапур не остановится. Он не успокоится, пока все в городе не будут мертвы или закованы в цепи, пока только дикие звери не будут бродить по разрушенным улицам Арета.

Отряд двинулся ко входу в южное ущелье. Здесь они спешились и повели своих лошадей вниз по каменистому склону. Баллиста пошел первым, обувь скользила по камням, поскальзывалась в грязи. Внизу было шире, и они могли снова оседлать коней и спуститься дальше. К тому времени, когда слева высоко замаячили стены Арета, они проделали немалый путь вниз.

С первого взгляда было очевидно, что никто в здравом уме не станет пытаться штурмовать южную стену города. Подъем занял бы целую вечность, ведь склон был длинным и крутым, и, если не считать редкого небольшого колючего кустарника, склон оврага был совершенно голым. Открытая для любых снарядов сверху, она была идеальной поражаемой зоной.

Не то чтобы по склону оврага вообще нельзя было взобраться. Наверху была задние ворота, к которым вела паутина тропинок и козьих троп. Нужно было бы оставить охрану. Многие города пали из-за того, что нападавшие поднимались по труднопроходимым местам, на которые защитники не обращали внимания. Но только неожиданность или вероломство могли заставить врага проникнуть в этот город.

Когда они поехали дальше, перед ними открылся овраг. С такого расстояния городские стены были неуязвимы для обстрела осадных машин. Баллиста заметил большое количество пещер высоко на склоне прямо под стенами. К ним вели несколько головокружительных тропинок.

-Это гробницы, господин, - сказал один из кавалеристов. - Христианские катакомбы. - он сплюнул. - Они не хотят быть похороненными вместе с остальными в нашем некрополе, и мы не хотим, чтобы их трупы были там. - он снова сплюнул. - Если вы спросите меня, они являются причиной всех наших проблем. Боги заботились о нас, веками, держали империю в своих руках. Затем появляются эти христиане. Они отрицают существование богов, не приносят жертв. Боги раздражены, снимают свою защиту, и вы получаете смутное время. Это яснее ясного, - зажав большой палец между указательным и указательным, он отвел сглаз.

-Я мало что о них знаю, - сказал Баллиста.

-Дай боги, чтоб так оно и оставалось, доминус, - ответил солдат, переходя на шаг. - Что касается их болтовни насчет "не убий", я хотел бы посмотреть, как они отнесутся к этому, когда огромный хренов варвар засунет свой член им в задницу – прошу прощения, доминус.

Баллиста сделал отрицающий жест, как бы говоря: "Не думай об этом, я часто помышляю об анальном изнасиловании членов религиозных меньшинств".

Ущелье несколько сузилось, а затем расширилось, достигнув поймы Евфрата. Справа виднелись густые заросли тамариска, редкие тополя и дикие финиковые пальмы. Повернув налево, они подошли к воротам, встроенным в стену так, что для входа нужно было повернуть налево, открывая таким образом правую, незащищенную сторону. Ворота были простым сооружением, а стена - достаточно слабой, высотой не более двенадцати футов, но Баллисту нисколько не беспокоила скудость этих защитных сооружений. Чтобы приблизиться к ним, персам пришлось бы либо подойти со стороны реки – маловероятно, учитывая, что защитники реквизировали или потопили бы все лодки на среднем Евфрате, – либо следовать маршрутом, который только что использовал отряд Баллисты, – и это было бы безрассудно, поскольку это означало бы маршировать по бедной местности в течение нескольких сотен шагов, постоянно подвергаясь обстрелам из города.

-Деметрий, пожалуйста, запомни: мы разместим тяжелые камни на краю южного ущелья, чтобы обрушить их на любых персов достаточно глупых чтобы приблизиться оттуда.

Ворота распахнулись, и контуберний легионеров отдал салют. Баллиста и его люди спешились и поболтали с ними. Внутри стены у подножия утесов еще больше легионеров открывали вход в один из заколоченных туннелей. Баллиста посмотрел на склон и подавил дрожь при мысли о том, что лежало позади, о мокром темном туннеле, по которому он с тревогой пробирался два дня назад.

Они продолжили путь на север вдоль кромки воды. Повсюду царили суета и активность. Бурдюки с водой поднимались из реки с помощью веревок, натянутых на шаткие деревянные рамы, и тянулись ослами. Затем ослы и люди понесли шкуры вверх по крутым ступеням к Водяных вратам. Лодки приплывали с богатых полей за рекой, их палубы были полны инжира, фиников и связанных и возмущенных цыплят. Крестьяне, несущие или везущие свои товары, добавляли толкотни на ступенях, ведущих в город. С рынка доносился запах жареной рыбы.

Было уже далеко за полдень, время обеда давно миновало. Отряд Баллисты подошел к воротам, и один из солдат заказал им еду.

Их лошадей накормили, напоили и привязали в тени, пятеро мужчин сидели, пили вино и ели фисташки. Зимнее солнце было таким же теплым, как июньский день в доме детства Баллисты. Мужчины занялись приготовлением еды. Выпотрошенную рыбу готовили на гриле в металлической клетке, подвешенной над огнем на ветке дерева. Соки брызгали и шипели, клубился дым.

У подножия лестницы коза сбежала от своего хозяина, последовал яростный взрыв криков на арамейском языке. Баллиста не могла понять ни слова. Ирония заключалась в том, что он мог говорить на языках завоевателей этих народов, римлян, и их будущих завоевателей, персов, но не на языке тех, чья свобода была ему доверена.

Воды Евфрата искрились в солнечном свете, когда они ехали дальше, исполненные довольства жизнью. Баллиста задумался, насколько прочна оборона на ближайшем острове. Если бы персы не обзавелись лодками, это могло бы стать убежищем, если бы город пал, хотя и ненадолго. Было жизненно важно иметь какую-то форму стратегии отхода. Он сделал бы все, что в его силах, чтобы защитить этот город, но у него не было намерения, чтобы Арет стал полем его последней битвы.

Перекинувшись несколькими словами со стражниками, отряд выехал через северные ворота, похожие на южные словно близнецы. Склоны северного оврага тоже были крутыми, но на его голых склонах не было тропинок. Фигурки далеко и высоко на зубчатой стене над задними воротами казались крошечными.

Дожди обрушили часть скалы под городскими стенами, и обвалившиеся камни и земля тянулись в ущелье как плохая осадная насыпь. Он выглядел неустойчивым, его поверхность была предательски ненадежной. Некоторые нападавшие могли бы взобраться на нее, но при использовании она, скорее всего, провалится у них под ногами и отправит на дно ущелья. Все еще пребывая в приподнятом настроении, Баллиста знал, что если бы он был на вершине, то испытал бы сильное искушение натравить на нее своего скакуна, просто чтобы посмотреть, смогут ли они спуститься целыми и невредимыми.

-Онагр, - тихо сказал один из солдат.

Дикий осел пасся примерно в сотне шагов дальше по ущелью. Его голова была опущена, белая морда выискивала верблюжью колючку.

Один из солдат передал Баллисте свое копье. Баллиста никогда не охотился на онагра. Древко копья из кизилового дерева было гладким и твердым в его руке. Легкое нажатие его бедер, и конь медленно пошел вперед. Осел поднял голову. Задним копытом он почесал одно из своих длинных ушей. Он уставился на приближающегося всадника, затем развернулся и, подобрав под себя ноги, отскочил в сторону. Баллиста пустил своего скакуна в галоп. Хотя онагр и не приближался к полному галопу, он двигался быстро, в высшей степени уверенно на неровном, частично пересохшем русле. Его желто-коричневая спина с характерной белой полосой с черными краями тянулась вперед. Баллиста перевел коня в легкий галоп. Каким бы уверенным ни был мерин, Баллиста не хотел рисковать своим скакуном на зыбкой почве. Времени было предостаточно. Это будет долгая погоня. Им некуда было идти, кроме как вверх по ущелью.

Ущелье сомкнулось вокруг них. Баллиста чувствовал, что Максим и остальные отстают. Онагр подошел к развилке. Без колебаний он прыгнул в правый проход. Отпустив поводья, Баллиста огляделся. Склоны утесов здесь были отвесными. Он должен был находиться примерно на одном уровне с западными укреплениями, но его не было видно со стен города и равнины. Изгиб тропинки скрыл его от преследователей. По собственной инициативе конь Баллисты последовал за ослом в правый проход.

Здесь, внизу, летняя жара, казалось, все еще отражалась от скал. Тучи мошек, вымытых дождями из воздуха наверху, жалили лицо Баллисты, попадали в глаза, вторгались в рот. Дальше и дальше, все выше и выше поднималась тропинка. Копыта онагра поднимали клубы грязи, когда он без устали скакал вперед. Скачка утомляла. Баллиста ускорил шаг.

Внезапно конь яростно шарахнулся в сторону. Молотя копытами, он остановился как вкопанный и нырнул влево. Без предупреждения Баллисту бросило вперед. Единственное, что помешало ему улететь за правое плечо мерина, - это удар животом в передний правый рог седла. Лошадь, с широко раскрытыми от паники глазами, вращалась быстрыми, узкими кругами. Это движение выталкивало Баллисту все дальше, толкая его за точку невозврата, где он должен был упасть. Инстинктивно он все еще сжимал копье в правой руке, его острие стучало и стучало по камням. Вцепившись изо всех сил в бедра, Баллиста протянул руку и ухватился левой рукой за ближайший седельный рожок. Судорожным усилием, порожденным отчаянием, он начал подтягиваться обратно. Он почувствовал, как седло соскользнуло, подпруга ослабла.

Ничего другого не оставалось — Баллиста метнул копье в сторону, отпустил седло и сильно ударил ногами. С тошнотворным рывком его левый ботинок зацепился за рога. Когда лошадь повернулась, Баллиста развернулась почти горизонтально в воздухе. Он попытался высвободить ногу. Его голова пронеслась в нескольких дюймах от острых камней. Борясь с центробежной силой, он снова ударил ногой. Его нога выскользнула из ботинка, и он рухнул, покатившись по твердой земле.

Он ободрал правую руку и ушиб плечо. Баллиста не остановился, чтобы проверить свои раны. Он увидел копье и пополз к нему, наполовину опустившись на колени. Держа оружие в обеих руках, он присел на корточки и осторожно обернулся, ища то, что напугало лошадь.

Большие желтые глаза, пустые, но хитрые, смотрели на него с расстояния примерно в двадцать шагов. Лев. Самец. Полностью взрослый; он, должно быть, был восьми футов длиной. Баллиста слышал, как он дышит. Он чувствовал запах его горячего меха, ему казалось, что он чувствует его отвратительное дыхание. Лев взмахнул хвостом, оскалил зубы. Он зарычал: низкий, грохочущий, ужасающий – один, два, три раза.

Баллиста много раз видела львов, надежно запертых на арене. Один был убит во время утренней охоты на зверей в Арелате в тот день, когда он впервые увидел, как сражается Максим. "Сейчас самое подходящее время для ирландца прибыть и расплатиться со своим долгом, спасая мою жизнь", - подумал Баллиста.

Он и раньше видел, как львы убивали преступников, а также нескольких охотников на зверей на арене. Они использовали свою инерцию, чтобы сбить человека с ног, прижали его своим весом и широко расставленными острыми как бритва когтями и почти деликатно вонзали свои длинные-длинные зубы в его трахею.

Баллиста знал, что у него есть только один шанс. Он присел на корточки и, крепко сжав древко копья обеими руками, подложил его под правую ногу, все еще обутую в ботинок.

Лев двигался, ускоряясь быстрее, чем Баллиста считал возможным. Один прыжок, два, три, и он приземлился, передние лапы вместе, для прыжка. Головой вперед он взмыл в воздух на Баллисту.

Копье попало льву в грудь. Его челюсти раскрылись. Его инерция выбила копье из рук северянина, из-под его сапога. Баллиста бросился назад. Лапа нанесла ему скользящий удар, когти царапнули его предплечье, и он отлетел назад.

Лев приземлился, лапы вместе, грудь опустилась, копье глубже вошло в его тело. Древко сломалось. Лев опрокинулся, заскользил на спине, растопырив лапы.

Он поднялся на ноги. Баллиста подтянулся, вытаскивая свою спату из ножен. Лев рухнул.

Максим и ненавидящий христиан солдат с грохотом появились в поле зрения. "Ну ты мужик!" Ирландец сиял. "Ну, мужик!"

Группа примерно из двадцати крестьян появилась из ниоткуда. Они образовали круг болтовни вокруг тела льва.

-Они вполне могут захотеть поклоняться тебе, - крикнул Максим. Он все еще сиял.

-Ваш лев держал в страхе их деревню, - он ткнул большим пальцем через плечо.

-Мы проделали весь путь до деревень на холмах к северо-западу от города.

Максиму было поручено проследить за снятием шкуры со льва и транспортировкой шкуры в город, Баллиста подошел к Деметрию, который теперь стоял с мерином.

-Что случилось? - Баллиста оторвала взгляд от осмотра ног коня.

-Возможно, было бы неразумно придавать слишком большое значение убийству льва, - мальчик выглядел несчастным. - Во времена правления императора Коммода один из правящей семьи Эмесы, некто Юлий Александр, сбил льва копьем с коня. Император послал фрументария убить его.

Коммод был безумен. Валериан и Галлиен - нет. - Он сжал плечо мальчика. - Ты слишком много беспокоишься. Все будет хорошо. И если я попытаюсь сохранить это в тайне, и новости выйдут наружу, это может показаться подозрительным. - Баллиста отвернулся, затем остановился.

-Что случилось с этим человеком?

-Ему пришлось бежать к Евфрату, к врагу.

Деметрий не добавил, что Юлий Александр бежал с молодым фаворитом. Мальчик не мог за ним угнаться. Мужчина спешился, перерезал мальчику горло, а затем вонзил меч себе в живот.

Прошло четыре дня с тех пор, как он убил льва. Баллисте казалось, что каждое мгновение бодрствования в те дни было посвящено встречам. Актерский состав менялся – иногда небольшая группа, только его семья; в других случаях больше, когда он созывал свой консилиум. Однажды он попросил трех защитников каравана, Ярхая, Анаму и Огелоса присутствовать. Сцена и реквизит остались неизменными: большой план Арета, разложенный на обеденном столе во дворце Дукса Реки; текущие реестры IIII Легиона и XX Когорты, теперь точные, лежали открытыми рядом.; повсюду планшеты, стилусы и листы папирусов. Из бесконечных разговоров и расчетов Баллиста составил свой план обороны Арета. Теперь пришло время рассказать об этом совету и городу – или, по крайней мере, столько, сколько им нужно было знать.

Это были декабрьские календы, первое число месяца. Баллиста ждала в тишине внутреннего двора храма Артемиды. Его снова поразило, где находится власть в этом городе. В любом городе, где демократия была больше, чем просто словом, ратуша выходила на агору, где демос, народ, мог следить за советниками. В Арете совет заседал в закрытом здании, спрятанном в углу обнесенного стеной комплекса. Это была демократия, охраняемая от собственных граждан вооруженными людьми.

Наблюдая, как Анаму выходит на солнечный свет, Баллиста испытал странную уверенность в том, что он делал все это раньше. Грешник в Аду, он был обречен вечно повторять эту незавидную задачу. Он будет ждать во дворе, его встретит Анаму и Баллиста скажет советникам несколько горьких истин, вещи, которые они не хотели слышать, вещи, которые заставят их возненавидеть его. Возможно, это было подходящее наказание для человека, убившего императора, которого он поклялся защищать, кара за убийство Максимина Фракийца.

-Марк Клодий Баллиста, приветствую тебя. Опущенные уголки рта Анаму задвигались. Вероятно, это было задумано как улыбка.

Внутри ратуши все было по-прежнему: около сорока членов совета расположились на U-образных ярусах кресел. Только Анаму, Ярхай и Огелос на первом ярусе, сидящие далеко друг от друга. В маленькой комнате воцарилась глубокая, выжидательная тишина.

Начал Баллиста:

-Советники, если Арет хочет выжить, многим придется пожертвовать. Жрецы среди вас могут рассказать вам, как наладить отношения с вашими богами.- следуя примеру Огелоса, эти жрецы одобрительно кивнули. Лохматый христианин широко улыбнулся.

-Я здесь, чтобы рассказать вам, как мы можем наладить отношения между людьми, - Баллиста сделал паузу и посмотрел на свои записи, написанные на куске папируса. Ему показалось, что он уловил выражение разочарования, возможно, переходящее в презрение, на лице Анаму. К Аиду это – северянину нужна была ясность, а не риторический эффект.

-Вы все знаете, что я запасаюсь продовольствием – цены фиксированы, только агенты Дукса Реки могут платить больше. Опять же, вы все знаете, что водоснабжение перешло в руки военных: вся потребляемая вода должна поступать из Евфрата; цистерны использовать нельзя. Баллиста успокаивал их, рассказывая им вещи, которые они знали, вещи, против которых у них не было особых возражений.

-Будут реквизированы различные вещи: все лодки на реке, все запасы древесины для строительства и большое количество дров. Также будут реквизированы большие терракотовые кувшины для хранения и металлические котлы, все воловьи кожи и вся сыромять в городе. Северянин заметил, что один или два члена совета украдкой переглянулись и ухмыльнулись. Если бы они были еще живы, когда придет время, они увидели бы, что последние несколько реквизиций были чем угодно, только не странной прихотью варвара.

-Опять же, вы знаете, что все и вся, въезжающие в город и выезжающие из него, подвергаются обыску. - с задних скамеек послышался тихий ропот. - Это приводит к задержкам. Это неудобно. Это вторжение в частную жизнь. Но это необходимо. На самом деле, мы должны пойти дальше. С сегодняшнего дня будет введен комендантский час от заката до рассвета. Любой, кто окажется на улицах ночью, будет арестован и, возможно, убит. Все собрания десяти и более человек должны получать разрешение Дукса. Любой, кто по какой-либо причине нарушит этот приказ, будет арестован и, возможно, убит. - Ропот стал чуть громче, но пока советники не нашли ничего, против чего они могли бы действительно возразить: если несколько простых людей будут убиты ночью на улицах, так тому и быть.

-Некоторые солдаты расквартированы в частных домах. - Бормотание прекратилось. Теперь он завладел их вниманием. Учитывая, что солдаты были подвержены бессмысленным разрушениям, воровству, дракам и насилию над женщинами, размещение войск всегда было крайне непопулярно.

-Чтобы войска могли быстро добраться до своих постов, расквартирование должно быть расширено. Могут пострадать здания во вторых кварталах от западной стены и в первых кварталах от других стен. Владельцам зданий будет выплачена разумная компенсация. - наступила тишина. Члены совета были крупными собственниками. При условии, что они смогут держать солдат подальше от своих собственных домов, они могли бы извлечь из этого пользу.

-Кроме того, караван-сарай у Пальмирских ворот будет занят военными. Компенсация будет выплачена городу.

Солнечный свет лился в комнату из двери позади Баллисты. Пылинки кружились в золотистом воздухе. Максим и Ромул вошли и встали позади него.

-Девятьсот наемников трех стражей караванов будут сформированы в три нумера, иррегулярных подразделения римской армии. К ним присоединится такое же количество призванных граждан. Войска будут оплачиваться из военной казны. Их командиры будут иметь звание и получать жалованье префекта. - Ярхай ухмыльнулся. Двое других пытались выглядеть так, как будто все это было благородным самопожертвованием, причем Огелосу это удавалось гораздо успешнее, чем Анаму. Это была неожиданная удача: их частные армии должны были увеличиться вдвое и оплачиваться государством.

-Существует острая потребность в рабочей силе. Все трудоспособные рабы мужского пола – а по нашим оценкам, в городе их насчитывается не менее 2500 – будут реквизированы в трудовые бригады. Их будет недостаточно. Около 5000 граждан также будут призваны в трудовые отряды. Некоторые профессии получат бронь. Кузнецы, плотники, стрельники и лукоделы будут освобождены от участия в трудовых бригадах, но будут работать исключительно на военных. Совет составит необходимые списки. - Трое стражей караванов ничем не выдали себя, но за их спинами другие советники воскликнули с едва сдерживаемым гневом. Они должны были организовать отправку большого числа своих сограждан на рабский труд

-Эти трудовые бригады помогут войскам вырыть ров перед западной стеной пустыни и построить перед ней гласис, земляной пандус. Они также помогут построить контргласис за стеной. - "Вот так", - подумал Баллиста, бессознательно дотрагиваясь до рукояти своей спаты.

-Чтобы освободить место для контргласиса, внутреннего земляного пандуса, рабочие бригады помогут снести все здания в первых кварталах от западной стены, - на мгновение воцарилась ошеломленная тишина, затем люди сзади начали кричать в знак протеста. Несмотря на нарастающий шум, Баллиста двинулся дальше. - Трудовые отряды также помогут войскам снести все гробницы в некрополе за стенами. Их щебень будет использован в качестве засыпки гласиса, - подытожил дукс.

Гам. Почти все члены совета были на ногах, крича: "Боги покинут нас, если мы снесем их храмы… Вы хотите, чтобы мы поработили наших собственных граждан, разрушили наши собственные дома, осквернили могилы наших отцов?' Вопли о святотатстве эхом отражались от стен.

Тут и там виднелись изолированные островки спокойствия. Ярхай все еще сидел, его лицо было непроницаемым. Анаму и Огелос были на ногах, но после первых восклицаний они замолчали и задумались. Волосатый христианин все еще сидел, улыбаясь своей блаженной улыбкой. Но все остальные члены совета были на ногах и кричали. Некоторые издевались, размахивали кулаками, были в ярости.

Перекрывая шум, Баллиста крикнул, что отныне, для удобства общения, протоколы его решений будут вывешиваться на агоре. Казалось, никто не слушал.

Он повернулся и, прикрывая спину Максимом и Ромулом, вышел на солнечный свет.

Глава   10

Баллиста счел за лучшее дать городскому совету время успокоиться. Сирийцы были печально известны тем, что действовали и говорили сгоряча, и не было никакого смысла в обмене резкими, необдуманными словами. В течение следующих двух дней он оставался в военном квартале, планируя оборону города со своими высшими офицерами.

Ацилий Глабрион страдал от потери 120 своих лучших легионеров, отправленных в артиллеристы. И хотя они не присутствовали, несомненно, Глабриону было неприятно думать о том, что Ярхай, Анаму и Огелос, очередные, по его мнению, варвары-выскочки, вдруг стали офицерами римской армии. Он скрылся под нечитаемой маской патрицианского безразличия. И все же остальные усердно трудились. Турпион старался вовсю, Мамурра, как обычно, был уравновешен и рассудителен, а Деметрий, как и следовало ожидать, казался менее рассеянным. Постепенно, в результате их обсуждений, в голове Баллисты начал формироваться план – какие участки стены будут охраняться какими подразделениями, где они будут размещены, как к ним будут доставляться припасы, где будут размещены немногие – очень немногие – резервы.

Вопросы более приземленного уровня также требовал его внимания. Был созван военный трибунал для суда над солдатом XX Когорты, которого обвинили в изнасиловании дочери его домовладельца. Его защита была слабой: "Ее отец был дома, мы вышли на улицу, она говорила "да" до тех пор, пока ее голая задница не коснулась земли". Его центурион, однако, дал ему исчерпывающую характеристику. Что еще более уместно, двое контуберналов (товарищей по контубернию, аналогу отделения, проживавшему в одной палатке - прим. перев.) солдата поклялись, что ранее девушка добровольно занималась сексом с солдатом.

Мнения членов трибунала разделились. Ацилий Глабрион, само воплощение республиканской добродетели, был за смертную казнь. Мамурра проголосовал за снисхождение. В конечном счете, решение было за Баллистой. В глазах закона солдат был виновен. Вполне вероятно, что его контуберналы его покрывали. Баллиста неохотно оправдал солдата: он знал, что не может позволить себе потерять даже одного обученного бойца, не говоря уже о том, чтобы злить его товарищей.

Его занимало другое судебное дело. Юлий Антиох, солдат вексилляции IIII Скифского, из центурии Александра, и Аврелия Амимма, дочь Аббуи, жителя Арета, разводились. Дело было не в любви, речь шла о деньгах, письменные документы были двусмысленными; свидетельские показания - диаметрально противоположными. Не было никакого очевидного способа определить истину. Баллиста решил дело в пользу солдата. Он знал, что его решение было скорее целесообразным, чем справедливым. Империум развратил его, а справедливость вновь сослали в ссылку на остров посреди моря.

На третье утро после встречи с советом Баллиста счёл, что прошло достаточно времени. Советники уже должны были успокоиться. Какими бы непостоянными ни были все сирийцы, вполне возможно, что они даже приняли образ мыслей Баллисты. Да, он разрушал их дома, осквернял их могилы и храмы, лишал их свободы, но все это было во имя высшей свободы – высшей свободы подчиняться римскому императору, а не персидскому царю. Баллиста улыбнулся иронии. Плиний Младший лучше всего выразил римскую концепцию свободы, libertas: ты приказываешь нам быть свободными, и мы будем.

Баллиста отправил гонцов к Ярхаю, Огелосу и Анаму, пригласив их поужинать этим вечером с ним и тремя его высшими офицерами. Батшиба, конечно же, тоже была приглашена. Вспомнив римское суеверие против четного числа за столом, Баллиста отправила еще одного гонца, чтобы пригласить и Каллиника Софиста. Северянин попросил Калгака сказать повару, чтобы тот приготовил что-нибудь особенное, желательно с копчеными угрями. Пожилой каледонец выглядел так, как будто никогда в своей очень долгой жизни не слышал такой возмутительной просьбы, и это вызвало новый поток бормотания: "О, да, какой ты великий римлянин... что дальше... гребаные павлиньи мозги и сони в меду".

Позвав Максима и Деметрия сопровождать его, Баллиста объявил, что они идут на агору. Якобы они собирались проверить, соблюдаются ли указы о ценах на продукты питания, но на самом деле северянин просто хотел убраться из дворца, подальше от места принятия своих сомнительных юридических решений, терзавших его разум. Он многим восхищался в римлянах – их осадными машинами и укреплениями, их дисциплиной и логистикой, их гипокаустами и банями, их скаковыми лошадьми и женщинами, – но он считал их libertas иллюзией. Ему пришлось просить императорского разрешения жить там, где он жил, жениться на женщине, на которой он женился. На самом деле вся его жизнь с тех пор, как он попал в империю, казалась ему отмеченной раболепием и грязными компромиссами, а не свободой.

Его кислое, циничное настроение начало подниматься, когда они вошли в северо-восточный угол агоры. Ему всегда нравились рынки: шум, запахи – плохо скрываемая алчность. Толпы людей медленно перемещались. Казалось, здесь была представлена половина человечества. Большинство были одеты в типично восточную одежду, но были и индийцы в тюрбанах, скифы в высоких остроконечных шляпах, армяне в складчатых шляпах, греки в коротких туниках, длинных свободных одеждах обитателей палаток, а кое-где попадались римские тоги или шкуры и меха горцев Кавказа.

Казалось, всего необходимого для жизни было в избытке – много зерна, в основном пшеницы, немного ячменя; много вина и оливкового масла для продажи в бурдюках или амфорах, а также любое количество блестящих черных оливок. По крайней мере, в его присутствии указы о ценах, по-видимому, соблюдались. Не было никаких признаков того, что они увезли товары с рынка. По мере того, как северянин и двое его спутников продвигались по северной стороне агоры, полосатые навесы становились ярче, наряднее, а продукты, затененные ими, превратились из предметов первой необходимости средиземноморья в маленькие предметы роскоши – фрукты и овощи, кедровые орехи и рыбный соус и, что самое ценное, специи: перец и шафран.

Прежде чем они добрались до портиков западной стороны агоры, предметы роскоши перестали быть съедобными. Здесь были душистые прилавки с сандалом и кедром. Слишком дорогие для строительных материалов или дров, они могут считаться освобожденными от действия указа Баллисты о реквизиции древесины. Здесь мужчины продавали слоновую кость, обезьян, попугаев. Максим остановился, чтобы рассмотреть какую-то причудливую работу по коже. Баллисте показалось, что он увидел верблюжью шкуру, тихо спрятанную в задней части магазина. Он собирался попросить Деметрия сделать пометку, но мальчик пристально смотрел в дальний конец агоры, снова отвлекшись. Здесь было много вещей, которые больше всего желали мужчины и женщины: духи, золото, серебро, опалы, халцедоны и, прежде всего, мерцающий и невероятно мягкий шелк из Серы на дальнем краю света.

В южных портиках, к неудовольствию Баллисты, находился невольничий рынок. Там были выставлены всевозможные "инструменты с голосами". Были рабы, которые обрабатывали твою землю, вели твои счета, причесывали твою жену, пели тебе песни, наливали тебе напитки и сосали твой член. Но Баллиста внимательно изучил товар; был один тип рабов, которых он всегда хотел купить. Осмотрев все, что предлагалось, северянин вернулся в середину загона для рабов и задал короткий простой вопрос на своем родном языке.

-Здесь есть кто-то из англов?

Не было ни одного лица, которое не повернулось бы, чтобы посмотреть на огромного варвара-военачальника, что-то неразборчиво кричащего на своем диковинном языке, но, к огромному облегчению Баллисты, никто не ответил.

Они прошли мимо рынка скота к восточному портику, дешевому концу агоры, где продавцы тряпья, мелкие ростовщики, фокусники, чудотворцы и другие, кто торговал человеческими страданиями и слабостями, предлагали свои услуги. Оба спутника Баллисты пристально оглядывались через плечо на переулок, где стояли проститутки. Этого следовало ожидать от Максима, но Деметрий оказался неожиданностью – Баллиста всегда думал, что интересы молодого грека лежат в другом месте.

Всеотец, но ему и самому не помешала бы женщина. В каком-то смысле это было бы так приятно, так легко. Но в другом смысле, конечно, нет. Была Юлия, его клятвы ей, то, как он был воспитан.

Баллиста с горечью подумал о том, как некоторые римляне, например, Тацит в своей "Германии", рассматривали супружескую верность германцев как зеркало, осуждающее отсутствие морали у современных римлян. Но традиционная пасторальная верность была очень хороша, когда ты жил в деревне; она не была рассчитана на те сотни миль, недели пути вдали от своей женщины. И все же Баллиста знала, что его отвращение к неверности проистекало не только из любви к Юлии, но и из того, как он был воспитан. Подобно тому, как некоторые мужчины носили в битве счастливый амулет, так и он нес свою верность жене. Каким-то образом у него развился суеверный страх, что, если у него будет другая женщина, удача покинет его, и следующий удар меча или стрелы не ранят, а убьют, не оцарапают его ребра, а пробьют их насквозь в сердце.

Думая теперь о своих товарищах, Баллиста сказал:

-По-хорошему, возможно, нам следует проверить, что продается в переулке? Вы двое хотели бы это сделать?

Отказ Деметрия последовал незамедлительно. Он выглядел возмущенным, но в то же время слегка хитрым. Почему мальчик вел себя так странно?

-Я думаю, что я достаточно квалифицирован, чтобы сделать это самостоятельно, - сказал Максим.

-О да, я верю, что это так. Но помните, ты просто смотришь на товар, а не пробуешь его на вкус, - Баллиста ухмыльнулся. -Мы будем там, в центре агоры, учиться добродетели у статуй, установленных добрым гражданам Арета.

Первая статуя, к которой подошли Баллиста и Деметрий, стояла на высоком постаменте. "Агегос, сын Анаму, сына Агегоса", - прочитал Баллиста. "Должно быть, это отец нашего Анаму – он немного красивее". Статуя была одета в восточную одежду, и, в отличие от Анаму, у него была хорошая шевелюра. Они торчали тугими завитками вокруг его головы. Он носил густую короткую бороду, как и его сын, но также мог похвастаться роскошными усами, подстриженными и навощенными до кончиков. Лицо у него было круглое, слегка мясистое. - Да, красивее, чем его сын, хотя это нетрудно.

"За его благочестие и любовь к городу", – Баллиста прочитал остальную часть надписи, – "за его несомненную добродетель и мужество, всегда обеспечивающее безопасность торговцев и караванов, за его щедрые расходы на эти цели из собственных средств. За то, что он спас недавно прибывший караван от кочевников и от больших опасностей, которые его окружали, тот же караван установил три статуи: одну на агоре Арета, где он является стратегом, одну в городе Спасино Харакс и одну на острове Тилуана, где он является сатрапом. Твои познания в географии лучше моих, – Баллиста посмотрел на своего секретаря, – где находится Спасино Харакс?

-В начале Персидского залива, - ответил Деметрий.

-А остров Тилуана - это что?

-В Персидском заливе, у берегов Аравии. По-гречески мы называем его Тилос.

-И ими правит?

-Шапур. Отец Анаму правил частью персидской империи. Он был и генералом здесь, в Арете, и сатрапом Сасанидов. - Баллиста посмотрела на Деметрия.

-Так на чьей стороне защитники каравана?

Во второй половине дня, примерно в час meridiatio, сиесты, пошел дождь. Мужчина наблюдал за дождем из окна своего первого этажа, ожидая, пока высохнут чернила. Хотя он и не был проливным, как первые дожди в этом году, он был сильным. Улица внизу была пуста. Вода стекала по внутренней стороне городской стены. Ступени, ведущие к ближайшей башне, были скользкими от воды и предательскими. Одинокий грач пролетел слева направо.

Решив, что чернила высохли, мужчина зажег лампу от жаровни. Он высунулся из окна, чтобы закрыть ставни. Он закрепил их и зажег другую лампу. Хотя он запер дверь, когда вошел в комнату, теперь он огляделся, чтобы убедиться, что он один. Успокоенный, он достал надутый свиной пузырь из того места, где он его спрятал, и начал читать. Артиллерийский магазин сожжен. Все запасы болтов уничтожены. Северный варвар собирает запасы продовольствия для осады. Когда он соберет достаточно, их подожгут. Нафты хватит еще на одну эффектную атаку. Он объявил, что некрополь будет сровнен с землей, многие храмы и дома разрушены, а его войска расквартированы в тех, что остались. Он освобождает рабов и порабощает свободных. Его люди раздевают и насилуют женщин по своему желанию. Горожане ропщут на него. Он призвал горожан в армейские подразделения, которыми будут командовать защитники караванов. Воистину, глупец был ослеплен. Он отдаст себя связанным по рукам и ногам в руки Царя Царей.

Его движущийся палец остановился. Его губы перестали беззвучно произносить слова. Это сойдет. Риторика была несколько высокопарной, но обескуражить персов в его планы не входило.

Он взял две фляги с маслом, одну полную и одну пустую, и поставил их на стол. Он развязал открытый конец свиного пузыря и выдавил воздух. Когда он сдулся, его почерк стал неразборчивым. Вынув пробку из пустой колбы, он протолкнул пузырь внутрь, оставив его отверстие выступающим. Приложив губы к пузырю и молча поблагодарив за то, что он не еврей, он снова надул его. Затем он завернул торчащую свиную кишку обратно в носик фляги и перевязал ее бечевкой. Когда он обрезал излишки острым ножом, пузырь был полностью скрыт внутри, один контейнер спрятан в другом. Он осторожно перелил масло из полной фляги в пузырек в другой. Когда он вставил пробку в оба, он снова огляделся, чтобы убедиться, что он все еще один.

Он посмотрел на фляжку с маслом в своих руках. Они усилили поиски у ворот. Иногда они вспарывали швы мужских туник и швы их сандалий; иногда они срывали покрывала с респектабельных гречанок. На мгновение у него закружилась голова, голова закружилась от того риска, которому он подвергался. Затем он взял себя в руки. Он смирился с тем, что вполне может не пережить свою миссию. Это не имело никакого значения. Его народ пожнет плоды. Его награда - на том свете.

В очереди у выхода курьер ничего не узнает. Фляжка не вызовет никаких подозрений.

Мужчина достал стилус и начал писать самые безобидные буквы.

"Мой дорогой брат, дожди вернулись…"

С колоннады перед своим домом Анаму с неприязнью смотрел на дождь. Улицы снова были по щиколотку в грязи: из-за дождей ему пришлось нанять носилки и четырех носильщиков, чтобы отвезти его на ужин во дворец Дукс Реки. Анаму не хотелось подвергаться ненужным расходам, и теперь носилки опаздывали. Он попытался смягчить свое раздражение, вспомнив полузабытую фразу одного из старых мастеров-стоиков: "Тюрьму делают не стены". Анаму не был уверен, что процитировал правильно. "Эти каменные стены не делают тюрьму". Кто это сказал? Мусоний Руф, римский Сократ? Нет, скорее бывший раб Эпиктет. Возможно, это были вовсе не стоики – возможно, он написал это сам?

Согретый тайной фантазией о других людях, цитирующих его слова, совершенно незнакомых ему людях, черпающих утешение и силу в его мудрости в трудные времена, Анаму смотрел на залитую дождем сцену. Каменные стены города потемнели от стекающей по ним воды. Зубчатые боевые галереи были пусты; стражники, должно быть, укрылись в соседней башне. Идеальный момент для внезапного нападения, за исключением того, что дожди превратили землю за городом в трясину.

Когда носилки в конце концов прибыли, Анаму посадили в них, и они отправились в путь. Анаму знал имена других гостей, которые должны были прибыть во дворец. Мало что происходило в городе Арет, о чем Анаму узнавал не сразу. Он заплатил хорошие деньги – много хороших денег – чтобы убедиться, что так оно и было. Вечер обещал быть интересным. Дукс пригласил всех троих защитников каравана, у каждого из которых были жалобы на обращение варваров с городом. Дочь Ярхая тоже будет там. Если когда-либо у девушки на алтаре горел огонь, то у нее. Не один платный информатор сообщал, что и варвар-дукс, и надменный молодой Ацилий Глабрион хотели заполучить ее. И был приглашен софист Каллиник из Петры. Он делал себе имя - он добавлял культуру к смеси напряженности и секса. Имея в виду последнее, Анаму достал клочок папируса, на котором ранее, в уединении, он написал для себя небольшую шпаргалку из "Deipnosophistae" Афинея, "Мудрецы за обедом". Широко известно, что Анаму очень любил грибы, и, скорее всего, в знак уважения дукс поручил бы своему шеф-повару включить их в меню. Чтобы быть готовым, Анаму поднял несколько подходящих эзотерических цитат из классики о них.

-А, вот и ты, - сказал Баллиста. - Как говорится, "Семь - это обед, девять - драка".

После его довольно впечатляющего риторического выступления у ворот Баллиста в глазах Анаму падал все ниже и ниже. Грубое приветствие северянина никак не помогло восстановить положение. - Давайте пройдем к столу.

Столовая была устроена в классическом триклинии: три дивана, каждый на три персоны, расставленные U-образно вокруг столов. Приближаясь, стало ясно, что, по крайней мере, у дукса хватило здравого смысла отказаться от традиционного плана рассадки. Северянин занял summus in summo, самое высокое место, крайнее слева. Он посадил Батшибу справа от себя, затем ее отца; на следующем ложе были Каллиник Софист, затем Анаму и Ацилий Глабрион; а на последнем возлежали Огелос, Мамурра и затем, на самом низком месте, imus in imo, Турпион. Традиционно Баллиста должен был находиться там, где сейчас находился Огелос. Проблема заключалась бы в том, кто бы возлежал слева от северянина, imus in medio, на традиционном месте для почетного гостя. Как бы то ни было, защитники караванов сидели каждый на разных кушетках, и ни один из них не был ни рядом с хозяином, ни на почетном месте. Анаму неохотно признался себе, что это было сделано умно.

Принесли первое блюдо: два теплых блюда – яйца вкрутую и копченый угорь в соусе из сосновой смолы и лук-порей в белом соусе; и два холодных – маслины и нарезанная свекла. Сопровождающим было легкое тирское вино, которое лучше всего смешивать два-три раза с водой.

-Угри. Древним было что сказать об угрях.

Голос софиста был тренирован доминировать в театрах, на общественных собраниях и многолюдных праздниках, поэтому у Каллиника не было проблем с привлечением внимания собравшихся.

-В своих стихах Архестрат рассказывает нам, что угри хороши в Региуме в Италии, а в Греции - на Копаидском озере в Беотии и на реке Стримон в Македонии.

Анаму почувствовал прилив удовольствия от участия в таком культурном вечере. Это была подходящая обстановка для такого, как он, одного из пепайдейменов, высококультурных людей. Но в то же время он испытал укол зависти: он не смог присоединиться – до сих пор не подавали грибов.

-Реку Стримон Аристотель подтверждает. Там лучшая рыбалка приходится на сезон восхода Плеяд, когда вода бурная и мутная.

"Всеотец, это была ужасная ошибка - пригласить этого напыщенного ублюдка", - подумал Баллиста. Он, вероятно, может продолжать в том же духе часами.

-Лук-порей хорош, - голос защитника каравана, возможно, и не был таким мелодичным, как у софиста, но он привык быть услышанным. Это прервало поток литературных анекдотов Каллиника. Кивнув на зеленые овощи, Ярхай спросил Баллисту, за какую команду колесниц он болел в Цирке.

-Белые.

-Клянусь богом, ты, должно быть, оптимист, - избитое лицо Ярхая расплылось в улыбке.

-Не совсем. Я нахожу, что постоянное разочарование на ипподроме философски полезно для моей души – закаляет ее, помогает мне привыкнуть к разочарованиям жизни.

Когда он уже настроился на беседу о скаковых лошадях с ее отцом, Баллиста заметил, что Батшиба улыбается легкой озорной улыбкой. Всемогущий Отец, она выглядела сногшибательно. Девушка была одета более скромно, чем в доме своего отца, но ее платье все еще намекало на роскошное тело под ним. Баллиста знал, что гонки - это не та тема, которая могла бы ее заинтересовать. Он хотел рассмешить ее, произвести на нее впечатление. И все же он знал, что не силен в таких светских беседах. Всеотец, он хотел ее. От этого становилось только хуже, становилось еще труднее думать о легких, остроумных вещах, которые можно было бы сказать. Он завидовал этому самодовольному маленькому ублюдку Ацилию Глабриону, который даже сейчас, казалось, умудрялся безмолвно флиртовать за столом.

Подали основное блюдо: троянский поросенок, фаршированный колбасой, ботулусом и кровяной колбасой; две щуки, мясо которых превратили в паштет и вернули в шкурку; затем два простых жареных цыпленка. Появились и овощные блюда: вареные листья свеклы в горчичном соусе, салат из листьев салата, мяты и рукколы, приправа из базилика в масле и гарум, рыбный соус.

Повар вынул свой острый нож, подошел к троянской свинье и вспорол ей живот. Никто не удивился, когда внутренности выскользнули наружу.

-Как ново, - сказал Ацилий Глабрион. - И симпатичный porcus. Определенно немного porcus для меня.

Его пантомимическая ухмылка не оставляла сомнений в том, что, когда он повторил это слово, он использовал его как жаргонное обозначение пизды. Посмотрев на Батшибу, он сказал:

-И побольше ботутуса для тех, кому это нравится.

Ярхай начал было подниматься со своего дивана и говорить. Баллиста быстро остановил его:

-Трибун, следи за своим языком. Здесь присутствует дама.

-О, мне жаль, очень жаль, я совершенно подавлен,- его внешность противоречила его словам.

-Я не хотел ни смущать, ни обижать. - он указал на поросенка.

-Я думаю, что это блюдо ввело меня в заблуждение. Это всегда напоминает мне о пиршестве Тримальхиона в "Сатириконе" – знаете, ужасные непристойные шутки. - он указал на щуку.

-Точно так же, как поросенок всегда вводит меня в заблуждение, это блюдо всегда вызывает у меня тоску по дому, - он широко развел руки, чтобы охватить всех собравшихся.

-Разве мы все не скучаем по щуке из Рима, пойманной, как говорится, "между двумя мостами", над островом в Тибре и ниже притока Клоаки Максимы, главной канализации? - он обвел взглядом своих собратьев по ужину.

-О, я снова был бестактен – быть римлянином в наши дни означает так много разных вещей.

Проигнорировав последнее замечание, Огелос вмешался.

-Сейчас здесь, на Евфрате, любому было бы трудно поймать щуку или что-нибудь еще.

Говоря быстро и серьезно, он обратился к Баллисте.

-Мои люди сказали мне, что все рыбацкие лодки, которыми я владею, были захвачены войсками. Солдаты называют это реквизицией, я называю это воровством. - его тщательно подстриженная борода задрожала от праведного негодования.

Прежде чем Баллиста успела ответить, заговорил Анаму.

-Эти нелепые обыски у ворот – моих курьеров заставляют ждать часами, мои вещи разорваны на части, уничтожены, мои личные документы выставлены на всеобщее обозрение, римские граждане подвергаются самым грубым унижениям… Из уважения к вашей позиции мы не высказывались на заседании совета, но теперь, когда мы находимся в уединении, мы это сделаем – если только нам не будет отказано и в этой свободе?

И снова Огелоса понесло:

-Какую свободу мы защищаем, если десять человек, десять граждан не могут собраться вместе? Неужели никто не может жениться? Разве мы не должны праздновать обряды наших богов?

-Нет ничего более священного, чем частная собственность, - перебил его Анаму. - Как кто-то посмел забрать наших рабов? Что дальше – наши жены, наши дети?

Жалобы продолжались, два защитника каравана повышали голоса, перекрывая друг друга, и каждый приходил к одному и тому же выводу: как могло быть хуже при Сасанидах, что еще Шапур мог нам сделать?

Через некоторое время оба мужчины остановились, словно по сигналу. Вместе они повернулись к Ярхаю:

-Почему ты ничего не говоришь? Ты пострадал так же сильно, как и мы. Наши люди рассчитывают и на тебя. Как ты можешь молчать?

Ярхай пожал плечами:

-Да будет так, как угодно Богу, - больше он ничего не сказал. Ярхай придал странную интонацию "теосу", греческому слову, обозначающему бога. Баллиста был так же удивлен, как и два других защитника каравана, его пассивным фатализмом. Он заметил, что Батшиба пристально посмотрела на своего отца.

-Почтенные, я слышу ваши жалобы и понимаю их. - Баллиста по очереди посмотрел каждому в глаза.

-Мне больно делать то, что должно быть сделано, но другого выхода нет. Вы все помните, что здесь сделали с гарнизоном Сасанидов, что вы и ваши соотечественники сделали с персидским гарнизоном, с их женами, с их детьми. - Он сделал паузу. - Если персы прорвут стены Арета, весь этот ужас покажется детской забавой. Пусть ни у кого не будет сомнений: если персы возьмут этот город, некому будет выкупать порабощенных, некому будет оплакивать погибших. Если Шапур захватит этот город, он вернется в пустыню. Дикий осел будет пастись на вашей агоре, а волк будет выть в ваших храмах.

Все в комнате молча смотрели на Баллисту. Он попытался улыбнуться. - Ну же, давайте попробуем придумать что-нибудь получше. Снаружи ждет комедус, актер. Почему бы нам не позвать его и не послушать чтение?

Комедус читал хорошо, его голос был искренним и ясным. Это был прекрасный отрывок из Геродота, история из давних времен, из дней греческой свободы, задолго до римлян. Это была история величайшего мужества, о ночи перед Фермопилами, когда недоверчивый персидский шпион доложил Ксерксу, царю царей, о том, что он видел в греческом лагере. Триста спартанцев были раздеты для упражнений; они расчесывали друг другу волосы, не обращая ни малейшего внимания на шпиона. Это был прекрасный отрывок, но неудачный, учитывая обстоятельства. Спартанцы готовились к смерти.

Протянув руку, чтобы поднять тушку одного из цыплят, Турпион впервые за этот вечер заговорил.

-Разве греки не называют эту птицу "персидским пробудителем?" - спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. -Тогда мы обойдемся с персами-сасанидами так, как я обращаюсь с этим, - и он разорвал тушу на части.

Раздались негромкие аплодисменты, несколько одобрительных возгласов.

Не в силах вынести конкурента, да еще столь грубого, как бывший центурион, за похвалу, пусть и столь сдержанную, Каллиник прочистил горло.

-Конечно, я не специалист в латинской литературе, - сказал он, - но разве некоторые из ваших писателей о сельском хозяйстве не называют доблестную породу бойцовых петухов Medica, то есть птицей мидян, которые являются персами? Будем надеяться, что мы не встретим ни одного из них.

Эта несвоевременная книжная мудрость была встречена каменным молчанием. Самодовольный смешок софиста дрогнул и затих.

Десерт состоял в основном из обычных продуктов – свежих яблок и груш, сушеных фиников и инжира, копченых сыров и меда, грецких орехов и миндаля. Только подложка в центре была необычной: все согласились, что никогда не видели более крупного или сырного пирога. Вино было заменено на крепкое халибонское, которое, по слухам, любили персидские цари.

Наблюдая, как персидский мальчик Багой намазывает Мамурру бальзамом с корицей и возлагает ему на голову венок из цветов, в глазах Ацилия Глабриона загорелся недоброжелательный огонек. Молодой патриций повернулся к Баллисте, на его лице играла полуулыбка.

-Тебя следует поздравить, Дукс Реки, с тем, что ты так близко следуешь примеру великого Сципиона Африканского.

-Я не знал, что непосредственно следовал какому-либо выдающемуся примеру великого завоевателя Ганнибала. - Баллиста говорил легко, с едва заметной сдержанностью. -К сожалению, бог Нептун не жалует меня ночными визитами, но, по крайней мере, меня не судили за коррупцию. - несколько вежливых смешков приветствовали эту демонстрацию исторических знаний. Временами людям было слишком легко забыть, что северянин получил образование при императорском дворе.

-Нет, я думал о твоем персидском мальчике. - Не глядя, Ацилий Глабрион махнул рукой в его сторону.

Последовала пауза. Даже софист Каллиник ничего не сказал. Наконец Баллиста с подозрением в голосе попросил патриция просветить их.

-Ну что ж… твой персидский мальчик...- молодой аристократ не торопился, наслаждаясь этим. -Несомненно, люди с грязными мыслями дадут отвратительное объяснение его присутствию в твоей фамилии, – теперь он поспешил продолжить, – но я не один из них. Я вижу в этом абсолютную уверенность. Сципион перед битвой при Заме, разгромившей Карфаген, поймал одного из шпионов Ганнибала, крадущегося вокруг римского лагеря. Вместо того, чтобы убить его, как это обычно бывает, Сципион приказал показать ему лагерь, показать, как люди тренируются, военные машины, склад. - Ацилий Глабрион сделал ударение на последнем. - А потом Сципион освободил шпиона, отправил его обратно с докладом к Ганнибалу, может быть, дал ему лошадь, чтобы ускорить его путь.

-Аппиан. - Каллиник не мог сдержаться. - В версии истории, рассказанной историком Аппианом, есть три шпиона. - все проигнорировали вмешательство софиста.

-Никто не должен ошибочно принимать такую уверенность за самоуверенность, не говоря уже о высокомерии и глупости. - Ацилий Глабрион откинулся назад и улыбнулся.

-У меня нет причин не доверять кому-либо из моей фамилии. - Лицо Баллисты было как гром среди ясного неба. - У меня нет причин не доверять Багою.

-О нет, я уверен, что ты прав. - молодой офицер повернул свое предельно вежливое лицо к тарелке перед ним и осторожно взял грецкий орех.

На следующее утро после злополучного ужина, устроенного дуксом, персидский мальчик прогуливался по зубчатым стенам Арета. В своей голове он предавался оргии мести. Он полностью упустил из виду такие детали, как то, как он получит свободу или найдет поработивших его кочевников, не говоря уже о том, как он получит их в свое распоряжение. Они стояли перед ним уже безоружные – вернее, по одному падали на колени, протягивая руки в мольбе. Они рвали на себе одежду, сыпали пыль на головы, плакали и умоляли. Это не принесло им никакой пользы. Нож в руке, меч все еще на бедре, он двинулся вперед. Они предлагали ему своих жен, своих детей, умоляли его поработить их. Но он был безжалостен. Снова и снова его левая рука вытягивалась вперед, пальцы вцеплялись в жесткую бороду, и он приближал испуганное лицо к своему собственному, объясняя, что он собирается делать и почему. Он проигнорировал их рыдания, их последние мольбы. В большинстве случаев он задирал бороду, чтобы обнажить горло. Сверкнул нож, и кровь брызнула красным на пыльную пустыню. Но не для этих троих. Для троих, которые сделали с ним то, что они сделали, этого было недостаточно, совсем недостаточно. Рука задрала мантию, схватила гениталии. Сверкнул нож, и кровь брызнула красным на пыльную пустыню.

Он добрался до башни на северо-восточном углу городских стен. Он прошел по северным зубчатым стенам от храма Аззанатконы, ныне штаб-квартиры частично конной и частично пехотной XX Пальмирской Когорты, текущая численность - 180 кавалеристов, 642 пехотинца. Повторение помогло запомнить детали. Это был участок примерно в триста шагов, и ни одной башни. (Про себя он повторил: "Около 300 шагов и никаких башен"). Он спустился по ступенькам со стены, прежде чем часовой на башне успел бросить ему вызов или задать вопрос.

Вчерашний ужин был опасным. Этот гнусный трибун Ацилий Глабрион был прав. Да, он был шпионом. Да, он причинит им столько вреда, сколько сможет. Он узнает все, что находится в сердце фамилии Дукса Реки, разгадает их секреты, найдет, где кроются их слабости. Затем он сбежит к наступающей всепобеждающей армии Сасанидов. Шапур, царь царей, царь ариев и неариев, возлюбленный Мазды, поднимет его из грязи, поцелует в глаза, поприветствует его дома. Прошлое будет стерто начисто. Он будет свободен, чтобы снова начать свою жизнь как мужчина.

Дело было не в том, что с ним плохо обращались Баллиста или кто-либо из его семьи. За исключением греческого мальчика Деметрия, они почти приветствовали его. Просто они были врагами. Здесь, в Арете, Дукс Реки был лидером неправедных. Неправедные отвергли Мазду. Они отрицали священный огонь бахрама. Причиняя боль праведникам, они пели молитвы демонам, призывая их по имени. Лживые в словах, неправедные в поступках, справедливо были они маргазан, прокляты.

Теперь он приближался к военным амбарам. Все восемь были одинаковыми. Погрузочные платформы находились в одном конце, двери - в другом, и обе тщательно охранялись. По бокам были жалюзи, но они располагались высоко под карнизом, слишком высоко, чтобы получить доступ. Однако имелись вентиляционные панели ниже уровня талии – через них мог протиснуться худощавый человек; любой человек мог просыпать через них легковоспламеняющиеся материалы. Зернохранилища были кирпичными с каменными крышами, но полы, стены и балки внутри должны были быть деревянными, а продукты питания, особенно масло и зерно, хорошо горели. Одно зажигательное устройство в лучшем случае сожжет только два зернохранилища, и то только в том случае, если ветер дует в правильном направлении или огонь достаточно сильный, чтобы преодолеть узкую щель между целью и ее ближайшим соседом. Но тогда одновременные атаки вызвали бы еще большую путаницу и привели бы к большим потерям.

Багой не смог обнаружить количество припасов, хранящихся в настоящее время в зернохранилищах. Он надеялся получить какое-то представление, заглянув сейчас в двери.

Проходя между первыми двумя парами амбаров, он увидел, что все двери слева от него были закрыты, но первые две справа были открыты. Проходя мимо, он попытался заглянуть внутрь. У двери стояли на страже два легионера, еще четверо, свободные от дежурства, бездельничали у подножия лестницы. Они уставились на него. Он поспешно отвел взгляд.

-Эй, бродяга, иди сюда. Мы тебя кое-чему научим. - Персидский мальчик попытался пройти мимо, как будто его это не волновало. Затем комментарии прекратились. Краем глаза он видел, как один из легионеров тихо и серьезно разговаривал со своими друзьями. Он показывал пальцем. Теперь все они смотрели на него более пристально; затем они начали следовать за ним.

Он не хотел бежать, но и не хотел бездельничать; он хотел идти нормально. Он почувствовал, что ускорил шаг. Он чувствовал, что они тоже ускорили свои движения.

Возможно, они просто случайно шли тем же путем; возможно, они вообще не следовали за ним. Если бы он свернул в один из переулков, разделяющих пары амбаров, возможно, они просто прошли бы мимо. Он свернул в переулок налево. Мгновение спустя они тоже свернули в переулок. Он побежал.

Сандалии скользили по пыли, поднимая мусор, Багой бежал так быстро, как только мог. Позади себя он услышал топот бегущих. Если бы он повернул направо в конце переулка и миновал погрузочные площадки, ему нужно было только повернуть за последний угол, и он был бы в поле зрения северной двери дворца Дукса Реки.

Его занесло на первом повороте, и он чуть не врезался прямо в телегу, запряженную волами. Обойдя неуклюжую повозку, он опустил голову и снова побежал. Позади себя он услышал шум; крики, ругань. Он уходил в сторону. Оставалось сделать всего несколько шагов, всего один поворот.

Когда он добрался до угла амбара, он понял, что спасения нет. К нему приближались два легионера. Переулок был узким, не шире десяти шагов. Он никак не мог увернуться и проскользнуть мимо них обоих. Он остановился, оглядываясь по сторонам. Там была северная дверь во дворец, всего в каких–нибудь тридцати или сорока шагах, но это была другая сторона легионеров. Слева от него была глухая стена дворца, справа - неприступная стена зернохранилища. Несмотря на его скорость, несмотря на повозку, запряженную волами, двое других настигнут его через мгновение.

Что-то сильно ударило его в спину, и он растянулся на земле. Его ноги были схвачены. Его оттащили назад. Лицом вниз, с его рук сдирали кожу на поверхности дорожки.

Он ударил правой ногой. Раздался стон боли. Он рывком поднялся на ноги, зовя на помощь. Он увидел, как двое эквитов-сингуляров, дежуривших на страже у дверей дворца, равнодушно посмотрели на него. Прежде чем он успел позвать снова, сильный удар пришелся ему в правое ухо. Его мир поплыл вокруг него. Его лицо снова ударилось в грязь.

-Предатель! Ты грязный маленький предатель.

Его грубо втолкнули в узкий проход, проходивший между двумя ближайшими зернохранилищами, поставили на ноги и втолкнули в один из отсеков, образованных выступающими из каждого хранилища контрфорсами. Его отбросило назад к стене.

-Думаешь, ты можешь ходить, как тебе заблагорассудится, не так ли? Пройти прямо мимо нас, шпионя за нами?

Один из легионеров больно схватил мальчика за шею, приблизив свое лицо к лицу мальчика на несколько дюймов.

-Наш доминус рассказал нам, кто ты такой – гребаный шпион, гребаный бездельник. Что ж, твоего варвара сейчас нет рядом, чтобы спасти тебя. - Он сильно ударил Багоя в живот.

Двое легионеров подняли мальчика и держали его, в то время как двое других несколько раз били его по лицу и животу.

-Мы собираемся повеселиться с тобой, парень. Потом мы навсегда положим конец вашим играм.

Последовал шквал ударов, затем они отпустили его. Он упал на землю. Теперь они по очереди пинали его.

Багой свернулся в клубок. Удары ногами продолжались. Он чувствовал запах кожи их военных ботинок, острый железный привкус собственной крови. Нет, Мазда, нет... Не позволяй тому кошмару с кочевниками повториться, нет. По непонятной причине, которую он не мог понять, ему в голову пришел фрагмент стихотворения. Иногда я думаю, что никогда Роза не была такой красной, как там, где истекал кровью какой-нибудь похороненный Цезарь.

Удары прекратились.

-На что, блядь, ты смотришь?

Сквозь свои покрытые синяками, полузакрытые глаза персидский мальчик увидел Калгака

– О, да, вы суровые ребята - четверо на одного мальчика. Может быть, ты думаешь, что мог бы справиться и с одним стариком.

В глазах персидского мальчика Калгак выглядел моложе и крупнее, чем когда-либо прежде. Но это могло закончиться только одним способом. Юноша хотел закричать, хотел сказать старому каледонцу, чтобы он бежал, сказать ему, что это не принесет пользы, если его изобьют, а может быть, и убьют, но слов не было.

-Не говори, что мы тебя не предупреждали, старый ублюдок.

Все легионеры стояли лицом к Калгаку.

Раздался возглас удивления и боли. Один из легионеров рванулся вперед, споткнувшись о вытянутые ноги персидского мальчика. Остальные трое тупо уставились на своего друга. Когда они начали поворачиваться, юноша увидел, как кулак Максима врезался в лицо легионера слева. У мужчины было почти комичное выражение шока, когда он откинулся назад к стене, его нос, казалось, был расплющен, из него фонтаном текла кровь.

Легионер, которого Максим отбросил вперед, приземлился на четвереньки. Калгак шагнул вперед и резко ударил его ногой в лицо. Его голова откинулась назад, и он рухнул неподвижно, тихо постанывая.

Два легионера, все еще стоявшие на ногах, посмотрели друг на друга, не зная, что делать.

-Собери эти куски дерьма и убирайся отсюда нахуй, - сказал Максим.

Солдаты поколебались, затем сделали, как им было сказано, поддерживая своих побитых товарищей. Когда они добрались до дороги, тот, у кого был сильно сломан нос, крикнул в ответ, что это еще не конец, они доберутся до всех троих.

-Да, да, - пробормотал Максим, склонившись над Багоем. -Помоги, Калгак, давай отвезем этого маленького ублюдка домой.

"Иногда я думаю, что никогда еще Роза не была такой красной, как там, где истекал кровью какой-нибудь похороненный Цезарь"

Этот фрагмент пронесся в мыслях персидского мальчика как раз перед тем, как он потерял сознание.

По жесту Баллисты солдат снова постучал в дверь. До сих пор это был очень тяжелый день. Баллиста отправился во втором часу дня в сопровождении Деметрия, двух писцов, трех гонцов, Ромула, которому сегодня не нужно было нести тяжелое знамя, и двух всадников. Когда десять человек шли к южному концу Стенной улицы, несколько легионеров вдалеке, достаточно далеко, чтобы их нельзя было узнать, завыли по-волчьи.

Баллиста и его группа осматривали все объекты вблизи западной стены, которые вскоре должны были быть разрушены. Жалобы, высказанные накануне вечером за ужином защитниками караванов, были на устах у всех жителей. Сегодня утром они, казалось, приобрели дополнительный смысл. Их озвучивали жрецы, чьи храмы будут снесены, чьи боги будут изгнаны. Их озвучивали люди, чьи дома будут разрушены, чьи семьи останутся без крова. Некоторые из них были вызывающими; другие сдерживали слезы, их жены и дети выглядывали из-за дверей женских комнат. Независимо от того, видели ли они в нем безответственного императорского фаворита, пьяного от власти армейского офицера или просто типичного глупого варвара, никто из них не видел в действиях Баллисты ничего, кроме жестокой и бездумной прихоти.

С некоторым раздражением Баллиста снова жестом приказал солдату постучать в дверь дома. У них был не весь день, и они были только в конце третьего квартала из восьми. На этот раз, как только солдат закончил стучать молотком, дверь открылась.

В полумраке вестибюля стоял невысокий человек, одетый как философ: грубый плащ и туника, босой, с растрепанными длинными волосами и бородой. В одной руке он держал посох, другой теребил кошелек, висевший у него на поясе.

-Я Марк Клодий Баллиста, Дукс...

-Я знаю, - грубо прервал его мужчина. Было трудно что-либо разглядеть, так как Баллиста смотрела с яркого солнечного света в относительную темноту, но мужчина казался очень взволнованным. Его левая рука оторвалась от бумажника и начала теребить пряжку ремня, которая была сделана в форме рыбы.

"Всеотец, снова-здорово", - подумал Баллиста. "Давайте попробуем избежать разглагольствований".

-Какой философской школы вы придерживаетесь?

-Что? - мужчина тупо посмотрел на Баллисту, как будто эти слова ничего для него не значили.

