Смит Уилбур

Чадборн Марк

Новое царство

Уилбур Смит

Новое царство

Для Мохинисо

Ты исцелила мое сердце и дала мне силу целой армии

Спасибо тебе за то, что подтолкнула меня стать лучшим писателем,

каким я только могу быть

Дорогой Читатель,

Одним из самых приятных сюрпризов в моей карьере стал успех "Божества реки" и последовавших за ним романов древнеегипетской серии - "Седьмой свиток", "Чародей", "Миссия", "Божество пустыни" и "Фараон". Когда издатель впервые выразил заинтересованность в сотрудничестве со мной и соавторами в исследовании нерассказанных историй Таиты, я был взволнован их интересом и последовавшей за этим рекламой и был готов вернуться в свой собственный Древний Египет. Я перечитал серию, обнаружил пробел и живо представил в своем воображении, что задумал Таита. Именно в этом пространстве между "Божеством реки" и "Чародеем" сейчас находятся "Божество пустыни" и "Фараон". Было приятно проводить больше времени с Таитой. Некоторые утверждают, что он - мое альтер-эго (но это вопрос между Таитой и мной).

Египет всегда очаровывал меня, это был перекресток континентов, основа истории цивилизации – все это произошло там. Вторжение гиксосов было временем смятения и хаоса, и именно поэтому я смог дать волю своему воображению, заполнив пробелы того периода.

Одно из удовольствий общения с моими поклонниками - это вопросы, которые они задают мне в социальных сетях. Они хотят узнать гораздо больше о мире "Божества реки". Когда я закончил перечитывать Египетскую серию, я понял, что во всех шести романах я был настолько полностью сосредоточен на повествовании Таиты от первого лица и его стремлении защитить Два Царства, что совершенно упустил второстепенного персонажа, который заслужил собственную сцену и мог предложить другой взгляд на то необыкновенное время.

Возможно, вы помните Хуэя, молодого бандита, который становится лучшим колесничим фараона и тренирует армию, чтобы вернуть трон против собственного народа Хуэя. История Хуэя проходит параллельно миру "Божества реки", и я надеюсь, что камео Таиты вас удовлетворит. Это история мести, когда Хуэй замышляет заговор против своего брата Кена. Следите за еще одной моей любимой историей из "Божества реки". Пасхальные яйца можно найти и попробовать для моих старых и новых читателей. Надеюсь, вам понравится эта новая серия так же, как мне - ее замысел и соавторство.

Как всегда,

Уилбур Смит

***

Двое мужчин карабкались по возвышенности под бдительным оком богов. На вершине раскинулся бесплодный ландшафт, посеребренный лунным светом и изрезанный тенями. С востока дул прохладный ветерок, наполненный землистыми ароматами пышной растительности, растущей вокруг Нила.

Они были друзьями с самых ранних дней. Из них двоих Хуэй был храбрее. На нем был только льняной килт, обернутый вокруг него и завязанный узлом на талии, демонстрируя твердые и сильные конечности. В Лахуне, доме, из которого они сбежали на закате, многие все еще думали о нем как о ребенке. Хуэй винил в этом свои юношеские черты, которые все еще светились невинностью – щеки немного пухлые, никаких морщин беспокойства вокруг рта или на лбу. Подросток! Ему было семнадцать! Он сморщил нос. Эти недоброжелатели достаточно скоро убедятся в своей неправоте.

- Ты видишь это? - сказал Кики дрожащим голосом.

Его прозвище означало "обезьяна", потому что именно на нее он был похож - с тонкими руками, которые, казалось, доставали ему почти до колен, и маленьким лицом с большими темными глазами.

Хуэй прижал палец к губам. Присев на корточки, он вытянул шею, чтобы посмотреть на звезды, плывущие по небу. Да, боги всегда наблюдали, это знал каждый дурак. Он задрожал под тяжестью этих сверкающих глаз.

Его ждала великая судьба, если на то будет воля высших сил, и сегодня вечером он сделает свой первый шаг по этому пути к славе.

Жуткий лай, который они слышали во время подъема, раздался снова, на этот раз ближе, и его сердце забилось.

Хуэй обвел взглядом зазубренные зубцы скал на холмах, по которым он шел по следам старых пустынных скитальцев, и волнистые волны пустынных песков на западе. Прищурившись, он посмотрел на восток и смог разглядеть слабое мерцание Великой реки, отражавшее россыпь мерцающих звезд над головой.

Этот потусторонний вой раздался снова, на этот раз почти у его локтя, и Хуэй вскочил на ноги.

- Что это? - Кики заскулил. Он схватил Хуэя за плечо, его глаза расширились.

Хуэй издал то, что, как он надеялся, было утешительным смехом. - Будь сильным, мой друг.

- Ты затащил нас в это уединенное место, далеко от безопасности наших домов, а теперь говоришь мне не бояться? - пробормотал Кики. - Старики на скамейках у стен говорят, что в холмах водятся привидения. Демоны ходят здесь.

Хуэй подавил свое презрение, когда Кики протянул дрожащий палец. За выступом коричневой скалы поднимался силуэт. Два рога торчали из головы. Холодно мерцающие глаза уставились на них. Снова раздался этот заунывный лай.

Кики схватился за лицо и заскулил: - О, Хуэй, ты обрек нас на гибель.

Хуэй напрягся. Он стоял на своем, даже несмотря на то, что у него дрожали ноги, потому что именно так поступали великие лидеры.

Силуэт становился все более четким, пока лунный свет не выжег из него темноту, и Хуэй с облегчением обмяк. Эти рога были длинными, заостренными ушами, узкой мордой и миндалевидными кошачьими глазами. Это был пустынный кот. Он видел их только однажды, но слышал, что они лаяли, как собаки, вместо того, чтобы мурлыкать или шипеть.

Хлопнув себя ладонями по бедрам, Хуэй содрогнулся от смеха, а затем швырнул камень, чтобы отпугнуть кошку.

- Мы шарахаемся от теней, - усмехнулся он.

- И разве можно нас винить?

- Это ночь для важных событий -

- Скорее, ночь, когда дураки получают по заслугам. - Кики с вызовом поднял вихрь песка. - У нас больше шансов, что нам перережут глотки и оставят на съедение стервятникам.

Хуэй не мог с этим поспорить. Но он изобразил веселое лицо ради своего друга.

- Ты будешь петь другую песню, когда мы вернемся с даром от богов.

- Если мы вернемся.

- Смелее, маленькая обезьянка! - сказал Хуэй, обнимая друга за плечи. - Пусть огонь в твоем животе разгорается! Этой ночью твоя жизнь изменится. - Когда он увидел, что Кики сморщил нос, он поспешно добавил: - К лучшему, конечно. Девушки будут падать перед тобой на колени, умоляя тебя взять их. Хулиганы, которые мучили тебя всю твою жизнь, склонят головы в знак уважения. Ты будешь королем среди людей. Прими этот момент.

Кики покачал головой. - Это слишком опасно. Мы должны повернуть назад.

Хуэй улыбнулся, чтобы скрыть свое разочарование. Ему предстояло еще многое сделать для убеждения.

- И потерять немыслимый приз? - Он вскарабкался на валун и указал на звезды. - Огонь, пылающий в небе – вот что сказал старый пустынный странник. Там, где он упал на землю, песок превратился в стекло, а в центре широкого кратера лежал черный камень. Камень Ка, как назвал его странник пустыни. Не Камни Ка, которые остаются в гробницах, нет. Тот, который наполнен сущностью богов. Да ведь он сам сказал мне, что у него есть магическая сила. Некоторые говорят, что это может заставить человека летать вместе с птицами, если он произнесет правильные молитвы. Другие, что это вызывает призраки тех, кому отказано в месте в загробной жизни...

- Некоторые говорят, некоторые говорят. - Кики нетерпеливо вышагивал. - И почему этот старый странник пустыни сам не воспользовался этой магией? Потому что это было украдено у него – вырвано из мертвых пальцев, когда каждый человек, который шел рядом с ним, был убит. - Кики вскинул руки в воздух. - Украденный Сорокопутами! Самые кровожадные бандиты во всем Египте. И теперь ты хочешь украсть у них камень обратно. Безумие. Зачем я вообще тебя слушал?

Хуэй отвернулся, делая вид, что ищет тропу в нагромождении камней и пыли. Кики устал и был раздражен после похода, но в его словах была правда. Хуэй не мог отрицать, что проглатывал свои собственные опасения, которые теперь трепетали у него в животе, как маленькая птичка. Несмотря на всю свою браваду, он знал, чем рискует. Ограбить грабителя - это одно. Проникнуть в лагерь Сорокопутов и украсть их самое ценное имущество... Что ж, на этот раз Кики был прав. Это было безумие.

Сохраняй спокойствие, подумал Хуэй. Ты храбрый.

Хуэй снова поднял глаза к небу и стал искать созвездия, пока не нашел Четырех Сыновей Гора – там, точно там же, где его отец указал ему, когда он был мальчиком. Его проводник. Его судьба. Он почувствовал себя успокоенным.

Он вспомнил белые стены Лахуна, когда встретил одинокого скитальца по пустыне, просившего хлеба, чтобы наполнить свой пустой желудок. Закутанный в черную мантию, с шарфом, повязанным вокруг головы, человек имел лицо, такое же обветренное и загорелое, как пустоши, по которым путешествовали хабиру. В обмен на сухую корку он рассказал Хуэю о Камне Ка и нападении на его караван. Глаза Хуэя загорелись, когда он услышал, что в этой истории есть потенциал. Конечно, это может быть пустяком. Эти племена странников любили свои сказки. Но если это правда, то боги подарили Хуэю шанс овладеть чем–то большим, чем он когда-либо знал - для себя, для своего отца и семьи, для Лахуна.

Он не осмеливался говорить об этом широко. Его отец, Хави, прогнал бы его в свою комнату – опасность была слишком велика. Бандиты оставили кровавые следы по всему Египту. И все же он представлял себе лагерь Сорокопутов в горах, переполненный захваченными девушками, которых продавали в рабство, и огромные палатки, наполненные невообразимой добычей из их набегов вдоль побережья Нила к югу от Дахшура. Бандиты, без сомнения, были бы пьяны, празднуя свой большой успех и купаясь в уверенности, что именно они будут благословлены богами. Они напились, заснули и были слишком одурманены, чтобы заметить маленьких крыс, шныряющих среди их палаток, чтобы лишить их великой награды.

Хуэй спрыгнул со своего камня. - Робкие сердца никогда не достигали ничего великого. Но если ты хочешь повернуть назад, я не могу стоять у тебя на пути.

Кики посмотрел вниз по склону холма на пустые пустоши.

- Один?

- Или ты мог бы последовать за мной навстречу великой судьбе. Подумай – дар самих богов. Какое возвышение было бы возложено на человека, который вернул это в Лахун? Да ведь даже сам фараон озарил бы своим великолепием такого героя. Или героев.

Кики в нерешительности склонил голову. - Я доволен своей участью. Герой звучит как опасный титул. Нет, скажи мне еще раз, что мы можем получить, рискуя своей шеей? То, что я могу держать в руках.

- Богатства, превосходящие твои самые смелые фантазии. Нечто столь благословенное, столь редкое будет желанным для великих и могущественных людей во всем мире. Они заплатят что угодно, чтобы завладеть им. Вот почему странники пустыни впервые взяли его. Вот почему Сорокопуты украли его у них. Воспользуйся этим моментом, Кики, и мы станем самыми богатыми, самыми благородными людьми во всем Лахуне. Ты больше никогда ни в чем не будешь нуждаться. Во всем мире нет более ценного приза.

Прежде чем Кики успел сделать свой выбор, Хуэй услышал приближающиеся к ним шаги. Он выхватил из складок килта нож с коротким лезвием. Он понятия не имел, как использовать его для самозащиты, никогда в жизни не дрался. Он молился, чтобы отблеск лунного света на меди был достаточным сдерживающим фактором.

Кики издал дрожащий стон.

Из ночи вырисовалась фигура, и, вздрогнув от облегчения, Хуэй увидел, что это был Кен.

- Брат! - окликнул он. - Ты пытаешься напугать нас обоих до смерти?

- Говори тише, - отрезал Кен.

Когда новоприбывший резко остановился перед ними, Хуэй увидел, что глаза его старшего брата бегают по сторонам, расширенные от страха. Он разведывал путь впереди, когда они приближались к лагерю бандитов.

- Что такое? - спросил Хуэй.

Кен схватил его за руку. - Мы должны повернуть назад.

- Сорокопуты приближаются? Знают ли они о нашем плане? Они собираются выпотрошить нас и бросить на съедение стервятникам? - Паника Кики усугубила его слова.

- Пойдем со мной.

Кен развернулся на пятках и помчался обратно по камням, на этот раз пригибаясь.

Хуэй почувствовал, как узел дурных предчувствий внутри него становится все туже. Кен был выше его ростом и худой, как иголка, с впалыми щеками, из-за которых он выглядел так, как будто не ел много дней. Но когда он улыбался, его лицо озарялось, и все вокруг словно купались в радости. У них был один и тот же отец, но разные матери. Хави сначала взял мать Кена Исетнофрет, что было сделано по политическим соображениям, и она также подарила ему дочь Ипвет. Хуэй нежно любил ее. Но Хави влюбился в Кию, мать Хуэя, которая умерла, рожая его. Это объясняло, почему два брата были так непохожи друг на друга. Но они были разными и по характеру. Кен был таким же твердым, как выступающие камни на том склоне холма, непреклонным, когда он чего-то желал. И его стройная фигура скрывала мощную силу. Когда они были моложе, Хуэй был свидетелем того, как он избил двух хулиганов, несколько раз ударив одного из юношей головой о стену дома их отца, пока нос не был сломан, губы не превратились в кашу, а половина зубов не была выбита. Кен тоже был храбр. Что бы его ни беспокоило, было бы разумно принять это во внимание.

Хуэй и Кики отправились вслед за Кеном, они втроем бежали вместе, как делали с тех пор, как были мальчиками. Это были те, кому Хуэй доверял больше всех на свете, единственные люди, которым он был готов рассказать об этом великом приключении. За всю свою жизнь они не провели и дня порознь. Когда-то они носились по улицам Верхнего города со своими кнутами и спорили из-за кеглей. Теперь они были потенциальными ворами и героями. Как правильно , что они были здесь вместе этой ночью.

Впереди Кен замедлил шаг и остановился в начале тропы, идущей вдоль оврага между двумя высокими скалами. Он поднял глаза.

Хуэй проследил за взглядом Кена. Силуэты на фоне звездного неба парили в воздухе, шесть из них, казалось, парили над землей. Они трепетали на ветру, проносившемся над возвышенностью.

Сначала Хуэй изо всех сил пытался понять, что он видит. Кики, однако, издал еще один сдавленный стон. Он поднял голову, словно молясь, чтобы он ошибся, но потом в ужасе отдернул голову.

Хуэй придвинулся к брату. Они молча смотрели друг на друга.

Шесть тел висели на веревке, натянутой между двумя камнями. Канюки и коршуны уже полакомились нежной плотью на лицах. Скулы и челюсти блестели в лунном свете, а ряды пожелтевших зубов оскалились. Но именно эти пустые глазницы, глубокие и черные, как ямы Дуата, смотревшие на них сверху вниз, осуждая их как недостойных, наполнили их ужасом.

Кики рухнул на колени и заломил руки.

- Сорокопуты мало заботятся о душах своих жертв, - пробормотал Кен.

Он смотрел в затененные глазницы ближайшего мучительного видения.

- Предупреждение, - ответил Хуэй.

И послание было ясным. Чужаков ждала только смерть.

***

Золотые искры закружились к мерцающим созвездиям в небе. Хотя ночной ветер с последним ревом раздувал костер, пламя начало затухать, тлеющие угли светились красным в волнах серого пепла. В колеблющемся янтарном свете колыхалось нагромождение высоких квадратных палаток. Среди них послышались рыдания, без сомнения, одной из пленниц, которые прекратились так же внезапно, как и начались.

Под светом полной луны лагерь Сорокопутов дремал.

Глаза Хуэя заслезились от случайной струйки дыма. Он чувствовал сладкий аромат овечьего навоза и соломы, которые служили топливом для костра. Как долго он лежал на животе на этой каменной плите, внимательно разглядывая лагерь бандитов, а Кики и Кен едва осмеливались дышать рядом с ним? Казалось, прошла целая вечность. Но время должно было быть подходящим, даже несмотря на то, что ребра болели, а колени и локти ныли - от скольжения по твердой земле, словно гадюки, чтобы не быть замеченными лунным светом.

Египет когда-то был величайшей империей на земле, Хуэй случайно услышал, как его отец, губернатор, рассказывал об этом одному из высокопоставленных гостей. Но теперь он был осажден шакалами со всех сторон, и добрый народ жил в постоянном страхе. Их царю не хватало наследника и силы, чтобы удержать Великий Дом Египта , а в хаосе в низовьях Нила появился лжефараон, претендующий на трон. Там господствовали его солдаты. На западе ливийцы доминировали вместе со скитальцами по пустыне, хабиру, разбойниками и головорезами. Иностранцы, а не египтяне. У них не было никакого положения на этой земле и никогда не будет. А на востоке варвары, гиксосы, испытывали решимость защитников Египта своими кровавыми боевыми отрядами. Хуэй слышал много историй об этих ужасных воинах. Он молился, чтобы никогда не встретить ни одного из них.

Но, слушая своего отца, казалось, что именно Сорокопуты вызывали наибольший страх.

Эти разбойничьи шайки, каждая во главе со своим вождем, наводили ужас по всей длине и ширине Нила. Они нападали средь бела дня, нанося удары даже в тени городских стен, убивая любого мужчину, женщину или ребенка, которые вставали у них на пути. Они безнаказанно брали то, что хотели, исчезая в дикой местности, чтобы спланировать свой следующий рейд. Хави сетовал на слабость дворцовых чиновников, которые, казалось, были неспособны что-либо сделать, чтобы привлечь Сорокопутов к ответственности.

- Сорокопуты - сила в стране, способная соперничать с самим государством. Никто не посмеет бросить им вызов, - прошептал Хави. - В них нет ни доброты, ни сострадания. Эти кровожадные бандиты перерезали бы глотки своим собственным матерям, если бы увидели в этом выгоду.

И вот Хуэй был здесь, осмеливаясь бросить им вызов. Возможно, Кики был прав, назвав его дураком. И все же мысль о богатстве, которое свалится в его руки, как только он вернется с Камнем Ка – большой дом, которым он мог бы владеть, даже больше, чем у его отца, армия рабов, земля, обожание... Такая жизнь стоила любого риска.

Одна палатка была больше остальных. Ее поставили поближе к костру, чтобы пламя согревало ее обитателей в течение всех ночных часов. Хотя в лунном свете она казалась серой, Хуэй представлял ее роскошно-пурпурной, резиденцией, подходящей тому человеку, который был достаточно силен, чтобы возглавить эти бедствия пустыни. Над ней развевалось знамя. Черные полосы пересекали цветное поле. Кроваво-красное? Он бы выбрал именно это.

Рядом с палаткой вождя была палатка поменьше, но все же больше, чем места отдыха воинов. Несомненно, именно там Сорокопуты хранили свою добычу, достаточно близко, чтобы вождь знал, если кто-нибудь из его людей попытается украсть что-нибудь для себя. Значит, туда им и надо было идти. Хуэй вытянул палец, прослеживая путь среди небольших палаток.

- Пожалуйста, - прошипел Кики, - давайте подумаем еще раз.

- Ты можешь вернуться к своей матери, - сказал Кен голосом ледяным, как глубокая речная вода. - Пусть она вытрет твои детские слезы.

Хуэй положил руку на плечо своего друга.

- Сейчас не время отступать, Маленькая Обезьянка, - прошептал он. - Не тогда, когда самый славный из призов почти в наших руках.

Лицо Кики в лунном свете было пепельно-серым, взгляд неподвижным. Сможет ли он преодолеть свой ужас и сделать то, чего от него ожидают? Хуэй не был уверен.

Он вспомнил ту ужасную демонстрацию повешенных жертв Сорокопутов, и снова задохнулся от вони гнили.

Хуэй чувствовал, как его сердце колотится внутри него,а в животе завязался тошнотворный узел. Его план казался безошибочным, когда они сидели в тени навеса на крыше дома его отца в Лахуне.

- Мы не бойцы, - выпалил Кики. - Мы дураки, которые слишком много смеемся и падаем, когда пьяны, и всегда говорим девушкам неправильные вещи.

Он прав, подумал Хуэй. Но это был их единственный шанс стать кем-то другим.

Бедный, часто обижаемый Кики. Сердце Хуэя болело за него. Как он мог подвергнуть своего друга еще большему страданию, чем то, что он уже испытал за свою короткую жизнь? Когда они растянулись в пыли, Хуэй взглянул на Кена.

Кен приподнялся на локтях, его лицо пылало вызовом.

- Мама сказала мне, что у богов есть план для всех людей, - сказал он, его слова были выразительными и твердыми. - Они открывают это не с раскатом грома, а с медлительностью ветра, открывающего золотую пластину, зарытую в песок. Это послание легко пропустить, и именно этого хотят боги, ибо они хотят, чтобы люди всегда обращали внимание на их присутствие. Мы стоим на развилке дорог. Один путь ведет к нашей судьбе. Другой путь ведет к пути, где боги накажут нас за то, что мы слепы. На этом пути у нас нет ничего, кроме тяжелого труда и страданий до самой смерти.

Хуэй почувствовал, как волосы на его шее встали дыбом. Да, это было то, что он чувствовал, хотя он никогда бы не смог выразить это так красноречиво, или сформулировать это в мудрости родной матери Кена, Исетнофрет.

Кен посмотрел на них обоих. - Это наш момент.

Хуэй кивнул. - Наш выбор. Жизнь в тяжелом труде или жизнь в радости.

Кики сказал: - Ты обещаешь мне, что это правильное решение?

- Я не сомневаюсь, - ответил Хуэй.

И все же, когда лагерь был так близко, было невозможно отрицать реальность того, что ждало впереди.

Костер потрескивал.

Развилка на дороге. Путь к судьбе.

Прищурившись от дыма, Хуэй увидел охранника, сгорбившегося у холмистой дюны. Судя по всему, только один. И почему их должно быть больше? Никто в здравом уме не стал бы нападать на эту банду перерезающих глотки.

Охранник был неподвижен, как один из тех камней на склоне холма, поджав ноги и уткнувшись лбом в колени. Спящий. Боги улыбнулись им.

Кен взглянул на луну. - Слишком яркая. С таким же успехом мы могли бы танцевать там в полдень.

- В полдень наши хозяева не спали бы, они были бы пьяны, - ответил Хуэй. Или эта ночь, или вообще ничего.

Они зашли слишком далеко, чтобы повернуть назад. Скоро они узнают, какой план у богов был для них.

Хуэй перевел взгляд с одного лица на другое, а затем, кивнув, пополз вперед, одним глазом следя за дремлющим часовым. Он чувствовал, что Кен и Кики следуют за ним.

Хотя его локти и колени горели, он тащился медленно, тихо, как в могиле. Может, Сорокопуты и пьяны, но такие негодяи всегда спят, насторожив одно ухо и положив руку на меч.

Заползая в полосу лунной тени вдоль края лагеря, Хуэй успокоился и подождал, пока Кен и Кики присоединятся к нему. Из ближайшей палатки донесся храп.

Он приложил ладонь к уху. Они должны были быть начеку при малейшем шорохе.

Сейчас было время величайшей опасности.

Кровь стучала у него в висках, когда он крался по краю палатки, пригибаясь. В конце лабиринта из веревок и колышков костер мерцал все слабее, и круг оранжевого света отступал. Никто не пошевелился.

Вскоре Хуэй уже сидел на корточках перед тем, что, как он был уверен, было палаткой с добычей. Когда он убедился, что слышит внутри только тишину, он прикоснулся к трем кожаным ремешкам, которыми были закрыты клапаны палатки, и ловкими движениями развязал каждый узел.

Он чувствовал на себе взгляды Кена и Кики. Собравшись с духом, он отодвинул полог в сторону.

Лезвие света от угасающего костра прорезало темноту в палатке. Корзины высотой по пояс, сделанные из туго связанного тростника, были сложены рядом со множеством глиняных горшков. Одна корзина была переполнена серебряными амулетами и медными пластинами, сверкающими ожерельями, инкрустированными лазуритом, и украшенными драгоценными камнями головными повязками, сорванными с самых богатых женщин - жертв этих налетчиков. Одна из крышек глиняных горшков соскользнула, и внутри нее Хуэй увидел зерно. В воздухе витал густой аромат масла. Бандиты могли обменять здесь все на то, что им заблагорассудится.

Хуэй проскользнул внутрь. Кен и Кики последовали за ним.

Хуэй оставил полог слегка приоткрытым, чтобы свет от костра освещал их поиски, и прокрался среди добычи. Кен неуклонно переходил от корзины к корзине, поднимая каждую крышку и заглядывая внутрь.

Кики задержался у входа в палатку, не обращая внимания на отчаянные призывы Хуэя. Маленькая Обезьянка указал на одну корзину. Она была освещена янтарным светом, пробивающимся сквозь щель в створках палатки, как будто боги осветили ее для них. Корзина стояла отдельно, вокруг нее было свободное место - странное зрелище среди нагромождения трофеев.

Хуэй увидел то, что заметил Кики. Корзина была поставлена аккуратно, и к ней была проложена дорожка, чтобы содержимое можно было легко осмотреть. Хуэй ухмыльнулся своему другу. Кики всегда был умным.

Сердце Хуэя бешено заколотилось, когда его рука зависла над крышкой корзины. Возможно, это был его суеверный ум, но он почувствовал холодную силу, исходящую от сосуда. Кожа на его предплечьях покрылась гусиной кожей, и на мгновение он испугался мысли о том, чтобы поднять крышку и посмотреть на то, что имело контакт с самими богами.

Он осторожно поднял крышку.

Не было ни вспышки света, ни раската грома. Но когда Хуэй вглядывался в темноту, он почувствовал, как в его голове раздается шепот, странные голоса, говорящие на языке, который он не узнавал, но который, казалось, был наполнен ужасным смыслом. Это было правильное место.

Прошептав молитву, он просунул дрожащую руку внутрь. Его пальцы коснулись чего-то твердого, завернутого в то, что на ощупь было похоже на мягчайшее полотно.

Внезапно Хуэй краем глаза почувствовал движение в глубине корзины. С приглушенным криком он бросился назад.

Извилистая фигура вынырнула из темного нутра. Голова кобры в капюшоне покачивалась перед ним, украшенная черными и серебряными камнями, поблескивающими в свете костра. Раздвоенный язык высунулся из широко разинутого рта, сверкнули наполненные ядом клыки.

Хуэй застыл в страхе, загипнотизированный гибкими движениями змеи. Он видел, как человек умирал в медленной агонии от одного укуса этих сжимающихся челюстей.

Кики предупреждающе прошипел, махнув руками в сторону входа в палатку. Его невольный крик! Он был слишком самоуверен и теперь обрек их всех на гибель.

Сделав выпад назад, Хуэй низко пригнулся. Кобра ударила, но ее свирепые челюсти разорвали воздух. Хуэй ударил ногой, и корзина со скрипом отлетела в сторону. Змея улетела вместе с ней. В последний раз он увидел свернувшийся хвост, сверкающий, как расплавленный металл, когда змея скрылась в тени.

Порывшись глубоко в корзине, Хуэй вытащил приз из глубины. Он должен был быть уверен. Откинув ткань, он поднял изъеденный черный камень с зазубренными краями, размером примерно с человеческую голову. Глаза мальчика засияли от удивления, и они разинули рты, уставившись на него, но только на мимолетное мгновение. Завернув Камень Ка и прижав его к груди, Хуэй пополз к пологам палатки. Снаружи он слышал эхо криков и свистки, доносившиеся с края лагеря. В тот момент, когда они выйдут и покажут себя, Сорокопуты набросятся на них. Но и ждать там они тоже не могли. Палатка с добычей будет первым местом, которое бандиты обыщут.

- Ты, болван, - выплюнул Кен. - Ты убил нас всех.

- Прочь, - увещевал Хуэй. ‘Боги будут присматривать за нами’.

Он пронесся мимо двух других и врезался в дымную ночь.

От одного взгляда кровь в его жилах превратилась в ледяную воду. Повсюду головы высовывались из палаток, последние остатки сна исчезли в одно мгновение. Несколько сорокопутов сновали туда-сюда в поисках причины потревожившего их шума.

Один из них уже держал в руке свой бронзовый меч и направлялся к палатке, где хранилась их добыча. Когда он увидел Хуэя и Камень Ка, его лицо озарилось шоком, сменившимся яростью. Из его уст вырвался крик тревоги, взлетевший до небес. И тут же лагерь всколыхнулся, словно потревоженный муравейник.

Хуэй бросился вперед. Их путь через лагерь был свободен. Значит, шанс есть, пусть и небольшой.

Хуэй на бегу перепрыгивал через канаты. Его ноги проскакивали мимо колышков, инстинкт заставлял его двигаться вперед.

Кто-то кричал, что их ограбили, что Камень Ка был украден. Прогремел новый взрыв ярости.

Позади него Кики скулил, как пар, вырывающийся из закрытой кастрюли, булькающей на очаге.

Пробегая мимо края лагеря, Хуэй услышал грохот и крик. Он обернулся, только чтобы увидеть, что упал не Маленькая Обезьянка, а Кен. Кики опередил брата, он остановился и полуобернулся.

На фоне костра вырисовывался силуэт собравшейся стаи Сорокопутов. Сверкали мечи. Их рев слился в единое рычание, как у огромного зверя, жаждущего набить брюхо.

Кен изо всех сил пытался подняться на ноги, когда орда ринулась вперед.

Брат Хуэя! Его брат, которого он любил больше всего на свете!

Прежде чем Хуэй успел пошевелиться, Кики перемахнул через предательские канаты, схватил Кена за запястье и рывком поднял упавшего на ноги. Кен тяжело поднялся на ноги и, шатаясь, бросился в объятия Маленькой Обезьянки.

Но было уже слишком поздно. Сорокопуты почти настигли их.

На краткий миг Кен и Кики уставились друг другу в глаза. Хуэй не мог сказать, какое безмолвное общение проходило между ними – возможно, молитва благодарности за дружбу, которую они разделили, возможно, признание того, что они встретят смерть вместе, братья во всем, кроме крови.

Кен схватил Кики за плечи, должно быть, в последнем объятии... а затем развернул его и швырнул в толпу.

Хуэй был поражен. Кен никогда раньше не проявлял трусости, не пренебрегал жизнью других людей, а уж тем более друга, столь же близкого, как и родственники.

- Брат, что ты наделал? - прошептал Хуэй себе под нос, изо всех сил пытаясь осознать то, что разворачивалось перед его глазами. Он всегда уважал Кена за его храбрость и силу. Но это был не тот брат, которого он знал!

Кики попятился назад, размахивая руками. Хуэй с ужасом наблюдал за тем, как лицо его друга исказилось, когда он осознал свою судьбу.

Хуэй сделал полшага вперед, чтобы помочь, но потом спохватился. Что он мог сделать? Это было безнадежно.

Маленькая Обезьянка зацепился ногой за веревку и упал на спину. Сорокопуты с воем набросились на него.

Когда он отползал, Хуэй почувствовал приступ отвращения. Крики его друга прорвались сквозь победный вой. Кики подняли на ноги. Мускулистая рука обхватила его горло, готовая свернуть ему шею. Его схватили за запястья и дернули назад, а кончики мечей уперлись ему в грудь, чтобы в нужный момент пронзить его насквозь.

Кен подскочил к Хуэю. Он не мог заставить себя посмотреть на своего брата. И когда Кен схватил его за руку, чтобы оттащить, Хуэй отбросил руку. Он застыл, не в силах бежать и бросить друга на произвол судьбы, зная, что если останется, то непременно умрет.

Сорокопуты, казалось, почувствовали его мучения. На лицах мелькнули ухмылки, и они замедлили шаг, теперь, когда знали, что одержали верх, продвигаясь вперед с Кики среди них. Дразня. Призывая Хуэя и Кена прийти к ним.

- Стоять на месте!

Голос прогремел по всему лагерю, и все замолчали. Сорокопуты, спотыкаясь, остановились на расстоянии броска копья от того места, где стояли Хуэй и Кен.

Среди орды Сорокопутов открылся путь. Хуэй наблюдал за фигурой, шагающей по нему. Высокий и худощавый, его кожа была обожжена солнцем пустыни до цвета красного дерева. Хуэй посмотрел в эти черные глаза и крючковатый нос и увидел в нем кровь хабиру. Мужчина ухмыльнулся, его белые зубы сверкнули среди черной щетины его густой, курчавой бороды.

Когда мужчина остановился рядом с дрожащим Кики, он сказал: - Ты знаешь, кому ты бросил вызов? - Голос звенел от высокомерия. Это был человек, которому никогда не бросали вызов. - Меня зовут Басти Жестокий, и я ношу этот титул не зря.

Хуэй почувствовал, как кровь отхлынула от него. Он знал это имя и связанную с ним репутацию. А кто в Лахуне не знал? На руках Басти была кровь тысячи людей. Более пяти сезонов этот предводитель хищников уничтожал караван за караваном, доставлявших товары с востока. Басти, совершавший набеги на медные рудники и предававший мечу всех инженеров, истреблявший столько рабов в плодородных поместьях вдоль Нила, что сами поля стали красными. И как только он убил этих работников, он сжег урожай без всякой причины, кроме мучений. Теперь там росли только сорняки; так сказали торговцы, когда прибыли в Лахун.

- Жестокий. - Подходящее название.

- Отпусти моего друга, - крикнул Хуэй. Его голос дрожал.

- Оставь его, - прошептал Кен. - Он уже мертв. Но мы все еще можем спасти свои шеи. Мы намного быстрее этих неуклюжих Сорокопутов, и они это знают. Мы моложе и полны огня больше, чем они. Если мы убежим сейчас, они никогда нас не поймают.

Как холодно звучал голос его брата. Хуэй никогда раньше не слышал, чтобы он так говорил.

Басти отдал приказ, и рука, сжимавшая горло Кики, отпала. Басти заменил его своим кривым ножом. Лезвие вонзилось в кожу, образовался пузырь крови. Кики начал всхлипывать.

- Отдай мне предмет, который ты держишь в руках, и я буду щедр, - продолжил повелитель хищников.

Хуэй все еще нес завернутый в ткань сверток.

Предводитель Сорокопутов был достаточно умен, чтобы понять, что два молодых вора одержали здесь верх. Кен был прав; их молодость придавала им скорость, которой эти налетчики больше не обладали. Они могли легко исчезнуть в темноте пустынной ночи, и Басти, возможно, никогда больше не увидит свою добычу. И поэтому он был готов торговаться.

- Я оставлю вас всех в живых, и вы сможете свободно уйти отсюда. Такого подарка я не предлагал ни одному врагу, - продолжил Басти. - И я позволю каждому из вас взять с собой по кошельку серебра, чтобы все знали, что жестокость можно смягчить добротой. - Его губы изогнулись в натянутой улыбке, в которой не было теплоты.

Во рту у Хуэя было так же сухо, как и в песках вокруг них. Он ни на мгновение не доверял этому кровожадному бандиту. Но что он мог поделать? Он смотрел, как слезы блестят в лунном свете на щеках его друга, и пытался представить, какие ужасные мысли будут крутиться в голове Кики в этот момент.

Хуэй протянул сверток, чувствуя вес Камня Ка внутри него.

Басти ухмыльнулся. Он кивнул, и двое мужчин вышли вперед, чтобы забрать свой дар от богов. Хуэй одними губами произнес безмолвную молитву богам, чтобы они спасли их. Он знал, что должен бежать, но не мог оторвать взгляда от перепуганного лица Кики.

Рядом с собой он почувствовал, как его брат пошевелился, возможно, испытывая чувство вины за трусливый поступок, который он совершил.

- У меня нет другого выбора, кроме как отдать Камень Ка, - пробормотал Хуэй.

Когда Кен не ответил, Хуэй бросил на него быстрый взгляд. Странный, рассеянный взгляд застыл в глазах его брата.

Внезапно, подобно разворачивающейся огромной змее, Кен сделал выпад. Он схватил Камень Ка и вырвал его из рук Хуэя. Хуэй думал, что его брат собирается вернуть приз Сорокопутам в обмен на их свободу. Вместо этого Кен развернулся и бросился прочь от лагеря.

- Дураки! - взревел Басти. - Это не игра.

Взмахнув рукой, он провел острием клинка по горлу Кики. Хлынула кровь. Друг Хуэя булькнул, его ноги подкосились, и он упал обратно в толпу налетчиков, избавив Хуэя от ужаса увидеть его последний момент.

Хуэй почувствовал прилив отчаяния, который, как он думал, мог свести его с ума. Но Басти поднял руку и дернул ее вперед, и Сорокопуты набросились на него, как стая собак, выпущенных своим хозяином, щелкая зубами, воя и преисполненные жажды крови.

Развернувшись на пятках, Хуэй бросился прочь. Он мог только разглядеть серую фигуру Кена, исчезающую на пустыре, и помчался за ним.

Все, о чем Хуэй мог думать в водовороте своего горя, было то, что Кики был самым храбрым из них всех. А Хуэй по своей трусости убил его.

Но затем его охватило отчаянное желание выжить, и он побежал так быстро, как только мог, его мысли были унесены прочь безумием страха. Дикие звуки охотничьего отряда гремели у него за спиной, налетчики, которые никогда не успокоятся, пока он не умрет.

***

Алая линия прочертила горизонт перед двумя бегущими людьми. Грудь Хуэя горела, а ноги дрожали, как будто у него была лихорадка. Кен спотыкался, как пьяный. Сколько еще они смогут бежать, прежде чем истощение поставит их на колени и смерть быстро последует за ними?