-Ты одет как циник или, возможно, как бескомпромиссный стоик. Хотя, конечно, символика подходит практически для всех школ.

-Нет... нет, я не философ… конечно, нет, ничего подобного. - Он выглядел одновременно оскорбленным и испуганным.

-Ты владелец этого дома?" - настаивал Баллиста. Он и так потратил впустую достаточно времени.

-Нет.

-Ты приведешь его?

-Я не знаю… он занят, - мужчина дико посмотрел на Баллисту и солдат. - Я приведу его. Следуйте за мной. - внезапно он повернулся и повел меня через вестибюль в небольшой, вымощенный камнем центральный атриум. -Проверяйте, что хотите, - сказал он, а затем без предупреждения исчез, поднявшись по ступенькам на второй этаж.

Баллиста и Деметрий переглянулись.

-Ну, нельзя сказать, что философия принесла ему внутренний покой, - сказал грек.

-Счастлив только мудрый человек, - процитировал Баллиста, хотя, честно говоря, он не был уверен, откуда взялась эта цитата. - Давайте осмотримся.

Слева от них был открытый портик. Прямо перед собой они вошли в длинную комнату, которая тянулась почти во всю длину дома. Он был выкрашен в простой белый цвет и обставлен только скамейками. Это было похоже на классную комнату. Стоял почти невыносимый запах благовоний. Вернувшись в атриум, они заглянули в другую комнату, расположенную напротив портика. Пусто, если не считать нескольких банок для хранения в одном из дальних углов. Комната снова была выкрашена в белый цвет. И снова почти удушливый запах благовоний перекрыл все остальные.

На первом этаже была еще одна комната, отделенная от вестибюля лестницей, по которой исчез мужчина. Войдя, Баллиста удивленно остановился. Хотя, как и во всем доме, в этой комнате почти не было мебели, она поражала буйством красок. В одном конце была арка с колоннами, выкрашенная под мрамор. Потолок был небесно-голубым и усеян серебряными звездами. Под аркой находилась ванна, достаточно большая для одного человека, а за ней - изображение мужчины, несущего овцу.

Баллиста огляделся вокруг. Куда бы он ни посмотрел, везде были картинки. Он обнаружил, что смотрит на грубую картину, изображающую трех мужчин. Мужчина слева нес кровать к мужчине справа, который лежал на другой кровати. Над ними стоял третий человек, протягивая руку над лежащей фигурой.

-Чертовски странно, - сказал один из солдат.

Чуть правее этой фотографии мужчина, одетый как крестьянин, парил над морем. Некоторые матросы с изумлением смотрели на него с хорошо оснащенного корабля.

-Приветствую тебя, Марк Клодий Баллиста, Вир Эгрегий, Дукс Реки. - говоривший тихо вошел следом за ними. Обернувшись, Баллиста увидел высокого мужчину, одетого в простую синюю тунику, белые штаны и простые сандалии. Он был лысеющим, волосы коротко подстрижены по бокам. Он щеголял окладистой бородой и открытой улыбкой. Он выглядел очень знакомым.

-Я Теодот, сын Теодота, советник города Арет и священник христианской общины города. - Он приятно улыбнулся.

Досадуя на себя за то, что не узнал христианского священника, Баллиста виновато улыбнулся и протянул руку.

-Я надеюсь, что ты простишь любую грубость в приветствии со стороны моего брата Иосифа Флавия. Ты понимаешь, после гонений, начатых императором Децием несколько лет назад, мы, христиане, нервничаем, когда римские солдаты стучат в наши двери. - он пожал руку Баллисты и от души рассмеялся.

-Конечно, сейчас все намного лучше, спасибо мудрому правлению Валериана и Галлиена, и мы молимся, чтобы они жили долго, но все же старые привычки умирают с трудом. Мы считаем, что лучше всего оставаться осторожными.

-Нет, если уж на то пошло, я был непреднамеренно груб. Я принял твоего брата за языческого философа, - хотя Теодот казался достаточно дружелюбно настроенным, Баллиста счел за лучшее предотвратить любые неприятности, если это возможно.

-Мне очень жаль, очень жаль, что приходится разрушать ваше место поклонения. Я уверяю тебя, что этого бы не произошло, если бы в этом не было крайней необходимости. Я сделаю все возможное, чтобы вам выплатили компенсацию – если, конечно, город не падет.

Вместо бури протестов и жалоб, которую ожидал Баллиста, Теодот широко развел руками и улыбнулся блаженной улыбкой.

-Все будет так, как угодно Богу, - сказал священник. - Пути его неисповедимы.

Баллиста собирался сказать что-то еще, но запах ладана застрял у него в горле и вызвал приступ кашля.

-Мы воскуриваем много благовоний во славу господа, - сказал Теодот, похлопывая северянина по спине. - Когда я вошел, то увидел, что ты смотришь на фрески. Хочешь, я расскажу истории, стоящие за ними?

Все еще не в силах говорить, Баллиста кивнул, показывая, что так и сделает. К счастью, сегодня его не сопровождал солдат, ненавидящий христиан.

Теодот только начал, когда в дверь ворвался солдат.

-Доминус. - Быстрый салют, и легионер перешел к делу: - Мы нашли Гая Скрибония Муциана.

Глава   11

Гай Скрибоний Муциан был мертв.

Внезапная насильственная смерть в мирное время всегда привлекает толпу. Плотная толпа солдат и гражданских, старых и молодых, столпилась под восточной стеной у входа в один из старых водопроводных туннелей.

Ромул прокричал что-то на латыни, затем на греческом и, наконец, на арамейском, и толпа неохотно расступилась, открывая небольшой проход, чтобы пропустить Баллисту и его свиту. Мамурра, Ацилий Глабрион и центурион из IIII Скифского стояли над телом. Они повернулись и отсалютовали.

Баллиста с любопытством посмотрел на Деметрия, который наклонился ближе и прошептал ему на ухо "Луций Фабий".

-Луций Фабий, не мог бы ты заставить толпу отойти назад хотя бы на тридцать шагов?

Центурион отдавал приказы, и его легионеры использовали свои тяжелые дротики, как пастухи используют свои посохи, чтобы отогнать случайных прохожих.

Скрибоний Муциан лежал на спине, раскинув руки и ноги, голова была повернута набок под неестественным углом. Его одежда была испачкана давно засохшей кровью и зеленой плесенью. Его лицо было пятнистым, желто-зеленым, переходящим в черное. Баллиста видел больше трупов, чем хотел бы. Пятью годами ранее осада Новы дала ему непрошенную возможность наблюдать, как разлагаются мертвецы. Перед стенами, защищаемыми северянином и его генералом Галлом, тысячи готов пролежали непогребенными под летним солнцем почти два месяца. Баллиста предположила, что трибун был мертв по меньшей мере два месяца. Он тихо попросил Деметрия позвать местного врача и гробовщика, чтобы сделать независимую оценку.

-Откуда вы знаете, что это он? - Баллиста адресовал вопрос всем троим мужчинам, все еще стоявшим рядом с трупом.

-Конечно, это он, - ответил Ацилий Глабрион. - Лучше выглядеть он, конечно, не стал.

Баллиста ничего не сказал.

-Один из солдат узнал его кольцо с печатью, - сказал Мамурра. Префект инженерии ненадолго задумался. - И он носит золотое кольцо всадника, пояс с мечом богато украшен, одежда дорогая… Рядом с телом было тридцать серебряных монет.

-Рядом с телом?

-Да, его кошелек был срезан с пояса, монеты высыпались на пол, - Мамурра передал кошелек.

-Значит, не ограбление.

-Нет, если только их не спугнули, - Мамурра медленно покачал головой. - Его обыскали. Швы его туники и сандалий были разорваны. Обыскали, но не ограбили.

Раздались громкие крики, звучные армейские ругательства. И снова толпа, которая росла с каждой минутой, неохотно расступилась. Через узкий проход, ведущий к трупу, прошли Максим и Турпион.

-Ну, не он сжег наш артиллерийский склад, - сразу сказал Максим. Вся группа, кроме Баллисты и Турпиона, повернулась, чтобы пристально посмотреть на ирландца. - Да ладно, это, должно быть, пришло в голову всем. Теперь мы знаем, что он этого не делал. Он был мертв уже давно. Судя по его виду, он был мертв еще до того, как мы добрались до Селевкии.

Все время, пока его телохранитель говорил, Баллиста наблюдал за Турпионом. Обычно веселое, подвижное лицо последнего было очень неподвижным. Он не сводил глаз со Скрибония Муциана. Наконец, очень тихо, он сказал: "Ты бедный ублюдок, ты бедный гребаный дурак".

Баллиста опустился на одно колено рядом с трупом и внимательно изучил его, начиная с головы и двигаясь вниз, его нос был в нескольких дюймах от разлагающейся плоти. Деметрий, чувствуя, как у него подступает тошнота, удивлялся, как его кириос мог заставить себя сделать такое.

-У него что-то украли, но не деньги. - Баллиста указал на богато украшенный пояс с мечом. – Смотри - здесь и здесь, два комплекта ремешков, которые были разрезаны. Этими крепили кошель. - Отрезанные концы, которые он поднял, совпали. Он поднял другие ремешки. - И с них свисала…

-Цера, - сказал Турпион. - У него всегда была с собой цера для письма, она висела у него на поясе. Он всегда возился с ней. - Кривая улыбка пробежала по лицу бывшего центуриона. -Он всегда открывал ее, чтобы подсчитать и записать цифры.

-Ее нашли? - спросил Баллиста. Центурион Луций Фабий покачал головой.

-Кто-нибудь, принесите мне воды и полотенце, - Баллиста не смотрел, но слышал, как кто-то уходит. «Всеотец, власть развращает меня», подумал он. Я отдаю приказы и ожидаю, что они будут выполняться. Я даже не знаю и не забочусь о том, кто именно подчиняется. Власть разлагает душу так же, как разлагается этот труп.

Собравшись с духом, борясь со своим естественным отвращением, Баллиста схватил разлагающийся труп обеими руками и перевернул его на лицо. Он подавил желание вытереть руки. Жизнь в империуме научила его не показывать слабости.

-Ну, по крайней мере, достаточно легко понять, как он был убит, - Баллиста указал на жестокую рану сбоку и сзади на левом бедре Скрибония Муциана. - Это его и убило. Он стоял спиной к своему убийце. Может быть, он убегал. Получил удар мечом от правши, и, судя по размеру раны, вероятно, стандартным армейским мечом, спатой.

На землю поставили кувшин с водой и полотенце. Баллиста повернулся, чтобы посмотреть на то, что осталось от затылка Скрибония Муциана. Месиво из застывшей плоти и мозгов было абсолютно черным. Вытекла жидкость. Раны напоминали каменноугольную смолу и, казалось, слегка переливались. Баллисту начинало тошнить. Он заставил себя пролить воду на раны, промыть их голыми руками.

-Пять, шесть, семь… по меньшей мере семь ударов мечом по затылку. Вполне вероятно, тот же самый меч. То, чему учат любого солдата – уложить своего человека с раной в ногу, на четвереньки, на землю, а затем прикончить его столькими сильными ударами по голове, сколько потребуется, столькими, на сколько у вас хватит времени. С благодарностью Баллиста позволил одному из своих писцов, тому, что с пуническим акцентом, облить его руки водой. Он поблагодарил его и взял полотенце. - Кто его нашел?

Центурион махнул легионеру вперед.

-Гай Аврелий Кастриций, солдат вексилляции IIII Скифского, центурия Луция Фабия, доминус. Мы будем делать то, что прикажут, и к любому приказу мы будем готовы.

-Где ты его нашёл?

-Доминус, в боковой галерее этого заброшенного туннеля. Доминус, там, внизу. - Он указал на несколько ступеней, ведущих вниз, к черной дыре.

-Что ты там делал внизу?

-Приказано обыскать все боковые проходы и галереи, доминус. Легионер выглядел слегка смущенным.

-У Кастриция были навыки для этой работы, - вмешался его центурион.

-Из-за того, что у него был большой опыт работы в туннелях до того, как он принял sacramentum, военную присягу.

Легионер выглядел еще более смущенным. Никто не спускался в шахты по своей воле. Как гражданское лицо, Кастриций, должно быть, был осужден за что-то плохое, чтобы оказаться там.

-Что ж, Кастриций, тебе лучше показать мне, где ты его нашел.

Сказав Максиму сопровождать его, а всем остальным ждать наверху, Баллиста последовал за легионером. Только войдя в туннель, они остановились, чтобы зажечь лампы и дать глазам привыкнуть. Солдат вел светскую беседу. Баллиста не слушал; он молился.

Этот туннель был хуже, намного хуже, чем предыдущий. Почва была более грубой и скользкой. Были причины, по которым он был заколочен досками. Несколько раз им приходилось перелезать через груды камней, упавших с потолка или обрушившихся со стен. Однажды им пришлось проползти через щель чуть шире плеч северянина. Должно быть, это был ад, вытаскивать труп отсюда. Все ниже и ниже. Было очень темно. Было очень влажно. Под ногами была вода, она же стекала по стенам. Это было похоже на нисхождение заживо в Нифльхейм, Туманный Ад, жестокое холодное царство бесконечной зимы, царство мертвых, где дракон Нидхёгг грыз корни Иггдрасиля, Мирового Древа, до конца времен.

-Вот. Я нашел его здесь.

Они были в заброшенной боковой галерее, в тупике, слишком низком, чтобы встать.

-Где именно он был? - спросила Баллиста.

-Как раз здесь.

-В каком положении он был?

-На спине. Руки вытянуты вдоль стен. Ноги вместе.

-Максим, ты не против лечь в позу трупа?

Несмотря на то, что все трое мужчин уже испачкались, телохранитель бросил на своего доминуса взгляд, который предполагал, что он еще как против. Тем не менее, ирландец опустился на пол и позволил Кастрицию точно расположить его в нужной позе.

-Скрибоний Муциан, конечно, был убит не здесь. Максим, не мог бы ты встать на четвереньки?

Телохранитель выглядел так, как будто собирался пошутить, но передумал. Баллиста вытащил свою спату. Он попытался изобразить удар голове Максима. Каменный потолок был слишком низким.

-Должно быть, это был ад, тащить труп сюда, - сказал Баллиста. - Вероятно, потребовалось больше одного человека.

-Почти наверняка. Но, может быть, справился бы и один очень сильный человек, - ответил Кастриций.

Выйдя на солнечный свет, они оказались лицом к лицу с кольцом лиц. Впереди были армейские офицеры Мамурра, Ацилий Глабрион и Турпион. К ним присоединились трое защитников караванов, на том основании, что, будучи командирами подразделений нумериев, они теперь также были армейскими офицерами. Позади них, все еще сдерживаемая легионерами, толпа стала еще больше. Перед ним стояли другие члены совета, на первом плане стоял Теодот, лохматый христианин. Обычные люди, демос, были еще дальше позади, и еще дальше были рабы. На любом собрании люди империума, как правило, располагались по статусу, как если бы они были в театре или на спектакле.

-Бедный дурак, бедный гребаный дурак, - сказал Турпион. -Как только он услышал о твоем назначении, он начал вести себя все более и более странно. Незадолго до того, как он исчез, за два дня до того, как я отправился на встречу с тобой на побережье, он начал разговаривать сам с собой. Несколько раз я слышал, как он бормотал, что теперь все будет хорошо, что он нашел что-то, что все исправит.

-Что он имел в виду? - спросил Баллиста.

-Понятия не имею.

Баллиста боролся с желанием встать из-за стола. Его терзало смутное чувство беспокойства, невнятная тревога. Несколько раз за последний час он поддавался этим чувствам. Расхаживание по комнате не принесло никакой пользы. Но могло быть и хуже. Уж лучше это, чем получить ночной визит от здоровяка. Действительно, к счастью, покойный император Максимин Фракиец не появлялся с той ночи на "Конкордии" у сирийского побережья. Подрывало ли это эпикурейский рационализм Юлии, ее мнение о том, что демон был не более чем дурным сном, вызванным усталостью и тревогой? С тех пор, как Баллиста достиг Арета, он устал как собака, и никто не мог отрицать, что он испытывал сильный стресс - один из его старших офицеров пропал без вести, а затем был обнаружен убитым, другой был непокорным и невыносимым; лояльность местных лидеров под вопросом; артиллерийский склад сгорел дотла. И по крайней мере один кровожадный предатель разгуливает по городу.

Сейчас его беспокоила военная диспозиция обороны города. Как и подобает римскому полководцу, он созвал свой консилиум, выслушал их мнения, посоветовался с офицерами. Но в конечном счете решения принимал только он. Его планы были доработаны наилучшим образом, используя прискорбно недостаточные силы, имевшиеся в его распоряжении, и были готовы к доведению до его подчиненных и внедрению в действие. И все же он беспокоился, что упустил что-то очевидное, что в них был какой-то ужасный логический изъян. Это было смешно, но он меньше беспокоился о том, что то, что он упустил из виду, приведет к падению города, приведет к кровавым разрушениям, чем о том, что упущение сразу станет очевидным для одного из его офицеров, что он подвергнется насмешливому смеху Ацилия Глабриона. Во многом Баллиста оставался варварским юношей шестнадцати зим в заложниках римлян. Он по-прежнему больше всего на свете боялся насмешек.

Баллиста встал из-за стола и вышел на террасу дворца. Небо отливало идеальной месопотамской синевой. Была зима, шестое декабря, за десять дней до ид. Теперь, когда солнце прогнало утренний туман, погода была такой же, как в чудесный весенний день на северной родине Баллисты. Он прислонился спиной к стене террасы. С реки далеко внизу доносились звуки работы водовозов и рыбного рынка, который теперь находился под наблюдением военных. Ближе, слева от него, за поперечной стеной, отделявшей террасу от зубчатых стен, он услышал игру детей. Обернувшись, он увидел четырех маленьких детей, бросавших мяч. Один вскарабкался наверх и ненадежно встал на зубцы. Не раздумывая, Баллиста направился к нему. Не успел он сделать и нескольких шагов, как женщина в развевающихся одеждах обитателей палаток утащила мальчика в безопасное место. В чистом воздухе разнеслась ее ругань.

Баллиста подумал о своем сыне. Марк Клодий Исангрим, так он его назвал. Никто не мог возразить против первых двух имен: ничто не могло быть более общепринятым, чем то, что первенец взял добрые римские преномен и номен своего отца. Юлия, однако, возражала так громко, как только может италийская женщина, против того, чтобы ее сын носил варварский когномен.

Баллиста знала, что только их изысканные хорошие манеры, манеры, которые пришли с поколениями сенаторского статуса, остановили хихиканье родственников Юлии на церемонии наречения. И все же это было важно для Баллисты. Хотя он и боялся насмешек, было важно, чтобы мальчик рос, зная о своем северном происхождении. Как он пытался объяснить Юлии, не только чувства определили его выбор. Империум использовал дипломатических заложников в качестве инструментов своей дипломатии. В любой момент, если бы императоры оказались недовольны отцом Баллисты, они без малейшего колебания взяли бы самого Баллисту, отправили его обратно на север и, опираясь на римское оружие и деньги, попытались бы установить его в качестве нового вождя англов. Если бы Баллиста погиб, они бы послали его сына. Такие вещи редко заканчивались хорошо, но ни у Баллисты, ни у его сына не было бы выбора в этом вопросе. Итак, мальчика назвали Исангрим в честь его деда, и он изучал родной язык своего отца.

Они называли его Исангрим. Он был очень красив, его волосы представляли собой копну светлых кудрей, а глаза были зелено-голубыми. Ему было три года, и он играл за сотни миль, в нескольких неделях пути отсюда.

А что с его фамилией здесь? Багой получил жестокие побои. Какое-то время ему придется лежать в постели. Калгак был прав, за мальчиком нужно следить. Действительно, казалось, что в своей наивной манере мальчик играл в шпиона. Повезло, что Максим был там. Калгак был крепким орешком, но маловероятно, что старый каледонец смог бы справиться с четырьмя легионерами в одиночку. В этом инциденте были две особенно тревожные особенности. Во-первых, легионеров поощрял, по крайней мере косвенно, Ацилий Глабрион. Во-вторых, двое из equites singulares наблюдали и не вмешивались, когда мальчика пытались похитить. И что Баллиста должен делать с Багоем, когда он выздоровеет? Еще одна причина для беспокойства.

Обычный кашель, свистящее дыхание и бормотание возвестили о прибытии Калгака.

-Та горячая сирийка, которую ты хочешь, здесь. Я сказал, что ты занят, но она ответила, что ей очень нужно тебя увидеть.

Ударение на "очень" сопровождалось похотливой ухмылкой эпических масштабов.

-Я надеюсь, ты сможешь дать ей то, в чем она так нуждается.

-Спасибо тебе за твою заботу. Я сделаю все, чтобы не оплошать. Не мог ты вы проводить ее внутрь?

-Она одета как мальчик, штаны и тому подобное, - Калгак и не подумал пошевелиться. -Поверни ее лицом к себе, и ты получишь лучшее из обоих миров.

-Спасибо за совет. Если ты проводишь ее ко мне, сможешь вернуться к тем ужасным вещам, которые вытворяешь в своих собственных покоях.

Каледонец двинулся прочь без особой спешки, бормоча что-то на своей обычной громкости. - Что бы я ни затеял… присматривать за тобой утром, днем и гребаной ночью - вот что я вытворяю...

Баллиста выпрямился во весь рост. Подбородок поднят, плечи расправлены, он заставил себя казаться привлекательным.

Батшиба вышла на солнечный свет с Калгаком и одним из наемников ее отца.

-Дукс Реки примет вас, - сказал каледонец с некоторой церемонностью и ушел.

Батшиба подошла к Баллисте. Наемник остался на месте.

-Аве, Марк Клодий Баллиста, Вир Эгрегий, Дукс Реки, - официально произнесла она.

-Аве, Батшиба, дочь Ярхая, - ответил Баллиста.

-Мой отец хотел бы выразить тебе свои соболезнования в связи со смертью твоего офицера Скрибония Муциана и предложить посильную помощь в поимке убийцы.

-Поблагодари от меня своего отца. Он послал тебя с этим сообщением?"

-Нет. Он послал Хаддудада. Я сказала Хаддудаду, что пойду с ним. - Она засмеялась, ее зубы были очень белыми, а глаза очень черными. - Люди очень нервничают, сталкиваясь с варварами в их логове. Кто может сказать, что придет им в голову?

Баллисте очень хотелось сказать что-нибудь легкое и остроумное. Ничего не последовало. Было только голая похоть. Так же реально, как во сне наяву, он представил, как берет ее за руку, ведет обратно во дворец, в свою комнату, к своей кровати, бросает девушку в постель, расстегивает ее пояс, тянет вниз…

Она переступила с ноги на ногу и вернула его к реальности.

-Не хочешь ли чего-нибудь выпить?

-Нет, я не могу оставаться надолго. Даже если Хаддудад будет здесь, это не пойдет на пользу моей репутации.

В ее улыбке было озорство, намек на распутство, что еще больше поколебало Баллисту.

-Прежде чем ты уйдешь… я хотел тебя кое о чем спросить. - Она подождала. - На днях я видел статую на агоре.

-Там много статуй. Большинство из них были созданы благодарными жителями города, чтобы прославить добродетели защитников караванов, таких как мой отец.

-Одной из них был увековечен отец Анаму. Его звали Агегос, - она не произнесла ни слова. - В надписи говорилось, что Агегос был сатрапом Тилуаны. Остров Тилуана находится в Персидском заливе. Это часть империи персов. Им правит Шапур.

На мгновение Батшиба выглядела озадаченной, затем она рассмеялась смехом неподдельного веселья. - О, я понимаю, о чем ты думаешь. Ты задаешься вопросом, насколько преданным Риму может быть человек, чей отец был сатрапом персов. - Она снова рассмеялась. -Мой отец будет в ярости из-за того, что я упустил возможность очернить одного из его соперников в глазах нового дукса реки… хотя в последнее время он был странно миролюбив, даже по отношению к ним. - Она на мгновение задумалась, а затем продолжила. - Все это совершенно нормально для защитника каравана. Богатство других богатых людей в империуме в конечном счете зависит от земли. Защитники караванов владеют землей вокруг деревень на северо-западе и за рекой. Они получают арендную плату от своих арендаторов и от собственности, которой они владеют в городе. Хотя об этом редко упоминают, они дают деньги взаймы под проценты. Но их настоящее богатство заключается в сопровождении караванов между Персией и Римом. Чтобы защитить караваны, когда они пересекают границу, им нужны контакты, связи в обеих империях. У них также много связей с кочевниками в глубокой пустыне, которые не признают ни Персию, ни Рим.

-Спасибо, - сказал Баллиста. - Но одна вещь меня озадачивает. Как эта защита создает их богатство? Надпись говорила о том, что отец Анаму защищал караваны из своих собственных средств.

-Тебе еще многому предстоит научиться.

Она посмотрела на большого северянина совсем другим взглядом, чем раньше, возможно, взглядом незамысловатой привязанности. - Возможно, в образе... наивного варвара с далекого севера есть доля правды. Мой отец и ему подобные действуют по великодушию своих душ. Ни одному торговцу и в голову не придет предлагать плату, и защитник каравана был бы оскорблен, если бы его предложили, но подходящий подарок, полностью добровольный взнос - это совсем другое дело. Торговцы благодарны за защиту.

Они стояли близко друг к другу. Она смотрела на него снизу вверх. Он начал наклоняться вперед. Она отступила, в ее глазах снова появилось озорство.

-Не забывай, что у тебя есть жена, а у Хаддудада - острый меч.

Зима надвигалась на город Арет.

Это было совсем не похоже на скованные железом зимы земли англов. Там снег мог месяцами лежать тяжелым слоем на полях, над хижинами крестьян и залами воинов с высокими крышами. За частоколом ледяной туман окутывал неосмотрительных и неосторожных. Люди и животные умирали от холода.

Зима в Арете была совсем другим зверем, более мягким, но капризным. Большинство ночей в декабре и январе стояли морозы. В те дни, когда шел дождь, многие, как и в прошлом году, умирали, но меньше после солнцестояния, шел сильный дождь. Земля превратилась в море грязи. Воздух оставался холодным. Затем сильные северо-восточные ветра разгоняли облака, всходило великолепное солнце, теплое, как весенний день у северного океана, и земля высыхала – а потом снова шёл дождь.

В некотором смысле жизнь в Арете продолжалась как ни в чем не бывало. Жрецы и набожные люди отмечали праздники своих богов – Непобедимого Солнца, Юпитера и Януса, Афлада, Атаргатиса и Аззанатконы. Глашатаи предшествовали процессиям по улицам, предупреждая тех, кто придерживается меньшей, иной или вообще не придерживается веры, сложить свои инструменты, чтобы священники и их божества не увидели зловещий вид людей за работой в святой день. Баллиста уступил давлению народа и отменил свой указ, запрещающий собрания из десяти и более человек. Он надеялся, что эта уступка может сделать другие введенные им строгости более терпимыми. Конечно, эта уступка приветствовалась на двух больших праздниках зимы, на Сатурналиях, семи днях раздачи подарков, азартных игр и выпивки в конце декабря, когда рабы обедали, как их хозяева, и снова на Компиталиях, трех днях в начале января, когда выдавались дополнительные пайки, включая вино, рабам и слугам.

Как всегда, первого января, в календы, гарнизон и те провинциалы, которые стремились произвести впечатление на власти, возобновили свою клятву верности императорам и их семье. В тот же день новые магистраты вступили в должность, Огелос сменил Анаму на посту архонта в Арете. Как всегда, солдаты с нетерпением ждали седьмого января: дня выплаты жалованья, когда после жертвоприношений будет подан жареный ужин: Юпитеру Оптимусу Максимусу – бык, Юноне, Минерве и Салусу - корова, отцу Марсу - буйвол. Как всегда, арендная плата должна была быть выплачена первого января; должники беспокоились о приближении календ, нон и ид каждого месяца, когда должны были выплачиваться проценты по займам; а суеверные люди боялись следующих за этим несчастливых "черных дней".

И все же во многих, многих отношениях эта зима в Арете была ненормальной. День ото дня город все больше походил на вооруженный лагерь. Под медленным, но внимательным присмотром Мамурры начали формироваться укрепления города. Отряды мобилизованных рабочих снесли гордые башни-гробницы некрополя, а упряжки волов и ослов доставили обломки в город. Еще больше рабочих насыпали щебень на внутреннюю и внешнюю стороны западной стены, постепенно формируя из него сердцевину огромных пандусов - гласис и контргласис. Обшитые тростником и облицованные глинобитным кирпичом, эти пандусы должны позволить стенам устоять перед лицом всего, что могли обрушить на них Сасаниды. По мере того, как каждый участок некрополя оказывался расчищен, новые бригады рабочих начали рыть широкий ров, который препятствовал бы подходу к стене пустыни.

Внутренняя часть города также бурлила от активности. Кузнецы ковали из лемехов мечи, наконечники стрел и дротиков. Плотники сплетали деревянные ламели в щиты. Стрельники работали не покладая рук, чтобы изготовить бесчисленное количество стрел и артиллерийских болтов, требуемых военными.

В каждом доме, баре и борделе – по крайней мере, когда в пределах слышимости не было римских солдат – обсуждалась ненормальность зимы. С одной стороны, большой варварский ублюдок подвергся решительной критике: дома, могилы и храмы осквернены, рабы освобождены, свободные низведены до состояния рабов, гражданские свободы лишены, скромность жен и дочерей скомпрометирована. С другой стороны, только дукс давал хоть какую-то надежду: возможно, все жертвы оправдают себя. Споры шли круг за кругом, по закоулкам и грязным переулкам, от маленького святилища Тюхе Арета за Пальмирскими воротами до вонючих пристроек у воды. Жители Арета были одновременно возмущены и напуганы. Еще они устали. Дукс сильно подгонял их.

Солдаты тоже усердно трудились. В день Нового года Баллиста обнародовал свои планы по обороне города. Никто, даже Ацилий Глабрион, не засмеялся. Северянин сосредоточил свои силы на западной стене, обращенной к открытой пустыне. Здесь на зубчатых стенах должны были находиться не менее восьми из двенадцати центурий IIII Скифского и все шесть центурий XX Пальмирской Когорты. Договоренность заключалась в том, что каждая секция зубчатой стены меж двух башен будет защищаться одной центурией легионеров и одной из - из ауксилии. Еще одна центурия из IIII Скифского будет размещена у главных ворот. На крайнем севере стены оставалась только одна центурия XX Когорты чтобы прикрыть последние четыре башни, но здесь северный овраг изгибался, чтобы обеспечить дополнительную защиту, и башни в любом случае были ближе друг к другу.

Другие стены были защищены куда хуже. Северная стена, обращенная к ущелью, удерживалась только одной центурией IIII Скифского и двумя спешенными турмами XX Когорты. Восточная стена, обращенная к Евфрату, будет охраняться нумерием Анаму, а одна центурия IIII Скифского будет следить за Водяными воротами, туннелями и двумя воротами у воды. Наконец, гарнизон южной стены над ущельем должен был состоять из нумерий Ярхая и Огелоса, и только одна спешенная турма XX Когорты охраняла задние ворота.

Реальной слабостью плана было небольшое количество резервов – всего две центурии IIII Скифского, одна из которых была размещена вокруг марсова поля и одна - в большом караван-сарае, и две турмы XX Когорты, одна из которых охраняла зернохранилища, а другая - новый артиллерийский склад. При нынешнем уровне укомплектования это составляло всего 140 легионеров и 72 ауксилария.

И все же этот план получил сдержанное одобрение. Конечно, главная опасность действительно лежала на западной стене. Его будут удерживать не менее 560 человек из IIII Скифского и 642 - из XX Когорты. Ауксиларии были лучниками, а легионеры - мастерами рукопашного боя. Их будут поддерживать двадцать пять артиллерийских орудий, девять камнеметов и шестнадцать болтометов.

Старшие офицеры успокоились еще больше, когда Баллиста рассказал о дополнительных мерах, которые будут приняты, когда закончат гласис, контр-гласис и ров. Последние двести ярдов до западной стены будут усеяны ловушками. Там будет разбросан чеснок, металлические шарики с шипами. Независимо от того, как ляжет чеснок, острый шип всегда указывал вверх. Там будут ямы. В одних были шипы, в других - реквизированные огромные сосуды, наполненные ограниченным запасом нафты. Камни, которые можно сбросить на врага, сложат на стенах. Там будут краны, снабженные цепями, как для сброса больших камней, так и для захвата любых сасанидских таранов, которые приблизятся к стене. Большие металлические чаши с песком нагревались на огне. При осаде Новы раскаленный добела песок оказался почти таким же эффективным, как нафта при Аквилее.

Шестого января, закончив работу над планами, Баллиста решил, что ему нужна пьянка. Не изнеженный греческий или римский симпозиум, а настоящая попойка. Он спросил Максима, может ли он найти приличный бар – разве великий понтифик (Pontifex Maximus – верховный понтифик, непереводимая игра слов - прим. перев.) гадит в лесу? – и сказал Мамурре, что он может присоединиться к ним. Это было на следующий день после январских нон, одного из "черных дней", но Баллиста рос далеко от Рима и его суеверий.

-Похоже, все в порядке. - Баллиста пробежал глазами по стойке. Комната и девочки выглядели чистыми. На стене напротив него висела картина, изображающая пару, занимающуюся сексом, балансируя на двух натянутых канатах. Девушка стояла на четвереньках, мужчина обнимал ее сзади и пил чашу вина. Он смотрел на зрителя с самодовольным видом.

-Я выбрал его, потому что слышал, что Ацилий Глабрион запретил его посещение своим легионерам, - сказал Максим.

-Почему? - спросила Мамурра.

-О, потому что, когда он приходит сюда, ему нравится уединение, когда корчмари трахают его в жопу до беспамятства, - ответил Максим.

Мамурра по-совиному посмотрел на ирландца, прежде чем расхохотаться. Баллиста присоединился к ним.

Симпатичная белокурая девушка с большой грудью, скудной одеждой и застывшей улыбкой подошла к ним с напитками и кое-какой едой. Максим спросил, как ее зовут. Когда она наклонилась, ирландец скользнул рукой под ее тунику и поиграл с одной из ее грудей. Он пощипал ее сосок, пока тот не встал. - Может быть, увидимся позже, - крикнул он ей вслед, когда она уходила.

-Бедная девочка. Работать здесь, должно быть, все равно что ходить с задранной туникой, бесконечно подвергаясь лапам таких ублюдков, как ты, - сказал Баллиста.

-Да просто тебе никто не дает, - ответил Максим. - Даже Батшиба.

-Ты хочешь поговорить о Массилии? - слова Баллисты завершили разговор, и трое мужчин некоторое время пили в тишине.

-Хорошо, давайте поговорим о двух вещах, о которых нам нужно поговорить. Разберемся с ними, и сможем расслабиться. - Баллиста сделал паузу, и остальные выжидающе посмотрели на него. - Как ты думаешь, кто убил Скрибония Муциана?

-Турпион, - без колебаний ответил Максим. Баллиста пристально посмотрел на Мамурру, который быстро поклялся, что не расскажет об этом разговоре никому другому. - У него был мотив: Скрибоний шантажировал его. У него была возможность: он был заместителем Скрибония. Время подходит: по словам самого Турпиона, Скрибоний исчез за два дня до того, как Турпион отправился на встречу с нами. И без Скрибония, который мог бы испортить его историю, Турпион преуспел. Вместо того, чтобы быть наказанным, он получил должность Скрибония. Мы не проследили, какие деньги присвоил Скрибоний; они, вероятно, тоже у Турпиона. К гадалке не ходи.

-Если он это сделал, у него был сообщник, - сказал Мамурра. - Потребовалось бы по меньшей мере два человека, чтобы перетащить туда тело.

Заметив взгляд, который бросил на него Баллиста, Мамурра продолжил:

-После того, как ты ушел, я попросил Кастриция отнести меня.

-Но за несколько дней до того, как его убили, Скрибоний говорил о том, что узнал кое-что, что все исправит, - сказал Баллиста, - может быть, что-то, что заставит меня забыть о его распилах и о том, что он совсем запустил свою когорту. Это должно быть что-то настолько важное, что кто-то готов убить, чтобы сохранить это в секрете. Они убили его и обыскали его тело, чтобы убедиться, что при нем нет ничего, что могло бы указать на них. Они забрали у него блокнот для письма. Там были письменные доказательства.

-У нас есть только слова Турпиона о последних словах Скрибония, - сказал Максим. Баллиста признал это и попросил ирландца проверить, может ли кто-нибудь в XX Когорте подтвердить рассказ Турпиона, и быть осторожным, очень осторожным.

-Хорошо, а как насчет другой вещи? Кто сжег наш артиллерийский склад?

-Багой, - снова не было никаких колебаний, прежде чем Максим заговорил.

-Все легионеры и некоторые другие говорят, что это был Багой.

-И ты думаешь, он это сделал?

-Нет. В то время он был с Калгаком. Конечно, персидский мальчик ненавидит Рим – хотя и не так сильно, как кочевников, - но он не считает себя скрытным диверсантом. Он видит себя разведчиком – отважным человеком, в одиночку отправляющимся в лагерь своих врагов, собирающим информацию, выведывающим их сокровенные секреты, а затем открыто возвращающимся в сиянии славы в лоно своего народа, чтобы указать, где разместить тараны, где рыть мины, как разрушьте стены.

-Мальчик, должно быть, почти оправился от побоев, - сказал Мамурра. - Что ты собираешься с ним делать, когда он поправится и встанет?

-Либо убедись, что он не сбежит, либо помоги ему бежать, убедившись, что он заберет с собой разведданные, которые мы хотим скормить персам.

Баллиста сделал большой глоток, прежде чем продолжить.

-Ну, если не он сжег склад, то кто это сделал?

На этот раз Максим не стал вмешиваться. Он молчал, его быстрые глаза перебегали с одного на другого из его товарищей. Рот Мамурры оставался плотно закрытым. Его массивная, почти кубическая голова слегка наклонилась вправо, когда он изучал потолок. Некоторое время никто не произносил ни слова. В конце концов Баллиста начал пытаться ответить на свой собственный вопрос.

-Кто бы это ни был, он хотел, чтобы мы проиграли. Они хотели, чтобы персы захватили город. Итак, кто здесь, в Арете, солдат или гражданский, может хотеть, чтобы персы захватили город?'

-Турпион, - повторил Максим. Увидев скептицизм на лицах двух других, он поспешил дальше. – Где–то есть доказательства - доказательства, которые он не может скрыть, - что он убил Скрибония. Он знает, что в какой-то момент эти доказательства всплывут на свет. Поэтому Турпион предпочитает обещания новой жизни при Сасанидах неминуемому позору и смерти в Риме.

-Хорошо!… Это возможно, - сказал Баллиста, - но нет ничего, что могло бы это подтвердить. - Мамурра кивнул.

-Хорошо, если тебе не нравится Турпион, я отдаю тебе Ацилия Глабриона, патриция и предателя.

На этот раз и Баллиста, и Мамурра сразу улыбнулись.

-Он тебе просто не нравится, - сказал Баллиста.

-Нет… нет, он мне не нравится – я терпеть не могу этого отвратительного маленького придурка, – но дело не в этом.

Ирландец продолжал настаивать.

-Нет, нет... Послушай меня, – он повернулся к Баллисте. – Дело в том, что ему не нравишься ты. Наш обидчивый маленький аристократ терпеть не может подчиняться приказам такого вспыльчивого, волосатого, толстого, неприятного варвара, как ты. Сасаниды играют на тщеславии этого маленького засранца, предлагают сделать его сатрапом Вавилона или Месопотамии или чего-то в этом роде, а он спускает нас всех вниз по реке. В конце концов, что значит кучка ужасных варваров, сирийцев и простых солдат по сравнению с достоинством одного из Ацилиев Глабрионов?

-Нет, ты ошибаешься, - на этот раз Мамурра заговорил без паузы. Огромное квадратное лицо повернулось к Баллисте.

-Ацилий Глабрион не испытывает к тебе неприязни. Он ненавидит тебя. Каждый твой приказ, которому он должен подчиняться, подобен ране. Он хочет видеть тебя мертвым. Но сначала он хотел бы увидеть, как тебя унизят. Я согласен с Максимом в том, что он мог стоять за пожаром, но не в том, что он переметнулся бы к персам. Какой смысл быть Ацилием Глабрионом, если ты не в Риме? Возможно, он хочет подорвать вашу оборону этого города. Затем, когда ты будешь разоблачен как глупый неуклюжий варвар – извини, доминус, - он вмешивается, чтобы спасти положение.

-Может быть, - сказал Баллиста. – Но я могу назвать около сорока тысяч других потенциальных предателей - все население этого города. Давайте будем честны, у них мало причин любить нас.

-Если предатель - горожанин, нам нужно искать только богатых, - сказал Мамурра. - Пожар начался с нафты. Это дорого. Только богачи здесь, в Арете, могли себе это позволить. Если предатель - горожанин, он входит в совет.

Баллиста медленно кивнул. Он не думал об этом, но это было правдой.

-А кто более важен в совете, чем защитники караванов? - перебил Максим. - И все трое связаны с империей Сасанидов. И теперь всем троим доверена защита стен. Мы все в полном дерьме, в невероятном дерьме!

Блондинка подошла с новыми напитками. Ее улыбка стала еще более застывшей, чем когда-либо, когда Максим посадил ее к себе на колени.

-Итак, – сказал Баллиста, переводя взгляд на Мамурру, - офицер-перебежчик или недовольный советник - мы не знаем, кто именно.

-Но мы знаем, что это только начало, - добавил Мамурра.

-Если бы это был ты, что бы ты сделал дальше? - вопрос Баллисты повис на некоторое время, пока Мамурра размышлял. С легкостью, рожденной практикой, блондинка хихикнула, и разыгрывая добровольность, раздвинула бедра, чтобы впустить руку Максима.

-Я бы отравил цистерны, - наконец ответил Мамурра. Последовала долгая пауза. На заднем плане снова захихикала девушка.

-Я бы испортил запасы продовольствия... саботировал артиллерию.

Мамурра набирал скорость.

-Я бы убедился, что у меня есть способ связаться с Сасанидами, а затем однажды темной ночью я бы открыл ворота или перекинул веревку через неохраняемый участок стены.

Девушка вздохнула.

-О, и есть еще одна вещь, которую я бы сделал.

-Что? - спросил Баллиста.

-Я бы убил тебя.

Одержимость  (весна-осень   256 г н э)

Глава   12

"Берегись мартовских ид". Телон печально покачал головой, наблюдая за проносящейся кавалькадой. "Кальпурния повернулась во сне и пробормотала… остерегайтесь мартовских ид".

После того, как последний всадник, звеня упряжью, выехал из-под высокой арки западных ворот, наступила неестественная тишина, как будто все затаили дыхание.

-О чем, черт возьми, ты говоришь? - буколос часто казался расстроенным, когда сталкивался с вещами, выходящими за рамки его ограниченного опыта.

-Это и есть поэзия. Тот старый центурион, который всегда был пьян, всегда цитировал… ты его знал, сасаниды отвезли его куда-то вниз по реке, отрезали ему яйца, а член засунули ему в глотку. - телон снова покачал головой. - Бедный ублюдок. Как бы то ни было, сегодня мартовские иды. День, когда Юлий Цезарь был убит кем-то из своих друзей. Неподходящий день для того, чтобы что-то начинать, не то, что вы назвали бы днем добрых предзнаменований.

Сразу за Пальмирскими воротами Баллиста остановил свой небольшой конный отряд, чтобы перестроиться для марша. Два эквита-сингуляра были поставлены в головной дозор впереди, по одному с каждой стороны и сзади. Северянин не собирался попадать в засаду, если мог этого избежать. Баллиста собирался возглавить основной отряд вместе с Максимом, Ромулом и Деметрием. Следующими должны были ехать два писца и двое посыльных, затем пятеро слуг, ведущих пять вьючных лошадей. Остальные пять эквитов-сингуляров образовали бы конец колонны. Организованный, как миниатюрная армия, с разведчиками и багажом посередине, отряд был настолько готов, насколько это было возможно, к любым неприятностям - не то чтобы неприятности вообще ожидались.

Это была простая инспекционная поездка. Небольшой форт Кастеллум Арабум, гарнизон которого состоял из двадцати дромедариев XX Когорты, располагался на юго-востоке, примерно в тридцати милях по прямой, примерно в сорока пяти по дороге. Кастеллум Арабум теперь был самым южным из владений Рима на Евфрате. Это застава должна была предупредить о приходе сасанидов. Врага еще не было видно. Местные эксперты заверили Баллисту, что сасанидам потребовалось бы время, чтобы собрать свои силы весной; они не приедут до апреля, когда для их лошадей будет трава и не будет опасности, что дождь испортит тетивы их луков. В этом путешествии не ожидалось никаких враждебных столкновений: два дня легкой езды, день, чтобы осмотреть укрепления и произнести речь, чтобы подбодрить дромедариев, и два дня легкой езды обратно.

Когда люди, назначенные в дозор, уехали, чтобы занять свои позиции, Баллиста оглянулась на Арет. Каменщики все еще занимались своим методичным ремеслом, укладывая землю, щебень и слои тростника, но здоровенный гласис, который выходил на западную стену, был, по сути, завершен. 500 шагов, отделявших Баллисту от него, теперь были пустошью. Разбросанные низкие груды битого кирпича и разбитых камней были всем, что осталось от некогда гордых башенных гробниц некрополя.

Глядя на созданную им пустошь, Баллиста задавался вопросом, что он должен чувствовать. Хороший римлянин, вероятно, размышлял бы о чем-то вроде непреложности судьбы. К его удивлению, главным чувством Баллисты, а не жалостью или виной, была гордость: я, Баллиста, сын Исангрима, сделал это – смотрите на мои деяния и трепещите. Он улыбнулся про себя. Все знают, что мы, варвары, наслаждаемся разрушением ради него самого. И, может быть, не только мы. Он наполовину припомнил строчку из "Агриколы" Тацита: "Рим создает пустыню и называет ее миром". Тацит вложил эти слова в уста каледонского вождя по имени Калгак. Чувство юмора Исангрима не покинуло его много лет назад, когда он дал имя каледонскому рабу, назначенному присматривать за его сыном.

Дозорные были на своих местах. Баллиста подал сигнал к наступлению. Небольшая колонна двинулась в путь на юг. Ночная прохлада уступала место раннему утреннему солнцу. Только внизу, в ущельях, и на поверхности реки все еще держался туман. Скоро станет жарко – по крайней мере, по северным меркам.

Дорога была грунтовой, но, созданная караванами в течение тысячелетий, она была в основном достаточно широкой и удобной для движения. По большей части он держался на плато подальше от реки. Иногда он даже отклонялся на довольно большое расстояние вглубь суши, чтобы обогнуть ущелья, которые спускались к Евфрату; в других случаях он спускался в эти вади, иногда поднимаясь прямо с другой стороны, иногда следуя пойме, пока уклон не позволял ему подняться обратно на плато.

Спустившись к реке, они остановились пообедать в тени рощи диких финиковых пальм, с умиротворяющим видом на реку. Баллиста приказал разведчикам оставаться на наблюдательном посту над ними на плато. После того, как он съел холодного фазана, хлеб и сыр, которые Калгак упаковал для него, он откинулся на спину и закрыл глаза.

Было приятно оказаться за городом, слегка окоченевшим и уставшим после утра, проведенного в седле. Было приятно оказаться вдали от бесконечных помех и раздражений, связанных с организацией обороны Арета. Солнечный свет, проникающий сквозь пальмовые листья, создавал на его веках изменчивые узоры. Поднимался южный ветер; он слышал, как он шелестит в зарослях тамариска. Но даже в этой почти идиллической обстановке его разум не мог обрести покой. Кастеллум Арабум имел гарнизон из двадцати человек. Их было слишком мало, чтобы организовать оборону, и больше, чем требовалось для наблюдательного поста. Он унаследовал этот порядок от предыдущего дукса реки. До сих пор он не нашел времени посетить Кастеллум Арабум. Теперь, возможно, было слишком поздно начинать перемены.

Баллиста сел и оглядел своих людей. Они должны начать двигаться. И снова его поразило, как легко подстраиваться под действия других людей. Двадцать три человека и двадцать восемь лошадей только для того, чтобы отвезти его посмотреть на маленький форт менее чем в пятидесяти милях отсюда. Как и гарнизон Кастеллума, кавалькада была неправильного размера. Она была слишком мала, чтобы отбиться от любого военного отряда сасанидов, настроенного достаточно решительно, и слишком велика, чтобы двигаться быстро. Численность свиты Баллисты, каким-то образом без какого-либо намерения с его стороны, увеличилась, чтобы соответствовать ожиданиям римлян. Дуксу, находящемуся в дороге, нужны были писцы, посыльные, охранники. Ему повезло, что он не оказался обремененным еще и массажистом, кондитером и волосатым греческим философом. Баллиста чувствовал, что ему следовало отправиться в Кастеллум только с Максимом и Деметрием. Двигаясь быстро, они могли бы избежать любых неприятностей. Только глупый кочевник попытался бы ограбить Максима.

Привязанные лошади съели свое сено и либо спали, либо беспорядочно рыскали по земле в поисках чего-нибудь съедобного. Солнце припекало, но в тени деревьев все еще было прохладно. Мужчины отдыхали или лежали, тихо разговаривая; у них было все время мира. Баллиста снова лег и закрыл глаза. Внезапная детская фантазия овладела им. Почему бы просто не оседлать коня, ускользнуть и в полном одиночестве отправиться на запад, чтобы никогда не возвращаться к шумным раздражениям Арета? Но он сразу понял, что это невозможно. А как насчет Максима и Деметрия – и Калгака? И тогда возникает большой вопрос: куда бы он пошел? Сидеть в своем залитом солнцем саду на утесах Тавромения или пить у камина в отцовском зале с высокой крышей?

В конце концов именно Ромул снова заставил их двигаться, указав с некоторым упреком, что теперь они не доберутся до разрушенного караван-сарая, который отмечал точку на полпути, до наступления темноты. Баллиста сказал, что это не имеет значения. Максим громко и неоднократно повторял, что это было скрытое благословение: такие места, несомненно, кишели змеями; открытый воздух был намного, намного безопаснее.

День прошел по схеме утра: река слева, широкая пустота неба и земли, широкая дорога вдоль плато, всегда поворачивающая на юг. Как и утром, иногда они спускались по дороге в овраги, и лошадиные копыта посылали впереди дождь камней, иногда дорога снова поднималась прямо, а иногда она не торопилась, извиваясь, спускалась к реке и бежала вдоль поймы, через тамариски и финиковые пальмы, пока не появилась подходящая появилась возможность вернуться на плато.

Низкое зимнее солнце отбрасывало длинные тени слева от них, превращая лошадей и всадников в странных вытянутых зверей, как вдруг что-то произошло. Все началось тихо. Максим наклонился, коснулся колена Баллисты и мотнул головой в ту сторону, откуда они пришли. Баллиста повернул своего коня в сторону, чтобы лучше видеть. Кавалерист, дежуривший в тылу, был в поле зрения. Он был далеко, но быстро догонял их. Он скакал галопом, хотя и не совсем ровно. Южный ветер поднимал пыль, поднятую его лошадью, вверх по течению позади них. Колонна остановилась. Поняв, что за ним наблюдают, кавалерист собрал концы своего плаща в правую руку и помахал ими в воздухе - обычный сигнал "вижу врага".

Он все еще был далеко. Они ждали, не сводя глаз с кавалериста, а глядя поверх него, чтобы увидеть, что может появиться. Пять эквитов-сингуляров с колонной, развернутой веером в линию. Позади них флегматично ждали слуги с вьючными животными. Писцы и посланники быстро переговаривались между собой. Все они выглядели очень испуганными, кроме писца с испанским акцентом, который ждал так же бесстрастно, как и любой из солдат.

Ничто не проявило себя к тому времени, когда кавалерист остановил свою лошадь перед Баллистой.

–Доминус, легкая кавалерия сасанидов, лучники – около пятидесяти или шестидесяти человек - примерно в трех милях отсюда.

-В каком направлении они направляются?

-Они шли с запада, спускаясь с холмов к реке.

-Они тебя видели?

-Да.

-Они преследовали тебя?

-Не сразу. Они подождали, пока их головной дозор не добрался до реки, затем они начали следовать за мной, но неспешно.

-Ведущая группа?

-Да, доминус. Они были разделены на пять групп, растянувшихся на три или четыре мили между холмами и рекой.

-Они видели остальных наших?

-Я так не думаю, доминус.

Всеотец, это выглядит плохо, подумал Баллиста. Все смотрели на него в ожидании. Он попытался отрешиться от них и мыслить ясно. Он огляделся. По-прежнему ничего не было видно.

Человек, стоявший на точке слева, на востоке, находился всего в паре сотен шагов; за ним был обрыв, спускающийся к реке. К западу разведчик был примерно в 400 шагах. Прямо впереди, на юге, ни один из разведчиков не был виден, но свежий ветер нес к ним широкую полосу пыли с расстояния в несколько миль.

-Ромул, где именно мы находимся? - Баллиста усердно старался, чтобы его голос звучал спокойно, возможно, даже немного скучающе.

-Чуть меньше двадцати миль от Арета, господин, чуть больше двадцати пяти до Кастеллум Арабум. Заброшенный караван-сарай находится примерно в трех милях впереди.

–Есть ли какое-нибудь укрытие на холмах к западу - форт или поселение, занятое или нет?

-Только деревня Мерра на северо-западе. Он населена и обнесена стеной, но между нами и ним стоят сасаниды. - Ромул просиял. - Но мы можем пойти в заброшенный караван-сарай. Его стены все еще стоят, и мы сможем добраться до него задолго до того, как персы догонят нас.

-Да, это заманчиво. Но я думаю, что это, возможно, последнее, что мы должны делать. - Баллиста обвел руками, призывая людей слева и справа. -Ромул, у кого из эквитов-сингуляров здесь лучший конь?

Прежде чем знаменосец успел ответить, в разговор нахально вмешался другой.

-Несомненно, у меня, доминус.

Мужчина ухмыльнулся. Деметрий прошептал на ухо Баллисты: "Антигон".

-Хорошо, Антигон, я хочу, чтобы ты пошел и привел двух разведчиков спереди. Встретимся у последней рощи финиковых пальм, через которую мы проезжали, внизу у реки. Мы будем ждать вас там. Если нас там не будет, вы трое должны сами отправиться либо в Арет, либо в Кастеллум Арабум. Спасайтесь, как можете. Нельзя терять ни минуты. Я объясню, когда ты вернешься. Береги себя.

В то время как Антигон галопом отправился на юг, колонна вернулась на север, тоже галопом. Как только они оказались в роще деревьев, Баллиста отдал приказ выстроить их в новый строй, его голос был чуть громче свирепого шепота. Они должны были образовать клин, наконечник стрелы. Баллиста должна была быть острием, Максимус справа от него и на полдюйма позади него, три эквита-сингуляра позади него. Ромул и остальные четыре всадника должны были составлять левую часть построения. Деметрий и испанский писец должны были ехать сразу за Баллистой, затем остальная прислуга и слуги с вьючными лошадьми.

Баллиста спокойно, и, как он надеялся, уверенно, объяснил, в чем дело. Цель не могла быть проще: они должны были прорваться через ближайшую к реке группу сасанидов. Если повезет, персы будут застигнуты врасплох, когда они выйдут из-под прикрытия финиковых пальм. Опять же, если повезет, эта группа персов внизу у реки в этот момент будет вне поля зрения остальных на плато, что даст римлянам совсем немного времени. В любом случае, прорвавшись через ближайшую группу, римляне поскачут напролом в поисках Арета и безопасности. Если повезет еще больше, ночь скроет их от преследующего врага.

Среди финиковых пальм темнело. Тень утеса протянулась через Евфрат. Температура быстро падала. Ветер трепал пальмовые листья и тамариски. Воды отступили от берегов. Было трудно что-либо ясно расслышать и трудно что-либо разглядеть в сгущающихся сумерках. Где-то на другом берегу реки залаял шакал.

-Откуда ты знаешь, что мы в ловушке? - прошептал Максим, его губы были очень близко к уху Баллисты. Северянин не торопился с ответом, раздумывая, как облечь свои подозрения в слова.

-Сасаниды между нами и Аретом ведут себя не как обычная разведывательная группа, ищущая информацию. Если бы это было так, они бы преследовали того из нас, кого видели, преследовали бы его изо всех сил – поймав его, они могли бы вернуться домой, вне опасности. Вместо этого они медленно движутся на юг, растянувшись по равнине между рекой и холмами. Их послали на фланговый марш, чтобы поймать любого из нас, кто сбежит из основной засады. Эта полоса пыли в небе на юге – это может быть просто ветер, но для меня это слишком похоже на пыль, поднятую большим количеством быстро движущейся кавалерии.

Послышался звук разлетающихся камней, и появились первые персидские всадники. Они выехали из вади на пойму реки, продвигаясь вперед в сгущающихся сумерках. Как и сказал разведчик, это была легкая кавалерия, конные лучники. Одетые в туники и брюки, они были без доспехов. У одного или двух были металлические шлемы, но большинство были с непокрытой головой или носили только матерчатую кепку или бандану. У каждого на левом бедре висел длинный кавалерийский меч, у некоторых на левой руке был маленький круглый щит. Казалось, их было по меньшей мере пятнадцать. Если они и ехали в каком-то определенном порядке, то он был потерян на спуске в ущелье. Теперь они ехали разрозненной группой, по три лошади в ряд и по четыре или пять в глубину. Они шли шагом, их лошади ступали аккуратно.

Сасаниды были уже близко. Даже в полумраке Баллиста могла разглядеть их длинные волосы, блеск их темных глаз. Они подобрались слишком близко. В любой момент один из них мог увидеть неподвижные фигуры, ожидающие в глубокой тени пальмовой рощи. Баллиста чувствовал, как бьется его сердце, когда он втягивал воздух, чтобы наполнить легкие.

-Сейчас же! В атаку! В атаку! - крикнул он, ударив пятками в бока Коня Бледа. Последовала секундная пауза, пока мерин набирал разбег, а затем они прорвались сквозь камыши, окаймлявшие рощу, и понеслись к персам. Раздались возгласы удивления, крики предупреждения. Враг выхватил мечи из ножен. Их лошади остановились, некоторые бессмысленно кружились. Баллиста нацелилась в точку между двумя ведущими сасанидами. Пробиваясь между ними, северянин нанес сильный удар в голову перса справа от него. Мужчина блокировал удар. Удар сотряс руку Баллисты.

Между следующими двумя сасанидами перед северянином практически не было разрыва. Он ткнул пятками в Коня Бледа и направил его на них. Левое плечо мерина врезалось в холку персидской лошади слева. Он отшатнулся назад. Образовалась брешь, но удар лишил мерина всякого импульса. Баллиста яростно ударил ногой. Его лошадь отреагировала, прыгнув вперед. Справа от себя он увидел, как клинок Максима выбил из седла сначала одного, а затем и другого перса.

Они почти прорвались; впереди оставалась только одна шеренга персов. Максим больше не прикрывал его плечо. Баллиста перекинул свою спату через левое плечо и нанес мощный удар сверху вниз по сасаниду справа от себя. Каким-то образом мужчина заблокировал его своим щитом. Баллиста выдернул свой клинок из расщепленного дерева и ударил поверх ушей Коня Бледа по человеку слева от него. На этот раз он почувствовал, как лезвие вошло в цель. Впереди больше не было врагов.

Сила удара отбросила голову Баллисты вперед. Его нос с хрустом врезался в шею мерина, и из него хлынула кровь. Он был сломан. Он чувствовал, как по задней части шеи стекает еще больше крови. Инстинктивно он повернулся вправо, поднимая свою спату в попытке парировать следующий удар, который, как он знал, должен был последовать, удар, предназначенный прикончить его.

Там был сасанид с поднятой рукой с мечом. Ублюдок улыбнулся – и посмотрел вниз, схватившись за бок, тупо уставившись на рану от меча.

Баллиста помахал испанцу в знак благодарности и двинулся дальше. Писец ухмыльнулся в ответ и взмахнул мечом – затем выражение его лица сменилось шоком. Его лошадь исчезла из-под него. Казалось, он завис на мгновение, а затем рухнул в кувыркающуюся, скользящую массу своего собственного коня и под копыта следующих за ним римских и сасанидских скакунов.

Время для жалости или чувства вины придет потом. Баллиста в любом случае не смог бы остановить Коня Бледа. Они помчались дальше, вверх по вади, вверх по его крутому берегу. Когда они вышли на плато, стало намного светлее. Здесь, наверху, солнце еще не совсем село. Не оглядываясь, чтобы посмотреть, кто все еще был с ним, Баллиста перешел на бешеный галоп. Он свернул с дороги на северо-запад. Было жизненно важно, чтобы они прошли вглубь следующего ущелья.

Северянин оглянулся через левое плечо. Там была следующая группа персов, около двадцати человек. Они повернули и теперь скакали изо всех сил, чтобы отрезать Баллисту и его людей. Их длинные тени метались по равнине. Другие группы персов тоже повернули, но они, вероятно, не смогли бы вовремя добраться до ущелья; сейчас они не представляли никакого интереса.

Баллиста услышала, как Максим что-то крикнул. Он проигнорировал его; ему нужно было подумать. Несмотря на растущую боль в голове, его разум был ясен. Он рассчитывал расстояния и углы. Он видел все это так, словно наблюдал с большой высоты: неподвижную точку в начале ущелья, два движущихся тела всадников, сходящихся к нему. Он наклонился вперед в седле, подталкивая мерина к последнему усилию, к последнему шагу или двум дополнительной скорости.

Баллиста и его люди едва-едва успели вовремя. Они обогнули устье оврага, а персы были все еще в пятидесяти шагах от них. Они двинулись дальше, но некоторая настойчивость, казалось, исчезла из погони. Вскоре они были уже в паре сотен шагов впереди. Баллиста замедлил темп. Уже наступили сумерки. Нужно было что-то сделать. Он не хотел этого делать, но откладывать было нельзя. Он оглянулся, чтобы посмотреть, кто упал.

Максим был там. Деметрий был там. Еще там был Ромул и четверо всадников, один писец, оба гонца и трое слуг, причем последние, что похвально, все еще вели своих вьючных лошадей. Счет мясника мог бы быть и выше – три солдата, один испанский писец и двое слуг. Он мог бы стать больше, намного больше.

Взошла луна, но сильный южный ветер гнал по ее лицу рваные облака.

-С тобой все в порядке? Ты выглядишь ужасно, - крикнул Максим.

-Лучше не бывает, - кисло отозвался Баллиста. - Как рабыня на Сатурналиях.

-Ты думаешь, они сдадутся? - спросил Деметрий, безуспешно пытаясь скрыть отчаянное желание выдать желаемое за действительное в своем голосе.

-Нет, - именно Максим решительно разрушил его надежды. - Они готовятся к долгой погоне. Они намерены напасть на нас ночью.

Пока ирландец говорил, между рекой и холмами появилась череда мерцающих огней.

-У нас еще есть фонарь? Получив заверения от одного из слуг, что у них все еще есть два, Баллиста приказал зажечь один из них. Приказ был выполнен среди невысказанного ужаса. Яркий золотистый свет разлился вокруг них.

-Я не хочу показаться глупым, но разве ваша лампа не облегчает вашим персам преследование? - спросил Максим.

-О да, и это именно то, чего я хочу. - Баллиста попросил слугу надежно привязать фонарь к седлу одной из вьючных лошадей. Некоторое время они ехали молча, двигаясь не быстрее легкого галопа. Облака сгущались, луна все больше скрывалась. Теперь за пределами круга света фонаря была кромешная тьма.

-Ромул, ты знаешь, где находится деревня Мерра?

-Да, доминус. В холмах на северо-западе, уже недалеко, может быть, в четырех милях.

-Я хочу, чтобы ты повел вьючную лошадь с фонарем в том направлении. Когда тебе покажется, что ты зашёл достаточно далеко или сасаниды подобрались слишком близко, отпусти вьючную лошадь и скачи в Арет.

Знаменосец загадочно улыбнулся.

-Мы сделаем, что прикажут, и к любой команде будем готовы, - горько усмехнулся он.

Он взял лошадь под уздцы и поехал по диагонали через темную равнину.

-Теперь мы снова едем напрямик.

В полной тишине маленькая группа ехала изо всех сил. Слева от них свет фонаря Ромула скользил по равнине к едва различимой темной массе холмов. По широкой равнине рассыпались бисером огни сасанидов. Вскоре они изменили курс и устремились вслед за одиноким римским фонарем. Баллиста и его оставшиеся двенадцать человек поскакали на север, в темноту, в безопасное место.

Никто не оглядывался назад, когда линия огней сасанидов сошлась на одиноком фонаре, тщетно пробирающемся к холмам.

Их обнаружил патруль сразу после рассвета; Турпион безжалостно гонял свою когорту: первые патрули отправлялись рано, всегда в темноте. Когда они нашли Баллисту и его группу, те все еще находились в паре миль от города, и в плохом состоянии. Лошади и люди были совершенно измучены. Бока лошадей были покрыты белой пеной пота, их ноздри были широко раскрыты, рты отвисли. У мужчин были пепельно-серые лица, они почти теряли сознание от усталости. Если не считать слуги, скорее мертвого, чем живого, который был перекинут через вьючную лошадь, они шли, спотыкаясь, рядом со своими лошадьми. Дукс Реки выглядел ужасно, его лицо было покрыто маской засохшей крови, он пошатывался, держась за луку седла своей лошади.

Прежде чем они добрались до Арета, дукс объявил привал. Он смыл, как мог, кровь со своего лица. Он надел плащ с капюшоном, позаимствованный у одного из солдат. Он снова взобрался на лошадь и натянул плащ, чтобы скрыть свои раны. Он въехал в город с прямой спиной.

После того, как потрепанная кавалькада проехала через Пальмирские ворота, телоны посмотрели на буколоса с видом самодовольного оправдания.

-Кальпурния бормочет… В поэзии есть доля правды, мальчик – похоже, этот старый центурион кое-что знал: мартовские иды не принесли нашему варвару-дуксу никакой пользы.

-И знание поэзии тоже не принесло пользы твоему гребаному центуриону; ему все еще отрезали яйца, - ответил буколос. - Вот, что я называю предзнаменованием: наш командир впервые встречается с персами, и те чуть не убивают его. Чертовски плохое предзнаменование.

С этого первого разговора обсуждение событий в Кастеллум Арабум распространилось по всему городу Арет.

Примерно через час после их возвращения Баллиста, Максим и Деметрий лежали в тепидарии частных бань, пристроенных к дворцу дукса. Доктор пришел и ушел. Он наложил пару швов на рану на бедре Максима и пять или шесть на рану на голове на затылке Баллисты. Деметрий прошел через это нетронутым.

Они лежали в тишине, уставшие, как собаки, измученные. Голова Баллисты пульсировала.

-Некого винить, кроме себя… ты сам, блядь, виноват, - проворчал Калгак, принося еду и питье. Баллиста отметил, что теперь каледонец почувствовал себя более свободно, чтобы высказать свое мнение перед Максимом и Деметрием.

-Те объявления, которые вы продолжаете размещать на агоре: «Дукс Реки будет практически в одиночку скакать в какой-то засиженный мухами кусок дерьма у черта на куличках; почему бы не послать сообщение сасанидам, чтобы они могли устроить ему засаду?» Никогда не слушаешь… прямо как твой чертов отец.

-Ты прав, - устало сказал Баллиста. - Больше не будет никаких уведомлений, никаких предварительных предупреждений о том, что мы собираемся делать

-Конечно, это может быть просто случайностью, невезением? Их патруль просто случайно оказался там, и мы просто случайно столкнулись с ними. Ведь не обязательно должен быть предатель? - Тон Деметрия нельзя было понять как-то иначе. Он отчаянно хотел, чтобы кто-нибудь из них сказал, что он был прав, это вряд ли повторится.

-Нет, боюсь, что нет, - сказал Баллиста. - Они знали, что мы придем. Это пылевое облако на юге было главной силой. Он должен был захватить нас, когда мы разбили лагерь в заброшенном караван-сарае. Мы отстали от графика. Нам никогда не суждено было увидеть тех, с кем мы столкнулись. Они были всего лишь ширмой, чтобы поймать любого из нас, кому удалось избежать резни.'

-Итак, – сказал Максим, - ты видишь достоинство в лени - хороший длинный меридиатио спас нам жизнь.

Через четыре часа после того, как Дукс Реки въехал в Пальмирские ворота, фрументарии были в своем любимом баре на юго-востоке города.

-Оставил его умирать, как собаку,- эмоция не была поддельной; североафриканец был переполнен гневом.

-Да, - сказал тот, что был из Субуры. Он старался, чтобы его голос звучал нейтрально. Ему было жаль испанца, Сертория, как он его окрестил, но что еще мог сделать дукс – остановиться и тем угробить всю группу?

-Как шобаку… надеюсь, бедняга был мертв до того, как они добрались до него.

-Да, - повторил тот, что был с Субуры. Пунический акцент североафриканца становился все сильнее, громкость - громче, и, хотя бар был почти пуст, римлянин не хотел, чтобы к ним привлекали внимание.

-Я подставлю этого варвара... Напишу отчет, который зароет его, напишу отчет о нем, ублюдке. Я просто хотел бы быть там, когда принцепс перегринорум (глава фрументариев – прим. перев.) вручит отчет императору – увидеть выражение лица Валериана, когда он ушлышит, как облажался его выкормыш-варвар - гребаный ублюдок.

-Ты уверен, что это хорошая идея?

-Боги подземные, да... подштавить этого ублюдка с концами.

Персидский ковер, занавешивавший внутреннюю комнату, был откинут. Мамурра прошел через зал и подошел к столу фрументариев. Он наклонился, приблизив к ним свое огромное лицо.

-Примите мои соболезнования в связи с потерей вашего коллеги, - тихо проговорил он и пошел дальше, не дожидаясь ответа. Два фрументария посмотрели друг на друга в некотором замешательстве. Как долго там находился префект инженерии? Что он слышал? И было ли что-то в том, как он произнес слово "коллега", что подразумевало нечто большее, чем то, что испанец был сотрудником дукса реки?

Через семь дней после событий в Кастеллум Арабум Антигон въехал в город на осле, которого вел крестьянин. Он велел телонам и буколосу отвалить, представился центуриону из IIII Легиона, отвечавшему за Пальмирские ворота, и через полчаса был во дворце. Сидя в частных апартаментах дукса с едой и напитками под рукой, он рассказал свою историю.

Да, Антигон нашел двух солдат на посту. Сасаниды допрашивали их, бедняг, когда он проезжал мимо. Странно, но никто его не преследовал. С юга приближалась колонна персидской кавалерии, их было много. Антигон отпустил своего коня – жаль, это был превосходный конь, – спрятал большую часть своего снаряжения в овраге и поплыл на остров посреди Евфрата. Он с гордостью сказал им, что он батав с Рейна. Весь мир знал, что батавы были отличными пловцами...

Поскольку все члены отряда дукса взяли с собой стандартный трехдневный паек, он просидел на своем острове два дня. После первого дня он не видел ни одного перса. Затем он доплыл до берега, собрал столько своего снаряжения, сколько смог унести, и пошел на юг, в Кастеллум Арабум. Там его ждало уродливое зрелище. Восемнадцать голов были установлены над воротами и на стенах. Два других дромедария могли сбежать, но, что более вероятно, их забрали для дальнейшего допроса.

-Так или иначе, - продолжил Антигон, - я нашел крестьянина, который по доброте душевной предложил мне взять его осла и отвезти меня домой в Арет.

В ответ на острый взгляд Баллисты он поспешил дальше. - Нет, нет, с ним все в порядке. На самом деле, он ждет в первом дворе огромной награды, которую, как я сказал, заплатит ему Дукс Реки. - Баллиста кивнул Деметрию, который кивнул в ответ, сказав, что разберется с этим.

-Это еще не все. На обратном пути я наткнулся на Ромула, вернее, на то, что от него осталось. Отвратительно – он был изуродован, надеюсь, после того, как был мертв.

Постоянно меняющиеся истории распространились далеко за пределы города Арет. Через десять дней после того, как реальность разыгралась во тьме и страхе у Евфрата, посланник простерся ниц в великолепном тронном зале персидской столицы, Ктесифона и рассказал свою версию истории Шапуру, сасанидскому царю царей. Через двадцать шесть дней после этого посланник простерся ниц во дворце высоко на Палатинском холме и рассказал первую из нескольких версий истории, которую должен был услышать Валериан, император римлян. Прошло еще три дня, прежде чем гонец разыскал Галлиена, сына Валериана и его коллегу-августа, на холодных берегах Дуная. К тому времени в городе Арет произошло еще много событий, и для большинства тамошних жителей события в Кастеллум Арабум стали тусклым воспоминанием.

Со стен Арета долгое время единственным признаком приближения орды сасанидов было густое черное облако, надвигающееся с юга. Утром четырнадцатого апреля, на следующий день после ид месяца – всегда неудачного дня – Баллиста в сопровождении своих старших офицеров, штаба и семьи занял позицию на зубчатой стене над Пальмирскими воротами. Там было облако, плывущее вниз по реке из царства Шапура. Темный и густой, он все еще был далеко, по крайней мере, до заброшенного караван-сарая, если не до Кастеллум Арабум. Никому не нужно было спрашивать, откуда оно взялось. Невозможно было отделаться от мысли о десятках тысяч марширующих людей, лошадей и других ужасных зверей, поднимающих пыль, о маслянистом дыме, поднимающемся от бесчисленных пожаров, пожирающих все на пути орды с востока.

В сумерках можно было увидеть линию костров, горящих не более чем в паре миль от города. Сасанидские разведчики устраивались на ночлег. Позже, глубокой ночью, вспыхнуло еще больше костров, протянувшихся дугой вдоль холмов на западе. После полуночи ужасное оранжевое зарево осветило небо на северо-западе, когда персидские всадники достигли деревень. К крику петуха на другом берегу реки, к востоку, появились пятна огня и дыма. Все в стенах города Арет знали, что они окружены, отрезаны с суши от помощи или бегства. И все же до сих пор они не видели ни одного из воинов Шапура.

На рассвете Дукс Реки и его люди все еще были на своем посту. Большинство ушли, чтобы попытаться отдохнуть час или два, но для Баллисты сон казался невозможным в такую явно важную ночь. Завернувшись в овчину, он прислонился к одному из двух артиллерийских орудий на крыше сторожевой башни - огромной двадцатифунтовой баллисте. Его глаза болели от усталости, когда он вглядывался в западную равнину. Ему показалось, что он заметил движение, но, не уверенный, что его усталые глаза не обманывают его в сумерках, он подождал, пока один из других не закричал и не указал. Вот они. Примерно там, где раньше заканчивался некрополь, сквозь утренний туман быстро двигались темные фигуры. Маленькие бесформенные группы конных разведчиков, разделяющиеся, воссоединяющиеся, пересекающие следы друг друга, напоминали Баллисту животных, бегущих перед лесным пожаром, пока его не поразила неподходящая картина. Эти животные ни от чего не убегали, они охотились, искали способ напасть на самого северянина и на всех тех, кого он был обязан защищать. Они были волками, ищущими путь в овчарню.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, и шел третий час дневного света, когда авангард армии Сасанидов наконец показался в поле зрения. Баллиста мог разглядеть две длинные темные колонны, которые, казалось, подобно огромным змеям, бесконечно медленно ползли к нему по поверхности земли. Над каждым висело плотное изолированное облако пыли. Основание третьего облака еще не появилось в поле зрения. Северянин мог разглядеть, что ближняя колонна состояла из кавалерии, дальняя - из пехоты. Он вспомнил уроки осадного дела: это означало, что колонны должны находиться на расстоянии около 1300 шагов. Но, поскольку он пока не мог разглядеть ни одного человека, они все еще должны были находиться на расстоянии более 1000 шагов. Если бы он не знал об их приближении к нему, лучи солнечного света, отражающиеся перпендикулярно от наконечников копий и начищенных доспехов, сказали бы ему об этом.

Время тянулось медленно, а колонны продолжали ползти к городу. Когда они были примерно в 700 шагах (расстояние, на котором голова человека может быть видна как круглый шар), они начали отклоняться к северу. Баллиста подошел к парапету и подозвал Багоя к себе. К тому времени, когда колонны достигли начала пустоши, где когда-то стояли самые дальние башни-гробницы, они двигались параллельно западной стене. Третья колонна оказалась обозами и осадным парком. Ближайшая колонна, кавалерия, была достаточно близко, чтобы Баллиста мог разглядеть более светлые пятна на лицах людей, их костюмы и оружие, яркую упряжь их лошадей, знамена над их головами: примерно в 500 шагах, вне досягаемости артиллерии.

Говоря по-гречески, Баллиста спросил Багоя, может ли он идентифицировать подразделения орды Сасанидов и их лидеров.

-Превосходно, насколько культурной будет наша осада. Мы можем начать с нашего собственного «Вида со Стены»

Хотя Ацилий Глабрион прервал его на латыни, он использовал греческое слово "тейхоскопия" для обозначения Вида со стены. Для любого образованного человека в империи это слово мгновенно вызвало в памяти знаменитую сцену из "Илиады" Гомера, где Елена смотрела вниз со стен Трои и узнавала каждого из ахейцев в бронзовых доспехах, пришедших, чтобы оторвать ее от возлюбленного Париса и отвести домой к ее законному мужу, широкоплечему Менелаю.

-И кто лучше, чем этот восхитительный персидский мальчик, сыграет царицу Спарты? - Ацилий Глабрион улыбнулся Баллисте. - Я очень надеюсь, что наша Елена не чувствует необходимости критиковать мужественность своего Париса.

Знание Багоем латыни, возможно, все еще было зачаточным, и Баллиста понятия не имел, знает ли мальчик что-нибудь об Илиаде, но было очевидно, что он понял, что над ним насмехаются, что его мужественность ставится под сомнение. Глаза мальчика были полны ярости. Прежде чем он успел что-либо предпринять, Мамурра заговорил с Ацилием Глабрионом.

-Этого достаточно, трибун. Сейчас не время для разногласий. Мы все знаем, что случилось с Троей. Милостью богов, эти слова дурного предзнаменования падут только на того, кто их произносит.

Молодой аристократ развернулся, грозно сверкнув взглядом. Он приблизил свое ухоженное лицо на несколько дюймов от лица префекта инженерии. Затем он овладел собой. Очевидно, что это было ниже достоинства одного из Ацилий Глабрионов - перебрасываться словами с такими грязными плебеями, как Мамурра. - У мужчин моей семьи всегда были широкие плечи.

С патрицианским презрением он смахнул воображаемую грязь со своего безупречно чистого рукава.

Баллиста указал на врага и дал знак Багою, чтобы он начал говорить.

-Впереди едут несколько неарийцев, подвластных моему господину Шапуру. Посмотрите на меховые плащи и длинные свисающие рукава грузин, затем на полуголых арабов, индийцев в тюрбанах и диких кочевых саков. Со всех уголков мира, когда зовет Царь Царей, они повинуются. Мальчик сиял от гордости. -И там… есть благородные арийские воины, воины Мазды, богатыри в доспехах, клибанарии.

Все люди на надвратной башне замолчали, глядя на сомкнутые ряды тяжелой кавалерии Сасанидов, элиты армии Шапура. Колонна в пять рядов, казалось, растянулась на многие мили по равнине. Насколько можно было разглядеть, это были люди в доспехах на бронированных лошадях. Некоторые выглядели как живые статуи, конь и человек, одетые в железную чешую, железные маски, скрывающие любое проявление человеческой сущности. Лошади других были закованы в доспехи из красной кожи или зелено-синего рога. Многие были одеты в яркие кафтаны и точно так же украшали своих лошадей – зелеными, желтыми, алыми и синими. Часто люди и звери носили абстрактные родовые символы – полумесяцы, круги и полосы, – которые провозглашали их клановую принадлежность. Над их головами извивались и трепетали их знамена – волки, змеи, свирепые звери или абстрактные рисунки, призывающие Мазду.

-Можешь ли ты определить, кто возглавляет каждый отряд, по их знаменам? - Баллиста имел в виду этот момент, когда покупал персидского юношу.

-Конечно, - ответил Багоас. -В рядах клибанариев едут владыки из домов Сурена и Карена.

-Я думал, что при прежнем режиме это были великие благородные дома. Я предполагал, что они пали вместе с парфянской династией.

-Они пришли, чтобы увидеть святость Мазды, - просиял Багой. - Шахиншах Шапур в своей бесконечной доброте вернул им их земли и титулы. Путь праведных открыт для всех.

-А всадники позади них?

-Это истинно благословенные. Это дети дома Сасана – принц Валаш, Радость Шапура, принц Сасан-охотник, Динак, царица Месены, Ардашир, царь Адиабены.

Мальчик излучал гордость.

-И посмотри… там, следующие в ряду, телохранители. Сначала Явадан, Бессмертные, во главе них Пероз Длинный Меч. Затем Джан-Аваспер, те, кто жертвует собой. И посмотрите... посмотрите, кто их ведет – не кто иной, как Мариад, законный император Рима. - Мальчик рассмеялся, не заботясь о том, какой эффект произвели его слова, о наказаниях, которые они могут повлечь.

-Путь праведности открыт для всех, даже для римлян.

Из клубящейся пыли, поднятой многими тысячами лошадей, вырисовывались огромные серые фигуры. Раз, два, три… Баллиста насчитала их десять. Багой буквально прыгал от радости, хлопая в ладоши. - Сотрясающие землю слоны Шапура. Кому может прийти в голову противостоять таким зверям?

Баллиста видел, как слоны сражались на арене, но сам никогда не сталкивался с ними в бою. Конечно, они выглядели устрашающе, не совсем от мира сего. Они должны были быть не менее десяти футов высотой в холке, а башенки на их спинах добавляли еще больше высоты. Каждая башня была набита вооруженными бойцами. По приказу индуса, который сидел верхом у них за ушами, слоны поводили своими огромными головами из стороны в сторону. Их огромные бивни, обшитые металлом, опускались и раскачивались из стороны в сторону.

-Пугающе, но неэффективно. - опыт в голосе Турпиона был обнадеживающим.

-Подрежьте им сухожилия или сведите с ума метательными снарядами. Убейте их седоков, их погонщиков, и они взбесятся. Они с такой же вероятностью растопчут свою собственную армию, как и нас.

Армия Сасанидов остановилась и повернулась лицом к городу. По всей равнине разнесся звук трубы.

Слева появилась небольшая группа из пяти невооруженных всадников, двигавшихся легким галопом. Посреди них на высокой перекладине висело огромное прямоугольное знамя, вышитое желтыми, красными и фиолетовыми цветами и украшенное драгоценными камнями, которые сверкали, отражая солнечный свет. Знамя было увенчано золотым шаром, а за ним струились яркие полосы материи.

-Драфш-и-Кавьян, царское боевое знамя дома Сасана, - почти прошептал Багой. - Оно было соткано еще до начала времен. Несомый пятью самыми святыми из мобадов, священниками, он идет перед шахиншахом в битву.

Слева появился одинокий всадник. Он ехал на великолепном белом коне. Его одежда была пурпурной, а на голове - золотая куполообразная корона. За его спиной развевались белые и фиолетовые ленты.

-Шапур, поклоняющийся Мазде божественный царь царей арийцев и неарийцев, из расы богов. -Багой простерся ниц на зубчатой стене.

Когда Шапур добрался до штандарта Драфш-и-Кавьян, стоявшего перед центром его армии, он остановил коня. Он спешился, по-видимому, используя коленопреклоненного человека в качестве ступеньки. Был подан золотой трон, и Шапур сел на него. Вокруг бегало большое количество других мужчин.

-Численность противника? Баллиста задал этот вопрос своему консилиуму, собравшемуся на крыше надвратной башни.

-По моим оценкам, около 20 000 пехотинцев, - быстро ответил Ацилий Глабрион. - Затем около 10 000 тяжелой кавалерии, из них 8 000 клибанариев самих сасанидов и примерно по 1000 грузин и саков. В авангарде колонны, по-видимому, около 6000 варваров - легкой кавалерии, возможно, по 2000 человек от арабов и индийцев и по 1000 от грузин и саков. - что бы ни думали о молодом патриции, нельзя отрицать, что он был чрезвычайно компетентным армейским офицером. Оценки почти точно совпадали с теми, что были сделаны Баллистой.

-Собственная легкая кавалерия Сасанидов? Северянин задал вопрос коротко, по-деловому.

-Невозможно сказать, - ответил Мамурра. - Они разбросаны по всей сельской местности, жгут и грабят. У нас нет возможности оценить их силу. Сколько бы их ни было, большинство будет на нашей стороне реки. На другом берегу их будет всего несколько – ближайший брод находится примерно в 100 милях вниз по течению, и мы реквизировали все лодки на многие мили вокруг. Они не отправят много людей за реку.

-То, что говорит префект инженерии, - правда, - сказал Турпион. - Мы не можем знать их количество. В Барбалиссосе на каждого клибариария приходилось где-то от пяти до десяти легких кавалеристов, но в других случаях их численность, как говорят, была примерно равной.

-Спасибо, - сказал Баллиста. -Итак, похоже, что у врага где-то от 40 000 до 130 000 человек против наших 4000. В лучшем случае нас превосходят численностью десять к одному. - Он широко улыбнулся. - Нам очень повезло, что это кучка женоподобных выходцев с Востока, которые пугаются шума веселого званого ужина, не говоря уже о битве. Мы бы не хотели драться ни с кем, у кого есть яйца, при таких шансах, - все офицеры рассмеялись. Деметрий попытался присоединиться к ним.

Баллиста отметил, что обоз догнал другие колонны и что его первой задачей было установить просторную пурпурную палатку сразу за центром армии. Палатка, которая не могла принадлежать никому иному, как Шапуру, была установлена прямо вдоль западной дороги, ведущей из Арета, примерно в 600 шагах от Пальмирских ворот.

Люди продолжали суетиться вокруг Шапура.

-Что происходит?" - спросил Баллиста Багоя, который все еще лежал ниц.

-Царь Царей принесет в жертву ребенка, чтобы гарантировать, что Мазда улыбнется его делам здесь, чтобы гарантировать, что этот город неверующих падет перед армией праведников.

-Поднимайся со своего живота и думай, что говоришь. Ты можешь переполнить чашу нашего терпения, - огрызнулся Баллиста.

Несмотря на свой тон, северянин на самом деле был доволен своим персидским рабом. Как он и надеялся, он многое узнал о своем враге от мальчика. Был многословный религиозный пыл, связанный с благоговением перед царем, и тот факт, что Багой не считал пехоту Сасанидов даже достойной упоминания. Итак, армия фанатиков, из которых только кавалерия была хороша в бою. Баллисте оставалось только надеяться, что этот отдельный перс не был совершенно непохож на своих соотечественников.

Когда мальчик встал, он на мгновение заложил руки за спину, как будто они были связаны. Баллиста знал, что это был персидский жест мольбы – возможно, мальчик умолял Шапура не обвинять его в том, что он был рабом врагов царя.

Когда жертва была принесена, можно было заметить, как Шапур отдает приказы аристократу, известному как Сурен. Когда его попросили объяснить, Багой сказал, что Царь Царей теперь отправит Сурена к Баллисте. Если бы Баллиста и его люди подчинились и обратились на праведный путь Мазды, их жизни были бы спасены.

Пока он наблюдал, как Сурен ведет своего коня по дороге к нему, мысли Баллисты неслись вскачь. Пока всадник был еще примерно в 200 шагах, Баллиста быстро отдал приказы двум своим посыльным. Все баллисты на западной стене должны были приготовиться стрелять по вражеской армии. Они должны были набрать максимальную высоту, как будто собирались на максимальную дальность, но их прислуга должна была ослабить торсионные пружины на два оборота шайб, чтобы их снаряды не достигли максимальной дальности. Хотелось бы надеяться, что это введет врага в заблуждение относительно истинной дальности стрельбы баллист. Посланцы побежали вдоль стены; один на юг, другой, с сильным акцентом из Субуры, на север. Когда Сурен был примерно в сотне шагов от него, Баллиста велел Мамурре спуститься на первый этаж башни и направить один из болтометов на приближающегося гонца. По команде Баллисты стрела должна была быть выпущена прямо над головой Сурена.

Он ехал верхом на прекрасном нисейском жеребце. Он был угольно-черным, широкогрудым, ростом не менее шестнадцати ладоней. «Хорошо, что на нас напала легкая кавалерия», - подумал Баллиста. Конь Блед никогда бы не поставил такого зверя на дыбы.

Сурен натянул поводья своего коня. Он остановился шагах в тридцати от ворот. Баллиста вздохнул с облегчением. Вражеский вельможа обнаружил бы две ловушки, расставленные Баллистой. Он пересек две ямы на дороге, одну в ста и одну в пятидесяти шагах от ворот. Ямы были скрыты от посторонних глаз, засыпанные сверху толстым слоем песка, но глухой стук копыт его жеребца предупредил бы перса. И все же пока он ничего не должен знать о последней яме, решающей, всего в двадцати шагах от ворот.

Сурен не торопился снимать высокий шлем в форме хищной птицы, возможно, орла. Его собственные черты, как оказалось, тоже напоминали орлиные. С уверенностью человека, чьи предки владели обширными пастбищами на протяжении бесчисленных поколений, он посмотрел на людей на зубчатых стенах.

-Кто здесь командует? Сурен говорил по-гречески почти без акцента. Его голос был хорошо слышен.

-Я Марк Клодий Баллиста, сын Исангрима, Дукс Реки. Я здесь командую.

Сурен слегка склонил голову набок, словно желая получше рассмотреть этого белокурого варвара с римским именем и титулом.

-Шахиншах Шапур велел мне передать тебе, чтобы ты нагрел воду и приготовил ему еду. Сегодня вечером он примет ванну и поест в своем городе Арет.

Баллиста откинул голову назад и рассмеялся.

-Я уверен, что бездельник, который выдает себя за вашего кириоса, с удовольствием залез бы в ванну и предложил свою задницу любому желающему, но я боюсь, что вода будет слишком горячей, а мои солдаты слишком грубыми для его хрупкого телосложения.

Казалось, не тронутый непристойностью, Сурен методично начал расстегивать верхнюю часть колчана, висевшего у его правого бедра.

-Что, черт возьми, он делает? - шепотом спросила Баллиста у Багоя.

-Он готовится официально объявить войну. Он выстрелит стрелой из тростника, символизирующей войну.

-Да хуй ему. Тихо передайте Мамурре приказ стрелять.

Приказ передавался от человека к человеку через крышу надвратного дома и вниз по лестнице.

Достав предположительно правильную символическую стрелу, Сурен вытащил свой лук из футляра. Он как раз насаживал стрелу, когда раздался ужасающий громкий звон, скольжение, глухой удар выпущенного снаряда. К его чести, Сурен едва вздрогнул, когда болт пролетел в нескольких футах над его головой. Собравшись с духом, он натянул лук и послал стрелу высоко над городскими стенами. Затем он заставил свою лошадь встать на дыбы. Блестящая шерсть жеребца переливалась, когда он поворачивался на задних ногах. - крикнул Сурен через плечо.

-Не ешь всего копченого угря, северянин. Мой кириос его очень любит.

Баллиста приказал остальной артиллерии стрелять. Когда Сурен и его великолепный скакун скрылись за поворотом дороги, снаряды описали дугу над их головами, но упали на некотором расстоянии от рядов наблюдавшей за ними армии Сасанидов.

-Умно, - сказал Ацилий Глабрион. - Очень умно предвосхитить их варварское объявление войны импровизированной версией нашей собственной римской церемонии метания копья на вражескую территорию.

Вездесущая насмешка исчезла из голоса трибуна, когда он продолжил:

-Но если ты обманул их, заставив думать, что дальность действия нашей артиллерии составляет всего около 300 шагов, это будет ещё умнее.

Баллиста кивнул. На самом деле, он думал о чем-то другом, о Вотане Всеотце, бросающем свое копье в ряды ванов в первой в истории войне. И с самой первой войны это был очень маленький шаг к мысли о Рагнареке, войне в конце времен, когда Асгард падет и смерть придет как к людям, так и к богам.

Баллиста стоял, прислонившись к стене террасы дворца Дукса Реки. Он смотрел вниз и за реку. Он смотрел на что-то ужасное.

Откуда взялась эта женщина? Он приказал кавалерии методично прочесывать противоположный берег, загоняя всех, кого они находили, к лодкам и обратно через реку. Он раздраженно подумал, что нелегко было переправить две кавалерийские колонны туда и обратно через Евфрат. Конечно, некоторые дураки всегда будут оставаться в ложной бредовой безопасности своих домов, независимо от того, с какой уверенностью вы говорите им об ужасе, который люди или боги собираются на них навестить. Может быть, Сасаниды привезли ее с собой.

Время от времени конные лучники делали вид, что позволяют ей уйти. Она побежала к реке. Прежде чем она добралась туда, всадники сбили ее с ног. Они бросили ее на землю, а еще двое или трое из них насиловали ее. Их было около двадцати.

Не издавая ни одного из своих обычных звуков, Калгак прислонился к стене рядом с Баллистой.

-Они все внутри. На этот раз Ацилий Глабрион пришел вовремя. Как и Турпион, Антигон и четыре центуриона, которым ты велел прийти. Это Мамурра опоздал.

Оба мужчины посмотрели на другой берег реки.

-Ублюдки, - сказал Баллиста.

-Даже не думай пытаться спасти ее, - сказал Калгак. - Это именно то, чего они хотят. Она была бы мертва к тому времени, как вы погрузили бы солдат в лодку, и тогда ваши люди попали бы в засаду.

-Ублюдки, - сказал Баллиста.

Они оба продолжали смотреть на реку.

-Это не твоя вина, - сказал Калгак.

-Что? Тишина, вызванная прибытием каледонца, должна была предупредить Баллисту о том, что что-то приближается.

-Что происходит с той бедной девушкой вон там… тот факт, что этот город находится в осаде, и, несмотря ни на что, многие его жители будут страдать и умирать… что случилось с Ромулом и теми разведчиками… ни в чем из этого нет твоей вины.

Баллиста на мгновение сделал неуверенное лицо, но его глаза оставались прикованными к реке.

-Ты всегда слишком много думал. С тех пор, как ты был ребенком. Я не говорю, что это плохо само по себе, но человеку в твоем положении это не поможет.

Баллиста не ответил.

-Все, что я хочу сказать, это то, что если ты поддашься сантиментам, то не будешь ясно мыслить, и тогда все станет еще хуже, черт возьми.

Баллиста кивнул и выпрямился. Когда он оторвал руки от стены, то увидел, что в его ладонях застряла кирпичная пыль. Он потер их друг о друга.

На другом берегу реки мужчины окружили женщину. Один из них был на ней сверху. Баллиста отвел взгляд.

-Полагаю, ты прав. - Он поднял глаза к небу. - До наступления темноты осталось чуть больше часа. Давай войдем и поговорим с остальными. Нам нужно многое подготовить к неприятному сюрпризу, который сегодня вечером постигнет Царя Царей.

Глава   13

Под высокой стрельчатой аркой Пальмирских ворот было темно. Внешние ворота все еще были закрыты, и, хотя внутренние были открыты, внутрь проникало мало света. Олицетворение Тюхе Арета в натуральную величину, нарисованное на северной стене, было для Турпиона всего лишь размытым пятном, и он ничего не мог разглядеть из граффити, благодарящего ее за безопасное путешествие, которое, как он знал, было нацарапано внизу.

У Турпиона всегда было особенно развито обоняние. Здесь преобладал запах прохладной, возможно, даже влажной пыли, которая лежала в тени сторожевой башни и до которой никогда не доходило солнце. Кроме того, перед ним стоял запах обработанного дерева больших ворот, и, что удивительно, ибо неуместно, был сильный, очень сильный аромат духов: мирры. Петли ворот были пропитаны им, чтобы они не скрипели.

Турпион был напряжен, но он был рад быть там, в темноте, ожидая, чтобы возглавить рейд. Ему пришлось жестко отстаивать свою точку зрения на консилиуме. Ацилий Глабрион указал, что две центурии его легионеров насчитывали 140 человек, в то время как две турмы вспомогательных войск Турпиона насчитывали всего 72 солдата, так что, справедливости ради, командовать должен был сам Ацилий Глабрион. Турпион был вынужден обратиться к Баллисту на том основании, что, хотя северянин не мог позволить себе рисковать патрицианским командиром легионеров в своем гарнизоне, бывший центурион, командовавший вспомогательными войсками, был менее ценен. В конце концов Дукс Реки дал свое согласие.

Турпион знал, что все в консилиуме знали, почему он так стремился возглавить этот рейд: ему все еще нужно было доказать свою состоятельность после того пятна, которое Скрибоний Муциан оставил на его репутации. За зиму он хорошо натренировал когорту. Конечно, теперь коррупции не было. Это было эффективное подразделение, которым можно было гордиться. Но если Турпион хотел преуспеть здесь, в Арете, завоевать доверие Баллисты, сделать все, что он хотел, ему нужно было больше. Ему нужен был шанс проявить себя в действии. Что может быть лучше простого, отчаянного ночного рейда в самое сердце вражеского лагеря? Конечно, риск был огромен, но так же велика была и возможность прославиться.

-Обезглавить персидского гада. Цельтесь в огромный пурпурный шатер в центре лагеря Сасанидов. Поймайте Царя Царей спящим или со спущенными шароварами. Принеси мне его голову. Никто никогда не забудет твоего имени.

Турпион был не единственным, кого взволновали слова Баллисты.

Турпион уловил еще один запах – возможно, гвоздики; чистый приятный запах. Это должен был быть Ацилий Глабрион. Молодой патриций медленно и осторожно двинулся по проходу. Турпион тихо произнес его имя и протянул руку. Двое мужчин пожали друг другу руки. Ацилий Глабрион передал ему немного жженой пробки, пожелал Турпиону удачи и ушел. Когда Турпион вычернил лицо и руки, он задумался, не недооценил ли он молодого аристократа.

Он улыбнулся сам себе в темноте. Нет, он не совсем недооценил его. Молодой нобиль все еще был придурком. Турпион почувствовал, как смех клокочет у него в груди, когда он подумал о заседании консилиума. Когда Баллиста вошел, Ацилий Глабрион подошел к нему, полный патрицианского самомнения.

-На пару слов, пожалуйста, Дукс Реки. - северянин медленно обратил на него свои тревожные варварские голубые глаза. Он выглядел так, как будто никогда раньше не видел говорившего. Его ответ был исполнен самой холодной вежливости: "С удовольствием, трибун-латиклавий, через минуту". Баллиста попросил своего нового знаменосца Антигона сопровождать его и отвел батава в дальний угол комнаты. Там он говорил тихими, выразительными фразами. В конце Антигон отсалютовал и ушел. Возвращаясь назад, лицо Баллисты было открытым и простодушным.

-Чего ты хотел, трибун-латиклавий?

Когда ветер покинул его паруса, разгневанный молодой патриций пробормотал, что это может подождать.

Приглушенный шум в проходе позади Турпиона указал на приближение дукса. На фоне мрака, еще более темного из-за роста и массивности северянина, можно было с трудом различить странный плюмаж над его шлемом. Северянин, казалось, вообще не чувствовал запаха. В своем приподнятом, предбоевом состоянии Турпиона на мгновение задумался, не похоже ли это на отсутствие тени.

-Все готово. Пора идти, - тихо сказал Баллиста.

-Мы сделаем, что прикажут, и к любой команде будем готовы.

Они пожали друг другу руки. Баллиста полуобернулся, слегка повысив голос. "Постарайся, чтобы не погибло слишком много бойцов". Ближайшие солдаты захихикали. Обернувшись, Баллиста понизил голос.

–Запомни, Турпион, прямо внутрь и сразу обратно. Если вы доберетесь до палатки Шапура, отлично, но если нет, то никаких проблем. Не ввязывайся в драку. У вас есть пара сотен человек. У них около 50 000 человек. Если сможешь, застигни их врасплох, убей нескольких, сожги несколько палаток, встряхни их. Но потом быстро убирайся. Не попадайтесь в ловушку. При первых признаках организованного сопротивления валите домой. - Они снова пожали друг другу руки. Баллиста отступил в сторону прохода, прямо под бледным силуэтом Тюхе. Он тихо позвал поверх голов ожидающих солдат.

-Пора идти, ребята, пора начинать venationes, охоту на зверей.

Несмотря на мирру, ворота, казалось, тревожно заскрипели, тяжело открываясь. Турпион отправился в путь.

Как назло, это была ночь перед новолунием. И все же, даже освещенная только звездным светом, западная равнина выглядела очень ярко после темноты врат. Дорога сияла ослепительно белым светом, простираясь прямо перед нами, как стрела. Мерцающие костры персидского лагеря казались бесконечно далекими.

Какое-то время Турпион просто сосредотачивался на быстрой ходьбе. Вскоре он задышал глубже. Дорога под ногами казалась гладкой, но неестественно твердой. Позади него 140 легионеров IIII Скифского маршировали так тихо, как только могли римские солдаты. Они не разговаривали и старались не бряцать своим оружием и доспехами. Некоторые даже повязали тряпки вокруг своих военных ботинок, чтобы заглушить стук обувных гвоздей. И все же раздавалась непрерывная серия негромких звенящих звуков. Ничто и никогда не могло полностью убедить римских солдат в необходимости снять с поясов все талисманы, приносящие удачу.

Как только он вспомнил об этом, Турпион отсчитал 200 шагов, а затем отступил в сторону и огляделся, чтобы подвести итоги. Десять в ширину и четырнадцать в глубину, маленькая колонна легионеров казалась крошечной на фоне необъятной равнины. Турпион оглянулся на город. Верный своему слову, Баллиста сумел убедить жрецов организовать религиозную церемонию в храме Бела. Созданная для того, чтобы привлечь внимание и слух любого бодрствующего Сасанида, большая процессия с яркими огнями и громким пением медленно продвигалась вдоль крайней северной оконечности городской стены. Чтобы помочь отряду налетчиков сориентироваться, один факел горел над Пальмирскими воротами, а другой - на последней башне к югу. Остальная часть стены была погружена во тьму.

Турпиону пришлось бежать, чтобы вернуть себе место в начале колонны. Как и он, легионеры носили темную одежду, покрыли сажей снаряжение и неприкрытую кожу. Турпиону же они казались ужасно беззащитными на сверкающей белой дороге.

Впереди, довольно далеко друг от друга, отдельные костры обозначали линию пикета сасанидов. Позади них виднелось более общее свечение лагеря, распространявшееся насколько хватало взгляда.

Пикеты внезапно оказались гораздо ближе. Конечно, персидские часовые ведь не могли не заметить легионеров? Собственное дыхание Турпиона казалось достаточно громким, чтобы разноситься по равнине и разбудить даже мертвых.

Все ближе и ближе к пикету на дороге. Турпион мог разглядеть единственную веревку в качестве привязи ближайшей лошади, отдельные языки пламени в костре, темные фигуры, завернутые в одеяла на земле. Не говоря ни слова, он бросился бежать, все быстрее и быстрее, вытаскивая свой меч. Прямо за его спиной раздавались тяжелые шаги, затрудненное дыхание.

Турпион перепрыгнул через первого спящего часового и обогнул костер, чтобы добраться до дальней стороны частокола. Часовой, ближайший к лагерю Сасанидов, сел, его рот сложился буквой "О", чтобы закричать, и Турпион со всей силы ударил его спатой по голове. Чтобы вытащить клинок, мужчине потребовалось упереться ногой в плечо врага. Позади послышался короткий шквал ворчания, прерывистых воплей и серии звуков, которые всегда напоминали Турпиону о ножах, разрезающих капусту. Затем почти полная тишина. Всего лишь тяжелое дыхание 140 мужчин.

Он подвел итоги. Не было ни криков, ни трубных звуков, ни темных фигур, бегущих по темной равнине, чтобы поднять тревогу. Ближайшие кострища с обеих сторон были по меньшей мере в сотне шагов. Вокруг них не было никакого движения. Все было тихо. Баллиста был прав; большой варварский ублюдок был прав. Сасанидам не хватало disciplina, старой доброй римской дисциплины. Уставшие после марша, презирающие малочисленность солдат, стоявших против них, персидские пикеты улеглись спать. Первая ночь осады, и ни один сасанидский вельможа еще не взял на себя смелость привести бойцов в чувство.

Турпион справился с дыханием и тихо скомандовал: - Первая центурия, сформируйте тестуду. - Он подождал, пока стихнет перетасовка и образуется плотный узел перекрывающихся щитов.

-Вторая центурия – ко мне.

Снова шарканье, затем тишина. "Антонин Первый, подай сигнал дуксу". Центурион просто хмыкнул, и три легионера отделились от тестуды. Последовал краткий всплеск активности, и три фонаря повисли в ряд, их синие огни, мигая, передавали свое послание через равнину.

Турпион повернулся к колонне второй центурии, выстроившейся вплотную позади него.

-Мечи и факелы в руки, ребята. - Турпион посмотрел на лагерь Сасанидов и на царский шатер, массивно возвышающийся в его центре. Он обратился к центуриону, стоявшему рядом с ним. - Готов, Антонин Крайний? Тогда давайте пойдем и обезглавим гада.

Баллиста ждал сигнала. Как же он его ждал. Когда две центурии отправились в путь, они выглядели ужасно незащищенными, наверняка видимыми на многие мили. Но вскоре они превратились в неясное движущееся пятно, а затем исчезли в темноте. Стрела времени повернулась вспять. Баллиста молился, чтобы он не послал их всех на смерть. До него донеслись звуки двух ожидающих кавалерийских колонн на крыше сторожки: звяканье уздечки, топот копыт, резкое и громкое покашливание лошади.

Появились три синих огонька. Сердце Баллисты подпрыгнуло. Пока все хорошо. Деметрий прошептал ему на ухо имя старшего декуриона. Баллиста наклонился над зубцами стены. - Паулин, пора идти. Удачи.

Семьдесят два всадника в двух колоннах, турмы Паулина и Аполлония, один за другим с грохотом выехали в ночь, быстро набирая скорость. Они тоже растворились в безлунной ночи.

Время тянулось.

Всеотец, Глубокий Капюшон, Налетчик, Копьеносец, Смертоносец, не дай мне отправить их всех на смерть. Не позволяй им быть убитыми в темноте, как Ромул. И все же пока план шел хорошо. Чтобы отвести сглаз, Баллиста начал сжимать кулак, зажав большой палец между указательным и указательным пальцами. Если так пойдет и дальше, он станет таким же суеверным, как Деметрий. Он все равно завершил жест.

План был прост. Разгромив пикет на дороге, одна центурия легионеров должна была остаться там, чтобы прикрывать отступление, в то время как другая центурия нацелилась на яремную вену, ворвавшись во вражеский лагерь, стремясь прорубить себе путь к самому шатру Царя Царей. Чтобы помочь им, посеяв максимальную неразбериху, два отряда кавалерии должны были разойтись веером влево и вправо и проехать между линиями пикетов и собственно лагерем Сасанидов, стреляя огненными стрелами во все, что попадалось на глаза. Турма, направлявшаяся на юг, то есть турма Паулина, должна была спастись, спустившись в южное ущелье и проехав весь путь до калитки у Евфрата. Если у кого-нибудь из персов хватило глупости последовать за ними в ущелье, тем хуже для них. Сотни шагов по плохой поверхности, открытые снарядам со стен Арета, справились бы с ними. У другой турмы, турмы Аполлония, была более сложная задача. Он должен был проехать коротким путем на север, затем развернуться и построиться на дороге обратно в город, чтобы помочь отряду, который должен был прикрывать отступление.

План казался таким простым на заседании консилиума. Баллиста молился, чтобы вся эта затея не обратилась в кавардак и не развалилась на части в ужасающей реальности темной ночи.

Время продолжало тянуться. Как раз в тот момент, когда Баллиста начал задаваться вопросом, сколько еще может продлиться перерыв, кто–то без необходимости крикнул: "Там! Там! – и на него тут же шикнули. В центре лагеря Сасанидов виднелись движущиеся огни. Первые разрозненные звуки тревоги донеслись до города Арет. Турпион и легионеры вот-вот приступили к настоящей работе этой ночи, всего семьдесят человек бросили вызов зверю в его логове.

Теперь все ускорилось. Стрела времени возобновила свой полет. События сыпались одно за другим. Баллиста видел, как вспыхнуло желтое пламя, когда солдаты турмы зажгли свои факелы от костра прямо впереди. Затем можно было увидеть две цепочки факелов, быстро удаляющиеся от центра персидского лагеря, одна на север, другая на юг. Первые огненные стрелы прочертили дугу в небе. Словно зверь, разгневанный тем, что его разбудили ото сна, лагерь Сасанидов разразился громким ревом. Шум прокатился по равнине до тех, кто находился на высоких стенах и башнях Арета.

Все больше и больше огней – красных, желтых, белых – вспыхивало, когда огненные стрелы, брошенные факелы и опрокинутые лампы поджигали палатки, мягкие подстилки, сложенный корм, сложенную провизию, сосуды с маслом. Силуэты мелькали между кострами, исчезая слишком быстро, чтобы можно было сказать, что это было. Шум, похожий на шум большого лесного пожара, разносился взад и вперед по равнине. Над общим фоном раздавались резкие крики, человеческие и звериные, и пронзительный звук труб, пытающихся восстановить некоторый порядок в персидской орде.

Пока Баллиста наблюдал, вереница огней, направляющихся на юг, гасла один за другим. Это должно быть хорошим знаком – солдаты Паулина выбрасывают последние свои факелы и едут сквозь тьму в поисках спасения. Но, конечно, это могло быть плохо - сасаниды нахлынули на них и порубили. Даже если бы это было хорошо, турма была далеко от дома в безопасности. На скачке напрямик безлунной ночью, найдут ли они вход в ущелье? Это был достаточно легкий спуск для Баллисты и еще четырех человек в удобном темпе в яркий, залитый солнцем день, но они спешились. Это может оказаться куда тяжелее для нервных людей на тяжело дышащих, усталых лошадях в кромешной темноте.

К тому времени, когда Баллиста посмотрел на север, цепочка огней, отмечавших турму Аполлония, тоже исчезла. Стащили их с коней клинками и руками или те беспрепятственно добрались до места встречи, сказать было невозможно.

Всеотец, Бодрствующий, Странник, Глашатай Богов, что происходит? Что с Турпионом?

Рев. Запрокинув голову, ревущий, смеющийся, Турпион редко чувствовал себя таким счастливым. Дело было не в убийстве, не то чтобы у него были какие-то возражения против убийства: дело было в абсолютной легкости всего этого. Первое, к чему они пришли в лагере, была вереница вражеских лошадей на коновязи. Потребовалось несколько мгновений, чтобы перерезать привязи, ударить лошадей плоской стороной клинков и отправить их в паническое бегство вперед, в лагерь.

Ужас быстро распространился по мере того, как животные с грохотом проносились сквозь плотно набитые палатки, переворачивая кастрюли для приготовления пищи, обрушивая маленькие палатки. Из одной появилась персидская голова. Взмах спаты Турпиона, и окровавленная голова откинулась назад.

Крича своим людям, чтобы они держались вместе, Турпион промчался через лагерь Сасанидов. Однажды веревка зацепила его ногу, и он растянулся лицом вниз. Утыканная металлом подошва ботинка одного из его людей врезалась ему в спину, прежде чем сильные руки подняли его на ноги, и они снова тронулись в путь. Пробираясь через лагерь, стараясь всегда держать в поле зрения маячащий царский шатер. В поле зрения появлялись отдельные персы, отдельные люди или небольшие группы. Они бежали или падали там, где стояли. Не было никакой организованной обороны.

Казалось, они были там в мгновение ока. Несколько больших штандартов безвольно свисали с высоких шестов. Полдюжины стражников, чьи позолоченные доспехи сверкали в свете костров, встали перед огромным пурпурным шатром. Оставив нескольких легионеров разбираться с ними, Турпион отбежал на несколько ярдов в сторону и использовал свой клинок, чтобы рассечь стену палатки. Он вышел в нечто, похожее на коридор. Вместо того чтобы следовать за ним, он прорезал внутреннюю стену. Теперь он был в пустой столовой. Некоторые остатки вечерней трапезы не были убраны. Турпион подхватил флягу с питьем и надежно засунул ее за пояс.

-Нет времени на грабежи, - проревел он и, размахивая своей спатой, пробил следующую стену. На этот раз он попал в столпотворение – пронзительные крики, женские голоса. Он развернулся, согнув колени, с мечом наготове, выискивая любую угрозу, пытаясь разобраться в сладко пахнущей, мягко освещенной комнате.

-Черт возьми, это царский гарем, - сказал легионер.

Женщины и девушки, куда ни глянь. Десятки красивых девушек. Темноволосый, светловолосый. Одетые в шелк, с подведенными глазами, прячась по углам, за предметами мягкой мебели, они кричали по-персидски. Турпион не мог сказать, звали ли они на помощь или умоляли пощадить их.

-Я, должно быть, мертв и на Елисейских полях, - сказал легионер.

Оглядевшись, Турпион заметил богато украшенный дверной проем. Толстый евнух нерешительно топтался перед ним. Турпион пинком отбросил его с дороги. Крикнув легионерам следовать за ним, он нырнул в отверстие.

В комнате было почти темно. Он был пуст. Пахло бальзамом, пахло сексом. Турпион подошел к широкой, смятой кровати. Он положил руку на простыни. Они были теплыми. Юпитер Оптимус Максимус, мы были чертовски близки.

Краем глаза Турпион уловил небольшое движение. В мгновение ока он выхватил свой меч. Девушка стояла в углу комнаты, пытаясь спрятаться за простыней. Ее глаза были очень широко раскрыты. Она была обнажена. Турпион улыбнулся, затем понял, что это может быть не совсем обнадеживающим.

Тюхе! Несколькими мгновениями раньше, и все было бы по-другому. Турпион заметил на кровати золотой браслет. Не раздумывая, он поднял его и надел на запястье. Тюхе.

Его задумчивое настроение было разрушено, когда в дверь ворвался легионер.

-Ублюдки идут за нами, доминус.

Снаружи группа пеших клибанариев собралась вместе. Они продвигались вперед справа. Высокий аристократ обращался к ним с речью.

-Сомкните ряды.

Как только он почувствовал легионеров вокруг себя, Турпион набрал полные легкие воздуха и воскликнул:

-Вы готовы к войне?

-Готовы!

-Вы готовы к войне?

После третьего ответа легионеры без колебаний ринулись вперед. Турпион увидел, как дрожь пробежала по рядам врагов. Некоторые из них отодвинулись в сторону, пытаясь подобраться поближе под защиту щита человека справа от них. Некоторые отступили на шаг или два назад.

Отлично, подумал Турпион. Импульс против сплоченности, извечное уравнение битвы. У нас есть импульс, а они только что пожертвовали своей сплоченностью. Слава богам.

Подставив плечо под щит, Турпион врезался в одного из врагов. Сасанид отшатнулся назад, сбив с ног и человека, стоявшего позади него. Турпион опустил свою спату на шлем первого человека. Шлем не разбился, но он прогнулся, и человек упал, как куль. Следующий перс отступил. Турпион бросился вперед. Перс отступил еще дальше.

-Оставаться на месте. Перестроить линию. Теперь продолжайте смотреть на гадов и отходите назад. Шаг за шагом. Никакой спешки. Никакой паники.

Сасаниды остались там, где они были. Разрыв между оппонентами увеличился. Вскоре легионеры вернулись туда, откуда вошли в царский шатер. Турпион приказал ближайшему музыканту, буцинатору, протрубить "отход".

-Так, ребята, по моей команде мы разворачиваемся и валим отсюда.

Выбраться из лагеря сасанидов было труднее, чем попасть внутрь. Не было ни организованного преследования, ни систематического сопротивления, в лагере царил переполох – но на этот раз персы не спали. Три раза небольшие отряды сасанидских воинов, по двадцать или тридцать человек, преграждали им путь и оказывали сопротивление. Каждый раз римлянам приходилось останавливаться, перестраиваться, атаковать и упорно сражаться в течение нескольких мгновений, прежде чем они могли возобновить свое бегство. Однажды Турпион объявил привал, потому что боялся, что они заблудились. Он взобрался на щит, чтобы осмотреться. Когда он смог разглядеть, в каком направлении находятся стены Арета, они возобновили свое стремительное бегство. Они мчались все дальше и дальше по переулкам, образованным тысячами тесно стоящих палаток. Иногда они поворачивали налево или направо; обычно они просто двигались прямо вперед. Из мрака засвистели снаряды, пущенные как воинами врага, так и римлянами. Время от времени кто-то падал. Турпион делал вид, что игнорирует стремительный взлет и падение римской спаты, когда она имела дело с теми, кто был слишком ранен, чтобы поспевать за товарищами. IIII Скифский не оставлял своих на растерзание врагу.

Наконец впереди больше не было палаток. Там, чуть левее, была дорога на Арет, и там, примерно в ста шагах ниже, были рогатки, за которыми ждали их друзья, центурия Антонина Первого, поддерживаемая турмой Аполлония. Турпион и его люди, казалось, преодолели эту дистанцию во мгновение ока.

Турпион отдавал приказы, его голос был хриплым от крика. Отряд налетчиков, центурия Антонина Крайнего, должна была двигаться прямо вперед, держаться вместе, но со всей скоростью двигаться к Пальмирским воротам. Для одной ночи они сделали более чем достаточно. Турпион присоединился к другой центурии. Через несколько мгновений он заставил Антонина Первого перестроить ее из тестуды в линию шириной десять и глубиной семь бойцов. Затем они отправились в безопасное место ускоренным маршем, кавалеристы турмы Аполлония рысью бежали примерно в пятидесяти шагах впереди, готовые стрелять поверх голов легионеров при любой приближающейся угрозе.

Четыреста шагов. Всего 400 шагов до безопасного места. Турпион начал считать, сбился с места, начал снова, сдался. Он занял свое место в задней шеренге, которая, когда враг настигнет их, станет передней. Оглянувшись через плечо, он увидел первые темные силуэты всадников, выезжающих из лагеря и скачущих за ними. Не было бы ни малейшего шанса добраться до врат незамеченным. Впереди, все еще на некотором расстоянии, он мог видеть сквозь мрак у обочины короткий участок стены, который Баллиста оставил стоять и покрасил в белый цвет. Это означало 200 шагов, предел точной эффективной артиллерийской стрельбы со стен. Что еще более важно для Турпиона, земля по обе стороны дороги на протяжении последних 200 шагов была усеяна множеством ловушек. Если бы они могли добраться до этой белой стены, они были бы немного в большей безопасности. Там персидская кавалерия могла атаковать их только прямо по дороге. Здесь было всего несколько ям и провалов. Здесь враг мог обойти их с фланга, а затем окружить.

Оглянувшись назад, Турпион увидел, что всадники сасанидов разделились на две группы. Одна из них выстраивалась на дороге, другая направлялась на север широким кругом, который должен был привести их в тыл бегущим римлянам. В каждом отряде было по меньшей мере две или три сотни всадников. Из лагеря все время появлялось все больше кавалеристов.

Турпион приказал остановиться. Кавалерия на дороге двигалась вперед. Они собирались атаковать, не дожидаясь завершения обходного маневра. Легионеры повернулись лицом к своим преследователям. С высоким трубным звуком персы пришпорили своих коней и двинулись вперед. Это были клибанарии, элитная тяжелая кавалерия сасанидов. Освещенные кострами в персидском лагере, они выглядели великолепно. По большей части у людей было время надеть свои собственные доспехи – они сверкали и мерцали, – но не доспехи их лошадей. Они приближались, переходя с галопа на свободный галоп. Турпион чувствовал, как грохот копыт их огромных нисейских коней эхом отдается от земли. Он почувствовал, что легионеры вокруг него начинают колебаться. Боги небесные, было трудно противостоять атаке кавалерии. Через мгновение или два кто-нибудь из легионеров может дрогнуть, открыть брешь в линии, и тогда все будет кончено. Клибанарии окажутся среди них, лошади начнут разбрасывать людей в сторону, длинные кавалерийские мечи – бить их по головам и спинам.

-Оставайтесь на своих позициях. Держите строй.

Турпион не думал, что это принесет много пользы. Огромные нисейские лошади становились больше с каждой секундой.

Над головами легионеров просвистели стрелы солдат Аполлония. "По крайней мере, они нас не бросили", - подумал Турпион. «Мы не умрем в одиночестве».

Должно быть, удачная стрела попала в жизненно важный орган одной из персидских лошадей. Она упала, скользя вперед и вбок. Его всадник перелетел через её голову. Он оставался в воздухе невероятно долго, прежде чем врезаться в дорогу, его доспехи звенели и гремели вокруг него. Лошадь попала под ноги своему соседу. Он тоже рухнул. Лошадь с другой стороны вильнула в сторону и врезалась в следующую лошадь, которая потеряла равновесие. Вторая шеренга лошадей не смогла остановиться достаточно быстро. У них не было другого выбора, кроме как врезаться в падших. В считанные мгновения великолепная кавалерийская атака превратилась в стремительную, бьющуюся линию хаоса людей и лошадей, корчащихся от боли и удивления.

-Кругом, бегом марш, давайте отойдем от них как можно дальше.

Пока персы разгребали свой бардак, Турпион и его бойцы могли еще немного приблизится к спасению. Пробегая трусцой по дороге, Турпион с тревогой посмотрел налево, чтобы узнать, что стало с отрядом сасанидской кавалерии, которая ехала обойти его людей с севера. Он не видел никаких ее следов. Он почувствовал, как в нем нарастает страх. Волосатая задница Геркулеса, как они могли так быстро оказаться между нами и воротами? Затем его настроение поднялось. Их не было между Турпионом и воротами; они удалялись к своему лагерю. Группа фигур с факелами, смотрящих вниз на упавшую лошадь, указала почему. Одна лошадь попала в одну из редких ловушек, расставленных в полосе между 200 и 400 шагами от стены. Одна лошадь пала, и они сдались.

Теперь оставалось столкнуться только с одной угрозой. Но, вероятно, этого бы им и хватило. Турпион чувствовал, что в следующий раз, когда сасанидские клибанарии с грохотом ринутся на них по дороге, легионеры сломаются. Это была очень долгая, пугающая ночь. У мужества бойцов был свой предел.

-Стой раз-два. Кругом повернись. Приготовиться отражать конницу.

На этот раз клибанарии не торопились. Они выстроились в колонну шириной в семь человек, и Турпион не мог разглядеть, сколько человек в глубину. Первая шеренга состояла из семерых человек, которые каким-то образом нашли время, чтобы надеть броню на своих лошадей, а также на самих себя. Они ехали колено к колену, крупные бойцы на больших лошадях. Они образовали сплошную стену из железа, вареной кожи, рогов животных, леденящие стальные наконечники их копий отражали звездный свет над ними.

Турпион почувствовал, как по окружавшим его легионерам пробежала дрожь. Он слышал нервное шарканье ног, скрежет гвоздей по поверхности дороги. Мужчина справа от него оглядывался через плечо, глядя на безопасный город. Турпион уловил отвратительный запах страха. Их или свой, он не был уверен.

-Держать строй. Встать прямо. Лошади не поедут на четкий строй, - Турпион кричал до хрипоты. Завтра он не сможет говорить. Он ухмыльнулся, когда до него дошло другое досадное последствие этого. Он повернулся, чтобы подбодрить ряды позади себя.

-Если мы не сдвинемся с места, они не смогут нас тронуть. Держите оборону, и с нами все будет в порядке. Юпитеровы яйца, но ворота казались близкими. Любой мог представить себе, как он поворачивается, бежит и оказывается в безопасности. Это было всего в 150 шагах от нас. Так близко, что ты почувствовал, что можешь оказаться там в одно мгновение.

-Забудьте о бегстве. Лошадь не обгонишь. Драпанешь, и ты покойник. Держи оборону, и мы все будем жить.

Бойцы не смотрели ему в глаза; напутствие не сработало.

Пронзительно завыла труба, прорезая окружающий шум встревоженной ночи. Клибанарии опустили свои ужасные копья и перешли на шаг. Слышался звон доспехов, стук копыт их лошадей по дороге, но ни звука человеческого. Они надвигались, как длинная змея, покрытые чешуей и неумолимые.

Звон – скольжение – стук. Шум стрельбы из баллисты. Звон – скольжение – стук. Другой. Потом еще один. Громче всего в ночи стреляла вся артиллерия на западной стене города Арет – стреляла вслепую в темную ночь.

Ужасная тишина после первого залпа. Клибанарии остановились. Легионеры замерли. Все знали, что баллисты перезаряжаются, смазанные лебедки вращаются, трещотки щелкают, торсионы скручиваются. Все знали, что самое большее через минуту баллисты выстрелят снова, что снова со сверхчеловеческой скоростью и мощью снаряды дождем посыплются на равнину, поражая как друзей, так и врагов.

Звон – скольжение – стук. Прозвучал первый выстрел второго залпа.

-Стоять. Стоять. Стоять на месте.

Бойцы Турпиона съежились, жалко подняв щиты над головами в бесполезной попытке защититься от летящих артиллерийских снарядов или камней.

Турпион повернулся, чтобы посмотреть на дорогу, на Сасанидов, и начал смеяться.

-Так, ребята, а теперь бегом марш!

Последовала потрясенная пауза, затем все поняли, что клибанарии галопом ускакали в ночь, обратно в свой лагерь, вне досягаемости артиллерии на стенах Арета. Легионеры повернулись и побежали.

Турпион увидел Баллисту, ожидавшего в воротах. В свете факелов длинные волосы северянина отливали золотом. Он улыбался. Когда он подбежал к нему, Турпион снова начал смеяться. Они пожали друг другу руки. Они обнялись. Турпион хлопнул своего дукса по спине.

-Блестяще. Абсолютно, блядь, гениально, - пропыхтел Турпион.

Баллиста откинул голову назад и рассмеялся.

-Спасибо. Мне это понравилось. Значит, не такой уж глупый северный варвар?

-Блестяще... Имей в виду, очевидно, я сразу понял, что баллисты не заряжены, что хватит их звука, чтоб отпугнуть гадов.

Молодой опцион был готов оказать максимальное содействие. Этот вопрос хорошо отразился на IIII Скифском, и это хорошо отразилось на молодом опционе. Последнее было немаловажным фактором для младшего офицера, которому предстояло сделать карьеру.

-Гай Лициний Проспер, вексилляция IIII Скифского, опцион центурии Марина Крайнего. Мы выполним, что прикажут, и к любой команде будем готовы, - салют был шикарным.

-Расскажи мне точно, что произошло. - Баллиста отсалютовал в ответ. Почти наверняка "точно" было излишним. Проспер явно намеревался воспользоваться моментом, не торопясь рассказать историю, прежде чем привести их к трупу. Баллиста фыркнул. Отсюда он чувствовал запах трупа или, по крайней мере, того, что его убило.

-Прошлой ночью, когда турма Аполлония была снята с охраны военных амбаров, чтобы принять участие в налете на лагерь сасанидов – примите мои поздравления с успехом налета, доминус, смелость, достойная самого Юлия Цезаря или..."