Позади них Сорокопуты устремились в погоню, неумолимые, как смерть. Хуэй слышал их боевые кличи. Он знал, что они никогда не повернут назад. Камень Ка был слишком большой добычей, чтобы отказаться от него. Басти Жестокий потребовал бы голову любого человека, который провалил бы свою миссию. Страх и несметная награда - две великие силы, подстегивающие людей идти к своей судьбе.

Бандиты приближались. Это были суровые люди, привыкшие к лишениям дороги, закаленные долгими маршами под палящим солнцем, сердца которых превратились в камень из-за женщин, которых они изнасиловали, детей, которых они убили.

Когда Хуэй и Кен бежали из лагеря, боги улыбнулись им. Темнота быстро поглотила их. Они ныряли в расщелины в скале, исчезая из виду, а затем меняли направление взад и вперед, используя валуны в качестве укрытия. Это дало им немного времени, пока Сорокопуты искали след. Затем они вскарабкались по осыпи в направлении Лахуна, хотя знали, что их дом слишком далеко, чтобы добраться до него, прежде чем солнце сожжет их до хрустящей корочки, и они упадут на колени от усталости. Но Хуэй почувствовал, как ветерок обжигает его кожу, становясь все сильнее с каждой минутой, и он разработал план. Результат был бы рискованным, но это было все, что у них было.

- У меня есть план, - сказал Хуэй.

Ветер начал завывать, и вскоре по пустыне пронеслась пыльная буря. Когда песок впивался в их лица раскаленными иглами, они закрывали рты и носы складками ткани, которые всегда носили на поясе, и склоняли головы, чтобы защитить глаза.

Пошатываясь от ветра, Хуэй махнул рукой, чтобы направить Кена. Рев бури поглотил бы любые слова. Кен повиновался. Хуэй продвигался вперед так сильно, как только мог выдержать на пронизывающем ветру. Пыльная буря затмила луну, превратив ее в самую темную из ночей, а ветер стер их следы.

Повинуясь инстинкту, Хуэй направился к ряду камней, торчащих из земли, как клыки какого-то погребенного зверя. Когда они обошли их с другой стороны, то по линии валунов направились на восток. Нил и цивилизация, пульсирующая на его берегах, были ближе, чем их дом. Хуэй подсчитал, что они могут затеряться в поселениях, расположенных вдоль извилистой реки, пока не найдут дорогу обратно к себе домой.

Теперь это была их единственная надежда.

Эта уловка, по крайней мере, выиграла им немного времени. Когда пыльная буря пронеслась перед ними, и завывание ветра стихло, они услышали хриплые крики Сорокопутов, исчезающих на западе. Хуэй знал, что это только вопрос времени, когда бандиты осознают свою ошибку. Он молился, чтобы этого было достаточно.

Они продолжали бежать на восток, направляясь к берегам Нила. Они карабкались по камням, пока не достигли подножия холмов. И какое-то время казалось, что они сбежали.

Но Хуэй снова услышал этот леденящий душу зов и отклик охотничьей стаи, и его сердце упало. Теперь он понял, что если им суждено умереть, он должен сначала встретиться лицом к лицу со своим братом. Он остановился.

Убрав тряпку со рта, Хуэй сказал: - Как ты мог, брат? - Его голос дрогнул, и он подавил рыдание. - Ты сам почти убил Кики. Бросить его этим убийцам! Он был нашим другом – нашим другом с тех пор, как мы едва могли ходить.А ты отбросил его, как будто он ничего для тебя не значил...

Кен поднял руку, требуя тишины. Хуэй наблюдал за глазами своего брата в щели между складками ткани, и в этот момент он вообще не узнал его.

Кен медленно вытащил тряпку изо рта.

- Басти никогда не собирался отпускать Кики, ты же знаешь. Он был мертв в тот момент, когда вернулся за мной. Я всегда буду благодарен за его жертву -

- Жертва! Ты бросил его в эту рабскую стаю!

- Лучше один из нас умрет, чем оба.

Хуэй почувствовал тошноту от бесчувственного тона, который он услышал в голосе своего брата. Он всегда знал, что Кен был жестким и амбициозным. Но безжалостность, которую он проявил в тот момент, была шокирующей. Это все время лежало внутри Кена, и вырвалось наружу в тот момент, когда его инстинкт подсказал ему, что ему нужно сделать, чтобы выжить. Жизнь Кики ничего не значила для Кена. Как мог Хуэй никогда раньше не замечать этого качества в своем брате?

Хуэй почувствовал, как мир уходит у него из-под ног. Он никогда не сможет смотреть на Кена в прежнем свете. Те узы, которые они разделяли, были разорваны, и их никогда не удастся собрать воедино. Но что-то более тревожное шевельнулось в нем.

Должна ли быть справедливость? Хуэй подумал о матери Кики и о горе, которое охватит ее, когда она узнает о смерти своего любимого сына.

Сможет ли Хуэй носить тайну Кена с собой до конца своих дней, терзаемый чувством вины? Действия его брата лишили Кики загробной жизни. Никакие похоронные обряды не переведут его через порог. Должен ли он рассказать все, чтобы хоть как-то исправить ситуацию? Может ли он предать своего брата?

- Если бы ты отказался от приза, Басти не проявил бы милосердия, - говорил Кен. - Мы трое сейчас висели бы на этой веревке вместе с другими его жертвами, стервятники рвали бы нашу плоть, предупреждение любому, кто осмелился бросить ему вызов. - Он кивнул на сверток, который Хуэй теперь прижимал к груди. - У нас все еще есть это – слава, которую мы пришли завоевать. У нас все еще есть одна вещь, за которую могущественные люди отдали бы жизнь, чтобы держать ее в своих руках, и ключ к великому богатству. У нас все еще есть наши жизни. И у нас все еще есть наша судьба.

- Но Кики... - запротестовал Хуэй.

- Ты убил его, брат. Ты, - прошипел Кен. Ты уговорил его отправиться в это дурацкое путешествие. Ты околдовал его рассказами о богатстве и славе. И ты сказал ему, что он будет в безопасности, что бы ни случилось. Если в чем и есть вина, так это в тебе. Твоя жадность к чему-то большему убила Кики. Не я.

Квен показал Хуэю свою спину. Больше сказать было нечего.

Хуэй почувствовал, как слезы защипали ему глаза. Это обвинение прожгло путь в его сердце, и он знал, что, по правде говоря, не может отрицать этого.

***

Ноги Хуэя дрожали при каждом шаге. Кен раскачивался из стороны в сторону. Пот скользил по ним обоим, пропитывая их килты и щипал глаза, когда дневная жара лизала землю. Скоро это иссушит то немногое, что осталось в их конечностях.

Хуэй судорожно втянул воздух, и внезапно его ноздри сморщились от нового запаха.

- Подожди, - воскликнул он. Кен оглянулся. - Вдохни воздух.

Глаза Кена сузились. На его лице появилась ухмылка.

- Река!

Хуэй чувствовал слабый привкус растительности и сырой земли, но для голодающего это было все равно что кусок хлеба. Сорокопуты были вне поля зрения за их спинами, но они быстро приближались – Хуэй слышал, как их крики становились все громче. Если повезет, он и его брат смогут затеряться среди множества людей, живущих вдоль берегов.

Каким-то образом они нашли в себе силы сорваться на спотыкающийся бег. Вскоре Хуэй прикрыл глаза от света, отражающегося от Нила. Его легкие наполнились запахами огромной, животворящей реки.

Они погрузились в изумрудный мир, одеяло упорядоченных полей, где трудились люди, выжженные солнцем до черноты. Мужчина в килте и шляпе с серыми полями склонился над плугом с деревянными лопастями, запряженным в корову. Он поднял голову от своих трудов, чтобы посмотреть, как двое мужчин пробегают мимо края его поля, и проклял их глупость.

- Мы могли бы попросить помощи у фермеров, - выдохнул Кен.

- Как он близок к тому, чтобы упасть на колени и ждать, когда опустятся клинки, - подумал Хуэй.

Он переместил вес Камня Ка в своих руках. Казалось, с каждой минутой он становился все тяжелее.

- Думаешь, ради нас они опустят свои орудия и будут стойко противостоять орде обезумевших от крови бандитов? Скорее всего, они побегут в другом направлении быстрее, чем крысы, убегающие из зернохранилища. - Хуэй подхватил брата под руку и потащил его дальше. - Не бойся. У меня есть другой план.

У него не было никакого плана.

Рядом с рекой фермеры стояли на коленях на своих дамбах, осматривая вентиляционные отверстия, которые будут задерживать воду и поток черного ила, который придет с ней во время следующего сезона наводнений. Хуэй огляделся в поисках места, где можно было бы спрятаться. Но земля была плоской и слишком хорошо обработанной, и только рощицы финиковых пальм давали тень.

- Возможно, здесь есть солдаты, - сказал Кен, его голос дрожал от отчаяния.

Хуэй проигнорировал его. Он прислушивался к скрипу шадуфов с их ведрами для воды, качающимися на противовесах, которые фермеры использовали для орошения своих земель, но теперь даже этот звук был заглушен воем за их спинами.

На берегу Нила Кен рухнул на мягкую землю.

- Я больше не могу бежать, - прохрипел он.

Хуэй боролся с отчаянием. Спрятаться было негде, где их не обнаружили бы. Некому им помочь.

Казалось, больше ничего не оставалось делать, кроме как ждать там смерти.

Хуэй посмотрел на Нил, и его мысли вернулись к видению, которое было у него в детстве, когда он стоял на этих берегах со своим отцом. Хави приехал из Лахуна, чтобы вести дела с торговцами, которые курсировали по каналу, и Хуэй попросил разрешения сопровождать его. Был рассвет, и когда солнце поднялось над холмами, его красноватый свет превратил Великого Дарителя Жизни в реку крови, текущую по всему Египту. Он говорил об этом своему отцу.

Хуэй никогда не забывал слова Хави: - Это напоминание о том, что, несмотря на все чудеса нашей сегодняшней жизни, история нашей земли пропитана кровью. Долг всех людей - сделать все возможное, чтобы больше не проливалась кровь и чтобы мы могли создать эпоху, в которой мы будем жить в гармонии и наслаждаться всем, что завещали нам боги.

Даже будучи мальчиком, Хуэй не мог представить себе то время. Теперь, когда набеги Сорокопутов усиливались с каждым днем, а беззаконие и провалы правительства росли, это казалось еще дальше, чем когда-либо. Он мало интересовался политикой, но слышал обрывки разговоров между отцом и матерью. Казалось, мир становится хуже, а не лучше.

Хуэй посмотрел на сверток с Камнем Ка. Возможно, этот дар богов был предназначен для того, чтобы изменить это. Чтобы возвестить о наступлении новой эры мира и радости. Возможно, именно такую судьбу предназначили ему боги. И тогда жертва Кики будет оправдана? Он подумал, что его друг мог бы поверить в это.

Его сердце наполнилось радостью.

- Мы не умрем здесь, брат. Даю тебе слово. - Хуэй с удивлением услышал сталь в собственном голосе.

Он посмотрел через папирусные заросли на широкую реку, мысленно перебирая в уме все возможные варианты побега, о которых он еще не подумал. На Ниле было полно лодок всех размеров. Пока Хуэй смотрел, как они проплывают мимо, восходящее солнце превратило реку в поток расплавленного металла, яркого, горячего и пылающего обещанием нового существования.

- От крови к золоту, - подумал он. Его отец был прав. Вот в чем был урок.

Кен с трудом выпрямился.

- Смотри, - прохрипел он, указывая.

Сквозь стеклянную дымку Хуэй мог разглядеть мерцающие очертания пятидесяти или более Сорокопутов, проносящихся над полями мимо фермерских домов. Бандиты вытаптывали посевы, срубая с трудом добытые плоды тех, кто трудился, зарабатывая на жизнь вдоль берега реки. Пока Хуэй смотрел на это, из своей хижины выскочил фермер. Все, что у него было для защиты своей земли, - это палка с привязанным к концу камнем. Он побежал вперед, размахивая им в отчаянной попытке спасти свои средства к существованию.

Трое бандитов набросились на него со своими мечами, рубя и нанося удары. Он был мертв еще до того, как упал на землю.

- Такова наша судьба, - выплюнул Кен. - Вот до чего ты нас довел.

Хуэй видел, как их разведчик пробирается вперед, следуя по следам двух беглецов. Разведчики Сорокопутов могли проследить за человеком через все пустоши через несколько дней после того, как он отправился впереди них. Куда бы они ни побежали, эти бандиты найдут их.

- В воду, - сказал Хуэй, подталкивая брата вперед.

- Ты сошел с ума!

- Мы поступим так, как поступали в детстве. Кики показал нам дорогу, помнишь!

Хуэй с хлюпаньем пробрался сквозь засасывающую грязь к папирусным грядкам. Он сорвал один из зеленых тростников и поднес его к губам.

- Мы спрячемся под поверхностью и будем дышать через это. Сорокопуты подумают, что мы нырнули в реку и попытались уплыть. Даже утонули. Пока они будут искать внизу по течению, мы сможем выползти и найти другой путь домой.

Кен, как и Хуэй, знал, что это их единственный шанс.

Они плескались на мелководье, сжимая в руках тростник. Хуэй почувствовал, как у него сжалось в груди. Он не был хорошим пловцом. Некоторые течения, бушевавшие вдоль реки, были достаточно сильны, чтобы сорвать их с берегов и унести навстречу смерти.

- Держись как можно ближе к краю, - прошипел он.

За папирусными грядками он слышал грохочущие голоса их преследователей. Раздались отрывистые приказы. Топот ног.

Когда течение начало тянуть его за лодыжки, Хуэй глубоко вздохнул и нырнул под воду, его ноги цеплялись за грязь у берега реки. Зажав полую тростинку между губами, он поднял другой конец над поверхностью, чтобы вдохнуть живительный воздух. Другой рукой он обхватил Камень Ка и крепко прижал его к себе.

В сером мире шум и грохот воды наполняли его уши. Хуэй почувствовал, как вес Камня Ка тянет его вниз. Так было легче удержаться на месте в потоке. Когда холод пробрал его до костей, а журчание реки поглотило все мысли, он зажмурился, потерявшись в этом мрачном мире.

Время шло; сколько времени прошло, он не знал. Казалось, прошла целая вечность, но, скорее всего, это были всего лишь мгновения.

Хуэй вздрогнул от внезапного вспенивания воды и открыл глаза, пытаясь разглядеть что-нибудь в полумраке. Может быть, один или несколько Сорокопутов прыгнули в воду, чтобы обыскать кромку воды? Его сердце бешено заколотилось, и он протянул руку. Его пальцы сомкнулись на липком предплечье Кена, и это немного успокоило его.

Но вода все еще вздымалась. Что бы ни двигалось в потоке, оно было больше человека.

Поднялась волна паники. Неужели они потревожили гиппопотама? У этих огромных зверей был ужасный нрав, когда их беспокоили, и их челюсти могли разорвать человека пополам. Хуэй держался так тихо, как только мог. Если повезет, существо потеряет интерес и уплывет прочь.

Мимо промелькнула извилистая фигура.

Это был не бегемот. Хуэй напрягся, каждая клеточка его существа была настороже.

Незваный гость свернулся и снова пронесся мимо, на этот раз ближе. Даже сквозь свинцовую воду он мог разглядеть широкую морду и бронированную шкуру цвета темной бронзы. Хвост с гребнем дернулся, и он понял, что это один из больших крокодилов.

Его кровь была такой же холодной, как речная вода. Каждый сезон эти молчаливые убийцы уносили жизни десятков ничего не подозревающих людей на берегу Нила. Ни один человек не был достаточно силен, чтобы остановить эти сокрушительные челюсти, когда они настигали свою жертву.

Когда зверь приблизился, Хуэй мельком увидел, что его бледные глаза устремлены на него. Он увидел ряды клыков вдоль морды, острые, как кинжалы, кости в мощной челюсти, которая могла разорвать его надвое в одно мгновение.

Сорокопуты все еще будут рыскать поблизости по берегу реки. У Хуэя был выбор – смерть от меча или съедение заживо самым жестоким убийцей реки.

Когда он вынырнул из воды, Кен поднял голову.

- Крокодил, - выдохнул Хуэй. - Крокодил.

Два брата бросились к берегу, и Хуэй почувствовал, что зверь приближается к ним. Каким-то образом он выбрался с отмели в грязь, прежде чем челюсти сомкнулись на нем. Но крокодил продолжал приближаться к ним, почуяв добычу, и был так же быстр на суше, как и в воде.

Хуэй пробирался сквозь засасывающую грязь прочь от края реки, и в этот момент он почувствовал движение вокруг себя. В нескольких местах на папирусных грядках колыхался тростник. Там было еще больше крокодилов. Тогда он понял, как им повезло, но они все еще были в большой опасности.

- Боги с нами, - пробормотал он.

Не раздумывая ни секунды, он замахал руками и закричал.

- Ты с ума сошел? - закричал Кен.

Дальше по берегу Сорокопуты обернулись и посмотрели назад. Когда их рев взметнулся к небесам, Хуэй повернул на север и, пошатываясь, побрел вдоль зарослей тростника.

- Держись за мной! - крикнул он.

Выбрав место, Хуэй резко остановился и повернулся лицом к мчащимся бандитам.

- Делай как я, - сказал Хуэй. - Иди по моим стопам. Не сворачивай вправо или влево, под угрозой своей жизни.

Кен покачал головой. Он оставил попытки разобраться в том, что делал его брат.

Когда бандиты с грохотом приблизились, Хуэй увидел кривые улыбки на их лицах. Они кричали и выли. Они думали, что победили.

Кен прижался к земле, когда бандиты налетели на него. Когда они уже почти настигли их, Хуэй крикнул "Быстро!" и прыгнул в тростниковые заросли, следуя в сторону от того места, где он заметил движение. Кен нырнул за ним.

Сорокопуты оказались не такими осторожными, как рассчитывал Хуэй. Они бросились врассыпную в грязные русла, крича и размахивая мечами над головами.

Их крики замерли на губах мгновение спустя.

Когда крокодилы атаковали, в камышах раздался дикий рев. Раздались раздирающие горло крики.

Хлюпая по грязи так быстро, как только мог, Хуэй оглянулся. Бандиты рубили то, что было спрятано в камышах. Руки были высоко подняты, рты широко разинуты в агонии. Одного за другим бьющихся людей тащили вниз. За ужасными звуками мучений Хуэй слышал хруст костей.

Бронированные хвосты хлестали, когда крокодилы бились и катались в неистовстве кормления. Другие Сорокопуты сгрудились за зарослями тростника, слишком напуганные, чтобы войти на место убийства, чтобы помочь своим товарищам. Они были поглощены резней, на мгновение забыв все мысли о Хуэе, Кене и Камне Ка.

Хуэй склонил голову, наблюдая за резней, и выбрался на сушу.

- Когда мы вернемся в Лахун, мы сделаем подношение Собеку, - пробормотал он.

Не оглядываясь, Хуэй прижал к себе камень Ка, словно это была единственная ценная вещь в мире, и зашагал прочь от кровавого запаха.

***

Выкрашенные в белый цвет стены Лахуна мерцали в дымке. Воздух был стеклянным от палящего зноя, и величественные дома Верхнего города, расположенные выше на склоне холма, казалось, сияли, как во сне. Сладкий аромат жасмина из храмовых садов разносился по пыльной пустыне.

Подойдя к воротам, Хуэй закрыл глаза и почувствовал, что его чувства обострились. Сухой ветер донес до него звон кузнечных молотов и крики торговцев, обсуждающих свои товары. Он представлял себе этот момент с тех пор, как они с Кеном покинули берега Нила.

Но ни восторга, который он предвидел, не было, ни чувства комфорта, которое, как он полагал, должно было его ожидать. Ничто не казалось не на своем месте, но все было по-другому.

Они путешествовали в темное время суток в течение трех ночей, выбирая обходной маршрут, чтобы замаскировать свой след в надежде, что Сорокопуты не смогут их выследить. Теперь, усталые и несчастные, они добирались до дома.

Хуэй утолил жажду из шкуры, висевшей у него на бедре. Долгие периоды молчания преследовали братьев. В прошлом они болтали, дразнили друг друга и устраивали дурацкие игры. Они были так близки. Как до этого дошло? Кен всегда присматривал за ним, угрожая старшим мальчикам, которые хотели его избить. Они лежали бок о бок, глядя на звезды, сплетая истории друг для друга, делясь своими секретами – девушками, которые им нравились, своими мечтами.

В тот момент, когда они убежали из лагеря Сорокопутов, их близость, казалось, закончилась. Теперь Хуэй чувствовал, что Кен ненавидит его, хочет причинить ему боль. Пока они шли домой, Хуэй чувствовал эти угрюмые взгляды на своей спине на каждом шагу, как будто опасность была близка. И однажды, когда они пробирались вдоль крутого обрыва в горах, Кен подкрался совсем близко, и Хуэй подумал, что его брат собирается бросить его на смерть. Безумие, конечно?

- Что ты собираешься сказать? - спросил Кен.

- По поводу чего? - Хуэй видел, что его брат не смотрит на него.

- Ты знаешь. О Кики. Как он умер.

Хуэй не хотел сейчас этого разговора; он еще не решил, как лучше поступить. Каким бы ни был его выбор, он не видел хорошего исхода.

- Мы скажем его матери, что он погиб как герой, спасая твою жизнь.

- И это все?

Когда Хуэй не ответил, Кен набросился на него, сжимая кулаки. Эти черные глаза горели огнем, который Хуэй не узнавал.

- Я знаю, что ты собираешься сделать, - прорычал Кен. - Ты возложишь вину за смерть Кики на меня. Я знаю, что ты это сделаешь. И тогда ты один будешь купаться в лучах славы за то, что принес Камень Ка домой.

Хуэй крепче сжал Камень Ка под мышкой.

- Как ты можешь говорить такое?

- Я видел, как ты обвел отца вокруг пальца...

- О чем ты говоришь?

- Ты не успокоишься, пока не поднимешься выше, и я... проклят за то, что... - Кен сделал выпад, схватив Хуэя за горло, его горящие глаза были так близко, что перед глазами Хуэя все поплыло. - Я не позволю тебе уничтожить меня, - прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Хуэй шлепнул его по руке. Он всегда был спокойным и уравновешенным, но смерть Кики и ужас Сорокопутов повергли его в шок. Он чувствовал, как все эти противоречивые эмоции сливаются в гнев из-за несправедливости, из-за того, что то, что должно было стать его величайшим достижением, было испорчено. И он почувствовал страх. То, что он увидел в этих глазах, заставило его похолодеть. Он осторожно положил Камень Ка на землю подальше от себя, а затем ударил обеими руками в грудь своего брата, отчего тот покатился по земле.

Низкое, звериное рычание вырвалось из оскаленной пасти Кена, а затем он рванулся вверх, врезавшись плечом в живот Хуэя и отбросив его назад. Они рухнули вместе в вихре размахивающих конечностей, борясь и катаясь в пыли. Кен был больше, сильнее. Используя свой вес, он уселся верхом на Хуэя, придавив его к земле. Его кулаки обрушились один за другим. У Хуэя зазвенело в голове, когда он потерял способность соображать. Он почувствовал, как лопнула его губа, челюсть пронзила боль. Его язык ощутил железный привкус крови. Но Кен не останавливался. Хуэй внезапно испугался за свою жизнь.

Повинуясь какому-то инстинкту, его пальцы нащупали край килта и сомкнулись на деревянной рукоятке ножа. Он выдернул его и прижал лезвие к натянутой коже живота своего брата.

- Я сделаю, - сказал Хуэй срывающимся голосом. - Я сделаю это.

Кулак Кена повис в воздухе. Он посмотрел вниз на лезвие, на капельку крови на кончике, а затем посмотрел в глаза Хуэю. Хуэй наблюдал за сменой эмоций: от печали до ненависти. Ему стало дурно от того, что он увидел.

Кен поднялся на ноги и, не говоря больше ни слова, направился к воротам.

Хуэй почувствовал себя так, словно его собственный нож был направлен против его сердца. В детстве он однажды заболел лихорадкой и лежал в постели в луже пота. Кен остался у его постели, вытирая ему лоб, напевая колыбельные и молясь богам. Лицо Кена нависло над ним, наполненное любовью, его глаза были полны слез.

Сердце Хуэя разрывалось из-за того, что было потеряно той ночью в лагере Сорокопутов.

Ворота открылись, и Кен исчез в тени под аркой.

Хуэй содрогнулся, когда рыдания прорвались сквозь него. Все эмоции, которые он подавил во время их полета, наполнили его вены, как Нил во время Великого потопа. Бедный Кики! И Кен проиграл ему.

Когда слезы прекратились, Хуэй, пошатываясь, поднялся на ноги и поднял Камень Ка. Он вытер кровь со рта и последовал за своим братом в город.

***

Хуэй прошел под аркой, и на него обрушились звуки и запахи города. Строители кричат на своих подмастерьев. Девушки поют в своих комнатах. Пульсация уличной болтовни. Его ноздри раздувались от едкого дыма из кузниц, а рот наполнился слюной от жирного запаха мяса, готовящегося на углях.

По крайней мере, здесь они были в безопасности. Хуэй огляделся, но Кен уже растворился в потоке человеческой жизни.

Обогнув неуклюжего осла, он протиснулся мимо мальчишек, гонявшихся друг за другом по улице. Город был построен на склоне холма. В нижней трети, рядом с воротами, находились дома самых бедных, удушающее нагромождение однокомнатных домов, стоящих друг к другу, где семьи до десяти человек собирались вместе, чтобы поесть и поспать в своей единственной комнате. Стены были сложены из грубых кирпичей, сделанных из навоза животных, смешанного с песком и водой, а крыши - из пальмовых листьев. Слишком много людей в слишком маленьком пространстве, жарком, как печи, в которых пекли хлеб насущный. Споры вспыхивали, как удары молнии во время грозы, в мгновение ока перерастая из повышенных голосов в удары кулаками. В этой части города слышался говор на языках, которые Хуэй не узнавал. Он слышал голод в криках младенцев и плаче их матерей.

Его желудок скрутило от знакомого ощущения угрозы и подозрения, что, если он рискнет скрыться в тени, ему в любой момент могут перерезать горло. Он ненавидел проводить там время, хотя, когда он был моложе, он, Кен и Кики подкрадывались к воротам, чтобы понаблюдать за шлюхами, ожидающими своего часа под факелами вдоль стен. Со смесью смущения и возбуждения они подглядывали за тем, как в узких переулках происходила возня, словно это были полевые звери.

Хуэй зашагал по улице и прошел через ворота во внутренней стене, отделявшей бедный квартал от остальной части города. Здесь были большие виллы более состоятельных горожан, построенные из камня. В этой части города, расположенной выше по склону, дул легкий ветерок. Улицы были шире, большие дома выкрашены в белый цвет, чтобы они отражали свет и сводили тени к минимуму. Да и пахло здесь слаще - из садов доносились ароматы роз и хризантем.

Может ли быть более великий город во всем Египте? Да, были и более крупные. Он слышал истории о Мемфисе, в котором пульсировало больше жизни, чем он мог себе представить. Чудеса величественных зданий, богатства и музыка всегда витают в воздухе. Но Лахун был не только красив, он был воротами в обитель богов. Город Царя.

Хуэй задумался над историями о славе и чудесах, которые Хави рассказывал ему, когда он был мальчиком, о том, что Лахун был благословенным местом. Теперь, после пережитого испытания, Хуэй увидел свой дом новыми глазами и смог понять, что имел в виду его отец. Он остановился перед самым величественным зданием в Верхнем городе. Вдоль фасада возвышались высокие белые колонны, на каждой из которых были вырезаны изображения связанных пальмовых листьев и нарисованы иероглифы, рассказывающие историю города. Когда-то это был дом царя задолго до его отца и отца отца его отца. Этот царь остался, чтобы проследить за тем, чтобы Лахун превратился в нечто большее, чем горстка фермерских хижин в устье канала.

Хуэй посмотрел за стены, туда, где пирамида стояла на террасе, вырубленной в скале на склоне холма. Именно здесь был похоронен великий царь, когда он занял свое место в загробной жизни.

Пирамида знавала лучшие времена. Девственно белая облицовка, которая делала ее сверкающим на солнце маяком для всех, кто проходил рядом, в основном облупилась. Глинобитные кирпичи под ней крошились. Вокруг лежали ямы, вырытые ночью грабителями, которые надеялись найти путь к великолепным сокровищам, похороненным вместе с царем. Ни один из них не преуспел, сказал Хави, и они должны молиться, чтобы они потерпели неудачу. Какие дураки рискнут навлечь на себя проклятие, которое обречет их в этом мире и в следующем?

Место для пирамиды было выбрано царскими жрецами после консультации с богами и звездами, чтобы обнаружить самое священное место в Египте. Для этого фараона это был Лахун, и он должен был стать его порталом в потусторонний мир. Для ее строительства из восточных земель привезли рабов. Они были первыми жителями нижнего города. Это была странная порода, непохожая ни на одну из египтян, говорил его отец. Искусные в строительстве, они принесли с собой методы, которые знали немногие, такие как создание Настоящей Арки. И пока они трудились над строительством пирамиды и меньшей пирамиды царицы за ней, они также построили эти величественные виллы, которые были домом фараона и домами его друзей.

Когда дети рабов умирали маленькими, они хоронили их в ящике под полом своего дома, чтобы их близкие всегда были с ними. Хуэй подумал о Кики. Он никогда не увидит его снова, даже в загробной жизни, в которой Кен отказал ему.

Хуэй поплелся вверх по ступенькам, Камень Ка казался тяжелее в его руках. Он прошел сквозь благоухающую тень акаций и можжевельника к большому дому на самой высокой точке Лахуна, дому, заработанному успехом его отца. За высокими стенами, где у ворот стоял стражник с копьем, дом поднимался на два этажа, что было редкостью для Лахуна, с террасой на крыше. Навесы защищали от солнечного жара, и семья могла наслаждаться легким ветерком, любуясь видом на город. Хави был губернатором Лахуна и проводил дни в спорах с советниками, изучая пыльные папирусы и обсуждая торговлю и ремонт стен и канала.

- Какая унылая жизнь, подумал Хуэй. - Где же приключения? Где радость?

Войдя во двор, он почувствовал утешение от суеты, доносившейся из помещения для прислуги. За ним находились конюшни и загоны для скота, пивоварня, зернохранилища и другие продовольственные склады.

- Тебя не съели шакалы.

Его старшая сестра Ипвет стояла в темном дверном проеме их дома. Мысленным взором Хуэй все еще видел ее той девушкой, которая насмехалась над ним, подставляла подножку и выкручивала ему ухо. Но она выросла в красивую женщину с длинными загорелыми ногами, тонкой талией и лицом в форме сердечка. Льняное платье без рукавов облегало ее изгибы, улыбающееся лицо обрамлял парик с замысловатыми косами. Однажды Хуэй поймал Кики на том, что тот смотрит на нее с блеском в глазах, и Хуэй отвесил другу подзатыльник.

- Где ты был, брат? - спросила она, приподняв бровь. - Отец был так зол, что его глаза выпучились, а голос надломился. Он снова и снова посылал людей на твои поиски. Он не мог скрыть своего беспокойства. Ты же знаешь, ты всегда был его любимчиком...

Вспомнив гневные слова Кена, Хуэй собрался возразить, но Ипвет махнула рукой, отпуская его.

- Мама была так раздражена. Она продолжала повторять: - Кен тоже пропал! - Ее дразнящая улыбка исчезла. - Отец думал, что ты мертв или захвачен бандитами, и скоро он получит требования о золоте. Мы все так думали.

- Как видишь, я все еще жив. - Его голос был ровным.

Ипвет нахмурила брови. - Почему у тебя такой грустный вид? Разве это не день для радости?

- И мы будем радоваться. Но сначала я должен увидеть отца.

-Значит, в дороге ты обрел храбрость. Она ухмыльнулась, пока ее взгляд не упал на теперь уже грязный сверток, который Хуэй сжимал в руках. - Что это?

- Причина, по которой я ушел. Это все изменит.

Глаза Ипвет расширились. - Дай мне посмотреть.

- Позже. Отец должен увидеть это первым. Возможно, это спасет меня от его грубого языка.

Ипвет отступила в сторону и взмахнула рукой, чтобы ввести его в прохладный дом. В это время дня в огромной приемной было темно, хотя Хуэй все еще чувствовал запах дыма от ламп, которые зажигали на закате. Верхний этаж поддерживали четыре гранитные колонны, каждая из которых была украшена замысловатой резьбой со снопами кукурузы вокруг вершины и расписана красными, черными и синими вертикальными линиями на белом фоне. Зал был спроектирован так, чтобы продемонстрировать положение семьи любым приезжим высокопоставленным лицам, и именно здесь Хави хранил те немногие предметы роскоши, которые принадлежали ему. Облицованный шпоном и инкрустированный сундук, раскрашенный с одной стороны, стоял у дальней стены. Охра и желтый цвета, использованные для фона, были выбраны так, чтобы он выглядел так, как будто он сделан из золота. А подлокотники и ножки искусно сделанного стула в углу были отделаны настоящим золотом; сиденье было сделано из красного дерева, как не уставал повторять ему отец.

Их семья заслужила свое место в Лахуне. Но с Камнем Ка Хуэй знал, что впереди его ждут великие дела.

Низкий голос Хави донесся из его кабинета за лестницей на следующий этаж. Он беседовал со старым Нимлотом, своим главным советником. Хави был высоким и стройным, с глазами, которые всегда выглядели усталыми, и плечами, которые, казалось, с каждым днем сутулились все больше. Когда он увидел Хуэя, стоящего в дверях, он отпустил Нимлота взмахом руки. Глядя в это суровое лицо, Хуэй ожидал вспышки ярости или холодного осуждения. Вместо этого эти застывшие черты растаяли, и на лице его отца появилась улыбка облегчения. Хави протянул руки.

- Кики мертв, - выпалил Хуэй, больше не в силах сдерживаться. Горячие слезы снова обожгли его, и он вытер их. Теперь он был мужчиной, а мужчины не плачут из-за таких вещей.

Хави шагнул вперед и положил обе руки на плечи своего сына.

- Расскажи мне, что случилось.

Хуэй рассказал о столкновении в лагере Сорокопутов.

Его отец разинул рот. - Ты что, с ума сошел? Ты отважился оказаться среди Сорокопутов по собственной воле? Что на тебя нашло?’

Хуэй развернул грязную тряпку свертка, на который он поставил свою жизнь. Камень Ка был изъеден, почернел и зазубрен. Хуэй не осмеливался взглянуть на него снова во время путешествия. Он боялся, что его глаза выжжет из глазниц, если он взглянет на него, или что он превратится в саранчу, а через мгновение его сожрет пустельга.

Но он был здесь, такой же тусклый, как любой из камней, которыми был усеян край дорожки, ведущей к воротам Лахуна.

И все же Хави смотрел на него как зачарованный.

- Что это? - выдохнул он.

Хуэй рассказал историю Камня Ка так, как она была рассказана ему. Хави продолжал смотреть, его зрачки расширились.

-Ты слышишь их? - прошептал он.

- Что слышу?

- Голоса. Голоса самих богов. Они... Они говорят со мной. В моей голове.

Хуэй был убежден, что слышал эти шепоты, когда заглядывал в корзину в палатке Сорокопутов. Но теперь он подумал, что это могло быть его воображение. Мог ли его отец тоже поддаться истории, которая окружала камень?

- Здесь есть сила, - сказал Хави. - Я чувствую ее.

Настроение Хуэя поднялось, когда он увидел, как в глазах Хави загорелся огонек.

- Я слышал рассказы об этом предмете, - сказал его отец, его руки зависли над Камнем Ка, как будто он тоже боялся прикоснуться к нему. - Губернатор Фаюума говорил об этом. Он слышал об этом от хабиру, которых встретил на дороге. Действительно, чудо. И теперь это здесь.

Стряхнув с себя транс, Хави прижал ладони к щекам Хуэя и обхватил его лицо.

- Я не могу оправдать риск, на который ты пошел, и мое сердце разрывается из-за смерти твоего друга. Но это та награда, на которую ты рассчитывал. Я немедленно пошлю сообщение. - Его отец расхаживал по комнате, задумчиво прижав палец к подбородку. - К жрецам в... Нет, нет, возможно, мы сможем сообщить об этом самому фараону. Да, это было бы идеально. Он повернулся к Хуэю. - Мы должны начать наши приготовления. Это принесет большое богатство тебе, нашему дому и Лахуну. С этой щедростью богов вся наша жизнь изменится. Через Лахун потечет больше торговли, поскольку нас признают городом, благословленным богами, а вместе с этим и больше налогов. Лахун разбогатеет, Хуэй, и все, кто здесь живет, получат выгоду от этого новообретенного богатства, не больше, чем наша собственная семья. Возможно, нас даже пригласят ко двору! Более богатый муж для твоей сестры! Есть о чем подумать. Ты умный мальчик. Ты прекрасно знаешь, что многие считали, что лучшие времена Лахуна остались позади. С тех пор как Красный Претендент захватил власть на севере, а на границе начались постоянные распри, мы страдали. Караваны уходили в лучшие города, где стены не рушились, а защитники не были плохо вооружены. Теперь все возобновится.

Хави что-то бормотал, но Хуэю было приятно наблюдать за его возбуждением.

- Но мы должны быть осторожны, - продолжил Хави. - Объект такой огромной ценности привлечет внимание жадных, хитрых, нарушителей закона, людей, которые не остановятся ни перед чем, чтобы наложить на него руки. Я позабочусь о том, чтобы у наших ворот было больше стражников, и они всегда будут носить мечи. Мы должны быть бдительны. Мы должны быть усердны.

Вся наша жизнь изменится. Хуэю понравилось, как это прозвучало.

- Мы должны как можно скорее добиться того, чтобы Камень Ка оказался в руках людей фараона, - продолжал Хави. - Только тогда угроза против нас уменьшится.

Хуэй почувствовал, как напряглись его плечи. Что, если он непреднамеренно навлек несчастье на семью? Заговоры могли зародиться повсюду, как только слух об этом дойдет до города. Он ни на мгновение не ослабит бдительности, пока Камень Ка не исчезнет и они не заработают свое новообретенное богатство.

Хави изобразил успокаивающую улыбку. - Я всегда знал, что у тебя мужественное сердце, сын мой. С того момента, как ты родился, я видел в твоих глазах обещание великих свершений. Ты будешь хорошо вознагражден за этот успех. Я очень горжусь тобой.

Сердце Хуэя забилось сильнее, и на мгновение все мысли о Кики исчезли.

***

Хуэй удалился в свою комнату, усталость жгла его ноги. Он подумал, что ему придется ползти до своей ванны. После того, как слуги принесли кувшины с водой, он смыл с себя дорожную и речную грязь и вымылся душистым мылом из глины и золы. После этого он погрузился в ритуал рабыни, втирающей в его кожу ароматические мази. Ему казалось, что он не только очищает свое тело, но и смывает глубокие пятна в своем разуме. Слуги поставили перед ним хлеб, миски с финиками, инжиром и чечевицей, приправленными чесноком, и кувшин пива. Это были всего лишь объедки с кухни, но он съел все, что перед ним поставили.

Как только Хуэй закончил есть, он пошел искать своего брата. Его спор с Кеном нельзя было оставлять без внимания. Это отравило бы их обоих, как яд кобры. Он должен был все исправить, если мог.

Но его брата не было ни в его комнате, ни где-либо еще дома. Пока Хуэй искал, он услышал голос, зовущий его по имени. Его мать, Исетнофрет, стояла у окна, глядя на город, так что солнечный свет освещал ее золотом. Годы не убавили ее красоты. Она повернулась к нему лицом. Волосы ее парика отливали иссиня-черным, а изумрудный макияж глаз, сделанный из тончайшего толченого малахита, тянулся от бровей до носа. Ее груди были полными, а талия тонкой, несмотря на то, что она родила Кена и Ипвет. Платье облегало ее фигуру и было сшито из такого тонкого льна, что казалось почти прозрачным.

Хуэй знал, что многие мужчины вожделели ее. Но те же самые мужчины отводили взгляд всякий раз, когда она проходила мимо. Ее боялись так же сильно, как и желали. Когда он был моложе, Хуэй никогда не понимал, почему его друзья отказывались посещать их дом, и почему жители Нижнего города складывали пальцы в круг всякий раз, когда она проходила мимо – знак защиты, как сказал ему один из них. Когда Хуэй стал старше, он понял, и ключ к разгадке был в обруче, который она носила на лбу. На нем был изображен золотой овал, инкрустированный черным деревом и лазуритом, создающий изображение головы зверя с изогнутой мордой и длинными прямоугольными ушами. Знак бога Сета.

Исетнофрет посвятила себя культу бога с самого детства, когда ее мать отправила ее в храм на ритуал, который длился день и ночь. То, что произошло во внутреннем святилище, было известно только священникам и Исетнофрет, сказал Хави. Но в обмен на ее служение бог даровал ей силы, недоступные смертным.

Колдунья, шептались люди в Нижнем городе.

- Привет, мама, - сказал он с теплотой.

- Кен рассказал мне о твоем большом успехе. Я хотела бы увидеть этот дар богов, который ты спас от когтей Сорокопутов. Возможно, его послал сам Сет. - Она улыбнулась своими полными губами, но ее черные глаза блестели.

- Я отдал его отцу...

- Уже? Ты потратил мало времени, требуя своей награды. Ее улыбка стала жестче.

Хуэй нахмурил брови. - Моей награды? Нет... Я отнес его отцу, потому что он лучше знает, как поступить, чтобы приз попал в нужные руки.

- И я уверена, что он осыпал тебя похвалами. Заслуженными похвалами, конечно. Кен не был с тобой, когда ты был на аудиенции у отца?

- Нет . . .

- А ты не думал, что Кен тоже заслужил часть этой похвалы?

- Кен оставил меня в тот момент, когда мы вошли в Лахун, я... не знал, где, - заикаясь, произнес Хуэй. Он чувствовал раздражение, скрывающееся за словами матери, но не мог его понять. - Конечно, Кен так же заслуживает восхищения отца. Я сказал ему, что Кен помог мне принести сюда Камень Ка -

- Я бы подумала, что Кен сыграл великую роль – возможно, самую большую. Он старше тебя, сильнее, мудрее... - Изетнофрет спохватилась, ее улыбка смягчилась, но взгляд не утратил своей твердости. - Но давай не будем вдаваться в подробности. Вы с Кеном достигли чего-то важного в этот день. Мы должны подготовить празднование.

Исетнофрет сложила руки и скользнула в глубину дома, чтобы заняться приготовлениями к какому-то празднику, который она запланировала. Хуэй почувствовал себя неловко. Не было ни упоминания о Кики, ни выражения соболезнования. Конечно, она знала, что трое ушли и только двое вернулись.

Хуэй побрел к двери. Он обыщет их знакомые места, чтобы найти, где прячется Кен. Возможно, он заглушал свою вину за смерть Кики пивом. Проходя через арку с лестницы, он вздрогнул, увидев фигуру, стоявшую рядом. Это была Ипвет. Она подслушивала разговор.

- Держи себя в руках, брат, - выдохнула она.

- Что ты имеешь в виду?

Ипвет заглянула в арку, проверяя, ушла ли Исетнофрет. Когда она убедилась, что они одни, она расслабилась.

– Мать мудра, некоторые сказали бы, что она хитра. У нее внутри спрятано много тайников, в которые такие, как мы с тобой, никогда не заглянут. И она не твоя кровная мать.

Хуэй сморщил лицо в замешательстве. У Ипвет была душа поэта, и иногда ее слова взлетали так высоко, что он не мог их понять.

Ипвет спрятала хихиканье над его замешательством за своей рукой.

- Материнские интриги. Она очень хороша в этом. И у нее есть гнев, который ты видел, и ревность, и честолюбие. Она говорит медовые слова и может водить за нос многих мужчин, если захочет. Но мы никогда не узнаем правды о ее желаниях и кознях, потому что она держит их под замком. Его сестра постучала себя по груди.

Хуэй никогда не слышал, чтобы Ипвет так отзывалась об их матери. Он знал, что между ними было несколько резких ссор, хотя понятия не имел, почему. Возможно, все было так, как однажды сказал Кики - они были слишком похожи, два мака, соревнующиеся за один и тот же свет, воду и внимание тех, кто проходил мимо.

- Какая здесь интрига?

- Возможно, никакой. Кто знает? Но отец рассказывал мне о камне Ка, и такой ценный предмет будет очень интересен матери.

Хуэй рассмеялся. - У отца он уже есть, а значит, и у матери.

- Верно. - Ипвет беззвучно рассмеялась. - Ты уже такой взрослый, Хуэй, но во многих отношениях ты все еще мальчик.

Он возмущенно фыркнул.

Ипвет постучала костяшками пальцев по голове. - Так многому тебе еще предстоит научиться. Открой глаза, брат, и посмотри на мир таким, какой он есть на самом деле, а не таким, каким ты его себе представляешь. Это будет лучше для твоего здоровья, поверь мне.

- И чему же я должен научиться, скажи на милость? - ответил он.

- Во многих отношениях ты все еще мальчик. Он покажет ей.

- Помнишь, как нашли разбитую статую Беза?

- Как я могла забыть?

Это изображение карликового, кривоногого домашнего защитника досталось Хави от его отца и отца его отца. Предполагалось, что он приносит удачу любому, кто им владеет. Хави был убит горем.

- Отец бил меня. Я не мог сидеть три дня. Но я этого не делал!

- Нет. Это был Кен.

- Что? Откуда ты знаешь?

Ипвет прижала палец к губам. - Да, было несправедливо, что отец избил тебя за то, чего ты не делал. Но у него были на то веские причины. Мама сказала ему, что это ты.

Хуэй разинул рот.

- Она знала, что это был Квен, Хуэй, и все же она сказала отцу, что это был ты.

- Я в это не верю. Зачем ей это делать?’

- Мама знает, что ты любимчик отца, и она считает, что ты получаешь от него слишком много внимания, а Кен - ее сын, из ее чресел, ее крови – не получает достаточно.

- В глазах отца мы равны.

- Мы оба знаем, что это неправда.

- И все же он не благоволит ко мне.

- Но, видишь ли, он может. Это страх матери.

От этого у него разболелась голова.

- Это еще одна из твоих игр, чтобы помучить меня? Разве я не достаточно страдал всю свою жизнь со старшей сестрой, которая видит во мне не более чем объект для игры?

- Хороший спорт, к тому же. - Ипвет засмеялась. - Я люблю тебя, Хуэй, и хотела бы видеть тебя здоровым. Кен может позаботиться о себе сам. Но ты...

- Я могу о себе позаботиться!

- Тогда беги, храбрый воин и мастер воровства, - поддразнила она, широко расставив руки, чтобы выразить восхищение. - Подумай над моими словами. И обзаведись толстой шкурой. Это сослужит тебе хорошую службу.

Ипвет унеслась прочь, бросив улыбающийся взгляд через плечо. Хуэй смотрел ей вслед, чувствуя себя странно потерянным.

***

Празднование было великолепным, тем более что оно было организовано в кратчайшие сроки. Исетнофрет надела свое самое красивое платье, на талии которого были вышиты медоносные пчелы. Стоя в дверях, она приветствовала самые богатые семьи Лахуна и провела их в главный зал, который рабы украсили розами, сорванными из сада, и свечами, плавающими в чашах с водой. Отраженный свет танцевал по комнате, и воздух был наполнен ароматом цветов.

Гости рассаживались на низких скамейках или сидели, скрестив ноги, на роскошных подушках. Камень Ка покоился на золотом покрывале на постаменте в конце комнаты. Когда каждый посетитель проходил мимо, они опускались на колени и склоняли перед ним головы. Хуэй чувствовал в них благоговейный трепет и наслаждался восхищенными взглядами, которые они бросали в его сторону. Это было все, о чем он когда-либо мечтал. Уважение, которого он действительно заслуживал. Но некоторые, как он мог видеть, смотрели на камень с жадностью. С тех пор, как об этом стало известно, в городе не было разговоров ни о чем другом – о силе, которой он обладал; о том, что боги даруют любому, кто им владеет.

Кен проскользнул без предупреждения. Хуэй увидел, что у него была черная краска вокруг глаз, из-за чего они выглядели еще более напряженными, чем обычно. Но когда его брат взглянул на него, он кивнул и улыбнулся. Хуэй почувствовал облегчение. Неприязнь, которой он так боялся, казалось, исчезла. Но сможет ли он когда-нибудь простить Кена за то, что он сделал с Кики?

Слуги принесли миски с голубями и водоплавающими птицами, луком, яйцами и маслом, воздух наполнился сочными ароматами. Вскоре все наелись до отвала и выпили по бокалу красного вина с пряностями и медом.

- Где ты был? - прошептал Хуэй Кену, когда тот сел рядом с ним.

- Просил богов о прощении. О мире.

Судя по его мрачному выражению лица, он нашел мало утешения, подумал Хуэй.

- Отец навестил мать Кики, чтобы сообщить ей новость, - сказал Хуэй. - Он пошел от нашего имени, чтобы мы не переживали боль от этой встречи.

- Он хороший человек, - сказал Кен ровным тоном.

На протяжении всего пира взгляды устремлялись на Камень Ка, как будто все ожидали, что он проявит свою силу. Гость за гостем вставали и произносили тост за волшебный артефакт. Хуэй наблюдал за их лицами, пытаясь увидеть признаки того, кто тайно жаждал этого великого и могущественного божественного камня. Конечно, они могли доверять своим соседям и друзьям? Нет, он никому не доверял. Теперь, когда он принес богатство в этот дом, на нем лежала ответственность за то, чтобы его семья была в безопасности.

И все же это было время для празднования. Хави потягивал вино кубок за кубком, пока у него не отяжелели веки, а на губах не появилась постоянная кривая улыбка. Казалось, ему нравилось купаться в доброжелательности, направленной на его дом со стороны собравшихся гостей. Хуэй был доволен.

Когда он почувствовал, что на него тоже опускается дымка опьянения, Хуэй наклонился к Кэну и пробормотал: - - Какое-то время все казалось мрачным, но теперь я вижу, что все будет хорошо.

Кен ничего не сказал. Мгновение спустя Исетнофрет встала и махнула рукой, призывая к тишине. Она соткала заклинание своими словами, и все были в восторге, когда ее звучный голос заполнил пространство. Подчеркивая храбрость и опасность, она поведала о приключениях, связанных с захватом Камня Ка, добавив к ним элементы, напоминающие истории о богах, так что Хуэй и Кен, казалось, неслись по небесам.

Исетнофрет придавала роли Кена больше значения, чем это было на самом деле, – как будто поиски были его идеей, и он руководил ими, а Хуэй был простым сообщником. Но Хуэй не возражал. Пусть Кен купается в лучах славы.

Как только пир подошел к концу и гости разошлись, Хуэй, спотыкаясь, вышел на террасу на крыше. Он был переполнен выпивкой и радостью, которая пришла от вечера, посвященного празднованию его успеха. За кругом мерцающего янтарного света от факела над дверным проемом сидела фигура. По силуэту он мог сказать, что это был Хави.

- Что ты здесь делаешь? - спросил Хуэй, садясь рядом с ним.

В эти дни Хуэю редко удавалось провести время, разговаривая со своим отцом, как они часто делали, когда он был моложе. Именно Хави восполнил пробелы в его знаниях, оставленные репетитором, которого наняли, чтобы обеспечить ему хорошие перспективы, когда он повзрослеет. В настоящее время его отец был в основном поглощен неустанными повседневными делами, связанными с его ролью губернатора. Как Хуэй скучал по тем старым временам.

- Мне нравится сидеть здесь и напоминать себе, что боги благословили меня хорошей жизнью. - Голос Хави звучал невнятно, но Хуэй услышал теплоту. - Мои сыновья и дочь, моя жена, процветание, которое мы разделяем. Да, были трудности, как и в любой жизни, – такова природа этого мира людей. Иногда, когда ты смотришь в ночь, ты видишь только бескрайнюю, бесконечную тьму. Но свет всегда есть, если присмотреться достаточно пристально...

Слова Хави улетучились по мере того, как его мысли поглощали его. Хуэй проследил за взглядом отца и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Океан ночи омывал пустыню в направлении плодородной долины Нила, но в нем факелы Лахуна мерцали, как созвездие звезд. Он следил за молочным следом в небесах над ними, и каждое пятнышко света мерцало. Он чувствовал, что в воздухе витает волшебство; что боги и мир, который они населяют, находятся всего в одном ударе сердца, и, возможно, камень Ка открывает путь к ним.

Хави похлопал Хуэя по предплечью. - Ты хороший сын, - пробормотал он.

Хуэй вдохнул ароматы смолистого дыма и готовящегося мяса, доносящиеся до высоких вилл.

- Расскажи мне о моей матери, - попросил он. - О моей настоящей матери.

Долгое мгновение Хуэй думал, что Хави не собирается отвечать. Когда он заговорил, его голос был полон эмоций.

- Когда я впервые увидел Кию, я почувствовал, что меня уносит через сушу и океан в место вечной радости. Как ты знаешь, я уже взял Исетнофрет в жены. Это было устроено, и я не жалею об этом. Две семьи объединились. Наш союз создал большую силу, которая помогла бы нам защитить наш город во время потрясений, которые продолжаются до сих пор. Но там не было никакой любви. Этого нельзя было ожидать. Но это соглашение хорошо сработало для нас обоих. И Исетнофрет родила мне двоих детей, которые наполнили мое сердце надеждой на грядущие дни. Но Кия. . . - Его голос отдалился.

В Нижнем городе женщина начала петь, и ее чистый голос взлетел к звездам. Хуэй не мог распознать язык, но ему показалось, что певица рассказывает историю о потерянной любви, борьбе и радости, которая приходит от того, что два сердца находят единение.

- Кия была дочерью писца, - продолжил Хави. - Я увидел ее однажды утром, когда шел вдоль канала. Дело было не в ее красоте, хотя она и была красива, высокая и стройная, с большими темными глазами и пухлыми губами. Это было то, как она смотрела на меня, как будто могла заглянуть глубоко в мое сердце. И до самого конца я верил, что она может. Она знала мои сильные и слабые стороны, вещи, о которых я никогда никому не рассказывал, и она сделала мою жизнь лучше с того момента, как мы поженились. - Он сглотнул. - У нас было так мало времени вместе, но я всегда буду благодарить богов за те дни, которые мы провели вместе. За ее доброту. За ту радость, которую она принесла. За то, что подарила мне тебя. Потому что часть Кии продолжает жить в тебе, сын мой. Я вижу ее в твоих глазах. Я слышу ее в твоем голосе.

Хуэй попытался представить себе Кию по описанию Хави. Хотя он никогда не знал ее, он был счастлив, что эта женщина, которую его отец так любил и которой восхищался, была частью его самого.

Прежде чем он смог расспросить Хави подробнее, Хуэй почувствовал движение позади себя. Оглянувшись, он заметил, как кто-то исчез за дверью в дом. Он не мог сказать, кто это был, мужчина или женщина. Но он был уверен, что незваный гость подслушивал их разговор.

Это была мелочь, скорее всего, ничего особенного, но Хуэй почувствовал, как изменилось его настроение. Теперь, когда он смотрел на город, он видел только тьму среди света, и он чувствовал врагов повсюду.

***

Хуэй выплыл из глубин сна без сновидений и моргнул, просыпаясь. Была еще ночь, темнота в комнате плыла, а ветерок с ароматом жасмина, проникавший в окно, был прохладным, как родниковая вода.

Звук ритмичного пения донесся до его ушей сквозь тишину виллы. Он понятия не имел, он доносится. Лахун дремал, готовый к предстоящему трудовому дню.

Что-то внутри него кольнуло от беспокойства, и он поднялся на дрожащих ногах и прошелся по дому. Из комнаты его отца доносился храп.Ипвет свернулась калачиком на кровати, бормоча что-то во сне. Комната Кена была пуста.

Хуэй бродил по приемному залу, все еще пропитанному ароматами роскошной трапезы. Снаружи, в ночном воздухе, пение было отчетливее, ровный гул голосов, похожий на сердцебиение. Странность этого звука в этот час овладела им.

Он прокрался мимо старого царского дворца и спустился к городским стенам. Городские ворота были приоткрыты. Он поднял глаза и не увидел часовых, стоявших на страже в своих башнях. Что могло заставить их покинуть свои посты?

Хуэй подумал, не может ли это быть первым признаком нападения Сорокопутов, отчаянно пытающихся вернуть Камень Ка. Он вышел из ворот. Гул доносился со стороны разрушающейся пирамиды, с северной стороны, скрытой от величественных вилл Лахуна. Пирамида взмыла ввысь, вырисовываясь силуэтом на фоне сверкающей россыпи звезд. Хуэй подумывал о том, чтобы разбудить отца от пьяного сна, но это казалось слишком преждевременным. Что, если он ошибался? Он поставит себя в неловкое положение.

Когда Хуэй приблизился к источнику пения, он увидел человека, сидящего на корточках у подножия пирамиды, едва заметного, как темное пятно в тени, отбрасываемой луной. Охранник. Он был неподвижен, если не считать его головы, которая, как мог разглядеть Хуэй, поворачивалась взад и вперед. Просматривал подходы. Кто бы там ни был, он не хотел, чтобы его беспокоили.

Схватив камень, Хуэй швырнул его в ночь. Звук отозвался эхом, и охранник сделал выпад, двигаясь низко и быстро, как охотничья собака, в направлении беспорядка. Хуэй метнулся вперед и обогнул край пирамиды.

Он попал в яркий свет, лунные лучи отражались от вековых плит белой известняковой мостовой, уходящей на север от края пирамиды.

На северной стороне сооружения, недалеко от меньшей пирамиды Царицы, возвышались восемь прямоугольных каменных блоков. Это были мастабы, Дома Вечности, гробницы для членов царского двора этого давно забытого царя. Хави рассказал ему, как в саркофаги заносили мумифицированные тела, как гробы раскрашивали в ярко-зеленый, красный и белый цвета и писали молитвы, которые должны были уберечь их обитателей во время их путешествия в загробный мир. Тела покрывали льняным полотном, украшенным текстами из Книги мертвых.

Перед мастабами полумесяцем стояли двадцать фигур в плащах и капюшонах. Собрание в капюшонах пело, судя по звуку, молитву. Хуэй напрягся, чтобы разобрать слова.

Другая фигура в капюшоне стояла перед ними, вытянув руки. По тонким запястьям, выглядывающим из рукавов, Хуэй понял, что это женщина.

Значит, это были не Сорокопуты, но какой ритуал здесь разыгрывался? Хуэй никогда не слышал о таком. Если бы это были священники, они были бы в своем храме, и в это время они совершали бы свои священные ночные омовения, а не молились, что, как он знал, они делали только на восходе и закате.

Пение стихло, и наступила тишина, нарушаемая только свистом ветра среди расколотых камней разрушающейся пирамиды. Центральная фигура продолжала стоять, раскинув руки, и томным движением сбросила с себя плащ и мантию. Луна освещала ее обнаженное тело, и Хуэй не мог удержаться, чтобы не позволить своему взгляду задержаться на ее тяжелой груди, широких бедрах и темноте в ее лоне. Но когда он посмотрел ей в лицо, то отшатнулся. Это была Исетнофрет, его мать. Охваченный стыдом за всплывшие мысли, он отвернулся. Он чувствовал, как горят его щеки. Но любопытство к происходящему взяло верх над ним, и он снова был захвачен ритуалом.

Единственное, что носила Исетнофрет, - это обруч на лбу с меткой Сета. Но Хуэй увидел, что ее тело было разрисовано магическими символами, вдоль длинных ног, поперек выпуклости живота, на ребрах, изгибающихся при каждом глубоком вдохе, и на предплечьях. Хуэй мельком увидел узор из звезд, луны и звериной головы бога, которому она посвятила свою жизнь.

Снова протянув руки, она начала нараспев чистым голосом: - Здесь мы стоим перед всевидящими очами Сета, Повелителя Хаоса, нашего Бога Огня и Пустыни, Царя Зависти, Мастера Обмана, Повелителя Бурь. - Она сделала паузу и облизнула губы. - Повелителя насилия. Последовало еще одно долгое молчание, тяжелое от напряжения. - Бога чужеземцев. Бога гиксосов.

Хуэй вздрогнул при упоминании этой воинственной варварской породы. Зачем его матери называть их по имени?

- Сет, сын Геба, земли, и Нут, неба, - продолжила Исетнофрет, и ее голос вознесся к вершине пирамиды. - Брат Осириса, Исиды и Нефтиды. Мы взываем к вам.

Его мать повернулась к небольшому алтарю, установленному позади нее, и достала из него длинный бронзовый нож. Положив его на ладони, она подняла его к небесам. Ее голова откинулась назад, и она выдохнула: - Прими эту жертву.

Один из верующих отошел в сторону, скрывшись из поля зрения Хуэя. Когда он вернулся, в руках у него была веревка, а на другом конце был крокодил, меньший, чем те, которых Хуэй видел в Ниле. Бронированная шкура тоже была светлее бронзы и более гладкой. Хуэй знал, что некоторые из этих диких зверей пробирались вверх по каналу от великой реки в поисках добычи. Однако этот не был диким. Его широкая морда была плотно закрыта, и он был странно послушен, его шаги были медленными, длинный гребнистый хвост не трепыхался. Может, ему дали какое-то зелье, чтобы лишить жизненных сил? - задумался он.

Фигура в капюшоне потащила зверя перед Исетнофрет, где он, казалось, потерял остатки своей воли. Трое других шагнули вперед и перевернули зверя на покрытую коркой спину, подставив лунному свету его бледное брюхо. Схватившись за рукоятку ножа над головой, Исетнофрет нанесла удар сверху вниз. Кровь брызнула на нетронутый известняк. Те, кто принес его, удерживали его, пока его жизненная сила иссякала.

Как только ритуальное убийство было совершено, один из верующих взял нож и начал отрезать небольшие кусочки мяса от зияющей раны в животе крокодила. Хуэй наблюдал, как он двигался вдоль полумесяца молящихся, раздавая им кусочки, которые каждый засовывал себе в рот и съедал.

Последний кусок оставили для его матери. Кровь крокодила измазала ее рот и стекала по подбородку, пока она жевала и глотала сырую плоть.

Хуэй был потрясен. Это было эротично, но пугающе. Это, должно быть, члены Культа Сета его матери, но он не мог понять цель этого ритуала. Как все это ускользало от него всю его жизнь? В Лахуне были секреты, это было ясно, и его собственная семья хранила их. Это откровение встревожило его.

- Пришло время, - продолжала Исетнофрет, - приветствовать великого Сета в нас. Чтобы стать единым целым с ним, а ему - единым целым с нами. Он будет жить в наших сердцах.

Исетнофрет протянула руку, и еще один из молящихся шагнул вперед - самый высокий из присутствующих. С алтаря он поднял золотую чашу с инкрустированным изображением скорпиона. Когда мужчина подошел к Исетнофрет, Хуэй увидел, что в чаше на поверхности жидкости цвета расплавленного янтаря плавает цветок. Даже на таком расстоянии Хуэй мог разглядеть голубой оттенок на похожих на пальцы лепестках цветка.

Это был священный Голубой Лотос, голубая лилия, найденная в водах Нила и известная своими магическими свойствами. Много тайн окружало цветок, но Хуэй не сомневался в его красоте. Разве жрецы не создавали целые озера для выращивания лилии, чтобы использовать ее в своих ритуалах? Ему говорили, что в этих нежных лепестках заключена сила всей жизни. Сладко благоухающие лазурные цветы цвели всего три дня в году и, по словам жрецов, содержали в себе сущность самого Ра, Владыки Солнца. Лепестки закрывались, когда на землю опускалась ночь; лилия погружалась под воду, а затем снова поднималась на рассвете, чтобы раскрыться с первыми лучами солнца.

Его сердце забилось быстрее. Здесь было волшебство, о котором он и не мечтал, что увидит в действии. Говорили, что как только жрецы выпивали эссенцию Голубого Лотоса, они становились едиными с богами. Они могли видеть за пределами человеческого царства, слышать шепот о великих тайнах. Вот почему цветок был так важен во время погребального обряда, поскольку он направлял душу к загробной жизни. Какие чудеса, какие силы. И теперь этот легендарный Голубой Лотос был в руках его матери.

Исетнофрет поднесла чашу к губам и сделала большой глоток, и Хуэй начал видеть ее в новом свете – такой могущественной, как говорили все жители Лахуна, и возможно, даже боялись. Как могло быть иначе, если она претендовала на Голубой Лотос?

Облизав губы, Исетнофрет подняла сверкающую чашу над головой, чтобы показать богам, как она это сделала с жертвенным ножом. Когда она это сделала, молящийся, который поднес ей чашу, спустил свои одежды до лодыжек.

И снова Хуэй вздрогнул от шока. Это был Кен, тоже обнаженный, также украшенный нарисованными символами по всей его плоти. Он опустился на колени перед матерью. Она поднесла чашу с Голубым Лотосом к его губам и наклонила ее так, чтобы он мог пить. Когда он закончил, Исетнофрет поставила чашу на землю, затем взяла лицо сына в ладони и подняла его на ноги.

- Я Сет, - сказала она.

- Я Сет, - ответил Кен, его голос был сильным и ясным, когда он выдержал пристальный взгляд своей матери.

Долгое мгновение они оставались в таком положении, а руки Исетнофрет держали лицо ее сына. Пока Хуэй наблюдал, он мог видеть, как Голубой Лотос творит над ними свою магию. Дрожь пробежала по ним, их мышцы напряглись в лунном свете. Пот выступил у них на лбу, стекая между грудей Исетнофрет. Когда дрожь достигла кончиков их пальцев, их груди поднялись и опустились от учащенного дыхания, а их глаза закатились назад, пока Хуэй не увидел только белки. Экстаз, казалось, поглотил их. Губы Исетнофрет приоткрылись, превратившись в полумесяц, на котором, казалось, было написано соблазнительное обещание. Кен улыбнулся.

Соски Исетнофрет, и без того твердые на холоде, казалось, набухли еще больше. Член Кена, висевший между его ног, начал напрягаться, пока не стал твердым на его плоском животе. Если он и испытывал смущение от своего возбуждения перед матерью, то никак этого не показывал. Они оба выдержали этот пронизывающий взгляд, как будто смотрели глубоко внутрь друг друга.

- Сет узнает Сета.- Слова его матери были шепотом, но каким-то образом ветер подхватил их, и Хуэй смог услышать.

Хуэй уставился на него, едва в состоянии осознать то, что он видел. Наклонившись, Исетнофрет обняла Кена, их тела крепко прижались друг к другу. А потом они начали целоваться, но не как мать и сын, а как любовники, глубоко и долго. Хуэй разинул рот. Они были погружены в сон, навеянный Голубым Лотосом; это могло быть единственным объяснением.

Как один, собравшиеся молящиеся, наблюдавшие за этим ритуалом, повернулись лицом к пирамиде. Тени от их накидок скрывали лица, и Хуэй не мог определить их личности. Какие соседи прятались там, какие отцы его друзей, какие богатые и могущественные хозяева Лахуна?

Позади них Исетнофрет откинулась на блестящий известняк и широко раздвинула ноги. Кен навалился на нее, и через мгновение они сцепились, как полевые звери, их стоны возносились к небесам.

Хуэй почувствовал приступ тошноты и отвернулся. Он больше не мог смотреть на это безумие. Мир больше не имел смысла.

Отползая подальше от часового, который вернулся на свой пост, Хуэй скользнул в тень. А потом он побежал так быстро, как только мог, обратно в Лахун, к величественным виллам, в дом, который приютил его с тех пор, как он был мальчиком. Тяжело дыша от напряжения, он вошел в дом. Его отец все еще храпел. Ипвет все еще дрожала в муках своего сна. Оба они не подозревали о ночных тайнах.

Хуэй забрался в свою кровать. Уставившись в темноту, он заставил свое сердце биться ровно, пытаясь избавиться от этих ужасных видений, проносящихся в его голове.

Так много вопросов. Теперь не могло быть никаких сомнений в том, что Исетнофрет была известной колдуньей. Те истории, которые, по мнению Хуэя, были придуманы трусливыми людьми, были правдой. То, что она втянула Кена в свои сети, наполнило его отвращением. Общение между членами семьи было принято среди членов царской семьи; все это знали. Но цари и царицы были выше людей, в одном шаге от богов. Ибо разве Исида не вышла замуж за своего брата Осириса, а Сет не женился на своей сестре Нефтиде? Но среди простого народа такое считалось непристойным.

И все же в этом ритуале было много такого, что беспокоило его помимо этого. Его мать призвала силы великого и ужасающего Сета в себя и Кена по причине, которую он не мог понять. Это могло быть сделано только ради каких-то великих амбиций, которые вынашивала Исетнофрет, иначе зачем бы ей понадобилась помощь бога? Однако этот сюжет не мог предвещать ничего хорошего. Ритуал был проведен тайно, вдали от любопытных глаз. И те другие члены этого культа были в капюшонах, чтобы скрыть свои личности. Они не хотели, чтобы их осуждали, это было совершенно ясно.

Хуэй обхватил себя руками, обдумывая эти вопросы, пока его желудок не скрутило узлом. Хотя он думал, что больше никогда не заснет, внезапно, как буря в пустыне, он погрузился в глубокий сон.

***

Во сне Хуэй обнаружил себя на обширной, безликой равнине, простирающейся до далекого горизонта. Зазубренные зубья горного хребта поднимались к черному небу. На небесном своде мерцало больше звезд, чем он когда-либо видел в своей жизни.

Высоко над ним парила фигура. Когда Хуэй вытянул шею, он мельком увидел звериную голову Сета с изогнутой мордой и черными глазами в белой оправе, смотрящими вниз с ужасной яростью.

Хуэй хотел спросить, что он такого плохого сделал, но его губы были плотно сжаты, во рту было сухо, как пыль под ногами.

В левой руке Сет держал анкх, знак жизни, а в правой - скипетр, символ его власти. Хуэй задрожал, когда этот скипетр поднялся, и бог посмотрел на него сверху вниз, прежде чем убрать его в сторону пустыни. Хуэй проследил за линией посоха и увидел огромную реку, извивающуюся по равнине. В ней плавало тело.

Когда Хуэй оглянулся, Сет открыл рот, и слова прогремели, как раскаты грома: - Кто будет царем?

На этот раз анкх взметнулся ввысь, и Хуэй увидел раскинувшийся город белых, как кость, гробниц и открытых могил. Среди них рыскал тот, кого Хуэй сначала принял за черного шакала, голова которого раскачивалась взад-вперед в поисках падали. Но когда зверь поднялся, Хуэй увидел, что голова сидит на теле человека. Здесь был Анубис, который переступил границу между жизнью и смертью. Он тоже сжимал анкх и скипетр.

- Собака, Которая Глотает Миллионы! - прогремел Сет.

Хуэй почувствовал ужасный страх. Здесь были спрятаны секреты, но какие именно, он понятия не имел. В одном он был уверен - это не сулило ему ничего хорошего.

А затем Хуэй помчался назад, как будто его поднял сильный ветер, по этой серой равнине, под этим звездным ночным небом, с Сетом и Анубисом, уменьшающимися, исчезающими вдали, но все еще оценивающими его пронзительными взглядами.

Когда он рухнул на землю, его глаза открылись, и он снова оказался в своей собственной постели, его тело было мокрым от пота. Его сердце колотилось так, словно он пробежал несколько миль. Был ли это Камень Ка, говоривший с ним?

Красноватый свет нового дня окрасил белые стены в цвет крови.

***

У Хуэя не хватило духу прервать свой ночной пост. Он сидел, скрестив ноги, на своей кровати, подперев голову руками, и прокручивал в голове то, что видел прошлой ночью. После того, что Кен сделал с Кики, должен ли он тоже хранить это в секрете? Он чувствовал себя мучительно.

Спотыкаясь, Хуэй вышел из своей комнаты и побрел по дому, часть его боялась, что он может столкнуться лицом к лицу с Кеном. Он остановился, услышав сердитые голоса. Хуэй узнал глубокий рокот своего отца и более высокий голос матери, острый, как лезвие. Он отвернулся, чтобы оставить их наедине с их супружеским спором, когда услышал, как упомянули его собственное имя.

- Хуэй заслуживает всяческих похвал, ты это знаешь, - бушевал Хави. - У Кена никогда бы не хватило смелости бросить вызов лагерю Сорокопутов.

- Ты его не знаешь. Кен имеет... — начала Исетнофрет.

- У Кена есть сильные стороны, но храбрость не входит в их число, - перебил его отец. - Он ничего не говорит, пока не убедится, что все уже согласны с его точкой зрения. Кен наблюдает, выжидает и действует, когда это в его собственных интересах. Он...

- У него больше ума, чем у этого отпрыска шлюхи, которую ты называешь своей "настоящей любовью”!

Наступила тишина. Хуэй не мог поверить, что его мать могла так неуважительно обращаться к его отцу, даже с ее свирепым характером.

Когда Хави заговорил в следующий раз, его слова были холодными и твердыми.

- Когда прибудет господин Бакари, Хуэй будет сопровождать меня, чтобы встретить его. И именно Хуэй передаст камень богов.

- Кен должен быть там.

Наконец Хави ответил: - Очень хорошо. Но не сомневайся, что Хуэй получит полную похвалу, которой он заслуживает.

Когда Исетнофрет выбежала из зала, Хуэй спрятался за статуей Таверет, божества беременного гиппопотама. Исетнофрет унеслась прочь, ее босые ноги шлепали по камням, а подол льняного платья развевался за ней.

Как только он убедился, что она ушла, Хуэй вошел в комнату. Его отец стоял у окна, глядя на беспорядочно разбросанные крыши Нижнего города. Над ним нависла печальная атмосфера.

Хави обернулся, услышав шаги позади себя, и улыбнулся.

- Мой сын. Ты в порядке?

- Да, отец. - Хуэй почувствовал тошноту от тайны, которую он держал взаперти внутри себя.

- Пир был хорош, не так ли? Твоя мать превзошла саму себя.

- Я никогда так много не ел. И не пил так много вина.

- Я все еще расплачиваюсь за свои пирушки, - со смехом сказал его отец. - Сын мой, в тот день, когда ты вернулся к нам, я послал во дворец фараона весть о великой добыче, которую ты захватил, и о мужестве, которое ты проявил, чтобы получить ее. По правде говоря, я и не ожидал никакого ответа. Советники царя заняты важной работой, которая занимает все часы дня. У них мало времени на слова малообразованного губернатора из такого маленького местечка, как Лахун.

- Ты великий человек, отец, - сказал Хуэй, опечаленный тем, что Хави видит себя в таком свете.

Хави улыбнулся, натянуто и невесело. - Это весь наш мир, сын мой. Мы проживаем свою жизнь в этих четырех стенах, и все, что здесь происходит, формирует нас. Это заставляет нас верить, что то, что мы переживаем, важно. И это так, для нас. У нас есть своя борьба, и наша любовь, наше соперничество, наша вражда, и они кажутся всепоглощающими. Но для любого другого глаза они малы. За этими стенами есть большой мир, где происходят великие вещи, монументальные вещи. Мы - блоха на боку слона.

Хуэй кивнул. Его отец был мудр. Он надеялся, что однажды оправдает его ожидания. Преисполненный любви к своему отцу, он сказал: - И это тот мир, частью которого я хочу быть. Меня ждет более великая судьба, я всегда это чувствовал. Я заставлю тебя гордиться мной, отец, и все богатства, которые я получу, я привезу сюда, в Лахун, чтобы осыпать тебя.