-Спасибо. - быстро проговорил Баллиста, прежде чем они отвлеклись на пространные сравнения между ним и любыми отважными генералами из прошлого Рима, которых мог вспомнить опцион. -Большое спасибо. Пожалуйста, продолжай.

-Конечно, доминус. Как я уже говорил... поскольку турма Аполлония не охраняла зернохранилища, ты приказал Ацилию Глабриону отобрать тридцать два легионера, набранных из центурий Назона, Марина Первого, Марина Крайнего и Пудента, чтобы заступить на этот пост. Баллиста подавил зевок. Шел третий час дневного света. Он не спал прошлой ночью, и теперь, когда возбуждение от рейда покинуло его, он очень устал.

-Ты оказал мне честь, выбрав меня в качестве опциона, командующего караулом.

Баллиста старался не улыбаться. Прошлой ночью он просто приказал Ацилию Глабриону выставить небольшую, но адекватную охрану у зернохранилищ. Еще несколько мгновений назад он не знал о существовании молодого опциона. Легко свернуть всю табель о рангах над собой в один комок, предположить, что все ваши начальники знают друг друга и что ваш главнокомандующий знает о вас.

-Ты с лихвой отплатил за эту честь своим усердием, - сказал он. - А теперь, пожалуйста, расскажи мне, что произошло.

Юноша широко улыбнулся.

-Ну, я подумал, что лучше всего поставить по два легионера у дверей в каждом конце амбаров. Я подумал, что, если бы всегда было два легионера вместе, было бы гораздо меньше риска того, что их одолеют или один из них заснет. - Он внезапно смутился. - Не то чтобы легионеры IIII Скифского когда-нибудь засыпали на посту.

«Нет, но я вот сейчас засну, если ты не поторопишься». Баллиста улыбнулся.

-Очень хорошо, - ободряюще сказал он.

-Конечно, после этого обходить посты выпало мне.

Баллиста подумал, что молодой опцион – Проспер, надо запомнить его имя – может рассказать много ненужной информации, но это лучше, чем один из тех косноязычных свидетелей, которых всегда приходится подталкивать и подгонять, особенно когда он устал как собака, как сейчас.

-Впервые я увидел его в четвертую стражу, в конце десятого часа ночи, как раз перед тем, как ты открыл артиллерийский огонь, когда я направлялся на юг, к дворцу дукса, то есть к вашему дворцу.

Баллиста многозначительно кивнул, как будто только сейчас осознав, что он – Дукс Реки, и дворец принадлежал ему. По крайней мере, он наконец-то перешел к делу.

-Он шел на север между городской стеной и четырьмя восточными зернохранилищами. Конечно, существует комендантский час, так что он все равно не должен был там находиться. Тем не менее, по ночам всегда есть солдаты или их рабы. Он был одет как солдат – туника, штаны, башмаки, пояс с мечом, – но у меня возникли подозрения. Как солдат мог быть свободен от дежурства в последнюю ночную стражу? И выглядел он как-то не так. Теперь я понимаю, что это были его борода и волосы. Они были слишком длинными. Ни один центурион не позволил бы ему так обрасти, даже во ауксилии. Сейчас, конечно, по нему уже не скажешь. - Молодой человек слегка вздрогнул.

-И он вел себя подозрительно. В одной руке он держал большую банку, держа ее подальше от своего тела, как будто это была очень ценная вещь, но как будто он боялся пролить хоть каплю. А в другой руке он держал фонарь с закрытыми створками. Держа и его неестественно далеко от своего тела.

-Отличное наблюдение, опцион.

-Благодарю тебя, доминус.

Теперь oпциона понесло.

-Когда я шел к нему, он увидел меня и свернул в щель между первым и вторым зернохранилищами. Я велел ему остановиться, но он проигнорировал меня. Я поднял тревогу. Я побежал за ним и крикнул легионерам, стоявшим на страже на другом конце, что засек врага, и приказал перехватить его. - молодой опцион сделал паузу, как бы ожидая вопросов. Ни один не последовал. Он продолжил.

-Когда я свернул в переулок, я сначала не мог его увидеть. Я мог видеть Пизона и Фонтея, блокирующих дальний конец, но он был вне поля зрения. Я знал, что он, должно быть, прячется в одной из ниш, образованных большими контрфорсами амбаров.

"Одна из тех ниш, в которых был избит Багой", - подумал Баллиста.

-Я подумал, что загнанный в угол человек может быть опасен. Поэтому я позвал Скавра со своего конца, чтобы он пошел со мной. Мы обнажили мечи и очень осторожно двинулись по переулку. - Баллиста кивнул, показывая, что поступок был продуманным и смелым. - Было очень темно. Поэтому мы двигались медленно, прикрывая обе стороны, ожидая нападения. Внезапно впереди раздается треск ломающегося дерева. Затем я почти ослеплен ярким светом в двух нишах ниже. Раздается какой-то свистящий звук и отвратительный запах. Когда мы снова смогли видеть, мы ринулись вперед. Пизон и Фонтей бежали к нам с дальнего конца. Мы все попали туда одновременно. Я никогда этого не забуду. Никогда. - Он замолчал.

-Опцион?

-Прости, доминус. Это было ужасно. Надеюсь, я больше никогда не увижу ничего подобного.

-Пожалуйста, продолжай.

-Ублюдок заполз в маленькое вентиляционное отверстие у подножия стены. Я не знаю, застрял ли он или боль остановила его, но он просто корчился, когда мы добрались туда, корчился и кричал. Никогда не слышал ничего подобного. Должно быть, он оторвал мечом деревянные планки над отдушиной, вылил на себя банку с нафтой и совершенно сознательно поджег себя фонарем. Затем он попытался заползти отдушину. Он превратил себя в факел. Это пахло как… как жареная свинина

-Что ты сделал?

-Повсюду было пламя. Нафта подожгла остатки отдушины. Языки пламени лизали кирпичные стены. Даже грязь вокруг него, казалось, горела. Боги подземные, было жарко. Казалось, что огонь распространится по зернохранилищу, попадет в отдушины и под деревянный пол. Все это место вот-вот должно было вспыхнуть. Это Скавр догадался, что делать. Он достал свою кирку, воткнул ее в бедро бедняги и оттащил его на середину переулка, где мы его и оставили. Мы забрасывали огонь землей, пока он не затух.

Молодой опцион повел Баллисту по аллее и представил его легионерам Скавру, Пизону и Фонтею. Северянин похвалил их всех, особенно сильно обожженного Скавра, и пообещал, что они будут вознаграждены. Он попросил Деметрия записать это. Гречонок выглядел больным.

Сцена была такой, как и ожидал Баллиста. Труп был скрючен, сморщен, его волосы и одежда исчезли, черты лица расплавились. Помимо того факта, что он был невысокого роста, труп был совершенно неузнаваем. Опцион был прав: отвратительно пахло жареной свининой. От него пахло Аквилеей. Из ноги торчала кирка, ее деревянная ручка сгорела.

-Вы нашли что-нибудь интересное на теле?

-Ничего, доминус.

Баллиста присел на корточки рядом с трупом, желая, чтобы его желудок успокоился. Меч этого человека был спатой военного образца. Это мало что значило. На рынке их было много. На сапогах этого человека не было гвоздей, как, впрочем, и на ботинках многих солдат в эти дни.

-Ты был прав. Он не был солдатом. - Баллиста ухмыльнулся. - Ничто не может убедить солдата снять с пояса свои украшения, награды за доблесть, талисманы на счастье. Все, что осталось от пояса этого человека, - это пряжка. - Северянин указал на ничем не примечательную пряжку в форме рыбы. - Определенно не солдат.

Откуда-то издалека донесся звук рвоты. Деметрия тошнило.

-Что могло заставить человека сделать такое? - спросил молодой опцион.

Баллиста покачал головой. - Я даже представить себе не могу.

Все ждали восхода солнца. Небо на востоке уже приобрело бледно-бронзовый оттенок. С юга дул устойчивый прохладный бриз. Над Евфратом летали утки, и по городу разносился запах пекущегося хлеба. Если бы вы не смотрели слишком далеко или не отрывали глаз от небес, вы могли бы представить, что Арет пребывает в покое.

Один взгляд на зубчатые стены разрушил все мирные иллюзии. Правда, по мере приближения рассвета западная пустыня на этот раз стала зеленой. В каждой маленькой впадине росли травы и полевые цветы. Пели птицы. Но за нежной весенней сценой виднелась черная полоса шириной около тысячи шагов. Войско сасанидов стояло плечом к плечу. Тридцать, сорок рядов в глубину - невозможно было сказать. Над их головами южный ветер трепал знамена. Змеи, волки, медведи, абстрактные символы огня, праведности, Мазды, трепетали на ветру.

За рядами людей маячили осадные машины. Можно было разглядеть линию осадных щитов, установленных на колесах, идущих почти по всей длине строя. Тут и там торчали деревянные рамы баллист; самые зоркие глаза насчитали их по меньшей мере двадцать. И там, довольно далеко друг от друга и безошибочно узнаваемые за линией фронта, находились "Берущие города", три высокие-высокие осадные башни.

Баллиста был впечатлен, несмотря ни на что. Прошло всего семь дней с тех пор, как персидская орда обрушилась на Арет. Они не нашли ничего пригодного для использования; на многие мили вокруг не было леса: люди Баллисты заранее очистили местность. Это ни к чему хорошему не привело. Сасаниды привезли с собой все, что им было нужно. Каким-то образом они перевезли вверх по реке все орудия осадной войны в готовом виде, почти готовые к использованию. Они трудились шесть дней. Теперь, на седьмой день, они были готовы. Хотя он не признался бы в этом никому другому, едва ли признался бы в этом самому себе, Баллиста был обеспокоен. Эти сасаниды не были похожи ни на каких варваров, с которыми он сражался раньше. Готы, сарматы, кельты или мавры - никто не смог бы сделать ничего подобного, никто не смог бы вести осаду с такой энергией.

Баллиста и защитники не бездействовали в течение семи дней, прошедших после ночного налета. Вылазка Турпиона, возможно, и не привела к убийству Шапура, но все равно считалась успешной. Потери римлян были очень незначительными. В турме Паулина не хватало пяти солдат, а в турме Аполлония - вообще не оказалось потерь. Из легионеров в центурии, которая действительно вошла в персидский лагерь, не вернулось двадцать человек, из центурии из Антонина Крайнего и один - из центурии Антонина Предыдущего – странно, поскольку она даже не побывала в бою. Последний, хотя никто не говорил об этом вслух, считался дезертиром. В целом вылазка подняла боевой дух римлян, и можно было с уверенностью предположить, что он поколебал боевой дух персов. Однако такой масштабный рейд больше не повторится. Баллиста знал, что сасаниды теперь будут настороже. Он ждал следующей фазы осады, следующего предсказуемого поворота танца. Он ждал общего наступления персов.

Римляне больше не предпринимали крупных вылазок, но вряд ли сасаниды крепко спали в своих палатках. В ту самую ночь, когда был совершен главный набег, Антигон рано утром вернулся из-за реки. Он нашел девушку, которая была изнасилована. Она была мертва; она была изуродована. Антигон оставил ее там, но вернулся с персидской головой. Две ночи спустя он отправился на лодке на юг и вернулся с другой головой, завернутой в персидский плащ. На следующую ночь он выскользнул из северных ворот у реки и на этот раз вернулся с двумя головами. Наконец, прошлой ночью он снова переправился через реку и привез еще один ужасный сверток. В некотором смысле пять потерь ничего не значили для орды численностью, вероятно, 50 000 человек. И все же утро за утром новости об обнаружении еще одного необъяснимо обезглавленного трупа в еще одном месте должны были вызывать в персидской армии самые худшие опасения: предатель поднимет руку на своих друзей или, что еще хуже, гораздо хуже, демон, способный наносить безнаказанные по всему спящему лагерю.

Баллиста был доволен своим новым знаменосцем. Ему не доставляли особого удовольствия эти ужасные трофеи, но он торжественно разворачивал каждый из них и торжественно благодарил того, кто его принес. Каждый из них был знаком мести как за Ромула, так и за неизвестную девушку. У Антигона был дар к такого рода вещам. Баллиста была рад, что они были на одной стороне.

Помимо ночных вылазок Антигона, помимо обычной деятельности осажденных, главной деятельностью в течение семи дней было строительство трех огромных передвижных кранов. Каждый плотник в городе был откомандирован для работы над ними; точно так же каждый кузнец ковал гигантские цепи, которые они должны были использовать. После их завершения у Баллисты на руках оказались все необходимые средства для отражения персидского штурма. Оглядев стену вверх и вниз, воздух уже мерцал от жара там, где большие металлические котлы висели над огнем, Баллиста почувствовал, что сделал все, что мог. Он был далеко не уверен, что этого хватит, но он сделал все, что мог.

Солнце поднималось над Месопотамией. Поток золота брызнул на яркие знамена Сасанидов, раскрасил их великолепные костюмы, драгоценные камни в головных уборах. Как один, все мужчины в огромном войске опустились на колени, а затем распростерлись в пыли пустыни. Заревели трубы, загремели барабаны, и по равнине прокатились песнопения "Маз-да, Маз-да", приветствуя восходящее солнце.

Солнце уже поднялось над горизонтом. Пение прекратилось, и персидская армия поднялась на ноги. Они молча ждали.

Высоко на зубчатых стенах Пальмирских ворот Баллиста тоже ждал и наблюдал. Двадцать первый день апреля, за десять дней до майских календ: это была Парилия, день рождения вечного Рима. Справа от армии Сасанидов, впереди которой шел Драфш-и-Кавьян, великое боевое знамя дома Сасана, появилась уже знакомая фигура, одетая в пурпур, верхом на белом коне.

"Шах-ин-Шах, Шах-ин-шах". Новое песнопение прокатилось по равнине.

Шапур остановился перед центром строя. Огромное, инкрустированное драгоценными камнями знамя развевалось над его головой, отражая солнечный свет, вспыхивая желтым, фиолетовым, красным. Его лошадь топнула ногой, вскинула голову и заржала, высоко и отчетливо разносясь по равнине. На зубчатой стене Багой тихонько заскулил от удовольствия.

-Верный знак. Когда конь шахиншаха делает это перед стенами города, это место непременно падет.

-Молчи, мальчик. - Баллиста не хотел, чтобы его раб сеял уныние. -Это знамение нетрудно устроить.

-Что они сейчас делают? - спросил Максим. Шеренгу из семи связанных веревками мужчин гнали к жрецам, магам, окружавшим Драфш-и-Кавьян. -Выглядит не очень хорошо.

Багой ничего не сказал. Он опустил глаза. На этот раз он выглядел довольно пристыженным.

Мужчины были одеты в римскую форму. Они боролись, но их гнали вперед. Один упал. Его пинком поставили на ноги. Их отвели туда, где горел небольшой костер. На треноге висел котелок, нагревавшийся над огнем. Римлян поставили на колени и крепко держали. Их головы были откинуты назад. Один из магов снял горшок с треноги и снял его с огня.

-Боги нижние, вот ублюдки варварские. - Максим отвел взгляд.

Священник подошел к первому из заключенных. Два мага держали голову мужчины. Священник наклонил горшок. Мужчина закричал.

-В чем дело? - Баллиста старался говорить ровным голосом. - Что они с ними делают?

-Оливковое масло, - очень тихо ответил Багой. - Они ослепляют их кипящим оливковым маслом.

Один-единственный трубный рев был подхвачен бесчисленным множеством других. Огромная орда Сасанидов зашевелилась и начала готовиться к своему медленному наступлению.

Толпы людей начали толкать баллисты, установленные на приземистых тележках или передвигаемые на роликах, вперед, в пределах эффективного радиуса действия, примерно в 200 шагах от стен. Оттуда камнеметы должны были уничтожать артиллерию защитников и разрушать зубчатые стены, в то время как метатели болтов - сметать римских солдат со стен.

Осадные щиты выдвинули на передний край. Они должны были находиться на расстоянии эффективного выстрела из лука, примерно в пятидесяти шагах от города. Образуя непрерывную линию из укрепленного дерева, щиты предназначались для защиты как персидских лучников, так и штурмовых колонн.

Хуже всего было то, что трое "Берущих город", которых тащили по сотне человек каждый, начали медленно продвигаться вперед. Эти чудовищные колесные осадные башни были сделаны из дерева, но полностью покрыты металлическими пластинами и влажными шкурами. Вода обильно лилась по их бокам сверху, чтобы попытаться помешать врагу поджечь их. На верхних уровнях у них были баллисты, но они были лишь второстепенными по отношению к их основному назначению. «Берущие города» были созданы для того, чтобы подъехать к городским стенам и перелезть через них, опустить подъемный мост и выпустить на зубчатые стены массу кричащих воинов. Когда опустятся подъемные мосты, множество штурмующих отрядов с лестницами рванут им на подмогу из-за осадных щитов.

Баллиста посмотрел на них. Они были ключом к нападению. Все остальное будет вращаться вокруг них. Они были довольно далеко друг от друга. Одна была на дороге, направляясь прямо к воротам, где стоял Баллиста. Остальные были нацелены на стену за ней, в трех башнях к северу и югу. Двигаясь со скоростью около одной мили в час, теоретически они могли бы врезаться в стену примерно за полчаса. Баллиста знала, что этого не произойдет. Башни будут делать много остановок, чтобы сменить бригады людей, толкавших их, проверить, выровнять и укрепить землю впереди, а также заполнить ловушки Баллисты – если, конечно, последние будут обнаружены.

Баллиста рассудил, что штурм, вероятно, начнется не раньше полудня. К сожалению, это было бы хорошо для врагов в нескольких отношениях. Утреннее солнце больше не будет светить им прямо в глаза, как сейчас. Это дало бы достаточно времени для захвата города, чтобы добраться до стен, и для вспомогательных атак на другие стены.

Тучи всадников были замечены накануне по другую сторону северного и южного ущелий. Баллиста изменил диспозицию, приказав 300 воинам, по 100 наемникам от каждого нумерия защитников караванов, присоединиться к обороне опасно слабой северной стены. Было странно, что эта слабость была замечена его помощником, совершенно невоенным Деметрием, а не им самим или кем-либо из его армейских офицеров. Иногда человек подходит к вещам слишком близко. Как говорили соплеменники Баллисты: за деревьями не было видно леса.

Полдень. Северянин прокрутил в уме время. Полдень. Время, когда римляне впервые за день плотно поели. Багой сказал ему, что персы едят позже, ближе к вечеру. В полдень персы не будут голодны, но римляне будут. Баллиста уже собирался отдать приказ перенести время солдатского обеда, когда увидел нечто, что могло оказаться ужасно важным.

Характерная фигура, одетая в пурпур, верхом на белом коне была в движении. Несмотря на то, что теперь его сопровождала сверкающая свита из высшей знати и вассальных царей, невозможно было ошибиться, видя высокий золотой шлем с куполом и длинные пурпурные и белые ленты, указывающие на Царя Царей.

Баллиста ждал этого момента, молился, чтобы он наступил. В римской армии в начале осады было принято, чтобы командир выезжал вперед в зону досягаемости артиллерии защитников. Это была традиция, которая служила двум целям. На чисто прагматическом уровне это давало командиру прекрасную возможность наблюдать за состоянием обороны. На совершенно неосязаемом, но, возможно, гораздо более значимом уровне это позволяло генералу поднимать дух своих войск, демонстрируя свое презрение к оружию их врагов. Прекрасная традиция, которая убивала двух зайцев одним выстрелом. Единственная проблема заключалась в том, что иногда это убивало и военачальника осаждающих.

До этого момента Баллиста не знал, придерживались ли Сасаниды подобной практики. Расспросы Багоя не дали никакого полезного ответа: "Конечно, Шапур, возлюбленный Мазды, не боится оружия своих врагов". Северянин все больше и больше задавался вопросом, как много или как мало персидский мальчик знает о войне. Багой явно происходил из персидской элиты, но становилось всё более вероятным, что он происходил из семьи писцов или священников, а не из семьи воинов.

Шапур и его люди остановили коней сразу за пределами досягаемости артиллерии. Можно было видеть оживленную беседу. Большую часть разговора вел Царь Царей. Сообщая своей высокостатусной аудитории о своем видении направления, в котором должна идти атака, Шапур описывал широкие дуги и размахивал руками, а за его спиной развевались ленты.

Баллиста пристально смотрел не на Шапура, а на два характерных каменных бугра, оставшихся по обе стороны дороги. Стороны, обращенные к стене, были выкрашены в белый цвет. Они отмечали 400 шагов, максимальную дальность стрельбы его артиллерии. Давай, ты, трусливый восточный ублюдок. Давай, просто наберись смелости, чтобы оказаться в пределах досягаемости.

Заставив себя отвлечься, Баллиста отдал приказ своим людям обедать не менее чем на два часа раньше обычного. Когда гонцы удалились, северянин с неприятным содроганием осознал, что он не отдал гораздо более настоятельный приказ всем артиллерийским орудиям целиться в персидского царя, но не стрелять, пока Дукс Реки не отдаст команду. Когда следующая партия гонцов удалилась, Баллиста был немного успокоен мыслью, что их сообщение, скорее всего, было излишним – только очень плохой баллистарий, должно быть, еще не навёл орудие на человека на белом коне.

Трюк с поворотом шайб, ослаблением торсионов и уменьшением видимой дальности стрельбы оружия был старым и очевидным трюком. Сработало ли это? И даже если бы это было так, было ли у предателя оружие - это старый трюк, очевидный. Сработало ли это? И даже если бы это было так, разве предатель выдал бы его? Неужели сасанид издевается над ним?

Шапур пришпорил коня, и белый конь двинулся по дороге к Пальмирским воротам. Мимо выбеленных каменных глыб, со свитой под стать своему величию, ехал Шапур. Всеотец, Лживый, Несущий Смерть, отдай мне этого человека.

Баллиста болезненно осознавал окружавшее его ожидание. Мертвая тишина на зубчатых стенах нарушалась только тихими звуками хорошо смазанных механизмов, которые тонко регулировались, когда баллисты отслеживали свою цель. Подождите, пока он не перестанет двигаться. Не суетитесь. Дождитесь подходящего момента.

Все ближе и ближе подходил Шапур; все ближе и ближе к выкрашенному белой краской участку стены на расстоянии 200 шагов.

Он остановился.

Баллиста отдал приказ.

Антигон поднял долгожданный красный флаг.

Звон – скольжение – удар: огромный двадцатифунтовый снаряд из баллисты пошел к цели. Мгновение спустя к нему присоединился его близнец на крыше сторожки. Затем, тук–тук–тук, тук–тук–тук: вся артиллерия вдоль западных зубчатых стен начала стрельбу. Пару секунд северянин любовался геометрией всего этого – неподвижной линией стены, движущимся треугольником снарядов, сходящихся в неподвижной точке человека на белом коне.

Всадника в мехах рядом с Шапуром смело с лошади. Раскинув руки, с развевающимися пустыми рукавами кафтана, мужчина был похож на большое шестиногое насекомое, когда снаряд отбросил его назад. В тылу свиты две, может быть, три лошади упали вместе с седоками, когда камни превратили их в кровавые ошметки.

После удара воцарилась почти шокированная тишина. Слышались только приглушенные звуки: щелканье храповиков, стон дерева и сухожилий под нарастающим давлением и кряхтение лихорадочно работающих людей. Почти установившийся мир был нарушен нарастающим ревом возмущения со стороны пораженной ужасом орды Сасанидов.

Шапур застал врасплох обе стороны. Пришпорив своего скакуна, он пустил его галопом прямо вперед. Прогрохотав к Пальмирским воротам, он вытащил свой лук из чехла, вынул стрелу из колчана и наложил ее на тетиту. Примерно в 150 шагах от ворот он резко остановился, натянул тетиву и выпустил стрелу.

Баллиста наблюдал за ее полетом. С суеверным страхом он почувствовал, что оно движется прямо на него. Как это всегда бывает, казалось, что она набирает обороты по мере приближения. Она упала чуть ниже и справа от северянина, с грохотом отскочив от камня стены.

Губы Шапура шевелились. Он выкрикивал слова своего возмущения, своего гнева, но со стены слов было не разобрать. Два всадника остановились по обе стороны от царя. Они кричали. Один зашел так далеко, что попытался схватить его за поводья. Шапур использовал свой лук как хлыст, чтобы отбросить руки в сторону. Белый конь развернулся, и, погрозив кулаком, Царь Царей помчался обратно в безопасное место.

Звон – скольжение – удар: артиллерийские орудия снова заговорили. На таком расстоянии, против быстро движущейся цели, Баллиста знала, что у снаряда практически нет шансов попасть в цель.

Вернувшись в безопасное место, можно было видеть, как Шапур ехал впереди строя, обращаясь к своим людям с речью. Они начали скандировать: "Ша-пур, Ша-пур". Вдоль стен Арете раздался встречный клич: "Бал-лис-та, Бал-лис-та".

Дукс Реки снял свой шлем. Южный ветер подхватил его длинные светлые волосы и развевал их за спиной. Он махнул своим людям. "Бал-лис-та, Бал-лис-та".

-Итак, кого мы только что убили? – непринужденно спросил он.

-Принц Хамазаспа, сын Хамазаспа, царя Грузии, - на лице Багоя отразились сильные, но трудно читаемые эмоции.

-Если его дух не будет отомщен, это навсегда останется пятном на чести шахиншаха. Теперь пощады быть не может.

С детской непосредственностью Баллиста подбросил свой шлем в воздух и поймал его.

-Это должно занять умы бойцов, - смеясь, он повернулся к солдатам сторожевой башни.

-Я не знаю, как вы, но я не хочу, чтобы эти маги добрались до меня, - бойцы рассмеялись. К ночи эти слова, нередко приукрашенные, достигли бы каждого уголка города.

-Сколько времени пройдет, пока их порядки не окажется в пределах досягаемости артиллерии?

-По крайней мере, четверть часа, может быть, больше, - как и следовало ожидать, Мамурра, префект инженерии, специалист по осаде, ответил на вопрос своего дукса.

-Тогда, Калгак, не мог бы ты найти нам немного еды? Попытка убить деспота половины известного мира заставила меня проголодаться.

Деметрий наблюдал, как его кириос ест хлеб и холодного фазана, разговаривая и шутя со своими соратниками: Мамуррой, Турпионом, Максимом, Антигоном, расчетами артиллерийских орудий. Они передавали кувшин из рук в руки. Молодой грек никогда еще так не восхищался Баллистой. Планировал ли кириос все это или они просто пришли к нему вспышкой божественного вдохновения? Всегда ли он знал, что делает? Как бы то ни было, это не имело никакого значения: это был гениальный поступок. Отвратительные действия магов, смерть грузинского царя и слова Багоя объединились, чтобы рассказать историю, понятную всем и каждому. К ночи каждый солдат в Арете окоченеет от осознания того, что с ним случится, если он попадет в руки Сасанидов: капитуляция означала пытки и смерть; лучше умереть на ногах с оружием в руках.

Довольно скоро персы приблизились к линии знаков, обозначавших 400 шагов от стены, максимальную дальность стрельбы. Дукс Реки неоднократно подчеркивал необходимость того, чтобы эти маркеры дальности, а также те, что находятся на расстоянии 200 шагов, были незаметными. Они должны были быть видны артиллеристам, но не привлекать внимания осаждающих. Большинство артиллерийских расчетов выбрали тщательно расположенные, как они надеялись, естественно выглядящие невысокие горбы коричневато-коричневых скал. В городе не было артиллериста, который бы не посмеялся, хотя и украдкой – никогда, когда рядом был здоровяк или его злобный телохранитель, - над отметками напротив Пальмирских ворот, выбранными самим дуксом: «Ну, брат, такова незаметность в понимании северных варваров: две чертовы огромные груды камня, за которыми следует чертова стена, вся выкрашенная в белый цвет.»

Персы наступали разумно, наступая в хорошем порядке. Основная часть наступала со скоростью, с которой можно было перемещать баллисты. Щиты, которые можно было транспортировать значительно быстрее, оставались с артиллерией, чтобы попытаться защитить ее. Три большие осадные башни отставали на довольно большое расстояние.

Глаза Баллисты были сосредоточены на двух белых камнях в 400 шагах от них. В одной руке он держал кусок хлеба с сыром, а в другой - кувшин, совершенно забыв о них. Когда персы миновали камни, им пришлось бы продвинуться на 200 шагов под огнем артиллерии городской стены. Персам предстояло преодолеть 200 шагов, не имея возможности стрелять в ответ. Северянин приказал своей артиллерии сосредоточиться исключительно на вражеских баллистах и людях, которые их передвигали. Поначалу мало чего можно было ожидать – дальность была слишком велика для какой–либо точности, - но ситуация должна улучшиться по мере приближения медленно движущихся целей. Уничтожим как можно больше из них, прежде чем они доберутся до нас. Если повезет, камнеметы выведут из строя несколько вражеских машин.

Болтометы не могли повредить сами баллисты, но они могли убить и встревожить людей, передвигающих их, и это замедлило бы их продвижение, лишило бы их возможности нанести ответный удар, дольше подвергаясь воздействию камнеметов на городской стене.

Баллиста кивнул Антигону. Знаменосец поднял красный флаг. Тук–тук–тук, тук–тук–тук: по всей протяженности стены заработала артиллерия.

Первый залп ничего не дал, да и через пару минут не появилось никакого подобия залповой стрельбы. Расчеты артиллерийских орудий работали с разной скоростью. Баллиста был далек от убеждения, что самые быстрые обязательно являются лучшими – лучше потратить немного дополнительного времени и хорошо прицелиться. Ему стоило некоторых усилий не пойти к одному из расчетов и показать, как надо. Северянин решил почесать нос, обнаружил в одной руке кувшин, в другой - еду. Он поел и попил.

Крики радости, и громкие, со стены справа. Баллиста оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть колесо, вращающееся в воздухе, как подброшенная монета. С равнины поднялось облако пыли. Из него, пошатываясь, вышли маленькие, ярко одетые фигурки. Один из камнеметов к северу от стены получил прямое попадание. Одна сасанидская баллиста уничтожена, осталось девятнадцать.

Снова радостные возгласы, на этот раз слева. Баллиста не могла понять причину. Максим указал пальцем. - Вот! Там! Боги нижние, ему пиздец. - Баллиста проследил за направлением вытянутой руки ирландца. Далеко, далеко от стены, далеко позади основных сил персов, находилась самая южная из трех осадных башен. "Берущая города" пьяно наклонилась вперед, ее передние колеса глубоко зарылись в землю.

-Тихо, - сказал Мамурра. - Я не думаю, что мы вырыли какие-либо ямы так далеко. Его вес, должно быть, заставил его провалиться в одну из самых дальних старых подземных гробниц. В любом случае, сегодня эта зверюга отдыхает.

Любая битва, как и все в природе, проходит поэтапно. Теперь на какое-то время прилив был на стороне защитников, и поступали хорошие новости. Когда Баллиста доел свой хлеб с сыром, два посыльных, наступая друг другу на пятки, взбежали по ступенькам на верх сторожки.

Пока первый говорил, Баллиста передал кувшин из своих рук другому ожидающему посыльному.

Атака сасанидов на северную стену ни к чему не привела. Огромная масса людей – по подсчетам, их было около 5000 человек – собиралась на плато к северу от ущелья. Они были еще очень далеко, на самом пределе досягаемости артиллерии, когда центурион Пудент приказал расчету болтомета на задней башне попробовать выстрелить в них. Баллистарий, скорее с надеждой, чем наверняка, прицелился в ведущего всадника, богато одетого мужчину на великолепно убранном коне. Болт сбил сасанида с лошади настолько легко, насколько это было возможно, и пригвоздил его к земле. Потеряв вожака, гады расползлись кто куда.

Баллиста поблагодарил гонца и дала ему несколько монет. Другой передал кувшин своему коллеге и рассказал свои новости.

Персы откуда-то раздобыли пять лодок и втиснули в них около 200 человек. По глупости они последовали по западному берегу реки вниз к Арету. Как только лодки попали в зону досягаемости стрелков с двух северо-восточных башен, лодочники, местные жители, которых принудили помогать персам, нырнули за борт, поплыли к берегу и дезертировали. С тех пор на лодках царила полная неразбериха. Они практически дрейфовали, пока в них стреляли с высоты стен болтометы и лучники. Когда в конце концов они попытались причалить к берегу возле рыбного рынка, они стали легкой мишенью по меньшей мере для десяти артиллерийских орудий и не менее 500 лучников из нумерия Анаму. Три лодки перевернулись; одна затонула недалеко от ближайшего острова в Евфрате; одну отнесло течением вниз по реке. Большинство из тех, кто не был убит метательными снарядами, утонули. Только около двадцати, по-видимому, спаслись вниз по реке, а еще около двадцати застряли на острове.

Когда рассказ закончился, когда Сасаниды оказались на острове, Антигон вопросительно посмотрел на Баллисту, которая загадочно ответил "да", добавив, конечно, если этой ночью они все еще будут там. Северянин поблагодарил гонца и снова расстался с несколькими монетами.

Но военная удача не может все время благоволить одной стороне. Слишком быстро, и ценой всего лишь еще одной баллисты, артиллерия Сасанидов пересекла зону бессилия. Они достигли намеченных огневых позиций как раз в пределах эффективного радиуса действия. Персы суетились вокруг, снимая артиллерию с катков, устанавливая защитные экраны, раскладывая боеприпасы, отводя назад ползуны, устанавливая снаряды, прицеливаясь и выпуская их.

Баллиста почувствовал, как легкая дрожь пробежала по сторожевой башне, когда в нее ударил камень. Время беззаботного наблюдения закончилось. Теперь воздух стал чем-то угрожающим; повсюду раздавался рвущийся шум летящих снарядов. Справа от стены закричал мужчина, когда в него попала стрела. Слева короткий участок зубчатой стены взорвался каменными осколками от попадания снаряда. Посреди обломков лежал и стонал мужчина. Другой лежал безмолвно. Передав приказ плотникам, чтобы они соорудили импровизированный зубчатый парапет, Баллиста подумал, что при прочих равных условиях защитники должны выиграть эту артиллерийскую дуэль. У них было двадцать пять баллист против восемнадцати, и преимущества более высокого положения, а также каменные, а не деревянные стены для защиты.

И все же в других вещах равенства не было и близко. Две осадные башни, оставшихся мобильными, продвинулись вперед на максимальную дальность действия артиллерии. Как раз в тот момент, когда враг начнет отстреливаться, северянину придется приказать своим баллистариям сменить цели. Когда они приблизятся на расстояние выстрела, огромные осадные башни станут единственными целями. Теперь настала бы очередь обороняющихся артиллеристов терпеть выстрелы, не имея возможности ответить на них; для любого солдата не может быть ничего хуже. Собираясь отправить гонцов, чтобы отдать приказ, Баллиста добавил, что любой баллистарий, который нацелится на что-либо, кроме одной из осадных башен, как только они окажутся в пределах досягаемости, будет забит до смерти. Всеотец, власть развратила мою душу.

Оставив свои баллисты в 200 шагах от стены, основные силы персов прижались как можно ближе к линии подвижных щитов. Люди попадали в ловушки под ногами, их поражали, летевшие сверху. И все же защитникам показалось, что прошло совсем немного времени, прежде чем всего в пятидесяти шагах от стен была установлена линия осадных щитов, и персидские лучники натянули луки. Десять, двадцать, тридцать тысяч стрел - угадать было невозможно. Подобно тени, пробегающей по лицу солнца, они заставляли день становиться все темнее.

Вдоль всей стены и за ней стрелы падали так же густо, как град в разгар зимы. На стене, а также на улицах и переулках позади нее падали люди. Лучники на стене открыли ответный огонь. У защитников были некоторые преимущества: они находились выше, хорошо защищены каменными зубцами и прочными щитами легионеров; почти все их стрелы попадали в цель – сасанидов было так много, что они образовывали плотную мишень, и осадные щиты не могли укрыть их всех. Но это было неравное состязание: менее 650 лучников против бесчисленных тысяч.

Стрелы сасанидов попадали точно в цель. Защитники падали – слишком много. Баллиста задавался вопросом, не окажутся ли все его планы, его хитроумные уловки напрасными. Возьмет ли верх грубое численное превосходство? Сможет ли обстрел опустошить стены и открыть нападающим путь в город?

Выносливость. Им просто нужно было терпеть. Баллиста знал, что только дисциплина, старомодная римская дисциплина, могла помочь им выстоять. Девять ночей и девять дней Всеотец висел на древе жизни. С копьем в боку, добровольно Всеотец повис на дереве, чтобы узнать тайны мертвых. Северянин улыбнулся. Вот вам и романизация Дукса Реки.

Белый дракон, шипящий на ветру, привлекал к себе всю свирепость сасанидов. Воздух над Пальмирскими воротами был насыщен снарядами. Баллиста прятался за парапетом посреди импровизированной стены щитов. Видеть и слышать было почти невозможно. Затем, над ужасным шумом бури из стали и камня, поднялись радостные кличи. Тонкий, наполовину заглушенный шумом битвы, но ликующий, он скандировал: "Ro-ma! Ro-ma!'

Баллиста бросил взгляд поверх зубцов. Он отдернул голову назад, в безопасное место, когда стрела со свистом отскочила от стены. Он посмотрел еще раз. Северная половина равнины была окутана огромным грибовидным облаком пыли. Не желая искушать судьбу, Баллиста на несколько мгновений отступила за парапет. Когда он снова посмотрел, пыль немного рассеялась. Он мог понять, почему его люди ликовали. Самого северной осадной башни больше не было. На его месте был изуродованный высокий каркас из балок и досок. На глазах у Баллисты с верхнего этажа спрыгнул мужчина. Падающий человек, как ни странно, выглядел элегантно, как танцор пантомимы. Еще двое, трое, четверо восточников прыгнули навстречу верной смерти. Затем, с тяжкой неизбежностью, остатки башни обрушились.

На поле боя воцарилась странная тишина. Боевые действия ослабли по мере того, как обе стороны смирялись с чудовищностью произошедшего. Осадная башня направлялась почти прямо к крепостной башне, в которой размещалось одно из самых больших артиллерийских орудий. Повторяющиеся удары двадцатифунтовых камней, летящих с огромной скоростью, должно быть, буквально рассыпали «Берущую города» на части.

Деметрий огляделся. Боевая галереря Пальмирских ворот была усеяна, почти покрыта ковром из вражеских снарядов. Когда сражение затихло, защитники привалились к стенам или к двум огромным баллистам. Несмотря свои усилия, молодой грек не мог не смотреть на два трупа, брошенных в углу. Из-под них вытекла скользкая лужа их смешанной крови. Деметрий и хотел, и в то же время не хотел знать, кто они такие.

Была ли битва окончена? Зевс, Аполлон, Афина и Артемида, пожалуйста, пусть все это закончится, хотя бы на сегодня. Деметрий заметил, как из люка появились несколько рабов, несущих свертки и кувшины. При движении они сгибались вдвое. Случайные снаряды все еще летали по крыше. На мгновение молодой грек понятия не имел, что делают рабы. Затем, взглянув на небо, он понял, что, должно быть, уже близится к концу четвертого часа дневного света, времени, когда кириос приказал войскам рано пообедать. В каком-то смысле время пролетело так быстро; в то же время казалось, что крики и ужас длились несколько дней. Деметрий подумал о том, как Зевс в божественной поэзии Гомера остановил ход времени, чтобы Одиссей и Пенелопа могли насладиться любовью и поспать. Сегодня все было совсем не так; Арет совсем не походил на Итаку.

Ранее, когда Баллиста позвал его на импровизированный утренний перекус, Деметрий не мог есть; во рту у него не было слюны. Теперь, когда сражение, казалось, утихло, он почувствовал голод. Взяв немного хлеба, сыра и луковицу, он принялся с жадностью поглощать их.

Кириос рассеянно жевал. Он сидел на полу, прислонившись спиной к южной стене, Максим и Антигон стояли по обе стороны от него. Тихими голосами они вели прерывистую техническую дискуссию о пределах натяжения торсионов артиллерийских орудий. Деметрий удивлялся им. Как могло повторение настолько притупить чувства человека, что это ужасное утро, это столкновение со смертью, могло стать таким же обыденным, как уборка пшеничного поля? Он начал хихикать. Может быть, это было потому, что они были варварами: англом, ирландцем и батавом. Чтобы перестать хихикать, Деметрий откусил большой кусок лука.

Арет оказался в эпицентре бури. Этот изолированный и ранее незначительный город по воле богов стал последним очагом вечной войны между востоком и западом. Конфликт существовал всегда, с самых ранних записей. Сначала восточные финикийцы похитили Ио, а греки в ответ похитили сначала Европу, а затем Медею. После того, как троянцы захватили Елену, все перешло от похищения девушек к ведению войн. Ахейцы сожгли Трою, персы сожгли Афины, а Александр сжег Персеполь. Пески пустыни были пропитаны кровью от разгрома легионов Красса при Каррах. Брошенные римские трупы отмечали отступление Марка Антония из Мидии. Юлий Цезарь был повержен накануне очередной войны мщения. Их неоднократно предпринимали императоры Траян, Луций Вер и Септимий Север. Затем пришли Сасаниды, и восток нанес ответный удар. Тысячи римлян погибли в Мешике и Барбалиссосе. Антиохия, столица Сирии, и многие другие города, горели в смутное время. Восток против запада, конфликт, который никогда не закончится.

Арет был эпицентром конфликта космических масштабов; нескончаемого столкновения цивилизаций, вечного столкновения богов. Вся мощь востока была брошена против запада, и здесь вечный Рим – сам humanitas, как его называют некоторые, со всеми его искусствами и философией – защищали три варвара, питающиеся хлебом и сыром. Поток сознания Деметрия был прерван внезапным появлением солдата.

Посланник также вторгся и в прекрасную задумчивость Максима. Ирландец некоторое время назад потерял интерес к тонкостям подавления артиллерии. Его мысли были заняты новой девушкой в "Кратере": соски, как большие пальцы слепого сапожника, аккуратная маленькая дельта, покладистая как никто. Это было забавно в девушках – независимо от того, какие у них были соски, они всегда хотели другие. Девушка из Кратера с ее большими коричневыми ореолами, похожими на обеденные тарелки, сказала, что предпочла бы иметь маленькие, аккуратные маленькие соски. Девушка из бара на северной окраине города, у которой были крошечные, нежные розовые соски, хотела, чтобы ее соски были больше. Максиму было все равно; обе девушки были бойкими, хорошо сложенными блондинками. Эх, они бы хорошо смотрелись вместе.

Посланник пытался отдать салют, согнувшись пополам. Баллиста и Антигон отсалютовали в ответ, не вставая. Будучи скорее рабом, чем солдатом, Максим получал удовольствие от того, что не чувствовал необходимости присоединяться к ним.

-Хорошие новости, доминус. Солдат с облегчением сел, когда Баллиста указал на него. - Нападение варваров на южную стену отбито. Их было около 5000 человек. Гады выстроились на плато вне пределов досягаемости. Но к тому времени, когда они спускались в ущелье, по ним работало десять баллист. Ублюдки выглядели потрясенными, когда начали карабкаться по нашей стороне оврага. Когда лучники Ярхая и Огелоса начали стрелять, и мы покатили эти чертовы огромные камни, которые ты велел нам приготовить, Сасаниды побежали, как истинные восточники, какими они и являются – ни смелости, ни мужества.

Живя настоящим моментом, почти как ребенок, Максим на самом деле совсем забыл об угрозе южной стене. Но новость была приятной: дела на пустынной стене были достаточно плохи сами по себе.

Баллиста поблагодарил гонца и отправил его обратно с приказом Ярхаю привести 300 своих лучников к пустынной стене.

По равнине разнеслись звуки труб и барабанов. Командиры сасанидов кричали до хрипоты, пытаясь вернуть энтузиазм своим людям, поднять темп атаки. Поток приближающихся снарядов усилился. Деметрий прижался к полу. Баллиста, Максим и Антигон устало поднялись на ноги и сгрудились за парапетами, время от времени выглядывая наружу.

Ужасный грохот донесся с башни к северу от ворот. Снова в небо поднялось облако зловещей серовато-коричневой пыли. За этим последовал ритмичный крик боли, похожий на мычание животного. Сасанидский камнемет попал прямым попаданием в одну из двух римских баллист на башне; в результате зазубренные, быстро летящие щепки превратили платформу башни в бойню.

Прежде чем Баллиста успел отдать какие-либо приказы, Мамурра появился на разрушенной башне. Префект инженерии организовывал рабочую бригаду, чтобы сбросить с башни разбитые останки болтомета, и посылал людей, чтобы вытащить запасное артиллерийское орудие со склада. Трупы присоединились к остаткам машины на земле, а живых заставили привести в действие оставшуюся баллисту.

На данный момент главная проблема защитников заключалась в том, что одна осадная башня оставался в строю. Она возобновила свое болезненное наступление на Пальмирские ворота. Пока она стоял и была способна двигаться, у всей артиллерии защитников, которая могла прицелиться в нее, не было другого выбора. Только башни на крайнем севере стены пустыни смогли нанести ответный удар по мучившей их артиллерии Сасанидов.

Последняя «Берущая города» получила ужасный удар. Снова и снова гладкие круглые артиллерийские снаряды, шестифунтовые и двадцатифунтовые, со страшной скоростью врезались в башню. Болты из баллист и стрелы вызвали хаос среди множества людей, тащивших бегемота. Осадная башня покачнулась, казалось, пошатнулась, но затем, с новыми людьми на веревках и с ужасным визгом тысяч деревянных креплений под сильным давлением, она снова двинулась вперед.

Дважды рабочие бригады мчались впереди осадной башни, чтобы разобраться с ловушками Баллисты. Тщательно замаскированные ямы в ста и пятидесяти шагах от ворот были засыпаны, но за это пришлось заплатить ужасную цену. Бригады наткнулись на почти сплошную стену из искореженной стали. Ямы были частично заполнены их телами.

«Берущая города» неумолимо катилась дальше. Если она доберется до ворот, если ее абордажный мост опустится на платформу сторожевой башни, осада закончится, город падет. Баллиста знал, что теперь есть только одна надежда остановить осадную машину, приближающуюся к воротам. Знали ли персы, что всего в двадцати шагах от ворот была спрятана еще одна яма? Сурен не подошел так близко. Насколько знал Баллиста, ни один перс не подходил так близко. Но предупредил ли их предатель?

Все ближе и ближе подходила обтянутая кожей башня. Запах неотделанных шкур, дерева и человеческого пота предшествовал ей. Тридцать шагов, двадцать пять: никакой рабочей бригады впереди нее. Двадцать шагов. Ничего. Неужели Баллиста просчитался? Может, балки ловушки были слишком крепкими? Сможет ли осадная башня беспрепятственно пересечь ловушку?

Раздался глубокий, глубокий стон. Поверхность дороги сдвинулась, скрытые доски над ямой начали прогибаться под тяжестью башни. Донесся характерный запах. Одна за другой доски ломались. Башня накренилась вперед. Мужчины закричали.

Баллиста схватил лук и стрелы. В ноздри ему ударил сильный запах смолы. Он поднес стрелу к жаровне. Наконечник вспыхнул. Сделав глубокий вдох, он вышел из-под укрытия зубцов. Он вздрогнул, когда персидская стрела пролетела мимо его лица. Он выдохнул и заставил себя перегнуться через стену, не обращая внимания на опасность, сосредоточиться на том, что нужно было сделать. Он смутно осознавал, что снаряды отскакивают от камня вокруг него. Там было темное отверстие ловушки. Он набрал воздуха в легкие, натянул тетиву и выпустил стрелу. Стрела, казалось, ускорилась, за ней вился дымный след.

Другие огненные стрелы устремились в яму, в горловину большого терракотового сосуда, который был спрятан там. С ревом нафта воспламенилась. Пламя взметнулось вверх, обвиваясь и облизывая осадную башню, устремляясь вверх по ее переходам и лестницам внутри. Мужчины закричали. От Баллисты пахло чем-то вроде жареной свинины.

"Бал-лис-та! Бал-лис-та!", раздавались со стен кличи, "Бал-лис-та, Бал-лис-та".

Но на этом суровые испытания в городе Арет еще не закончились. Вид горящей башни и их людей раззадорил Сасанидов. Зазвучали трубы, загремели барабаны. Аристократы выкрикивали команды.

«Пер-оз, Пер-оз!», «Победа, Победа!», донесся гордый клич из пустыни. " Пер-оз, Пер-оз!".

Подобно огромной волне, разбивающейся о берег от неистовства моря, персы вышли из-за своей линии осадных щитов и направились к стене. Штурмовые колонны насчитывали несколько тысяч человек, каждый из которых был закован в доспехи. Сасанидские богатыри, клибанарии, спешились. Аристократы даже несли свои собственные осадные лестницы.

Человеческой волне оставалось преодолеть пятьдесят шагов, пятьдесят длинных, длинных шагов. С первого же шага люди падали, отброшенные назад болтом из баллисты, пронзенные стрелами, сжимая ноги, разорванные чесноком, жалобно крича, когда колья, спрятанные в ямах, пронзали мягкие ткани, царапали кости. Люди падали толпами – когда пересекали открытое пространство, когда спускались в канаву, когда снова выбирались наружу. Сасаниды оставили ряды своих убитых и умирающих, но они достигли земляного вала у стены Арета, они подняли осадные лестницы на зубчатые стены, и первые из них начали подниматься.

Теперь простые, но порочные приемы, отточенные поколением за поколением злой, бессердечной человеческой изобретательности, были пущены в ход против Сасанидов. Когда лестницы ударились о стену, защитники бросились вперед с деревенскими вилами. Зацепив стойки между зубьями, солдаты сдвинули лестницы в сторону. Несмотря на стрелы, свистевшие у них над ушами, к ним присоединилось еще больше защитников; они напирали, напирали все сильнее. Когда один человек упал, его место занял другой. Те осадные лестницы, которые не были хорошо закреплены у основания, соскользнули вбок, набирая обороты, теряя людей, некоторые врезались в соседние лестницы. Воины Сасанидов кубарем покатились вниз, на неумолимую землю.

Огромные камни, которые едва могли поднять три или четыре человека, были втащены на парапет. Секунду они колебались, а затем покатились вниз. Сбрасывая людей с лестниц, разбивая перекладины, непоправимо раздвигая стойки, камни падали на землю.

Высоко над зубчатыми стенами парили три новых гигантских крана Баллисты. Были нажаты рычаги, и огромные цепи освободили свои здоровенные валуны. Там, куда они попадали, в мгновение ока лестницы превращались в труху, люди превращались в месиво.

На всем протяжении Стенной улицы царила бурная деятельность. Команды из четырех легионеров просунули хорошо обернутые металлические шесты через ручки больших металлических котлов, подвешенных над кострами. Поспешно, но осторожно они подняли пылающие чаши, пятясь от их сильного жара. Они осторожно подтащили свою плюющуюся, потрескивающую ношу к краю. Кряхтя от усилий, они взвалили шесты на плечи, а затем, что было опаснее всего, осторожно, очень осторожно, перевалили содержимое через парапет.

Персы закричали. Раскаленный добела песок стекал вниз по стене, вниз по земляному валу. От песка загорелись волосы и одежда. Крошечные песчинки проникали сквозь щели в броне, в глазницы шлемов, обжигая и ослепляя. Люди бежали, крича, срывая с себя доспехи, ставшие предательскими, попадая в агонизирующий, обжигающий песок. Люди катались по земле, били себя кулаками, не обращая внимания на стрелы защитников, которые продолжали сыпаться дождем.

Бойня под стенами была огромной. И все же не все лестницы Сасанидов были отброшены в сторону или разрушены. Ярко одетые воины, в шелковых кафтанах, украшенных лентами, развевающимися вокруг стальных доспехов, поднимались по целым лестницам. Теперь не было никакого пения. Они берегли дыхание для восхождения, для того, что ждало их на вершине.

Трудно подниматься по лестнице и сражаться одновременно. Для большинства из тех сасанидов, которые достигли вершины, все, что их ожидало, - это серия ударов римской спаты, которые заставили их снова рухнуть вниз. Но в нескольких местах воинам удалось перелезть через парапет и взобраться на зубчатые стены. Большинство из этих плацдармов были уничтожены почти сразу, пока подавляющее превосходство в числе еще благоприятствовало обороняющимся.

-Смотри, Кириос, вон туда. - Деметрий указал на проход к стене к югу от сторожки. Группа из четырех клибанариев преодолела зубчатые стены. Они стояли плечом к плечу, спиной к лестнице. Пять или шесть тел, персидских и римских, лежали у их ног. Кольцо защитников немного отодвинулось от них. На глазах у греческого юноши еще один восточный воин перелез через парапет, затем еще один.

-За мной. Максим, Антигон, эквиты-сингуляры, со мной.

Не дожидаясь, пока его приказ будет выполнен, Баллиста выхватил свою спату и бросился через люк вниз по лестнице.

Когда толпа людей на крыше поредела, Деметрий заколебался. Он вытащил свой меч. Должен ли он следовать за своим кириосом? Он чувствовал себя глупо, держа в руках гладий, который дал ему Максим. Если он спустится туда, то просто убьет себя, подвернется под ноги и погубит товарищей.

Деметрий видел, как его кириос вышел из башни на стену, идущую внизу. Северянин пустился бежать. Левой рукой он расстегнул и отбросил в сторону свой черный плащ. Он затрепетал и покатился вниз по внутреннему пандусу. Максим и Антигон были с ним, шестеро всадников-сингуляров - сразу за ним. Дукс Реки выкрикивал какой-то боевой клич на своем родном языке.

К тому времени, когда Баллиста добрался до них, в группе было восемь сасанидов. Ближайший из них замахнулся, целясь северянину в голову. Баллиста крутнул запястьем, отводя вражеский клинок в сторону своим, а затем, казалось бы, одним движением нанес удар слева, персу в лицо. Когда первый сасанид упал набок, Баллиста обрушил серию тяжелых ударов на следующего воина, который прикрылся и съежился за своим щитом.

Деметрий наблюдал за происходящим с замиранием сердца; столько всего происходило одновременно. Максим убил перса. Затем Антигон – еще одного. Один из эквитов-сингуляров вышел из строя. Падало больше сасанидов, чем римлян. Больше сасанидов падало, чем сходило с лестницы и поднималось на зубчатые стены. Группа наемников Ярхая атаковала с дальней стороны. Баллиста обрушил шквал жестоких ударов, которые заставили перса упасть на колени, отбили его щит в сторону, и с тошнотворной силой вонзил спату ему в лицо. Когда кириос поставил свой ботинок на грудь мужчины, чтобы вытащить его меч, он наполовину поскользнулся. Боевая галерея была скользкой от крови. Сасанид воспользовался возможностью, чтобы броситься вперед, нанеся скользящий удар по шлему Баллисты. Левой рукой северянин смахнул поврежденный шлем. Правой он парировал следующий удар. Один из наемников Ярхая вонзил меч в спину перса.

Все было кончено. Словно по сигналу, трое сасанидов, все еще стоявших на ногах, повернулись и бросились к ускользающей безопасности лестницы. Всех троих убили ударами в спину.

Баллиста вытер пот с глаз. Он посмотрел вверх и вниз по стене. На Стенной улице все еще не было ни одного перса. Все еще соблюдая осторожность, пригнувшись за разрушенными зубцами, он заглянул за стену. Все было кончено. В рядах Сасанидов распространялась паника. Там, где раньше отдельные раненые, настоящие или притворяющиеся, возвращались в лагерь, теперь были небольшие группы. На глазах у Баллисты целые отряды воинов развернулись и обратились в бегство. Ручеек превратился в поток. Атака Шапура провалилась.

"Бал-лис-та, Бал-лис-та". Кличи разносились по равнине, насмехаясь над отступающими сасанидами. " Бал-лис-та, Бал-лис-та". Некоторые легионеры завыли, как волки, история отца Дукса, Исангрима, превратилась из повода для насмешек в источник странной гордости.

Баллиста помахал своим людям, пожал руки или обнял тех, кто был рядом с ним. Высвободившись из медвежьих объятий Максима, северянин узнал лидера группы наемников Ярхая.

-Какого хрена ты здесь делаешь? Его голос был резким. Беспокойство о ней злило его.

-Мой отец... нездоров. Поэтому я привела людей, о которых ты просил. - Батшиба встретилась с ним взглядом. Один из ее рукавов был порван, на нем виднелось пятно крови.

-Всеотец, но это не место для девушки.

-Ты только что не возражал против моей помощи. - Она с вызовом посмотрела на него.

-Это была ты? - спросил он.

-Да, это была я.

Баллиста справился со своим гневом. - Тогда я должен поблагодарить тебя.

Глава   14

Израненная равнина за западной стеной Арета представляла собой ужасное зрелище.

С крыши сторожевой башни открывался панорамный вид на этот ужас. Подобно обломкам, выброшенным на берег после того, как шторм иссяк, мертвые сасаниды отчетливыми волнами лежали на равнине. Самая дальняя волна находилась примерно в 400-200 шагах от стены. Здесь мертвецы лежали поодиночке: раздавленные камнем, пронзенные стрелой, гротескно наполовину утопленные в ловушке, которая их убила. Следующая волна добежала почти до стены. Здесь у мертвых, по крайней мере, была компания, и большая. Они лежали рядами, группами, даже невысокими холмиками. Здесь они нашли другой способ умереть. Часто ярко окрашенные перья стрел трепетали на свежем южном ветру. Яркие, веселые, как ленты на фестивале, они придавали сцене опустошения неуместный, жуткий оттенок. Наконец, под стеной был сущий кошмар. Нагроможденные друг на друга, высотой в три, четыре, пять футов, трупы скрывали землю. Разбитые, искореженные и изломанные, здесь тела были почти все обожжены.

В течение восемнадцати лет, более половины своей жизни, Баллиста больше всего боялся сгореть заживо. Со времен осады Аквилеи везде, где он служил, он видел, как люди умирали в огне. Высокие Атласские горы, зеленые луга Ирландии, равнины Новы у Дуная - все это принесло свой урожай сожженных, и вот они снова у подножия стены Арета; сотни, возможно, тысячи сасанидов, сожженных нафтой и раскаленным добела песком, их густые черные волосы и густые волнистые бороды превратились в обугленные клочья, их кожа, ставшая оранжевой, шелушилась, как опаленный папирус, а под ней виднелась непристойная розовая плоть.

Несмотря на непрерывное низкое жужжание бесчисленных мух, тела выглядели странно неповрежденными. С момента нападения прошло тринадцать дней. По опыту аналогичных кровавых полей на западе Баллиста знал, что через четыре дня трупы начнут гнить, разваливаться, становиться неузнаваемыми. Здесь трупы Сасанидов, казалось, высыхали, как мертвые стволы деревьев, без гниения. Турпион, хвастаясь своими познаниями местных реалий, объяснял все это диетой и климатом; жители востока питались более экономно и уже были иссушены сухой жарой своих родных земель.

Сасаниды не собирали своих убитых. Возможно, они думали, что это будет истолковано как признак слабости, если они попросят перемирия, чтобы забрать их. Может быть, это было просто неважно, учитывая, что тогда они выставили бы трупы на съедение птицам небесным и зверям полевым. Баллиста отметил, что религиозные соображения не удержали их от грабежа мертвых. Никто не мог покинуть Арет; все местные жители были беженцами, в городе или в другом месте, или – да смилостивятся над ними боги – пленниками персов – и все же каждое утро все больше трупов лишались последнего; доспехи, одежда и сапоги исчезли. Мародеры могли прийти только из лагеря Сасанидов.

Тысячи и тысячи убитых персов; невозможно было подсчитать их количество. Деметрий рассказал, как персидский царь подсчитывал потери. Согласно Геродоту, перед походом 10 000 человек должны были стоять как можно плотнее друг к другу. Вокруг них проводили линию. Затем их распускали. На линии будет сооружен забор высотой примерно с пупок. По десять тысяч человек за раз, армия будет маршировать в загон, пока все не будут пересчитаны. В конце кампании процедура повторялась, и Царь Царей мог узнать, сколько людей он потерял.

Багой горько рассмеялся. Он утверждал, что ничего не знал об этом Геродоте, но было ясно, что этот человек был лжецом или дураком. Что хорошего было бы в том, чтобы знать потери с точностью до десятка тысяч? На самом деле, прежде чем Шапур, возлюбленный Мазды, вышел, чтобы наказать неправедных, он приказал каждому воину пройти мимо и воткнуть в землю стрелу. Когда поклоняющийся Мазде царь царей вернется, нагруженный славой и добычей из земель неарийцев, он прикажет каждому воину взять стрелу. Оставшиеся стрелы дадут число благословенных, ушедших на небеса.

Деметрий бросил на персидского мальчика злобный взгляд.

Баллиста не стал настаивать на этом. Он знал, что фактическое число погибших персов не имело значения. Еще сотня убитых, еще тысяча убитых – само по себе это не имело никакого значения. Учитывая их подавляющее численное превосходство, значение имело не количество войск Сасанидов, а их готовность сражаться и готовность Шапура заставить их сражаться. Баллиста знал, что для спасения города Арете ему нужно сокрушить или то, или другое. Он подозревал, что персы сломаются перед своим Царем Царей.

Потери римлян были по сравнению с этим ничтожны. И все же они были выше, чем ожидал Баллиста, выше, чем это было допустимо. Буря стрел Сасанидов не была похожа ни на что, что северянин испытывал раньше. Какое-то время он думал, что это очистит стены от защитников без посторонней помощи. Если бы персы проделали это еще три или четыре дня подряд, у защитников просто не осталось бы людей. Но Баллиста знал, что ни одно войско в мире не сможет день за днем стоять перед стенами Арета и нести потери, которые понесли Сасаниды.

На стороне римлян лучники пострадали больше всего. Шесть центурий XX Пальмирской похудели более чем на 50 процентов. Каждая центурия теперь сократилась всего до пятидесяти бойцов, находящихся в строю. Легионеры IIII Скифского отделались более легким испугом. В среднем каждая из восьми центурий вдоль западной стены теряла по десять человек, в результате чего их число сократилось примерно до шестидесяти в каждой. Мамурра не досчитался 10 баллистариев под своим штандартом. Удивительно, но, хоть они и находились в эпицентре бури, только двое из телохранителей Баллисты, equites singulares, погибли.

Из общего числа римских потерь, составлявших более 400 человек, около половины были убиты. Они были похоронены на открытой местности к востоку от артиллерийского склада, который был объявлен аварийным кладбищем. Баллиста прекрасно осознавал опасность чумы и недовольства, если к телам защитников не относились со всем должным уважением. Проблемы со здоровьем и религиозные соображения сделали дополнительные усилия по погребению более чем оправданными. Остальные жертвы были слишком тяжело ранены, чтобы сражаться. Большинство из них в конечном итоге умрут; многие из них в агонии от заражения крови. До того, как это произойдет, военные медики будут очень заняты. Каждый обученный солдат, который мог бы вернуться в строй, был необходим.

Когда атака Сасанидов провалилась, они полностью покинули поле боя. Они утащили за пределы досягаемости свои осадные щиты и баллисты, а также самых удачливых из своих раненых. На следующий день они остались в лагере, предавшись своему трауру; высокая, дикая музыка и вопли, варварские для западных ушей. Затем, немного успокоив свое горе, они снова взялись за осаду.

Уцелевшая осадная башня, самая южная из крепостей, которая провалилась сквозь крышу подземной гробницы, была доставлена обратно в лагерь Сасанидов, где ее быстро разобрали. Большая часть его бревен была повторно использована для строительства очень большого навеса на колесах; то, что легионеры называли "черепахой". Багой был счастлив рассказать всем, кого она приютит – самого прославленного Хосро-Шапура, могучий таран, который разрушил двойные стены города Хатра. В течение пятнадцати лет, прошедших с того славного дня, Хосро-Шапур отдыхал, посвятив себя богу.

Теперь Мазда внушил Царю Царей мысль вновь пустить в ход свой таран, чтобы вновь явить миру его удаль. Его перевезли по частям и теперь его собирали заново, чтобы подвесить на мощных цепях под черепахой. Ничто, искренне заверил Багой своих слушателей, ничто, ни ворота, ни стена, не сможет противостоять этому.

Тринадцать дней прошло с момента нападения, и теперь все это должно было повториться. Баллиста посмотрел на приземистую форму черепахи, под которой укрывался Хосро-Шапур. Он задавался вопросом, достаточно ли он сделал, чтобы отразить эту угрозу. Конечно, он сделал все, что мог, чтобы восполнить потери. Два солдата были переведены в эквиты-сингуляры из турмы XX Пальмирской во главе с Антиохом на северной стене. Десять легионеров IIII Скифского присоединились к баллистария Мамурры из центурия Луция Фабия у Порта Аквариа на восточной стене. Баллиста заметил, что одним из сменщиков, появившихся на зубчатых стенах Пальмирских ворот, был Кастриций, легионер, который нашел тело Скрибония Муциана. Четырем сотням человек из числа бойцов Ярхая было приказано занять свои места на стене пустыни. Баллиста внес дополнительные уточнения: 300 из них должны были быть обученными наемниками и только 100 недавно набранными новобранцами; защитник каравана должен был лично вести своих людей; Батшиба не должна появляться на боевой галерее. (Баллиста отложил, чтобы обдумать позже, когда будет время, странное новоявленное нежелание сражаться со стороны Ярхая)

Новые договоренности означали, что западная стена была почти так же хорошо укомплектована, как и до штурма. Однако это означало, что каждую из других стен защищали всего 200 наемников при поддержке небольшого числа римских солдат и, в случае востока и юга, толпы новобранцев. Баллиста знал, что по мере продолжения осады и увеличения потерь он будет вынужден все больше и больше полагаться на местных. Эта мысль не была обнадеживающей.

На другой стороне равнины Драфш-и-Кавьян, боевое знамя дома Сасана, вспыхнуло красным, желтым, фиолетовым в лучах раннего утреннего солнца, когда оно двигалось к большому тарану. За ним последовала ставшая уже такой знакомой фигура на белом коне. Когда прибыл Шапур, маги начали жертвоприношение. Баллиста с облегчением увидел, что, несмотря на их репутацию некромантов, в ней не было людей. Римских пленников не было видно.

Две баллисты защитников были выведены из строя во время штурма. Одна была отремонтирована, другая заменен из арсенала. Мамурра хорошо поработал. Три вражеских артиллерийских орудия были подбиты; два на подходе, одно во время отступления. Было видно, что они тоже были заменены. Но больше ничего построено не было. Жесткая политика "выжженной земли" Баллисты приносила некоторые плоды. На многие мили вокруг не было леса. Если бы Сасаниды хотели построить больше осадных машин, им пришлось бы доставлять материалы издалека. Баллиста была достаточно оптимистичен в отношении артиллерии; у него все еще было двадцать пять орудий на западной стене против двадцати у персов.

Сопровождаемый развевающимся на ветру Драфш-и-Кавьяном, Шапур подъехал к возвышенному трибуналу, где занял свое место на троне, сверкающем драгоценными металлами и камнями. За троном маячила устрашающая морщинистая масса его десяти слонов. Впереди шли Бессмертные под командованием Пероза Длинного Меча, и Джан-Аваспер, "те, кто жертвует собой", во главе с Мариадом.

Баллиста не удивился, что Шапур до сих пор не пытался использовать своего ручного претендента на римский трон, чтобы подорвать лояльность защитников Арета. Кто станет преследовать бывшего члена городского совета, ставшего разбойником, а затем предателем, как Мариад? Это было так же маловероятно, как если бы кто-то пытался облечь в пурпур воина-варвара, такого как сам Баллиста.

Таран готовили к бою, лагерных слуг и магов с их погремушками уводили прочь. Началось пение: "Хос-ро-Ша-пур, Хос-ро-Ша-пур". Здесь была суть всей затеи – великий таран, Слава Шапура и его черепаха-покровительница. С того места, где он был собран, Баллиста предположил, что он будет продвигаться прямо по дороге к Пальмирским воротам. Он основывал свои диспозиции на этом предположении. Он надеялся, что был прав. Все, что он мог использовать, чтобы помешать тарану, было у ворот. Воловьи шкуры и солома, которые он реквизировал, были сложены рядом. Вспомнят ли советники, как хихикали, когда их варвар-дукс объявил об их реквизиции? За воротами стояли три передвижных крана Баллисты. Они были снабжены железными когтями и обильным запасом огромных камней. А потом появилась его новая стена. В течение четырех дней легионеры трудились, чтобы закончить стену за внешними воротами. Жаль, что картина Тюхе из Арета оказалась закрыта новой стеной. Суеверный человек мог бы что–то в этом прочесть, но Баллиста был не из суеверных.

Пошлет ли Царь Царей Хосро-Шапура прямо по дороге в пасть тщательно подготовленной обороне? Или он был бы предупрежден предателем? После неудавшегося нападения на зернохранилища в Арете стало на одного предателя меньше. Но Баллиста была уверен, что остался по крайней мере один оставшийся. Потребовалось по меньшей мере два человека, чтобы сжечь склад, и по меньшей мере два человека, чтобы убить Скрибония Муциана и избавиться от его тела. По общему мнению, ни один предатель не рассказал Сасанидам о наполненном нафтой кувшине, закопанном прямо перед воротами, на который нарвалась осадная башня персов. Но северянин был уверен, что это скорее проблема со связью, чем доказательство того, что предателей не осталось.

Шапур взмахнул рукавами с пурпурными и белыми лентами. Заревели трубы, загремели барабаны. Огромная черепаха, в которой находился Хосро-Шапур, двинулась вперед, как и осадные щиты, баллисты и бесчисленные орды лучников.

-Как ты думаешь, он тренируется? - спросил Максим.

-Что? – спросил Баллиста.

-Раскручивать эти ленты. Представь, каким придурком он, должно быть, выглядит, тренируясь в одиночку. В любом случае, бессмысленно. Не слишком практичный навык.

-Почему ты тратишь то немногое время, которое у тебя есть, когда не трясешь койку, практикуясь в этих причудливых движениях со своим гладием?

-Максим рассмеялся. - Это пугает моих врагов. Я видел, как взрослые мужчины плачут от ужаса.

-Баллиста молча посмотрел на своего телохранителя.

-О, хорошо, я понимаю, что ты имеешь в виду, но, конечно, это совершенно другое дело, - вспыхнул Максим.

-Нельзя не думать, что в целом хорошо, что ты принадлежишь мне, а не наоборот.

Огромный таран двигался прямо по дороге, осадные щиты прикрывали баллисты, с обеих сторон лучники выходили на позиции.

Всеотец, снова-здорово. Почти бессознательно Баллиста повторил свой ритуал перед боем: вытащить кинжал, защелкнуть его обратно, вытащить меч, защелкнуть его обратно, прикоснуться к лечебному камню на ножнах.

Когда сасаниды приблизились на расстояние выстрела мимо выкрашенных в белый цвет горбов скал, Баллиста кивнул Антигону, тот подал сигнал, и артиллерия начала стрелять. На этот раз северянин приказал баллистариям целиться исключительно во вражескую артиллерию. Персы, толкающие огромный таран, будут поражаться своей удаче, неожиданной удаче, которая, по мнению Баллисты, может заставить Шапура и его окружение задуматься.

Практика хорошо влияла на умения артиллеристов Арета. К тому времени, когда линия сасанидов достигла участка стены, выкрашенной в белый цвет, три их баллисты были разрушены высокоскоростными снарядами. Когда таран, осадные щиты и лучники преодолели последние 200 шагов до городской стены, артиллерия персов развернулась и начала отстреливаться. Борьба была равна: две баллисты защитников и две баллисты нападавших были выведены из строя. Дукс Реки был вполне счастлив. Это был единственный участок осады, где он мог выиграть войну на истощение. Затем ему в голову пришла другая мысль: позор. Гибнут люди – как мои люди, так и вражеские, – а я просто подсчитываю количество уничтоженных и поврежденных машин, влияние на скорострельность. Позор. Слава богам, что война никогда не сведется к этой безличной битве машин против машин. Как это было бы бездушно.

Сасанидские офицеры обладали замечательным контролем над своими войсками. Лучники не стреляли до тех пор, пока осадные щиты не были установлены всего в пятидесяти шагах от стен. Ни одна стрела не была выпущена до команды. Когда она поступила, небо снова потемнело. Когда с ужасным свистом обрушился ураган стрел, Баллиста еще раз поразился почти невероятной чудовищности этого обстрела. Защитники укрылись за зубчатыми стенами и под своими щитами, чтобы переждать бурю. Крики и вопли показали, что не все остались невредимыми. В паузе перед следующей волной лучники Арета вскочили на ноги и дали ответный залп.

Скорчившись за парапетом, окруженный щитами, Баллиста знал, что должен игнорировать ураган стрел. Он не имел значения. Философы-стоики считали, что все, что не касается нравственной цели человека, не имеет отношения к делу. Сама смерть не имела для них значения - гребаные дураки. Единственной целью Баллисты было уничтожить этот таран, Хосро-Шапур.

Судя по черепахе, таран был около шестидесяти футов в длину. Появившаяся голова была увенчана металлическим оголовьем в форме стилизованной бараньей головы. Он был прикреплен к бревну прибитыми металлическими полосами. Само бревно насчитывало примерно два фута в толщину. Как и черепаха, оно было покрыто сыромятной кожей.

С самоубийственной отвагой персы побежали вперед, чтобы разобрать остатки сгоревшей осадной башни и засыпать щебнем яму, в которую она провалилась. Рабочие находились всего в двадцати ярдах от ворот. Римским лучникам было трудно промахнуться. Было что–то глубоко пугающее в фанатизме, с которым Сасаниды бросались вперед, чтобы заменить павших людей, - бросились навстречу верной смерти. Они были пьяны? Или одурманены наркотиком?

Черепаха двинулась вперед. Щебень в яме сдвинулся, но выдержал ее вес. Таран приблизился к воротам.

-Всем приготовиться. Вот они. Сейчас! - по команде Баллисты легионеры встали лицом к урагану стрел. Двоих рядом с северянином отбросило назад. Не останавливаясь, выжившие, кряхтя от усилий, перетаскивали через зубчатую стену огромные мокрые мешки, сшитые из необработанных шкур и набитые мякиной. Мешки упали, как огромные промокшие матрасы. Удерживающие веревки, привязанные к парапету, натянулись. Мешки влажно шлепали по воротам, удерживаемые на месте. Присмотревшись, Баллиста увидел, что он точно рассчитал длину веревок. Дерево Пальмирских ворот оказалось закрыто от ударов тарана амортизирующей подушкой. Промокшие мешки не загорались. Баллиста выиграл немного времени. Над головами защитников раскачивались стрелы трех кранов.

После краткой паузы сасанидские воины высыпали из задней части черепахи. Они несли косы, привязанные к длинным шестам. Несмотря на свое разочарование, Баллиста почувствовал невольное восхищение Шапуром и его людьми. Они были готовы к этому ходу. Неудивительно, что Антиохия, Селевкия и многие другие города перешли к ним в смутное время. Эти восточники владели осадным искусством лучше, чем любые варвары, с которыми когда-либо сталкивался Баллиста.

На открытом месте у подножия ворот персы падали, как мухи. Когда люди падали, другие выскакивали, чтобы подхватить упавшие косы. Чертовы фанатики, подумал Баллиста. Одна за другой веревки были перерезаны. Мешки начали раскачиваться и провисать. Он проклинал себя за то, что не догадался использовать цепи. Слишком поздно беспокоиться об этом сейчас.

Одна за другой промокшие набивные шкуры тяжело падали на землю. Деревянные внешние ворота Арета оказались без защиты. Огромный баран рванулся вперед, рога его бойка коснулись ворот.

Северянин поднялся на ноги. Он был встречен градом стрел. Подняв правую руку над головой, он начал направлять захват одного из кранов к цели; немного вправо, еще немного, остановка, немного назад, вниз, вниз, сомкнуть клешни. Мимо него пронеслись снаряды. Стрела вонзилась в его щит, заставив его пошатнуться. Еще одна стрела ударилась о парапет и срикошетила мимо его лица. Клешни зацепили таран прямо за его металлическое оголовье. Баллиста подал сигнал к подъему крана. Цепи жестко лязгнули. Стрела крана застонала. Захват немного соскользнул, затем сел крепко. Голова барана начала медленно подниматься, бессильно указывая в небо.

На мгновение показалось, что это сработает. Затем внезапно когти ослабили хватку. Клешни соскользнули. Голова барана выпала на свободу. И снова он указал на ворота. Черепаха снова двинулась вперед, пока почти не коснулась сторожевой башни. Больше не было места между черепахой и стеной: возможность была упущена; хитрость потерпела неудачу. Баллиста упал обратно за зубчатую стену.

Металлическая голова тарана втянулась под черепаху, затем выстрелила наружу. Вся привратная башня задрожала. Грохот эхом отразился от стен. Ворота все еще стояли. Таран отошел назад, затем ударил снова. Еще один оглушительный удар. И снова задрожала привратная башня. Ворота все еще держались, но их мучительный скрип указывал на то, что долго это продолжаться не могло.

Прислонившись спиной к парапету, Баллиста наблюдал, как Антигон и еще один солдат направляют два других крана к их целям. Массивные валуны зловеще раскачивались на концах цепей, когда их заводили над черепахой. Переглянувшись, двое мужчин подали знак, чтобы валуны были сброшены. Как один, захваты выпустили свой груз. Через мгновение раздался ужасающий грохот.

Вынырнув из-за укрытия, Баллиста с первого взгляда увидел, что черепаха все еще стоит. Валуны отскочили. Рычаги двух кранов уже перекидывались через стену, чтобы забрать следующий груз. Артиллерийский снаряд Сасанидов снес Антигону голову. Без малейшей паузы другой солдат встал, чтобы занять его место.

Огромный таран ударил снова. Дрожь пробежала по башмакам Баллисты. Раздался ужасный звук ломающегося дерева. Хосро-Шапур снова одержал победу: внешние Пальмирские ворота были превращены в труху. Со стороны Сасанидов, направлявших Славу Шапура, раздался радостный крик. Он дрогнул и умер. Они ожидали, как им сказали, что будут увидеть вторые деревянные ворота, более слабые, чем внешние. Это было не так. Они смотрели на плотно зацементированную каменную стену.

Стрелы всех трех кранов, взявших новые валуны, выгнулись дугой над привратной башней. Снова Баллиста шагнул в водоворот, чтобы направить один из них – вправо, вправо, немного дальше, пока Максим и два телохранителя пытались прикрыть его своими щитами. Стрела попала одному из них в горло. Он упал на спину, и его кровь забрызгала остальных. У Баллисты защипало глаза. Три захвата освободили свою ношу. С оглушительным треском два валуна пробили крышу черепахи, обнажив ее мягкие внутренности и людей внизу. Баллиста отступил в укрытие. Не было никакого смысла разыгрывать из себя героя без необходимости. Максим и оставшийся телохранитель чуть ли не легли на него сверху.

В дальнейших приказах не было необходимости. Баллиста почувствовал запах смолы и масла. Все горючее, чем можно было выстрелить или бросить со стен, было нацелено на зияющую дыру в крыше черепахи. Жалея, что у них не осталось немного нафты, чтобы уж совсем наверняка. Баллиста закрыл глаза, пытаясь успокоить его дыхание и руки.

-Да, да, да! - открыв глаза, Баллиста увидел Максима, выглядывающего из-за каменных зубцов. Кельт бил кулаком по воздуху.

-Он горит – горит, как христианин в саду Нерона.

Баллиста посмотрел на своего драко, реющего над привратной башней. С шипением южного ветра в его металлических челюстях его белое полотнище в виде длинного носка извивалось и щелкало, как змея. Вражеский обстрел ослаб. К Максиму присоединился Мамурра, и они смотрели поверх зубчатых стен. Деметрий и Багой скорчились на полу. Гречонок был очень бледен. Баллиста погладил его, как будто успокаивал собаку.

-С них хватит. Они бегут. - Максим и Мамурра поднялись на ноги. Баллиста остался там, где был.

Необъяснимым образом на крыше башни появилась группа девушек. На них были очень короткие туники и много дешевых украшений. Угрозы поймать стрелу больше не было. Баллиста смотрел, как девушки идут к зубчатым стенам. Они стояли в ряд, хихикая. Все вместе они задрали туники до талии. Сбитый с толку, Баллиста уставился на пятнадцать голых женских задниц в ряд.

-Какого хрена?

Каменное лицо Мамурры расплылось в широкой ухмылке.

-Сегодня третье мая. - видя полное непонимание на лице Баллисты, префект инженерии продолжил. - Последний день фестиваля Флоралий, когда по традиции городские проститутки исполняют стриптиз. - Он ткнул большим пальцем в ту сторону, куда смотрели девушки. -Эти девушки чтят богов и в то же время показывают Сасанидам то, что им не достанется.

Все мужчины в сторожке смеялись. Только Багой не присоединился к ним.

-Да ладно, - сказал Максим, - не будь ханжой. Даже такому персу, как ты, время от времени должна нравиться девушка, хотя бы тогда, когда у него заканчиваются мальчики.

Багой проигнорировал его и повернулся к Баллисте.

-Показывать то, что не подобает видеть, - это предзнаменование. Любой мобад мог бы тебе это сказать. Это предвещает падение этого города неправедных. Как эти женщины раскроют Сасанидам свои секреты и тайные места, так и Арет.

В течение дня и ночи столб черного маслянистого дыма тянулся на север, когда горел Хосро-Шапур, Слава Шапура. Пламя от огромного тарана и его черепахи освещало ночную тьму.

В течение семи дней Сасаниды предавались своему горю. День и ночь мужчины пировали, пили, пели панихиды и танцевали свои печальные танцы, ряды мужчин медленно поворачивались, обнимая друг друга. Женщины причитали, рвали на себе одежду и били себя в грудь. Звуки отчетливо разносились по равнине.

Затем в течение двух месяцев персы ничего не предпринимали - по крайней мере, ничего особенно активного в продолжении осады. Они действительно вырыли ров и насыпали низкий вал вокруг своего лагеря; не было дерева, чтобы построить частокол. Они разместили конные пикеты за северным и южным ущельями и на дальнем берегу реки. Отряды кавалерии выезжали, по-видимому, на разведку или за фуражом. Иногда безлунными ночами небольшие группы подкрадывались пешком поближе к городу и внезапно выпускали залп стрел, надеясь поймать одного-двух неосторожных стражников на городской стене или нескольких пешеходов на улицах за ее пределами. Тем не менее, в течение двух месяцев Сасаниды больше не предпринимали попыток штурма или новых осадных работ. Весь остаток мая, весь июнь и весь июль персы как будто чего-то ждали.

«Что я здесь делаю?». Мысли легионера Кастриция не давали ему покоя. Сегодня двадцать четвертое мая, годовщина дня рождения давно умершего Германика – его памяти полагалось жертвоприношение. Сегодня мой день рождения. Сейчас середина ночи, и я прячусь в каком-то сыром подлеске.

Прохладный ветерок, дувший с северо-востока через Евфрат, шелестел в камышах. Не было слышно никаких других звуков, кроме великой реки, катящейся мимо, булькающей, всасывающей берега. Стоял сильный запах влажной земли и гниющей растительности. Вверху рваные облака закрывали луну не больше, чем плащ нищего. Прямо перед лицом Кастриция в лунном свете серебрилась паутина.

Сегодня мой день рождения, и я замерз, устал, напуган. И это все моя собственная вина. Кастриций слегка пошевелился, приподняв с земли мокрую ягодицу, и мужчина позади него шикнул на него. Пошел ты, брат, подумал он, снова успокаиваясь. Почему? Почему я всегда такой дурак? Такой проницательный маленький опцион, как Проспер, просит добровольцев – это может быть немного опасно, ребята, – и моя рука взлетает вверх, как туника шлюхи. Почему я никогда не учусь? Почему я всегда должен доказывать, что я настоящий мужчина, готовый на все, не боящийся ничего? Кастриций мысленно вернулся через годы и многие мили к своему школьному учителю в Ниме. "Ты кончишь на кресте", - часто говорил педагог. Пока что он ошибался. Но Кастриция отправили на рудники. Он подавил дрожь, думая об этом. Если я смог выжить в шахтах, я смогу пережить все, что угодно. Лунный свет или нет, но сегодняшняя ночь будет прогулкой по персидскому парадизу по сравнению с шахтами.

Солдат впереди повернулся и жестом показал, что пора идти. Кастриций с трудом поднялся на ноги. Пригнувшись, они двинулись на юг через заросли тростника. Они старались двигаться тихо, но их было тридцать: грязь хлюпала под их ботинками, звенела металлическая фурнитура ремней, утка, потревоженная их проходом, взлетела, хлопая крыльями. "А ветер дует нам в спину и доносит шум до персов", - подумал Кастриций. Лунный свет, шум и неопытный офицер – сплошные предпосылки к катастрофе.

В конце концов они добрались до скалы. Молодой опцион Гай Лициний Проспер жестом велел им начинать восхождение. "Если я умру, чтобы удовлетворить твои амбиции, я вернусь и буду преследовать тебя", - подумал Кастриций, закидывая щит за спину и начиная подниматься. С тех пор как молодой опцион сорвал заговор с целью поджога зернохранилищ, он почти не скрывал своих амбиций. Ниже по течению реки дальний утес южного ущелья был довольно крутым. Именно это привлекло внимание Проспера: "Сасаниды не будут ожидать ночного налета с этой стороны". Что ж, мы скоро узнаем, прав ли ты, юный смельчак.

Кастриций был одним из первых, кто поднялся на вершину. Высоты он не боялся, и он был хорош в скалолазании. Он выглянул из-за края оврага. Примерно в пятидесяти шагах от них горел первый из персидских костров. Вокруг него он мог видеть скорчившиеся фигуры спящих людей, завернутых в плащи. Не было никаких признаков присутствия часовых. Откуда-то издалека доносились звуки разговоров, смех, обрывки песен. Поблизости не было никаких признаков того, что кто-то проснулся.

Когда большинство подхватило, Проспер просто сказал: "Сейчас". Через несколько неловких мгновений, когда все перебрались через край оврага, поднялись на ноги, сняли со спин щиты и обнажили мечи. Чудесным образом Сасаниды продолжали спать.

Без дальнейших приказов неровная шеренга добровольцев отправилась через пятьдесят залитых лунным светом шагов к лагерному костру. "Может быть, только может быть, это сработает", - подумал Кастриций. Вместе с остальными он перешел на бег. Он выбрал своего человека: красный плащ, шляпа надвинута на лицо, по-прежнему не шевелится. Он взмахнул своей спатой.

Когда лезвие вонзилось, Кастриций понял, что все вот-вот пойдет наперекосяк: они попали в ловушку, и он, скорее всего, умрет. Лезвие рассекло соломенное чучело в форме человека. Автоматически Кастриций присел очень низко, высоко подняв щит – и ни мгновением раньше, когда первый залп стрел пронзил ряды римлян. Наконечники стрел вонзались в деревянные щиты, со звоном отскакивали от кольчуг и металлических шлемов, вонзаясь в плоть. Мужчины закричали.

Удар в левый висок заставил Кастриция растянуться на земле. Ему потребовалось мгновение или два, пока он поднимал свой меч и поднимался на ноги, чтобы понять, что это была стрела, что они попали под перекрестный огонь.

-Тестуда, формируйте тестуду, - крикнул Проспер. Низко пригнувшись, Кастриций, шаркая ногами, направился к опциону. Мимо его носа просвистела стрела. Рядом с ним рыдал мужчина и звал по-латыни свою мать.

Прозвучала труба, ясная и уверенная в суматохе ночи. Обстрел прекратился. Римляне огляделись по сторонам. Их осталось около двадцати, сбившихся в беспорядочную кучку, а не в тестуде на плацу.

Снова зазвучала труба. За этим последовало нарастающее скандирование: "Пер-оз, Пер-оз, Победа, Победа". Из темноты хлынула волна воинов-сасанидов. Отблески костра играли на доспехах людей с востока, на длинных, очень длинных лезвиях их мечей и в убийственном взгляде их глаз.

-Боги подземные, их сотни, - сказал чей-то голос.

Как волна, разбивающаяся о берег, персы набросились на них. Кастриций отразил первый удар своим щитом. Он низко взмахнул своей спатой, ладонью вверх справа. Он проскользнул под защитой его противника, впившись в лодыжку мужчины. Удар отдался в руке Кастриция. Сасанид пал. Его место занял другой.

Новый враг качнулся над головой. Когда Кастриций принял удар на свой щит, он почувствовал и услышал, как тот раскололся. Слева от него римский меч метнулся вперед и попытался попасть персу в подмышку. Полетели искры, и острие клинка отскочило от кольчуги перса. Прежде чем Проспер успел уклониться от удара, сверкнул еще один сасанидский клинок и отсек ему правую руку. Кастриций с ужасом наблюдал, как молодой опцион развернулся и упал на колени, левой рукой держась за обрубок правой руки, рот его был открыт в беззвучном крике. Повсюду была кровь. Два сасанида двинулись, чтобы прикончить офицера. Кастриций повернулся и побежал.

Топоча сапогами по камню, Кастриций отлетел обратно к краю утеса. Он отбросил свой щит, выронил меч. Когда он приблизился к краю оврага, он бросился вбок и вниз, скользя последние несколько ярдов, выбрасывая ноги вперед в пространство, изгибаясь всем телом, его пальцы цеплялись за что-то. На мгновение ему показалось, что он недооценил риск, что он соскользнет назад прямо через край. Здесь обрыв был стофутовым. Если он упадет, то разобьется. Резкая сильная боль пришла вместе с сорванными ногтями, но он держал себя в руках. Скользя, карабкаясь, не попадая пальцами в носки обуви, часто перебирая ногами, он спускался по склону оврага.

Высоко на юго-западной башне Арета, хотя он был по крайней мере в 400 шагах, Баллиста увидел, что ловушка захлопнулась быстрее, чем среагировали те, кто попал в ее пасть; звон тетивы, крики людей, два отчетливых трубных звука.

-Пидоры, - коротко выругался он.

-Мы должны им помочь, - выпалил Деметрий.

Баллиста не ответил.

-Мы должны что-то сделать, - продолжал гречонок.

-Конечно, это было бы хорошо, - сказал Максим, - но ничего не поделаешь. Все будет кончено к тому времени, как мы перебросим туда подмогу. И, в любом случае, мы не можем позволить себе терять еще людей.

Баллиста некоторое время молча наблюдал за происходящим, затем сказал, что они должны идти к южным воротам, на случай, если там кто-нибудь выживет. Спускаясь по ступенькам из Порта Аквариа, северянин прокручивал все в уме.

Баллистой двигали слова, вбитые в него его наставниками по полевому искусству: пассивная защита - это вообще не защита. Бездействующая оборона не только передает всю инициативу, весь импульс осаждающим, она подрывает дисциплину обороняющихся, саму их волю к сопротивлению. Итак, после сожжения тарана Баллиста довольно часто отправлял небольшие ночные рейдовые отряды. Но его сердце почему-то было не на месте.

Смерть Антигона все изменила. В лице Антигона он потерял мастера диверсий. Как северянин скучал по нему. Баллиста вспомнил, как мастерски Антигон уничтожил сасанидов, оставшихся на острове в Евфрате после первого неудачного штурма города: двадцать убитых персов, и ни один римлянин не пал. В ту ночь среди высоких камышей смерть пришла к перепуганным восточникам с ошеломляющей быстротой и эффективностью. Рейдеры, которых Баллиста посылал с тех пор, старались изо всех сил, но результаты были неоднозначными. Иногда их замечали, и миссия прекращалась ближе к началу. Как правило, они несли столько жертв, сколько наносили. И вот, сегодня вечером, произошла эта безоговорочная катастрофа. Что бы ни говорилось в учебниках, каковы бы ни были доктрины его наставников, Баллиста больше не будет совершать вылазок.

Баллиста стоял у открытой калитки и думала об Антигоне. Было странно, как за очень короткое время он привык полагаться на него. Это была одна из странных особенностей войны – она быстро создавала прочные узы между непохожими друг на друга людьми, а затем смерть могла еще более внезапно разорвать их. Баллиста вспомнил, как артиллерийское ядро снесло голову Антигону; обезглавленный труп, стоявший несколько мгновений, фонтан крови.

Легкие горели, конечности болели, пот заливал глаза, Кастриций продолжал пробираться сквозь заросли тростника. Он отшвырнул свой шлем, сорвал кольчугу, когда добрался до подножия утеса. В бегстве была его единственная надежда на спасение. Он бежал все дальше и дальше, финиковые пальмы колыхались у него над головой, он спотыкался, когда корни обвивали его ноги. Как только он упал во весь рост в грязь, из него вышибло дыхание. Борясь с усталостью и отчаянием, которые говорили ему просто лечь и не дергаться, он с трудом поднялся на ноги и бросился дальше.

Без всякого предупреждения Кастриций выбрался из тростниковых зарослей. Впереди в лунном свете виднелось голое каменное дно ущелья; на дальней его стороне группа факелов вдоль низкой стены и вокруг ворот. Не было слышно ни звука погони. Тем не менее он пустился бежать. Было бы обидно забраться так далеко, так близко к безопасности, а потом быть убитым.

Они услышали его приближение еще до того, как увидели: хриплое дыхание, волочащиеся шаги. В круг света факелов, спотыкаясь, вошел безоружный человек, весь в грязи. Его руки были в крови.

-Какие люди! Это же наш туннельный крыс Кастриций! - сказал Максим.

Когда весна сменилась летом, дезертиры поползли по ущельям или через равнину в обоих направлениях. Это была особенность осадной войны, которая никогда не переставала удивлять Баллисту. Независимо от того, насколько тщетной была осада, некоторые защитники бежали к осаждающей армии. Независимо от того, насколько обречена крепость, некоторые из нападавших рискнули бы всем, чтобы присоединиться к окруженным людям. Деметрий сказал, что он помнит, как читал в книге Иосифа Флавия "Иудейская война", что в Иерусалим даже приходили дезертиры из римской армии за несколько дней до того, как великий город был захвачен и сожжен. Конечно, этому было очевидное объяснение. Армии состояли из очень большого количества очень жестоких людей. Некоторые из них всегда совершали преступления, за которые полагалась смертная казнь. Чтобы избежать смерти или просто отсрочить ее на короткое время, люди совершали самые странные поступки. И все же Баллиста не мог не задаться вопросом, почему эти люди, особенно среди осаждающих, вместо этого не попытались ускользнуть и спрятаться, попытаться найти какое-нибудь отдаленное место, где они могли бы начать жизнь заново.

В Арет просачивался ручеек сасанидских дезертиров, не более двадцати, хотя было подозрение, что другие были тихо перерезаны первыми встреченными стражниками. Они доставляли много хлопот. Баллиста и Максим потратили много времени, допрашивая их. Багою категорически не разрешалось разговаривать с ними. Казалось невозможным отличить настоящих просителей убежища от внедренных шпионов и диверсантов. В конце концов, заставив нескольких из них пройти вдоль стены в попытке расстроить осаждающую армию, Баллиста приказал запереть их всех в казармах недалеко от марсова поля. Это была дополнительная проблема. Для их охраны пришлось выделить десять легионеров из стоявшей там в резерве центурии Антонина Крайнего. Их нужно было кормить и поить.

Первоначально из Арета выскользнуло большее количество людей. Вскоре это прекратилось. У Сасанидов разговор с ними были короткий. Вдоль равнины были установлены заостренные деревянные колья. Дезертиров насаживали на них, пронзая шипом задний проход. Это должно было ужасать. Это удалось. Некоторые из жертв жили в течение нескольких часов. Сасаниды разместили колья прямо на расстоянии артиллерийского огня, насмехаясь над римлянами, чтобы те попытались положить конец страданиям тех, кто был их товарищами. Баллиста приказал, чтобы боеприпасы не расходовались впустую. После того, как трупы провисели там несколько дней, Сасаниды сняли их и обезглавили. Головы метнули артиллерией обратно за стены города, тела выброшены на съедение собакам.

Если существовал мотив, помимо наслаждения жестокостью ради нее самой, Баллиста предположил, что Сасаниды хотели отговорить кого-либо покидать Арет, чтобы поддерживать спрос на продовольствие в городе как можно выше. Если бы персы надеялись таким образом вызвать проблемы со снабжением, они были бы разочарованы. Баллиста собрал большие запасы. При тщательном уходе еды хватало как минимум до осени.

Относительное изобилие припасов было увеличено прибытием лодки с зерном. Она пришла из Цирцезия, ближайшего захваченного римлянами города вверх по реке. Прохождение пятидесяти или около того миль не обошлось без происшествий. Оба берега кишели персидской конницей. К счастью для экипажей, Евфрат, хотя и извилистый, был достаточно широк, чтобы большую часть своего пути находиться вне пределов досягаемости лука, если придерживаться середины реки. Лодка пришвартовалась напротив Порта Аквариа 9 июня, по иронии судьбы, в день праздника весталий, государственного праздника пекарей.

Экипажи лодок были несколько сбит с толку. Подвергаясь значительному риску, они надеялись на более радушный прием. Тем не менее, во многих отношениях это прибытие стало своего рода разочарованием для осажденного гарнизона Арета. Дополнительное зерно приветствовалось, но не было необходимо. Когда лодку заметили, все ожидали, что она полна подкреплений. Команда из десяти легионеров, откомандированных из IIII Скифского, была очень плохой заменой этому.

Никогда по-настоящему не ожидая большего количества людей, Баллиста надеялась на письма. Там был один. Оно было от губернатора Келесирии, номинального начальника Дукс Реки. Оно было датировано почти месяцем ранее и написано по пути в Антиохию - "Подальше от всяких мерзких персов", как едко заметил Деметрий.

В письме содержалась “замечательная” новость. Император Галлиен, разгромив варваров на Дунае, назначил цезарем своего старшего сына Публия Корнелия Лициния Валериана. Новый цезарь останется на Дунае, в то время как святейший август Галлиен совершит поездку по Рейну. В Малой Азии боги проявили свою любовь к империи, любовь, порожденную благочестием императоров, подняв реку Риндак во время наводнения и тем самым спасли город Кизик от вторжения готских пиратов.

В сообщении губернатора не было ничего, кроме банальных советов и ободрения: оставайтесь начеку, продолжайте хорошо работать, дисциплина преодолеет всё. Баллиста надеялся на письмо от императоров, что–то написанное пурпурными чернилами с августейшей печатью, которым можно было размахивать, чтобы поднять боевой дух, что-то с определенными новостями о мобилизации имперской полевой армии, деблокирующих силах, идущих к ним - возможно, даже что-то, что содержало прогнозируемую дату снятия осады. Информация о том, что старомодный римский virtus преодолеет всё, была не слишком полезна.

Общая картина ухудшилась после того, как в частной беседе с новоприбывшими легионерами с лодок "чудесные новости" получили контекст. Галлиену, далекому от победы над варварами на Дунае, пришлось купить мир у карпов, племени, с которым он там сражался, чтобы он мог свободно двигаться к Рейну, где франки и алеманны сеяли хаос. Новый цезарь был всего лишь ребенком, номинальной фигурой, оставшейся на Дунае, где реальная власть находилась в руках генерала Ингенуя. Воды Риндака могли спасти Кизик, но ничто не помешало готам разграбить Халкидон, Никомедию, Никею, Прусу и Апамею. Под угрозой оказалась вся Малая Азия. Генерал Феликс в сопровождении великого осадного инженера Цельса был послан удерживать Византий. Сам Валериан с основной полевой армией двинулся в Каппадокию, чтобы попытаться изгнать готов из Малой Азии.

Какими бы плохими ни были новости о делах в мире, Баллиста был еще больше разочарован отсутствием письма от Юлии. Он очень скучал по своей жене. Не было ничего невозможного в том, чтобы письмо, написанное ею в Риме или с Сицилии, могло попасть на восточную оконечность империи, в Цирцезий и на корабль. К любому письму, которое писала Юлия, она обязательно прилагала рисунок их сына, каракули столь абстрактные, что только сам мальчик мог сказать, что на них изображено. Прошло десять месяцев с тех пор, как Баллиста в последний раз видел своего сына. Исангрим будет быстро расти. Быстро меняться, но, надеялся северянин, не до неузнаваемости.

Подавив свое разочарование, Баллиста вернулся к мобилизации своих скудных ресурсов для защиты города. Десять новых легионеров были приписаны к центурии Луция Фабия в Порту Аквариа на том основании, что их опыт в качестве лодочников может оказаться более полезным там, чем где-либо еще. Потери были на удивление незначительными в тот день, когда был сожжен большой таран, и лишь несколько человек погибли от случайных персидских стрел или в неудачных набегах, пока не произошла катастрофа, в которой погиб молодой опцион Проспер. Центурии IIII Скифского на стене пустыни по-прежнему насчитывали около пятидесяти человек в каждой, турмы XX Пальмирской - сорок. Баллиста усилил их еще сотней ополченцев-лучников из нумера Ярхая. Северянин надеялся, что служба бок о бок с регулярными солдатами вселит решимость в призванных горожан и даст им опыт. Он прекрасно понимал, что все может пойти по-другому, что слабая дисциплина ополчения может заразить обычных солдат. До сих пор все, казалось, шло так, как хотел Баллиста, но ему бы понравилось, если бы Ярхай чаще появлялся на зубчатых стенах. Седой защитник караванов, казалось, все меньше склонялся к тому, чтобы участвовать в боевых действиях.

По мере того как сезон приближался к разгару лета, температура становилась все более высокой. Со стен Арета часто можно было увидеть мерцающие в пустыне миражи, из-за чего было трудно определить расстояние и которые маскировали передвижение персов. Для северянина жара была почти невыносимой. Как только одежда была надета, она промокала от пота. Пояс с мечом и ремни доспехов натирали кожу до крови. Но это было еще не самое худшее. Повсюду была пыль. Она попадала в глаза, уши, рты, в легкие. Всех, кто не был уроженцем города, мучал постоянный резкий кашель. Пыль каким-то образом проникала в самые поры кожи. А еще были мухи и мошки, постоянно жужжащие и жалящие, покрывающие любой кусочек пищи, роящиеся на краях каждого напитка.

Было только два момента в течение дня, когда находиться на улице было хоть немного терпимо. Вечером температура падала, когда над Евфратом дул прохладный ветерок, и небо на мгновение становилось лазурно-голубым. Незадолго до рассвета взлетали дикие птицы, и чаша неба окрашивалась нежно-розовым, прежде чем солнце вырывалось из-за горизонта, чтобы приступить к наказанию людей под ним.

В полдень 6 июля, в первый день фестиваля Аполлона, Баллиста лежал в бассейне фригидария, спасаясь от дневной жары. Поскольку баня была частной, пристроенной к дворцу Дукс Реки, северянин был предоставлен сам себе. Кастриций, его нынешний знаменосец, вошел и энергично отдал салют.

-Большое облако пыли было замечено на юге, на нашей стороне реки, направляясь в этом направлении.

К тому времени, когда Баллиста добрался до своего привычного поста у Пальмирских ворот, облако пыли было видно безошибочно отчетливо. Высокая, плотная, изолированная колонна, она не могла быть вызвана ничем иным, как огромной колонной людей и животных, марширующих вверх по реке. Скорее всего, авангард достигнет лагеря Сасанидов к полудню следующего дня.

Персидская колонна маршировала в хорошем темпе. К полудню можно было увидеть, как её предвестники приближаются к лагерю. Вереница за вереницей верблюдов тянулась вдаль, насколько хватало глаз. Мягко покачиваясь, все были тяжело нагружены, некоторые тащили что-то по земле. Баллиста увидел, что сопровождающих войск почти не было. Сасаниды были в высшей степени уверены в себе.

-Что это? Кажется, там очень мало вооруженных людей. Это, должно быть, хорошо. - Несколько солдат улыбнулись словам Деметрия.

-К сожалению, нет, - сказал Баллиста. - У них уже есть все воины, которые им нужны.

-Вероятно, больше, чем они хотят, - сказал Мамурра. - Они превосходят нас численностью настолько, что им действительно не помешало бы кормить меньше ртов. А опасность чумы всегда больше при наличии действительно большой армии.

-Значит, эти верблюды везут еду? - спросил Деметрий.

-Я не думаю, что нам так повезет". Баллиста вытер пот с глаз. -Я очень боюсь, что они перевозят древесину.

Солдаты в пределах слышимости серьезно кивнули, но, видя, что молодой грек, похоже, ничего не понял, Баллиста продолжил. "Одна из вещей, которая обеспечивала нам безопасность, заставляла персов вести себя тихо последние пару месяцев, - это отсутствие леса в округе. То немногое, что там было, мы сожгли до их прибытия. Вам нужно дерево практически для всех осадных работ – для строительства артиллерии, осадных башен, таранов, лестниц и осадных щитов. Нужна древесина для подпорок тоннеля, если ведешь подкоп под стены города. Для взятия города требуется много дерева – если, конечно, ты просто не предложишь защитникам большие мешки с золотом, чтобы они ушли.

-Если бы, доминус, если бы, - сказал Кастриций.

-Да, действительно, драконарий, жаль, что Сасаниды такие кровожадные ублюдки, что они скорее зарежут нас, чем подкупят.

Прошло целых два дня, прежде чем прибыл последний караван. Персидский лагерь теперь раскинулся по всей равнине до самых холмов. Мычали верблюды, кричали люди, трубили трубы. Хотя все казалось хаотичным, должно быть, действовал какой-то организующий принцип. В течение дня можно было видеть плотников за напряженной работой, горели костры передвижных полевых кузниц, а вереницы разгруженных верблюдов направлялись на северо-запад.

Верблюды вернулись через день. Можно было видеть бригады мужчин, разгружающих кирпичи. На этот раз префект инженерии Мамурра объяснил молодому греку тонкости осадной техники.

-Они собираются построить насыпь, чтобы в какой-то момент попытаться преодолеть стену. Осадная насыпь, agger, в основном построен из земли и щебня. Но почва здесь песчаная, сама по себе держится плохо, как Максим с женщинами, поэтому им нужна опалубка. Вот для чего нужны кирпичи. Гады оказались не такими праздными, как мы думали. Они делали высушенные на солнце кирпичи где-то вне поля зрения, вероятно, в одной из деревень на холмах к северо-западу. Из всего этого дерева они делают мобильные убежища для бедняг, которым придется строить насыпь, и артиллерию, чтобы попытаться трахнуть наши баллисты и помешать нам убить их всех.

-Фукидид рассказывает, что спартанцам потребовалось семьдесят дней, чтобы построить осадный вал в Платеях, - с надеждой сказал Деметрий.

-Если мы сможем задержать их так надолго, это было бы хорошо, - ответил Мамурра.

-Неужели мы ничего не можем сделать, чтобы остановить их?

Баллиста прихлопнул муху у него на руке. - Не нужно отчаиваться. - Он внимательно посмотрел на раздавленное насекомое и смахнул его прочь. - Я могу придумать кое-что, что могло бы сработать.

В ночь на 1 июля Сасаниды переместили свою артиллерию, тридцать баллист, на расстояние, противоположное южному концу стены пустыни. Восход солнца видел, как они расположились за толстыми ширмами примерно в 200 шагах от нас. Снова началась артиллерийская дуэль. К обеду были установлены длинные цепочки клетей, образовавших три длинных туннеля, в передней части которых стали видны зачатки насыпи. Длительный период бездействия закончился. Осада Арета вступила в новую и смертельно опасную фазу.

-Ты похож на человека, предлагающего булочку слону. Давай, отдай её. - Хотя Баллиста говорил с улыбкой, доктор был явно напуган. Он был гражданским лицом. Его поношенная туника наводила на мысль, что он не был лучшим в своем деле. Он держал стрелу обеими руками. Вернее, он вытянул обе руки ладонями вверх, на них лежала стрела. Все его поведение говорило: «я здесь совершенно ни при чем, и делать мне здесь нечего».

Видя, что доктор не шевельнулся, Баллиста медленно шагнул вперед. Не делая резких движений, как будто доктор был нервной лошадью, он взял стрелу. Северянин внимательно изучил её. В большинстве случаев она была ничем не примечательной, около двух с половиной футов длиной, с трехлопастным и зазубренным железным наконечником стрелы длиной около двух дюймов. На нем все еще были видны следы крови и человеческих тканей. Как и у большинства восточных стрел, древко состояло из двух частей: сужающейся деревянной основы, соединенной с более длинным древком из тростника. Для усиления сустав был перевязан сухожилием животного. Древко было украшено полосами краски, одной черной и двумя красными. То, что осталось от трех перьев, составлявших оперение, казалось не окрашенным, а естественным белым. Возможно, гусиные перья, подумал Баллиста.

На древке стрелы были многочисленные порезы и зазубрины, несомненно, отметины каких-то крючковатых и отвратительных инструментов, которые доктор использовал во время извлечения. Но что делало эту стрелу такой необычной и потенциально такой значимой, так это полоска папируса, отделяющаяся от нее. Папирус был привязан к самому концу древка. Поверх него были приклеены перья оперения. Папирус был около трех дюймов в длину и около половины дюйма в ширину. Его внутренняя сторона была покрыта греческими иероглифами, написанными мелким аккуратным почерком. Там не было знаков препинания, но, конечно, это было вполне нормально. Баллиста попытался прочесть его, но не смог разобрать ни слова. Все, что появилось, - это кажущаяся случайной последовательность греческих букв. Он отсоединил зашифрованное сообщение и передал его Деметрию.

-Из кого ты ее достал?

Доктор с трудом сглотнул.

-Солдат из нумера Огелоса, кириос, один из призванных горожан.

Мужчина остановился. Он был весь в поту.

-Почему он пришел к вам?

-Двое его товарищей-солдат привели его, кириос. Они отвезли его к врачу нумера, но он был пьян.- мужчина выпрямился. -Я никогда не пью лишнего, кириос. Он просиял, глядя на Баллисту. Он все еще потел.

-И ты выяснил, где он был, когда его подстрелили?

-О да, его друзья рассказали мне. Они говорили, что ему всегда не везло. Его не было на стене, даже на дежурстве не было. Они пили в Кратере весь вечер. Они были на пути домой, обратно в башню, расположенную к востоку от задних ворот. Они пересекали этот участок открытой местности, когда, со свистом, из темноты над южной стеной пролетела стрела и попала ему в плечо.

-Он выжил? - спросил я.

-О да, я очень хороший врач.

Его тон выдавал его собственное удивление таким исходом.

-Я вижу. - Баллиста снова шагнул к нему. На этот раз он подошел прямо к нему, используя свой размер, чтобы запугать.

-Ты никому об этом не расскажешь. Если я услышу... - Он позволил угрозе повиснуть в воздухе.

-Нет, никому, кириос, вообще никому.

-Хорошо. Назови имя солдата и его друзей моему секретарю, и ты свободен. Ты очень хорошо сыграл роль добросовестного гражданина.

-Спасибо, кириос, большое тебе спасибо. Он буквально подбежал к Деметрию, который держал стилус наготове.

Раздался громкий рвущийся звук чего-то большого, быстро летящего по воздуху, за которым последовал оглушительный грохот. Доктор заметно подпрыгнул. С потолка посыпалась тонкая струйка штукатурки. Артиллерийская дуэль продолжалась уже шесть дней. Очевидно, у доктора не было никакого желания находиться к ней так близко, как стоял этот реквизированный дом у западной стены. Как только он пробормотал имена солдат, он повернулся и убежал.

Деметрий сложил церу и повесил её обратно на пояс. Он снова взял папирус и внимательно изучил его. Чтобы дать ему время, Баллиста прошёл через комнату и налил выпивку в несколько сосудов, которые раздал Мамурре, Кастрицию и Максиму, поставил одну рядом с секретарем и, сев на стол, начал потягивать свою порцию.

Раздался ужасный звук еще одного летящего артиллерийского снаряда, снова грохот, и снова посыпалась мелкая крошка штукатурки. Мамурра заметил, что один из персидских камнеметов промахнулся. Баллиста кивнул.

Наконец Деметрий поднял глаза. Он виновато улыбнулся.

-Мне очень жаль, кириос. Я не могу разобрать код. По крайней мере, не сразу. Большинство кодов на самом деле очень просты – вы заменяете следующую букву в алфавите на ту, которую вы имеете в виду, и тому подобное; иногда даже проще: вы делаете небольшую пометку рядом с буквами, которые предназначены для чтения, или вы пишете их на несколько ином уровне, чем другие, – но я боюсь что этот случай, кажется, не так прост. Если позволишь, я сохраню его и изучу, когда у меня не будет других обязанностей. Может быть, в конце концов я его разгадаю.

-Спасибо, - сказал Баллиста. Он сидел и пил, размышляя. Все сидели молча. С интервалом примерно в минуту раздавался еще один грохот, и еще больше штукатурки сыпалось вниз, добавляясь к мелкой пыли, покрывавшей каждую поверхность.

Баллиста еще раз почувствовал нехватку Антигона; он идеально подошел бы для того, что хотел сделать Баллиста. Мамурра и так был слишком занят; Баллиста хотел, чтобы Максим пошел с ним.

-Кастриций, я хочу, чтобы ты поговорил с тремя солдатами. Выясните точно, когда и где был подстрелен этот боец. Поклянись им хранить тайну. Немного пригрози им, чтобы убедиться, что они заговорят. Тебе лучше побыстрее поговорить с раненым, пока он не умер от какой-нибудь инфекции.

-Доминус, - кивнул Кастриций.

-Тогда выбери троих из эквитов-сингуляров и пусть они незаметно наблюдают за окрестностями. Опрометчиво надеяться, что в одного из них попадет стрела с привязанным к ней закодированным сообщением, но я хочу знать, кто ошивается в этой части города.

И снова знаменосец просто кивнул: -Доминус.

-Любой, кто ошивается там, может быть нашим предателем, ищущим сообщение, которое он ожидал, но так и не получил. По крайней мере, теперь у нас есть убедительные доказательства того, что среди нас все еще есть как минимум один предатель.

Серп луны висел низко над горизонтом. Вверху медленно поворачивались созвездия – Орион, Медведь, Плеяды. Было пятнадцатое августа, иды. Баллиста знал, что, если они все еще будут живы, чтобы увидеть закат Плеяд в ноябре, они будут в безопасности.

На разрушенной юго-западной башне Арета стояла мертвая тишина. Все слушали. Обычно вечером, когда артиллерийская дуэль прекращалась на ночь, казалось неестественно тихо, но сейчас, когда они напряглись, чтобы услышать один конкретный звук, ночь за башней была полна шума. Где-то в городе залаяла собака. Совсем рядом заплакал ребенок. Из лагеря Сасанидов по равнине донеслись слабые звуки: ржание лошади, взрыв криков, обрывки жалобной мелодии, наигрываемой на струнном инструменте.

-Там, ты слышишь это? – настойчиво прошептал Хаддудад.

Баллиста не мог этого слышать. Он повернулся к Максиму и Деметрию. В тусклом свете они оба выглядели неуверенно. Все они продолжали напрягать слух. Ночь становилась все тише.

-Ну вот, опять. - Голос капитана наемников Ярхая стал еще мягче.

Теперь Баллисте показалось, что он наполовину расслышал. Он успокоил дыхание. Да, так оно и было: звук "чинк-чинк", описанный Хаддудадом, исчез, как только северянин услышал его. Он перегнулся через парапет, приложив ладонь к правому уху. Звук исчез. Если он вообще существовал, его заглушал шум персидского патруля, пробиравшегося вдоль южного ущелья. Россыпь камней, разбросанных в почти полной темноте, скрип кожи, лязг металла о металл – все это звучало громко. Должно быть, они добрались до пикета. Слушатели на башне услышали тихий пароль, "Пероз-Шапур" и отзыв,"Мазда".

Баллиста и остальные сменили позиции и глубоко вздохнули, ожидая, пока патруль выйдет из пределов слышимости на равнину.

Шум ночи вернулся к своей обычной неуловимой текстуре. Ухнула сова. Ответил другая. И в последовавшей тишине, вот оно: откуда-то снизу, из ущелья, к равнине, доносится звон, звон, звон кирки по камню.

-Ты прав, Хаддудад, они роют подкоп.

Баллиста прислушался еще немного, пока где-то позади него в городе не открылась дверь, и взрыв смеха и громкие голоса не перекрыли все остальные звуки.

-Мы должны послать разведывательную группу. Выяснить точно, где начинается подкоп. Тогда мы сможем оценить маршрут, по которому он пойдет. - Хаддудад все еще говорил шепотом. - Я был бы счастлив поехать. Я могу забрать людей утром и отправиться завтра вечером.

-Спасибо, но нет. - Баллиста уже собирался позвать Антигона. Потом он вспомнил. Он на несколько мгновений задумался. - Мы не можем ждать до завтрашнего вечера. Если мы начнем готовить отряд, предатель может найти способ предупредить врага. Наши люди попали бы в ловушку. Нет, это должно быть сегодня вечером, сейчас. Я пойду с Максимом.

Последовал коллективный вздох, затем несколько голосов заговорили одновременно. Тихо, но решительно Деметрий, Хаддудад и двое его часовых по-разному сказали, что это безумие. Максим ничего не сказал.

-Я принял свое решение. Никто из вас не будет говорить об этом. Хаддудад, ты и твои люди останетесь здесь. Деметрий, пойди и найди мне немного пепла или жженой пробки и встреться со мной и Максимом у южных задних ворот.

Хаддудад и его люди отдали салют. Деметрий некоторое время колебался, прежде чем спуститься по ступенькам.

К тому времени, как Деметрий забрал грим из реквизированного дома, служившего военным штабом, и добрался до задних ворот, Баллиста рассказал о своем плане Кокцею, декуриону, командующему турмой XX Пальмирской, расквартированной там. Баллиста и Максим собирались уйти через ворота. Они должны были оставаться открыты до рассвета. Затем они должна была быть закрыта. Она не должна была открываться снова, пока Дукс Реки и его телохранитель не появятся перед ней при дневном свете, когда охранник может быть уверен, что они одни. В случае, если они не вернутся, Ацилий Глабрион должен был принять командование обороной Арета. Баллиста написал короткий приказ на этот счет.

-Конечно, разве это не значит завербовать волка в качестве своей овчарки, думая при этом, что он сам может оказаться предателем? - сказал Максим по-кельтски.

-Если мы не вернемся, я думаю, нас это больше не будет волновать, - ответил Баллиста на том же языке.

Баллиста приготовился. Он снял шлем, кольчугу и два украшения на поясе с мечом – осадную корогу и золотую птицу, прощальный подарок его матери. Он завязал свои длинные светлые волосы темной тканью и, поскольку всегда носил черное, ему оставалось только натереть лицо и предплечья жженой пробкой. Максиму потребовалось гораздо больше времени. Он отдал Деметрию множество украшений, украшавших его пояс, с наглядной угрозой того, что он сделает, если греческий мальчик потеряет что-нибудь из них. Поскольку его туника была белой, он снял ее и попросил помощи затемнить его торс, мускулистый и покрытый множеством шрамов. С минимумом шума они прошли через ворота.

Двое мужчин немного постояли снаружи, давая глазам привыкнуть к свету звезд и кусочку луны. Баллиста мягко ударила Максима по плечу. Кельт мягко ударил его в ответ, его зубы блеснули белизной в темноте. Тропинка, более бледная, чем окружающие ее скалы, змеилась вниз, в ущелье.

Не говоря ни слова, они отправились в путь, Баллиста впереди, Максим на шаг позади. Они знали друг друга очень давно; не было необходимости в каких-либо дискуссиях. Максим знал, что, по обычаю германских племен, Баллиста по достижении половой зрелости был отправлен учиться воинскому искусству у своего дяди по материнской линии, известным военачальника из племени черных хариев. С тех пор как Тацит написал свою "Германию", слава хариев как ночных бойцов распространилась далеко за пределы северных лесов. Харии предпочитали сражаться темными, как смоль, ночами. С их почерневшими щитами и раскрашенными телами, их призрачный и омерзительный вид вселял страх в сердца их врагов. Тацит зашел так далеко, что утверждал, что "ни один враг не сможет вынести столь странного и адского зрелища". Максим знал, что в темноте ночи мало найдется более опасных людей, чем его хозяин и друг.

Через некоторое время тропинка повернула направо, к равнине, и, продолжая спускаться, побежала по склону оврага. Теперь Баллиста и Максим находились среди гробниц христианского некрополя. Выше и ниже тропинки были черные входы в естественные и искусственные пещеры, где поклонники распятого бога хоронили своих мертвецов. Баллиста остановился и сделал знак рукой. Вместе они вскарабкались по склону оврага к ближайшему входу в пещеру. Гробница глубиной около трех футов была закрыта стеной из глинобитных кирпичей. По-прежнему не говоря ни слова, двое мужчин присели на корточки, прислонившись спинами к стене. Они слушали и наблюдали. На вершине дальней стороны оврага виднелись мерцающие сторожевые огни. Время от времени доносились звуки, такие тихие, что были на пределе слышимости. Со дна оврага ничего не было ни видно, ни слышно. Звуки проходки туннеля исчезли.

После того, что Максиму показалось очень долгой паузой, Баллиста поднялся на ноги. Максим последовал его примеру. Баллиста повернулся к стене, порылся в своей одежде и помочился на стену.

-А тебе не кажется, что мочиться на их могилы может быть не к добру? Голос кельта был очень тих.

Баллиста, сосредоточившись на том, чтобы промахнуться мимо его ботинок, медлил с ответом.

-Может быть, если бы я верил в их единого бога. Но я бы предпочел помочиться здесь, в темноте, чем там, на открытом месте. -Он оправился.

-Если бы я был напуган, я бы не занимался этой хуйней, - сказал Максим. -Я бы пошел и возделывал землю, или продавал сыр.

-Если ты не знаешь страха, ты не можешь знать мужества, - ответил Баллиста. -Мужество – это бояться, но делать то, что ты должен делать, несмотря на это, - ты могли бы назвать это мужской удалью в непростой ситуации.

-Чушь собачья, - сказал Максим.

Они снова отправились вниз по тропинке.

Едва различимые в тусклом свете, другие узкие тропинки разбегались в обе стороны. Баллиста проигнорировал первые два слева, направляясь вниз по склону. Он остановился на третьем. Оглядевшись вокруг, чтобы попытаться оценить, как далеко они прошли, он повернул налево. Они все еще спускались, но теперь возвращались к реке. По мере того как они приближались ко дну ущелья, Баллисты останавливались все чаще. В конце концов, он подал знак, что они должны сойти с тропинки и спуститься прямо по склону оврага.

Ботинок Максима стронул небольшую лавину камней. Оба мужчины застыли. Никто не поднял тревогу. Где-то вдалеке залаял шакал. К ним присоединились и другие ему подобные. Баллиста посчитал, что риск наделать шума, поднимаясь на четвереньках с мечами за спиной, меньше, чем если бы они шли прямо по одной из тропинок. Если бы он командовал персидскими караулами, то поставил бы дозор там, где тропинки доходили до дна ущелья.

Они достигли дна без дальнейших происшествий. Не останавливаясь, Баллиста направился к южной стене ущелья. Нельзя было терять времени. Они уже знали, что здесь иногда патрулируют персы без фонарей. Держа мечи подальше от тела, они двигались медленной трусцой.

Как только они достигли противоположной стороны, они начали подниматься. Склон скалы здесь был круче. Они двигались медленно, ища опору для рук. Они поднимались недолго, прежде чем уклон уменьшился. Баллиста дал сигнал остановиться. Они лежали на спине, оглядываясь по сторонам и напряженно прислушиваясь. Вот он снова, доносящийся слева от них, дальше по ущелью, к равнине, звон, звон, звон кирки по камню.

По-крабьи они ползли вдоль скалы, с величайшей осторожностью выбирая, куда ставить руки и ноги. Без всяких объяснений Максим мог оценить ход мыслей Баллисты. Вход в тоннель должен был находиться на северной стороне оврага, туннель ведет к городской стене. Внимание любых часовых должно быть направлено в ту же сторону. Перейдя овраг, Баллиста фактически вывел их в тыл врага. Если повезет, никто не заметит их, когда они приблизятся с неожиданной стороны.

Максим так сосредоточился на том, чтобы не издавать ни звука, что не заметил сигнала Баллисты и врезался в него. Послышалось ворчание Баллисты, когда ботинок пнул его в икру, и резкий вдох Максима. Больше они не издавали ни звука, пока ждали.

С бесконечной осторожностью Баллиста полуобернулся и указал вниз и через овраг. Столь же осторожно Максим повернулся. Вход в персидский подкоп находился примерно на полпути вверх по северному склону ущелья. Он был освещен изнутри факелами или лампами. В их сиянии черные силуэты шахтеров мелькали взад и вперед, отбрасывая гротескно вытянутые тени. Звук кирки был отчетливым. На краю шахты можно было разглядеть людей, работающих со шкивами и лебедками, чтобы вынимать выбранный из тоннеля грунт. Мгновенно разум Баллисты наполнился воспоминаниями о далеком севере, историями о гномах, замышляющих зло глубоко в своих высеченных в скале залах. Ему было интересно, какие мысли были в голове Максима. Наверное, то, что там обычно было – женщины и выпивка. Люди, работавшие на шкивах, прекратили работу, и внезапно вход в туннель был перекрыт какой-то решеткой.

Баллиста смотрел в темноту, в сторону реки, пока к нему не вернулось ночное зрение. Затем, используя слабые полосы света, которые пробивались с экрана, и вырисовывающиеся темные очертания городских укреплений, освещенные всего несколькими факелами, он попытался оценить точное местоположение шахты. Он приложил к этому немало усилий; ночью судить о расстояниях труднее, чем когда-либо. Он чувствовал, что рядом с ним Максиму не терпелось уйти, но он не торопился. Второго шанса не будет. В конце концов, он похлопал кельта по руке и дал сигнал к отступлению.

Снова по-крабьи, они медленно поползли назад вдоль скалы тем же путем, которым пришли. Баллиста проявлял чрезмерную осторожность. Он боялся, что облегчение от возвращения домой может привести его к ложному шагу. Когда он решил, что они примерно там же, где и поднялись, он подал знак Максиму, и они спустились. На этот раз, достигнув дна ущелья, они ждали, их чувства прощупывали темноту. По ту сторону пустоты огромная южная стена Арета чернела на фоне горизонта. Тут и там его освещали факелы. Их манящий свет и тепло, массивная прочность стены и башен заставили Баллисту снова почувствовать себя в безопасности внутри. Он пожал плечами. Внутри его война была бесконечной бюрократической бухгалтерией, список за списком людей и припасов. Здесь, во тьме, был истинный путь воина. Здесь его чувства были полностью живы, напряжены до предела.

На дне оврага не было видно ничего угрожающего. Ничего не было слышно, и ничего не пахло. Баллиста подала знак. Как и прежде, они отправились в путь медленной трусцой.

Двое мужчин были на полпути, когда услышали приближающийся патруль Сасанидов. Они застыли. Края оврага были слишком далеко, чтобы бежать по нему. Спрятаться было негде. Звуки становились все громче: хруст камней под многочисленными сапогами, удары оружия о щиты и доспехи.

Наклонившись очень близко к своему телохранителю, Баллиста прошептал:

-Их слишком много, чтобы сражаться с ними. Нам придется найти выход из этого положения. Лучше бы ты не забыл свой персидский.