- Тогда, возможно, ты уже ступил на путь, ведущий к этой судьбе. У меня есть хорошие новости. Советники фараона действительно прислушались ко мне. Лорд Бакари был послан в Лахун, чтобы увидеть этот волшебный камень и услышать твою историю. И если она оправдает его ожидания, он возьмет ее с собой на остров Элефантина, где она будет предложена жрецам во славу фараона. Твое имя будет путешествовать вместе с ним, Хуэй, и ты будешь вознагражден. - Хави сложил руки на груди. - Лорд Бакари прибудет в течение четырех дней.

Хуэй почувствовал, что его мысли путаются, как будто его ударили дубинкой по голове. Затем его охватило радостное возбуждение. Боги ответили на его молитвы. Тень, отброшенная сном, сгорела в ярком свете этой новости. И все же беспокойство все еще покалывало.

- Мама недовольна? - Он не мог смотреть Хави в глаза, когда тот упомянул Исетнофрет.

- Твоя мать боится, что Кен будет забыт в этом волнении, что он не получит заслуженной награды. Это неправда. Я справедлив, и я позабочусь о том, чтобы он получил справедливое признание. Но не за твой счет.

- Я бы не стал создавать никаких проблем. Если мама считает, что Кен должен стоять рядом со мной перед владыкой, я не буду жаловаться.

- Не беспокойся о своей матери. Ее характер подобен раскаленной печи. За эти годы я тысячу раз ощущал его жар, но он всегда остывает. В конце концов, она сделает так, как я скажу.

Хави пересек комнату и сжал плечо Хуэя. Хуэй был тронут гордостью, которую он увидел на лице своего отца.

- Для тебя, для Лахуна... для меня это будет великий день, - сказал Хави. - Мы должны немедленно приступить к приготовлениям.

***

Хуэй забрел в залитый солнцем сад и нашел Ипвет, сидящую под увитой виноградом тенистой беседке из фиговых деревьев. Воздух был насыщен лимонным ароматом кориандра.

Его сестра задрала нос, когда увидела его.

- Ты болен? Ты выглядишь так, как будто вся кровь из тебя вытекла.

- Я плохо спал.

- И от тебя пахнет уксусом.

Хуэй махнул рукой, отмахиваясь от ее слов. Сейчас у него не было времени на поддразнивания Ипвет.

- Что ты делаешь? - сказал он, оглядываясь на раскачивающиеся финиковые пальмы.

- Отец устраивает мою свадьбу, - сказала она без энтузиазма. - Он уже целый сезон обсуждает это с губернатором Шедета.

Хуэю было трудно представить Ипвет замужем. Она всегда казалась ему мальчишкой, бегающим наперегонки с другими парнями, играющим в их игры, побеждающим их в драках. Он не знал, влюбилась ли она в кого-нибудь из других молодых людей в Верхнем городе, которые с вожделением смотрели, как она проходит мимо – Ипвет никогда бы не сказал ему такого, - но он подозревал, что не было никого, кто был бы ей небезразличен.

- Это пойдет тебе на пользу. И нам. Убрать тебя из-под наших ног.

Ипвет показала ему язык. Но она все равно сморщила нос, как будто вдохнула неприятный запах. Хуэй был озадачен. Он бы подумал, что она была бы рада выйти замуж.

- По крайней мере, я буду иметь какую-то ценность, - сказала она с ноткой отвращения.

- Какая ценность в этом браке?’

Ипвет подняла глаза, тени от листьев играли на ее лице.

- Отец и губернатор Шедета обеспокоены варварами на востоке.

- Гиксосы? - Хуэй вздрогнул, вспомнив, как Исетнофрет упоминала кровожадную породу во время ритуала у пирамиды.

Она кивнула. Он понимал, почему Хави так обеспокоен. Он подозревал, что даже Сорокопуты будут благоговеть перед ними.Они были мастерами коня и лука, и опасения по поводу их воинственной натуры росли. Все чаще отряды их воинов покидали Синай и направлялись в плодородную долину Нила, воспользовавшись хаосом, вызванным постоянной борьбой с Красным Претендентом на севере. Уже было пролито слишком много крови, но их жажда земли и власти, казалось, никогда не ослабевала.

- Хави и губернатор Шебета опасаются, что чужеземцы не удовлетворятся захваченной землей. Отец говорит, что рано или поздно они придут за остальным Египтом. - Ипвет понизила голос, оглядывая сад. - Отец говорит, что царь слаб и не будет защищать нас должным образом. Он позволяет Египту отдалиться от великолепия минувших лет. Нам придется защищаться, настаивает он. И благодаря моей свадьбе мы объединим наши силы и окажем некоторое сопротивление, если эти кровожадные существа нападут.

Точно так же, как Хави женился на Исетнофрет, подумал Хуэй.

Он опустился на каменные плиты перед скамейкой и сел, скрестив ноги, глядя на нее снизу вверх. Ипвет, должно быть, увидела по его лицу, как он пытается найти слова, чтобы обсудить мучившие его заботы, потому что она мягко спросила: - Что с тобой, брат?

- Жизнь казалась намного проще, когда мы были детьми, - сказал Хуэй.

- Это потому, что мы были похожи на слепых крыс, рыскающих в поисках кукурузных зерен. Проклятие жизни в том, что мы учимся видеть.

Хуэй озадаченно посмотрел на нее. Почему он никогда не замечал, что она такая же мудрая, как отец? Неужели он единственный в семье, кто был прост, как младенец?

- Меня тяготят вещи, которые я видел, - начал он. - Они лежат на мне тяжелым грузом.

- Тогда говори, брат, и это бремя спадет с тебя. - Она успокаивающе положила руку ему на предплечье. - Ты знаешь, что я люблю тебя. Я помогу.

Хотя ее слова должны были утешить, Хуэй почувствовал беспокойство. Он не мог сказать ничего такого, что могло бы причинить ей боль - уж точно не то, что он видел между Исетнофрет и Кеном. Это должно было остаться его собственным секретом и позором. Но все остальное... Ипвет могла бы помочь ему без особого вреда.

- Кен стал причиной смерти Кики, - сказал он.

Он рассказал историю об их набеге на лагерь Сорокапутов, об обнаружении и преследовании бандитов, а также о том, как Кен споткнулся и чуть не был пойман. Слова иссякли, и слезы навернулись на глаза, когда он вспомнил лицо Кики, и любовь к друзьям и то, как, не задумываясь о собственной безопасности, он повернул назад, чтобы помочь Кену. И наконец он открыл правду - Кен пожертвовал их другом детства, чтобы спасти свою собственную шею.

На лицо Ипвет упала тень.

- Пожалуйста, не говори отцу, - взмолился Хуэй. - Я бы не хотел, чтобы Кен был наказан. Он слаб, вот и все.А боги знают, что у всех нас есть свои слабости.

Ипвет прикусила губу в раздумье, а затем кивнула в знак согласия.

- Действительно, слабость. Тогда будет справедливо, если Кен не будет вознагражден за свою трусость. - Она обхватила его руками, как делала, когда он падал мальчиком. - Тебе не следовало хранить эту тайну, ’ пробормотала она. - Такие вещи разъедают тебя до тех пор, пока не принесут болезнь, так говорят врачи. Ты заслуживаешь всего, что тебе причитается, брат. Не позволяй Кену – или матери – украсть это у тебя.

Хуэй высвободился из ее объятий. Ипвет изучала его глаза.

- Есть что-то еще?

- У меня есть вопросы. О матери.

- Ты не будешь одинок.

- Когда я был мальчиком, я слышал рассказы о том, что она колдунья. Я думал, что это было то плетение фантазий, которое так хорошо получается у детей. Но теперь я задаюсь вопросом, кто на самом деле моя собственная мать.

Ипвет поджала губы. Казалось, она поняла, о чем говорил Хуэй. Возможно, он мог бы получить некоторые ответы, которые могли бы подавить смятение внутри него.

- У мамы много секретов, - начала его сестра. - За эти годы я узнала некоторых из них, увидела тени других. На свету она улыбается всем. Но вдали от пламени она плетет свои заговоры. Чего она хочет? Я не знаю. - Она сделала паузу, тщательно подбирая слова. - Я повторяю то, что говорила раньше. Было бы разумно не доверять ей слишком сильно, и мне больно говорить это о нашей собственной матери. Что дает мне некоторое спокойствие, так это то, что, что бы она ни делала, это всегда будет на благо нашей семьи.

Слова Ипвет придали ему смелости открыть свое сердце.

- Прошлой ночью я вылез из постели и наблюдал, как она проводит ритуал во дворе за пирамидой. Скрытая от посторонних глаз. Она была не одна. Там было еще человек двадцать – по-моему, мужчины, хотя я не мог разглядеть их лиц. Я уверен, что она произносила заклинание, хотя с какой целью, я не знаю.

- Ты говоришь, заклинание?

Он кивнул. - Кто были те другие? Знает ли их отец? Отец знает что-нибудь об этом?

- Исетнофрет регулярно делает свои подношения Повелителю Пустыни.

- Это был способ, которым она так тайно творила свою магию’.

Мысли Хуэя вернулись к обнаженному телу его матери и ее совокуплению с Квеном, и он закрыл лицо руками, пытаясь прогнать видение из головы.

- Она, казалось, думала, что никто не может прикоснуться к ней, - пробормотал он, - как будто ее сила была слишком велика.

Ипвет сказала: - Пока держи это при себе. Я ничего не знаю об этом, хотя, как и ты, я слышала много историй, и часто бывает трудно выковыривать золотые крупинки из грязи. Но я посмотрю, что я могу сделать, чтобы узнать больше.

- Какое заклинание она плела?

Ипвет покачала головой.

- Кто были те другие?

Она снова покачала головой, раздраженная тем, что он задавал вопросы, на которые, как он знал, она не могла ответить.

- Мы должны сказать отцу?

- Нет! - В ее голосе прозвучала твердая уверенность. - У отца есть свои проблемы. Не только ты сбежал, чтобы рисковать своей шеей в поисках приключений... - Она сверкнула глазами, и Хуэй почувствовал себя наказанным. - Бремя управления Лахуном в это время растущего хаоса тяжело для него. Некоторые правители стремятся занять этот пост только для того, чтобы наполнить золотом свою казну. Но отец чувствует ответственность за наш народ. Ты знаешь, как это бывает.

Хуэй кивнул. - Он хороший человек.

- Теперь он беспокоится, что варвары-гиксосы придут под покровом ночи, изнасилуют женщин, убьют мужчин и разграбят город, и это произойдет, пока он будет сторожем. - Она вздохнула. - Нет. Давай не будем его больше беспокоить. Позвольте ему испытать радость, которую ты заслужил для него с помощью дара богов. Мать причинила ему много боли за эти годы своим независимым поведением...

Хуэй почувствовал, что в ее словах было больше, чем он когда-либо осознавал. Он действительно был слепой крысой.

- Больше не надо, - продолжала она. - Оставь мать мне.

***

Ветер в пышной долине стих. Финиковые пальмы едва шевелились, и квадратные паруса яликов на канале безвольно повисли. С медного неба палило солнце, превращая воду в поток золота, сверкающий из печи на охристых холмах. Аромат розовых цветов на кустах тамариска, усеявших высокие склоны, подслащивал затхлый запах парной растительности. В любой другой день здесь было бы по-прежнему так же душно, и только плеск весел и скрип швартовых нарушали бы тишину.

Сегодня же раздавался стук молотков.

Хуэй стоял на набережной и смотрел на потеющих от жары людей, которые трудились, чтобы завершить ежегодные работы на канале до наступления следующего сезона наводнений. Каменщики высекали каменные блоки, чтобы заменить осыпающуюся облицовку причала. Облака меловой пыли плавали в воздухе, где жужжали мухи. Рабы, обожженные солнцем почти до черноты, взваливали на плечи еще больше добытого сырья на тачки, возвышавшиеся грудами, которые, казалось, могли опрокинуться в любой момент. Вдоль канала еще больше рабов переходили вброд мелководье, вычерпывая как можно больше ила туго сплетенными сетями, чтобы канал не засорялся. Их голоса раскатывались мелодичным хороводом, когда они пригибались и тянули.

Раздались сердитые крики. Хуэй обернулся и увидел человека, лежащего на спине в грязи, из раны на лбу которого текла кровь. Один из каменщиков навис над ним, рыча, с долотом в руке. Его лицо было искажено яростью, и Хуэй видел, что этот спор может стать неприятным.

Хуэй прыгнул в ил глубиной по щиколотку.

- Отойдите! - проревел он.

Он был не из тех, кто может командовать людьми с помощью тона своего голоса или убийственного взгляда – это было не в его характере, – но Хави доверил ему надзор за этими важными работами. С тех пор как он вернулся с Камнем Ка, его отец стремился возложить на него больше обязанностей. Без сомнения, это разозлило бы его мать еще больше.

И все же, несмотря на отсутствие у Хуэя авторитета, каменщик отступил назад и опустил долото. Человек, лежавший на земле, приподнялся. Оба драчуна опустили головы, но наблюдали за Хуэем из-под густых бровей.

- Они дерутся из-за какой-то женщины, - проворчал Мастер Работ. - Предоставь их мне. Я буду держать их порознь.

Хуэй кивнул и, хлюпая, направился к причалу. Оглянувшись, он увидел, что двое сражающихся мужчин все еще смотрят на него, как и многие другие, стоявшие вдоль канала. Было ли это уважение, которое он видел на их лицах? Он никогда раньше не получал таких взглядов. Презрение и пренебрежение - вот к чему он привык. Было ли это потому, что он был сыном губернатора, или потому, что распространились слухи о его подвигах в лагере Сорокапутов?

Под тенью навеса, который был установлен на пристани, он осмотрел работы. Казалось, все шло в том темпе, которого требовал Хави. Хуэй не хотел подводить своего отца, не тогда, когда он был возведен в такое высокое положение.

По правде говоря, он предпочел бы быть где угодно, только не там. Его проблемы давили на него, и эти заботы становились все хуже. Но это была важная работа. Канал был жизненно важной артерией для жизни в Лахуне, орошая богатые сельскохозяйственные угодья, которые обеспечивали пропитание, принося торговлю из городов вдоль Нила.

Хуэй уставился вдоль русла реки в туманную даль, где она проходила через холмы. Мер-Вер, так они называли его на древнем языке - Великий канал. Когда-то, давным-давно, это был приток Нила, который во время ежегодных наводнений образовывал на западе обширное озеро. Один из древних царей, который понял, что в такой стране, как Египет, вода ценнее золота, открыл свои сундуки. Армии рабочих потели, расширяя и углубляя русло реки. Они прорубили канал в естественном склоне долины так, чтобы в самом глубоком месте в нем могли утонуть два человека, один из которых стоял на плечах другого. Со строительством плотины Фаюумский оазис стал водохранилищем на случай нехватки воды, а земли по обе стороны водотока превратились в плодородные сельскохозяйственные угодья.

- Брат!

Хуэй обернулся на голос и увидел Кена, шагающего к нему мимо груды каменной кладки.

- Ты что, избегаешь меня? - со смехом спросил новоприбывший.

Конечно, избегал. Хуэй едва мог смотреть брату в лицо.

- Я занялся подготовкой к визиту господина Бакари. И отец поручил мне наблюдать за работами на канале. - Он взмахнул рукой, чтобы показать масштабы работы.

- Ты теперь работаешь на отца?

- Он всегда хотел, чтобы я пошел по его стопам на посту губернатора, - сказал Хуэй. - Жизнь в пыльных папирусах, сведении счетов и разрешении мелких споров. Кто бы мог мечтать о таком?

Он увидел, как посуровело лицо Кена, и почувствовал укол сожаления о своей бесчувственности. Это должно было быть честью для старшего сына, хотел того Кен или нет.

- Отец видит во мне человека, способного только на самую скучную работу, -добавил Хуэй с явной поспешностью, которая, как он надеялся, не была очевидной. - В его глазах ты, конечно, предназначен для более великих вещей.

Кен ухмыльнулся. - И более великие вещи - это то, что у меня на уме. Когда-нибудь, очень скоро.

Хуэй улыбнулся в ответ и помолился, чтобы выражение его лица не показалось фальшивым и чтобы его глаза не выдали того, о чем он думал. Внутри у него все сжалось, когда он вспомнил действие, которое Кен совершил с его матерью.

- Подойди, помоги мне, - сказал Хуэй, поманив за собой. Он надеялся, что сможет отвлечься от этих мыслей.

Они прошли по дамбе от пристани, а затем спрыгнули на тропинки из высохшего тростника, которые облегчали доступ по болотистой стороне канала.

- Ты ничего не сказал отцу о том, что произошло в лагере Сорокопутов? - спросил Кен, наблюдая за яликом, плывущим с востока.

- Мои уста запечатаны. Что сделано, то сделано, и нет никакой пользы в том, чтобы ворошить старые воспоминания.

- Кики был твоим старым другом...

- Кики был нашим другом, твоим таким же, как и моим. - Хуэй напрягся. Он был удивлен, сколько гнева все еще бурлило в нем.

- Я думал об этом, - размышлял Кен, - и теперь я думаю, что это неправда. Я убедил себя, что это так, но этого не может быть, потому что... - Его слова иссякли, но Хуэй знал, что он хотел сказать - что он не пожертвовал бы Кики, чтобы спасти себя, если бы они были хорошими друзьями. Если это был единственный способ, которым он мог смириться со своими действиями, то пусть будет так. - Я только притворялся, что дружу с Кики, ради тебя, - настаивал он, кивая головой.

Они стояли молча, переключив внимание с рабов на фермеров в поле.

- Что это?

Кен приложил ладонь к уху и смотрел вдаль за стены Лахуна. Земля и небо дрогнули и стали единым целым под палящими лучами солнца.

Хуэй напряг слух. Крик эхом донесся из туманных пустошей, и за ним последовало еще больше голосов, на этот раз из Лахуна.

- Смотри! - крикнул Кен.

Кен указывал на лазурное небо. Хуэй увидел угольные пятна, кружащие в серебристой дымке. Это были грифы, широко взмахивающие крыльями, жестокие изогнутые клювы, торчащие из их синеватых лысых голов. Они были готовы набить свои животы какой-нибудь падалью, которую они обнаружили с небес. Хуэй ничего не видел на земле. И все же крики часовых на стенах теперь звучали тревожно.

- Мы должны посмотреть, что не так, - сказал он.

Когда братья приблизились к белым стенам города, ворота со скрипом открылись, и люди высыпали на утреннюю жару. Хуэй протиснулся сквозь толпу торговцев и кузнецов, строителей и плотников и увидел серую фигуру, колеблющуюся в прозрачном воздухе. Это был человек, оседлавший осла.

Толпа замолчала, наблюдая за одиноким всадником, направляющимся в город. В этом не было ничего необычного. Торговцы ежедневно прибывали со своими товарами - караваны из городов вдоль Нила, хабиру, надеющиеся на бартер. Но все чувствовали, что что-то не так.

Всадник покачнулся в сторону и соскользнул со своего животного. Хуэй подбежал к нему. Осел был ранен. Из его бока торчала стрела, а над глазами зияла рана. Прежде чем он добрался до него, зверь упал на передние лапы и рухнул на бок. Он выглядел мертвым.

Всадник лежал на спине. Мужчина лет пятидесяти. Кровь была размазана от макушки до челюсти. Его одеяние цвета слоновой кости было изрезано во многих местах и пропитано кровью из ран. Было удивительно, что он смог продержаться так долго.

Хуэй просунул руку под шею мужчины и приподнял его голову.

- Поберегите дыхание, - сказал он. - Вы добрались до Лахуна. Здесь о вас хорошо позаботятся.

Хуэй снял с пояса бурдюк с водой и влил воду в рот мужчины. Всадник отчаянно прихлебывал напиток. Мужчина попытался заговорить, но у него едва хватило сил. Его голова затряслась от напряжения.

Прибыл Кен.

- Кто сделал это с ним? - спросил он без намека на жалость.

- Что ты хочешь сказать? - спросил Хуэй у мужчины.

Всадник снова пошевелил ртом, движения становились все более настойчивыми. Он издал стон.

Хуэй прижал ухо ко рту мужчины.

- Повтори еще раз, - сказал он.

Всадник собрал все те немногие резервы, которые у него были, и на этот раз Хуэй услышал.

- Гиксосы приближаются.

***

Хуэй позвал четырех самых сильных мужчин, чтобы они отнесли раненого незнакомца в город. Когда они добрались до дома лекаря Пахома, Хуэй приказал одному из носильщиков привести его отца, и они втащили раненого внутрь. Пахом был крупным бритоголовым мужчиной, его живот нависал над килтом. Хуэю всегда казалось, что у него болит зуб.

- Что это значит? - спросил лекарь.

- На этого человека напали по пути в Лахун, - сказал Хуэй. - Ему нужна ваша помощь, чтобы спасти свою жизнь.

Пахом вытаращил глаза.

- Мой отец заплатит вам.

Пахом неохотно махнул рукой в дальний конец комнаты. Носильщики потащили окровавленную жертву туда, где лекарь творил свою магию, в темную комнату, вдоль стен которой стояли полки, заставленные банками и колбами, склянками и свитками папируса. В центре стоял потрескавшийся и покрытый пятнами стол. Как только мужчину опустили на него, Кен выпроводил болтающих помощников и закрыл дверь.

- Помогите ему, - сказал Хуэй, добавив: - У него есть информация, которая может иметь жизненно важное значение для нашей безопасности.

- Судя по всему, это удары мечом, - прошептал Кен. - Это чудо, что он продержался так долго.

Все, о чем Хуэй мог думать, - это отчаянное предупреждение всадника. Если гиксосы задумали напасть на Лахун, им придется немедленно укреплять оборону, призывая в бой всех боеспособных мужчин. Это будет кровавая битва. Там не было искусных воинов, только торговцы, фермеры и гладкокожие богатые купцы. Для защиты они полагались на армию фараона, а гиксосы были известны как одни из самых свирепых воинов во всем мире.

Дверь распахнулась, и вошел его отец.

- Зачем ты меня побеспокоил? - спросил Хави с ноткой раздражения.

- Ты должен услышать, что скажет этот незнакомец, - ответил Хуэй. - Ты поблагодаришь меня, когда это сделаешь.

Как только он пересказал слова всадника, он увидел, как морщины на лице его отца углубились, как следы резца на камне.

- Зачем им рисковать и нападать на Лахун? - сказал он, словно пытаясь убедить самого себя. - Даже с их лошадьми и луками стены города крепки.

- Они могут попытаться заморить нас голодом, - рискнул предположить Кен.

- Не раньше, чем фараон пошлет свою армию, чтобы сокрушить их. - Хави потер подбородок, обдумывая стратегические возможности. - Сделай все, что в твоих силах, чтобы спасти его, - сказал он Пахому. - Я бы послушал, что он хочет сказать.

Лекарь уже ходил вокруг своего пациента, осматривая раны и определяя наиболее серьезные. Как только он закончил, Пахом широко раскинул обе руки рядом с пациентом, закрыл глаза и откинул голову назад.

- Я взываю к Хеке, богу магии и медицины, - произнес он нараспев. Он переместился к голове раненого и принял ту же позу. - И я призываю Собека помочь залечить эти раны. Лекарь подошел к пациенту с другой стороны. - И я призываю Сета, - продолжил он, - великого Бога Пустыни, который наблюдает за всеми нами, защитить душу этого бедного человека и дать ему великую силу, чтобы вернуть жизнь этим слабеющим конечностям.

Услышав имя Сета, Хуэй внимательно посмотрел на врача, склонившегося над жертвой, и подумал, не был ли он одной из фигур в капюшонах, которые присоединились к Исетнофрет во время ритуала возле пирамиды.

Пахом схватил с одной из полок папирус. Когда он развернул его, Хуэй заглянул ему через плечо. Это был один из медицинских текстов, написанных врачами для других врачей, и для непосвященных в нем было мало смысла. Обычно они хранились в той части храма, которая называлась Пер-Анкх, Дом Жизни, но у лекаря с таким положением, как у Пахома, были свои собственные копии, к которым он мог обращаться у себя дома или когда навещал больных на их виллах.

Затем Пахом налил в кружку пива из кувшина и начал крошить в него сушеные травы, прежде чем добавить таинственную золотистую жидкость.

- Это укрепит его сердце, - сказал врач. - Оно слабое. Он потерял так много крови. - Он поднес чашку к сухим губам своего пациента и влил немного ему в рот.

Пахом отставил чашку в сторону, открыл шкатулку красного дерева с резными изображениями змей и достал амулет из полированного камня. На блестящей поверхности было выгравировано изображение скарабея. Талисман висел на серебряной цепочке, и лекарь надел его на голову пациента.

- Это защитит его от любых призраков или демонов, которые могут попытаться высосать его душу из тела.

Взгляд Хуэя метнулся по темной комнате, и он почувствовал, что его брат сделал то же самое. Все знали, что потусторонние силы пытались охотиться на колеблющееся пламя тех, кто был близок к смерти.

Пахом, казалось, был доволен своей работой.

- Хорошо. Теперь мы можем начать.

Пахом был одновременно swnw, квалифицированным врачом, владеющим всеми медицинскими искусствами, а также sau, который специализировался на использовании магии, чтобы помочь своим пациентам. Эти два фактора в сочетании давали больным наилучшую надежду, и Лахун пользовался его опытом на протяжении многих лет. Наблюдая за врачом, Хуэй поражался самоотверженности, которую должен был проявить Пахом, чтобы сохранить свою ритуальную чистоту, чтобы боги помогли ему, когда он призовет их. Мытье пять раз в день было лишь небольшой частью этого. Врач также должен был следовать списку строгих указаний по очищению своего тела. Только тогда он будет считаться wabau, таким же незапятнанным, как и любой священник.

Хуэй посмотрел на другой стол, на котором были разложены инструменты Пахома. Кремневый и медный скальпели, костяная пила, зажимы, плоскогубцы, зонды, катетеры, ножницы, ланцеты, а также рулоны льняных бинтов и набор весов для взвешивания лекарств.

Пахом схватил ножницы и разрезал промокшую одежду своего пациента. Выбрав зажимы, он прижал их к ранам, где текло больше всего крови. Хуэй наблюдал, как поднимается и опускается грудь незнакомца. Она замедлялась, он был уверен. Ему недолго осталось жить в этом мире.

Хави пробормотал: - Поторопись. Нам нужно услышать, что скажет эта бедная душа.

Пахом зачерпнул из банки пригоршню сладко пахнущего меда и размазал его по тарелке. К этому он добавил немного горькой мази, белой и липкой, и пыль от каких-то маленьких коричневых семян, которые он растер в ступке. Он нанес отвратительную смесь на зияющие раны. Мужчина вскрикнул и вздрогнул, но затем его веки затрепетали, и мечтательная улыбка скользнула по его губам. Врач высосал из него всю боль, по крайней мере, на данный момент.

Пахом сказал: - Он не протянет и ночи. Поговорите с ним сейчас, если хотите. Но поторопитесь. Лекарство, которое я ему дал, достаточно скоро лишит его чувств.

Хави кивнул и склонился над лицом незнакомца.

- Я Хави, губернатор Лахуна. Ты меня слышишь?’

Пациент облизнул губы и кивнул.

- Как тебя зовут?

- Акил.

- Расскажи мне, что произошло. Почему ты так пострадал?

- Я был частью каравана... путешествовал со своей женой и сыном. Мы спустились с высоких холмов и направлялись к Фаюуму... недалеко от оазиса. Ты знаешь где это?

- Да, да, - сказал Хави, побуждая мужчину продолжать.

- Мы были готовы к появлению бандитов. Мы знаем, что Сорокопуты свободно бродят в этой части страны. Впереди нас ехал один разведчик. Двое других были на каждом фланге, скрытые от наших глаз скалами. Впервые мы поняли, что что-то не так, было, когда мы увидели кружащих стервятников. Когда мы спустились в овраг, мы нашли нашего ведущего разведчика мертвым. Эти падальщики уже пировали на его останках. Его голова была отрублена и откинута в сторону. Глаза... Он смотрел на меня, словно предупреждая... - Слова Акила оборвались.

Хуэй и Кен обменялись взглядами.

- Мы думали, что это Сорокопуты, - с усилием продолжил Акил. - Мы бы отдали им наши товары, и они оставили бы нас в покое. Таков был план. Но нет. Крики раздались со всех сторон, а затем гиксосы появились словно из ниоткуда и набросились на нас, как волки. Посыпались стрелы. Крики... Крики моих друзей... Мы не воюющие люди. У нас было немного больше, чем дубинки и камни... - Он поморщился. - Они прорвались сквозь нас. Река крови стекала с этих скал на равнину. Моя жена... Мой сын... - Он начал всхлипывать.

Хави успокаивающе положил руку на плечо умирающего.

- Каким же я был трусом, - прохрипел Акил. - Даже когда их клинки вонзались в меня, я подгонял своего осла, чтобы он ехал дальше. Я бросил своих друзей...

- Ты ничего не мог поделать, - тихо сказал Хави. - Пусть ваша совесть будет чиста.

Эти слова, казалось, успокоили незнакомца. Он добавил: - Это была военная группа, не сомневайтесь в этом. Они были вооружены до зубов и несли достаточно припасов, чтобы продержаться в пустыне несколько дней. Они...

Его глаза снова закатились, став белыми, а слова превратились в невнятное бормотание.

- Больше вы от него ничего не добьетесь, - сказал Пахом. - Сейчас он идет с богами, на пороге загробной жизни. Я буду присматривать за ним, пока его свеча не догорит.

***

Снаружи, в удушающую дневную жару, Хуэй молча шел со своим отцом и братом.

Наконец Хави сказал: - Мы должны начать готовить нашу оборону. Я все устрою. Когда прибудет лорд Бакари, я попрошу его послать армию, чтобы помочь защитить Лахун. Мы подозревали, что этот день приближается. Как только гиксосы закрепились в Египте, это был только вопрос времени, когда они решат захватить всю землю целиком.

- Мы должны сражаться с ними? - спросил Кен.

Хави посмотрел на него так, словно он сошел с ума.

- Я слышал, что все земли, которые они завоевали, процветают", - продолжил Кен. - Они не мучают людей, которые им покоряются. На самом деле, они позволяют этим людям править...

- Вассалы, - отрезал Хави. - Разве мы были бы рабами на нашей собственной земле?

- Здесь, на границе, жизнь всегда покоилась на изменчивых песках. Если это спасет жизни наших людей от ненужных сражений, заметим ли мы какую-нибудь разницу в Лахуне, если будут править гиксосы? - настаивал Кен.

- Придержи язык. - Хави свирепо посмотрел на своего сына. - Я больше не желаю слышать этих предательских разговоров. Иди к своей матери. Скажи ей, что я задержусь. Она готовит визит господина Бакари, и Исетнофрет, как всегда, хочет произвести впечатление. Сейчас у меня нет времени на разговоры о пирах или музыке. Скажи ей, чтобы она поступала так, как хочет.

Кен зашагал по склону в направлении губернаторской виллы.

- Все будет хорошо, отец, - сказал Хуэй. - Лучшего человека для обороны Лахуна не найти.

Улыбка Хави была натянутой. Он устало кивнул.

- Я созову совет, и мы начнем наши приготовления. Люди у нас есть, но нам не хватает оружия. Стены, однако, крепкие.

- Гиксосы могут и не напасть. Возможно, они проверяют нашу решимость.

- Это правда, - сказал Хави. - Но мы должны надеяться на лучшее и готовиться к худшему. - Он похлопал сына по руке. - Я не позволю этим приготовлениям сорвать твои торжества, даю тебе слово.

- Это не имеет большого значения...

- Нет, это очень важно, - твердо сказал Хави. - Ты принес славу Лахуну, этой семье и мне. В прошлые дни мы испытывали трудности. Смерть твоей матери... - Он сморгнул внезапную слезу. - Мы будем праздновать наши радости, когда они у нас будут. И мы отпразднуем этот чудесный момент во имя твоей матери Кии, а также во имя тебя. Пока ты здесь, она тоже здесь.

Хави ушел, не сказав больше ни слова. Хуэй знал, что он не хочет, чтобы сын видел его эмоции. Он почувствовал прилив любви к своему отцу. Если бы он мог быть хотя бы частью того человека, которым был Хави, он бы достиг величия.

***

Хуэй поплелся в Нижний город, где от шума обычно звенело в голове. Теперь все было тихо. Группы мужчин склоняли головы друг к другу на каждом углу, перешептываясь. Глаза метались туда-сюда. Проходя мимо, Хуэй уловил обрывки этих разговоров. Страх пронизывал их слова. Страх вторжения, войны, крови и смерти.

Добравшись до ворот, он прошел вдоль внутренней стороны стены, осматривая их оборону. Он мог видеть, насколько слабы они были против продолжительной атаки. Стена была сделана из сырцового кирпича, а не из камня, который защищал большие города вдоль Нила. Тут и там куски раскрошились и отвалились. Хави постоянно просматривал счета, чтобы понять, что можно выделить на ремонт оборонительных сооружений. Но средств никогда не хватало.

Хуэй знал, что у него есть немного хитрости, что он может выкрутиться из трудных ситуаций. Но он жаждал обрести навыки, которые могли бы сослужить ему хорошую службу в битве за Лахун. Он не был бойцом. Скорее всего, он споткнулся бы о собственный меч.

Он побрел по узким улочкам к семейному дому. На вилле кипела жизнь. Рабы сновали взад и вперед с корзинами, полными инжира и фиников. Ремесленники ждали со своими свитками в прохладной тени приемного зала, чтобы обсудить свои идеи с Исетнофрет. Ей придется превзойти свое предыдущее пиршество, иначе она потеряет статус в глазах соседей. Она хотела бы ослепить чувства господина Бакари, чтобы по возвращении на остров Элефантина он только и говорил о чудесах Лахуна.

Он мельком взглянул на своего отца. Лицо Хави было бледным и осунувшимся, когда советники последовали за ним. Они говорили о том, чтобы призвать всех боеспособных мужчин и выставить больше часовых вдоль стены. Хуэй мог сказать, что его отец не был уверен, что этого будет достаточно.

- Варвары могут посчитать, что еще не пришло время для удара", - говорил один из советников.

- Это правда, - ответил Хави. - Это может произойти не в этот день, не на этой неделе и даже не в этом году. Но они придут, я уверен в этом, и мы должны быть готовы.

Хави пронесся мимо, даже не взглянув на своего сына. Внезапно Хуэй услышал, как его окликнули по имени. Исетнофрет направилась к нему сквозь толпу. На ней было прозрачное платье, открывавшее выпуклость ее груди и плотно облегавшее бедра.

Хуэй почувствовал приступ неловкости. Он не мог смотреть ей в лицо после того, что увидел, и он все еще не решил, как он сможет продолжать жить своей жизнью рядом с ней.

Когда Исетнофрет заключила его в объятия и крепко прижала к себе, Хуэй почувствовал, как неловкость переходит в отвращение, и вырвался из ее объятий.

- Это будет праздник, который Лахун никогда не забудет, - сказала она, все еще держа его за плечи. - Праздник, достойный царя. Праздник, достойный моего замечательного сына, который принес славу этому дому.

Хуэй почувствовал облегчение от того, что ее гнев больше не кипел. Внимание, которое должно было быть оказано ее дому, подняло ей настроение.

- Когда вы с Кеном будете представлены господину Бакари, - продолжила она, - он увидит, какое величие таится в Лахуне. - Ее глаза заблестели, а щеки порозовели.

- Я не подведу тебя, - ответил он.

- Конечно, нет. Но ты должен отрепетировать свою речь для господина Бакари этой ночью. Ты ее уже приготовил? - Она нахмурилась, видя его неловкость. - Мы не потерпим твоих запинок и плохо построенных предложений, Хуэй. И никаких этих историй, которые ты считаешь смешными, когда все твои пьяные друзья смеются. Ты должен проявить уважение. Ты должен восхвалять фараона. Но самое главное, ты должен показать господину Бакари, что ты и Кен достойны внимания всевышнего. На этом пути лежит удача.

Хуэй кивнул. - Сейчас я удалюсь в свою комнату и поработаю над своей речью. Она будет соблазнительной, как самая красивая женщина, и сильной, как бык.

Исетнофрет улыбнулась, но Хуэй видел по ее глазам, что она не была уверена.

- Убедись, что это лучшее, что может быть. Я хочу услышать ее, прежде чем ты представишь ее господину Бакари. - Она сделала паузу, прежде чем добавить: - И убедись, что Кену воздадут должное за его роль в доставке Камня Ка в Лахун. Не полируй только себя, пока не засияешь, как золото, слышишь?

Уходя, Хуэй протиснулся мимо жонглеров и пожирателей огня, ожидавших просмотра, а также рифмоплетов и рассказчиков. В ту ночь, когда он сидел в своей комнате, дом наполнился нежными, парящими нотами арфы, мелодичным звоном лютни и ударами множества барабанов, когда музыканты представляли композиции на выбор Исетнофрет. Затем зазвучали гармонии хора, их ангельские голоса эхом отдавались во всех уголках виллы. Исетнофрет не успокоилась бы, не оставила бы без внимания ни одной детали, чтобы создать свой идеальный праздник.

Расхаживая по комнате, Хуэй вкладывал страсть в свою речь. Он попытается сделать все, о чем просила его Исетнофрет. И все же это оказалось труднее, чем он ожидал. Его слова звучали свинцово, и он снова и снова прокручивал их в голове, пока не перестал казаться дураком, только что научившимся говорить.

Когда он приближался к концу своих трудов, появился один из рабов его отца и позвал его в главный зал. Активность утихла; все игроки и исполнители разошлись. Увидев Хуэя, Исетнофрет отмахнулась от последних оставшихся слуг. Кен развалился на подушке. Хуэй почувствовал неловкость оттого, что прервал частную беседу.