Кельт не ответил, хотя Баллиста был уверен, что он ухмыляется. Персидский патруль выныривал из темноты, спускавшейся к реке, смутным пятном, темнее, чем его окружение.

Внезапно, без предупреждения, Максим шагнул вперед. Тихим голосом, но так, чтобы его было слышно, он позвал "Пероз-Шапур". Удивленная тишина сменилась шумом от шагов Сасанидов. Патруль, должно быть, остановился. Он не ожидал, что в этот момент его может кто-то окликнуть. Через несколько мгновений голос, слегка неуверенный, отозвался: "Мазда". Без колебаний Максим крикнул по-персидски: "Подойдите и назовите себя". Звуки движения вооруженных людей возобновились.

Теперь темное пятно разделилось на силуэты отдельных воинов. Баллиста заметил, как двое с обеих сторон отделились от основного корпуса и разошлись веером. Восхищенный смелым ходом Максима, он не собирался доверять свою жизнь его социальным навыкам. Когда патруль был примерно в пятнадцати шагах, Баллиста вышел вперед и крикнул: "Стой там. Назови себя.'

Сасаниды остановились. Четверо сжимали зазубренные стрелы, наложенные на слегка натянутые луки. В основном корпусе их было, по-видимому, около десяти.

-Вардан, сын Нашбада, возглавляет патруль воинов Сурена.

Голос был из тех, что привыкли к власти.

-А ты кто такой? У тебя странный акцент.

-Мы - Тит Петроний Арбитр и Тиберий Клавдий Нерон.

При звуке римских имен звездный свет заиграл на мечах, которые обнажили Сасаниды, с флангов заскрипели луки в боевом натяге.

-Мариад, законный император римлян - наш повелитель. Шапур, царь царей, сам приказал своему слуге Мариаду послать людей на разведку, чтобы тайком осмотреть задние ворота города неправедных.

На некоторое время воцарилась тишина. Баллиста чувствовал, как бьется его сердце, как потеют ладони. Наконец Вардан ответил:

-А откуда мне знать, что вы не дезертиры из войска великого императора Мариада?

В словах "Великий император" было много презрения.

-Римские отбросы, бегущие к себе подобным?

-Если бы мы были настолько глупы, чтобы дезертировать в обреченный город, мы заслуживали бы смерти.

-В мире много дураков, и многие из них - римляне. Может быть, мне стоит отвезти тебя обратно в лагерь, чтобы проверить, правдива ли твоя история?

-Сделай это, и завтра утром я приду и посмотрю, как тебя насаживают на кол. Я сомневаюсь, что поклоняющийся Мазде Шапур, царь арийцев и неарийцев, благосклонно отнесется к тому, что его приказы оказались отменены офицером Сурена.

Вардан вышел вперед. Его люди были явно застигнуты врасплох. Они поспешно зашагали вслед за своим командиром. Вардан приставил свой длинный меч к горлу Баллисты. Остальные сомкнулись вокруг. Командир отложил меч в сторону и пристально вгляделся в лицо Баллисты. Северянин выдержал его взгляд.

-Расчехли фонарь. Я хочу увидеть лицо этого человека. - перс позади Вардана зашевелился.

-Нет. Не делай этого. - Баллиста вложил в свой голос весь свой авторитет военачальника. - Миссия великого царя провалится, если ты покажешь свет. Римляне на стене его точно заметят. Шапур не получит информацию, и мы встретим свою смерть у подножия этой стены.

Последовал ужасный момент нерешительности, прежде чем Вардан велел фонарщику оставаться на месте.

Вардан приблизил свое лицо так близко, что Баллиста почувствовал его дыхание; запах каких-то экзотических специй.

-Даже в темноте, когда твое лицо почернело, как у беглого раба, я все еще вижу тебя достаточно хорошо, чтобы снова узнать.

Вардан кивнул сам себе. Баллиста не двигался.

-Если это уловка, если ты будешь в городе, когда он падет, я найду тебя, и будет расплата. Это я буду смотреть, как ты будешь корчиться на столбе.

-Милостью Мазды этого не случится. - Баллиста сделал шаг назад, держа руки подальше от боков. -Ночь уже кончается. Если мы хотим вернуться к рассвету, нам нужно идти.

Баллиста посмотрел на Максима, мотнул головой в сторону стены и подошел к краю круга сасанидских воинов. Двое, преграждавшие ему путь, не двинулись с места. Он снова повернулся к Вардану.

-Если мы не вернемся, скажи нашему господину Мариаду, что мы выполнили свой долг. Запомни наши имена: Петроний и Нерон.

Вардан не ответил. Но по его знаку двое мужчин, преграждавших путь Баллисте, отошли в сторону. Баллиста тронулся в путь.

Очень трудно нормально ходить, когда вы думаете, что кто-то наблюдает за вами, и еще труднее, когда вы думаете, что кто-то может попытаться убить вас. Баллиста подавила желание броситься бежать. Максим, благослови его Всеотец, пристроился прямо за своим доминусом. Если что, кельт получит первую стрелу. И все же спина Баллисты все еще чувствовала себя ужасно незащищенной.

Пятьдесят шагов были реальным пределом точности выстрела из лука, меньше при тусклом освещении. Как далеко они ушли? Баллиста начал считать свои шаги, слегка споткнулся и снова сосредоточился на том, чтобы идти как можно более нормально. Прогулка, казалось, длилась вечно. Мышцы на его бедрах подергивались.

В конце концов, стена оврага стала почти неожиданностью. Оба мужчины повернулись, пригнувшись, чтобы стать как можно меньшей мишенью. Баллиста понял, что он тяжело дышит. Его туника промокла от пота.

-Боги подземные, Петроний и Нерон? - прошептал Максим.

-Это твоя вина. Если ты когда-нибудь читал что-нибудь, кроме "Сатирикона", в моем сознании могли появиться и другие имена. В любом случае, давай убираться отсюда к хренам. Мы еще не дома. Гады могут передумать и поохотиться за нами.

Деметрий стоял сразу за задними воротами. Он был удивлен, обнаружив себя там. По общему признанию, декурион Кокцей и двое его солдат тоже были там. Но всё равно Деметрий был удивлен собственной храбростью. Часть его разума продолжала говорить ему, что он мог слышать и видеть так же хорошо, а может быть, и лучше, там, на башне. Он отогнал подобные мысли прочь. Было какое-то странное возбуждение от того, что оказаться за пределами этих стен после стольких месяцев.

Деметрий стоял с тремя солдатами, слушая и наблюдая. Темнота была наполнена тихими звуками: шорохом ночных животных, внезапным хлопаньем крыльев ночной птицы. Легкий ветерок переместился на юг. Обрывки звуков, голоса, смех, лошадиное ржание доносились со стороны персидских пикетов на дальней стороне ущелья. Однажды залаял шакал, и к нему присоединились другие. Звон кирки то появлялся, то исчезал. Но не было ничего, что выдавало бы прогресс Баллисты и Максима.

Мысли молодого грека унеслись далеко-далеко, к темной равнине перед стенами Трои, к троянцу Долону, закинувшему лук за плечи, натянувшему на себя шкуру серого волка и крадущемуся вперед, чтобы разведать греческий лагерь. Дела у Долона шли не очень хорошо. Там, на темной равнине, за ним, как за зайцем, охотились хитрые Одиссей и Диомед. В слезах, умоляя сохранить ему жизнь, Долон рассказал, как расположились троянские пикеты. Это не принесло ему никакой пользы. Взмахом меча Диомед перерезал сухожилия на его шее. Его голова упала в пыль, а с трупа сняли натянутый за спиной лук и серую волчью шкуру.

Деметрий горячо молился, чтобы Баллиста и Максим не разделили судьбу Долона. Если бы у молодого грека была под рукой поэзия Гомера, он бы попытался посмотреть, как все сложится. Это был хорошо известный метод гадания - выбрать наугад строку из "Илиады" и посмотреть, какой свет божественный Гомер пролил на будущее.

Мысли Деметрия были возвращены в настоящее звуками сасанидского патруля, пробиравшегося по ущелью вверх от реки. Он услышал вызов "Пероз-Шапур" и ответ "Мазда", затем негромкий обмен репликами на персидском. Деметрий обнаружил, что, как и остальные, стоит на краю оврага, наклонившись вперед и пытаясь разобрать слова. Это было бессмысленно. Он не знал ни слова по-персидски.

Деметрий буквально подпрыгнул, когда из задних ворот хлынул поток света. Он резко обернулся. Силуэтом перед воротами стоял Ацилий Глабрион. Свет факела упал на позолоченную кирасу аристократа. Она была отлита так, чтобы напоминать мускулы спортсмена или героя. Ацилий Глабрион был с непокрытой головой. Завитки его сложной прически сияли. Его лицо было в тени.

-Что, во имя богов, здесь происходит? - патрицианский тон звучал сердито. -Декурион, почему эти ворота открыты?

-Приказ, доминус. Приказ дукса

-Ерунда, его приказом было никогда не открывать эти ворота.

-Нет, доминус. Он сказал мне держать ворота открытыми до рассвета.

Младший офицер был напуган, казалось бы, едва сдерживаемым гневом своего начальника.

-И зачем ему это делать? Чтобы облегчить проникновение персов?

-Нет... нет, доминус. Он и его телохранитель где-то там.

-Ты с ума сошел? Или ты пил на дежурстве? Если ты это сделаешь, я прикажу наказать тебя по всей строгости старины. Ты знаешь, что я имею ввиду.

Деметрий не знал, что это влечет за собой, но, по-видимому, Кокцей знал. Декурион начал слегка дрожать. Деметрий задумался, был ли гнев Ацилия Глабриона искренним.

-Даже наш любимый Дукс не такой варвар, чтобы покинуть свой пост и бегать за стенами посреди ночи.

Ацилий Глабрион полуобернулся. Он указал на ворота.

-У вас есть несколько минут, чтобы попасть внутрь и вернуться на свой пост, прежде чем я закрою эти ворота".

Спорить со старшими офицерами было нелегко для Кокцея.

-Господин, дукс все еще где-то там. Если вы закроете ворота, он окажется в ловушке.

-Еще одно твое слово, и это будет мятеж. Теперь внутрь.

Двое солдат робко вошли внутрь. Кокцей начал двигаться.

-Нет. - Деметрий почти кричал. - Дуксы услышал звуки земляных работ персов. Он отправился разведать, где они ведут подкоп.

Ацилий Глабрион повернулся к нему.

-И что у нас здесь? Маленький задний мальчик варвара-дукса.

Он подошел вплотную к Деметрию. От него пахло гвоздикой. Свет факела высветил небольшие завитки бороды, которые завитками спускались с его шеи.

-Что ты здесь делаешь? Продаешь свою задницу этому декуриону и нескольким его солдатам, чтобы они открыли ворота и позволили тебе дезертировать?

-Послушай мальчика, доминус. Он говорит правду, - сказал Кокцей.

Это вмешательство привлекло все внимание Ацилия Глабриона. Теперь гнев молодого патриция был явно неподдельным. Отвернувшись от Деметрия, он подошел к декуриону.

-Разве я тебя не предупреждал? Теперь внутрь.

Кокцей осмелился на последнюю апелляцию.

-Но доминус, дукс... мы не можем просто бросить его там.

Забыв о мече на боку, Деметрий наклонился и поднял камень.

-Ты не подчиняешься прямому приказу, декурион?

Деметрий почувствовал в руке камень, острый и шершавый. Кудри на затылке Ацилия Глабриона блестели в свете факела.

-Аве, трибун-латиклавий. - раздался голос из-за света факелов.

Ацилий Глабрион резко обернулся. Его меч со скрежетом вылетел из ножен. Он присел, его тело напряглось.

Две призрачные фигуры, почерневшие и покрытые пылью, появились в круге света. Тот, что повыше, стянул с головы тряпку. Его длинные светлые волосы ниспадали на плечи.

-Я должен поздравить тебя, трибун, с твоим усердием. Патрулирование крепостных стен глубокой ночью достойно восхищения, - сказал Баллиста. -Но теперь я думаю, что нам всем следует зайти внутрь. Нам многое нужно обсудить. Нам предстоит столкнуться с новой опасностью.

Глава   15

Баллиста отправился бросить последний взгляд на персидскую насыпь. Он выглянул из-за импровизированного парапета. Практически каждый день артиллерия Сасанидов разбивала парапет на куски. Затем той же ночью защитники восстанавливали его.

Несмотря на густое облако пыли, прогресс в возведении насыпи был виден достаточно ясно. Персы начали работу за тринадцать дней до августовских календ. До сентябрьских календ оставалось девять дней. Считая включительно, это было тридцать шесть дней работы. За тридцать шесть дней насыпь продвинулась вперед примерно на сорок шагов и была медленно поднята почти до уровня парапета городской стены. Ров перед стеной, который защитники с таким трудом выкопали, был засыпан щебнем. Пропасть, похожая на каньон, все еще отделяла рампу от оборонительных сооружений. Но каньон был всего около двадцати шагов в ширину, и он был частично заполнен собственным земляным валом защитников у стены. Когда каньон будет заполнен, штурмующему отряду сасанидов предстояло совершить последний заход по ровному сухопутному мосту шириной около двадцати пяти шагов.

Продвижение осадного пандуса было куплено ценой непосильного труда тысяч людей. Каждое утро в сером предрассветном свете персидские передвижные укрытия, выдвигались вперед и соединялись вместе, образуя три длинных крытых хода. Под ними шеренги людей трудились, поднимая землю, щебень и бревна, которые те, кто был впереди, защищенные прочными щитами, сбрасывали в пространство перед пандусом. По бокам пандуса еще несколько рабочих, снова защищенных сетками, поднимали и устанавливали на место глинобитные кирпичи, которые образовывали подпорные стенки.

Продвижение насыпи было куплено ценой жизней многих, многих людей в рядах Сасанидов. Вскоре после начала работ Баллиста разместил четыре городских двадцатифунтовых артиллерийских орудия за стеной на одной линии с пандусом. Несколько домов были снесены, чтобы создать новую артиллерийскую огневую точку. Тем владельцам недвижимости, которых удалось найти, была обещана компенсация – если город не падет. Каждое утро люди шли на работы по одному и тому же маршруту, а затем оставались на месте в течение всего долгого дня. Каждое утро баллистарии, отвечающие за двадцатифунтовые пушки, проверив настройки своего оружия, могли стрелять вслепую по высокой траектории над стеной, зная, что рано или поздно, с помощью наблюдателей на стене, один из их гладких круглых камней попадет в укрытие для рабочих с ужасающей скоростью и разнесет в тошнотворное месиво людей, работавших в иллюзорной безопасности внизу.

Как только дозорные на стене кричали: "Попали! Попали!", лучники оборонявшихся появлялись из укрытий, которые они вырыли в основании внутреннего гласиса города, подбегали к зубчатым стенам и обрушивали на сасанидов сокрушительный град стрел с железными и бронзовыми наконечниками на рабочих, более не защищенных укрытием.

Баллиста приказал двум шестифунтовым артиллерийским орудиям, расположенным на башнях на угрожаемом участке стены, сосредоточиться на каменщиках, работавших над подпорными стенами насыпи. У баллистариев, отвечавших за них, была хорошая линия обстрела. Экраны не выдерживали повторных ударов. И здесь, с течением времени, навалили целую гору трупов.

Артиллерия Сасанидов сделала все, что могла, чтобы уничтожить своих собратьев. Но до сих пор они не смогли серьезно остановить хаос, учиняемый орудиями защитников. Баллистам дважды приходилось заменять как шестифунтовые орудия, так и большинство их обслуги, а одно из двадцатифунтовых орудий было разбито без возможности ремонта. Больше не было резервов камнеметов. Тем не менее, интенсивность обстрела несколько снизилась.

На глазах у Баллисты шестифунтовый камень, летевший слишком быстро, чтобы его можно было разглядеть, врезался в один из экранов, прикрывавших каменщиков. Полетели щепки, поднялось облако плотной пыли, экран, казалось, прогнулся, но остался на месте. Еще один или два таких, и ему конец: еще больше мертвых гадов и еще одна задержка.

Баллиста нырнул обратно за парапет. Он сел, прислонился к нему спиной и задумался. Каждую ночь Сасаниды отступали, чтобы на следующее утро начать все сначала. Почему? Почему они не работали всю ночь? У них была рабочая сила. Если бы Баллиста был их командиром, они бы так и сделали. Северянин где-то читал, что во времена предыдущей династии, парфян, неохотно действовали по ночам. Возможно, то же самое было и с Сасанидами. Тем не менее, они рыли подкоп из оврага ночью. Возможно, потребовалось что-то особенное, чтобы подтолкнуть их к этому. Это было загадкой, но война была одной длинной чередой необъяснимых событий.

-На данный момент я увидел все, что мне было нужно. Давайте спустимся.

Пригнувшись, Баллиста двинулся к лестничному колодцу в крыше башни и спустился вниз. Он прошел несколько шагов до северной из двух своих контрподкопов. Кастриций ждал прямо внутри. Баллиста жестом пригласил свою свиту войти первой: Максима, Деметрия, североафриканского писца, двух гонцов и пару всадников.

-Мы можем поговорить здесь. -Баллиста сел. Кастриций присел на корточки рядом с ним, как и Деметрий. Баллиста отметил прочную на вид перекладины, толстые подпорки шахты. Здесь было не так уж плохо, совсем рядом со входом. Гнет замкнутого пространства не мог подавить его, когда до открытого воздуха оставалось всего три или четыре шага.

На другой стороне шахты вереница мужчин передавала из рук в руки корзины с грунтом из туннеля.

Кастриций достал несколько клочков папируса, исписанных его каракулями. Он с восхитительной ясностью и краткостью изложил ход своего туннеля. Он находился под стеной, под внешним гласисом, и полз, как крот, к персидской насыпи. Сверяясь с одним листом папируса за другим, он изложил свои предполагаемые потребности в подпорках и рейках для крепления стен и потолка шахты, лампах и факелах для освещения работ, а также различных зажигательных веществах и контейнерах для них для конечного назначения шахты. Когда Баллиста утвердил цифры, Деметрий записал их.

Кастриций пошел проверить, как идут дела; Баллиста молча сидел на месте. Сасанидский снаряд с грохотом врезался в стену наверху. С крыши посыпался мелкий дождь земли. Баллиста поймал себя на том, что думает о Кастриции и его переменчивой судьбе. Должно быть, он совершил ужасное преступление, раз его отправили на рудники. Он пережил этот ад, что говорило о необычайной стойкости; он вступил в армию (существовал ли закон, который должен был предотвратить это?); обнаружение трупа Скрибония Муциана привлекло внимание Дукса Реки к его знаниям о шахтах; будучи одним из трех выживших в злополучной экспедиции молодого опциона Проспера, он получил должность знаменосца Баллисты. Теперь, во второй раз, его опыт работы в шахтах помог ему, обеспечив повышение до исполняющего обязанности центуриона, чтобы прорыть этот туннель.

Еще один камень ударился о стену; посыпалось еще больше пыли. От этой шахты и изменчивости фортуны мысли Баллисты неочевидными путями двинулись к вопросу о предательстве. Деметрий не смог разгадать шифр, но само существование зашифрованного сообщения, прикрепленного к стреле, показывало, что в городе Арет все еще был по крайней мере один предатель – или, по крайней мере, так думали персы. Баллиста был уверен, что персы были правы.

Что он знал о предателе? Почти наверняка он убил Скрибония Муциана. Он сжег артиллерийский склад. Он пытался организовать поджог зернохранилищ. Он поддерживал связь, хотя иногда и с перебоями, с Сасанидами. Очевидно, предатель хотел, чтобы город пал. Кто мог хотеть столь чудовищного исхода? Мог ли это быть один из горожан, один из тех, кто потерял свои дома, семейные могилы, храмы, рабов и все свободы, которыми так дорожил, из-за оборонительных мер, введенных Баллистой? И разве он не сыграл свою собственную роль? Как далеко можно зайти, прежде чем уничтожить то, что ты пытался защитить?

Если это был кто-то из горожан, то очень богатый. Нафта стоила больших денег; она воняла: только богатые могли себе это позволить, и роскошь пространства скрывала ее ядовитый запах. Если предателем был горожанин, то это должен был быть кто–то из элиты, один из защитников караванов – Анаму, Огелос, даже Ярхай - или один из других членов городского совета, как этот вечно улыбающийся христианин Теодот.

Но был ли это горожанин? А как насчет военных? Баллиста прекрасно понимал, что Максим все еще не доверяет Турпиону. Не без причины. У Турпиона с веселым лицом было жирное черное пятно на репутации. Он извлек выгоду из смерти своего командира, Скрибония Муциана. Несмотря на уговоры Максима, Баллиста никогда не настаивал на том, чтоб Турпион рассказал, что именно Скрибоний использовал для его шантажа. Может быть, когда-нибудь он и скажет, но Баллиста очень сомневался, что Турпиона можно заставить это рассказать. С другой стороны, Турпион был молодцом на протяжении всей осады. Его набег в самое сердце персидского лагеря потребовал исключительного мужества: можно сказать, что он заслужил право на доверие. Но опять же, как напомнил ему Максим, мужество полезно для предателя – и доверие тоже.

Затем был Ацилий Глабрион. Баллиста знал, что он был предубежден против него, крайне предубежден против трибуна-латиклавия. Всклокоченные волосы и борода, надменные манеры: северянину не нравилось в нем почти все. Он знал, что молодой патриций терпеть не мог служить под началом варвара. Если Турпион и был предателем, то только из–за денег или для того, чтобы предотвратить его окончательное разоблачение как убийцы Скрибония - значит, снова деньги. Но если Ацилий Глабрион окажется предателем, речь пойдет о dignitas, том непереводимом качестве, которое давало римскому патрицию повод верить в свое превосходство, повод в принципе существовать. Баллиста задавался вопросом, будет ли служба под началом восточного монарха лучше для достоинства римского патриция, чем унижение от подчинения приказам северного варвара. С определенной точки зрения восточный монарх мог показаться меньшим варваром, чем дукс-северянин.

Хотя Кастриций теперь отвечал за эту шахту, наблюдение велось за районом города, где стрела с зашифрованным сообщением поразила несчастного солдата, который, ожидаемо, умер через несколько дней после того, как доктор извлек стрелу. Четверо эквитов-сингуляров, которых Баллиста практически оторвал от сердца, вели более или менее скрытное наблюдение. До сих пор это не принесло никаких плодов. Как и следовало ожидать, Ацилия Глабриона и Турпиона видели когда те обходили посты. Все трое защитников караванов имели недвижимость в этом районе. Туда переехала христианская церковь Теодота.

Вернулся Кастриций. Он снова присел на корточки, и снова они заговорили о древесине, оливковом масле и свином жире, о расстояниях, плотности и инерции.

-Спасибо, центурион, большое тебе спасибо. - Услышав слова Баллисты, Кастриций преисполнился гордости. Он резко встал, но опыт уберег его голову от удара об одну из балок. Он ловко отдал салют.

Выйти на улицу было все равно что войти в духовку. Жар высосал воздух из легких Баллисты. Повсюду были движущиеся облака пыли. Северянин чувствовал привкус песка во рту, чувствовал, как он просачивается в легкие. Как и у всех остальных, у него был постоянный кашель.

Когда они шли к южной шахте, со стены раздался крик "малыш летит!". Большая часть группы бросилась на землю; Баллиста и Максим остались на ногах. Другие могли бы истолковать это как хладнокровие перед лицом опасности, но двое мужчин знали, что это неправда. Оба уставились вверх, думая, что если снаряд летит в их сторону, они могут увидеть ее лишь мельком и у них будет доля секунды, чтобы отскочить в сторону.

Со страшным рвущимся звуком камень рассек воздух над их головами и с грохотом вонзился в уже разрушенный дом. Поднялось еще одно облако пыли.

Мамурра ждал у входа в другую шахту, которая упиралась в самую южную башню стены, обращенной к пустыне.

-Доминус. - Его лицо расплылось в улыбке.

-Префект. - Баллиста улыбнулся в ответ. Они пожали друг другу руки, затем поцеловались в щеки, похлопав друг друга по спине. Они начали нравиться друг другу. Мамурра знал, что в том, что касается Дукса Реки, его совесть была абсолютно чиста. Ничто из того, что он сказал или написал о нем, не было несправедливым или злонамеренным. Здоровяк-варвар был хорошим человеком. Можно было спокойно положиться на то, что он поступит правильно.

Баллиста с отвращением посмотрел на вход в туннель – большие, грубо обработанные балки, неровный пол, зубчатые каменные стены, ненадежный навес крыши. Он шагнул внутрь. Темнота простиралась перед ним, кое-где наполовину освещенная масляной лампой в нише. В этой шахте было странно тихо после шума другой.

-Как дела? - спросил северянин.

-Пока все хорошо. - Мамурра прислонился к балке. -Как я и говорил, мы копали глубоко: под стеной, внешним берегом и рвом. Мы вывели туннель примерно на пять шагов за канаву. Там мы вырыли короткую поперечную галерею для прослушивания. В одном из храмов я нашел несколько старых бронзовых круглых щитов. Я поставил их к стене, и люди слушают через них.

-Жрецы возражали?

-Радости не проявили. Но, с другой стороны, идет война.

Хотя раб никогда не должен начинать разговор со свободным, Деметрий не мог сдержаться.

-Ты хочешь сказать, что это работает? Я всегда думал, что это может быть просто литературным приемом древних писателей.

Ухмылка Мамурры стала шире.

-Да, это старый трюк, но он работает. Они хорошо усиливают звук.

-А вы что-нибудь слышали? - спросил Баллиста.

-Как ни странно, нет, совсем ничего. Я вполне уверен, что если бы они прокладывали туннель поблизости, мы бы услышали их удары кирками.

-Должно быть, это хорошие новости, - сказал Деметрий. -Либо произошел обвал, и они бросили свою шахту, либо она сильно отклонилась от курса, и они далеко от нашей стены.

-Да, оба варианта возможны, - Мамурра выглядел задумчивым, - но, к сожалению, есть и третий. - Он повернулся к Баллисте. -Когда ты и Максим сказали мне, где начинается их туннель там, в ущелье, я предположил – я думаю, что мы все предположили, – что его целью было подорвать фундамент нашей самой южной башни, обрушить ее, чтобы никакая артиллерия оттуда не могла помешать их насыпи. Теперь я уже не так уверен. Все может оказаться еще хуже. Может быть, они намерены подкопаться под нашу оборону и позволить своим войскам подойти к нашей стене. Если это так, то они ждут, когда насыпь окажется близка к завершению, прежде чем выкопать последнюю часть туннеля, чтобы они могли атаковать сразу из двух мест.

Вся группа молчала, представляя себе неиссякаемый поток сасанидских воинов, хлынувший по насыпи, в то время как другой вырвался из-под земли; представляя себе абсолютную невозможность задачи попытаться остановить оба сразу.

Баллиста похлопал Мамурру по руке. -Ты услышишь, как они приближаются. Ты их поймаешь.

-Что тогда? - Деметрий многословно ухватился за это утешение. -Ты выкуришь их, бросишь пчел или скорпионов в их туннель, выпустишь обезумевшего медведя?

Мамурра рассмеялся. -Вероятно, нет. Нет, это будет как обычно – неприятная работа в темноте с коротким мечом.

Стрела летела прямо ему в лицо. Конвульсивно изогнувшись, Баллиста рывком вернулся в укрытие. Боковая часть его шлема ударилась о зубчатую стену, нащечник заскрежетал по шершавому камню. Он почувствовал, как напрягся мускул на спине. Он понятия не имел, куда полетела стрела, но она была слишком близко. Он шумно выдохнул, пытаясь привести дыхание в норму. Позади себя он услышал тихое рыдание.

Пригибаясь, на четвереньках, Баллиста подполз к раненому мужчине. Это был один из его посланцев, тот, что с Субуры. Стрела вошла в ключицу. Только перья все еще выделялись. Мужчина обхватил их руками. Его глаза были непонимающими.

-С тобой все будет в порядке, - сказал Баллиста. Он приказал двум своим телохранителям отнести раненого на перевязочный пункт. Бойцы с сомнением восприняли это дурацкое поручение, но все равно повиновались.

Вернувшись за парапет, Баллиста взял себя в руки. Он досчитал до двадцати и выглянул наружу. Там была персидская насыпь; там была пустота между ней и стеной. Но теперь разрыв был меньше пяти шагов в ширину. Из-под осадных щитов впереди, казалось бы, достаточно близко, чтобы защитники могли дотронуться до них, в обрыв посыпались земля и щебень, а иногда и стволы деревьев.

Это будет сегодня. Даже если бы он не видел войска Сасанидов, скопившиеся в дальнем конце крытых переходов, он бы знал, что это произойдет сегодня. Персы явно решили не ждать, пока насыпь коснется стены, а использовать что-то вроде абордажного мостика. Гонка продолжалась. Так или иначе, все решится сегодня.

Баллиста огляделся. Кровь гонца уже впиталась в кирпичную кладку, слой пыли затуманил ярко-красную лужу. Баллиста кивнул тем, кто был с ним, и, снова пригибаясь, пополз к люку. Максим, Деметрий и трое оставшихся телохранителей с грохотом спустились по каменной лестнице вслед за ним.

Кастриций ждал у входа в свою шахту. Без всяких формальностей он велел им приготовиться.

Баллиста с ужасом ждал этого момента. Это должно было произойти. Это было неизбежно. Он должен был это сделать. Но он этого не хотел. Не думай, просто действуй. "Пошли".

Когда они спустились в северную шахту, солнечный свет от входа вскоре погас. Они двигались тихо, только они в темноте. Ни одна из масляных ламп в нишах не горела. Прежде чем они вошли, Кастриций проверил, чтобы ни у кого не было гвоздей в подошвах ботинок. Они оставили свои пояса с мечами, доспехи, шлемы – все металлическое – на поверхности. Неосторожная искра может вызвать их самый большой страх - преждевременный пожар.

В кромешной тьме они двигались гуськом. Кастриций шел впереди, нащупывая дорогу правой рукой на стене. Баллиста последовал за ним, сжимая в кулаке заднюю часть туники Кастриция. Затем появился Максим, затем Деметрий.

Пол был неровным. Ботинок Баллисты наполовину повернулся на рыхлом камне. Он представил, как вывихнет лодыжку, сломает ногу, окажется в ловушке здесь, внизу. Он подавил приступ паники. Продолжай. Не думай, просто действуй.

Прогулка бросила вызов времени, бросила вызов логике. Они шли уже несколько часов. Они могли бы пройти весь путь через равнину до персидского лагеря.

Что-то изменилось. Баллиста чувствовал, как вокруг него открывается пространство. Возможно, дело было в качестве звука. Эхо их шагов возвращалось все медленнее. В воздухе стоял странный запах. Это наводило на мысль о разных вещах: конюшне, мясной лавке, военном корабле. Но воздух был не таким плотным, как раньше.

Кастриций остановился. Позади него остановились остальные. Осторожно, очень осторожно Кастриций приоткрыл свой закрытый ставнями фонарь всего на одну щель. Тонкий луч света едва освещал дальнюю часть пещеры. Он поднял фонарь. Крыша терялась в тени. Снова опустив фонарь, он направил свет на балки, поддерживавшие крышу. На взгляд Баллисты, их было очень мало, и те, что были там, были невероятно тонкими.

-Их как раз хватит, чтобы удержать крышу, - сказал Кастриций, словно прочитав мысли своего командира. –Балки хорошие, хорошо выдержанные, сухие, как трут. Я покрыл их смолой.

-Хорошо, - сказал Баллиста, чувствуя, что должен что-то сказать.

Кастриций направил свет вниз. Большая часть пола пещеры была по щиколотку утоплена в соломе. Вокруг основания бревен были натянуты свиные шкуры, набитые свиным жиром. "У некоторых поваров могут возникнуть проблемы, но гореть будет хорошо".

-Хорошо, - сказал Баллиста голосом, который показался ему напряженным.

-И вот в чем суть дела. - Кастриций посветил фонариком им за спину. Слева от входа в туннель, куда они вошли, на деревянных блоках стояли три больших бронзовых котла, вокруг которых была насыпана солома. Соломенный след тянулся от них обратно по туннелю. -Я нашел немного битума для первого котла. В других содержится нефть.

-Понятно, - сказал Баллиста.

-Это хорошо?

-Очень хорошо.

-Запал проходит две трети пути из туннеля. Когда вы уберетесь отсюда, позовите меня, и, с твоего разрешения, я зажгу его.

-Разрешаю

-Тогда пошли.

Там, на поверхности, солнечный свет был ослепительным. Слезы текли у них из глаз. Отдышавшись, Баллиста крикнул Кастрицию, чтобы тот обрушил свой контрподкоп. Они отошли от входа.

Некоторое время ничего не происходило. Затем они услышали грохот сапог бегущего Кастриция по брусчатке. Он вылетел из туннеля, согнувшись пополам, но бежал изо всех сил. Он резко остановился, огляделся и, сильно моргая, подошел к остальным.

-Дело сделано. Теперь все в руках богов.

Они с трудом натянули доспехи и пояса с мечами и побежали к башне. Перепрыгивая через две ступеньки за раз, Баллиста вырвался на зубчатые стены. Он нырнул за парапет и выглянул наружу.

Почти все было так же, как и раньше. И все же Баллиста знала, что что-то не так. Там была пустота. Там была персидская насыпь с осадными щитами вдоль её фасада. Еще дальше, на одном уровне с основанием насыпи, тянулся еще ряд осадных щитов. Еще дальше находились персидские артиллерийские позиции. Баллиста усердно искал, но не увидел ни струйки дыма, выходящей из насыпи. Не было никаких свидетельств того, что должно было происходить. Не было никаких признаков пожара, который должен был бушевать в искусственной пещере внизу, ужасного огня, который должен был прожигать подпорки, обрушивая своды контрподкопа под насыпью. Все на поверхности было совершенно неподвижно.

Вот и все: все было совершенно спокойно – ни приближающейся артиллерии, ни стрельбы из лука, ни обломков, летящих в пустоту. Это произойдет сейчас: нападение может начаться в любую секунду.

-Хаддудад, поднимай людей на стену. Гады приближаются. Даже когда он крикнул капитану наемников, Баллиста увидел, как экран впереди насыпи начали подниматься. Всеотец, мы проиграем эту гонку. Так близко – нам не хватило всего несколько минут.

Экран лег горизонтально. Баллиста нырнул обратно за зубчатые стены. Град стрел, словно рой шершней, прожужжал над боевой галереей, с треском отражаясь от камня. Часовой взвыл. Со стрелой в плече он развернулся, потерял равновесие и покатился вниз по склону внутреннего земляного ската, где врезался в нескольких легионеров, выходящих из своих блиндажей и начинающих подъем.

Ураган стрел прекратился. Баллиста быстро выглянул наружу. Абордажный мост полз к нему через пустоту. Из-под его переднего края торчал зловещего вида шип. Баллиста оглянулась на город. Защитники с трудом поднимались по внутреннему гласису, римские регулярные войска, наемники и местные ополченцы: они не успели бы вовремя.

Абордажный мост рухнул, его шипы уцепились за парапет стены. Не раздумывая, Баллиста схватил его. Дерево под его правой рукой было теплым и гладким. Он закинул ноги на мост. Его ботинки глухо стукнули, когда он приземлился. Боком, выставив щит далеко вперед, он обнажил меч. Он услышал, как слева от него стукнули ботинки Максима, а потом и еще одного солдата. Посадочный мост был неширок. Если никто из них троих не упадет, трое бойцов смогут удержать его – по крайней мере, на короткое время.

Впереди была шеренга свирепых, темных, бородатых лиц с открытыми ртами, кричащими в гневе. Под слоем пыли были видны яркие цвета сасанидских кафтанов и блеск их доспехов. Их ботинки застучали по абордажному мосту.

Перс бросился на Баллисту, даже не пытаясь воспользоваться длинным мечом, который держал в руке. Он хотел впечатать свой щит в щит северянина, просто сбросить защитника с моста.

Баллиста позволил оттеснить себя назад. Он отступил задней ногой вправо – на мосту не было перил; его ботинок был слишком близко к краю – и завел левую ногу за правую. Инерция перса увлекла его вперед. Когда тело Баллисты повернулось, он занес свой меч и, ладонью вниз, вонзил его в ключицу перса. Кольчуга на мгновение оказала сопротивление, затем острие вошло внутрь, прорезав мягкую плоть и врезавшись в кость.

Когда первый сасанид упал рядом с Баллистой и позади него, появился следующий. Баллиста опустился на одно колено и взмахнул мечом по широкой дуге у лодыжки мужчины. Перс поспешно опустил щит, чтобы принять удар. Наклонившись, потеряв равновесие, мужчина имел мало шансов. Баллиста сделал выпад вперед и вверх, вонзив свой щит в грудь мужчины, отбросив его назад и в сторону. На мгновение на лице перса отразился ужас, когда он понял, что под его сапогами ничего нет, что его сбросили с края моста; затем он упал навзничь, размахивая руками в пустоту.

Секунду Баллиста балансировал на краю, затем восстановил равновесие. Он посмотрел налево. На мосту вокруг Максима лежали два перса. Кроме того, один из equites singulares выбыл из строя, но его место занял другой. Крикнув двум другим защитникам, чтобы они оставались с ним, Баллиста осторожно перешагнул через тело первого убитого им сасанида.

Череда сердитых, перекошенных лиц остановилась. Чтобы добраться до защитников, им пришлось бы рискнуть наступить на неровную почву или перешагнуть через тела четырех мертвых или умирающих мужчин. Сасаниды не были трусами, но только глупец добровольно поставил бы себя в невыгодное положение в подобной битве.

Баллиста почувствовал прилив уверенности: он мог это сделать, он был хорош в этом. Идеальный фессалийский финт, за которым последовал бросок противника через край. Эйфория северянина была нарушена острой болью в правом бедре. Там была тонкая белая линия, которая внезапно превратилась в красную рану. Когда кровь потекла вниз, он пошевелил ногой. Это было больно. Это было очень больно. Но вес тела нога выдержит. Стрела нанесла лишь поверхностную рану.

Низко пригнувшись за своим щитом, стрелы летели с обеих сторон, Баллиста посмотрел через край на осадную насыпь. Ему показалось, что он увидел струйку дыма, вьющуюся из глинобитных кирпичей сбоку от пандуса. Оно исчезло прежде, чем он смог быть уверен. По его спине струился пот. Как ни странно, муха снова и снова пыталась сесть ему на глаза. Его нога пульсировала; скоро она затвердеет.

Сасанидский аристократ кричал на штурмовую группу на осадной насыпи. В любой момент они могли взять себя в руки. Баллиста снова заглянул за край.

Вот! Появилась струйка дыма. На этот раз он был уверен. Еще одна, и еще.

Сасаниды на посадочном мостике поняли, что что-то не так. Они перестали кричать на защитников. Они озадаченно переводили взгляд с одного на другого. Это был шум, что-то за пределами звуков сражающихся людей, что-то глубокое, низкое и стихийное, что-то вроде волны, разбивающейся о скалистый берег.

На глазах у Баллисты от всей насыпи повалил дым. Шум сменился глубоким грохотом сотрясшейся земли. Насыпь, казалось, задрожала. Абордажный мост начал дико раскачиваться. Выражение на лицах сасанидов сменилось ужасом. Сначала медленно, а затем слишком внезапно, чтобы за ним уследить, центр насыпи скрылся из виду. Три боковые стены на мгновение устояли. Абордажный мост закачался над пропастью.

-Прыгай!

Крикнув, Баллиста развернулся и бросился бежать. Деревянные доски под его ногами накренились. Он карабкался вверх на четвереньках, его меч опасно болтался, удерживаемый за навершие темляком на запястье. Мост скользнул назад, в пустоту. Его край на мгновение зацепился за парапет.

Прыжком, рожденным отчаянием, прыжком лосося, Баллиста просто перебросил пальцы правой руки через край моста. Раздался оглушительный рев. Грибовидное облако удушливой пыли и дыма ослепило его. Парапет поддался. Абордажный мост начал сползать в пропасть.

Чья-то рука схватила его за запястье. Рука соскользнула, затем схватила крепко. К нему присоединилась другая рука. Потом еще одна. Хаддудад и Максим втащили Баллисту на боевую галерею.

Некоторое время он лежал на спине в пыли, прижимая обе руки к ране на бедре. Сквозь темноту он мог слышать стон тысяч тонн земли, дерева и камней, сдвигающихся с места, и крики сотен, тысяч людей.

От курильниц поднимались густые сладкие клубы дыма, призванные отпугивать рои насекомых. Несмотря на тучи мошек, вечер был единственным временем суток, когда Баллиста все еще наслаждался жизнью в Арете. Артиллерия замолчала, и с Евфрата подул прохладный ветер. Терраса дворца Дукса Реки была лучшим местом, чтобы насладиться вечером. Здесь, за дверью, охраняемой equites singulares и злобным присутствием Калгака, Баллиста мог немного уединиться.

Северянин взял свой стакан, подошел и сел на стену, свесив одну ногу. В полутьме по склону утеса порхали летучие мыши. Под ним текла великая река, всегда меняющаяся, всегда одна и та же. Зелень тамарисков давала желанное облегчение глазам. Из-за реки донесся лай лисицы.

Баллиста поставил свой бокал на стену и снова посмотрел на амулет, который принесли ему два телохранителя. Посланник с Субуры, конечно же, умер. Они нашли амулет на его теле. При жизни он носил его под одеждой. Кожаный ремешок, на котором она висела у него на шее, затвердел от засохшей крови. Амулет представлял собой круглый диск не более двух дюймов в поперечнике. Это был идентификационный жетон, одна сторона которого была пустой, на другой стояли два слова: MILES ARCANIS. Баллиста повертел его в руках.

Размышления северянина были прерваны приближением Калгака.

-Эта горячая сирийская сучка и ее несчастный отец снаружи. Он говорит, что хочет поговорить с тобой – вероятно, хочет знать, почему ты до сих пор не трахнул ее.

-Интересная была бы беседа.

-Что?

-Неважно, не могли бы вы их впустить?

Калгак ушел. -Твой отец уложил бы ее на спину еще несколько месяцев назад. Любой человек в здравом уме уложил бы.

Баллиста положил амулет в кошелек на поясе и спрыгнул со стены. Он отряхнул свою тунику. У него еще не было возможности ни помыться, ни поесть.

-Доминус, синодиарх Ярхай и его дочь Батшиба. -Калгак не мог бы звучать более учтиво.

В последнее время Баллиста очень редко видела Ярхая. За последние пару месяцев защитник караванов редко появлялся на стенах. Все больше и больше он доверял управление своими войсками капитану наемников Хаддудаду. Хаддудад был прекрасным офицером, но продолжающиеся отлучки Ярхая вызывали беспокойство.

Когда Ярхай вышел из полумрака портика, Баллиста был поражен произошедшей в нем переменой. Он выглядел похудевшим, даже изможденным. Сломанный нос и скула выглядели более заметными. Морщины на его лбу и в уголках рта стали глубже.

-Аве, Ярхай, синодиарх и префект. -Баллиста официально поприветствовал его, назвав его титулами как защитника караванов, так и римского офицера.

-Аве, Баллиста, Дукс Реки. -Они пожали друг другу руки.

С комком в горле Баллиста повернулся к девушке.

-Аве, Батшиба, дочь Ярхая.

Ее глаза были черными, очень черными. Они улыбнулись, когда она ответила на его приветствие.

-Калгак, не мог бы ты принести еще вина и чего-нибудь поесть, оливок и орехов?

-Доминус.

Пожилой каледонец ушел, не издав ни звука.

-Если мы сядем на стену, то сможем ощутить прохладу бриза.

Баллиста наблюдал за гибкими движениями Батшибы, когда она села, поджав под себя ноги. Она была одета как один из наемников своего отца. Она сняла головной убор и повесила ее позади себя на стену. Ее длинные черные волосы рассыпались по плечам. Всеотец, ее тело было создано для любви мужчин.

Баллиста достаточно знал людей с востока, чтобы не заговаривать первым с дочерью. Он достаточно знал людей с востока, чтобы не спрашивать отца прямо, чего он хочет.

-Твои люди проделали хорошую работу, Ярхай, очень хорошую работу.

-Спасибо. Отчасти именно о них я и хочу с тобой поговорить. -По кивку Баллисты защитник караванов продолжил. -Они понесли много потерь. Из первоначальных 300 наемников осталось всего 150, и более 100 новобранцев погибли. Я хотел бы, чтобы вы дали полномочия призвать еще 100 гражданских лиц. Пока они проходят обучение, их можно разместить на южной стене, где обычно тихо.

-Да, я думал, что подобные меры скоро понадобятся. Я думаю, что нам следует попытаться призвать больше, скажем, 200 человек. Если подходящих свободных людей трудно найти, мы могли бы завербовать боеспособных рабов.

-Моим товарищам-защитникам караванов, Анаму и Огелосу, это не понравится.

-Нет, но поскольку они не размещены на стене, обращенной к пустыне, их войска не понесли сопоставимых потерь.

-Я мягко поговорю с ними об этом. Я не хочу их расстраивать.

Калгак принес еду и питье. Баллиста сделал глоток своего вина и задумался над последними словами Ярхая. Казалось, изменилось больше, чем его внешность.

Ярхай, который все еще стоял, поднял свой кубок в сторону Баллисты.

-Мои поздравления с тем, что ты вчера уничтожили персидскую осадную насыпь. Это был прекрасный удар. -Когда северянин склонил голову в знак признательности, Ярхай продолжил.

-Война идет хорошо. Конец насыпи стал поворотным моментом. Теперь опасность меньше.

Баллиста мысленно вздохнул. Ярхай не мог поверить, что опасность каким-то образом миновала, так же как и сам Баллиста. Охранник караванов был полностью осведомлен о персидском подкопе из ущелья, о возможности нового штурма, о постоянной угрозе предательства.

-Я думаю, нам предстоит долгий путь, прежде чем мы окажемся в безопасности.

Баллиста улыбнулся, пытаясь смягчить любое возражение своего гостя.

Последовало короткое молчание, пока все пили.

-На востоке дела идут хорошо. Оборона у реки выстроена надежно.

Поскольку персы более не пытались повторить свой неудачный маневр на реке, Баллиста разрешил нескольким рыбацким лодкам выйти в море под строгим военным надзором. По крайней мере, один легионер из Порта Аквариа отправился с каждой лодкой. Десять легионеров, доставивших судно с зерном из Цирцезия, оказались полезны.

-Да, хорошо есть свежую кефаль и угря, - сказал Баллиста.

Ему было интересно, к чему все это приведет. Ярхай доказал свою лояльность, рассказав о своих солдатах, затем притворился, что опасность миновала, и теперь он поднял вопрос о реке. Северянин сделал еще глоток. Когда он впервые встретил Ярхая, то счел его удивительно прямолинейным для выходца с востока. Довольно многое изменилось.

На сломанной правой скуле Ярхая дернулся мускул.

-У меня есть несколько лодок. -Он посмотрел через реку на приближающуюся месопотамскую ночь. -Одну из них зовут Исида, - он с отвращением произнес имя богини. - Она слишком велика для рыбацкой лодки. На ней есть скамьи для десяти гребцов. До всего этого я использовал ее, чтобы отправиться вверх по реке в увеселительные поездки – на рыбалку, охоту – иногда даже в Цирцезий.

-Все на западе считают, что невозможно подняться на лодках вверх по Евфрату, течение слишком сильное, - сказал Баллиста. Он взглянул на Батшибу. Она сидела очень тихо. Ее лицо ничего не выражало.

-Течение сильное. Обычно вы гребете недолго, а потом пристаете к берегу. Подниматься на лодке вверх по матери всех рек - тяжелая работа. Но это можно сделать. Было бы не в интересах караванной торговли, если бы власти Рима знали, что это можно сделать. - Ярхай улыбнулся. На мгновение он стал похож на себя прежнего.

-Хорошо, я не скажу им, если в этом нет необходимости. - Баллиста тоже улыбнулся, но теплота исчезла с лица Ярхая.

-Я хотел бы попросить тебя об одолжении. - Ярхай остановился. Больше он ничего не сказал.

-Сделаю, что смогу, - сказал Баллиста.

-Я хочу, чтобы ты вернул мне "Изиду". Я хочу, чтобы ты разрешил десяти моим людям отвезти ее в Цирцезий. Я хочу, чтобы они отвезли туда мою дочь.

Баллиста старался не смотреть на Батшибу. Он чувствовал ее неподвижность.

-Боюсь, что я не могу этого позволить. Это не может быть сделано втайне. Как только станет известно, что ты эвакуировал свою семью в безопасное место, все подумают, что город вот-вот падет. Это вызвало бы панику. Если я позволю тебе сделать это, как я смогу отказать другим? Анаму, Огелос, советники – все хотели бы иметь лодку, чтобы доставить своих близких в безопасное место. - Понимая, что говорит слишком много, Баллиста остановился.

-Я понимаю. - Рот Ярхая превратился в тонкую линию, похожую на рот рыбы. -Я больше не буду тебя беспокоить. Я должен действовать в обход своих людей. Пойдем, дочь.

Батшиба слезла со стены. Когда они официально прощались, Баллиста ничего не мог прочесть на ее лице.

Появился Калгак и вывел их наружу.

Баллиста прислонился к стене и посмотрел в ночь. На бесшумных крыльях сова охотилась над большим островом. Он снова услышал лай лисы, теперь уже ближе. Позади него послышались легкие шаги. Он быстро повернулся, его рука потянулась к мечу. Батшиба стояла там, вне пределов досягаемости.

-Это была не моя идея, - сказала она.

-Я так и подумал. - Они посмотрели друг на друга в бледном лунном свете.

-Я беспокоюсь о своем отце. Он сам не свой. Больше не боец. Он почти никогда не ходит на стены. Он оставляет все, что связано с войсками, Хаддудаду. Он остается в своих комнатах. Если ты спросишь его мнение о чем-либо, он просто скажет, что все будет так, как пожелает бог. Ты, должно быть, сам видел. Он даже хорошо относится к Анаму и Огелосу.

Баллиста сделал шаг к ней.

-Нет. Мой отец ждет у ворот. Я кое-что забыла.

Она обошла Баллисту и сняла со стены свой головной убор. Она натянула его на голову, убрав под него свои длинные черные волосы. -Мне пора. -Она улыбнулась и ушла.

Снова усевшись на стену, Баллиста достал амулет из кошелька и повертел его в руках. MILES ARCANIS – буквально тайный или молчаливый солдат. Это был знак фрументария.

Баллиста потел, как христианин на арене. Воздух здесь, внизу, был очень скверный, спертый и зловонный. Было трудно нормально дышать. По жесту Мамурры северянин, пригнувшись, переместился в дальний правый угол галереи. Пот выступил у него на боках. Опустившись на колени, он приложил ухо к первому из круглых щитов, прикрепленных к стене. Бронза холодила ухо. Он прислушался. Ему хотелось закрыть глаза, чтобы сосредоточиться на слухе, но он боялся того, что произойдет, когда он снова откроет их. Он уже делал это однажды, и у него не было никакого желания вновь переживать ту почти физическую волну паники, которая пробежала по его телу, когда глаза сказали ему, что он все еще в туннеле.

Через некоторое время он посмотрел на Мамурру и покачал головой. Он ничего не слышал. Мамурра указал на следующий щит. Из-за страха, делавшего его неуклюжим, Баллиста прошаркал вперед и приложил ухо к этому. Он приложил руку к другому уху. Он попытался успокоиться, попытался отфильтровать стук своего сердца, тихие царапающие звуки, когда щит незаметно перемещался по камню. Да, теперь ему показалось, что он что-то услышал. Он послушал еще немного. Он не был уверен. Он сделал неопределенный жест ладонями вверх. Мамурра указал на последний щит. В этом не было никаких сомнений. Вот оно: ровный, ритмичный звон, звон, звон кирки по камню.

Баллиста кивнул. Мамурра сделал жест, его рука описала дугу от прямой до примерно сорока пяти градусов влево. Затем, по-прежнему не говоря ни слова, он вытянул растопыренные пальцы правой руки, один, два, три раза. Вражеская мина приближалась слева; она была примерно в пятнадцати шагах от нас. Баллиста кивнул и мотнул головой в сторону входа. Мамурра кивнул в ответ. Все еще пригибаясь, Баллиста повернулся, чтобы уйти, надеясь, что его жалкое облегчение было не слишком заметно.

Вернувшись на поверхность, вернувшись из царства мертвых, Баллиста втянул воздух в легкие. Горячий, насыщенный песком и пылью воздух, висевший над городом Арет, был похож на самый холодный и чистый воздух северного океана его детства. Проглотив его, он вытер платком жгучий пот и грязь с глаз. Максим передал ему бурдюк воды. Он набрал в ладонь воды, наполнил ее и вытер лицо. Над ним безвольно висел парус, призванный улавливать ветер и направлять его в шахту, установленный над входом в нее. Один из инженеров Мамурры опрокидывал на него ведро с водой, чтобы тот мог освежиться.

-Теперь я могу показать тебе вид сверху, - сказал Мамурра.

В отличие от того, что было раньше, вид с зубчатых стен юго-западной башни был поистине олимпийским. Там, справа, было то, что осталось от персидской осадной насыпи. Она была похожа на выброшенного на берег кита со сломанным хребтом. За ним простиралась широкая равнина. Осколки снарядов, обрывки одежды и выбеленные кости нарушали широкое однообразие серого цвета, простиравшееся до самого лагеря Сасанидов.

Они притаились за недавно отремонтированным парапетом. После падения насыпи стрельба была беспорядочной, но человек на виду у всех все равно привлек бы внимание стрелков. Мамурра позаимствовал лук у одного из часовых. Он выбрал стрелу с ярким оперением. Он оглядел зубцы, чтобы найти свою цель, нырнул обратно в укрытие, глубоко вздохнул и вышел, чтобы сделать выстрел. Баллиста отметил, что Мамурра натягивал тетиву не двумя пальцами, а большим, как степные кочевники.

-Хм. - Мамурра хмыкнул, когда стрела вонзилась в землю, ее ярко-красные перья затрепетали. Он задумался на минуту или две. -Ты видишь стрелу? Теперь отведи глаза на пять шагов вправо. Теперь уже почти в десяти шагах. Не так далеко, как клочок желтого материала. Видишь, что похоже на большую кротовью нору?

Баллиста видел это.

-Теперь отойди подальше, на двадцать пять, тридцать шагов. Ты видишь следующую? Затем, на таком же расстоянии, ту, что за ней?'

-Я вижу их. Это был не очень удачный выстрел, - сказал Баллиста.

-У меня получалось лучше, - усмехнулся Мамурра. -Выстрел послужил своей цели. Теперь ты можешь видеть вентиляционные ходы, которые гады выкопали из своей шахты. Персидский туннель значительно длиннее нашего, поэтому эти вентиляционные ходы необходимы. Наш - около сорока шагов в длину. Если копать длиннее, и воздух в верхней части шахты становится плохим. Парус мало помогает. Если бы у меня было время, я бы вырыл еще один туннель рядом с нашей шахтой: если разжечь огонь у входа в параллельный туннель, он вытягивает плохой воздух.

Всеотец, хороший у меня осадный инженер, хороший префект инженерии. Мне повезло, что он у меня есть.

-Я думаю, что их туннель пройдет чуть левее нашей поперечной галереи. Нам придется копать еще немного, чтобы поймать их, - продолжил Мамурра в ответ на невысказанный вопрос Баллисты.

-Есть риск, что они услышат, как мы копаем, что они будут готовы к нам. Но мы будем копать и слушать по очереди. В любом случае, с этим ничего не поделаешь.

Оба молчали. Баллиста задался вопросом, думал ли Мамурра также о том, что предатель, возможно, уже предупредил Сасанидов о римском контрподкопе.

-Когда ты перехватишь их, что будешь делать?

Как это часто бывало с ним, Мамурра медленно обдумал этот вопрос.

-Мы могли бы попытаться проникнуть в их туннель снизу, разжечь костер и выкурить их оттуда. Или мы могли бы зайти сверху, метать снаряды, может быть, залить кипяток, попытаться сделать их шахту негостеприимной. Но ничто из этого не решит вопрос само по себе. Как я сказал гречонку, когда он говорил о медведях, пчелах, скорпионах и тому подобных вещах, это будет неприятная работа в темноте с коротким мечом.

-А потом?

-Обрушить их шахту. Желательно не тогда, когда мы все еще там.

-Сколько людей тебе понадобится?

-Не так много. Многочисленность под землей может оказаться проблемой. Когда я позову, пошли резерв с марсова поля. Я возьму двадцать человек в туннель, чтобы добавить к моим землекопам. Поставь остаток центурии у входа. Держи Кастриция при себе, на случай, если все обернется плохо.

Уголки рта Мамурры были опущены вниз.

-Я скажу центуриону Антонину Крайнему, чтобы он подготовил своих людей.

Прошло два дня, прежде чем краснолицый посыльный разыскал Дукса Реки. Баллиста собрал Антонина Крайнего и его бойцов. Когда они добрались до шахты, Мамурра уже ждал их. Времени на долгие прощания не было. Баллиста пожал руку своему префекту инженерии, и Мамурра повел двадцать легионеров в туннель.

Столкнувшись с периодом бездействия, когда от него ничего не требовалось, Баллиста сделал то, что делают все солдаты: он сел. Не было удобной тени, из которой он мог бы видеть вход, поэтому он сидел, подставив спину горячему солнцу. Он смотрел на ужасную черную пасть шахты. Это было двадцать девятое сентября, за три дня до октябрьских календ. Была осень. На севере было бы прохладно. Здесь все еще было очень жарко. Он накинул плащ на плечи, чтобы солнце нагревало металлические кольца кольчуги.

Калгак прибыл с несколькими рабами из дворца. Они раздавали круглые бурдюки с водой. Баллиста снял шлем и шарф. Он набрал в рот немного воды, прополоскал ее и выплюнул, затем, держа кожу подальше от губ, влил сверкающую струю прохладной жидкости в заднюю часть рта.

Передавая мех с водой Максиму, Баллиста огляделся и поймал взгляд своего последнего знаменосца, македонца с лицом люмпена по имени Пудент.

-Драконарий, отнеси мой штандарт к Пальмирским воротам. Пусть персы увидят белого дракона, реющего там, как обычно. Баллиста выбрал одного из своих equites singulares, светловолосого галла. -Виндекс, возьми мой плащ. Надень его и покажи себя под драко. Поиграй какое-то время в Дукса Реки. Пусть персы думают, что это просто еще один обычный день.

Мамурра оторвал ухо от бронзового щита. Пришло время. Держа его так, чтобы он ни о что не стукнулся, Мамурра встал между двумя землекопами, затем между двумя мужчинами с луками. Прислонив щит к боковой стене, он присел на корточки. В мерцающем свете масляных ламп все уставились на него. Очень тихо Мамурра сказал: "Сейчас".

Двое землекопов подняли кирки, посмотрели друг на друга, затем замахнулись. Шум был очень громким после тишины в замкнутом пространстве. Грохот-грохот, полетели щепки. Двое лучников прикрыли глаза ладонями. Крах-крах, крах-крах, люди с кирками работали как одна команда, концентрируя свои удары в одном месте. Раздетые по пояс, их тела блестели от пота.

Мамурра вытащил свое оружие: старомодный короткий меч, гладий, в правой руке, кинжал, пугио, в левой. Многое зависело от того, как быстро землекопы смогут проделать проход в тонкой стене туннеля. Мамурра горячо надеялся, что все понял правильно. По всем его расчетам, по всем его инстинктам персидская шахта продвинулась дальше римской контрмины. Брешь должна вывести римлян на некоторое расстояние под персидкую.

Крах-крах, крах-крах. Давай, давай. Какой толщины была стена? Мамурра был уверен, что он сдастся в любой момент. Он обнаружил, что напевает себе под нос маршевую песню легионеров, старую, как Юлий Цезарь:

Прячьте жен, ведем мы в город,

Лысого развратника,

Все, что вы ему послали

Он спустил на галльских шлюх

Одна из кирк глубоко вошла в стену. Шахтеры удвоили свои усилия, чтобы увеличить отверстие. Крах-крах, крах-крах.

-Хватит! - крикнул Мамурра. Люди с кирками отступили назад. Лучник шагнул вперед. Они выпустили стрелы прямо через дыру. Было слышно, как стрелы рикошетят от противоположной стены. Они выстрелили вновь, на этот раз один влево, другой вправо. Стрелы со свистом заскрежетали по каменным стенам. Лучники отступили в сторону.

Мамурра и человек рядом с ним бросились через дыру в персидскую шахту. Врезавшись в дальнюю стену, Мамурра повернул направо. Мужчина рядом с ним повернул налево. Мамурра сделал пару шагов, затем подождал, пока к нему не присоединился еще один боец.

Вместе они двинулись вперед. Мамурра держался тихо. Без шлема или щита он чувствовал себя ужасно уязвимым. Вдалеке из одного из персидских вентиляционных отверстий падал луч света. За ним Мамурра разглядел неясные очертания сасанидов. Он мельком увидел изогнутый лук. Он подавил желание прижаться к стене – стрелы могли достать его и там. Он присел, стараясь казаться как можно меньше. Он слышал шелест перьев, когда стрела вращалась в воздухе, чувствовал ветер, когда она пролетала.

Лишь немного выпрямившись – у него не было желания разбить голову о неровный свод туннеля, – Мамурра побежал на персов. Два восточных воина впереди обнажили мечи, постояли мгновение, затем повернулись, чтобы бежать. Один споткнулся. Легионер, стоявший рядом с Мамуррой, навалился на упавшего перса, наступив ногой ему на поясницу и нанес несколько ударов в голову, шею, плечи воина.

-Стойте! - крикнул Мамурра. -Поднимите щиты.

Плетеные щиты были переданы вперед. Четверо легионеров соорудили импровизированный барьер. -Где землекопы? Хорошо, обрушьте подпорки и разрушьте тоннель гадов.

Когда люди с кирками принялись за работу, Мамурра повернулся, чтобы узнать, что происходит в другом направлении, в начале шахты. Он не видел, откуда по нему попали, он просто почувствовал ужасный тупой удар. Мгновение он стоял ошеломленный, не чувствуя ничего, кроме смутного удивления. Затем сильная волна тошноты поднялась из его желудка, когда боль пронзила его. Падая, он увидел неровный пол туннеля. Почувствовал, как его лицо врезалось в камень. Он был в сознании ровно столько, чтобы услышать контратаку персов, почувствовать, как человек наступил ему на лодыжку.

Первым буревестником катастрофы под землей для Баллисты стал легионер, что выбежал из входа в шахту. С пустыми руками мужчина остановился, тупо оглядываясь по сторонам. За ним последовал еще один легионер. Он чуть не столкнулся с первым.

-Пиздец, - тихо сказал Максим. Все они поднялись на ноги. Солдаты у входа подняли оружие. Антонин Крайний начал выстраивать их в линию. Теперь из шахты бежал поток людей. Все знали, что произошло. Персы выиграли подземную битву. В любой момент воины Сасанидов могли выскочить из шахты прямо по пятам за бегущими римлянами. Кастриций стоял у Баллисты и ждал.

-Обрушьте шахту, - сказал Баллиста.

Кастриций повернулся и разразился шквалом приказов. Группа мужчин с ломами и кирками пробивалась в устье туннеля сквозь поток охваченных паникой легионеров. Другие взялись за веревки, которые уже были привязаны к некоторым подпоркам ямы.

-Нет! - Максим крепко схватил Баллисту за плечо.

-Нет. Ты не можешь этого сделать. Наши ребята все еще там, внизу.

Баллиста проигнорировал его.

-Как можно быстрее, Кастриций.

-Ты ублюдок, ты не можешь этого сделать. Боги подземные, Мамурра все еще там, внизу.

Баллиста повернулся к своему телохранителю.

-Ты хочешь, чтобы мы все умерли?

Шум от работы доносился из темного входа в туннель.

-Ты ублюдок, он же твой друг.

Да, да, это так, но, Всеотец, я должен это сделать. Не думай, просто действуй. Уйма времени позже для взаимных обвинений, для чувства вины. Не думай, просто действуй.

Люди с ломами и кирками выбежали из шахты. Вместе с ними появилась еще пара легионеров. Кастриций проревел еще несколько приказов. Люди на веревках напряглись и – раз, два, три – начали тянуть.

Баллиста наблюдал. Максим отвернулся.

Одна за другой бригады землекопов покидали подкоп. Одна за другой были убраны подпорки свода. Послышался низкий стон, затем странный рев. Плотное облако пыли окутало вход в тоннель.

В персидском туннеле было достаточно света, чтобы что-то разглядеть. Хотя Мамурра держал глаза закрытыми, он мог сказать, что света было достаточно, чтобы видеть. Он лежал на спине. На него навалилась давящая тяжесть, сильно пахло кожей. Он слышал персидские голоса. Один из них, очевидно, выкрикивал приказы. Как ни странно, его лодыжка болела сильнее, чем голова. Резкий, железный привкус крови был у него во рту.

Мамурра осторожно приоткрыл глаза. На его лице был ботинок. Он не двигался. Очевидно, его владелец был мертв. Послышался отдаленный стон, который сменился ревом. Раздался взрыв криков, звук бегущих людей, и туннель наполнился пылью.

Мамурра закрыл глаза и попытался дышать неглубоко через нос. Он не осмеливался кашлянуть. Когда этот момент прошел, наступила тишина. Он снова открыл глаза. Он попытался пошевелиться, но откликнулась только правая рука, и при этом кожа на локте оцарапала стену. Он немного сдвинул ботинок мертвеца, чтобы было легче дышать.

Он был у подножия груды тел. Каким-то образом это, а также рев и пыль сказали ему все. Победоносные персы отбросили его и других раненых в сторону, с дороги. Они шли по горячим следам разгромленных легионеров, когда Баллиста обрушил римский подкоп. Ублюдок. Гребаный ублюдок. Северянин не смог бы сделать ничего другого, но все равно, гребаный ублюдок.

Было очень тихо. Закусив губу от боли, Мамурра пошевелил правой рукой. И его меч, и кинжал исчезли. Он на мгновение остановился. Было по-прежнему тихо. Медленно, подавляя стон боли, он провел правой рукой вверх и поперек, засовывая ее в вырез кольчуги, вниз, под воротник туники. Кряхтя от усилий, он вытащил спрятанный кинжал. Он опустил руку, кинжал был рядом с его правым бедром. Он закрыл глаза и отдохнул.

Смерть его не беспокоила. Если бы философы-эпикурейцы были правы, все просто вернулось бы ко сну и отдыху. Если они ошибались, он не был слишком уверен, что произойдет. Конечно, там были Острова Блаженных и Елисейские поля. Но он никогда по-настоящему не мог сказать, были ли они одним местом или двумя, не говоря уже о том, чтобы узнать, как туда попасть. У него всегда был талант проникать в места, где ему не суждено было оказаться, но, как он подозревал, не в этот раз. Для него это был бы Аид. Вечность в темноте и холоде, порхая и пища, как безмозглая летучая мышь.

Должно быть, Сасанидам было легче. Пади в битве, стань одним из благословенных и прямиком на небеса. Мамурра никогда не утруждал себя вопросом, что должно было быть в их восточных небесах – вероятно, тенистые беседки, прохладное вино и нескончаемый запас толстозадых девственниц.

Северянину вроде этого ублюдка Баллисты должно быть легче – конечно, у него не было выбора, но все равно ублюдок. Ублюдок и он говорили об этом. Сражайся и умри как герой, и верховный бог северян с диковинным именем может – просто может – послать своих дев-щитоносиц, чтобы они привели тебя в божественную версию длинного зала северного вождя, где, в типичном северном стиле, ты проведешь вечность, сражаясь каждый день и, когда твои раны волшебным образом исцелятся, выпивая каждую ночь.. Нет, не вечность. Мамурра наполовину вспомнила, что в мире Баллисты даже боги в конце концов умирают.

Нет, Мамурра беспокоился не о смерти, а о том, чтобы закончилась его жизнь. Казалось чудовищной, непристойной шуткой, что мир может продолжаться, а он ничего об этом не узнает. Он, человек, который разузнал так много вещей, которые ему не полагалось знать.

Он знал, что значит быть живым. Идешь по полю с зерном, проводишь рукой по колосьям пшеницы, когда их колышет ветер; здоровая лошадь между твоих ног, когда ты въезжаешь в долину, сквозь деревья и спускаешься к чистой проточной воде, к холмам и деревьям на другой стороне – для него, это было не совсем то, что быть живым. Нет, это было ожидание в темноте в переулке, пока слуга, которого ты подкупил или запугал, придет и откроет калитку, проскользнет внутрь, проскользнет внутрь, чтобы раскрыть грязные секреты сильных мира сего, ублюдков, которые думали, что они выше таких, как он. Это было ожидание в темноте, в тесноте за подвесным потолком, боясь пошевелить мускулом, напрягая слух, чтобы услышать, как пьяные сенаторы переходят от ностальгии к откровенной измене. Вот что значило быть живым, более живым, когда-либо еще.

В его голове снова зазвучала мелодия: «Прячьте жен, ведем мы в город лысого развратника!»

Мамурра услышал, что персы возвращаются. Он убрал правую руку обратно под тунику. Его кулак сомкнулся вокруг жесткого металлического диска. Его пальцы прошлись по словам. MILES ARCANIS. Очень скоро он станет очень молчаливым солдатом, действительно очень молчаливым. Если бы это не было так больно, он, возможно, рассмеялся бы. Звуки становились все ближе. Он снова потянулся к кинжалу у бедра. Он еще не принял решения: попытаться забрать с собой одного из ублюдков или покончить с этим быстро? Так или иначе, четвертый фрументарий, которого не сумели вычислить трое других, был готов умереть. Рукоять кинжала скользила в его руке.

Сушеный горох двигался по коже бубна. Не сильно, но ощутимо.

Максиму это не понравилось. Как будто те, кто остался внизу, пытались привлечь к себе внимание. Это было так, как если бы этот огромный квадратноголовый ублюдок Мамурра пытался выкопать себе путь наружу. Бедный ублюдок.

Кастриций взял бубен и перенес его с западной на северную стену башни. Они подождали, пока осядет сушеный горох. Некоторое время они лежали неподвижно, затем пошевелились.

Они вышли на улицу и заглянули в три больших котла с водой, стоявших вдоль стены, обращенной к городу. Вода была спокойна.

Кастриций повел их на север. Здесь, вдоль внутренней стороны городской стены, с интервалом примерно в пять шагов, стояли еще три котла с водой. Вода рябила в двух ближайших к башне; она все еще была в самой дальней.

-Ясно, что они делают, - сказал Кастриций. 0Если бедный старина Мамурра был прав, что они изначально намеревались проложить туннель под стеной, чтобы ввести войска в город, они передумали. Они знают, что мы ожидаем этого, поэтому решили подорвать юго-восточную башню и примерно в десяти шагах от стены к северу от нее.

«Он хорош», - подумал Баллиста. Он не Мамурра – земля ему пухом, – но он хорош. Когда Баллиста очертила условную линию, его поразила ее абсолютная неуместность.

-Мы можем их остановить?

Не задумываясь, Кастриций ответил:

-Нет, на это нет времени. Они могут обрушить свой подкоп в любой момент. Когда горох и вода перестанут двигаться, это будет означать, что час настал. Я пошлю весточку.

На деле Баллиста и его окружение едва достигли Пальмирских ворот, когда их настигла весть. Они повернулись и пошли обратно.

Ничто не двигалось на поверхности воды. Сушеный горох остался на месте. Персы перестали копать. Ничего не оставалось, как ждать. Башня и прилегающий участок стены были эвакуированы. Двое добровольцев остались на зубчатых стенах башни. Условия были такими же, как для добровольцев штурмовой колонны. Если они выживут, то получат большую сумму денег. В противном случае деньги получат их наследники. Баллиста вызвал обе резервные центурии легионеров, Антонина Первого из караван-сарая и Антонина Крайнего с марсова поля. Людей выстроили на открытом пространстве за башней. Они были вооружены. Они также несли шанцевый инструмент. Под рукой были груды бревен и глинобитных кирпичей. Это было все, что удалось придумать за столь короткое время.

Турпион, теперь исполняющий обязанности префекта инженерии в дополнение к командованию XX Пальмирской, стоял по одну сторону от Баллисты. Рядом с Турпионом был Кастриций, теперь заместитель нового префекта инженерии. С другой стороны Баллисты, как всегда, были Максим и Деметрий. Белый драко безвольно висел позади них. Они ждали.

Через час появился неутомимый Калгак, сопровождаемый вереницей рабов, несущих воду и вино. Дукс Реки и его спутники жадно пили в молчании. Говорить было не о чем. Даже Максиму, который был не в духе в течение двух дней после подземной катастрофы, нечего было сказать.

Когда это произошло, поначалу почти ничто не предвещало. Вдруг раздался громкий треск. Стена рядом с башней задрожала. Казалось, по ней пробежала рябь. Удерживаемая на месте огромными земляными валами, неспособная упасть наружу на равнину или внутрь города, она ушла вертикально примерно на два шага в землю. Она содрогнулась, по ее фасу зигзагами пошли трещины, но она осталась стоять. Ошеломленная тишина. Еще один громкий треск. Юго-восточная башня пьяно накренилась вперед. Ее наклон был остановлен наружной земляной насыпью. Часть импровизированного парапета оторвалась, посыпались кирпичи. Башня осталась стоять.

Баллисте показалось, что двое добровольцев на башне кричат. Но нет, цепляясь за то, что осталось от зубчатых стен, они выли, выли, как волки. Вой эхом разнесся по всей стене, когда к нему присоединились один солдат за другим. Они кричали: "Бал-лис-та! Бал-лис-та!".

Высокий северянин рассмеялся. Мужчины хлопали его по спине. Оборона Арета все еще держалась.

Глава   16

Баллиста лежал в бассейне фригидария. Прохладная вода благоухала гвоздикой. Он был один; и Максим, и Деметрий попросили отгул на вечер. Для любого, кто их знал, это не было неожиданностью после такого дня. Они будут искать релаксации по-разному. Максим найдет себе женщину; Деметрий наверняка предпочтёт менее осязаемые утешения, предлагаемые предсказателем снов, астрологом или еще каким-нибудь подобным шарлатаном. Баллиста был счастлив удовлетворить их просьбы. Одиночество было роскошью для человека в его положении.

Засунув большие пальцы в уши и заткнув ноздри указательными пальцами, он погрузился в воду. Неподвижный под водой, с закрытыми глазами, он слушал биение своего сердца, плеск, плеск капающей воды. Это был хороший день. В башне и на стене все шло хорошо. Но каждая преодоленная опасность влекла за собой новые.

Баллиста вынырнул на поверхность, вытряхивая воду из волос и вытирая ее с глаз. У нее тоже был привкус гвоздики. Он лениво гадал, откуда у Калгака этот новый, непривычный запах. Он лежал неподвижно. Рябь в бассейне утихла. Баллиста посмотрел на свое тело: предплечья, обожженные солнцем, были темно-коричневыми, остальные - бледно-белыми, два длинных шрама слева от грудной клетки были еще более бледно-белыми. Он согнул левую лодыжку, почувствовал, как хрустнула кость. Он широко зевнул, правая сторона его челюсти сморщилась в том месте, где она была сломана. Ему было тридцать четыре. Иногда он чувствовал себя намного старше. Его тело сильно пострадало за те тридцать четыре зимы, что он бродил по Мидгарду между богами наверху и Хель внизу.

Баллиста начал думать об осаде. Он отогнал эти мысли, стремясь удержать мимолетное ощущение покоя, которое принесла ванна. Он подумал о своем сыне. Прошло больше года – тринадцать месяцев – с тех пор, как он покинул Исангрима в Риме. В марте мальчику исполнилось четыре года. Он будет быстро расти, быстро меняться. Всеотец, не дай ему забыть меня. Глубокий Капюшон, Исполнитель Желаний, позволь мне увидеть его снова. Баллиста чувствовал себя раздавленной тоской, печалью. Не желая давать волю слезам, он снова нырнул под воду.

Резко поднявшись, вода стекала с его мускулистого, крепко сбитого тела. Выйдя из бассейна, он отжал воду со своих длинных светлых волос. Из ниоткуда появился Калгак и протянул ему полотенце. Северянин начал вытираться. Почему-то он так и не привык к римской привычке заставлять других вытирать тебя полотенцем.

-Тебе понравились духи? - спросил Калгак, его интонация показывала, что он о них думает.

-Все в порядке.

-Это был подарок. От твоего жеманного маленького трибуна-латиклавия. Видя, как вы с Ацилием Глабрионом любите друг друга, я проверил это на одном из домашних рабов. Он не умер, так что это должно быть безопасно. - Оба мужчины улыбнулись. - А вот и халат, который ты просил, из тончайшего индийского хлопка - ты, чувствительный маленький цветочек, - прохрипел Калгак.

-Да, я знаменит этим

-Что?

-Ничего.

Несмотря на то, что он говорил на той же громкости, Калгак, как всегда, притворялся, что смена тона делает замечания, которые он произносил, когда они оставались наедине, совершенно неслышными.

-Я приготовил для тебя еду и питье на террасе. Он находится в тени портика. На нем есть крышка, чтобы отгонять мух.

-Спасибо

-Я тебе еще понадоблюсь сегодня вечером?

-Нет. Уходи и предавайся любому ужасному пьяному разврату, которого требуют твои пороки.

Не сказав ни слова благодарности, Калгак повернулся и пошел прочь. Когда его куполообразная голова отступила, его жалобы поплыли за ним. - Разврат... пороки… и когда бы я нашел для них время, работая до изнеможения весь день, присматривая за тобой?

Баллиста завернулся в мягкий халат и вышел на террасу. В сгущающихся сумерках под портиком он нашел еду у задней стены. Приподняв тяжелую серебряную крышку за ручку, он налил себе выпить, зачерпнул горсть миндаля. Вернув крышку на место, он подошел к своему обычному месту на стене террасы.

Это было лучшее время дня. На западе сельскохозяйственные угодья Месопотамии были окутаны пурпурной дымкой по мере приближения ночи. Над Евфратом дул прохладный ветер. Засияли первые звезды. По поверхности утеса охотились летучие мыши. Но ничто из этого не вернуло Баллисте мимолетный покой бани.

Сегодня все прошло хорошо. Но это была улыбка Фортуны. Баллиста построил земляные валы, чтобы защитить стены и башни от артиллерии и таранов; то, что они спасли укрепления от подкопа, было чистым везением. Тем не менее, Баллиста печально улыбнулся в темноте: если другие видели в этом его дальновидность, это было неплохо для морального духа. Он отдал приказ воспользоваться своей удачей. Всю ночь люди трудились, засыпая накрененную башню землей. К утру парапеты башни и стены должны были быть заменены или укреплены.

Персы бросили на город Арет все средства осадной войны: осадные башни, таран – Славу Шапура – насыпь, подкоп. Все потерпели неудачу. Оборона выдержала. Сейчас было первое октября. Дожди должны начаться в середине ноября. У персов не было времени, чтобы собрать материалы и начать новые осадные работы. Но только те защитники, которые очень мало понимали, могли поверить, что опасность миновала. Царь Царей не собирался уходить побежденным. Разочарования, потери, пятно на его славе – все это укрепило бы его решимость. Шапур не собирался снимать осаду. Если его осадные инженеры не смогут сдать ему город, он накажет их – возможно, жестоко – и вернется к более простой стратегии. Он предпримет еще одну попытку штурма города.

Пять с половиной месяцев осады сказались на обороняющихся. Число жертв росло. Когда Сасаниды предприняли очередную атаку, Баллиста задался вопросом, хватит ли еще защитников, чтобы отразить их натиск. Шторм разразится не завтра; у Шапура и его вельмож не было достаточно времени, чтобы довести своих людей до боевого безумия. Это произойдет послезавтра. У Баллисты был один день. Завтра он пошлет больше людей к стене пустыни. Он пойдет среди них. Он говорил с ними, старался ободрить их. Завтра вечером он устроит последний ужин для своих офицеров и видных людей города; постарайся вселить в них мужество. Неожиданно он подумал о последнем ужине Антония и Клеопатры в Александрии. Как они называли посетителей? "Те, кто неразлучен в смерти" – что-то в этом роде.

Обнаружив, что он допил свой напиток, Баллиста на секунду задумался, сможет ли он швырнуть тяжелый глиняный сосуд через рыбный рынок далеко внизу в черные воды Евфрата. Он не сделал ничего подобного. Вместо этого он вернулся к портику. За колоннами было очень темно. Он нашел еду только потому, что уже знал, где она находится.

Послышался звук, как будто что-то скреблось по кирпичной кладке. Он замер. Шум послышался снова, с южной стороны террасы. Баллиста низко пригнулся. Из-за южной стены появилась фигура. По сравнению с темнотой под портиком, где ждал Баллиста, на террасе было довольно светло. Баллиста мог разглядеть одетую в черное фигуру, которая спрыгнула с южной стены, стены, которая вела в город. Снова послышался скрежет по кирпичной кладке, и к первой присоединились еще две фигуры в черном. Раздался тихий скрежет, когда все трое вытащили оружие. Звездный свет сверкал на коротких мечах.

Баллиста потянулся за своим мечом. Его не было на бедре. Ты дурак, ты тупой гребаный дурак. Он оставил его в бане. Так вот чем это должно было закончиться: его предали по собственной глупости. Он потерял бдительность и должен был быть наказан. Ты тупой гребаный дурак. Даже этот бедный ублюдок Мамурра предупреждал тебя об этом.

Трое одетых в черное убийц медленно двинулись вперед. Баллиста наполовину натянул халат на голову, чтобы скрыть лицо и длинные светлые волосы. Если каким-то чудом он выжил, он должен поблагодарить Калгака за то, что тот нашел мантию из тончайшего индийского хлопка черного цвета, которую обычно носил его доминус. Темные фигуры двинулись вниз по террасе. Двигаясь очень осторожно, пальцы левой руки Баллисты нащупали большую серебряную крышку от еды. Он взялся за ручку. Его правая рука нащупала тяжелый глиняный стакан, из которого он пил. Как оружие они были так себе, но все же лучше, чем ничего. Он затаил дыхание и стал ждать.

За рекой залаяла лиса. Трое убийц остановились. Они были в нескольких шагах от Баллисты. Один из них помахал рукой, жестом приказывая ближайшей Баллисте пройти под портик. Северянин приподнялся, готовый к прыжку.

Дверь на террасу открылась. Прямоугольник желтого света упал на стену, погрузив все за ее пределами в еще более глубокую тьму. Убийцы остановились.

-Кириос? Кириос, ты здесь? - раздался голос Деметрия. Через мгновение, когда ответа не последовало, было слышно, как молодой грек возвращается во дворец. Его тень исчезла из прямоугольника света.

Один из убийц тихо заговорил по-арамейски. Все трое бесшумно подкрались к открытой двери. Тот, что находился сразу за портиком, его ночное зрение было испорчено из-за того, что он смотрел на свет, прошел не более чем в четырех шагах от Баллисты. На краю желтого пятна они остановились, прижавшись друг к другу. Снова кто-то прошептал по-арамейски, так тихо, что Баллиста, вероятно, не разобрал бы слов, даже если бы он говорил на этом языке.

Первый убийца проскользнул в дверь.

Безопасно, подумал Баллиста. Пусть они войдут внутрь, и надо бежать через террасу, через северную стену, спрыгнуть в переулок, несколько шагов до двух стражников у северной двери, собрать их, добежать до главного двора, забрать пять equites singulares из караульного помещения, подобрать меч, а затем обратно через главную дверь в жилые помещения. Взять одного из ублюдков живым, и тогда мы сможем выяснить, кто их послал.

Второй убийца проскользнул в дверь.

Но– Деметрий. Греческий мальчик будет убит, возможно, Калгак тоже.

Баллиста пришел в движение. Когда третий убийца шагнул в дверь, Баллиста подошёл к нему сзади. Северянин ударил мужчину тяжелым сосудом по затылку. Раздался тошнотворный глухой удар, звук бьющейся посуды. Со вздохом боли мужчина обернулся. Баллиста ткнул обломок сосуда ему в лицо, вонзив края в плоть. Мужчина упал на спину, его лицо превратилось в кровавые руины.

Сразу за дверным проемом Баллиста принял боевую стойку, боком вперед, крышка от еды выставлена в качестве импровизированного щита, обломок сосуда отведен назад для удара.

Один из убийц оттащил раненого с дороги. Третий человек прыгнул вперед, нанося удар исподтишка (прям Sneak attack из ДнД – прим. перев.) своим мечом. Баллиста принял удар на крышку для еды. Он почуял, как прогнулся мягкий металл. От удара его рука содрогнулась до плеча. Он сделал выпад разбитым сосудом. Выпад был слишком коротким, и человек в черном отклонился назад, оказавшись вне досягаемости. Мужчина сделал еще выпад. Баллиста наклонил свой импровизированный щит, чтобы отразить удар. И снова его контрудар не попал в цель.

Другой невредимый убийца толпился позади нападавшего на Баллисту, подпрыгивая, отчаянно пытаясь оказаться в положении, позволяющем атаковать добычу. Баллиста знал, что, пока он удерживает дверной проем, они могут атаковать его только по одному. Еще один удар отколол кусок от импровизированного щита северянина. Баллиста обнаружил, что он кричит, глубоким, бессловесным криком ярости. Снова и снова меч его противника впивался в его все более изодранный щит. Крышка для еды была неудобной, обеспечивала меньшую защиту и казалась тяжелее с каждым нанесенным ударом.

Убийца, не сумевший получить доступ к Баллисте, перестал переминаться с ноги на ногу. Он посмотрел вниз на три дюйма стали, торчащие из его живота. Он открыл рот. Выступила кровь. Его отбросило в сторону. Поняв, что позади него что-то не так, убийца, сражавшийся с Баллистой, пригнулся, развернулся и нанес удар по голове Максима. Кельт парировал удар, повернув запястье, чтобы отвести клинок в сторону, и шагнул внутрь, чтобы вонзить свое оружие в горло убийцы.

-Не убивать другого. Взять живым, - крикнул Баллиста.

Раненый мужчина отполз в сторону от комнаты. На клетчатом кафеле виднелось пятно крови. Прежде чем Баллиста или Максим успели что-то предпринять, последний убийца встал на колени, приставил острие меча к животу, уперся эфесом в плитку и бросился вперед. Раздался ужасный звук, когда меч пронзил его внутренности. Он рухнул набок, обвившись вокруг собственного клинка, дергаясь в предсмертной агонии.

Званый ужин Дукса Реки не предвещал ничего хорошего с самого начала.

Дело было не в обстановке: большая столовая дворца дукса была великолепно убрана. Окна, выходящие на террасу, были открыты, чтобы ловить вечерний бриз, дующий с Евфрата. Для защиты от насекомых были установлены занавески из тонкого материала. Полированные столы из кедрового дерева были расставлены в форме перевернутой буквы U. В нарушение соглашения о том, что количество посетителей не должно превышать количество девяти Муз, места были накрыты на тринадцать персон. Это и военный совет, и светское собрание, но только для мужчин. Обедали с Баллистой его старшие командиры: Ацилий Глабрион и Турпион, а также трое защитников караванов, ставшие римскими офицерами Ярхай, Анаму и Огелос. Присутствовали некоторые менее высокопоставленные офицеры, два старших центуриона из двух когорт IIII Скифского, Антонин Первый и Селевк, один из XX Пальмирской, Феликс и Кастриций, в качестве заместителя префекта инженера. Для полного счета пригласили и трех наиболее влиятельных членов городского совета – бородатого христианина Теодота, невзрачного маленького человечка по имени Александр и, что самое необычное, евнуха по имени Отес. Как часто повторял бедный Мамурра, на востоке все было совсем по-другому.

Дело было не в еде, напитках или обслуживании. Несмотря на месяцы осады, мяса, рыбы и хлеба было в достатке. По правде говоря, фруктов было немного – всего несколько свежих яблок и немного сушеных слив, а овощей было мало ("Сколько-сколько стоит гребаная капуста?", как красноречиво воскликнул Калгак), но не было никакой опасности, что вино закончится и гости будут вынуждены печально пить воду, а слуги приходили и уходили с молчаливой деловитостью.

Во всем, от яиц вкрутую до яблок, на пиру присутствовал призрак. О трех голых трупах, прибитых гвоздями к крестам на агоре, и о предательстве, которое они олицетворяли, никогда не говорили, но редко забывали. На рассвете Баллиста раздел убийц и выставил их напоказ. На каждом кресте под их ногами была прибита табличка с предложением большой награды человеку, который опознает их. Лицо одного было изуродовано, но двух других – вполне сохранились. Они должны были быть легко узнаваемы. До сих пор никто, кроме одного сумасшедшего и двух бестолковых пустомель, не выступил вперед. Солдаты устроили им взбучку за их безрассудство.

Ближе к концу трапезы, когда Баллиста отломил еще один ломоть пресного хлеба и передал половину Турпиону, он понял, что не может быть одинок в мысли, что предатель должен быть в комнате. Произнося здравицы за своих собратьев по трапезе, макая хлеб в общие миски, он должен был быть человеком, который организовал покушение на жизнь Баллисты прошлой ночью, человеком, который, если бы мог, выдал бы город врагу.

Баллиста изучал своих собратьев по ужину. По правую руку от него Ацилий Глабрион производил впечатление человека, который предпочел бы находиться в другой компании, поскольку он пил с непривычной жадностью. Слева от него Турпион создавал впечатление, что втайне наслаждается безумствами человечества в целом и тех, кто сидит за столом, в частности. Трое защитников караванов, воспитанные в суровой школе взаимной ненависти, ничем не выдали своих чувств. По внешнему виду членов городского совета можно было мало что узнать: христианин Теодот выглядел блаженным, евнух Отес толстым, а тот, кого звали Александром, практически безымянным. На лицах четырех центурионов было подобающее почтительное выражение. Вместе компания выглядела настолько далекой от "тех, кто неразлучен в смерти", насколько можно было себе представить – группа разрозненных людей, собранных вместе волей случая, и один из них предатель.

Неудивительно, что вечер тянулся медленно, разговор зашел в тупик. Это было не место для менее важных членов партии, центурионов и городских советников, начинать разговор. Остальные, чтобы избежать темы распятий и всего, что с ними связано, снова и снова обдумывали вероятный ход событий на следующий день.

Никто не сомневался, что утром персы предпримут еще одну атаку. Весь день сасанидские вельможи разъезжали взад и вперед по своему лагерю, разглагольствуя перед своими людьми. Не было предпринято никаких попыток скрыть распределение осадных лестниц или поспешный ремонт осадных щитов. Все согласились с большей или меньшей убежденностью в том, что после ужасных потерь очередного штурма их сердца дрогнут, что они не будут продолжать атаку: продержитесь еще один день, и, наконец, Арет и все, кто остался в живых в городе, наконец, будут в безопасности.

Все были согласны с тем, что последнее распределение скудных запасов людей защитников было лучшим, что можно было предусмотреть. Поскольку девять центурий IIII Скифского на западной стене теперь насчитывали в среднем всего тридцать пять человек в каждой, а шесть центурий XX Пальмирской - всего тридцать, Баллиста приказал разместить там всех выживших наемников из нумеров трех защитников караванов. К ним должны были присоединиться несколько лучников-ополченцев, номинально находившихся под командованием Ярхая; учитывая обычное отсутствие участия последнего, они действительно находились под командованием Хаддудада. Кроме того, Баллиста довел количество артиллерийских орудий до первоначального количества в двадцать пять, взяв их откуда-то еще. Все это казалось надежной организацией обороны стены, обращенной к пустыне. Около 1300 человек, состоящих из 500 римских солдат, 500 наемников и 300 новобранцев, при поддержке артиллерии, должны были противостоять персидской атаке. Конечно, за это пришлось заплатить свою цену. Другие стены теперь удерживались только ополченцы, поддержанных горсткой римских солдат и недостаточным количество метательных машин.

За сырным блюдом молчание нарушил советник-евнух Отес, который, возможно, удивленный собственной смелостью, обратился непосредственно к Баллисте. "Итак, ты говоришь, что, если мы продержимся еще хотя бы один день, мы в безопасности?" Один или два армейских офицера не смогли подавить улыбку, услышав, как евнух употребил коллективное "продержимся" – они никогда не видели его ни на одной из зубчатых стен. Баллиста проигнорировал выражение лиц своих офицеров. Он пытался преодолеть предубеждение против евнухов, привитое ему как его северным детством, так и римским образованием. Это было не совсем просто. Отес был ужасно толстым и обильно поте. Его высокий, певучий голос звенел трусостью.

-В общих чертах, да.

Баллиста знал, что это неправда, разве что в самых общих чертах, но это событие было задумано для того, чтобы вселить надежду в важных людей в Арете.

-Если, конечно, наш таинственный предатель не приложит руку – наш собственный Эфиальт покажет Ксерксу путь вдоль хребта горы и обойдет наши Фермопилы с флангов, чтобы мы все пали, храбро сражаясь, как 300 спартанцев против бесчисленных тысяч восточной орды.

Ссылка Ацилия Глабриона на самый печально известный предатель в греческой истории (дурная слава Эфиальта была увековечена Геродотом) вызвал потрясенное молчание, которое молодой патриций какое-то время притворялся, что игнорирует. Он сделал глоток, затем поднял глаза, его лицо выражало притворную невинность.

-О, мне очень жаль. Я, кажется, указал на то, что Ганнибал у ворот, но это же очевидно.

Баллиста увидел, что, хотя волосы и борода Ацилия Глабриона были такими же элегантными, как всегда, под глазами у него были мешки нездорового вида, а одежда слегка растрепана. Возможно, он был пьян. Но прежде чем Баллиста успел вмешаться, он продолжил:

-Если завтра нам суждено разделить судьбу спартанцев, возможно, нам следует провести нашу последнюю ночь, как они, расчесывая друг другу волосы, смазывая тела маслом, находя утешение, какое только возможно.

Ацилий Глабрион закатил глаза, глядя на Деметрия, когда говорил. Молодой грек, стоя за кушеткой своего кириоса, скромно опустил глаза в землю.

-Я бы подумал, что было бы лучше, трибун-латиклавий, если бы один из Ацилиев Глабрионов, семьи, которая, как я понимаю, утверждает, что восходит к основанию Республики, взял за образец примеры античной римской добродетели – скажем, Горация, Цинцинната или Африкана – не спал всю ночь, совершая обход, проверяя часовых, оставаясь трезвым.

Баллиста понятия не имел, имели ли римские герои, которых он назвал, репутацию тех, кто избегал сна ради службы, если они разбавляли свое вино большим количеством воды. Ему было все равно. Он чувствовал, как в нем поднимается гнев.

-Утверждает, что восходят к основанию Республики. Утверждает! Как ты смеешь! Ты выскочк... - Лицо Ацилия Глабриона покраснело, он повысил голос.

-Доминус! – раздался поставленный командный голос примипила Антонина Первого. Это остановило его командира посреди реплики. -Доминус, уже поздно. Мы должны принять предложение дукса. Пришло время проверить посты часовых. -Антонин продолжал, не давая своему начальнику времени заговорить. - Дукс Реки, офицеры IIII Скифского благодарят тебя за гостеприимство. Мы должны идти. - Пока он говорил, центурион поднялся на ноги и подошел к Ацилию Глабриону. Другой центурион из его легиона появился с другой стороны от него. Вместе Антонин и Селевк мягко, но твердо поставили своего молодого командира на ноги и подтолкнули его к двери.

Ацилий Глабрион внезапно остановился. Он повернулся и ткнул пальцем в Баллисту. Аристократа трясло, вся краска отхлынула от его лица. Он казался слишком сердитым, чтобы говорить.

Взяв его под локоть, два центуриона вывели его за дверь, не сказав больше ни слова.

После этого вечеринка продолжалась недолго. Следующими ушли Турпион с Феликсом и Кастрицием, центурионами под его командованием, за ними быстро последовали защитники караванов и советники.

Как только он попрощался с последним из своих гостей, евнух Отес – "Очень приятно, кириос, большой успех" – Баллиста, Деметрий за ним по пятам, удалился в свои личные покои. Максим и Калгак уже ждали их.

-Ты получил то, что я просил?

-Да, доминус, - ответил Максим.

-И к тому же чертовски дорогой ценой, - добавил Калгак.

На кровати были разложены два комплекта одежды. Яркие красные, синие, желтые и фиолетовые туники, брюки и кепки в полоску, с подшитыми краями и вышивкой контрастных цветов в местном стиле.

-Давайте продолжим. - Баллиста и Максим начали снимать свою обычную одежду и натягивать восточные одеяния.

-Кириос, это безумие, - сказал Деметрий. - Что хорошего из этого может выйти?

Баллиста, сняв с пояса два украшения – осадную корону и позолоченную хищную птицу, смотрел вниз, сосредоточившись на прикреплении нового украшения, на котором было написано "FELIX UTERE".

-Существует опасность, что младшие офицеры скажут своим начальникам то, что, по их мнению, они хотят услышать: "солдаты в хорошем настроении, полны решимости сражаться". Представьте себе, что говорят Царю Царей. Я не Шапур, но всегда приятнее приносить хорошие новости, чем плохие. -Баллиста убрал свои длинные волосы под сирийскую шапочку.

-Пожалуйста, кириос, подумай об опасности – если не для себя, то для всех нас, если что-то случится".

Баллиста раздумывал, не следует ли ему вынуть янтарный целебный камень из ножен своего меча. Он решил не делать этого. - Перестань волноваться, мальчик. Нет лучшего способа проверить моральный дух людей. На своих постах, без присмотра, они откровенно рассказывают о своих надеждах и страхах. - Северянин похлопал Деметрия по плечу. - Все будет хорошо. Я уже делал подобные вещи раньше.

-Кажется, никто особо не беспокоится обо мне, - сказал Максим.

-Ты расходный материал, - сказал Калгак.

Баллиста повесил на плечо комбинированный футляр для лука и колчан, накинул на себя волчью шкуру и посмотрел на себя в зеркало, которое протянул Калгак. Затем он посмотрел на своего телохранителя. - Максим, намажь нос сажей. Спрячь эту белую кошачью задницу, и никто не сможет нас узнать. Мы выглядим как пара самых подлых наемников, нанятых защитниками караванов.

Перекинувшись парой слов со стражниками, двое мужчин выскользнули из северной двери дворца. Они повернули налево и пошли через военный квартал к стене пустыни. На марсовом поле они услышали пароль от легионеров из расквартированной там центурии Антонина Крайнего: libertas. Они назвали отзыв – principatus – и продолжили свой путь.

Они поднялись на зубчатые стены в северо-западном углу стены у храма Бела. Обменявшись паролем и отзывом с еще одним караулом – libertas-principatus, – они некоторое время стояли у парапета, глядя на ущелье на севере и великую равнину на западе. Вдалеке мириады костров лагеря Сасанидов отбрасывали на небо красноватое зарево. По пустыне разнесся низкий гул. Заржал персидский конь, и совсем рядом ему ответил римский.

Вдоль стены потухли факелы. Откуда-то из города доносился звон молота - кузнец работал допоздна, выправляя клинок меча или заклепывая кольца кольчуги. Наверху, на башне, часовой по имени Антиох долго и монотонно рассказывал о своем недавнем разводе: его жена всегда была сварливой, у нее был злобный язык, и, боги нижние, она болтала, хуже, чем быть женатым на собственной мачехе.

Баллиста наклонился поближе к своему телохранителю.

-Я думаю, что прошлой ночью ты сделал достаточно, чтобы вернуть свой долг и потребовать свободы.

-Нет. Это должно быть то же самое. Прошлой ночью, конечно, эти трое, возможно, вскоре убили тебя, но я не могу быть уверен. Когда ты спас меня, не было места сомнениям; я лежал на спине, оружие было выбито из моей руки, еще секунда, и я был мертв. Конечно, это должно быть одно и то же.

-Я полагаю, некоторые религии считают гордыню ужасным грехом.

-Ну и дураки

Баллиста и Максим двинулись на юг вдоль стены. То тут, то там, когда они входили и выходили из луж света факелов, их окликали часовые, худощавые мужчины в поношенных туниках: libertas-principatus, libertas-principatus.

На четвертой башне они подошли к часовым, игравшим в кости. Это были легионеры из IIII Скифского. Их овальные щиты, красные с синими фигурами Викторий и золотым львом, были сложены рядом. Баллиста и Максим оставались в тени, наблюдая, как отблески костра играют на лицах мужчин, слушая их разговор.

-Канис, - простонал игрок, когда его четыре кубика упали в "собаку", худший из возможных бросков.

-Тебе всегда не везло.

-Чушь собачья. Я приберегаю всю свою удачу на завтра, она нам, блять, понадобится.

-Сам чушь несешь. Завтра будет прогулка по райскому уголку. Мы ебли их раньше и выебем завтра.

-Это ты так говоришь. Нас осталось не так уж много. Большинство бойцов на этой стене - просто гребаные гражданские, играющие в солдатиков. Говорю тебе, если гады завтра вернутся домой, нам крышка.

-Дерьмо. Этот большой варварский ублюдок до сих пор помогал нам. Он снова увидит нас завтра. Если он скажет, что мы можем удержать эту стену, ты будешь с ним спорить?

Баллиста ухмыльнулся Максиму в тени.

-Я бы предпочел поспорить с ним, чем с его гребаным телохранителем-кельтом.

Зубы Максиму блеснули белизной в полумраке.

-В чем-то ты прав. Не хотелось бы встретиться с ним в темном переулке. Мерзкий ублюдок, не так ли?

Баллиста взял Максима за руку и повел его вниз по лестнице.

К тому времени, как они добрались до Пальмирских ворот, наступила ночь, и они услышали достаточно. Регулярные солдаты казались достаточно сплоченными; яростно стеная, они поливали презрением поровну врага и ополченцев на их собственной стороне. Часто высмеиваемые ополченцы, особенно новички на стене, обращенной к пустыне, были либо очень тихими, либо хвастливо громкими – как и следовало ожидать от тех, кто еще не заглядывал в лицо битве.

Баллиста решил вернуться во дворец. Им нужно было выспаться. Завтра ждал трудный день.

Деметрий закончил одеваться. Он суетливо повесил блокнот и стило на пояс, заставив их висеть именно так. Он посмотрел на себя в зеркало. Несмотря на искажения в полированном металле, он видел, что выглядит ужасно. Под глазами у него была сеть тонких голубых вен. Он тоже чувствовал себя ужасно. Первую половину ночи он оставался полностью одетым, расхаживая взад и вперед. Он сказал себе, что не сможет уснуть, пока Баллиста и Максим не вернутся со своего дурацкого обхода караулов. Когда, спустя некоторое время после полуночи, они вернулись в приподнятом настроении, смеясь, поддразнивая друг друга, Деметрий уже лег спать. Он все еще не мог заснуть. Лишенный забот о других, он должен был встретиться лицом к лицу со своими страхами за себя.

Нельзя было отделаться от мысли, что утром персы придут снова. Деметрия не слишком успокоило выступление Баллисты на ужине. Он хорошо знал своего кириоса: большой, грубоватый северянин не умел лгать. В его заявлениях о том, что сердца персов будут не на месте, была какая-то пустота. Когда этот толстый евнух спросил, правда ли, что если они выживут завтра, то будут в безопасности, что ответила Баллиста? Что-то вроде того, что это в целом верно. Кириос не умел притворяться. Но опять же, в частном порядке, кириос был более беспокойным. Это было частью того, что сделало его таким хорошим солдатом, одержимая забота о деталях, которая сделала его таким превосходным осадным инженером. Но на этот раз, конечно, он был прав, беспокоясь. Это был бы последний бросок персов. Шапур и его вельможи взбили боевой дух своих воинов до состояния пены фанатизма и ненависти. Они хотели бы съесть сердца защитников сырыми.

Хотя Деметрий и не хотел этого, он продолжал вспоминать то первое нападение персов. Свирепые темнобородые мужчины, карабкающиеся вверх по лестницам, с длинными мечами в руках, с жаждой убийства в сердцах. А завтра это повторится: тысячи за тысячами персов перелезут через парапеты, окружат их своими ужасными мечами, разрубая тех, кто встанет у них на пути: оргия крови и страданий.

Излишне говорить, что в галлиникиум, когда начинают петь петухи, но в мирное время люди все еще крепко спят, в то время задолго до рассвета, когда свите Дукса Реки было приказано собраться, Калгаку пришлось разбудить Деметрия от беспокойного сна, сна, в котором он бесконечно преследовал давнюю мечту- прорицатель по узким, грязным закоулкам города. Мучительно, но мужчина оставался вне досягаемости, в то время как сзади доносились звуки преследования сасанидов, крики мужчин и женщин, треск горящих зданий.

-Нельзя терять времени, - сказал старый каледонец не без злобы. - Они все завтракают в большой столовой. Все будет хорошо. Они чувствуют себя хорошо.'

Калгак не ошибся. Когда Деметрий вошел в столовую, где в этот ранний час все еще горели лампы, его встретили взрывом смеха. Баллиста, Максим, центурион Кастриций, знаменосец Пудент, два оставшихся гонца, один оставшийся писец и десять эквитов-сингуляров столпились вместе и ели яичницу с беконом. Баллиста подозвал Деметрия, пожал ему руку, велел Максиму подвинуться, чтобы освободить ему место. Во всяком случае, Баллиста и Максим были в еще более приподнятом настроении, чем когда вернулись прошлой ночью. Они смеялись и шутили с другими собравшимися. И все же Деметрию, с тарелкой ненужной еды перед ним, зажатому между двумя мужчинами с севера, показалось, что он уловил скрытое напряжение, хрупкость их хорошего настроения. Максим дразнил Дукса за то, что тот пил только воду. Баллиста сказал, что хочет сохранить ясную голову – состояние, которого, как он уверял всех, его телохранитель никогда не знал; сегодня вечером он будет пить, пока не запоет сентиментальные песни, скажет им всем, что любит их как братьев, и отключится.

Покончив с завтраком, они гурьбой направились в главный двор дворца, чтобы вооружиться. Теперь они вели себя тише; негромкие разговоры, короткие взрывы смеха. Один за другим мужчины исчезали в уборных. Из жилых помещений вышли Калгак и Багой, неся парадные доспехи Дукс Реки, которых он до сих пор не носил.

-Если ты собираешься победить сасанидского Царя Царей, ты должен выглядеть как настоящий римский полководец, - сказал Калгак.

Баллиста предпочел бы свою старую, потрепанную войной кольчугу, но спорить не стал. У Калгака всегда было желание снарядить его как можно лучше, желание, которое Баллиста слишком часто разочаровывал. Он стоял, раскинув руки, пока Калгак и Максим застегивали на ним нагрудник и наспинник, надевали богато украшенные наплечники и птерюги из тяжелых кожаных ремней, предназначенных для защиты мужского достоинства и бедер. Баллиста надел пояс с мечом, а затем позволил Калгаку накинуть ему на плечи новый черный плащ. Поверх плаща Калгак накинул волчью шкуру, оставшуюся с прошлой ночи, чтобы защититься от утреннего холода, и вручил Баллисте свой шлем. Он отметил, что волчья шкура была вычищена, шлем отполирован.

-Если ты не победишь Шапура, уверен, ты появишься в Валгалле хорошо одетым, - сказал Максим на родном языке Баллисты.

-Я надеюсь, что это не конец долгого пути для нас, брат, - ответил Баллиста на том же языке.

Они вышли из главных ворот дворца, теперь уже молча. В темноте, с факелами, вспыхивающими на холодном южном ветру, они прошли через военный квартал, через марсово поле и к северной оконечности стены пустыни. Когда они поднимались по ступеням храма Бела к северо-западной башне, часовой окликнул их: "Исангрим", правильно произнесенное диковинное слово. Баллиста дала латинский ответ: Patria, отечество или дом.

Баллиста приветствовал людей на зубчатых стенах, смесь солдат из XX Пальмирской и местных ополченцев, пожимая каждому руку. Затем он наполовину вскарабкался на метательную машину. Он снял шлем, и его волосы разметались по плечам. Гладкая полированная поверхность его кирасы поблескивала в свете факелов. Он обратился к мужчинам.

-Commilitiones, соратники, время пришло. Сегодня последний бросок. - Он сделал паузу. Он полностью завладел их вниманием. - Персов много. Нас мало. Но их численность будет ничем иным, как обузой. У нас будет достаточно места, чтоб размахнуться мечом как следует.

В свете факелов появились печальные улыбки.

-Их количество ничего не значит. Они - изнеженные рабы восточного деспота. Мы - солдаты. Мы свободные люди. Они сражаются за своего хозяина. Мы боремся за libertas, наши свободы. Мы уже ебли их раньше. Мы выебем их снова.

Некоторые солдаты вытащили мечи и начали тихо постукивать ими по своим щитам.

-Если мы победим сегодня, благородные императоры Валериан и Галлиен объявят этот день днем благодарения, священным днем, который будет отмечаться до тех пор, пока стоит вечный город Рим. Благородные императоры откроют священную императорскую сокровищницу. Они осыплют нас золотом.

Солдаты засмеялись, как один, вместе с Баллистой. Старший император не был известен своей щедростью. Баллиста подождал мгновение, затем, изменив тон своего голоса, продолжил.

-Сегодня последний день наших страданий. Если мы победим сегодня, то обеспечим себе безопасность нашими собственными мечами. Если мы победим сегодня, то заслужим свою славу, которую будут помнить в веках. Нас будут помнить вместе с людьми, которые разбили Ганнибала при Заме, людьми, которые разбили варварские орды кимвров и тевтонов на равнинах северной Италии, людьми, которые разбили азиатские полчища Митридата Великого, смирили его восточную гордость и довели его до изгнания и жалкого самоубийства. Если мы победим сегодня, нас будут помнить с этого дня и до конца света.

Все мужчины зааплодировали. Звон мечей, ударявшихся о щиты, был оглушительным. Раздалось пение: "Бал-лис-та, Бал-лис-та". Его подхватили и, подобно огромной волне, покатили по стенам и башням охваченного боем города.

Когда они покинули башню, было утро, когда свет факелов впервые становится бледно-желтым затем исчез совсем. Они прошли вдоль стены на юг. На каждой башне Баллиста произносил очередную версию своей речи. Слушатели всегда аплодировали; иногда они скандировали " Бал-лис-та, Бал-лис-та "; иногда они откидывали головы назад и выли, как волки. К тому времени, как они снова пошли на север и заняли свои привычные места высоко на Пальмирских воротах, солнце припекало им спины.

-Доминус. - Два солдата XX Пальмирской встали по стойке смирно. Между ними стоял человек в персидской одежде. - Марк Антонин Даним и Марк Антонин Темарсас из турмы Антиоха, господин. Это дезертир. Прошлой ночью подошел к северной стене. Говорит, что его зовут Кхур. Говорит, что может рассказать тебе все, что ты хочешь знать о персидском плане нападения.

При звуке своего имени перс оскалил зубы, как собака, ожидающая побоев. Цветастая одежда мужчины была покрыта пылью. Его свободная туника с длинными рукавами была расстегнута. Ремень, должно быть, был снят, когда его обыскивали и разоружали. Под слоем грязи его лицо было бледным.

Баллиста жестом подозвал его вперед. Перс подошел ближе, затем пал ниц. Он склонил лоб к полу, затем встал на колени, протянув руки в мольбе.

Деметрий с отвращением наблюдал за этим человеком, когда Баллиста заговорил с ним по-персидски. Прежде чем ответить, сасанид снова пал ниц, прикрыв руки длинными рукавами. Было отвратительно, как эти восточные люди унижали себя.

Мужчина снова встал на колени и бросился на Баллисту. Нож сверкнул в руке перса, когда он вонзил его под кирасу северянина. Быстрее, чем Деметрий успел последовать за ним, Баллиста шагнул вперед и принял удар на себя. Схватив перса за руку обеими руками, Баллиста поднял его колено вверх. Раздался громкий треск, когда рука сломалась. Мужчина закричал. Солдат по имени Даним прыгнул вперед и вонзил свой меч между лопаток перса. Человек с востока упал вперед. За несколько секунд он лишил себя жизни.

-В этом не было необходимости, солдат, - сказал Баллиста.

-Прости, доминус… Думал... - голос Данима затих.

-Я так понимаю, его обыскали?

-Да, доминус.

-Кто? - спросил Баллиста.

-Я не знаю, доминус.

-Не ты?

-Нет, доминус. - Даним опустил глаза туда, где с лезвия его меча на пол капала кровь. Он сильно вспотел. Его удрученный вид противоречил броским украшениям на его военном поясе: солнечный луч, цветок, рыба, человек, несущий ягненка, и солярный символ. Деметрия поразило, что убийца перса был единственным присутствующим с обнаженным клинком.

-Очень хорошо. Унесите труп.

Даним вложил оружие в ножны, и двое солдат, взявшись за ноги каждый, потащили перса к лестнице. Лицо мужчины заскользило по полу. Он оставил за собой кровавый след.

-Поднимите этот гребаный труп. Кто-нибудь может пораниться, если поскользнется в этой крови, - прорычал Кастриций.

Баллиста и Максим вопросительно посмотрели друг на друга. Если он был обезоружен, когда дезертировал, кто-то, должно быть, дал персу нож. Сейчас не было времени расследовать это. Они могли бы искать преступника завтра, если бы они все еще были живы. Почти незаметно Баллиста пожал плечами, а затем повернулась, чтобы посмотреть вверх и вниз по стене.

Не в силах принять внезапную вспышку крайнего насилия, за которой последовало столь же резкое возвращение к чему-то вроде нормальности, Деметрий наблюдал, как его кириос снимает шлем. Когда Баллиста передал его, Деметрий понял, что его собственные руки дрожат. Большой северянин натянуто улыбнулся и сказал, что он должен показать бойцам, что он все еще жив. Деметрий почувствовал гнетущую тишину на зубчатых стенах, такую тишину, которая предшествует грозе. Он наблюдал, как Баллиста вскарабкался на раму ближайшего артиллерийского орудия и поднял руки над головой. Медленно повернувшись, чтобы все могли его видеть, он помахал рукой. Южный ветер трепал его мокрые от пота волосы. Отполированная кираса сверкала на солнце. Раздался странный звук, как будто тысяча человек одновременно выдохнули. Рядом чей-то голос прокричал: "Флавий, Флавий". Вдоль стены шли солдаты, смеялись и подхватывали скандирование: "Флавий, Флавий", "Блондинчик, Блондинчик".

-Так вот как они меня на самом деле называют, - сказал Баллиста, спускаясь вниз.

-Помимо прочего, - сказал Максим.

Когда Деметрий попытался вернуть шлем, Баллиста попросил его положить его вместе с другими вещами, пока он не понадобится. Молодой грек подошел и положил шлем на аккуратно сложенную волчью шкуру рядом со щитом кириоса, который, после некоторого раздумья, молодой грек ранее спрятал от греха подальше в углу башни.

С переднего парапета Баллиста осматривал укрепления. Мужчины молча ждали. Над их головами на ветру развевались знамена. На двух башнях к югу, где размещался Турпион, развевалась зеленая вексилла XX Пальмирской, название подразделения было выделено золотом, изображение его божества-покровителя, гордого пальмирского бога-воина, реяло на ветру. На самой южной башне висел боевой штандарт Ярхая - красный скорпион на белом фоне. Хаддудад должен был стоять там. Баллиста поинтересовался, будет ли присутствовать сам Ярхай. На расстоянии двух башен к северу находилась красное знамя вексилляции IIII Скифского, на нем были изображены олицетворения победы в синем цвете, орел, лев и надпись полностью золотыми буквами. Молодой патриций Ацилий Глабрион встал бы там. За ним развевался желто-голубой четырехлепестковый цветок Анаму. Еще дальше, у северо-западного угла оборонительных сооружений, было знамя Огелоса - золотое изображение богини Артемиды на пурпурном фоне. А в центре, над главными воротами, зашипел и щелкнул зубами белый дракон Дукса Реки. Тут и там вдоль стены воздух мерцал там, где костры нагревали песок до потрескивающего, плюющегося жара.

Город Арет был настолько готов, насколько это было возможно, к этому окончательному испытанию. Эта стена стала последней границей империума, где Запад встречался с Востоком, где Romanitas, даже сам humanitas, сталкивался с Barbaricum. Ирония того, что четыре из шести штандартов, развевавшихся над стеной Арета, ни в коем случае нельзя было назвать римскими, не ускользнула от внимания Баллисты.

Он посмотрел через выжженную равнину на орду Сасанидов. Шел четвертый час дневного света. Жителям востока потребовалось много времени, чтобы подготовиться к битве. Было ли это нежеланием? Неужели Шапуру, его царям-вассалам и знати было трудно заставить своих людей снова встать в ужасную боевую линию? Или это был расчет, желание, чтобы все было правильно? Неужели они просто ждали, когда солнце скроется из-за восточного горизонта, из их глаз, когда они смотрели на суровую, одинокую стену Арета?

Теперь Сасаниды были готовы - темная линия, протянувшаяся через равнину. Трубы и барабаны умолкли. Тысячи и тысячи воинов молча ждали. Ветер поднял на равнине пыльные вихри. Затем загремели барабаны, пронзительно завыли трубы. Солнце ударило в золотой шар, который венчал большой боевой штандарт дома Сасана, когда его несли по фронту армии. Драфш-и-Кавьян засверкал желтым, красным и фиолетовым. Сначала слабый, а затем наполняющийся, напев "Мазда, Мазда" разнесся по равнине. Песнопение затихло, затем зазвучало новое, на этот раз более сильное: "Шапур, Шапур". Его белый конь поднимал пыль, пурпурные и белые ленты развевались позади него, Царь Царей ехал впереди своей армии. Он спешился, взобрался на высокий помост, уселся на свой золотой трон и подал знак, что битва должна начаться.

Трубы заиграли другую ноту. Барабаны задали другой ритм. Небольшое колебание, и армия Сасанидов двинулась вперед. Экраны были отодвинуты в сторону, и десять оставшихся сасанидских метательных машин выпустили снаряды. Баллиста кивнул Пуденту, который поднял красный флаг. Двадцать пять баллист защитников ответили. Эта фаза дня вызывала у Баллисты мало опасений. Шансы в артиллерийской дуэли были в значительной степени в его пользу.

Когда линия Сасанидов начала свое долгое-долгое наступление, Баллиста потребовал свой шлем и щит. Пальцы Деметрия теребили ремешок на подбородке. Баллиста наклонился вперед, поцеловал Деметрия в щеку, обнял его и прошептал ему на ухо: "Мы все напуганы".

Вооруженный, в сопровождении Максима и Кастриция, Баллиста позвал персидского мальчика Багоя на свою сторону, чтобы помочь опознать врага.

Когда линия Сасанидов оказалась на пределе досягаемости артиллерии защитников, Баллиста снова кивнул Пуденту, который дважды поднял и опустил красный флаг. Артиллерия Арета перенесла стрельбу с восточной артиллерии на их бредущую пехоту. Злые дротики с железными наконечниками и тщательно скругленные камни полетели в персов, стремясь пробить или разбить их осадные щиты, убить и покалечить людей, которые сгрудились за ними. Когда ударили первые снаряды, линия Сасанидов, казалось, пошла рябью, как пшеничное поле, когда поднимается ветер.

К тому времени, когда персы миновали участок выкрашенной белой краской стены, отделявший 200 шагов от городской стены, и попали в зону действия артиллерии защитников, их линия начала распадаться. Между подразделениями начали открываться бреши. Яркие знамена, под которыми маршировали саки, индийцы и арабы, люди царя Грузии Хамазаспа и воины, следовавшие за владыкой Кареном, отставали. Они все еще наступали, но медленнее, чем люди под знаменами отпрысков семьи Шапура: принца Сасана-охотника, принца Валаша, Радости Шапура, царицы Динак из Месены, Ардашира, царя Адиабены. Знамя владыки Сурена все еще было далеко впереди. В первых рядах на дороге, которая вела к Пальмирским воротам, были Бессмертные во главе с Перозом Длинным Мечом, и Ян-Аваспер, возглавляемый римским дезертиром Мариадом.

-Позор, позор тем, кто бездельничает, - пробормотал Багой. - Воистину, они - маргазан. Они будут вечно мучиться в аду.

-Тихо, мальчик, - прошипел Максим.

Баллиста был погружен в свои мысли. Само присутствие двух элитных отрядов в первой волне атаки было обоюдоострым оружием. Это показало, с какой яростью Шапур намеревался довести атаку до конца. Но, с другой стороны, это показало, что резервов не было. Если бы первая волна потерпела неудачу, другой бы не было. "Да будет так", - сказал Баллиста себе под нос.

Когда передовые персидские части были в 150 шагах от стены, красный флаг был поднят и опущен три раза, а лучники среди защитников натянули луки и пустили стрелы. На этот раз сасаниды не предпринимали попыток прекратить стрельбу, пока не оказались всего в пятидесяти шагах от города. Как только римские стрелы попали в цель, персы ответили. Небо потемнело от их стрел. Но Баллиста с удовлетворением отметил, что каждый перс стрелял именно тогда, когда ему было удобно: не было никаких дисциплинированных залпов, и большая часть стрельбы уходила в молоко

Персидская линия становилась все более раздробленной, разрывы между подразделениями увеличивались. Теперь люди лорда Сурена и королевы Динак отставали – как и люди Мариада: "Те, кто жертвует собой" опровергали свое имя. На равнине те, кто уже отстал, были почти неподвижны. Баллиста наблюдала, как ярко одетый всадник издевается над грузинами. Багой подтвердил, что это был Хамазасп, их царь. Он потерял своего сына в начале осады. У него было больше причин, чем у большинства, желать мести.

Затем Баллиста увидел то, чего он никогда не видел ни на одном поле битвы. Позади грузинских воинов была выстроена шеренга мужчин. Они размахивали кнутами. Воин повернулся, чтобы бежать. Он был буквально отброшен назад на прежнее место. Баллиста посмотрел на другие группы воинов. Позади каждого, даже тех, кто все еще был впереди, стояла шеренга мужчин с кнутами. Был даже один, стоявший за Бессмертными. Впервые за этот день Баллиста почувствовал, как его уверенность возросла. Он улыбнулся.

Без предупреждения воины Ардашира, короля Адиабены, отбросили в сторону свои осадные щиты и ринулись вперед, к стене. Баллиста засмеялся от радости. Это была атака, порожденная не мужеством или бравадой, а страхом. Подстрекаемые и уязвленные до предела, воины Ардашира просто хотели покончить с этим тем или иным способом. Отбросив порядок и даже собственную защиту, они побежали вперед. Это было классическое бегство не в ту сторону.

В одно мгновение снаряды защитников были сосредоточены на них. Сгорбившись, спотыкаясь, неся свои осадные лестницы, Сасаниды бросились в бурю железа и бронзы. Люди падали. Лестницы были сброшены. Падало все больше людей.

Первые три лестницы достигли стены. Они качнулись вверх, ударяясь о парапет. Простые деревенские вилы сдвинули одну лестницу в сторону. Она упала, люди отпрыгнули в сторону. Бронзовый котел появился над другой лестницей и обрушил раскаленный добела песок на тех, кто не успел убежать. Воины у подножия третьей лестницы посмотрели друг на друга, затем повернулись и побежали.

Паника распространилась, как пожар на средиземноморском склоне холма в разгар лета. Там, где раньше была армия, отдельные отряды воинов, теперь равнина была покрыта беспорядочной массой бегущих людей, каждый из которых думал только о том, чтобы спасти свою шкуру, убежать от снарядов, которые летели в него с мрачной каменной стены. Защитники не щадили их. Не нуждаясь в приказах, они стреляли и снова стреляли в беззащитные спины своих убегающих врагов.

На зубчатых стенах люди смеялись и ревели. Раздались конкурирующие песнопения: "Бал-лис-та, Бал-лис-та" – "Ro-ma, Ro-ma" – "Ни-ка, Ни-ка". Некоторые выли, как волки. Избиение продолжалось.

Баллиста посмотрел на равнину. На золотом троне, высоко на помосте, неподвижно сидел Шапур. Позади Царя Царей бесстрастно возвышались огромные серые горбы его слонов.

Когда выжившие Сасаниды оказались вне досягаемости, внезапно, как когда корабль садится на мель, всякая дисциплина исчезла. Кувшины и бурдюки с выпивкой появились как по волшебству. Мужчины запрокидывали головы, глотая вино или местное пиво.

Максим передал Баллисте кувшин пива. Северянин обнаружил, что его рот полон пыли. Он ополоснул кружку жидким кислым пивом и сплюнул через стену. Жидкость попала на труп сасанида. Он почувствовал отвращение. Он отпил немного пива.

-Интересно, скольких ублюдков мы убили – тысячи, десятки тысяч с тех пор, как они пришли сюда". У Кастриция был свой кувшин вина. Часть ее стекала по его подбородку.

Баллиста не знал и знать не хотел количества убитых врагов. Он чувствовал себя очень усталым. - Кастриций, я хочу, чтобы сегодня ночью часовые были удвоены.

Центурион выглядел ошеломленным, но быстро пришел в себя.

-Мы сделаем, что приказано, и к любой команде будем готовы.

Он отдал салют и, все еще держа в руке кувшин с вином, отправился отдавать необходимые распоряжения.

Продвижение Баллисты вдоль стены было медленным. Каждый боец хотел пожать ему руку, похлопать по спине, похвалить его. Сначала он пошел на юг. В двух башнях от ворот под зеленым знаменем XX Пальмирской он поблагодарил и похвалил Турпиона. На лице бывшего центуриона отразилось неподдельное удовольствие. Он снял шлем, его волосы слиплись от пота. Он и Баллиста обнялись, лицо Турпиона, ощетинившееся, прижалось к лицу Баллисты. На самой южной башне Хаддудад стоял под красным скорпионом Ярхая. Капитан наемников объяснил, что стратегос Ярхай почувствовал недомогание. Баллиста сказал, что это не имеет значения, когда у благородного Ярхая был такой капитан, как Хаддудад. Северянин огляделся. Он не видел никаких признаков Батшибы. Довольно удивительно, но, похоже, она прислушалась к его приказу избегать стены и боевых действий. В одном углу башни собралась кучка наемников Ярхая. На мгновение Баллиста задумался, не прячут ли они ее. Затем он отбросил эту мысль.

Обратный путь на север был еще медленнее. Обильное количество употребляемого алкоголя превратило оборону в своего рода вакханалию, обычно скрытую секретностью и ночной тьмой. Солдаты пьяно облокотились на парапет. Они лежали группами на склоне внутреннего земляного вала. Они передавали из рук в руки бурдюки и кувшины с вином и пивом. Они выкрикивали шутки и непристойности. Проститутки были на свободе в полном составе. Без всякого стыда одна девушка стояла на четвереньках; ее короткая туника задралась, один солдат пристроился к ней сзади, второй спереди. Другая девушка лежала на спине, обнаженная. Солдат, который энергично толкался между ее ног, был приподнят на скрещенных руках, чтобы позволить двум своим коллегам добраться до ее лица. Когда они опустились на колени, она повернула голову из стороны в сторону, беря в рот сначала у одного, потом у другого. Еще три или четыре солдата стояли вокруг и пили, ожидая своей очереди. Баллиста отметила, что она блондинка, большая грудь, очень большие темно-коричневые соски. Он почувствовал острый укол вожделения. Всеотец, ему не помешала бы женщина.