- Ты здесь, чтобы произнести свою речь для моего одобрения? - спросила его мать.

- Отец звал меня, - ответил он, оглядываясь.

Словно в ответ, Хави вошел со стороны своей комнаты. Он сиял, а в вытянутых руках держал что-то похожее на аккуратно сложенный кусок ткани.

- Для тебя, сын мой. Подарок в честь того, чего ты достиг.

Хуэй был удивлен. Его отец никогда раньше не преподносил ему подарков в такой манере. Поколебавшись, он взял туго завернутый сверток, и тот раскрылся в его руках.

Он задохнулся, увидев, что ему подарили. Это был льняной халат, на груди которого был красиво вышит ястреб с распростертыми крыльями красного, золотого и синего цветов, а повторяющийся узор из разноцветных квадратов каскадом спускался по бокам к подолу. Работа была прекраснее всего, что Хуэй когда-либо видел. Должно быть, это стоило целое состояние.

- Это для меня? - изумленно сказал Хуэй.

- Ты заслужил это, сын мой.

Хуэй прижал халат к груди и оглядел его по всей длине. Конечно, у любого, кто увидел бы его в этом прекрасном одеянии, перехватило бы дыхание.

- Тебе не кажется, что Хуэй будет выглядеть великолепно, когда его представят господину Бакари? - сказал Хави. Он с гордостью оглядел своего сына с ног до головы. - Все взгляды будут прикованы к нему’.

Но взгляд, который Хуэй чувствовал на себе в этот момент, был холоден, как ночь в пустыне. Лица Исетнофрет и Кена выглядели так, словно были высечены из камня. Он был сбит с толку тем, что его отец, казалось, ничего не замечал.

Хуэй отвернулся, обеспокоенный тяжестью их взглядов. Он пытался понять, что он там почувствовал. Конечно, гнев. Но больше всего - горькую ревность.

***

Белый парус вздулся, и канаты затрещали, когда сильный ветер понес ялик по каналу через проход в холмах. На борту сапфировый вымпел развевался над полотняным пологом, укрывавшим великого хозяина судна от солнца. Господин Бакари направлялся в Лахун.

Когда дозорные приветствовали его прибытие со своих глинобитных башен, их крик разнесся по всему городу. Горожане, собравшиеся на улицах, чтобы посмотреть на прибытие, опустили молотки и бросили горшки. Здесь, на границе между плодородными землями Нила и пустынями за его пределами, визит столь высокой особы был редким событием, которое следовало отпраздновать.

Как только на главной сторожевой башне был поднят флаг, рабы, ожидавшие на пристани, оживились. Были зажжены чаши со сладкими благовониями, пряный дым наполнил воздух, чтобы господину не пришлось вдыхать зловоние болот. Известняковые блоки набережной были очищены от пыли, дамба покрыта камышом.

Хуэй протиснулся в самую гущу толпы. За воротами его охватило волнение. Когда-то он думал, что его охватит ужас при мысли об аудиенции у такого властного человека. Но он наслаждался днем, о котором так долго мечтал.

Приближающееся судно было меньше, чем большие деревянные корабли, к которым господин Бакари привык, когда путешествовал по Нилу. Но канал не был судоходным для этих великолепных судов. Ялик был узким, с высоким изогнутым носом и кормой, и в нем едва хватало места для экипажа и небольшой свиты Бакари. Даже на таком расстоянии Хуэй мог видеть, что лодка была хорошо сконструирована - пучки папирусного тростника были плотно связаны, а воздушные карманы удерживали лодку на плаву на спокойной воде.

Когда лодка приблизилась к небольшому причалу, команда выдвинула весла и взмахнула ими. Лопасти погружались в воду и выходили из нее, оставляя за собой алмазы, сверкающие в солнечном свете. Когда один из членов команды спрыгнул на причал, чтобы привязать швартовочный канат, шум в толпе утих и наступила тишина. Для многих это был первый и, возможно, единственный взгляд на столь возвышенного человека - того, кто ежедневно грелся в присутствии фараона, возможно, даже разговаривал с богом-царем.

Хуэй прикрыл глаза ладонью от яркого солнца. Он был уверен, что каждая деталь останется с ним навсегда, и однажды он расскажет своему сыну о том, как изменилась судьба его семьи.

Когда путешественники выбрались на набережную, Хуэй попытался опознать Бакари, но ожидающие высокопоставленные лица скрыли его из виду. Где-то там был Хави, готовый под палящим зноем приветствовать своего высокого гостя в Лахуне, а также несколько членов управляющего совета, которые, Хуэй знал, будут кланяться и отбивать поклоны, чтобы привлечь внимание повелителя.

Кто-то схватился за шест, на котором был поднят сапфировый вымпел, а четверо других подняли дорожное кресло с его места за навесом. Стойки, поддерживающие стул, были выкрашены в белый и алый цвета, а вдоль них были аккуратно выгравированы изумрудные и черные буквы, хотя Хуэй понятия не имел, что там могло быть написано. Из спинки кресла вырастали крылья Гора, сверкая золотом на солнце, так что, когда господин путешествовал на нем, казалось, что они обрамляют его голову. Над креслом еще один льняной балдахин обеспечивал тень.

Как только кресло было поставлено, господин Бакари скользнул на свое место, и четверо мускулистых рабов подняли его, чтобы ни у кого из ожидающей толпы не возникло сомнений в его важности. Позади него двигалась его свита, обмахиваясь веерами. Кхави и городские сановники следовали сзади.

Раздались радостные возгласы толпы, становившиеся все громче, пока празднование не превратилось в оглушительный рев. Люди махали руками и хлопали в ладоши, а некоторые вытирали слезы радости. Многие были напуганы тем, что они слышали о бродячем военном отряде гиксосов. Они видели, как призывники упражнялись в маршировании и пытались овладеть тем немногим оружием, которое можно было наскрести. Никто не мог бы быть уверен в том, что они увидели. Даже новые часовые вдоль стен мало что сделали, чтобы облегчить эти опасения, хотя день и ночь дозорные вглядывались в пустоши, готовые поднять тревогу. Молитвы были на устах повсюду, и теперь эти люди чувствовали, что их молитвы были услышаны, и господин Бакари спасет их.

Когда кавалькада преодолела половину расстояния между каналом и городскими воротами, раздался барабанный бой, как и планировал Хави. Когда ровный ритм перешел в ликующий стук, другие музыканты, ожидавшие внутри стен, начали парящую мелодию лютни и лиры. Казалось, это привело толпу в еще большее возбуждение.

Хуэй протолкался обратно сквозь потные тела и вернулся в город. Он не хотел встречаться с господином Бакари в своем обычном килте. Пробегая по наклонной улице мимо зловонных лачуг, он услышал какофонию, доносящуюся из ворот. Пройдя через арку в пустынный Верхний город, он вытер грязь с глаз и поспешил к губернаторской вилле. Времени было мало. Он смыл с себя городскую вонь и наложил нефритовый грим вокруг глаз. Он рассматривал халат, разложенный перед ним на кровати, все еще с трудом веря, что это его халат. Когда он натянул его через голову, тонкое полотно ласкало его кожу, так непохожее на грубую одежду, которую он обычно носил. Отныне это будет его жизнь, он был уверен в этом. Только наряды. Только радость.

- Что это за незнакомец в доме губернатора? Прочь, пока я не приказал стражникам избить тебя.

Это была Ипвет, дразнящая. Она стояла в дверях, теплая улыбка тронула ее губы, широко распахнутые глаза, когда она оглядела его с ног до головы.

- Мой маленький крысеныш-брат стал мужчиной, - выдохнула она.

Хуэй широко развел руки. - Я хорошо выгляжу?

- Ты выглядишь как человек, который может высоко держать голову в присутствии господина. - Она восхищалась замысловатым рисунком ястреба на его груди и яркостью цветов. - Отец дал тебе больше, чем просто халат, брат. Он дал тебе положение. Ни у одного мужчины или женщины, которые посмотрят на тебя, не возникнет сомнений в том, что перед ними великий человек, благословленный грядущими великими днями.

- С-спасибо, - заикаясь, пробормотал он.

Протянув руки, она схватила его за плечи и расцеловала в обе щеки.

- Отец будет так гордиться тобой, - прошептала она. - Наслаждайся этим днем, брат. Ты это заслужил.

Она ускользнула, бросив еще один восхищенный взгляд через плечо, прежде чем исчезнуть в глубине дома.

Хуэю было грустно, что Ипвет не будет представлена господину Бакари, но это было бы неприлично.

Шум донесся до передней части виллы. Большая часть толпы осталась бы в Нижнем городе, но барабанный бой все еще пульсировал, а стремительная мелодия лиры наполняла сердца удивлением перед величием их гостя. Хуэй собрался с духом и поспешил из своей комнаты.

Войдя в главный зал, он встретился взглядом с Кеном, который уже ждал его. Угрюмый кивок приветствовал его. Хуэй увидел, что Кен тоже хорошо одет. На его халате был вышит рубиновый скарабей, но вышивка была не такой замысловатой, как на халате Хуэя, рисунок был более простым, а полотно - менее качественным. Хуэй представлял, что Исетнофрет искала одежду для Кена, которая могла бы сиять так же ярко, как у Хуэя. Хотя халат Кена впечатлял, он все-таки оставался в тени рядом с величественным одеянием Хуэя, и по сузившимся глазам брата Хуэй понял, что Кен тоже это заметил.

Они повернулись лицом к двери, когда звук барабанной дроби затих вдали. Хави вошел первым, чтобы поприветствовать гостя в своем доме. Он просиял, когда увидел Хуэя, и Хуэй почувствовал прилив радости от гордости, которую он увидел на лице своего отца. Его глаза заблестели, плечи приподнялись, и он выглядел на десять лет моложе. Хави одобрительно кивнул, затем повернулся, чтобы подготовиться к приветствию.

Хуэй почувствовал, как рядом с ним кипит Кен. Он жалел, что его отец не уделил Кену немного внимания. Он не хотел, чтобы его брат чувствовал себя грустным или покинутым, не тогда, когда Хуэй так ясно ощущал радость.

На пол упала тень, и Хави отступил в сторону, когда в дверном проеме появился господин Бакари. Бабочки порхали в животе Хуэя.

Господин Бакари был высоким мужчиной, почти похожим на скелет, с впалыми щеками и запавшими глазами. Хуэй знал, что Ипвет прошептала бы, что их гость выглядит так, словно только что вышел из гробницы, волоча за собой свои мумифицирующие повязки.

Хави приветствовал господина Бакари в своем доме, затем протянул руку, чтобы направить его к двум ожидающим мужчинам.

- Мой сын Хуэй, - сказал Хави.

Господин Бакари посмотрел на него сверху вниз, как будто рассматривал любопытный цветок, который он нашел на обочине дороги.

- Ты тот, кто спас дар богов из рук этих отвратительных бандитов, благодаря своей храбрости и уму?

- Я... я, - сказал Хуэй и поспешно добавил: - Вместе с моим братом Кеном.

Глаза Бакари метнулись в сторону Кена, но это был беглый взгляд, а затем он вернул свой проницательный взгляд к Хуэю. Казалось, господин заглядывает глубоко внутрь него, взвешивает его, пытаясь определить его ценность. Все, что он видел, казалось, встречало его одобрение, потому что он кивнул сначала Хуэю, а затем Хави.

Вспомнив первую из своих речей, Хуэй начал ее, восхваляя великолепие господина Бакари и горячо поблагодарив его за честь, которую он оказал Лахуну и дому губернатора.

Он едва успел закончить половину своей лирической речи, когда Бакари пренебрежительно махнул рукой, останавливая его. Без сомнения, он привык к пышным банальностям людей, с которыми сталкивался, и эти речи потеряли для него всякий смысл.

Наклонившись, он сказал: - Я с нетерпением жду возможности увидеть этот источник чудес, о котором я так много слышал. И я надеюсь, что ты расскажешь мне историю своего приключения, чтобы вернуть дар богов. Говорят, что вы отважились проникнуть в лагерь Сорокопутов, всего трое, без мечей, без какого-либо оружия. Это правда?

Хуэй кивнул.

- Безумие или великая храбрость, я буду ждать, пока ты просветишь меня. Я передам эту историю фараону при первой же возможности. Держу пари, твое имя станет хорошо известно во всем Египте.

Хуэй почувствовал, как его желудок сжался от предвкушения. Когда господин Бакари отвернулся, он обменялся улыбкой с Хави. Хуэй подумал, что его отец сейчас лопнет от гордости. И все же он чувствовал себя подавленным, хотя ожидал, что будет парить на крыльях Гора, и он знал почему. Чувство вины грызло его день и ночь. Чувство вины за то, что Кики был бы все еще жив, если бы он не заставил своего друга пойти на опасность. Чувство вины за то, что он был виноват в том, что его любовь к брату была отравлена.

- И тебе, Хави, губернатор Лахуна, также должна быть оказана великая честь за твою предусмотрительность и быстроту, с которой ты отправил сообщение в царский дворец об этом сокровище. Есть те, кто сохранил бы этот приз для себя и на благо своего города.

Хави поклонился. - Я служу фараону всегда и во веки веков.

- А теперь, перед предстоящими приятными событиями, давайте поговорим об этих серьезных вопросах, которые вы затронули. Эта военная банда, о которой вы говорите, терроризирует регион. Признаюсь, я не слышал других сообщений о врагах так глубоко на нашей территории, но я бы не хотел отрицать истинность вашего убеждения на данном этапе. Вы должны рассказать мне все, что знаете.

Хави снова поклонился и повел господина Бакари в кабинет губернатора. Как только они исчезли, Хуэй почувствовал, как его плечи поникли, и он понял, что держался так же неподвижно, как одна из статуй во дворе снаружи.

- Ты ослепил нашего гостя, как вы и хотели с отцом. Кен смотрел на него, на его лице не было никаких эмоций. С таким же успехом он мог смотреть на незнакомца.

- Это не входило в мои намерения. Ты знаешь это, Кен. Ты мой брат. Я люблю тебя. Я бы не отказался от тебя.

Кен продолжал смотреть своими пугающими темными глазами, заглядывая в него так же глубоко, как и господин Бакари, но на этот раз, казалось, его брат не нашел ничего хорошего в его душе.

- Ты будешь хорошо вознагражден. Кто знает, куда приведет тебя этот день.

Голос Кена был таким же плоским и пустым, как безликие пустоши.

- Пожалуйста, брат, не делай свое сердце таким холодным ко мне, - взмолился Хуэй. - Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой. Я не тот человек, за которого ты меня принимаешь. Я не потворствую и не замышляю обокрасть тебя. Я хочу для тебя только хорошего, чего бы ты ни желал на самом деле.

Кен ничего не сказал.

- Ты должен доверять мне, - настаивал Хуэй. - Когда я приду, чтобы рассказать историю о Камне Ка господину Бакари, я сообщу ему, что это была наша победа. Что ты был рядом со мной перед лицом такой опасности. Что ты проявил только мужество...

- Что я стал причиной смерти Кики?

- Нет!

- Тем не менее, я это сделал. Мы оба это знаем.

- Я больше не буду говорить об этом. Я дал тебе слово.

- Но ты же знаешь, Хуэй. Это вытравлено в твоем разуме и начертано в твоем сердце. Ты никогда не сможешь этого забыть. - Кен ушел, оглянувшись перед уходом. - Если бы никто не видел того, что произошло, это было бы как туман над болотами у Великой реки, исчезающий при первых лучах солнца. И это исчезло бы из моей памяти тоже.

- Ты бы не забыл! Ты не мог забыть Кики.

- Теперь я должен вспомнить, - продолжил Кен, как будто Хуэй ничего не говорил. - Мне нет покоя.

***

Некоторое время Хуэй слонялся возле кабинета губернатора, прислушиваясь к гулу голосов внутри. Аргументы его отца были спокойными, взвешенными, но пронизанными настойчивостью, которую чувствовали все они в Лахуне. По сравнению с ним голос лорда Бакари имел ленивую тягучесть человека, привыкшего к комфортной жизни в хорошо защищенном городе, а не к угрозе бандитов и набегов на границу.

Через некоторое время двое мужчин вышли. Морщины вернулись на лицо Хави, и его веки опустились. Господин Бакари, казалось, уже забыл об этом разговоре. Радостно хлопнув в ладоши, он настоял на том, чтобы провести время в одиночестве, чтобы смыть грязь своего путешествия и отдохнуть, чтобы набраться сил для вечернего пира. Хави показал ему комнату, которая была отведена на время его пребывания.

Когда его отец вернулся, Хуэй спросил, воспринял ли господин Бакари просьбу о помощи перед лицом угрозы гиксосов.

- Господин Бакари по-прежнему обеспокоен тем, что, если он удовлетворит нашу просьбу, имея мало доказательств, каждый из двадцати губернаторов будет просить прислать армию для их защиты. - Хави вздохнул. - Такие ресурсы не могут быть отвлечены от постоянной борьбы с Красным Претендентом... - Он позволил своим словам затихнуть, прежде чем добавить: - Я попробую еще раз, как только он выпьет чашу или две вина на пиру. Тогда он, возможно, будет более открыт для моих просьб.

Хуэй старался не думать о том, как будет защищаться город, если поддержка не поступит.

- Он послушает тебя, отец. Как он может этого не сделать? Возможно, когда на него произведет впечатление Камень Ка, и я расскажу историю о том, как он был спасен из лап такой кровожадной банды.

- Давай помолимся богам, чтобы это было так, сын мой. Ибо если нет, мы должны готовиться к худшему.

***

С наступлением вечера жара, похожая на печную, спала, и с холмов подул прохладный ветер. Хуэй стоял на террасе на крыше, наблюдая, как по всему Нижнему городу вспыхивают огни. Как только ночь спустилась по склону к высоким домам, рабы зажгли золотое пламя в фонарях виллы. Воздух был пропитан маслянистым ароматом священного дерева персея в саду, и казалось, что все в мире в порядке.

Хуэй пережил одно испытание при знакомстве с господином Бакари, но впереди его ждало более серьезное испытание; потребуется все его остроумие, чтобы убедиться, что их выдающийся гость был достаточно очарован, чтобы он сделал то, что они от него требовали. Это был его момент.

С кухни донесся сочный аромат жареной баранины, и в животе у него заурчало. Это был бы прекрасный банкет, достойный господина. Раннюю вечернюю тишину нарушил голос, воспевающий великолепие фараона, пронзительный и чистый, как звон колокола в ночи. И когда заиграла арфа, Хуэй понял, что пир вот-вот начнется. Он вернулся на виллу. Гости уже прибывали, склоняя головы, чтобы получить свои гирлянды из цветов лилий. Хави стоял в дверях, приветствуя их одного за другим, в то время как Исетнофрет ждала в задней части главного зала, чтобы проводить их на пир. Когда она увидела Хуэя, ее лицо потемнело, но он улыбнулся и помахал рукой, и это, казалось, смягчило ее настроение.

- Займи свое место, - крикнула она. - Наш почетный гость будет ждать, чтобы поговорить с тобой.

Когда Хуэй проходил мимо нее, она наклонилась и прошептала: - Наша судьба связана с этой ночью, сын мой. Мы рассчитываем на тебя.

- Я не подведу вас, - прошептал он в ответ.

Хуэй вошел в пиршественный зал. Он думал, что празднование, которое Исетнофрет приготовила к его возвращению с Камнем Ка, было грандиозным, но когда он огляделся вокруг, его охватил благоговейный трепет. Казалось, Нил течет через весь зал. Его мать, должно быть, наняла самых искусных мастеров в Лахуне, чтобы создать представление о мире, который они знали. Плодородный черный ил был привезен с полей вдоль канала, и на полу был образован канал, извивающийся от камня Ка по всей длине зала. Он был спроектирован так, чтобы повторять саму реку, от дельты до южных пределов. Канал был выстлан глиной, чтобы его можно было заполнить водой. По этой миниатюрной реке плавали папирусные лодки, каждая из которых несла свечу. В полумраке пиршественного зала мерцающее пламя отражалось от воды, так что казалось, что течет река расплавленного золота. Зрелище произвело желаемый эффект, потому что все, кто входил в эту комнату, останавливались и смотрели в изумлении.

В одном углу пальцы арфиста танцевали по струнам под музыку, специально сочиненную для этого события. Аккомпанирующим певцом был мальчик, которому едва исполнилось девять лет, чей голос был самым чистым, который Хуэй когда-либо слышал, будоража сердце каждой парящей мелодией.

Гости расселись по своим местам, расставленным в соответствии с их социальным статусом – стулья для самых высоких, затем табуреты, а для остальных - роскошные подушки на полу. Их головы склонились в вежливой беседе, когда рабы разносили горящие конусы душистого жира, чтобы распространять приятные ароматы и отпугивать насекомых.

Когда все расселись, Исетнофрет хлопнула в ладоши, и рабы хлынули из кухни с приготовленными деликатесами, пока огромный стол не был уставлен едой - кусками баранины, блестящими от жира; перепела и куропатки, разложенные так, что казалось, что они все еще в полете, обе птицы, запеченные с пажитником и тмином; журавль, приправленный маслом с хреном; запеченный еж; миски с листьями салата и сельдереем; чечевица и чеснок; и горки сладкого медового хлеба.

За все годы своей жизни Хуэй никогда не видел такого праздника. Они не были богатой семьей по меркам господина Бакари, хотя работа Кхави приносила Лахуну неплохой доход, а жили они на самой большой вилле в городе. Но каким-то образом Исетнофрет с помощью своей магии создала это захватывающее дух зрелище.

Возможно, это было волшебство, подумал Хуэй, и Сет вознаградил ее.

Хуэй опустился на подушку, охваченный вихрем запахов, звуков и зрелищ. Он мельком увидел Ипвет, выглядывающую через арку во внутренний двор. Она улыбнулась и помахала рукой, нырнув обратно в темноту, прежде чем их мать увидела ее.

Кто-то проскользнул рядом с ним. Это был Кен. Аромат сандалового дерева исходил от мазей, которые он втирал в кожу.

- Брат, - начал Хуэй, но Кен поднял руку, чтобы заставить его замолчать.

- Больше никаких кислых слов, - сказал он. Ты прав. Мы родственники и должны оставить все разногласия в прошлом. Ты хорошо меня знаешь. Я быстро гневаюсь и слишком долго держу обиду. Но мать убедила меня, что ради нашей семьи я должен подняться над своими мелочными досадами. Примешь ли ты мои извинения, принесенные от чистого сердца?

Хуэй почувствовал облегчение от того, что их кипящий спор больше не будет омрачать день. Но он знал, что никогда не сможет избавиться от воспоминаний о смерти Кики и о том, что он чувствовал всякий раз, когда видел, как глаза его брата встречаются с глазами Исетнофрет.

- Конечно. Это праздник для всех нас, и мы все выиграем. Давай больше не будем говорить о том, что ушло. То, что ждет нас в грядущие дни, гораздо важнее.

Раб наполнил их кубки красным вином с пряностями, и они чокнулись.

Кристально чистый звук прозвенел по залу, и все замолчали. Хуэй знал, что по приказу его отца один из рабов взял серебряный молоток и ударил по тарелке, висевшей у подножия лестницы. Все взгляды обратились к входу, и мгновение спустя вошел господин Бакари, сложив руки за спиной. Его подбородок был вздернут, и он смотрел вперед сквозь полузакрытые глаза. Хави следовал за ним, на шаг отстав от правого плеча гостя.

- Почтеннный гость, - сказал его отец. - Позвольте мне показать вам чудо, которое благословило этот дом.

Он провел его вдоль края стола к возвышению в конце. Хотя господин Бакари любил притворяться незаинтересованным, Хуэй видел, как его глаза расширились, когда он приблизился к Камню Ка. Он остановился перед реликвией, и его руки, казалось, дрожали.

Хуэй был поражен такой реакцией. Многие, казалось, были глубоко тронуты встречей с Камнем Ка, чувствуя, как его сила проникает в их умы и сердца. Хотя он что-то почувствовал, когда впервые столкнулся с ним, он был уверен, что с тех пор его не трогало его присутствие.

Но Бакари был захвачен. Он смотрел на камень не мигая, почти как сомнамбула, а потом его губы разомкнулись. Мгновение спустя раздались слова на языке, который Хуэй не мог распознать, голосом, не похожим на аристократический. Он был более глубоким, гортанным и в ритме, который почти превратился в песнопение.

Хуэй вздрогнул. Оглядевшись, он увидел, что все гости были в восторге, широко раскрыв глаза.

Как только песнопение стихло, в воздухе на долгое мгновение повисла тишина. Затем господин Бакари опустился на одно колено и склонил голову в мольбе.

Все молчали, пока он бормотал молитву. Когда он встал, его лицо раскраснелось от восторга, и он перевел взгляд с Хави на всех сидящих за столом.

- Это удивительная вещь, - произнес он нараспев. - Хорошо запомните эту ночь, ибо вы были благословлены опытом, который, возможно, никогда не повторится в вашей жизни.

- Я рад, что вы довольны, - сказал Хави с поклоном.

- Я более чем доволен. Это все, что вы обещали. И сам фараон будет доволен вашей службой. Не сомневайтесь, вы будете вознаграждены за это.

Дрожь пробежала по комнате. Это была действительно высокая похвала, и Хуэй почувствовал прилив любви к тому, что Хави признали и что он сыграл в этом какую-то роль.

И все же он не мог понять, что господин Бакари увидел в этой изъеденной черной скале, что доказало ему, что все было так, как они сказали. Казалось, что история, рассказанная об этом камне, обладала собственной силой, и Бакари не мог рисковать, игнорируя то, что якобы обладало силой богов. И это было все, что имело значение.

- Боги и раньше посылали нам такие дары, - сказал господин. Его лицо светилось благоговением, когда он смотрел на Камень Ка. - В очень редких случаях их благодеяния ниспосылались огнем с небес, и там, куда ударяло пламя, находили камень, подобный этому. В наших записях рассказывается о каждом из них, сохраненных во славу фараона, и о великой силе, которую они заключали в себе.

Бакари сложил руки за спиной и обошел вокруг Камня Ка.

- Говорят, что первым из этих великих даров был Камень Бенбен. Он хранился в Доме Бенбен, в святилище Атума в самом внутреннем святилище храма в Гелиополисе. Часть кургана, на котором сидел Атум, когда создавал все, что есть и что когда-либо будет. Некоторые говорили, что это дверь между небом и землей.

Гости поняли, что они действительно находятся в присутствии славы богов.

- Некоторые из этих камней наполняются жизненной силой, когда их помещают в белое сердце печи, - размышлял Бакари, почти про себя. Искусный кузнец может придать этой крови форму предмета большой силы - кинжала, возможно, или амулета. Говорят, что они несокрушимы.

Господин Бакари повернулся к гостям.

- Мы уже много лет не получали такого дара от богов. Это может быть только предзнаменованием, вестником новой эры, когда Египет восстанет, как птица феникс, из борьбы последних лет. Завтра я отнесу Камень Ка царю с рекомендацией наградить губернатора и Лахуна. А теперь позвольте мне услышать рассказ о приключении, которое привело это сокровище в наши руки.

Хави протянул Хуэю руку. Он собрался с духом и встал, потянув Кена тоже на ноги.

- Мой господин Бакари, - начал Хуэй, - эта история не похожа ни на одну другую.

Ясным голосом, который разнесся по углам зала, Хуэй рассказал о том, как он услышал о Камне Ка, о странниках пустыни, которые первыми нашли его, и как он вынашивал свой план украсть его у Сорокопутов, которые хотели заполучить этот источник чудес для своей собственной выгоды. Он рассказал о напряжении похода через пустоши под покровом ночи и о том, как они прокрались мимо охраны в сердце лагеря. Его речь, должно быть, была хорошей, потому что он увидел, как некоторые из присутствующих побледнели в мерцающем свете свечей. И когда он описал шок от обнаружения кобры, одна женщина вскрикнула.

Он выжал слезы из этих гостей своим рассказом о том, как Кики пожертвовал собой, чтобы спасти жизнь Кена, – и тут у него пересохло во рту, как в песках пустыни. Он описал побег к Нилу и их спасение среди тростников, когда на них напали крокодилы, и восторженная аудитория разразилась спонтанными возгласами и аплодисментами.

Хуэй позаботился о том, чтобы включить участие Кена, позолотив его действия и повысив его смелость. В середине своего рассказа он взглянул на Исетнофрет, и она улыбнулась и кивнула.

Закончив, он поклонился и откинулся на подушку. Он потянул Кена вниз рядом с собой, и на этот раз настала очередь господина Бакари хлопать в ладоши.

- Что за сказка! - прогремел их гость, явно растроганный. - Какая смелость. Я расскажу эту историю, когда представлю Камень Ка жрецам на острове Элефантина, и вы можете быть уверены, что она распространится повсюду.

Гости снова зааплодировали и провозгласили тосты за великое счастье, дарованное семье Хави. Хуэй наблюдал, как лица его отца и матери сияли от восторга, когда господин Бакари подробно рассказывал о возможностях, которые ждут семью впереди - богатство, высокое положение – их могут даже пригласить ко двору самого фараона – и годы изобилия в будущем. Хуэй почувствовал головокружительное возбуждение. В своих самых смелых мечтах он никогда не представлял себе такой большой удачи, а его мечты были действительно безумными. Его отец был прав, когда говорил, что теперь вся их жизнь пойдет в гору.

Хави подвел господина Бакари к его месту во главе стола, и пир начался. Рабы ходили по кругу, принося все новые и новые переполненные чаши и наливая вино в кубки из постоянно обновляемых кувшинов. Какой бы ни была цена, она была потрачена не зря, если судить по румянцу на лице Бакари, инвестиции, которые окупятся десятикратно.

Расслабившись на подушке, Хуэй позволил напряжению покинуть его. Он выполнил свою работу, и он не споткнулся о свои ноги или рот, как он боялся. Он смотрел, как его отец выпивает еще одну чашу вина. Его глаза начали стекленеть, но улыбка оставалась яркой.

Когда пир закончился, начались развлечения. Первыми пришли танцовщицы, самые красивые женщины, которых нашла Исетнофрет. Они были обнажены, если не считать ленточек, повязанных вокруг талии, и ожерелий. Они покачивали бедрами и грудями, кружась по извилистой линии вокруг стола, позвякивая ожерельями из бисера. Кувыркались по залу и ослепляли жонглеры, подбрасывая друг другу горящие кольца.

Пока мастер-рассказчик восхищался своей игрой слов, а поэт декламировал эпическое повествование о славной истории Египта, Хуэй наблюдал, как Исетнофрет и Кен выскальзывают из-за стола. Ему было интересно, что они планируют, но он не хотел, чтобы его подозрения испортили такую радостную ночь. Все было хорошо. Все будет хорошо.

В зале воцарилась тишина, когда Исетнофрет внезапно появилась в пространстве, отведенном для развлечения. Хуэй ахнул. Его мать преобразилась. На ней было темно-красное платье, облегающее каждый изгиб тела, в одной руке она сжимала анкх, а в другой - посох из папируса.

- Исида! - зачарованно пробормотал Хуэй.

Исетнофрет хлопнула в ладоши, и появились еще трое. Первой была красивая молодая женщина в платье цвета охры, с распростертыми за спиной крыльями ястреба. Это была Нефтида, сестра Исиды. Вторым был мускулистый мужчина в маске, вырезанной в виде звериной головы Сета. Хуэй внезапно вспомнил свой ужасный сон в ночь ритуала его матери. Сет медленно повернулся, осматривая комнату, и гости в страхе склонили головы, когда его взгляд скользнул по ним.

Хуэй вздрогнул, когда увидел третьего исполнителя. За зеленым обликом Осириса скрывался его брат Кен. На нем была высокая белая корона Атефа со страусовыми перьями, вьющимися по бокам, а в руках он держал посох и молот.

- Да начнется представление, - объявила Исетнофрет.

Когда четверо игроков заняли свои позиции, раздался голос, словно исходивший от самих богов: - Итак, вот история Осириса и Исиды, Нефтиды и Сета, детей Геба, земли, и Нут, неба.

Бестелесный голос богов эхом разнесся по залу, и гости улыбнулись этому искусству. Исетнофрет спрятала бы говорящего за ширмой в задней части зала.

Кен вышел на середину зала и протянул руки. Казалось, он смотрел прямо на Хуэя.

- А вот и Осирис, - сказал актер, - владыка мертвых и возрождения, владыка загробной жизни, который каждый год приносит новую жизнь в плодородную долину Матери-Нила. Он - праведный царь, и он дарует свои благословения всем праведным царям.

Исетнофрет наклонилась вперед и положила руку на плечо Кена.

- А вот его сестра-жена Исида.

Гости были в восторге. Они знали, что должно было произойти. Эту историю им рассказывали с того момента, как их подняли из колыбели. Она была любима всеми, успокаивающая история в суматохе этого смертного существования.

Выступления Исетнофрет и Кена были мощными. Как долго они тайно репетировали? Хуэй задумался. Гости ахнули от ужаса, когда Сет убил своего брата Осириса, и подавили рыдания, когда Исида и Нефтида погрузились в траур. Они были поглощены тем, как две сестры искали тело своего мертвого брата, и они ликовали, когда были найдены останки, и когда исполнитель вернулся на сцену, чтобы показать, как Исида вливает в него новую жизнь.

Кен поднялся с пола, снова широко раскинув руки, возрожденный.

Хуэй почувствовал, как его кожа стала липкой, когда он понял, что должно было произойти. Исетнофрет столкнула Кена вниз и забралась на него верхом, оседлав его, когда Исида оплодотворила себя семенем своего брата-мужа. Хуэй отвернулся, проглотив кислоту, подступившую к горлу. Никого больше там, казалось, не беспокоил вид матери в соитии со своим сыном – с чего бы им это делать? Это были всего лишь два актера, играющих одну роль. Но Хуэй почувствовал, как это поразило его в самое сердце.

Актеры удалились снять грим и костюмы, в то время как мужчины вокруг стола подходили один за другим, чтобы похлопать Хуэя по плечу и рассказать ему, какие удивительные времена ждут его семью впереди. И все это зависело от него. Его сердце наполнилось радостью, как от того, что это будет означать для его отца, так и от похвал, которые сыпались на его голову. Хорошие времена настанут, и он привел их сюда, в дом Хави.

Кен неторопливо вернулся, стирая с лица остатки зеленого грима. Его глаза сверкали, и он, казалось, был воодушевлен представлением.

- Ты молодец, брат, - сказал Хуэй, - как и... Как и... - Он на мгновение поперхнулся словами. - Как и мама. Вы оба поразили воображение всех присутствующих.

Кен скользнул на свое место.

- Завтра у некоторых будут болеть головы, - сказал он.

- У отца еще много работы, - ответил Хуэй. - Он должен следить за собой.

Он поймал взгляд Хави, который кивнул в ответ.

Пришло время.

Хави подошел и хлопнул руками по плечам сыновей, наклонился и прошептал с фруктовым дыханием: - Господин Бакари наполнил свое брюхо вином. Как и я. - Он постучал себя по лбу. - Но я сохранил ясность ума.

Кен нахмурился, переводя взгляд с отца на брата.

- Что это?

- Нам нужно, чтобы царь дал нам то, что нам нужно, чтобы защититься от гиксосов, - ответил Хави. - Господин Бакари сомневается в угрозе, но я не сомневаюсь, что если эти варвары нападут, улицы будут красными от крови. Все, что мы здесь построили, будет разрушено. - Хуэй предложил подождать, пока господин Бакари не придет в себя, чтобы убедить его. Тогда ему будет легче сказать "да", и труднее отказаться от своего слова, когда винный туман рассеется.

- Хороший план, - пробормотал Кен себе под нос. - Молодец, брат.

Хави вернулся туда, где Бакари кивал в такт мелодии лиры. Хуэй видел, что его отец преувеличивал свое пьянство, чтобы успокоить их почетного гостя. Хави наклонился, чтобы что-то прошептать Бакари, и двое мужчин выскользнули из-за стола и покинули пиршественный зал.

- Будем надеяться, что наши молитвы будут услышаны, - сказал Хуэй.

Кен вскочил на ноги. - Мы ничего не должны оставлять на волю случая, брат.

- Что ты имеешь в виду?

- Возьми больше вина! Сделай так, чтобы их кубки были переполнены, чтобы господин Бакари не пришел в себя. Жди здесь. - Кен поспешил прочь, а через мгновение вернулся с кувшином. - Возьми это.

- Почему не ты? - пожаловался Хуэй.

Кен рассмеялся. - Ты любимчик отца. Он будет рад тебе. Если бы я зашел к нему в кабинет, он бы дал мне подзатыльник и отправил восвояси.

Хуэй колебался. Были ли мотивы Кена чисты? Но он был его братом, и вся вражда между ними, несомненно, была улажена. Он хотел показать свою преданность. В пьяном угаре Хуэй схватил кувшин. Вдали от шумного празднования на вилле царила тишина, но из кабинета губернатора доносился смех.

- Я принес вам еще вина.

Хуэй поднял кувшин, когда вошел. Бакари и Хави оба покраснели.

- Видишь – хороший мальчик! - сказал Хави. - Лучший сын, о котором только может мечтать мужчина.

- Это правда.

Бакари отхлебнул из своего уже наполненного до краев кубка.

Хуэй снова наполнил бокал Хави и поставил кувшин на стол.

Бакари продолжил: - Ты - честь для своей семьи.

Хуэй поклонился. - И вы оказываете мне честь.

Его слова были невнятными, но он понял, что господин был слишком пьян, чтобы заметить это.

- Великие дела придут в этот дом, - сказал Бакари. - Великие дела. Тебя узнают прежде всего в Лахуне.

Улыбаясь, Хуэй отодвинулся, опустив глаза. Выходя из кабинета, он услышал, как его отец сказал: - Тогда давайте помолимся, чтобы у нас было все необходимое, чтобы держать гиксосов в страхе. Какой трагедией было бы увидеть, как это счастье будет уничтожено варварами.