На двух башнях к северу от Пальмирских ворот развевался красная вексилла IIII Скифского. Когда Баллиста поднялся на боевую платформу на крыше, он обнаружил Ацилия Глабриона, сидящего на табурете и пьющего вино. Симпатичный мальчик-раб держал над головой зонтик. Другой обмахивал его веером. Он восседал посреди своих солдат, разговаривая с ними и восхваляя их в манере патриция, приветливо, но всегда сохраняя определенную дистанцию. Молодой аристократ не спешил вставать и приветствовать своего старшего офицера.

-Дукс Реки, я дарю тебе радость твоей победы, - сказал он, когда в конце концов поднялся на ноги. -Удивительный результат, особенно учитывая все обстоятельства, что были против тебя.

-Спасибо, трибун-латиклавий.

Баллиста проигнорировал двусмысленные намеки второй части фразы трибуна.

-Львиная доля победы должна достаться вам и вашим легионерам из IIII Скифского.

Слова северянина вызвали одобрительные возгласы присутствующих легионеров. Ацилий Глабрион не выглядел довольным. Он сделал еще один большой глоток вина.

-Сюда приходил какой-то идиот-посыльный. Этот дурак утверждал, что пришел от тебя. Я знал, что это чушь. Он сказал, что ты приказал удвоить охрану сегодня вечером. Я недвусмысленно сказал ему, что наш дукс не отдал бы такого нелепого приказа. Я отправил его восвояси. -Ацилий Глабрион сделал еще один большой глоток. Он выглядел покрасневшим.

-Боюсь, произошло недоразумение, – Баллиста старался, чтобы его голос звучал нейтрально, -посыльный был от меня. Я приказал удвоить количество часовых на сегодняшнюю ночь.

-Но почему? - засмеялся Ацилий Глабрион. - Битва окончена. Мы победили. Они проиграли. Все кончено. - Он огляделся в поисках моральной поддержки у своих легионеров. Некоторые кивнули. Большинство избегало его взгляда. Они смотрели в землю, не желая быть втянутыми в растущую напряженность между этими двумя старшими офицерами.

-Да, сегодня мы победили. Но их еще очень много. Шапур теперь будет в отчаянии. Он будет знать, что мы будем усердно праздновать. Это было бы идеальное время для него, чтобы нанести удар, когда мы ослабим бдительность, потому что думаем, что находимся в безопасности.

Баллиста слышал, как гнев закрадывается в его собственный голос. У него в голове крутились злые мысли: Ты, может, и хороший офицер, но не дави на меня слишком сильно, ты, надушенный и накачанный маленький ублюдок.

-Пшшах. - Ацилий Глабрион издал звук, означавший пренебрежение, и взмахнул своим кубком с вином. Немного вина перелилось через край.

-Здесь вообще нечего бояться. Шапур никогда не смог бы заставить их снова атаковать сегодня вечером.

Ацилий Глабрион слегка покачивался.

-Я не вижу причин мешать моим бойцам хорошо проводить время.

Он улыбнулся своим людям. Некоторые улыбнулись в ответ. Заметив, что он не получил единодушной поддержки, молодой аристократ нахмурился.

-Трибун-латиклавий, ты прикажешь своим людям удвоить охрану сегодня ночью. - теперь никто не мог перепутать гнев в голосе рослого северянина.

-Не прикажу. - Ацилий Глабрион с вызовом посмотрел на него.

-Ты не подчиняешься прямому приказу вышестоящего офицера.

-Нет, - выплюнул Ацилий Глабрион, - я игнорирую нелепую прихоть выскочки, волосатого варвара, которому следовало бы остаться в убогой родной хижине где-нибудь в лесу.

На боевой платформе воцарилась глубокая тишина. Из-за башни доносились звуки веселья.

-Ацилий Глабрион, ты отстранен от командования. Сдай оружие. Иди к себе домой и посади себя под домашний арест. Завтра в четвертом часу дня ты явитесь во дворец Дукса Реки, чтобы предстать перед военным трибуналом.

Баллиста разыскал центуриона.

-Селевк, ты сообщишь примипилу Антонину Первому, что он должен принять командование вексилляцией IIII Скифского в Арете. Он должен убедиться, что достаточное количество его людей остаются трезвыми, чтобы удвоить количество часовых сегодня ночью. И скажи ему, что я хочу, чтобы на каждой башне был приготовлен синий фонарь. Они должны быть зажжены при первых признаках любой вражеской активности.

-Мы будем делать то, что приказано, и к любой команде будем готовы.

В словах центуриона не было никаких эмоций.

Ацилий Глабрион огляделся. Никто не встретился с ним взглядом. Поняв, что сказанное им назад не вернуть, он вздернул подбородок и принял позу благородства ошибочно обвиняемого. Он поставил кубок с вином, расстегнул перевязь с мечом, стянул через голову пояс и позволил ему упасть на пол. Не глядя ни направо, ни налево, он направился к лестнице. После минутной нерешительности двое его мальчиков-рабов побежали за ним.

Глава   17

-Никто не знает, что нам уготовила ночь - сказала Батшиба. Она смеялась. Ее глаза были очень черными.

«Как, черт возьми, ты сюда попала?», размышлял Баллиста. Очевидно, Деметрия поблизости не было. Молодой грек невзлюбил Батшибу. Он бы сделал все, что мог, чтобы держать ее подальше от своего кириоса. Но Максим и Калгак определенно находились в жилых помещениях, через которые ей пришлось бы пройти, чтобы попасть на террасу дворца. Баллиста не сомневался в том, что было у них на уме, когда они пропускали ее.

Она направилась к нему через террасу. Она была одета как один из наемников своего отца, но туника и штаны, сапоги, меч на бедре плохо скрывали ее женственность. Баллиста поймал себя на том, что наблюдает за движением ее грудей, покачиванием бедер. Она остановилась перед ним, вне пределов досягаемости. Баллиста почувствовал пустоту в груди.

-Твой отец знает, что ты здесь? – произнеся эти слова, Баллиста немедленно ощутил их нелепость.

Батшиба рассмеялась. -Он - одна из причин, по которой я здесь. Но нет, он не знает о моем визите.

-Ты же не шла через город одна? - Баллиста думал о том, что он видел, когда шел ко дворцу. К настоящему времени весь город напоминал дикую дионисийскую оргию. Празднующим солдатам было бы не сложнее, чем Баллисте, прозреть насквозь маскировку Батшибы. Многие из них испытывали бы меньше угрызений совести, чем северянин, снимая с нее этот наряд. Баллиста не сомневался, что она могла бы использовать меч на бедре, но против банды это принесло бы ей мало пользы. Ее сопротивление, на грани опасности, только увеличило бы их удовольствие от насилия над ней.

-Нет. Я не дура. Во дворе меня ждут двое хорошо вооруженных людей. Сейчас они, должно быть, пьют в караульном помещении.

-И один из них снова верный капитан твоего отца Хаддудад со своим острым мечом?

Она улыбнулась.

-Нет, я подумал, что на этот раз лучше привести других. Люди, чьему благоразумию, как мне кажется, я могу доверять.

Баллиста уставился на нее. Он не мог придумать, что сказать.

Батшиба сняла свою шапочку. Когда она тряхнула своими длинными, ниспадающими черными волосами, ее груди закачались, тяжелые, полные, манящие.

-Неужели ты не собираешься предложить девушке, которая так сильно рискует своей репутацией, выпить?

-Ох, прости. Конечно. Я попрошу Калгака принести еще вина.

-Это необходимо?- она обошла Баллисту на расстоянии вытянутой руки и взяла его чашу со стены. -Ты не возражаешь?- она поднесла чашку к губам и отпила.

-Почему ты здесь?- он знал, что его поведение было неловким, даже неприветливым. Он не был уверен, чего он хочет, что он будет делать.

-Как я уже сказала, отчасти из-за моего отца. Сегодня он не пошел на стены. Он остался в доме, запершись в своих личных комнатах. Я думаю, он молился. Он уже некоторое время сам не свой. Отчасти я здесь для того, чтобы извиниться. - Она сделала еще глоток.

-В этом нет необходимости. Еще один воин никогда бы ничего не изменил. Он оставил своих людей в руках Хаддудада. Он способный командир.

Она налила то, что оставалось в кувшине, и протянула чашку Баллисте. Он взял его и выпил. Теперь она была ближе. Он чувствовал запах ее духов, ее кожи. Ее длинные волосы черными завитками обрамляли оливковую кожу шеи, спускались на тунику, на выпуклости грудей.

-Твои солдаты знают, как праздновать победу. А ты? - она посмотрела на него снизу вверх. Ее глаза были очень черными, понимающими, полными обещания. Он ничего не сказал. Он не пошевелился.

-Скажи мне, как ты думаешь, Шапур и его вельможи сдержали бы себя, если бы взяли город?

-Сомневаюсь. - Его голос был хриплым.

-Должен ли спаситель города пользоваться теми же правами, что и завоеватель?

Всеотец, подумала Баллиста, если когда-либо женщина предлагала мне себя, то это как раз такой случай. Он тяжело дышал. Ее запах был силен в его ноздрях. Он чувствовал, что у него начинается эрекция. Он хотел ее. Ему хотелось разорвать ворот этой туники, обнажить ее груди. Он хотел стянуть эти штаны, поднять ее на низкую стену, раздвинуть ее ноги и войти в нее. Он хотел взять ее здесь и сейчас.

Он не пошевелился. Что-то остановило его. Жестокая, удушающая мораль его северного воспитания, мысль о жене, выросшее в нем суеверие по поводу неверности и сражений – он не знал, что именно, но что-то остановило его. Он не пошевелился.

Батшиба оскорбленно отступила назад. Ее глаза были жесткими и сердитыми. -Ты дурак. Возможно, ты знаешь, как защитить город, но я сомневаюсь, что ты смог бы его взять. -Она подхватила свою шапочку, повернулась и яростно зашагала обратно через террасу.

«Восток в огне» Гарри Сайдботтома, глава 17, заключительная, изображение №1

Некоторое время после ухода Батшибы Баллиста стоял у стены. Его желание ускользнуло, и он остался с чувством разочарования и неясным предчувствием. Чашка все еще была у него в руке. Он допил вино.

Наконец он вернулся во дворец. Он позвал Максима. Кельт с грохотом спустился по лестнице с плоской крыши.

-Что ты там делал наверху?

-Я не знаю точно. Разумеется, не шпионил за тобой. Как всегда в эти дни, к черту все, что там можно увидеть. Я просто осматривался. Конечно, я не могу сказать определенно, но что-то здесь не так.

-На этот раз я понимаю, что ты имеешь в виду. Принеси плащ. Скажи Калгаку, что мы уходим. Мы совершим обход позиций.

Приказы Дукса Реки были выполнены в точности. Вдоль всей стены и на каждой башне стояло вдвое больше обычного числа часовых. Синие сигнальные фонари висели наготове на каждой башне. С упрямым видом часовые медленно расхаживали или прислонялись к парапетам, чувствуя себя обиженными на свою вынужденную трезвость и завидуя празднествам своих товарищей-солдат. Из города доносился шум празднования: взрывы смеха, неразборчивые крики, визг девушек, топот бегущих ног и звон разбитых чашек – характерная какофония римских солдат, требующих алкоголя и женщин.

Часовые отсалютовали Баллисте и Максиму, когда они шли на юг вдоль стены пустыни. «Мы выполним, что приказано, и к любой команде будем готовы». В их голосах звучала недовольная покорность, иногда граничащая с неподчинением. Баллиста пожал им руки, похвалил их дисциплину, пообещал им трехдневный отпуск и тщательно оговоренную сумму денег в качестве донатива. Казалось, это не принесло ни йоты пользы.

На запад простиралась огромная темная равнина. За ним виднелись огни персидского лагеря. Там были бодрствующие мужчины. Огни мерцали, когда они проходили перед факелами или кострами. И все же было странно тихо. Не было ни пронзительного траура, ни жалобной музыки, ни пронзительного воя, которых ожидал Баллиста. Молчание Сасанидов действовало на нервы. Это усилило дурное предчувствие Баллисты.

Глубокой ночью Баллиста и Максим вернулись во дворец. Они выпили по чашке подогретого вина, и Баллиста удалился в свою спальню. Он разделся и лег в большую, очень пустую кровать. После нескольких минут сожаления он заснул.

Было далеко за полночь, может быть, ближе к концу третьей стражи, когда Баллиста услышал шум. Инстинктивно его рука сомкнулась на эфесе меча. Он знал, что это бессмысленно: каким-то образом он знал, что увидит. Баллиста заставил себя посмотреть. Там, у двери, стоял крупный мужчина, большое бледное лицо под глубоким капюшоном потрепанного темно-красного каракалла. Крупный мужчина вышел вперед. Он стоял в ногах кровати. Свет масляной лампы поблескивал на толстой золотой оправе и орле, вырезанном на драгоценном камне, вставленном в тяжелое золотое кольцо.

-Говори, - сказал Баллиста.

-Увидимся в Аквилее, - большие серые глаза светились злобой и презрением.

-Значит, тогда и увидимся.

Здоровяк рассмеялся ужасным скрежещущим звуком. Он повернулся и вышел из комнаты. Запах воска, которым был пропитан плащ с капюшоном, не исчез вместе с видением. Баллиста сильно вспотел. Он откинул одеяло, встал с кровати и открыл окно, чтобы впустить свежий ночной воздух. Обнаженный, он стоял у окна, позволяя поту высохнуть на его коже. Выйдя наружу, он увидел Плеяды низко на горизонте.

Все произойдет так, как того пожелает Всеотец.

Баллиста подошел к умывальнику, плеснул на лицо холодной водой, вытерся насухо полотенцем и вернулся в постель. После того, что казалось вечностью, он погрузился в глубокий сон.

-Проснись! Проснись!

Баллиста с трудом очнулся ото сна.

-Просыпайся, ты, ленивый маленький засранец.

Баллиста открыл глаза. Калгак стоял у кровати и тряс его за плечо.

-Что? - Баллиста чувствовал себя одурманенным, одуревшим от сна. Кислый, тонкий рот Калгака был сжат еще больше, чем когда-либо.

-Сасаниды в городе.

Баллиста вскочил с кровати. Калгак говорил, передавая северянину его одежду, и тот одевался.

-Я сменил Максима на крыше. Я увидел синий сигнальный фонарь на одной из башен на южной стене. Он засиял на мгновение, затем погас. Пудент поднимает тревогу. Кастрий выставляет охрану. Максим седлает лошадей. Деметрий и Багой отнесут твои доспехи в конюшню.

-В какой башне?

-Тот, что ближе всего к пустынной стене.

Одевшись, Баллиста взял свой пояс с мечом. "Тогда мы должны идти".

Конюшни, когда они добрались до них, находились в состоянии едва контролируемого хаоса. Конюхи бегали туда-сюда, неся седла, уздечки и другие принадлежности. Лошади мотали головами, топали ногами и кричали в негодовании или возбуждении оттого, что их разбудили в такой необычный час. В одном из дальних волновалась лошадь, вставая на дыбы и ударяясь головой о стойло. Калгак отправился выяснить, что стало с Деметрием и Багоем.

Баллиста стоял неподвижно, точка спокойствия в эпицентре бури. Он вдохнул знакомый домашний запах конюшни, вызывающую воспоминания смесь лошадей, кожи, седельного мыла, мази и сена. Он был поражен безвременьем этой сцены. Конюшни всегда были почти одинаковыми; потребности лошадей не менялись. Плюс-минус необычные мраморные ясли или обшивка из тонких деревянных панелей, конюшни в империуме были такими же, как и везде. На его родине они были такими же, как и в Сасанидской Персии. Культура людей, которые на них ездили, не сильно влияла на лошадей.

В золотом сиянии ламп Баллиста увидела Максима, пробиравшегося вдоль шеренги лошадей. Воздух был густ от пыли, поднятой с соломы мужскими сапогами и лошадиными копытами.

-Я оседлал для тебя Коня Бледа, - сказал Максим.

-Спасибо. - Баллиста задумался на несколько мгновений. -Спасибо, но оставь его в стойле - оставь его оседланным. Я поеду верхом на большом гнедом мерине.

Максим не стал подвергать сомнению приказ, а отправился его выполнять.

Появился Калгак, сопровождавший Деметрия и Багоя, которые несли боевое снаряжение Баллисты. Баллиста был рад видеть, что они принесли не пышные римские парадные доспехи, которые он в тот раз надел по случаю, а его старую, поношенную кольчугу. Попросив Калгака помочь ему, Баллиста вошел в незанятое стойло. Когда пожилой каледонец помогал ему облачиться в доспехи, Баллиста заговорил тихим голосом, чтобы никто другой не мог услышать.

-Калгак, старый друг, у меня очень плохое предчувствие по этому поводу. Когда мы уедем, я хочу, чтобы ты собрал наши вещи, оседлал всех оставшихся лошадей, погрузил припасы на трех из них: бурдюки с водой, армейские сухари, сушеное мясо. Подожди здесь, в конюшне, с Деметрием и юным персом. Обнажи свой меч. Не позволяйте никому прикасаться к лошадям. Я оставлю пятерых из equites singulares здесь, во дворце. Я скажу им, чтобы они получали приказы от тебя. Размести по одному у каждых из трех ворот, по одному на террасе и по одному на крыше.

Снаружи, в узком переулке между дворцом и зернохранилищами, Баллиста отдавал приказы. Он организовал свою маленькую конную колонну и приказал своему штабу, домашним рабам и пятерым телохранителям, которые остались позади, делать так, как велел Калгак. Последний принял команду с заметным отсутствием энтузиазма.

Баллиста послал большого гнедого мерина в путь, обогнув маленький храм Юпитера Долихена и спустившись по широкой дороге, которая вела к марсовому полю. Маленькая колонна двигалась свободным галопом, стараясь держаться рядом. За Баллистой ехали Максим, Кастриций, Пудент и пятеро эквитов-сингуляров.

По городу разнеслись трубные звуки. Вдалеке раздавались крики мужчин. Послышались звуки грохота и стука. И все же военный квартал был странно пустынен. Несколько солдат бежали, некоторые спотыкались, но далеко не все направлялись к своим постам. В некоторых дверных проемах солдаты лежали без сознания от выпитого. Когда он с грохотом проходил мимо военных бань, Баллиста увидел одного солдата, лежащего на ступеньках без сознания, рядом с ним полуобнаженную девушку, одна из ее бледно-белых ног лежала поперек его. Рядом с ними стоял большой кувшин с вином.

Выйдя на марсово поле, Баллиста увидела Антонина Крайнего, стоящего в центре широкого открытого пространства. Центурион был с непокрытой головой, шлем он держал в руке. Он кричал на своих людей. Их было всего десять. Один или двое, казалось, не слишком твердо стояли на ногах.

-Мы выполним, что приказано, и к любой команде будем готовы, - ирония традиционного армейского клича от лица жалких остатков центурии, похоже, не тронула ее командира0.

-Это все, Антонин?

-Боюсь, что так, доминус. Я отправил еще пятерых, чтобы попытаться поднять побольше бойцов.

-Как решат боги. Как только у тебя будет еще несколько, я хочу, чтобы ты повел их вниз к башне на южной стене, которая ближе всего к стене пустыни.

-Мы выполним, что приказано, и к любой команде будем готовы, - ответил центурион.

Баллиста начал поворачивать своего коня.

-Дукс, подожди. - из темноты с севера вышел Ацилий Глабрион. Молодой патриций ехал на прекрасном коне и был одет в позолоченные доспехи. На его бедре висел меч. Баллиста почувствовал, как в нем поднимается волна чистого гнева, но прежде чем он смог заговорить, потребовать объяснений, как молодой ублюдок посмел нарушить свой домашний арест, осмелился ослушаться другого приказа и вооружиться, Ацилий Глабрион соскользнул со своего коня. Лошадь была хорошо обучена; она стояла неподвижно. Ацилий Глабрион подошел к Баллисте, затем опустился на колени в пыль, подняв руки в жесте мольбы.

-Дукс Реки, я ослушался твоих приказов. Но я бы не хотел, чтобы ты счел меня трусом. Если сасаниды уже в городе, тебе понадобится каждый человек. Я прошу твоего разрешения сопровождать тебя в качестве рядового.

Баллиста не любил и не доверял надушенному аристократу у своих ног, но он никогда не сомневался, что этот высокомерный аристократ был прекрасным солдатом.

-Садись на свою лошадь и поехали с нами.

Баллиста развернул своего коня и направился на юг. В стене, отделявшей марсово поле от гражданской части города, не было ворот, поэтому им пришлось вернуться назад. Через три квартала они вышли на главную улицу, которая тянулась через весь город от Пальмирских ворот до Порта Аквариа. Здесь было больше людей, солдат и гражданских, но слишком много последних и недостаточно первых. Баллиста повернул направо и остановила коня у большого караван-сарая. Перекинув ногу через шею мерина, он спрыгнул вниз и вбежал внутрь. В свете тлеющих факелов сцена была почти такой же, как на марсовом поле. Посреди двора, с непокрытой головой и раздраженный, стоял Антонин Первый. Центурион, после позора Ацилия Глабриона временно командовавший всеми легионерами в Арете, кричал на своих людей. И снова их было всего около десяти. И снова некоторые из них выглядели потрепанными. Баллиста отдал те же приказы, что и раньше, и побежал обратно к своей лошади.

На все это требовалось время. Никто не знал, что происходит. Пока еще не было слышно никаких звуков борьбы. Но на все это требовалось время.

Они проехали квартал по направлению к Пальмирским воротам, затем свернули налево по улице, которая должна была вывести их к башне, где Калгак видел синий сигнальный фонарь. Было много шума, но по-прежнему ничего, что однозначно говорило бы о боях. Это может быть ложная тревога. Но Калгак не был склонен к фантазиям. За все годы, что он знал его, Баллиста никогда не видел, чтобы каледонец поддавался панике. Фонарь мог быть зажжен по ошибке. Всеотец, пусть так и будет. Но если это было так, почему из башни не пришел посыльный, чтобы объяснить и принести обильные извинения? Баллиста двинулся дальше, толкая свою лошадь во что-то близкое к галопу.

Если не считать пьяного солдата, который встал у них на пути, а затем, пошатываясь, вернулся назад, они дошли до конца улицы без происшествий. Баллиста поднял правую руку и натянул поводья. Башня находилась примерно в пятидесяти ярдах, справа от них, на открытой местности.

Башня была погружена во тьму. Баллисте показалось, что он видит людей на боевой платформе. Он сидел, играя с лошадиными ушами, и думал. Изгиб стены мешал ему увидеть следующую башню слева от него, но справа от него все выглядело нормально на самой южной башне стены пустыни. Там горели факелы, в отличие от башни перед ним.

Он приказал им двигаться вперед. Выведя своих лошадей на открытую местность, они выстроились веером. Максим был справа от Баллисты, Пудент слева от него. Было очень тихо, фоновые шумы были очень далеко. Единственными звуками, которые Баллиста мог слышать вблизи, были цокот копыт их лошадей по утрамбованной земле, шипение ветра, дующего сквозь пасть дракона над его головой, и его собственное хриплое дыхание.

На полпути через открытое пространство Баллиста остановился. Лошади стояли в ряд, переминаясь с ноги на ногу. Было очень тихо. Внутренняя стена башни была примерно в двадцати шагах от нас. Дверь была закрыта. Баллиста набрал воздуха в легкие, чтобы окликнуть караул башни.

Он услышал звон спускаемых тетив, шелестящий звук оперения в воздухе. Он лишь мельком увидел стрелу. Он дернул головой влево и получил сокрушительный удар, когда стрела срикошетила от кольчужного полотна на правом плече, разлетевшись искрами. Гнедой мерин встал на дыбы. Уже потеряв равновесие, Баллиста рухнул наземь. Он тяжело приземлился и выронил щит. Он перекатился, чтобы убраться подальше от топающих копыт мерина. Следующая лошадь рванулась вперед, ее копыта застучали по твердой земле в нескольких дюймах от нее. Баллиста свернулся в тугой клубок, подняв руки и закрыв голову.

Кто-то схватил его подмышки и мощным рывком поднял на на ноги. - Беги, - сказал Максим. Баллиста побежал.

Они побежали к стене пустыни, стрелы отскакивали от земли вокруг них. Они повернули направо, чтобы поставить упавшую лошадь, дергающую ногами, между собой и лучниками на башне. Баллиста бежал, опустив голову.

Они достигли земляного вала внутри стены пустыни. Бегом, карабкаясь на четвереньках, они добрались до вершины. Прислонившись спиной к стене, Баллиста присел под углом, где сходились южная и пустынная стены. Максим прикрыл их обоих своим щитом, но теперь в них никто не стрелял. Баллиста огляделся вокруг. Ацилий Глабрион и двое из equites singulares все еще были с ним. Не было никаких признаков Кастриция, Пудента или других телохранителей. Он оглянулся назад, туда, откуда они пришли. Колонна воинов-сасанидов двигалась по открытой местности. Казалось, они вырываются из самой земли под стеной на ближней стороне башни.

-Черт, там был еще один подкоп, - сказал Максим.

Баллиста приподнялся и выглянул из-за стены. Снаружи, в свете звезд, длинная колонна персидских воинов поднималась по склону южного ущелья. На башне, удерживаемой Сасанидами, вспыхнули огни. В знак приветствия замахали факелами. Во внезапном свете Баллиста увидел знакомую фигуру на вершине башни.

-Нет, они поднимаются через христианские гробницы, вырубленные в стене ущелья, - сказал он.

На лысой голове отражался свет факела, густая борода торчала наружу, Теодот, советник Арета и христианский священник, неподвижно стоял на башне среди хаоса.

-Никогда не доверял этим ублюдкам, - сказал один из телохранителей.

Персидская колонна двигалась на север, в город, вверх по улице, по которой несколько мгновений назад проехал Баллиста со своим отрядом.

На северной стороне стены поднялась суматоха. Баллиста обнажил свой меч и вместе с остальными повернулся влево, чтобы встретить новую угрозу лицом к лицу. "Рома, Рома": новички выкрикивали ночной пароль. В поле зрения появился Турпион и полдюжины солдат XX Когорты. "Салус, Салус", - закричал в ответ Баллиста и его группа.

-Очередные плохие новости, - сказал Турпион.

-Другая группа христиан одолела часовых на Пальмирских воротах. Они спускают веревки, чтобы сасаниды могли подняться. На Стенной улице недостаточно трезвых людей, чтобы их остановить, - улыбнулся Турпион.

-Кто бы мог подумать, что в них это есть? - его тон предполагал, что он просто сделал легкий, небрежный комментарий о чьих-то невинных слабостях; кто бы мог подумать, что из всех людей они будут так преданы баням или цирку? Ничто в нем не выдавало того факта, что он только что объявил смертный приговор городу Арет и почти наверняка большинству своих слушателей.

Все смотрели на Баллисту. Он проигнорировал их, уйдя в себя. Его невидящие глаза смотрели на темное ущелье. Они оказались в ловушке в юго-западной части города. Калгак и лошади ждали во дворце на северо-востоке города. Прямой маршрут, улицы прямо под ними, были заполнены воинами Сасанидов. Если бы они пошли на север вдоль стены пустыни, то столкнулись бы с персами, входящими через Пальмирские ворота.

Путь вдоль южной стены был перекрыт врагом на башне, где стоял Теодот. Какой бы путь ни выбрала Баллиста, им придется прорубать себе путь наружу. Он подумал о Батшибе. Она должна быть в доме своего отца. Особняк Ярхая находился недалеко от Порта Аквариа в юго-восточном углу города. Баллиста принял решение.

-Туда, - Баллиста указала на блестящую лысую макушку Теодота на восточной башне.

-Вот и предатель. Мы отомстим, - в почти полной темноте послышалось низкое одобрительное рычание его спутников.

-Постройтесь, но тихо, бойцы.

Боевая галерея стены была достаточно широка, чтобы четверо мужчин могли идти в ряд. Баллиста заняла позицию справа, рядом с парапетом. Максим пристроился рядом с ним, Ацилий Глабрион за ним, Турпион следующим. Баллиста приказал Турпиону отойти в тыл. Было бы бессмысленно переводить всех старших офицеров в первую шеренгу. Солдат из XX Когорты, неизвестный Баллисте, занял место, освобожденное Турпионом. Баллиста оглянулась на крошечную фалангу. Всего в нем было двенадцать человек: четыре в ширину и три в глубину. Максим велел одному из солдат в тылу передать свой щит дуксу. Мужчина неохотно подчинился.

-Все готовы? - спросила Баллиста. -Тогда пошли, но тихо – мы еще можем застать их врасплох.

Они отправились трусцой вдоль стены. Башня была не более чем в пятидесяти шагах от него. У открытой двери, которая вела от стены к внутренней части башни, стояла группа из дюжины или около того персов. Они смотрели на город, указывая на него и смеясь. Римляне почти настигли их прежде, чем те это заметили. Возможно, персы и не ожидали контратаки, но они решили встретить ее.

Баллиста ускорился на последних нескольких шагах, перейдя на бег. Сасанид, стоявший перед ним, поднял свой длинный меч, чтобы обрушить его на голову Баллисты. Баллиста пригнулся и, вложив в это всю свою инерцию, ударил щитом в тело мужчины. Сасанид отлетел назад. Он врезался в воина позади себя. Оба упали на боевую галерею. Когда первый перс попытался подняться на ноги, на мгновение его левая нога не была прикрыта щитом. Баллиста опустил свой меч, яростно вонзив его в колено мужчины. Сасанид взвыл. Превозмогая боль, он думал только о том, чтобы защититься, и схватился за разбитую коленную чашечку. Баллиста вонзила острие его меча в промежность мужчины. Больше тот не сопротивлялся.

Второй сасанид поднялся на ноги. Баллиста прыгнул на него через хнычущего на полу мужчину. Сасанид опустил свой меч в яростном ударе. Баллиста приняла его на свой щит; от него полетели щепки. Быстро, как вспышка, слева от Баллисты короткий меч Максима вонзился персу подмышку. Мужчина согнулся и привалился к парапету.

Потеряв примерно половину бойцов, персы повернулись и обратились в бегство.

-За ними, - проревел Баллиста. -Не позволяйте им закрыть дверь.

Римские солдаты ворвались в башню по пятам за убегающими сасанидами. Преследуемые бросились вниз по лестнице, чтобы найти убежище в толпе, хлынувшей в город из христианского некрополя. Баллиста направился к лестнице, ведущей на крышу, перешагивая по две ступеньки за раз.

Когда Баллиста вышел на боевую платформу, он увидел двух персов с факелами, стоявших к нему спиной. Они подавали сигналы тем, кто снаружи, все еще поднимаясь по ущелью. Удар слева по голове прикончил того, кто был справа от Баллисты. Удар справа пришелся противнику по левому локтю, когда он поворачивался. Он выглядел ошеломленным, глядя на кровь, фонтанирующую из обрубка его руки, пока Баллиста не вогнал острие меча ему в рот. На секунду лезвие зацепилось. Затем Баллиста вытащил его, разбросав осколки зубов и кровь.

-Приди! - голос, подобный грому, эхом разнесся по башне. -И я увидел, и вот, конь бледный, и имя его всадника было смерть, и Аид следовал за ним.

Теодот указывал на Баллисту. Между двумя мужчинами была шеренга дерущихся бойцов. Баллиста мог ясно видеть высокого христианского священника над пригнувшимися фигурами сражающихся. Лицо Теодота сияло. Он кричал, его голос перекрывал лязг оружия.

-Шестой ангел вылил свою чашу на великую реку Евфрат, и ее воды высохли, чтобы подготовить путь царям с востока.

Эти слова не имели никакого смысла для Баллисты.

-Почему, Теодот? Зачем предавать своих сограждан?

Теодот рассмеялся, его большая густая борода взметнулась.

-Численно конников была вдвое больше десяти тысяч, умноженных на десять тысяч; я слышал их число… на всадниках были нагрудники цвета огня, сапфира и серы.

-Ты дурак! - заорал Баллиста. -Они убьют нас всех. Они не пощадят христиан. Они никого не пощадят.

-Я видел зверя, - продолжал разглагольствовать Теодот, - с десятью рогами и семью головами, с десятью диадемами на рогах и богохульным именем на головах… пусть тот, у кого есть разум, посчитает число зверя, ибо это человеческое число, его число шестьсот шестьдесят шесть.

-Почему? - взревел Баллиста. -Почему Сасаниды позволили убивать жителей этого города? Ради всего святого, Теодот, почему?

Теодот перестал петь. Он пристально посмотрел на Баллисту.

-Эти сасаниды – гады ползучие. Я делаю это не для них. Они ничем не лучше тебя. Они всего лишь орудие Бога. Я делаю это из жалости – из жалости к грехам людей. Сасаниды - это наказание, которое Бог назначил в своей бесконечной милости за грехи народа Арета. Христиане и язычники, мы все грешники.

В меньшинстве сасаниды на боевой платформе падали. Солдат прорвался сквозь их строй и направился к Теодоту.

-Если кто-то поклоняется зверю… он будет мучим огнем и серой в присутствии святых ангелов и в присутствии агнца.

Солдат взмахнул мечом, попав Теодоту в ногу. Христианин пошатнулся.

-Блаженны мертвые, которые умирают в Господе…

Солдат снова замахнулся. Теодот упал на четвереньки.

-Спаси...

Солдат расправился с ним в полном соответствии с военной наукой: один, два, три сильных удара по затылку.

Сопротивление персов на боевой платформе закончилось. Баллиста сосчитал оставшихся у него людей: Максиму, Турпиона, Ацилия Глабриона, двух эквитов-сингуляров, трех солдат из XX Когорты - девять человек, включая его самого.

-Есть ли раненые, которые не могут бежать?

Последовала пауза. Турпион вышел вперед. -С ними... разобрались. - Баллиста кивнул.

-Вот что мы сделаем. Персы подходят к стене. Они направляются прямо в город. На стене нет персов. Баллиста понятия не имел, правда ли это. Он обнаружил, что расхаживает взад-вперед, распираемый энергией.

-Мы направимся на восток вдоль стены к реке. Когда это будет безопасно, мы спустимся со стены. Мы отправимся в дом Ярхая. Там мы должны найти... должны собрать еще несколько человек. Мы проберемся через восточную часть города ко дворцу.

Баллиста поймал пустые взгляды.

-Там нас ждут лошади, - мужчины кивнули. Баллиста знал, что они понятия не имели, что он намеревался с ними сделать, если они зайдут так далеко и сядут верхом, но сейчас любой план казался мужчинам хорошим, по крайней мере, это давало им точку приложения сил, давало крошечный проблеск надежды.

Снова возглавляемые Баллистой, они с грохотом спустились по лестнице и вышли через восточную дверь. Когда они выходили, раздался крик и залп стрел. Шедшие за Баллистой люди закричали. Прижавшись шлемом к краю щита, Баллиста побежал. Неудачная стрела в ногу, и все будет кончено.

Через короткое время обстрел прекратился. Крики сасанидов затихли у них за спиной. Путь до следующей башни был еще долог. Легкие Баллисты горели. Повсюду вокруг себя он слышал затрудненное дыхание.

Дверь в следующую башню была открыта. Баллиста бросился внутрь, готовый к бою. Башня была пуста. Он нырнул в нее и вышел с другой стороны.

Следующая башня была недалеко. И снова она была покинута своими защитниками. На этот раз Баллиста повела их вниз по лестнице к двери на первом этаже, ведущей в город. Сразу за дверью он остановился, чтобы дать им отдышаться. Он огляделся. Не хватало только двух человек.

Баллиста огляделся. Переулок у стены был пуст. Он вывел их наружу, и, повернув направо, они побежали дальше в направлении реки.

К тому времени, как они пересекли открытое пространство, где в солдата попала стрела, предназначенная предателю – Теодоту, ублюдку, – вокруг были люди, солдаты и гражданские, направлявшиеся тем же путем, что и Баллиста и его люди, вниз к Порта Аквариа и реке.

Через некоторое время Баллиста повернул на север, на улицу, которая привела его к особняку Ярхая.

Главные ворота дома были открыты. Там было шестеро наемников с обнаженным оружием. Они выглядели встревоженными. Баллиста подъехал к ним. Согнувшись, положив руки на колени, втягивая воздух в легкие, ему потребовалось некоторое время, чтобы заговорить.

-Ярхай… где он?'

Наемник дернул головой. - Внутри. - Он сплюнул. –Молится.

Как только Баллиста вошел внутрь, Батшиба бросилась прямо в его объятия. Он обнял ее в ответ. Он почувствовал, как ее груди прижались к нему. Мы все скоро умрем, подумал он, а я все еще думаю о том, чтобы трахнуть ее. Мужчина остается мужчиной.

-Где твой отец?" - спросил Баллиста.

Она взяла его за руку и повела в личные покои смотрителя каравана.

В скудно обставленной белой комнате Ярхай молился, стоя на коленях на коврике.

-Ты ублюдок. Ты знал, не так ли? - голос Баллисты был свирепым. -Ответь мне.

Ярхай посмотрел на него.

-Ответь мне.

-Нет. - На сломанной скуле Ярхая дернулся мускул. -Да, я стал христианином. Меня тошнит от жизни, тошнит от убийств. Теодот предложил мне искупление. Но нет, я понятия не имел, что он задумал.

Баллиста попытался обуздать свой гнев. Он верил Ярхаю.

-Я дам тебе шанс на искупление, в этой жизни, если не в следующей.

Ярхай равнодушно посмотрел на Баллисту.

-Если я могу что-то с этим поделать, я не собираюсь умирать на этой засиженной мухами городской свалке. Во дворце меня ждут оседланные лошади. Если я смогу добраться туда, у меня есть план, который может сработать. Я возьму твою дочь с собой. Но мы никогда не доберемся до дворца, если кто-нибудь не задержит Сасанидов.

-Все будет так, как угодно Богу, - сказал Ярхай ровным монотонным голосом.

-Вставай и вооружайся, ты, трусливый ублюдок, - крикнула Баллиста.

-Не убий - нараспев произнес Ярхай. -Никогда больше я не отниму жизнь у другого человека.

-Если и есть что-то в этом мире, что ты любишь, так это свою дочь. Неужели ты не пошевелишься даже для того, чтобы попытаться спасти ее?

-Все будет так, как угодно Богу.

Баллиста в ярости огляделся вокруг. Батшиба стояла рядом. Без предупреждения он схватил ее за волосы и притянул к себе. Она вскрикнула от удивления и боли. Баллиста держал ее перед собой, его левая рука крепко сжимала ее горло.

Ярхай наполовину приподнялся. Автоматически его рука потянулась к левому бедру в поисках меча, которого там не было.

-Неужели ты позволишь ей попасть в руки Сасанидов? - Баллиста тихо заговорил.

-Ты знаешь, что они с ней сделают.

Ярхай ничего не сказал.

-Они изнасилуют ее. Один за другим они будут насиловать ее. Десять, двадцать, тридцать человек, сотня. Они изуродуют ее. Она будет умолять их убить ее задолго до того, как они это сделают.

На лице Ярхая было выражение мучительной нерешительности.

-Этого ты хочешь?

Правой рукой Баллиста схватил Батшибу за ворот туники. Яростным рывком он сорвал его вниз. Груди Батшибы вывалились на свободу. Она закричала и попыталась прикрыть ладонями свои темно-коричневые соски.

-Ты ублюдок. - Ярхай вскочил на ноги с выражением неописуемой боли на лице.

-Вооружись. Ты идешь с нами.

Баллиста отпустил Батшибу. Она выбежала из комнаты. Ярхай подошел к сундуку в углу. Из него он достал пояс с мечом и пристегнул его. Баллиста повернулся и ушёл. У ворот стояли только те шестеро мужчин, которые прибыли с Баллистой.

-Наемники сбежали, - сказал Максим.

Через несколько минут из глубины дома появился Ярхай с Батшибой. На ней была новая туника. Она не смотрела на Баллисту.

-Пора идти.

Ровной трусцой они направились на север, к дворцу. В этом путешествии было что-то кошмарное. Невдалеке раздавались крики. В воздухе уже чувствовался запах гари. На каждом перекрестке им приходилось пробиваться сквозь потоки охваченных паникой людей, бегущих на восток, к Порту Аквариа и реке. Баллиста знал, что на берегу реки у причалов будут происходить сцены почти невообразимого ужаса, где тысячи перепуганных людей будут бороться за место на одной из очень немногих лодок. Дети, разлученные со своими матерями, растоптанные ногами: об этом невыносимо было думать. Баллиста опустил голову и побежал на север.

Они только что миновали храм Зевса Теоса, были в квартале от открытой площадки, на другой стороне которой находился дворец, когда услышали погоню.

-Вот он! Десять фунтов золота тому, кто поднесет шахиншаху голову большого варвара.

На секунду Баллисту показалось, что он узнал голос персидского офицера, которого он обманул той темной ночью в ущелье, но он понял, что это были всего лишь его собственные усталые мысли, обманывающие его.

Сасаниды все еще были в сотне шагов от нас, но их было много, и они выглядели свежими. Баллиста и те, кто был с ним, были измотаны.

-Иди, - сказал Ярхай. - Улица узкая. Я могу задержать их.

Баллиста посмотрел на Батшибу. Он ожидал, что она закричит, прильнет к отцу и будет умолять его. Она этого не сделала. Какое-то время она смотрела на своего отца, затем повернулась и побежала.

-Ты примешь бой не в одиночку. Я останусь. - Ацилий Глабрион повернулся к Баллисте. –Ты не любишь патрициев. Но я покажу тебе, как умирает один из Ацилиев Глабрионов. Как и Гораций, я буду держать мост.

Баллиста кивнул и вместе с Максимом побежал за остальными.

Вскоре послышались звуки борьбы. Когда он миновал артиллерийский склад, Баллиста остановился и перевел дух. До дворца оставалось всего пятьдесят ярдов. Он оглянулся. В конце улицы было полно персов. Он не смог разглядеть Ярхая. У защитника караванов не было времени надеть свои доспехи. Он не смог бы долго продержаться. Но там был Ацилий Глабрион, маленькая фигурка на расстоянии, окруженная врагом. Баллиста побежал дальше.

-Ты не торопился. – просиял Калгак.

Баллиста слабо улыбнулся. Он слишком устал, чтобы отвечать. Он прислонился к стене конюшни. По сравнению с предыдущим днем, конюшни были пусты. Баллиста встрепенулся, чтобы спросить телохранителя, где остальные equites singulares. Мужчина выглядел смущенным.

-Мы... они… ах, они думали, что ты не вернешься. Снаружи остались только Тит и я.'

-Было несколько моментов, когда они были почти правы.

Баллиста провел руками по лицу. Как тебя зовут?

-Феликс, доминус.

-Тогда будем надеяться, что твое имя - предзнаменование". Баллиста спросил Калгака о рабах, прикрепленных к дворцу, и получила ответ, что все они исчезли. Он закрыл глаза и вдохнул успокаивающие запахи конюшни. У него болела грудь. Все мышцы его ног дрожали от усталости. Его правое плечо было в ссадинах, там, где пояс с мечом натер кольчугу. Его так и подмывало просто лечь на солому. Конечно, он был бы в безопасности, окруженный этими домашними запахами, разумеется, сасаниды не нашли бы его здесь? Ему просто нужно было поспать.

Детская фантазия северянина была разрушена появлением Максима.

-Мы готовы идти. Все снаружи и верхом, кроме нас. - кельт бросил ему бурдюк с водой. Баллиста попытался поймать его одной рукой, но безуспешно. Он жонглировал им двумя руками, пока не поймал его. Он откупорил его, налил немного воды в сложенную чашечкой ладонь и умыл лицо, прополоскав усталые глаза. Затем сделал пару глотков.

-Тогда пора идти.

Снаружи взошла луна, почти полная. Узкий переулок между дворцом и зернохранилищами был залит его светом. Баллиста попытался вспомнить, была ли на его родине это жатва или луна охотника. Он слишком устал, чтобы вспоминать. Он подошел к стремянке. Деметрий подвел Коня Бледа. Баллиста с трудом забрался в седло.

В седле он почувствовал себя немного лучше. Он посмотрел вверх и вниз по аллее на лошадей и всадников. Кроме него, там было четырнадцать всадников: Максим, Калгак, Деметрий, Багой, Турпион, два оставшихся члена его официального штаба – писец и посыльный, два эквита-сингуляра Тит и Феликс и еще четыре солдата, которые пересекли город с ним – три солдата из XX Когорты и еще один телохранитель. И там была Батшиба. Еще там были три лошади, нагруженные припасами.

-Что нам делать с остальными шестью оседланными лошадьми в конюшне? - спросил Калгак.

Баллиста знал, что он должен приказать убить их или перерезать им сухожилия в случае, если они помогут преследованию. - Перережьте подпруги и уздечки. - Калгак спрыгнул с лошади, исчез в конюшне и через несколько мгновений вернулся. Когда каледонец снова сел на коня, Баллиста дала сигнал выдвигаться.

Во второй раз за эту ночь Баллиста повел колонну всадников вокруг храма Юпитера Долихена. Они выехали на широкую дорогу, ведущую к марсианскому кампусу, и Баллиста пустил Коня Бледа в галоп. На случай, если он падет, он поспешно рассказал Максиму, Калгаку и Турпиону о своем плане, каков он был. Они не выглядели взволнованными. Он не сказал об этом остальным. Не было смысла пугать их еще больше.

Военный квартал, через который они с грохотом пронеслись, был пуст. Римляне бежали; персы еще не прибыли. С юга через дорогу повалил дым. Когда он пронесся мимо военных бань, Баллиста заметила, что солдат в коме сошел со ступенек. Как и девушка. Удачи тебе, брат, подумал он, и твоей девушке.

Кавалькада помчалась по улице, грохот копыт эхом отражался от стен.

С улицы слева доносились звуки борьбы. Баллиста мельком увидела, как один из наемников прижался спиной к стене амфитеатра, его меч сверкал в свете факелов, когда он пытался сдержать воющую толпу воинов-сасанидов. Через мгновение видимость и звук были перекрыты зданием на следующем углу.

-Хаддудад! - крикнула Батшиба. Она яростно натянула поводья своей лошади. Тем, кто следовал за ней, пришлось резко свернуть или притормозить, чтобы избежать столкновения с ней.

-Оставь его, - крикнула Баллиста, - у нас нет времени.

-Нет. Мы должны спасти его. - Батшиба повернула свою лошадь и, ударив пятками, направилась обратно к углу.

-Боги подземные, - пробормотал Баллиста. Когда он повернул Коня Бледа, он крикнул Турпиону, чтобы тот ехал дальше с остальными, а Максиму - чтобы он шел с ним. Он отправился вслед за Батшибой. Что это с ней? Она бросила своего отца на верную смерть всего лишь многозначительным взглядом, но теперь она рисковала своей жизнью ради одного из его наемников. Было ли это чувством вины за то, что она оставила своего отца, что заставляло ее делать это? Было ли это что-то связано с Хаддудадом? Баллиста почувствовала укол ревности.

Конь Блед завернул за угол; конь Максима был всего на шею позади. Хаддудад все еще стоял. У его ног распростерлась пара персов. Шумиха вокруг наемника поутихла с приходом Батшибы. На глазах у Баллисты она сразила перса, стоявшего рядом с ней. Но потом толпа сомкнулась. Двое мужчин схватили ее за поводья. Другой схватил ее за правый сапог и стащил с седла. Раздались громкие крики.

Все внимание персов было приковано к девушке или наемнику. Они совершенно не обращали внимания на приближение двух всадников. Баллиста держал свой меч прямо вдоль шеи своего коня, его рука была напряжена. Перс резко повернул голову как раз перед ударом. Было уже слишком поздно. Меч пробил кольчугу и вошел между лопатками. Удар отбросил Баллисту назад в седле. Он пропустил руку вперед, вниз, затем вверх прямо за спину, когда перс упал, его тело соскользнуло с клинка под собственной тяжестью

Баллиста обошел группу персидских воинов с другой стороны. Максим, как всегда, был рядом с ним. Они развернули своих лошадей. Ударив каблуками, они снова поехали вперед. Краем глаза Баллиста увидел, как Хаддудад яростно атаковал сасанидов, все еще стоящих перед ним.

Перс нацелил удар в голову Коня Бледа. Баллиста заблокировал его удар щитом, затем нанес мечом поперек и вниз сокрушительный удар по верхушке куполообразного железного шлема мужчины; полетели искры, раздался громкий треск, и лезвие вонзилось в череп.

Снова Баллиста пробился сквозь толпу, Максим, как всегда, был рядом. Оставшиеся персы бежали. На земле их было несколько. Среди них была Батшиба, она лежала без движения.

Хаддудад побежал вперед. Он обнял голову девушки.

-Все в порядке. Она приходит в себя. - он помог ей подняться на ноги. Стояла она на них неустойчиво. Максим подбежал рысью, ведя за собой лошадь Батшибы. Хаддудад помог ей сесть в седло. Затем, гибким прыжком бывалого наездника, наемник запрыгнул ей за спину.

-Пора ехать, - сказал Баллиста, подавляя свое раздражение.

Лошади с грохотом поскакали обратно тем же путем, которым пришли.

Баллиста и Конь Блед прорвались сквозь чернильно-черную тень между штабом и казармами и вышли на залитую лунным светом пустоту марсова поля. На этот раз не было никаких шансов, что появится фигура Ацилия Глабриона. Баллиста указала Коню Бледу на храм Бела и северную стену.

Подъехав к северным задним воротам, он натянул поводья. Они стояли открытыми. Турпион и один из телохранителей забирались обратно в седло. Должно быть, им пришлось спешиться, чтобы открыть ворота. Скорее всего, часовые оставили их закрытыми, когда бежали. Баллиста гадал, куда подевались часовые. Возможно, они бежали пешком на восток по выступу за стеной. Они попытались бы спуститься со скалы у реки, надеясь найти лодку – хотя, возможно, только возможно, им пришла в голову та же идея, что и ему. Без лошадей это не могло бы сработать. Без лошадей у них не было бы никаких шансов спастись.

Баллиста быстро приказал снять припасы с одной из вьючных лошадей. Хаддудад спрыгнул со спины Батшибы и сел на их место.

Схватив один из мешков поменьше с выброшенной провизией, Баллиста спросил Батшибу, все ли с ней в порядке. Она просто сказала "да".

-Пора двигаться.

Баллиста провела Коня Бледа через ворота и повернул направо. Остальные последовали за ним. Уступ был достаточно широк для двух лошадей в ряд, но угроза отвесного обрыва слева заставляла их держаться гуськом. Он пустил лошадь шагом, пока не добрался до большого оползня, который впервые заметил много месяцев назад, в день охоты на льва. Он подал знак остановиться и повернулся лицом к остальным. Он указал вниз.

Баллиста наполовину ожидал коллективного вздоха, шквала протеста. Его не последовало. Он посмотрел вниз на большой скат, образованный оползнем. Он начинался примерно в трех футах ниже выступа, а затем обрывался под ужасно крутым углом, градусов в сорок пять или даже хуже. В ярком лунном свете почва выглядела рыхлой и коварной. Тут и там торчали злые скалы. Казалось, они тянутся в бесконечность.

Баллиста оглянулась на остальных. Они были очень тихи. Никто не пошевелился. Глаза солдат под шлемами казались омутами черной тени. Баллиста хорошо понимал их нерешительность. Вперед выехал всадник. Это была Батшиба. Ее лошадь остановилась на краю обрыва. Не говоря ни слова, она ударила пятками, и лошадь рванулась вперед. Баллиста наблюдал, как он приземлился. Борясь за равновесие, он начал царапаться и соскальзывать вниз.

Баллиста заставил себя отвести взгляд. Он подтолкнул Коня Бледа к лошади Деметрия. Он взял поводья из рук мальчика и подвел лошадь к краю. Он перекинул поводья через один из рогов седла мальчика. Он наклонился ближе и тихо сказал ему забыть о поводьях, просто откинуться назад и вцепиться в седло. Мальчик был с непокрытой головой. Он выглядел испуганным. «Держись крепче». Баллиста обнажил свой меч. Мальчик вздрогнул. Меч сверкнул, описав дугу в воздухе. Баллиста с силой опустил клинок плашмя на круп лошади мальчика. Она прыгнула вперед, во тьму.

-Так ты боишься последовать туда, куда осмеливаются пойти девушка и секретарь-грек? - позвал Баллиста, взяв под уздцы одну из вьючных лошадей. Он подвел её к краю. Он посмотрел вниз на головокружительный обрыв. Всеотец, подумать только, что во второй половине дня охоты на льва я подумал, что хотел бы сделать это ради развлечения. Он сильно ударил пятками.

Когда Конь Блед приземлился, Баллисту подкинуло вверх, почти выбросив из седла. Как только копыта мерина нащупали скат, Баллиста рухнул обратно в седло, удар отдался в позвоночнике. Поводья натянулись, отдергивая его правую руку назад, выворачивая плечо, кожа выскальзывала из пальцев, обжигая. Вьючная лошадь последовала за ним, и давление ослабло.

Баллиста откинулся назад так далеко, как только мог, упираясь спиной в задние рога седла, подтягивая бедра под передние. Пандус опустился перед ним. Торчали зазубренные, острые камни. Дно ущелья казалось бесконечно далеким. Он подумал, не закрыть ли глаза, вспомнил, как ужасная реальность нахлынула на него, когда он снова открыл их в осадном туннеле и устремил взгляд на гриву Коня Бледа.

Они спускались все ниже и ниже. Все ниже и ниже. Потом все было кончено. Конь Блед подобрал под себя ноги, и они побежали по ровному дну оврага.

Баллиста развернул двух лошадей туда, где ждали Деметрий и Батшиба. Максим прогрохотал мимо, вопя как сумасшедший. Один за другим Калгак, Багой, посыльный и писец спустились вниз. Затем случилась катастрофа.

На полпути вниз по пандусу лошадь одного из солдат – невозможно было сказать, кого именно, – потеряла опору. Лошадь накренилась вперед; ее всадник был наполовину сброшен. Лошадь приземлилась на него. Вместе, в лавине камней и земли, они покатились вниз. Следующий всадник был почти на них сверху. В последний момент окровавленный, изломанный клубок лошади и человека свалился навстречу своей судьбе с дальнего края пандуса. Путь снова был свободен.

Все остальные добрались до самого низа. Турпион шел последним, ведя за собой одну из вьючных лошадей. Храбрый человек, подумал Баллиста. Чем больше лошадей совершало спуск, тем больше поверхность пандуса была изрезана, тем более неустойчивой она становилась.

Баллиста выстроил их в линию. Феликс пропал. Его имя не оказалось пророческим. Лошадь одного из других солдат захромала. Баллиста спрыгнул вниз, чтобы осмотреть его ногу. Травма была слишком серьезной, чтобы лошадь смогла скакать. Баллиста снял поклажу с одной из двух оставшихся вьючных лошадей и велел солдату садиться верхом. Он отпустил хромую лошадь. Та стояла с безутешным видом.

Махнув остальным следовать за ним, Баллиста направил Коню Бледа вверх по ущелью, подальше от реки. Во главе колонны он удерживал их на ровном галопе.

Они не успели уйти далеко, когда услышали крики. Высоко над ними, слева, вспыхнули факелы. Пронзительно завыла труба. Конники сасанидов двигались вдоль уступа, следуя по их следам. Баллиста чувствовал себя нелепо и подавлено. Каким-то образом он надеялся, что сможет ускользнуть незамеченным, как воры ночью. Всеотец, молился он, Глубокий Капюшон, Всевышний, Исполнитель Желаний, пусть их лошади откажутся от ужасного падения, пусть мужество их всадников покинет их. У него было мало надежды на то, что молитва будет услышана. Он перешел к надежде, что их собственные лошади настолько сместили поверхность пандуса, что тот рассыпется и предаст персов, разделив кровавую судьбу Феликса.

Когда звуки преследования усилились, Баллиста подавил желание пнуть своего коня в галоп. Он мог чувствовать мысли всех тех, кто стоял позади него, желая, чтобы он увеличил темп. Он проигнорировал их. Так не годится. Он вспомнил, как тяжело пришлось ему во время погони за диким ослом. Он заставил себя пустить Коня Бледа ровным галопом, позволив мерину самому выбирать дорогу.

Вскоре изгиб оврага скрыл их от преследователей. Жара предыдущего дня все еще тяжело висела в глубине. Баллиста пронесся сквозь тучи мошек. Они попали ему в глаза и рот.

Баллиста приблизился к развилке оврага. Прежде чем направить коня в узкий поворот направо, он оглянулся. Батшиба и Калгак были рядом. Максима было не видно. Он не слышал, как упала лошадь. Не было никакого переполоха. Он был удивлен, но не слишком встревожен. Он поскакал дальше. Тропинка начинала подниматься все более резко.

Максим наслаждался спуском по пандусу. Он гордился тем, что с самого начала знал, что задумал Баллиста. Как только они увидели оползень в тот день, когда убили льва, Максим понял, что однажды они попытаются спуститься по нему верхом. По общему признанию, он не думал, что это будет глубокой ночью, спасаясь от разграбления города. Но это только добавило остроты приключению.

Услышав звуки погони, Максим повернулся в седле и оглянулся на колонну. Все казалось прекрасным. Но он заметил, что Багой отвел свою лошадь в сторону и позволил другим начать обгонять его. Максим сделал то же самое. Постепенно он опустился обратно вниз по колонне. К тому времени, как они въехали в правую развилку ущелья, позади Максима было всего три всадника. Когда проход снова открылся, он прижал коня к каменной стене и махнул Титу и Турпиону, чтоб те проезжали мимо.

Максим сидел неподвижно. Персидского мальчика нигде не было видно. Максим развернул коня и, обнажив меч, отправился обратно тем же путем, которым пришел. «Так вот в чем твоя игра, ты, вероломный маленький ублюдок. Сядьте на развилке и направьте их за нами. Что ж, ты окажешься в Аду прежде, чем это произойдет, ты, маленький засранец». Он двинулся дальше, камни с грохотом вылетели из-под копыт его лошади.

И действительно, там, на развилке, Багой неподвижно сидел на своем коне. Максим погнал своего скакуна быстрее. Персидский мальчик увидел приближающегося Максима, увидел клинок в его руке. Он вскинул руки ладонями вперед.

-Нет, пожалуйста, нет. Пожалуйста, не убивай меня.

Не говоря ни слова, Максим вышел вперед.

-Нет, пожалуйста, ты не понимаешь. Я не собираюсь предавать тебя. Я пытаюсь спасти тебя. Я укажу им на неправильный поворот.

Максим яростно натянул поводья, его лошадь почти встала на дыбы. Он протянул руку и схватил мальчика за длинные волосы. Он наполовину вытащил его из седла. Меч кельта сверкнул и нашел горло мальчика. Кончик лезвия просто рассек кожу. Струйка крови, очень черная в лунном свете, потекла по блестящей стали.

-И почему я должен тебе верить?

Багой посмотрел в бледно-голубые, ужасно пустые глаза Максима. Он не мог говорить. Шум погони эхом разнесся по ущелью. Из-за звуков, отражавшихся от каменных стен, невозможно было сказать, как далеко были преследователи.

-Давай, у нас не вся ночь впереди.

Багой с трудом сглотнул.

-Баллиста и ты - не единственные люди, у которых есть честь. Ты спас мне жизнь, когда легионеры напали на меня. Теперь я верну этот долг.

Долгое, очень долгое время никто из них не произносил ни слова. Меч остался у горла Багоя. Пристально смотрящие голубые глаза ничего не выдавали. Звуки погони становились все громче.

Меч исчез. Максим тщательно вытирал его тряпкой, висевшей у него на поясе. Он вложил его в ножны. Он улыбнулся.

-До следующего раза, мальчик.

Максим развернул своего коня и поскакал обратно тем путем, которым приехал, вверх по правому ответвлению оврага вслед за остальными.

Высоко на холмах Баллиста сидел на коне и смотрел вниз на горящий город. Усиливался южный ветер. Он вытягивал в ночное небо длинные огненные ленты. Время от времени поднимались плотные облака искр, похожие на извергающийся вулкан, когда рушилось здание. Умирающий город находился по меньшей мере в полутора милях отсюда. Никакие звуки не долетали до Баллисты. Он был рад этому.

Все наши усилия и привели к этому, подумал он. Это моя вина? Неужели я так сильно сосредоточился на осадных работах Сасанидов, что не уделил достаточного внимания возможности предательства? Если бы я как следует подумал о христианах, были бы там подсказки; увидел бы я их?

Упало еще одно большое здание, и вверх поднялся сноп искр. Нижняя сторона бегущих облаков была окрашена в розовый цвет. Уродливая, нежеланная мысль всплыла на поверхность сознания Баллисты, как большая щука с пастью, полной острых зубов: это должно было случиться. Вот почему был послан я, а не Бонит или Цельс. Вот почему мне не дали никаких дополнительных войск. Вот почему цари Эмесы и Пальмиры сочли возможным отказать в моих просьбах о выделении войск. Никто и не собирался посылать подмогу. Императоры уже знали, что две полевые армии понадобятся в другом месте в этот сезон кампании; что одна отправится на Дунай с Галлиеном, чтобы сразиться с карпами, а другая - с Валерианом, чтобы разобраться с готами в Малой Азии. Все ждали, что Арет падет. Город, его гарнизон, его командир были расходным материалом. Нами должны были пожертвовать, чтобы выиграть время.

Баллиста обнаружил, что он смеется. В каком-то смысле он преуспел. Город пал, но он выиграл Римской империи некоторое время. Ценой стольких страданий, стольких жизней, стольких тысяч жизней он купил Римской империи некоторое время. Императоры должны приветствовать его как вернувшегося героя. Конечно, этого бы не произошло. Они хотели мертвого героя, а не живого свидетеля их бессердечного предательства города Арет. Они хотели, чтобы их бесполезный варвар, Дукс Реки, умер с мечом в руке в почерневших от дыма руинах города, а не шатаясь, вернулся в имперский двор, пропахший неудачей и предательством. Баллиста был бы помехой. Его обвинили бы, сделали козлом отпущения, его репутация была бы разорвана в клочья.

Однажды, поклялся он, эта империя пожалеет обо всем, что сделала.

Город все еще горел. Баллиста увидел все, что хотел увидеть.

Повернувшись в седле, Баллиста оглянулась на строй. Все, до кого ему было дело, были там: Калгак, Максим, Деметрий. И там была Батшиба. Другие мысли пришли ему в голову – фигура большого человека в капюшоне, Мамурра, погребенный во тьме под стенами. Он прогнал их. Он оглянулся за колонну. Не было никаких признаков какой-либо погони. Он дал сигнал двигаться дальше.

В тылу колонны последний оставшийся фрументарий смотрел на горящий город Арет. Он задавался вопросом, какой отчет он напишет императорам обо всем этом. Он бросил последний взгляд на пылающий восток и пришпорил лошадь, чтобы последовать за остальными. Он чихнул. И он задавался вопросом, чем закончится это новое путешествие.

Конец

Content

Сайдботтом Гарри Восток в огне

Гарри Сайдботтом   Воин Рима 1 Восток в огне

Пролог

Навигация   (Осень   225 г н э)

Глава   1

Глава   2

Глава   3

Глава   4

Глава   5

Подготовка  (Зима   255 – 256 гг н э)

Глава   6

Глава   7

Глава   8

Глава   9

Глава   10

Одержимость  (весна-осень   256 г н э)

Глава   12

Глава   13

Глава   14

Глава   15

Глава   16

Глава   17