- Вы полагаете, что это нападение будет скоро?

- Я не сомневаюсь. Военные отряды приближаются. Караваны разрываются на части. Жертвы говорят об ужасах, которые причиняют гиксосы...

Хави уже вовлекал Бакари в свои чары. Хуэй поспешил обратно в пиршественный зал.

Мучительный крик раздался еще до того, как Хуэй переступил порог в благоухающую атмосферу. Вопль донесся из кабинета.

Повернувшись, он помчался обратно тем же путем, которым пришел. Бакари, спотыкаясь, приближался к нему с протянутыми руками, его лицо было искажено ужасом.

- Помогите нам! - закричал он. - Пошлите за врачом!

Хуэй пронесся мимо него.

Врач! Должно быть, Хави заболел. Судя по поведению господина Бакари, это должно быть действительно серьезно.

- Великий Гор, пожалуйста, помоги моему отцу,

- пробормотал Хуэй. Когда он вошел в кабинет, молитва превратилась в сдавленный крик.

Хави бился на известняковом полу, как дикий зверь. Его пальцы превратились в когти, глаза были широко раскрыты и выпучены.Из его рта, где губы оттянулись от зубов, пузырилась пена. Кубок, который наполнил Хуэй, лежал на боку в луже рубинового вина.

Хуэй упал на колени, а Хави продолжал корчиться в жестоких конвульсиях.

- Отец! - воскликнул он. - Отец!

Гости начали толпиться у двери. Они в ужасе уставились на него.

- Хави был поражен, - выдохнул кто-то.

- Он бьется в конвульсиях! Болезнь! - закричал кто-то еще.

- Пожалуйста, - взмолился Хуэй, слезы жгли ему глаза. - Приведите Пахома...

Хави начал биться еще более дико, и Хуэй бросился на грудь своего отца, пытаясь помешать ему причинить себе вред. Но Хави был наполнен сверхъестественной силой, и Хуэй был отброшен на каменный пол.

Густая пена волнами пузырилась изо рта Хави и покрывала его губы, и теперь на ней было розовое пятно крови.

Хуэй в ужасе уставился на него, парализованный этим ужасным зрелищем.

- Яд! - воскликнул тот же гость. - Хави был отравлен!

Страх затуманил зрение Хуэя. Все, что он мог видеть, - это муки своего отца. Его ужас усилился еще больше, когда он увидел, что эти спазмы ослабли, превратившись в подергивания. Наконец они закончились, и Хави лежал неподвижно.

Хуэй начал рыдать. - Не умирай! - закричал он. - Не умирай!

- Губернатор был отравлен!

Хуэй увидел нависшего над ним Бакари. Лицо аристократа исказилось от ярости. Он повернулся и обратился к гостям.

- Губернатор отхлебнул вина, а потом начал давиться и плеваться этой мерзкой пеной. А потом он упал на пол в мучениях. Отравлен! Им!

Хуэй разинул рот. - Н-нет, - заикаясь, произнес он. - Я этого не делал! Я бы никогда...

- Хватит твоих фальшивых страданий! - Бакари разгневался, тыча в него пальцем. - Хави был отравлен, и не может быть никаких сомнений в том, что это сделал именно он. Его собственный сын.

***

Яма была глубокой и темной. Хуэй лежал на спине на скользких камнях и смотрел на круг голубого неба в конце черной шахты. В Лахуне его называли "Колодец". Когда-то здесь был колодец, так говорили писцы, один из немногих в пустынных землях, но он иссяк, и живые уже не помнили о нем. Это было место, куда бросалинасильников, убийц, воров и прелюбодеев, пока они ждали свершения правосудия Маат. Всех жуликов, головорезов, самых безнадежных и жалких членов общества.

Хуэй вдохнул влажный воздух, пропитанный горьким запахом крысиной мочи. Каждую ночь грызуны сновали поблизости, выбираясь из узких туннелей, пронизывающих стены.

Каждая косточка в его теле болела. В голове все еще звенело. Это были последствия того, как грубые руки бросили его в это грязное место.

Халат Хуэя – его красивый халат, последнее, что напоминало ему об отце, – был порван острыми камнями, которые обрушились на него по пути вниз. Грязь из ямы испачкала некогда чистое белье. Но больше пострадал его дух. Слеза скатилась по грязи на его щеке.

Его мысли вернулись к тому ужасному моменту, когда свет его отца окончательно померк. Сколько раз он содрогался от ужаса при этом воспоминании, пытаясь понять то, что казалось за гранью безумия? Как могло случиться, что его отца больше нет? В одно мгновение они праздновали свою величайшую победу, а в следующее их мечты рухнули.

Его горе было так велико, что Хуэй подумал, что он может умереть.

Он вспомнил, как пьяные гости превратились в толпу, когда на него посыпались обвинения. Как они могли подумать, что он способен отравить собственного отца? Но его заверения в невиновности были заглушены яростными требованиями справедливости. Эти мужчины и женщины любили Хави. Его отец отвечал за их безопасность и за порядок в их жизни. Они признали, что он самоотверженно выполнял трудную работу. И теперь, когда угроза гиксосов лишала их сна каждую ночь, единственный человек, который мог бы им помочь, был мертв.

Кто мог подсыпать яд в вино? Шпион гиксосов? У кого еще могло возникнуть желание убить такого любимого человека, как Хави? Может быть, один из рабов был у них на жалованье? У него голова шла кругом от вопросов.

Хуэй приподнялся на локтях. Вспышки боли пронзили его суставы. Были ли это шаги, которые он слышал? В скале была вырублена лестница, ведущая к подножию Колодца, где в камне было вырезано небольшое отверстие. Именно через него его тюремщики проталкивали хлеб и чашки с водой, которые поддерживали его жизнь, пока не будет принято решение о его судьбе.

- Хуэй? Ты здесь?

Голос Ипвет разнесся во мраке. Хуэй с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, подошел к отверстию.В полумраке он разглядел лицо сестры и почувствовал, как его сотрясает очередной всхлип. Ее глаза были покрасневшими, щеки - впалыми. Ее губы задрожали. В ее меловой бледности он не увидел сна. Грязь все еще покрывала ее подбородок в том месте, где она намазала его для траура, когда она шла по городу, ударяя себя в грудь.

- Это был не я, - прохрипел он. - Я не убивал отца...

Она просунула руку в щель, и Хуэй схватил ее, как утопающий. Его пальцы сплелись с ее пальцами и крепко обхватили их.

- Я никогда в тебе не сомневалась, - сказала она. - Я слишком хорошо тебя знаю, брат. Я знаю твою любовь к... к отцу.

- Если только меня освободят из этого заключения, я смогу помочь в поисках того, кто совершил это ужасное преступление. - Его голос стал жестче, когда его горе превратилось в холодную, праведную ярость.

Ипвет убрала руку. - Они хотят удержать тебя здесь. Я бы хотела, чтобы это было иначе, я действительно хочу. Но я слышу это в их голосах...

- Чьих голосах?

- Господин Бакари остался, чтобы наблюдать за судом. Он также считает, что это было нападение и на него. Если бы его чаша уже не была полна, он мог бы выпить то же отравленное вино, что и отец. Мысль о том, что он мог умереть, пробрала его до глубины души.

- Но почему я?

- Ты принес вино.

- И это все? Я ничего не смыслю в ядах.

Хуэй мысленно вернулся назад. Как получилось, что он принес кувшин в ккабинет? Но он был слишком одурманен собственным пьянством, и воспоминания были не более чем размытыми.

- Дебаты бушуют далеко от моих ушей, но споры жаркие. На данный момент они не видят другого виновника. Но Кен сражается за тебя – ты можешь найти в этом некоторое облегчение.

- Кен?

- Он сказал мне, что не успокоится, пока не докажет твою невиновность. Он говорил о твоем характере, твоей честности и мужестве и... твоей преданности... - Ее голос звучал сдавленно. - Господин Бакари намерен позволить Кену занять место отца в качестве нового губернатора, хотя бы на некоторое время, пока не будет найден преемник.

- Кен слишком молод... Ему не хватает опыта.

- Но у него есть сила и мужество. Ты сам сказал тем, кто был на пиру, что Кен сыграл ключевую роль в том, чтобы помочь тебе вернуть Камень Ка. - Ее лицо просветлело. - Верь, брат. Если Кен станет губернатором, у него будет некоторая власть над процессом. Он сможет сделать так, чтобы твое имя было очищено, а истинный убийца найден.

Ипвет была права. Он не должен терять надежду. Несмотря на разногласия, которые тлели в течение последних нескольких дней, Кен был всем, что у него теперь было.

- Хотелось бы мне быть рядом, чтобы утешить тебя, - добавил Хуэй нежным голосом. - Находишь ли ты путь через это несчастье?

Когда его сестра наконец заговорила, ее слова были полны такой боли, что он подумал, что его сердце снова может разорваться.

- Мы обделены, брат. Без отца мы блуждаем по пустыне в одиночестве.

- И все же, когда ты выйдешь замуж... - начал он.

- Никакого брака не будет.

- Как это может быть?

- Весть о смерти отца была немедленно отправлена в Шедет. Не прошло и часа, как я узнала, что переговоры о свадьбе закончились.

Хуэй не мог найти слов. Он знал, что это символическое присоединение означало бы для Лахуна, для семьи. Смерть их отца будет продолжать причинять боль, как рябь от камня, брошенного в оазис.

- Другого пути быть не могло. - Однако Ипвет казалась невозмутимой. - Что толку от невесты без отца, который мог бы выдать ее замуж? Не может быть никакого союза, никакого укрепления обороны между нашими двумя городами, никаких договоренностей о расширении торговли.

- Не говори таких вещей!

Узкая щель обрамляла рот Ипвет, когда она выдавила натянутую улыбку.

- Не беспокойся обо мне, брат. Все, что сейчас имеет значение, - это освободить тебя из этого заточения и найти ядовитую змею, которая убила нашего отца. - Она добавила: - Я скоро вернусь с новостями.

Хуэй услышал, как ее ноги застучали по каменным ступеням, ведущим в верхний мир, и снова остался один.

***

Наступила ночь, погрузив Колодец в бесконечный океан тьмы, по которому плыл Хуэй. Когда началось царапанье, он брыкался всякий раз, когда крысы подходили ближе или он чувствовал, как чешуйчатый хвост хлещет его по ногам.

Горе ушло, и теперь он чувствовал себя опустошенным. Он представил себе, что случилось бы с его отцом после его смерти.

Смерть Хави была насильственной, поэтому его мать не стала бы ждать, чтобы начать приготовления к его загробной жизни. Рабы заворачивали тело в саван и несли его на плечах. Бальзамировщики принимали останки и сопровождали их в ibw, где они омывали его отца, чтобы очистить его останки. А затем в Пер-Нефер, Дом красоты, для мумификации. У семьи было достаточно средств, чтобы заплатить за это, и Хуэй испытал облегчение от того, что, по крайней мере, Хави возродится.

Во время Часового бдения скорбящие принимали облик Осириса и Сета, Исиды и Нефтиды, Гора, Анубиса и Тота.

Впереди была процессия к могиле, скот тащил сани, на которых лежало тело его отца. Приторно-сладкий запах благовоний. Плеск молока на пыльной дорожке. А потом могила и жизнь за пределами жизни.

Хуэй не получит возможности попрощаться. Слезы снова обожгли его глаза.

Сколько времени он пролежал в своем горе, он не знал, но шаги раздались снова, и с волнением, что Ипвет снова пришла, возможно, с хорошими новостями, он пробирался вдоль сырой каменной стены, пока не нашел щель.

Лунный свет падал на лестничный пролет. Темная фигура спустилась вниз, и сердце Хуэя упало, когда он увидел, что это не его сестра. Его посетительница сгорбилась от старости, ее серое лицо было покрыто паутиной морщин, прикрытых шалью. Он не узнал ее, но, судя по грубости ее тяжелого коричневого одеяния, она была бедна. Из Нижнего города, без сомнения.

- Чего ты хочешь? - спросил он.

Женщина, шаркая, подошла к щели и заглянула в Колодец. Хотя он, должно быть, был не более чем призраком, парящим в темноте, она оглядела его с ног до головы, отметив его грязную, изодранную одежду.

- Сейчас ты выглядишь не так хорошо.

Ее голос принадлежал гораздо более молодой женщине. И хотя глаза говорили об обратном, голос был похож на голос его матери.

Кто ты?" - спросил Хуэй.

Старуха затряслась от беззвучного смеха.

Хуэй присмотрелся повнимательнее. Исетнофрет выглянула из тени шали, на ее лице не было ни одной морщинки, которую заметил Хуэй. Ее тело больше не выглядело таким сгорбленным, и она казалась выше приземистой старухи. Неужели его глаза предали его после стольких лет, проведенных в темноте? Или это было колдовство? Обладала ли Изетнофрет силой преображаться?

- Мой сын, - сказала она. Ее улыбка была жестокой.

- Мама?

- Ты страдаешь?

- Я... терплю.

Еще один беззвучный смех. - То, что ты терпишь, - это проклятие, которое я наложила на тебя, - сказала она. - Проклятие, получившее силу от самого Сета.

Хуэй попытался осмыслить то, что он слышал.

- Ты понимаешь? - Она наклонилась, ее глаза сверкали. - Я верная слуга Сета, и я призвала его, чтобы он уничтожил тебя - чтобы ты страдал, как, надеюсь, страдал в конце концов мой червь-муж.

Проклят собственной матерью! Проклят Сетом! Хуэй пошатнулся. Он не мог себе представить, что что-то, что он сделал, могло оправдать эти мучения, которые теперь сокрушали его дух.

- Но... Но почему? - Отец проявлял только любовь к тебе.

Исетнофрет откашлялась и сплюнула. - Он не любил ни меня, ни Кена. Нет, единственное место в его сердце было для этой мерзкой ведьмы Кии и для сына, которого она родила. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу ее, и это тоже видел твой отец. Даже после ее смерти, когда я думала, что освободилась от нее, она продолжала жить.

Хуэй едва мог поверить в то отвращение, которое исказило лицо его матери. За все свои дни он не чувствовал, насколько глубок был ее гнев.

- Я могла бы жить с любовью твоего отца к этой пустоголовой корове, - продолжила она. - Хотя это и раздражало меня, это ничего не значило, особенно после того, как она стала не более чем воспоминанием. Но потом твой отец обратил всю свою любовь на тебя. Кен, мой прекрасный Кен, его первенец, стал ничем в его глазах. Ничтожный чужак...

- Неправда...

- Правда! - Исетнофрет оскалила зубы, как загнанный в угол шакал. - Хави был слишком слаб. Слишком ведомый своим жалким сердцем. Слишком легкомысленным. Он постепенно крал наследие Кена. Высасывая надежду из всех его грядущих дней. И всех моих дней тоже! - Она посмотрела на его халат. - Когда Хави дал тебе это... Я поняла, что мы больше не можем продолжать в том же духе. На этом все не закончится. Он отдал бы тебе все и оставил бы Кена и меня ни с чем.

Хуэй покачал головой. - Отец благоволил ко мне, это правда. Но он никогда бы не отрекся ни от Кена, ни от тебя. Он был слишком хорошим человеком.

- Я отравила его.

Хуэй отшатнулся, ее слова были подобны пощечине. Несмотря на это, часть его отказывалась верить, что его мать была способна на такое зверство. Убийство его отца, ее мужа. Проклиная его.

- Теперь Хави мертв. И твое наказание будет поистине ужасным. Я буду пить лучшее вино и поднимать тост за победу, которую я купила для себя и Кена.

- Ты заплатишь за это, - прорычал он.

Он был потрясен холодной яростью, захлестнувшей его. Он думал, что не способен на такую ярость.

Смех Исетнофрет только раззадорил его еще больше. Хуэй просунул руки в щель, и он знал, что если бы они сомкнулись вокруг ее горла, он бы задушил ее тут же, возможно, даже до смерти.

Но его мать отступила назад, за пределы досягаемости его цепких пальцев.

Она сказала: - Я могла бы оставить тебя на произвол судьбы таким же растерянным, как овца, которую тащат на бойню. Но это не было бы справедливой платой за все те страдания, которые я пережила. Ты должен чувствовать боль так же, как и я. Когда ты прячешься здесь, в темноте, знай, что для тебя нет надежды. Как бы ты ни умолял, твоя судьба уже решена. Ты заплатишь за убийство своего отца. И ты будешь страдать от невообразимых мук. И только тогда справедливость восторжествует.

Исетнофрет была безумна - другого объяснения быть не могло. Представить себе, что она так страдала, когда его отец осыпал ее и Кена только добром.

- Это еще не конец, - продолжила она, ее голос был полон эйфории. - Теперь у меня есть сила достичь всего, о чем я когда-либо мечтала. Сет исполнил мои желания. Лахун будет принадлежать мне.

Безумие.

- Еще. Сам Египет будет моим. Я стану царицей, а Кен будет моим супругом. А затем, как только Камень Ка окажется в пределах моей досягаемости... бессмертие. Я вознесусь. Я стану супругой самого Сета.

Хуэй изумился размаху безумных фантазий своей матери.

- Божество, - пробормотала она.

Хуэй вспомнил отвратительный ритуал, который как он видел, Исетнофрет и Кен проводили возле пирамиды. Там она соединилась с Сетом. Должно быть, это всегда было ее намерением – самой стать богом, и теперь она верила, что Камень Ка даст ей такую возможность. Он содрогнулся от чудовищных амбиций своей матери и масштабов безумия, которое ею двигало. Чтобы получить такой приз, она готова на все.

Исетнофрет оторвалась от щели, и в лунном свете она снова стала похожа на ту сгорбленную старуху. Но жестокая улыбка принадлежала только его матери. Прежде чем Хуэй успел высказать свое желание отомстить, она развернулась и зашаркала обратно вверх по ступенькам.

Хуэй бросился обратно в свою камеру. Когда он упал на холодные камни, его мысли были подобны водовороту, и все, что он мог вызвать внутри себя, был звериный вой боли. Он кричал, пока у него не пересохло в горле, этот ужасный вой поднимался по спирали вверх по Колодцу и выходил в Лахун, наконец исчезая в ночи.

***

Дни проходили в компании одних паразитов. В темноте Хуэй пытался сохранить бодрость духа, но с каждым часом его надежда таяла. Он жаждал услышать звук шагов Ипвет по каменным ступеням, но единственным человеком, который отважился спуститься, был охранник со своим скудным пайком. Возможно, Ипвет тоже разочаровалась в нем, оттолкнутая от него Исетнофрет, которая день и ночь изливала ей в ухо яд о своем брате-убийце.

На пятый день они пришли за ним. Папирусная веревка спускалась с круга голубого неба. Хуэй просунул конец веревки под мышками, и охранники вытащили его на яркий солнечный свет. Его подняли на ноги, а затем острием меча поволокли по улицам к дому губернатора. Его дом, который никогда больше не станет домом. Мужчины и женщины, мимо которых он проходил, смотрели на него или делали знак глаза, хотя всего несколько дней назад они смотрели на него как на героя, принесшего славу Лахуну.

В прохладе главного зала Бакари сел на стул с изогнутой спинкой, который когда-то принадлежал его отцу. Его изможденные черты лица теперь напоминали открытую могилу, предупреждая Хуэя о том, что должно было произойти. Там были управляющий и старейшины управляющего совета, а также Кен в качестве исполняющего обязанности губернатора.

- Вас будут судить здесь, в кенбете, - нараспев произнес Бакари, - и в этом суде будет решена ваша судьба.

Какова бы ни была его судьба, Хуэй встретит ее как мужчина, как и ожидал от него его отец. Он обвел взглядом собравшиеся лица и мельком увидел Исетнофрет в конце группы. Ее глаза были опущены, а лицо искажено горем, как и подобает молодой вдове. Ее траур вызвал бы уважение у всех присутствующих. Но когда она увидела, что он смотрит, она позволила себе легкую улыбку, невидимую никем другим. Хуэй изо всех сил старался сохранять спокойствие. Сейчас было не время.

- Я невиновен в тех обвинениях, которые были выдвинуты против меня, - сказал Хуэй.

- Если бы вы не были виновны, - сказал Бакари, - вас бы не обвинили.

Хуэй изобразил уверенное выражение лица, несмотря на свои страхи. Ему придется убедить суд в том, что обвинения были ложными. Но у него не было свидетелей, на которых можно было бы опереться, никаких свидетельств или ходатайств. Исетнофрет знала это, и это оправдывало ее веру в то, что для него потеряна всякая надежда. Исетнофрет, возможно, и призналась Хуэю в своем преступлении, но это было бы его слово против ее слова. Одно говорило в его пользу: не было ни малейшей причины, по которой он хотел бы убить собственного отца.

- Закон земли был передан человечеству богами в Первый день, - сказал Бакари суду в речи, продиктованной законом. - Мы выносим здесь свое суждение на основе принципов, которых требует Маат. Жизнь в мире для себя и в мире перед глазами богов должна быть жизнью, прожитой в равновесии. И давайте не будем забывать, что из всех преступлений, которые может совершить человек, убийство собственного отца - одно из самых чудовищных.

Управляющий выступил вперед и зачитал обвинение в том, что Хуэй виновен в убийстве своего отца. Он продолжил рассказывать о том, как Хуэй принес вино в ту ночь, в то время как господин и Хави были погружены в дискуссию о защите Лахуна.

- Обвиняемый налил испорченное вино в кубок своего отца и со злобой наблюдал, пока губернатор не осушил его, - продолжил управляющий.

Хуэй вздрогнул. Ложь, чтобы нарисовать его в наихудших красках. Он хотел что-то сказать, но Бакари поднял руку, чтобы заставить его замолчать.

- В течение трех ударов сердца губернатор начал дрожать, когда яд начал действовать, - продолжил управляющий. - Каким мощным он должен был быть, чтобы так быстро подействовать. И какое зло должно поглотить того, кто искал яд такой силы и был готов его использовать. Да, чтобы использовать его против своих сородичей.

Члены суда кивнули в знак согласия. Хуэй стиснул зубы. Ему понадобится вся мощь его серебряного языка, чтобы опровергнуть эту выдуманную историю.

Хуэй снова попытался заговорить, но Бакари только рявкнул: - У тебя еще будет время.

- И когда лорд Бакари поднял тревогу, - сказал управляющий, - и сделал все, что мог, чтобы спасти жизнь бедняги, обвиняемый вернулся, чтобы позлорадствовать по поводу смерти губернатора. Эти детали остаются главными в этом преступлении – обвиняемый собственноручно принес кувшин с отравленным вином в кабинет. Никто не руководил им. И если бы не воля богов, сам господин Бакари мог бы сейчас быть мертв.

Вздох шока прошелестел по двору.

Бакари кивнул Хуэю. - Говори, если это принесет пользу.

Хуэй перевел взгляд на обвиняющие взгляды старейшин, переходя от одного к другому. Он не хотел показывать страха или каких-либо признаков слабости, которые они могли бы использовать для определения его вины.

- Это правда, что в тот вечер я принес вино в кабинет губернатора, - сказал он ясным голосом. - Но я не знал, что оно было отравлено.

- Тогда как же так получилось? - потребовал Бакари. - Кувшин с вином был у тебя в руках. Если бы яд туда положила другая рука, она не могла бы знать, что ты передашь его своему отцу. И мне. - Глаза Бакари, казалось, исчезли в тени.

- На пиру был один человек, который выиграл от смерти моего отца...

- Кто? - рявкнул Бакари.

Слова застряли у Хуэя в горле. Он будет ждать своего часа, чтобы раскрыть причастность своей матери. Он чувствовал на себе ее тяжелый взгляд, но не смотрел в ее сторону. Было бы также в его пользу сказать, что Кен невольно дал ему вино под руководством Исетнофрет. Но он не мог впутать в это дело собственного брата, чтобы спасти свою шкуру. Это было бы нечестно.

- Я, должно быть... Мне... дали кувшин с отравленным вином и заставили передать его вам, господин Бакари, и моему отцу. Я был всего лишь орудием в руках других людей, которые действительно таили зло в своих сердцах.

Бакари прищурился. Хуэй видел, что если он еще и не убедил своего обвинителя, то, по крайней мере, пробудил его интерес, и на данный момент этого было достаточно.

- Нет никаких причин, по которым я стал бы замышлять убийство своего отца, - продолжил Хуэй. - Я любил его всем сердцем. Только накануне вечером он сделал мне этот чудесный подарок...

Хуэй указал на свой красивый халат, не сводя взгляда с Бакари. Но в этих глазах появилось недоумение, и когда он посмотрел вниз, Хуэй понял, что стоит перед ними, одетый в грязную одежду, настолько оборванную, что он был похож на одного из нищих, которые ковыляли по Нижнему городу.

- Я любил своего отца, - повторил он, задыхаясь от слов. - Я любил его всем сердцем и сделал бы все, чтобы продемонстрировать то уважение, с которым я к нему относился. Он был хорошим человеком – великим человеком. И трагедия этих событий в том, что он встретил свой конец слишком рано. - Хуэй боролся с подступающими слезами. Он должен был оставаться уравновешенным, чтобы они уважали его слова. - Кто бы ни совершил это преступление, господин Бакари, они все еще на свободе в Лахуне. Они по-прежнему представляют угрозу для всех хороших людей. Я умоляю вас. Воздайте правосудие здесь. Справедливость для моего отца. И не дайте убийцам избежать наказания, которого они заслуживают.

Бакари сказал: - Я чувствую, что у вас есть кто-то, кого вы хотите осудить. Если это правда, вы должны это сделать. Но сначала... Есть ли здесь кто-нибудь, кто будет говорить от имени обвиняемого? - Его голос разнесся по всему залу.

Раздался звонкий голос.

- Я буду.

Хуэй повернулся и увидел Ипвет, идущую вперед. Казалось, ее не смущали лица, глядящие на нее.

- Я дам свидетельство о характере моего брата, - продолжала она, - и о его любви к нашему отцу.

Бакари наблюдал за ней. - Ты знаешь, что лжесвидетельство - величайшее преступление в глазах богов?

Ипвет кивнула.

- И ты знаешь, что если ты будешь виновна в таком преступлении, тебе отрубят руки и ноги и утопят в канале?

На этот раз Ипвет побледнела, но держалась твердо.

-Я клянусь говорить правду, от всего сердца.

- Очень хорошо, - сказал Бакари, кивая в знак согласия остальным придворным. - Продолжай.

Когда его сестра посмотрела на него, Хуэй увидел любовь в ее глазах и почувствовал прилив тепла.

- В моем брате много от моего отца. Его сила. Его преданность тому, что правильно. Он вырос хорошим человеком, и я знаю, что мой отец очень гордился им. Хави сам мне об этом сказал.

Хуэй едва мог вслушиваться в эти слова.

Пока Ипвет продолжала свой рассказ о многочисленных проявлениях любви Хуэя к отцу, он наблюдал за лицами Бакари и суда. Бесстрастная мольба сестры, казалось, тронула их сердца. Высеченные из кости черты смягчились. Головы кивали или склонялись, чтобы сосредоточиться на ее словах. Когда на мрачном лице Бакари появился намек на улыбку, Хуэй почувствовал нарастающий прилив облегчения. Ипвет наверняка выкупит его свободу, а вместе с ней он найдет способ привлечь Исетнофрет к ответственности за совершенное ею ужасное преступление, независимо от того, прислушается владыка к его обвинениям или нет.

Хуэй огляделся. Рот Исетнофрет искривился в оскале, а глаза горели яростью. Она никогда не простит Ипвет этого.

Его сестра закончила свою речь и поклонилась.

- Добрые слова, - сказал Бакари. - Хорошие слова. Теперь нам нужно услышать еще только одно.

Хуэй холодно посмотрел на свою мать. Она сделала бы все возможное, но ничего не могла сказать против искреннего свидетельства Ипвет. Однако Исетнофрет не двинулась с места. Вместо нее вперед вышел Кен.

- Как вы знаете, милорд Бакари, я провел последние несколько дней глубоко в архивах Лахуна и долго беседовал со старейшинами города, - начал Кен. - И я раскрыл скрытую правду, которая оказывает серьезное влияние на это разбирательство.

- Тогда говори, - приказал господин.

- Что я узнал, так это то, что мать, родившая обвиняемого, не была истинно рожденной египтянкой, за которую она себя выдавала. Она солгала, чтобы привлечь внимание губернатора, моего отца, и стать его женой. - Кен сделал паузу,позволив своим словам созреть, прежде чем сказать: - Кия была из гиксосов.

Шок прокатился по членам суда.

- Это ложь! - Хуэй разъярился, его гнев раскалился добела.

Теперь он мог понять, почему Исетнофрет была так уверена, что его мольбы останутся без внимания. Он отказывался верить, что Кен мог быть частью заговора их матери. Его брат любил его – всегда любил его. Но он был глупцом, и эта детская надежда погубила его. Кен был инструментом его матери. Ее ложь была его ложью. И он сказал бы все, что угодно, лишь бы увидеть Хуэя уничтоженным.

- Теперь мы можем видеть истинный мотив убийства моего отца, - продолжил Кен, когда охранники шагнули вперед, чтобы оттащить Хуэя назад. - Мой брат - змея, спрятавшаяся среди добрых людей Лахуна. Он прекрасно знает свою родословную. Вот в чем заключается его преданность. Мой отец – хороший человек, да, храбрый человек – выполнял свой долг, пытаясь защитить Лахун от этих кровожадных варваров. А обвиняемый не мог этого допустить. Поэтому он убил губернатора.

Хуэй рванулся вперед, но охранники отдернули его руки назад.

- Ложь! - взревел он. - Я скажу вам, кто отравил моего отца. Моя мать, Исетнофрет, из ревности! Из жажды власти!

Но Хуэй оставил свое обвинение слишком поздно. Лица членов суда потемнели. Его слова звучали как бред отчаявшегося человека. Он свирепо посмотрел на мать. Она позволила себе еще одну жестокую улыбку и ускользнула. Она одержала свою победу.

Хуэй почувствовал отчаяние, когда посмотрел в грозное лицо Бакари.

- Вот и все, - сказал повелитель. - Правда. Человек, который стоит перед нами, не настоящий египтянин. Он варвар, и он будет осужден как варвар. Убийца. Ублюдок. И варвар.

Хуэй почувствовал, как у него закружилась голова, и на какое-то время слова господина потонули в стуке его крови.

Когда к нему вернулись чувства, Бакари выносил приговор.

- Вот мой приговор. Ты будешь кастрирован, а затем тебя отведут к месту казни и разрежут на куски. В загробной жизни тебе будет отказано. Да будет так.

***

Хуэй прижал пальцы к горящей ране на лбу. Когда он убрал руку, кровь потекла вниз, закрывая его левый глаз. Какой смысл заботиться о себе? Скоро у него на глазах отрежут все драгоценности, а заодно и член. Вскоре после этого он умрет. Его тело будет разрезано на куски, а останки разбросаны по пустыне. Он никогда не будет похоронен в целости, и поэтому боги не примут его в загробную жизнь. Он не сможет возродиться.

Надежды не осталось.

Хуэй привалился к каменной стене. На вершине шахты колодца в круге ночного неба мерцали звезды. С тех пор как его вернули в тюрьму после вынесения приговора, он проводил время, пытаясь вскарабкаться по высокой стене. Окровавленные пальцы пробивали себе путь в щели между блоками. Скребя сломанными ногтями, пытаясь уцепиться. При каждой попытке он падал, и на этот раз он ударился головой о камни внизу.

Его подбородок опустился на грудь.

Они пришли бы за ним на рассвете, утащив его подальше от этих прекрасных вилл в место за стенами, где его кровь могла бы стекать в пыль и не быть напоминанием о смертности для богатых граждан Лахуна. Он уже видел такое наказание раньше, и крики все еще звучали в его голове.

Хуэю пришлось бы страдать под взглядами Исетнофрет и Кена, как и подобало им, - тем, кто пострадал от его предполагаемого преступления. Два человека, которые сговорились убить Хави и разрушить его собственную жизнь без всякой причины, кроме ревности, будут стоять и злорадствовать, наблюдая, как его жизнь угасает. Он почувствовал, как кислота обожгла ему горло.

Справедливости больше не было.

Наверху колодца послышалась возня. Хуэй заметил внезапное движение. Что-то упало в темноте. Это был разматывающийся моток веревки. Он поймал качающуюся веревку, но заколебался. Конечно, они не придут за ним глубокой ночью?

Он услышал шипение, и чья-то голова свесилась с края.

- У тебя что, мозги из ушей вытекли? - тихо сказала Ипвет. - Или ты предпочел бы остаться там и умереть?

Сердце Хуэя подпрыгнуло. Обмотав ее вокруг себя, он уперся в раскачивающуюся веревку и подтянулся, перебирая руками. Слабые от недостатка пищи конечности дрожали, но страх смерти разжег огонь в его животе, и он нашел в себе силы, о которых даже не подозревал. Он почувствовал сладкую прохладу ночного воздуха на своей разгоряченной коже, и руки схватили его и потянули на потрескавшиеся плиты, окружающие Колодец.

Хуэй упал на спину, втягивая воздух в свои горящие легкие, но Ипвет схватила его за одежду и подняла на ноги.

- Нет времени отдыхать, - предупредила она, оглядываясь по сторонам.

Хуэй с трудом поднялся на ноги. - Где стражники?

- Я сказала им, что моя мать попросила их подождать в нашем доме, пока она не будет готова поговорить с ними. А теперь двигайся, - призвала Ипвет.

- Камень Ка, - начал он. – Я мог бы украсть его - взять с собой. Он не должен попасть в руки Исетнофрет. И сколько бы я мог за него купить...

Сестра оттолкнула его от Колодца.

- Забудь о Камне Ка. Беги! Или потеряешь свою жизнь!

Еще одним рывком она оттащила его от Колодца на темные узкие улочки Нижнего города.

- Если стражники обнаружат твое исчезновение, они поднимут тревогу. - Его сестра задыхалась, пока они бежали. А если они поймают тебя снова, то бросят обратно в эту дыру и переломают все кости по дороге.

Хуэй чувствовал себя как в бреду от своего неожиданного побега из бездны отчаяния на край свободы. Когда они проходили мимо кузнечной мастерской, от которой все еще несло серой, он схватил Ипвет и потянул ее к себе.

- Зачем ты это делаешь? - спросил он.

- Ты мой брат. Я не могла стоять в стороне и смотреть, как ты умираешь.

- Но ты же слышала, что сказал Кен...

Ипвет покачала головой и отвела взгляд.

- Ты знаешь, что это была ложь, - настаивал Хуэй.

- Я не знаю, гиксос ты или нет, и мне все равно. Что я действительно знаю, так это то, что я сказала перед судом старейшин. Я все время вижу в тебе отца, вижу доброту и благородство. Я знаю, что ты не смог бы убить его так же, как не смог бы убить меня.

Ее трясло, и Хуэй проклинал себя за то, что не понял, какие страхи она преодолела, чтобы помочь ему.

- Ты рисковала всем, - сказал он. - Если бы тебя поймали, ты бы оказалась в Колодце вместе со мной. Тебе бы, по крайней мере, отрезали нос. Господин Бакари не в настроении прощать.

Ипвет вздохнула. - Я не могла поступить иначе. Беспокойство исчезло с ее лица, когда она посмотрела на него, и она выдавила слабую улыбку. - Все те времена, когда я дразнила тебя. Подставляла тебе подножку на глазах у твоих друзей, выкручивала тебе ухо, пока ты не взвыл. Там всегда была любовь, но я поняла, насколько сильно, только когда услышала приговор сегодня. Брат... Хуэй... Когда ты пойдешь по самой темной дороге, я последую за тобой. У меня нет выбора.

Хуэй сморгнул слезу. - Но я не могу остаться.

- Я знаю.

- Я не могу защитить тебя.

- Я выносливый цветок. Я цвету даже в самой жаркой и сухой пустыне.

- Ты не понимаешь, - настаивал он. - Когда наступит рассвет и придет время моего наказания, и они обнаружат, что меня нет, Бакари потребует расследования. Он не сдастся, зная, что человек, который мог его убить, сбежал. Они арестуют всех, кто помогал мне, а ты выступила перед судом...

- Не волнуйся! Я выживу. Теперь ты должен позаботиться о себе. Убирайся как можно дальше от Лахуна. Начни новую жизнь, и сделай это быстро. Они будут охотиться за тобой, как за собакой, ты же знаешь.

Хуэй огляделся вокруг. Несколько ламп мерцали, но никакого движения не было. Единственным звуком был ветер, гуляющий среди домов. Он схватил Ипвет за плечи.

- Ты не должна доверять своей матери.

- Нашей матери.

- "Моей больше нет. Моя мать умерла и ходит с моим отцом в загробном мире. Исетнофрет мне не родня.

- То, что ты сказал суду... Ты веришь, что мать отравила отца? - спросила Ипвет.

- Она сама мне сказала, когда навестила меня в Колодце.

Ипвет склонила голову, и Хуэй почувствовал укол сожаления о том, что причинил ей боль.

- Исетнофрет никогда не простит тебе того, что ты сказала в суде. Она навлечет на тебя несчастье. Если не сегодня, то на следующий день, или когда она будет готова причинить тебе наибольший вред.- Хуэй почувствовал тошноту в животе.

- Что с нами будет, Хуэй? - спросила она.

- Пойдем со мной, - взмолился он. - Мы вместе найдем новую жизнь.

Ипвет покачала головой. - Моя жизнь здесь, брат. Это все, что я когда-либо знала. Мои друзья, наш дом... Что бы со мной ни случилось, это произойдет здесь.

- Тогда я вернусь, чтобы помочь тебе, когда смогу.

Притянув ее к себе, Хуэй крепко обнял ее, как когда-то она обнимала его и вытирала его слезы, когда хулиганы избили его и разбили ему губу.

- Кену тоже не доверяй... - начал он.

- Я буду доверять себе, вот и все.

- Хорошо. Я буду думать о тебе каждый день и буду скучать по тебе всем сердцем.

Ипвет разорвала объятия, вытирая слезы с глаз.

- Что нужно, чтобы спасти твою жизнь, брат? Пинка под зад, как я давала тебе, когда ты был мальчиком? Беги! Беги так быстро, как только позволят тебе ноги, и не оглядывайся назад.

Она на мгновение встретилась с ним взглядом, затем поцеловала его в щеку и отвернулась. Хуэй смотрел ей вслед, пока она не скрылась в тени, и слушал ее шаги, пока они тоже не исчезли.

Только тогда он повернулся и поплелся по улице к воротам, свободный, но в то же время потерянный и одинокий, не имея ничего из своей прежней жизни, что можно было бы назвать своим.

***

Сигнал тревоги разнесся по спящему городу задолго до того, как Хуэй добрался до стен. Хриплый голос, полный паники; сигнал подхватил второй голос, затем еще один. Он представил себе лампу, опущенную в шахту, и шок, когда свет показал, что Колодец пуст. Без сомнения, они поспешили бы в комнату Бакари, чтобы убедиться, что их сбежавший заключенный не пытается отомстить тому, кто вынес приговор.

Это могло бы выиграть ему время.

Хуэй держался лунных теней вдоль домов. Город и так был напряжен из-за надвигающейся угрозы со стороны военного отряда гиксосов. Не потребуется много усилий, чтобы заставить граждан восстать в страхе, и если они подумают, что он предатель, они разорвут его на части. Хотя луна была неполной, она посеребрила улицы, и любое движение было легко заметить.

Вдоль улицы, лежащей перед воротами, тянулся ряд складов, зданий выше, чем однокомнатные лачуги бедняков, и все они отбрасывали большую тень, в которой он мог затеряться.

Крики эхом разносились по наклонным улицам к воротам. Хуэй оглядел широкую улицу, освещенную фонарями вдоль стен. Шлюхи уже давно вернулись в свои постели. Никто больше не двигался среди куч ослиного навоза и груд глиняных кирпичей, которые каменщики использовали для ремонта.

Но Хуэй мог заметить движение в башнях, стоящих по обе стороны от ворот. Там стражники проводили свое одинокое бдение в темные часы, вглядываясь в пустыню. В прошлые времена они бы дремали, время от времени, несмотря на приказы своего начальства. Но с тех пор, как возникла угроза гиксосов, они были настороже, бдительны. Это вполне могло быть последним приказом его отца на посту губернатора. Хуэй надеялся, что это не обречет его на гибель.

Стражники обернулись на звук встревоженных голосов, доносившихся из Верхнего города. Один стражник прислонился к низкой стене своей башни, вглядываясь в Лахун.

Хуэй прижался к складу, молясь, чтобы тени были достаточно глубокими и темными, чтобы скрыть его.

Городская стена была слишком высока, чтобы перелезть через нее, и не было никакого шанса проскользнуть через ворота незамеченным часовыми.

Хуэй стиснул зубы. Он не сдастся сейчас, не тогда, когда Ипвет так многим рисковала, а он был так близок к свободе. Мог ли он пробраться обратно в город и спрятаться, надеясь выскользнуть днем, когда ворота будут открыты, и ремесленники и торговцы будут толпами входить и выходить? Это было слишком рискованно – его преследователи будут обыскивать дом за домом, заглядывая в каждое помещение, переворачивая каждый мешок с зерном, рулон полотна и глиняный кувшин с оливками. Рано или поздно они его найдут. Его единственной надеждой было выбраться за ворота.

Прокравшись вдоль ряда складов, Хуэй перебежал через улицу к подножию городских стен, пока не оказался за пределами круга света фонарей. Шум преследователей раздавался всего в нескольких улицах от него. Один из стражников готовился спуститься по лестнице.

Сейчас или никогда.

Давай, Хуэй, сказал он себе. Твоя судьба в твоих руках.

Собравшись с духом, Хуэй помчался сквозь глубокие тени вдоль стены, пока не достиг первого круга света. Подтянувшись, он схватил лампу с крюка и продолжил бег.

Его ноги летели по земле. Он услышал крик часовых и понял, что охранники уже спускаются по своим скрипучим лестницам. Люди из Верхнего города наверняка услышали сигнал тревоги и направляются к воротам.

Хуэй вошел в ближайший склад. Тени метались в свете лампы. Горы мешков, кувшинов и глиняных горшков вздымались в темноте. Недалеко от дверного проема в стороне были сложены кипы льна для ткачей. Хуэй бросил лампу. Горящее масло пролилось, лен загорелся, и через мгновение огонь с ревом взметнулся ввысь.

Когда жар опалил его лицо, Хуэй бросился в прохладную ночь, прочь от ворот, в темноту. До его ушей донесся яростный крик одного из стражников, звучавший так, словно он был прямо у него за спиной.

- Остановись! Стой!

Хуэй продолжал бежать. Казалось, крики охотничьей стаи были повсюду вокруг него.

Затем крики сменились с угрожающих на панические. Хуэй оглянулся и увидел бушующее багровое пламя в дверном проеме склада. Пожар был самой большой угрозой для любого сообщества. Он мог пронестись через целые города со скоростью весенних паводков, приходящих с разливом Нила.

Похоже, его уловка сработала. Дозорные и стражники, появившиеся из Нижнего города, бежали к складу. Их крики "Пожар!" заставляли мужчин вскакивать со своих постелей, чтобы помочь с кувшинами воды и пальмовыми колотушками. Хуэй надеялся, что они загорятся достаточно рано.

По всей улице клубился дым. Хуэй прикрыл рот и снова нырнул в тень, скрытый от глаз тех, кто толпился у входа в хранилище. Достигнув ворот, он надавил на засов и навалился на него, пока тот не сорвался с кронштейнов и не рухнул на землю. Ухватившись за засаленную веревочную ручку, он распахнул ворота достаточно широко, чтобы проскользнуть внутрь, и затем оказался за стенами.

Хуэй привалился спиной к обожженному солнцем дереву ворот. Когда его взгляд поднялся к небесам, он увидел луну, смотрящую на него сверху вниз, и величественную россыпь сияющих звезд. Рассвет наступит достаточно скоро, как и всегда. Мир продолжался. Изменилась только его жизнь.

Он глубоко вдохнул чистый воздух после удушливого дыма и оттолкнулся от ворот, от Лахуна, от всего, что он когда-либо знал.

Это был первый день его новой жизни. Теперь он был хабиру, вне закона, без дома, без семьи, без работы, чтобы купить еду, чтобы набить брюхо, без пути, по которому можно было бы проложить себе дорогу.

Хабиру.

Хуэй имел представление о том, что означает это слово, но в ближайшие дни ему предстоит узнать суровую правду об этом. Это была самая низкая точка за все его годы. Когда его плечи начали опускаться, он откинул их назад, укрепляя свое тело и решимость. Его жизнь принадлежала только ему. Всего час назад это было не так, а тогда он не видел перед собой ничего, кроме смерти. Но боги дали ему этот дар, и он не отвергнет его.

Его кулаки сжались. Нет, его жизнь не была пустой. Теперь у него была цель, и он был волен следовать ей, независимо от того, займет ли это дни или годы. И его цель была такова - отомстить. За убийство своего отца. За жестокие страдания, причиненные Ипвет. И за горе, которое пронзило его сердце, как кинжал.

Месть Исетнофрет. Месть Кену.

В былые времена Хуэй никогда бы не подумал об этом. Он не был человеком насилия и крови; он не был воином. Он всегда считал себя нежной душой. Но теперь он был полон решимости стать другим человеком. По воле богов он возродится и сделает все возможное, чтобы отомстить.

Когда огонь взревел, а дым закружился, заслоняя звезды, Хуэй оттолкнулся от Лахуна и направился в пустоши. Человек без прошлого и без будущего, изгой.

Впервые в жизни он понятия не имел, что ждет его впереди.

***

Ветер доносил крики людей, борющихся с огнем. Хуэй мог видеть красноватое зарево, лижущее белые стены. Но, похоже, оно уже угасало. Скоро охота на него начнется заново.

Пока он бежал трусцой, поднимая вихри пыли при каждом шаге, он решил, что слишком опасно идти по тропинке через пустоши. У стражников были острые глаза, они привыкли видеть далеко по всей земле. Они мгновенно опознали бы его на этой плоской, безликой равнине задолго до того, как он достигнет укрытия холмов.

Хуэй направился к каналу. Несколько ламп мерцали среди финиковых пальм, окаймлявших водный путь, - признаки того, что лодочники готовились к своим дневным трудам. Вскоре он уже вдыхал прохладные речные запахи воды и растительности. Пробежав через ячменные поля, он уткнулся в черную грязь, покрывавшую болота, а затем вскарабкался на дамбу, ведущую к причалу.

Алая полоса окаймляла соболиное небо на востоке. Из мрака начали проступать очертания – раскачивающиеся акации и деревья марха, лужи со стоячей водой и останки брошенного плуга. Хуэй заметил груды каменной кладки там, где он наблюдал за ремонтом стен от наводнения, казалось, целую жизнь назад. Там он найдет какое-нибудь укрытие от любого, кто наблюдает из Лахуна. Окутанный облаком пыли, он пробирался по полуобтесанным камням, молоткам и зубилам, которые каменщики отбросили в сторону на закате предыдущего дня. Он отважился подойти к подножию самой большой груды каменной кладки, и ему открылся прекрасный вид на канал.

Хуэй присел на корточки на заброшенный камень, испещренный порезами от долота, и посмотрел на волнистое поле, по которому туда-сюда сновали водяные крысы в поисках съестного, выброшенного при погрузке и разгрузке товаров каждого дня. Он должен был сделать правильный выбор, и он должен был сделать это быстро.

Большой ялик Бакари натянул скрипучую папирусную веревку, ближайшую к дамбе. Там было пустынно и темно. Пять других яликов разного размера были пришвартованы вдоль оставшейся части низкого каменного причала. Двое мужчин пробуждались ото сна рядом с красными угольками догорающего костра. Другая группа сидела на тюках, тихо беседуя, наслаждаясь покоем последней ночи. Другие двигались по борту, готовясь к отплытию.

Один бедняга, которому, вероятно, было не больше одиннадцати лет, ругался и обливался потом, пытаясь поднять тяжелый глиняный горшок с причала и по трапу забраться на ялик. Его хозяин сидел на борту, наблюдая за ним. Большое количество горшков и два тюка вырисовывались на фоне одного из фонарей причала, все еще ожидая, когда их перенесут.

Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что его преследователи еще не покинули город, Хуэй встал и направился к набережной. Он остановился рядом с яликом, на котором трудился мальчик. Капитаном на палубе был коренастый мужчина с крючковатым носом и отсутствующим зубом. Обнаженный по пояс, его живот нависал над облегающим килтом.

- Вы надеетесь отплыть до восхода солнца? - спросил Хуэй.

- Кто хочет знать? - Капитан лодки изучал его прищуренными глазами. Он казался человеком, склонным к подозрениям.

- Меня зовут... К-Кики, - сказал Хуэй, заикаясь над своим псевдонимом.

Мастер повторил его имя с легкой усмешкой, высмеивая его заикание.

Щеки Хуэя вспыхнули. - Вы могли бы уйти раньше, имея еще две руки, чтобы помочь перенести ваши товары, и к тому же сильные.

Мастер оглядел его с ног до головы, оценивая его достоинства.

- Я дам тебе кувшин пива и немного хлеба. - Он хмыкнул. - Ты мне понадобишься только на пути в Хелуан. Ты можешь помочь разгрузиться там. Тебе придется самому добираться сюда.

Мастера, как узнал Хуэй, звали Адом. Хуэй согласился на условия, и мгновение спустя он был рядом с мальчиком, который, казалось, почувствовал облегчение от того, что получил какую-то помощь. Схватив тюк, Хуэй потащил его по камням вверх по склону, затем вернулся за следующим. Чем быстрее он загрузит лодку, тем быстрее они смогут уехать.

Обливаясь потом, Хуэй оглянулся на Лахун. Отблески костра исчезли. Его преследователи пойдут по его следу.

Адом внимательно наблюдал за ним, и когда Хуэй бросил глиняный горшок на борт, мастер сказал: - Если ты так скучаешь по этому месту, почему ты хочешь уехать?

- Скучаю?

- Ты все время оглядываешься назад.

- Мой отец отправил меня на год в ученики к моему дяде в Гелиополис. Я бы предпочел остаться здесь с девушкой, которую люблю.

Хотя он кивнул, лицо Адома ничего не выражало, и Хуэй не мог сказать, поверил он ему или нет.

Вскоре ялик был полностью загружен. Хуэй окинул взглядом товары, сложенные на палубе. Для судна такого размера их было слишком много, и он боялся, что груз может утонуть. Адом был жадным и ленивым человеком; он не хотел делать два рейса. Но хотя ялик низко сидел на воде, он казался достаточно устойчивым.

Солнце краснело на горизонте, когда Адом приказал отчалить. Он и мальчик схватили по веслу, и вскоре они уже гребли прочь от причала.

Хуэй смотрел на эти белые стены и задавался вопросом, увидит ли он когда-нибудь снова свой дом. Он представил, как стражники толпой выходят из ворот, ищут во взбитой пыли его следы, а затем разделяются на две группы - одна направляется в пустоши, другая - к каналу. Это больше не имело значения. Было слишком поздно.

Хотя было еще рано, солнце скоро стало палить, и пот пропитал его халат, когда он нагружал ялик. Он подумал об Ипвет, и сердце его сжалось. Его захлестнула внезапная волна скорби по отцу. когда он подумал об Исетнофрет и Кене, и он нашел в себе новые силы. Его ненависть кипела.

Ялик вышел на середину канала. Хуэй наблюдал за фермерами, бредущими по своим полям, и охотниками, осматривающими свои ловушки для водоплавающих птиц. Вскоре берега канала опустели.

Когда холмы замаячили впереди в ярко-коричневых и серых тонах под ясным голубым небом, Адом облизал палец и указал им вверх. Убедившись, что ветер дует в правильном направлении, он рявкнул на мальчика, и парус был развернут. Это была печальная вещь, подумал Хуэй, потрепанная снизу и залатанная в стольких местах, что он задавался вопросом, сколько осталось от первоначального паруса.

Адом развалился на корме под таким же рваным навесом, сложил руки на толстом животе и вскоре захрапел так громко, что, казалось, сотрясалось все его тело.

Хуэй посмотрел на своего товарища-гребца. У мальчика был подбитый глаз и разбитая губа, что, как предположил Хуэй, было наказанием, назначенным его хозяином. Его ребра просвечивали сквозь кожу, а глаза были запавшими. Хуэй подумал, что он похож на побитую собаку в задней части лачуги нищего. Он не знал, был ли этот парень сыном Адома или нет. Всякий раз, когда он пытался завязать разговор, мальчик вздрагивал, смотрел на хозяина и отводил взгляд, сгорбив плечи, словно пытаясь сделать себя таким маленьким, чтобы его не заметили.

Через некоторое время они стали проплывать мимо других яликов, направлявшихся в Лахун. Они были больше и в лучшем состоянии, команда была сильной, поскольку они налегали на весла в унисон. Их хозяева с презрением смотрели, как мимо проплывает лодка Адома.

Когда на них упала тень от холмов, Хуэй посмотрел на возвышающиеся скалы по обе стороны разлома, через который проходил канал. Только бандиты и пустынные скитальцы могли обитать в таком суровом ландшафте. Расщелина задерживала удушающую жару на уровне воды, но Адом не позволил им воспользоваться навесом, чтобы защититься от пронизывающего солнца. Он отдыхал в тени, срезая инжир коротким, но острым медным лезвием, прикрепленным к деревянной рукоятке. Он пожирал плод, как зверь, причмокивая губами, когда сок стекал по его подбородку и брызгал на располневший живот. Мальчик облизнул пересохшие губы, но ему ничего не досталось.

Хуэй решил, что Адом достоин презрения. Но теперь это была его жизнь. Ему придется прокладывать себе путь с помощью незнакомцев, какими бы неприятными они ни были. Он не должен ослабевать.

Как только они оказались за холмами, над ними пронесся ветер, охлаждая покрытый бисеринками пота лоб Хуэя. Он чувствовал запах Нила и землистый запах черного ила, который покрывал землю после каждого наводнения. Берега по обе стороны стали пышнее, финиковые пальмы многочисленнее, выстроившись вдоль обширных полей, на которых трудились фермеры и рабы. Дренажные каналы покрылись ковром из лотосов, их нежные цветы поглощали солнечные лучи.

Они вышли в великую реку, и Адом направился вниз по течению. По центру канала на воде стояли большие корабли: корпуса из дерева акации прогибались под течением, короткие доски были скреплены между собой и связаны канатами. На корме рулевой направлял судно ловкими прикосновениями к огромному рулю. Хуэй восхитился самым большим кораблем, который он когда-либо видел, великолепным корпусом, низко стоящим в воде. Команда стояла на небольших палубах на носу и корме, но брюхо этого огромного судна было открыто для груза. По словам Адома, корабль перевозил в Каир камень из каменоломен, хотя откуда он это знал, Хуэй не знал.

К тому времени, когда солнце склонилось к западу, руки Хуэя горели от усталости. Время, проведенное в Колодце, сказалось на нем. Простой акт гребли истощил его. Он почувствовал облегчение, когда Адом махнул рукой в сторону берега, и они смогли подвести лодку к берегу и пришвартовать ее на ночь.

- Нет смысла добираться до Хелуана после заката, - ворчал Адом. Разгрузиться не удастся. Некому будет собирать налоги. - Он вскочил на нос, оглядывая берег вдоль и поперек. 'Здесь самое подходящее место. Вы двое будете по очереди нести вахту в темное время суток. Если приблизятся разбойники, не ждите, пока они подойдут достаточно близко, чтобы взойти на борт. Кричите. Пробудите меня ото сна. И пока ты этим занимаешься, сбрось швартовный канат и уведи нас подальше от отмели.

Адом схватил кувшин, стоявший рядом с его сиденьем, и плеснул пива в чашку. Оторвав кусок хлеба, он сунул оба куска Хуэю – свою плату за дневные труды – а затем откинулся на спинку стула и через несколько мгновений захрапел. Мальчик заступил на дежурство первым. Хуэй растянулся на тюке и почувствовал, как его одолевает сон.

Как долго он дремал, он не знал, но когда Хуэй резко проснулся, была глубокая тьма и не было звезд. Стряхнув с головы оцепенение, он услышал приглушенные звуки борьбы и понял, что именно это его и встревожило.

- Разбойники! - подумал он.

Видение Басти Жестокого промелькнуло в его сознании, когда он посмотрел вдоль ялика.

Он увидел темную, дрожащую фигуру. Адом был обнажен, его затвердевший член торчал из-под дряблого живота. Мальчик был прижат под ним лицом вниз.

Адом сердито посмотрел из-под густых бровей, его глаза сверкнули.

- Возвращайся к своим снам, - прорычал он. - Это не для тебя.

Хуэй посмотрел вниз на мальчика. Его лицо, освещенное тонким лунным светом, было обращено вверх и выражало безмолвную мольбу.

- Оставь его, - сказал Хуэй.

- Прочь, я сказал. - Адом сжал кулак и потряс им. - Или я сверну тебе шею, как сухое дерево.

Голова мальчика поникла, тело расслабилось и стало послушным. Должно быть, он терпел эту пытку снова и снова.

Что бы ни происходило с Хуэем, он никогда не испытывал подобного, но кровь стучала у него в висках, а красная ярость поднималась откуда-то из глубины души. Инстинкт побуждал его защищать отстающих, слабых, уязвимых. Он слишком хорошо понимал отчаяние преследуемых. Проскочив мимо жирной массы, Хуэй зашарил по сиденью под навесом, пока его пальцы не сомкнулись на деревянной ручке. Повернувшись, он по дуге занес медный клинок Адома.

Глаза хозяина вздрогнули от страха, когда он увидел нож. У него не было времени двигаться. Хуэй бросился на спину Адома и прижал лезвие к складкам жира на горле здоровяка.

- Оставь его, - прошептал Хуэй, - или я вспорю тебе живот и столкну в воду, прекрасный пир для крокодилов.

Даже когда слова с шипением слетели с его губ, Хуэй не узнал их. Казалось, они исходили от кого–то другого - от кого-то такого же кровавого и злобного, как бандиты, которых он видел в лагере Шрайка.

Адом почувствовал укус меди и заскулил. Хулиганы всегда сдавались перед лицом серьезного вызова; Хуэй знал это с детства.

Отпустив спину мастера, Хуэй прижал нож к плоти и потянул громоздкое тело назад, пока мальчик не смог вывернуться.

- Иди на нос и поспи немного, ’ выдохнул Хуэй мягким голосом. - Я заступлю на вахту до конца ночи. Ты отдыхай.’

Парень отполз в тень. Хуэй помахал ножом перед лицом Адома.

‘Я сохраню это, - предупредил он, - и если ты еще раз попытаешься сделать что-нибудь подобное, я выпотрошу тебя".

С угрюмым взглядом Адом тяжело опустился обратно на свое место под навесом, где его поглотили тени. Хуэй взгромоздился на ящик, осматривая залитый лунным светом берег, но он чувствовал на себе убийственный взгляд мастера из темноты. Он нажил себе смертельного врага. Отныне ему придется следить за собой.

Его рука, державшая нож, дрожала. Никогда бы Хуэй не подумал, что он способен на такое. Часть его проклинала Исетнофрет за то, что она уничтожила кроткого и невинного человека, которым он когда-то был. Но какая-то его часть также знала, что он должен выразить благодарность. Если он хотел выжить в этом жестоком мире, он должен был быть именно таким человеком. И было кое–что еще, что он различил - сочувствие к страданиям других, менее привилегированных, чем он сам.

Когда взошло солнце, Адом неохотно бросил еще один ломоть хлеба и плеснул немного пива в кружку. Как только они в молчании закончили трапезу, хозяин подошел к борту лодки и, прищурившись, вгляделся в удаляющиеся тени.

- Там есть тюк. Возможно, его выбросило за борт какое-нибудь проходящее мимо судно и прибило сюда. Если вода не повредила его, мы могли бы обменять его, когда доберемся до Хелуана. - Не глядя на Хуэя, он указал на камыши. - Посмотрим, стоит ли тащить его на борт.

Хуэй уставился в темноту. Он ни на мгновение не доверял Адому, особенно после того, чему стал свидетелем.

- Ты молод и силен, - настаивал Адом. -Чтобы спасти мои бедные конечности, я готов отдать тебе половину того, что мы заработаем на этом тюке.

Хуэй взвесил предложение. У него ничего не было. Любая прибыль помогла бы ему бежать. Кивнув, он плюхнулся на мелководье и захлюпал по густой грязи.

- Где это? - крикнул он, ища в камышах. - Я ничего не вижу.

Раздался смех. Хуэй обернулся и увидел, что Адом ухмыляется ему, когда лодку вынесло в течение.

- Когда ты проделаешь остаток пути до Хелуана с пустым брюхом, - рявкнул он, - подумай хорошенько о том, чтобы совать свой нос в чужие дела.

Мальчик рядом с ним смотрел на него широко раскрытыми, мрачными глазами.

Хуэй выругался и вернулся на мелководье, но было слишком поздно. Ялик уже уносило прочь.

Он был дураком, позволив себе поддаться влиянию материальной выгоды. И ценой, которую он заплатит за свое легковерное поведение, может стать голодная смерть. Если он не сможет поймать другую проходящую лодку, ему придется идти пешком, пока он не найдет место, где его примут. И даже тогда ему нечем было торговать.

- Ты выживешь, - пробормотал Хуэй себе под нос. - Но только если ты усвоишь уроки. Не доверяй никому. Будь тверд, решителен, готов сражаться в любой момент.

***

День тянулся медленно, и ночь тоже. Корки хлеба было недостаточно, чтобы наполнить желудок человека, а то пропитание, которое она давала, было скудным для тех усилий, которые ему приходилось прилагать. Хуэй пробирался мимо обширных участков пышных фермерских угодий, укрываясь в прохладной изумрудной тени под пальмами, когда солнце достигало максимума. То и дело он подходил к тем, кто трудился у канав, или подходил к воротам уединенных фермерских домов, умоляя о работе, прося еды. Ответ всегда был один и тот же. Хуэй привык к сужению глаз и подозрительным вопросам. Он и сам поступил бы так же в Лахуне. Кто может доверять странствующему человеку, грязному от дорожной грязи, без хозяина, без работы? В качестве объяснения его рассказы о горе становились все более изощренными, о том, как он потерял все из-за ужасного поворота судьбы. Но если боги решили наказать его, то почему человек должен помогать ему?

За их отказами Хуэй начал видеть кое-что еще - страх. Репутация Сорокопутов проникла во все уголки страны, как черви в гниющую тушу. Они подозревали, что он был разведчиком бандитов, оценивая богатство потенциальных жертв для следующего рейда. Ничто из того, что он мог сказать или сделать, не могло развеять этот страх.

Пока он шел, он заставил себя вспомнить о смерти своего отца, чтобы ожесточить себя, и погрузился в размышления о том, как он осуществит свою месть. Пока же оставалось только выжить. Найти способ сохранить себе жизнь, дистанцироваться от разыскивающих его властей, затаиться на некоторое время, пока о нем не забудут. Тогда он будет готов посвятить все свои силы поискам. Он украдет все, что ему понадобится, - золото, осла, меч - и вернется в Лахун. Безликий бродяга в толпе с убийством в сердце. До тех пор Хуэй мог позволить себе потянуть время. Он никогда этого не забудет.

Несмотря на его призывы к себе поддерживать огонь в своем сердце, голод и истощение в конце концов начали лишать его надежды. Он знал, что если хочет выжить, то должен быть хитрым.

Когда он увидел беленую виллу, сияющую на солнце, Хуэй подавил желание подбежать к ней и умолять, его отчаяние было видно всем. Вместо этого он поспешил к реке, снял халат и прыгнул в успокаивающую прохладную воду. Он смахнул пыль, почистил зубы кончиком пальца, прополоскал халат и оставил его сушиться на жарком солнце. Он ничего не мог поделать со своими густеющими волосами или черной щетиной, растущей вдоль линии подбородка, но он был уверен, что может сойти за кого-то другого, кроме нищего.

Когда его рваная одежда высохла, она выглядела скорее серой, чем белой. Но красивый узор по-прежнему сиял и, как надеялся Хуэй, отвлекал внимание от недостатков его внешности. Наконец он пошел обратно к вилле.

Он миновал лоскутное одеяло полей, где загорелые рабы в килтах ухаживали за посевами. Эти одинокие сельские дома были самодостаточными, и он увидел, что рядом с большими полями, отведенными под ячмень, растут латук и чеснок. Навоз рабочих волов усеивал дорожки, а его нос подергивался от мускусного аромата овец. На вилле была терраса на крыше, очень похожая на его старый дом, где хозяин дома мог обозревать свою землю. Он был окружен глинобитной стеной со встроенными в нее мастерскими, где, как он знал, более искусные слуги ткали, делали глиняную посуду и варили пиво.

Когда Хуэй приблизился, у него закружилась голова от самого сочного аромата, доносившегося с кухни виллы. В его голодном воображении это казалось самым удивительным блюдом из когда-либо созданных, хотя запахи говорили ему, что это всего лишь пряное рыбное рагу. У него пересохло во рту, и он боялся, что может впасть в бред.

Опираясь на пальму в тени, он наблюдал за воротами. У него был единственный шанс все сделать правильно. Рабы входили и выходили, опустив глаза и отягощенные порученными им заданиями. Пока Хуэй взвешивал, к кому из них подойти, он заметил девушку, выходящую из ворот виллы с корзиной. Его ноздри вспыхнули от аромата свежеиспеченного хлеба. В корзине был небольшой кувшин - несомненно, пиво - и еще какие-то предметы, которые он не смог разглядеть.

Девушка выглядела года на три-четыре моложе его, ниже ростом, с круглым лицом и большими темными глазами. Не такая уж непривлекательная, подумал он, и она стала еще красивее от того, как ее губы естественно изогнулись в доброй улыбке. Хуэй собрался с духом и, когда она свернула на тропинку, ведущую в поля, поспешил за ней.

- Хотите, я понесу это для вас?

- О! - воскликнула девушка, чуть не выронив корзинку. Она полуобернулась и посмотрела на Хуэя. Прежде чем она успела решить, что Хуэй представляет угрозу, он просиял.

- Меня зовут Кики. Да, я маленькая обезьянка, раз так удивил вас. Пожалуйста, примите мои извинения. - Он глубоко поклонился.

Когда он поднял голову, она улыбалась, и ее глаза сверкали.

- Маленькая обезьянка, - спросила она, - почему ты гуляешь возле моего дома?

- Я слышал рассказы о самой красивой женщине во всем Египте и должен был увидеть ее собственными глазами.

Ресницы девушки затрепетали, и она не казалась недовольной.

- Ресницы девушки затрепетали, но она не выглядела недовольной.

- Как тебя зовут?

- Ахмес, - ответила она. — Это значит...

- Дитя Луны. Красивое имя.

Ее улыбка стала шире, и на этот раз ее губы приоткрылись, обнажив маленькие жемчужные зубы.

- Можно мне пройтись с вами? - спросил Хуэй.

Ахмес кивнула и зашагала прочь, вынуждая его вприпрыжку догонять его. По мере того как они шли, ее застенчивость улетучивалась, и она тепло принимала его разговор. Хуэй воображал, что она получает мало внимания от мужчин, живя в таком уединенном месте, и, вероятно, не увидит больше, пока ее отец не устроит ее свадьбу. Он почувствовал укол вины за то, как он играл с ее эмоциями – после этого ее кожа станет толще, и она будет менее доверчивой и менее доброй, – но урчание в животе заглушало его совесть.

Она сказала, что несет еду своему брату, который следит за рабами, копающими новый оросительный канал. Она рассказала ему о своей жизни, такой же унылой, как представлял себе Хуэй, а затем попросила его рассказать о мире за пределами ее фермы. Он загипнотизировал ее рассказами о романтике и приключениях, от которых у нее перехватывало дыхание и хотелось услышать больше. Но потом ее лицо вытянулось, а губы сжались.

- Что случилось? - спросил он.

- Мы почти добрались до поля, где работает мой брат.

Теперь Хуэй мог слышать звуки копания и негромкую песню рабов.

- Твой брат подождет еще минуту-другую, чтобы набить брюхо, готов поспорить, - сказал он с улыбкой. Может, отдохнем здесь немного и поговорим еще?

Если бы она не держала корзину, Хуэй подумал, что она, возможно, захлопала бы в ладоши от радости. Он повел ее в небольшую рощицу, где пальмы покачивались на южном ветру, и они сели в тени. Хуэй почувствовал, как его широкая улыбка застыла, когда кислота ненависти к себе вскипела. Он не мог найти более сладких слов, чтобы соблазнить ее; каждое из них, которое он находил, застревало у него в горле. Когда она поставила корзину, чтобы разгладить свое белое облегающее платье, Хуэй сделал выпад. Сначала она подумала, что это скорее игривая маленькая обезьянка, но он почувствовал, как голод исказил его черты, когда его пальцы сомкнулись на корзинке. Ахмес отшатнулась, как от пощечины.

Хуэй бросился прочь от рощицы по одной из извилистых тропинок, ведущей к реке. До него доносились крики Ахмес, и то, что он услышал, было наполнено таким предательством, что в животе у него завязался узел от тошнотворной ненависти к самому себе.

Рабы скоро придут за ним, и если его поймают, его избьют до полусмерти, прежде чем передать властям – и, в конечном счете, господину Бакари. Хуэй шел вперед с большим трудом, чем мог себе представить на таких слабых ногах, плетясь по пересекающимся тропам, пока не заблудился в болотах, пробираясь к небольшому выступу твердой земли, где он укрылся от глаз за шепчущимися берегами папируса. Он с аппетитом набросился на содержимое корзинки - буханку хлеба, маленький глиняный горшочек с тем самым ароматным рыбным рагу, которое он почувствовал раньше, сливочный сыр и аппетитные оливки. Пиршество закончилось глубокими глотками сладкого пива прямо из кувшина, пена стекала по его подбородку и попадала на халат.

Хуэй опустился на землю и стал наблюдать за ибисом, пробирающимся через лужи мутной воды, его изогнутый вниз клюв вонзался в грязь в поисках вкусных ракообразных. Это была птица великого Тота – Тота, который поддерживал порядок во вселенной, – и Хуэй подумал, не было ли это еще одним знаком богов. Он не знал, что это значит, и у него не хватало духу обдумать это. Все, о чем он мог думать, - это то, что теперь это его жизнь. Он был вором, презренным грабителем, ничем не лучше тех змей, присоединившихся к Сорокопутам. Он мог обмануть такую невинную девушку, как Ахмес, не задумываясь, оставив ее наедине с наказанием отца за то, что ее так легко обмануть.

Если он смог это сделать, то, конечно, Хуэй способен на все.

***

Когда Хуэй пробирался на север вдоль реки, он воровал еду всякий раз, когда его мучил голод, взбирался на стены вилл, чтобы совершить ночной набег на кухню. Не раз его ловили на месте преступления, и он спасался бегством. После того как копье просвистело в двух пальцах от его уха, он понял, что рано или поздно его удача закончится.

Он подумал, что, возможно, ему удастся пересесть на другой ялик. Но когда он подошел к одному из них, где команда чинила на берегу сломанное весло, он услышал, как они обсуждали разбойника, бродящего по фермам, и отвернулся.

В его сердце зародилось беспокойство. Адом, должно быть, разболтал о каком-то разбойнике, который сбежал из Лахуна и теперь бродит по западным берегам Нила. Такие разговоры могли дойти до властей и вернуться к Бакари. Опасность возрастала с каждым днем, проведенным там.

Ему нужно было уехать подальше, туда, где о нем никто не будет говорить.

На следующее утро, вскоре после того, как восходящее солнце окрасило небо в розовый и пурпурный цвета, Хуэй спустился к небольшому причалу из обожженной глины, где перевозчики занимались своим ремеслом. Спрятавшись в подлеске, он наблюдал, как группа торговцев собирается в первый за день рейс через реку. У него не было ничего, чтобы купить проезд, но когда паромщик оттолкнул своих пассажиров, Хуэй вынырнул из своего укрытия и нырнул на мелководье. Он ухватился за тростниковый корпус кормы, сотрясаемый кильватерной волной.

Когда паромщик увидел его, он зарычал и ударил своим шестом, пытаясь сбить Хуэя с ног. Торговцы, отдыхавшие на борту, издевались и велели паромщику оставить его в покое – если он так отчаянно хочет переправиться, пусть рискует утонуть или быть съеденным крокодилами.

Каким-то образом Хуэй устоял в сильнейшем из течений, и когда паром причалил к восточному берегу, он, пошатываясь, выбрался из мелководья и умчался прочь, прежде чем паромщик успел надрать ему уши.

Путь до Хелуана занял у него три дня, но Хуэй почувствовал себя как дома, когда шел по пыльным улицам, вдыхая городские запахи масла, дыма и навозных куч, которые напомнили ему о Лахуне. Воровать еду здесь было легче, хотя его мучило чувство вины, когда он обкрадывал одну из голодающих семей в их лачугах. Еще через три дня он услышал рассказ о караване, готовящемся пересечь Синай, чтобы торговать с землями на востоке.

Хуэй упорно торговался с крючконосым странником пустыни, возглавлявшим экспедицию, чтобы обменять прекрасный египетский лен на пряности. В конце концов он убедил пустынника, которого звали Фарид, что будет бесстрашным стражем, способным нести ночную вахту, сражающимся, как пантера, и хитрым, как шакал.

Фарида не тронуло его хвастовство, но он сказал в знак согласия: - Если бандиты нападут, ты станешь еще одним трупом между мной и ними. Это может дать мне шанс спастись.

***

Ветер завывал над бесплодной землей. Спирали пыли кружились по невыразительной равнине к зубчатым клыкам гор цвета бронзы. Дальше лежали другие горы, исчезающие в туманной дали под сапфировым небом. Хуэй никогда не видел такой пустой земли. Они могли бы быть одни во всем мире.

За ним тянулся караван - пестрая компания бывалых путешественников по пустыне в белых одеждах и с разноцветными шарфами, повязанными вокруг голов. Они тащились рядом со скрипящими повозками, нагруженными их товарами, и покачивающимися ослами с большими корзинами, привязанными к их спинам.

Шарф Хуэя темно-изумрудного цвета был повязан поперек рта, чтобы уберечь его от пыли, и только узкая полоска лица была свободна вокруг глаз. Когда Фарид подошел к нему, Хуэй развязал шарф, чтобы его слова были услышаны.

- Все выглядит хорошо.

Пустынный странник продолжал смотреть в сторону гор, следя за глубокими полосами тени, прорезанными в скалах ущельями. Хуэй все еще не понимал его. Фарид почти ничего не говорил, идя в одиночестве впереди каравана. Казалось, ему было не до юмора других болтливых путников, чей смех, похоже, помогал им выжить в таких суровых условиях. Фарид всегда был настороже и, как показалось Хуэю, никому не доверял. Возможно, это было мудро, начинал верить он.

- У тебя все еще городские глаза, которые хороши для того, что у твоих ног, но здесь они почти бесполезны, - сказал Фарид. - В пустыне ты научишься видеть на большие расстояния. Однажды ты увидишь, как лиса пробежит через эту вершину. - Он указал пальцем. А до тех пор твоя польза будет в другом месте.

Фарид еще раз осмотрел гору и, казалось, остался доволен. Повернувшись к фургону, он сунул пальцы в рот и свистнул. Вереница путешественников двинулась дальше.

Успокоившись, Хуэй подождал, пока вереница почти прошла мимо, а затем отправился следом за ними. Ему уже пришлось быстро усвоить несколько трудных уроков. Когда дул ветер, он мог в мгновение ока задохнуться от пыли без своего шарфа. Солнце, казалось, палило здесь еще жарче, высасывая из него влагу, и ему приходилось экономно использовать бурдюк с водой на бедре, чтобы продержаться между оазисами. Ночи были еще холоднее. В свой первый сон он дрожал и стучал зубами, пока ругающийся Фарид не нашел одно из больших одеял и не показал ему, как обернуть его вокруг себя три раза.

Их долгое путешествие на восток продолжалось всего пять дней. План состоял в том, чтобы следовать Путем Гора, старой военной дорогой в Ханаан, мимо фортов и бирюзовых рудников. Но Фарид слышал разговоры в Хелуане о том, что в последнее время этот маршрут привлекает бандитов. Он решил пойти по другой старой тропе хабиру в горы.

Но одно утешало Хуэя. Здесь его снова знали под его настоящим именем, ибо какие люди, размягченные городской жизнью, отважились бы войти на эту неумолимую территорию? На Синае он мог бы родиться заново, новым Хуэем, возможно, тем человеком, которым он всегда мечтал стать. Когда к нему вернулись силы, он подумал об Исетнофрет и о том, как он мог бы отомстить. Он ожидал, что ненависть со временем утихнет, но она все еще кипела в его сердце так же сильно, как и прежде. Он также думал об Ипвет и о том, с какими опасностями столкнулась его сестра. Скоро он вернется, чтобы спасти ее. Это была его клятва.

Когда караван покинул равнину и начал подниматься по крутой, неровной дороге в одинокие горы, движение стало медленнее. Они потратили полдня на починку сломанной повозки, и дорога петляла взад и вперед между валунами и глубокими канавами, иногда огибая крутые обрывы, где один неверный шаг означал смерть. Эта ночь была холоднее, чем все, что Хуэй когда-либо испытывал. Боль проникла глубоко в его кости, и когда он проснулся, глядя на звездную реку, его дыхание затуманилось вокруг него.

На следующее утро они перевалили через хребет и с облегчением спустились в долину между возвышающимися скалами. Тут и там росло несколько мархов, этих унылых безлистных деревьев с голыми ветвями и тонкими сучьями, но единственной другой жизнью, которую видел Хуэй, были два скальных кролика, крысоподобные существа, которых Фарид называл дасси.

Когда они неторопливо спускались по долине, кто-то в хвосте каравана начал петь в той пронзительной, мелодичной манере, которая так любима людьми с востока. Хуэй понял, что впервые после Лахуна и смерти его отца он почувствовал странное умиротворение.

Укаб, невысокий мужчина с широкой улыбкой и тремя отсутствующими зубами, бочком подошел к нему.

- Друг мой, это правда, что ты великий воин, который спас жизнь фараону?

Хуэй рассмеялся. - Где ты это услышал, Укаб?

Мужчина махнул рукой в сторону фургона.

- Ах, всегда есть разговоры. Кроме как от тебя. - Он погрозил пальцем Хуэю. - Ты никогда не рассказываешь о том, что делал до того, как присоединился к нам в этом путешествии.

- Моя жизнь была слишком скучна для слов. Твои рассказы лучше.

Прежде чем он успел ответить, в лицо Укабу вонзилась стрела.

Путешественник отшатнулся назад, брызги крови блеснули на солнечном свету. Он дернулся на мгновение, а затем упал мертвым. Хуэй отскочил назад, когда вокруг него разразилась какофония криков. Он слышал, как Фарид выкрикивал приказы, но они были заглушены шумом путешественников, спешащих в укрытие. Некоторые извивались под повозками. Другие прятались за скальными выступами, поворачивая головы то в одну, то в другую сторону, осматривая суровый горный ландшафт.

Хуэй разинул рот, оцепенев от шока, а затем понял, что Фарид кричит ему, чтобы он нашел укрытие. Команда прозвучала не слишком скоро. Еще больше стрел со свистом пронеслось по лазурному небу, целый поток стрел. Хуэй откатился за низкий валун, когда стрелы посыпались дождем, некоторые отскакивали от твердой земли рядом с тем местом, где он стоял. Другие вонзались в деревянные борта повозок. Осел рухнул с дрожащими стрелами, вонзившимися в его тело. Один из путешественников с криком выскочил из-за камня. В его глазницу вонзилась стрела. Его руки взмахнули над головой, прежде чем он упал на спину.

Куда бы Хуэй ни посмотрел, он видел людей, с которыми он путешествовал, разбросанных по склону горы, некоторые из них были ранены и кричали, другие мертвы. Земля вокруг фургона становилась багровой.

Фарид махал рукой, призывая Хуэя не высовываться, как будто ему нужно было какое-то предупреждение. Когда засвистели новые стрелы, Хуэй выглянул наружу. Поток, казалось, шел из-за гребня над ними. Как это могло быть? Он никогда не видел, чтобы стрела летела так далеко; луки, которые он видел, могли достигать только половины этого расстояния. Это было так, как если бы стрелы приводились в движение с помощью магии.

Стрелы со свистом падали вниз, и земля, казалось, сотрясалась от их ударов; раздавались мучительные крики, хлестала кровь.

За одним из фургонов кто-то бредил, почти обезумев от безжалостного нападения. Но никто не мог рискнуть пошевелиться, опасаясь, что его схватят.

Но затем в атаке наступило затишье, и Хуэй снова поднял глаза. Фигуры выходили из своих укрытий вдоль гребня. Он прищурился, но на солнце они были не более чем силуэтами.

Фарид вскочил на ноги, размахивая мечом, который он вытащил из одного из фургонов. Он выглядел бессильным на фоне группы фигур, несущихся к ним по склону горы.

- Гиксосы! - кричал пустынный скиталец. - Гиксосы!

У Хуэя кровь застыла в жилах.

Воины были защищены кожаными доспехами и килтами, и они носили шлемы из того же материала с клапанами для защиты ушей и полосой на переносице. В отличие от чисто выбритых египтян, они носили черные бороды, которые закручивались в кончик на подбородке. У некоторых за спиной висели колчаны, а в руках были самые странные луки, которые Хуэй когда-либо видел, маленькие, но изогнутые, похожие на арфы, на которых играли музыканты на празднике его матери. Другие держали в руках длинные серповидные мечи, металл которых в ярком свете казался зеленоватым. Хуэй никогда раньше не видел ничего подобного.

Он ахнул, когда его взору предстало еще более странное зрелище – человек верхом на огромном животном, крупнее осла, орехово-коричневого цвета, с перекатывающимися по бокам мускулами. Хуэй уставился на силу, которую он излучал, и на его ловкость, когда всадник вел его по извилистой дорожке так быстро, что казалось, он обязательно должен был сорваться с обрыва.

Это великолепное создание могло быть только лошадью. Хуэй никогда не видел ни одной из них, по крайней мере в Лахуне, но он слышал, что гиксосы овладели этими зверями, и отчасти именно они были причиной кровавого успеха варваров. Появился еще один всадник, потом еще, пока долина не наполнилась громовым стуком копыт.

Выжившие путешественники разбежались. Но когда они попытались бежать в ту сторону, откуда пришли, Хуэй увидел, что за ними скачут новые всадники. Они оказались в ловушке, готовые к расправе.

Хуэй схватился за рукоять медного ножа, который он украл у Адома на ялике, и только тогда понял, насколько жалким было лезвие. Развернувшись, он бросился на то, что выглядело как отвесная скала, его пальцы рук и ног находили почти невидимые трещины, которые давали ему опору. Перебирая руками, он подтянулся, подгоняемый ужасом и криками, раздававшимися позади него.

Когда он достиг головокружительной высоты, он оглянулся на кровавую бойню. Всадники-гиксосы кружили вокруг каравана, рубя всех, кто двигался, своими жестокими мечами. Хуэй мог видеть, что эти лезвия в форме полумесяца были украшены гравировкой, произведениями большого мастерства.

Фарид стоял, размахивая своим прямым бронзовым мечом взад и вперед, когда приближался любой нападающий. Гиксосов, похоже, он не испугал. Казалось, они играют с ним, как мельничные собаки с крысами. Затем один из всадников направил своего коня прямо на пустынного странника, наклонился в сторону и сильно ударил мечом вниз. Клинок Фарида разлетелся на куски. Хуэй ахнул. Какие шансы были у любого египетского солдата выстоять против этих варваров, когда их оружие было намного мощнее?

И все же гиксосский воин не зарубил своего безоружного противника. Он остановил своего скакуна и приставил клинок к горлу Фарида. Двое мужчин посмотрели друг другу в глаза, и, покорно кивнув, странник пустыни опустился на колени и склонил голову. Вдоль кровавой полосы, где когда-то был караван, другие варвары окружали выживших и острием меча заставляли их грабить свои собственные фургоны и уносить добычу.

Раздался крик, и Хуэй увидел, как один из воинов-гиксосов указывает на него. Другой варвар в мгновение ока наложил стрелу на тетиву и пустил ее в полет. Она отскочила от скалы на расстоянии ладони от головы Хуэя. Он больше не нуждался в предупреждениях. Карабкаясь по скале, как обезьяна, когда вокруг него грохотали стрелы, он перебрался через ряд коричневых валунов в глубокий канал. Он знал, что не может там оставаться. Со дна долины он услышал еще несколько отрывистых приказов на незнакомом ему языке и топот бегущих ног. За ним послали группу, чтобы выследить его.

Хуэй убегал и прятался, ползая по пересекающимся каналам, едва достаточным для человека, по крутым склонам долины, пока его колени и локти не ободрались, он был весь в поту от страха, когда варвары кружили вокруг. Он слышал их журчащие голоса, когда они карабкались по любой из бесчисленных тропинок, которые могли найти, некоторые пытались идти по его следу, другие поднимались выше. Хуэй был уверен, что если кто-нибудь из них посмотрит вниз, то увидит его.

Он метался взад и вперед, как крыса, и в конце концов перебрался через гребень склона долины в странные высокие земли с искривленными каменными колоннами, расщелинами и впадинами, заросшими колючими деревьями.

Когда сумерки опустились на горы, и Хуэй вздрогнул в ложбине, едва достаточной для пустынной кошки, эти голоса начали удаляться, и он понял, что они прекратили поиски. Когда наступила ночь, он набрался достаточно храбрости, чтобы выползти из своего укрытия, но даже тогда он вздрагивал от каждого шороха ветра, кружащегося вокруг скал.

И только тогда до него дошла правда о его ужасном положении. Он был один, в горах, вдали от каких-либо поселений, зажатый между палящей дневной жарой и пробирающим до костей ночным холодом. У него все еще был его бурдюк с водой, но это было все. Хлеба не было, и некому было научить его выживать в этом жестоком месте.

Хуэй тяжело опустился на камень и обхватил голову руками.

Но он не мог так легко сдаться, не тогда, когда тосковал по всему, что потерял. Когда древесный дым поплыл по ветру, Хуэй последовал за ним.

Из укрытия он смотрел вниз на костер, ревущий в центре круга плоской земли, защищенной от резкого ветра с трех сторон высокими скалами. Вокруг костра раскинулся лагерь военного отряда гиксосов. Победоносные воины сидели на корточках вокруг костра, потягивали пиво и смеялись, отрывая куски какого-то сушеного мяса. Один из варваров схватил охапку сучьев, без сомнения, сорванных с этих тонких деревьев марха, и бросил их в огонь. Пламя затрещало и взметнулось выше, закручиваясь спиралью искр.

Янтарное сияние освещало лица воинов, пока они ели. Хуэй мог видеть Фарида и других выживших из каравана, сидящих неподалеку. Они ели, и, судя по всему, им не причинили вреда. Звук фырканья и топота копыт доносился откуда-то близко, где гиксосы держали своих лошадей.

Хуэй наблюдал и обдумывал свои варианты.

Здесь можно было получить один урок. В этом жестоком мире человек не мог выжить в одиночку. Ему нужны были союзники. Его друзья и соседи бросили его. Его заклеймили как преступника. Так почему бы не стать им?

Выбравшись из своего укрытия, Хуэй зашагал вниз по склону горы к лагерю гиксосов.

***

Гиксосский воин взмахнул ятаганом перед лицом Хуэя, повернув его так, что на нем заплясали отблески огня. По режущей кромке полумесяца клинка заиграли блики света. Когда поднялось облако сладкого древесного дыма, сверкая искрами, круг варваров затопал ногами и захлопал в ладоши.

- Отрубите ему голову, - проворчал кто-то на запинающемся египетском языке. Раздался резкий смех.

Белые зубы капитана сверкнули среди черной щетины. В его глазах вспыхнуло пламя. Он играл с Хуэем, устраивая шоу для своей аудитории скучающих бойцов. Хуэй стоял на коленях, склонив голову, но смотрел на своего похитителя исподлобья. На воине была шапка из полированной кожи и нагрудник из мягкой кожи, способный остановить стрелу. Кожа его была оливкового цвета, а щеки загорели, как шкура под воздействием ветра и солнца.

- Я пришел присоединиться к вам, - сказал Хуэй.

Снова смех.

- Ты? - фыркнул капитан. Он посмотрел на своих людей, изображая недоверие. - Ты не более чем мальчишка. На тебе нет мяса. Твоя кожа нежна, как у женщины, которая купается в ослином молоке.

- Неразумно судить только по глазам, - сказал Хуэй. - Я бы подумал, что такой опытный воин, как ты, знает это. Я - преступник, один из самых страшных во всем Египте.

Глаза гиксосского воина сузились. Он еще не верил, но Хуэй заинтересовал его.

- Я убил человека, который причинил зло женщине, которую я любил, - импровизировал Хуэй. - Это был честный бой, но его семья подкупила суд, чтобы наказать меня как можно суровее. Кастрация и казнь. Одно это показывает, насколько опасным они меня считали. Охранники били меня дубинками в течение трех дней. Я выжил. Они бросили меня в глубокий колодец. Я выжил. И более того, я сбежал из этой ужасной тюрьмы, из которой еще не сбежал ни один человек. И с тех пор шакалы властей охотились за мной по раскаленным красным пескам и черным, по городам и фермам и даже на Синае. И ни разу они не были близки к тому, чтобы схватить меня. Хуэй постучал себя по лбу. - Мой мозг. Это мое оружие.

- И твой язык, - усмехнулся капитан. - Ты рассказываешь хорошую историю, в этом нет никаких сомнений, хотя я слабо представляю, сколько в ней правды. Тем не менее, только этим ты можешь развлечь нас во время долгих поездок. - Он обратился к своим людям. - Что скажете?

Воины радостно закричали, потрясая кулаками в воздух.

Плечи Хуэя расслабились. Он рисковал своей жизнью, когда вошел в лагерь. Но, похоже, его суждение было правильным. Это были люди, которые ничего не боялись. Страх порождал подозрения, гнев и смертельные реакции. Но они были настолько уверены в своей силе, что нигде не видели угрозы, и после того, как он стал свидетелем нападения на караван, он не мог с ними спорить.

- Мои люди дали свой ответ. Да будет так. - Воин вложил свой меч в ножны, лезвие запело, когда оно скользнуло в кожаные ножны, и он протянул руку, чтобы поднять Хуэя на ноги. - Меня зовут Кхиан. Это означает “Тот, Кто Скачет С Ветром”. Ты будешь кланяться мне. Ты будешь беспрекословно выполнять все приказы. Работа будет тяжелой, и мы будем требовать от тебя многого, даже от такого высокопоставленного преступника, как ты. Взамен ты не будешь нуждаться ни в еде, ни в пиве. Но если ты ослушаешься, хотя бы раз, Меч Луны снесет тебе голову, и твоя кровь утечет в песок. Ты меня слышишь?

Хуэй кивнул.

Кхиан оглядел его с ног до головы.

- Маленький. Крысеныш. - Он кивнул, размышляя. - Что ты думаешь о наших лошадях, а?

Хуэй уставился на него. Часть его испытывала ужас при виде их – их размера, их силы. Когда он закрывал глаза, он видел их с горящими глазами и острыми зубами, которые могли разорвать плоть человека. Но другая его сторона восхищалась их грацией и умом, который он чувствовал в них.

- Это великолепные звери.

- Они умны, больше, чем многие люди, я тебе это скажу, и к тому же они храбрее большинства. Будь добр к ним, и они будут добры к тебе. - Кхиан бродил вокруг Хуэя, наблюдая за ним. - Новый солдат со временем устанавливает связь со своей лошадью, и таким образом мы становимся родными. Они для нас дороже золота. В некоторых случаях более ценные, чем наши собственные братья. - Его смех прокатился по толпе воинов. Но Хуэй услышал в его тоне уважение, если не любовь. - Давай посмотрим, Крысеныш, какими навыками ты обладаешь, которые могли бы нам пригодиться. Поступай хорошо, и у тебя будет долгая жизнь среди гиксосов. Звучит ли это как выгодная сделка?

Хуэй кивнул.

- Очень хорошо. - Кхиан одной рукой обнял Хуэя за плечи, а другую протянул к собравшимся мужчинам. - Приветствуйте нашего нового сайса, братья! - Мужчины снова зааплодировали. Капитан добавил: - Мы посмотрим, сможешь ли ты научиться ухаживать за нашими лошадьми, Крысеныш. Можешь ли ты быть хорошим конюхом? Будем надеяться, что ты сможешь, потому что наши лошади решат, жить тебе или умереть.

***

Хуэй резко проснулся. Грубые руки схватили его за одеяло и встряхнули. Мясистое дыхание обдало его лицо. Он уставился в угольно-черные глаза Фарида. Это было перед рассветом. Над головой мерцали звезды, и кожу Хуэя покалывало от холода. Вокруг себя он слышал ворчание людей, которые шевелились, готовясь разбить лагерь.

- Еще слишком рано, - пожаловался он.

Фарид придвинулся ближе, так что его лицо оказалось в поле зрения Хуэя.

- Не доверяй им.

- Что?

- Не доверяй гиксосам, - прорычал пустынный скиталец низким голосом, который не был слышен над головой. - Они хорошо к тебе относятся. Но ни твоя жизнь, ни моя для них ничего не значат. Их не волнует никто, кроме них самих. Они хитры, обнимают за плечи, но водят людей за нос. Но их интересует только одно – власть. Они видят в Египте много богатств и жаждут их. Рано или поздно они заберут их себе.

- У меня нет намерения выяснять это. Я сбегу при первой же возможности.

Фарид фыркнул. - Ты пересечешь Синай в одиночку?

- Ты можешь присоединиться ко мне. Ты знаешь тропы. Ты можешь проследить. Мы могли бы найти один из караванных путей...

Фарид снова фыркнул.

Прежде чем Хуэй успел задать ему вопрос, странник пустыни скрылся в темноте. Хуэй задумался над его словами.

Топая ногами и потирая руки, Хуэй решил, что больше всего на свете ненавидит холод. Как только он свернул свое одеяло, один из гиксосов предложил ему кусок вяленого мяса, который он раздавал мужчинам. Хуэй прожевал его, наслаждаясь теплом, разливающимся по телу от специй.

Кхиан двигался среди своих воинов, пробуждая их. Когда он увидел Хуэя, то поманил его рукой.

Хуэй поплелся за капитаном через лагерь туда, где в воздухе витал мускусный запах лошадей. В полутьме он разглядел серые тени конюхов, проходивших между ними, бросая животным охапки сена, чтобы они могли пастись.

Капитан поискал среди лошадей. Перекатывающиеся мышцы блестели в первых лучах рассвета, и фырканье их дыхания наполняло воздух. Хуэй был впечатлен их мощью и элегантностью.

Кхиан подергал себя за бороду и указал на одного из жеребцов, величественное существо цвета красного дерева с белой полосой на голове.

- Вот этот. Его зовут Мун. Ты будешь его слугой, Крысеныш, и будешь хорошо ему служить.

- Что случилось с его последним слугой? - спросил Хуэй.

Капитан посмотрел на него, его натянутая улыбка ничего не выдавала.

- Он служил недостаточно хорошо.

- Как мне научиться?

- Другие конюхи покажут тебе все, что тебе нужно знать. Они - компания братьев и заботятся друг о друге. Лошади - это все для гиксосов. Без них мы всего лишь муравьи в песке пустыни.

Хуэй кивнул. - Я буду лучшим сайсом, которого ты когда-либо видел.

- Хорошо.

Кхиан зашагал прочь, щелкнув пальцами, чтобы Хуэй последовал за ним.

По другую сторону от лошадей из тени появились ряды странных сооружений. Хуэй нахмурил брови, изучая их. Похоже, это были какие-то повозки, хотя такого вида он никогда раньше не видел. Каждая из них была изогнута спереди, с низкими бортами, и стояла на кругах, соединенных стержнем. Спереди торчал еще один шест, конец которого упирался в каменистую землю. Доска спереди этой маленькой повозки была позолочена сусальным золотом, которое сверкало в лучах восходящего солнца. Сбоку был прикреплен кожаный колчан, набитый стрелами.

Хуэй чувствовал на себе взгляд Кхиана, когда пытался понять, что он видит. Один из конюхов вывел лошадь и привязал ее к ярму в передней части повозки. Когда зверь рванулся вперед, она покатилась по этим кругам с легкостью, которой Хуэй никогда не знал в повозках своего дома - они опирались на деревянные полозья, которые тащились по земле и камням за тянувшими их волами.

Он почувствовал себя так, словно в него ударила молния. В это мгновение он понял все преимущества этой штуки. Он услышал, как вокруг него гремит смех капитана.

- Вы, египтяне, - усмехнулся Кхиан. - Вы думаете, что вы избранный народ богов. Тысячи лет цивилизации, и вы верите, что узнали все, что можно знать под небесами. Какое высокомерие. Это будет вашей гибелью, помяни мое слово.

- Что это за волшебная штука? - Хуэй вздохнул.

- Это колесница, Крысеныш. Когда лошадь тянет его, мчась так быстро, как позволяют ее мышцы, он движется со скоростью ветра, и движется плавно. Колесничий может легко выпустить стрелы из своего лука, когда он атакует. Когда наши колесницы обрушатся на ваши войска, мы разобьем их.

- Я бы научился ездить на одной из этих колесниц.

Кхиан расхохотался. - Это не для тебя. Ты думаешь, я бы посвятил тебя в наши секреты? Нет, Крысеныш, у тебя есть свое место, и там ты и останешься.

Когда капитан зашагал прочь, Хуэй остался и наблюдал, как воины запрыгивали в задние части колесниц, балансируя своим весом, когда они направляли странные повозки вперед. Они двигались так же плавно, как и говорил Кхиан, благодаря силе лошадей.

Это зрелище раздуло пламя в мозгу Хуэя, пока его разум не раскалился добела. Фантазии о мести Исетнофрет никогда не покидали его мыслей, воплощаясь в жизнь, когда он просыпался каждое утро, тяжелым грузом ложась на него, когда его веки закрывались ночью. Но одно беспокойство всегда преследовало его, маяча за этими видениями - что он недостаточно силен, чтобы победить колдунью, которая отравила его жизнь. Слишком слаб, слишком неумел. Он не был воином. Он был, в лучшем случае, вором, крысенышем, как сказал Кхиан, который выживал на мусорных кучах мира и прятался в тени.

Но с помощью этих знаний Хуэй мог превратить себя из свинца в золото. Представьте себе, как он будет мчаться к воротам Лахуна на одной из таких колесниц! Тогда все узнают, что он вырос в великого воина, и Исетнофрет содрогнется, когда до нее дойдет весть.

Хуэй наблюдал за каждой деталью гиксосских воинов, пока они готовились к выезду. Возможно, он мог бы узнать достаточно, наблюдая. Он изучал эти странные изогнутые луки, которые могли выпускать стрелу в два раза дальше, чем любой египетский лук, который он видел, и эти серповидные мечи, которые пели, когда проносились в воздухе, и, казалось, наносили удар глубже, чем прямые мечи защитников Лахуна. Да, он научится быть мастером во всех этих вещах. Вот почему боги привели его в сердце гиксосов. Он научится, и Исетнофрет, наконец, заплатит за то, что она сделала.

***

Военный отряд выехал из чащи, расположенной среди возвышающихся скал, через перевал и по головокружительным тропам спустился на равнину. Колесницы неслись впереди, остальные воины ехали на своих лошадях по флангам. Конюхи и рабы плелись позади с повозками. Но Фарида выдвинули вперед, чтобы он использовал свои навыки разведчика и следопыта. Гиксосы не убивали из любви к убийству, и они научились извлекать пользу из способностей пленников, которых они щадили. Земля задрожала, и взметнулось облако пыли.

Они переходили от оазиса к оазису, каждую ночь наполняя свои бурдюки водой и отдыхая под пальмами, пока лошади фыркали и топали рядом. Когда пришло время спать, гиксосы удалились в свои палатки, но рабам не разрешалось пользоваться такими удобствами. Хуэй быстро понял, что Мун должен стать его постоянным спутником. Каждую ночь он спал под животом Мун, чтобы укрыться, и пил молоко кобылиц, чтобы поесть. Другие конюхи научили его своим обязанностям, которые он старательно выполнял. Он научился расчесывать гриву своего жеребца, чтобы удалить всех паразитов, и каждый вечер мыть ему бока, как мальчику-королю. Когда вокруг оазиса было мало пастбищ, он подбрасывал Муну пригоршни сена, и он узнал, как лечить раны, полученные лошадьми во время долгих и тяжелых поездок по суровой земле. Отношения между конюхом и лошадью были гораздо более тесными, чем между всадником и конем. Таков был путь гиксосов.

И Хуэй научился радоваться этому, потому что всадник Муна, Утан, был неприятным человеком. Настроение у него было мрачное, гнев быстро нарастал, и хотя Мун был его братом-лошадью, он обращался с животным слишком сурово.

Однажды ранним утром Хуэй шел от кормовой телеги с охапкой сена и услышал громкое ржание, прорезавшее тишину. Он помчался сквозь исчезающие тени в направлении безумных звуков, где обнаружил съежившегося Муна с закатившимися белыми глазами, когда всадник размахивал хлыстом. Лошадь встала на дыбы, когда хлыст ударил. Утан зарычал, брызжа слюной.

- Ты никуда не годишься, - выплюнул он.

Отбросив сено в сторону, Хуэй закричал: - Что случилось?

- Зверь слишком медлителен при первом свете. Ему нужно учиться.

Когда испуганное ржание Муна стало громче, Хуэй почувствовал тошноту. Не раздумывая, он бросился вперед и попытался вырвать хлыст из рук всадника.

Утан развернулся и ударил Хуэя тыльной стороной кулака по лицу. Когда Хуэй отступил, гиксосский воин прошипел: - Ты заплатишь за это.

Не выказывая страха, Хуэй поднялся на ноги и снова бросился вперед.

- Оставьте его! - закричал он.

Утан поднял хлыст, готовый обрушить его на своего конюха.

- Делай, как говорит сайс.

Хуэй оглянулся на голос. Кхиан с холодным лицом наблюдал за происходящим.

Хлыст безвольно упал в дрожащую руку Утана.

- Я хотел бы поговорить с тобой, - прорычал Кхиан.

Когда Утан подошел к своему командиру, Хуэй схватил охапки сена и поспешил утешить Муна. Он гладил гриву коня и шептал успокаивающие слова, пока он не успокоился. Через мгновение конь ткнулся в него носом, и Хуэй протянул ему немного сена, чтобы он поел.

В темных глазах Муна Хуэй заметил выражение, которого раньше не видел. Была ли это связь, которую он чувствовал между ними? Возможно, взаимопонимание? Или это было его воображение? Что бы это ни было, он почувствовал, как в нем поднимается теплая привязанность к зверю.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Хуэй оглянулся. Кхиан наблюдал за ним с любопытным, непроницаемым выражением лица, прежде чем повернуться и уйти.

С того дня Хуэй научился смотреть на лошадей с любовью, и он начал понимать инстинкты Муна, глядя в эти огромные каштановые глаза. Он был уверен, что Мун тоже может читать его мысли.

***

Хуэй проснулся от сна об Ипвет со слезами, текущими по его щекам. Некоторое время он лежал в темноте, и образы исчезали, но он все еще ясно видел, как Исетнофрет возвышается над его сестрой, а за ее спиной маячит тень Сета.

Было ли это предзнаменованием? Он не был уверен, но его сердце бешено колотилось, и он знал, что никогда не простит себе, если проигнорирует это.

Подползая, он встряхнул Фарида, разбудив его.

- Я ухожу, - прошептал он. - Сегодня вечером.

- Ты дурак, - проворчал Фарид, затем перевернулся на другой бок и снова заснул.

Хуэй выполз из палатки в ночь. Он знал, что они были недалеко от одного из караванных путей. Сможет ли он найти его без Фарида - это другой вопрос, но он должен был пойти на риск.

Некоторое время он прислушивался. Он знал, где находятся дозорные, и они будут смотреть наружу, а не внутрь. Все остальные спали.

На четвереньках Хуэй прокрался мимо палаток к краю лагеря. Держась подальше от лошадей, боясь их потревожить, он перебирался по рыхлым камням, пока не нашел узкую тропу, которую заметил раньше и которая вела вверх по склону берега, укрывавшего палатки от сурового ветра.

Всего один короткий подъем выведет его на более широкую тропу, по которой он сможет выбраться на свободу.

Сердце Хуэя забилось быстрее, когда он поднимался по тропинке.

- Если ты не начнешь действовать сейчас, ты навсегда останешься в ловушке у гиксосов, - сказал он себе. Эти воины начали относиться к нему как к одному из своих.

Нет, сейчас самое время.

Когда он был на полпути вверх по тропе, он услышал пронзительный свист. Ему ответил другой. Хуэй напрягся. Конечно, часовые не могли увидеть его под покровом темноты. И все же он почувствовал поблизости движение. Он в отчаянии вскарабкался на берег.

Беги, сказал себе Хуэй. У тебя достаточно шансов.

Хуэй с трудом выбрался на тропинку и посмотрел вверх. Чей-то силуэт заслонил звезды.

- Сюда! - крикнул воин-гиксос.

Ботинок с грохотом врезался в челюсть Хуэя, а затем он откатился назад, отскакивая от камней, пока не рухнул на землю.

Задыхаясь, он удивился, что его череп не был пробит, но только на мгновение. Вокруг него собрались фигуры, и, когда взметнулся факел, Хуэй посмотрел вдоль длины клинка на холодное лицо Хайана.

Гиксосы опускали меч вниз, пока острие не вонзилось в горло Хуэя.

- Теперь я отрублю тебе голову, - сказал он.

- Подожди, - взмолился Хуэй. Боль обожгла его шею.

- Убейте его, - сказал кто-то. - Он предал нас.

- Я говорил тебе, что произойдет, если тебе нельзя будет доверять, - сказал Кхиан. - Неужели ты думаешь, что мы настолько одурели, что любая крыса может свободно приходить и уходить из нашего лагеря?

Хуэй извивался под мечом, но Кхиан, казалось, почувствовал его незаданный вопрос.

- Нашим часовым не нужно видеть. Они могут почувствовать запах капельки пота на ветру. А сейчас...

- Подожди. Я умоляю тебя. - мысли Хуэя понеслись вскачь, и тут он произнес - Я один из вас. В моих жилах течет кровь гиксосов.

- Ты лжешь, - прорычал Кхиан.

- Нет! История, которую я тебе рассказал, о том, почему я бежал из Египта. Это... Это было неправдой. Я спасся, едва держась на ногах. Они отказали мне в справедливом суде, потому что моя мать была из гиксосов.

- Ты бы сказал все, что угодно, лишь бы спасти свою шею. Кхиан сильнее надавил на клинок.

- Я ничего не сказал об этом, когда пришел сюда, потому что... потому что мне было стыдно, - задыхался Хуэй. - Я всю свою жизнь думал, что я чистокровный египтянин. Когда я узнал правду, я не хотел в это верить.

Кхиан заглянул глубоко в глаза Хуэя и, должно быть, что-то там увидел, потому что он убрал свой меч назад.

- Крови гиксосов нечего стыдиться. Другие мужчины мечтают о таком благословении.’

- Я... я знаю, - заикаясь, пробормотал Хуэй. - Теперь я знаю правду.

- Почему ты пытал сбежать?

- Потому что недостаточсяно быть сайсом. Когда-то я был свободным человеком.

Кхиан пристально смотрел на него. Казалось, он взвешивал все сказанное Хуэем, и на протяжении, казалось, целой вечности его решение висело на волоске. Затем он отдернул меч и убрал его в ножны.

- Попробуй сбежать еще раз, и пощады не будет, - сказал командир. - Я сам сниму твою голову и повешу ее на своей колеснице.

Хуэй с трудом поднялся на ноги.

- Я больше не буду пытаться сбежать. - Эти слова были подобны ударам молота по его сердцу. Фарид был прав. От гиксосов не было спасения. Но что тогда делать с Ипвет? Что тогда делать с Исетнофрет и угрозой, которую она представляла для всего Египта?

Кхиан схватил Хуэя сзади за шею своей огромной рукой и притянул его к себе. Его глаза горели.

- Тебе придется доказывать свою правоту заново, - прорычал он так, чтобы слышал только Хуэй.

***

И Хуэй доказал свою состоятельность, упорным трудом и послушанием. С течением времени его мнение о гиксосах тоже менялось, потому что любая группа людей, которые могли изливать такую любовь на этих великолепных лошадей, не могла быть такой уж плохой. Большинство из них выказывали истинное восхищение своими скакунами; они не видели в них просто вьючных животных или оружие, подобное лукам и ятаганам. Они знали характер каждого из них, который был таким же переменчивым, как и у любого другого человека.

Когда-то гиксосы были странствующим земледельческим народом, пока их не одолела лихорадка завоеваний, так гласили древние предания. Это варварское племя жило в горах на далеком севере.

Многое в них показалось Хуэю странным, когда он слушал разговоры этих воинов. Они создали эту удивительную колесницу с колесами и луком, и все же они не умели ни читать, ни писать. Они жили под тиранией одного-единственного царя, которого звали Салитис, и именно его прихоти управляли их жизнью.

Пока он ухаживал за Муном, Хуэй наблюдал за воинами. Они нянчились со своими мечами, как матери с младенцами, поглаживая лезвия точильными камнями, чтобы кромка оставалась острой, как бритва. Каждый день они упражнялись, закручивая эти полумесяцы в захватывающие дух узоры. Хуэй отмечал их танец, взмах клинка, и через некоторое время почувствовал уверенность, что сможет повторить то, что видел, если когда-нибудь возьмет в руки один из ятаганов. Луки тоже казались простыми в использовании. Благодаря изогнутой конструкции их было гораздо легче натягивать, чем луки, которыми пользовался его народ, и они изгибались с такой силой, что пускали стрелу на расстояние, в три раза превышающее расстояние любого египетского лука. С помощью одного из них он смог бы пронзить стрелой сердце своей матери, когда она стояла на крыше дома его отца, а он стоял у городской стены. Но это ни к чему хорошему не приведет, решил он. Он хотел увидеть глаза Исетнофрет, когда она умирала, чтобы она осознала, какие ужасные преступления совершила, и именно Хуэй наказал ее за них.

Прошло несколько недель – возможно, семь. Он сбился со счета. Они бродили взад и вперед по восточной пустыне в поисках добычи. Иногда гиксосы совершали набеги на караваны, чтобы получить больше припасов и рабов, или нападали на поселения, расположенные вплотную к оазису. Они были такими же кровожадными в разгар битвы, как он слышал. Хотя они и были варварами, однако они не были дикарями. Они убивали с холодной эффективностью закаленных воинов – спокойных, безжалостных, сосредоточенных на победе над своими врагами. Судя по рассказам, Хуэй ожидал, что они будут лакомиться сердцами своих жертв и разрывать трупы на части. Но они проявляли уважение к павшим.А вдали от битвы, когда они отдыхали у костра и пили пиво, раздавался их смех, звучали их песни, и казалось, что они живут жизнью так же полно, как любой из тех, кого Хуэй знал в Лахуне.

Хуэй жадно извлекал уроки из всего, чему был свидетелем. Теперь все будет направлено на единственное, что имело значение в его жизни - убийство Исетнофрет. Когда он смотрел на лагерь, который они разбили той ночью, он сжимал кулаки с такой страстью, что ногти впивались в плоть.

На следующий день он подошел к Кхиану и сказал: - Научи меня обращаться с твоим мечом и луком. Я хочу сражаться рядом с тобой.

Кхиан запрокинул голову и рассмеялся.

Хуэй почувствовал, как у него запылали щеки, но он не сдавался.

- Это мое право по рождению.

На этот раз Кхиан посмотрел на него искоса, его глаза сузились.

- Твое право по рождению, да? Возможно, так оно и есть. Очень хорошо. Посмотрим, на что ты способен.

Он обратился к своим генералам и махнул рукой, чтобы они собрались вокруг.

- Крысеныш хочет быть воином, - сказал он.

Генералы захохотали.

Кхиан приказал Утану передать свой меч Хуэю.

- Тогда сразись со мной, - сказал командир, вытаскивая свой собственный клинок.

Хуэй взвесил полумесяц меча в руке. Он оказался тяжелее, чем он ожидал, но ему понравилось его ощущение. Он взмахнул им и почувствовал, как напряглись мышцы его руки.

Кхиан поднял свой меч, держа его свободно.

- Иди на меня.

Хуэй взмахнул мечом, как он видел у воинов, но меч неловко повернулся в его руке, и его слабая рука не смогла удержать его. Кхьян лениво стукнул мечом о меч, и оружие Хуэя отлетело в сторону. Шагнув вперед, Кхиан взмахнул правой ногой и выбил ноги Хуэя из-под себя.

Генералы засмеялись еще громче, и Хуэй почувствовал, что его щеки покраснели еще больше.

-Лук, - сказал Кхиан.

Один из генералов протянул Хуэю лук и стрелы.

Кхиан указал на хилое дерево, торчащее из склона берега.

- Бей туда, - сказал он.

Это будет проще, подумал Хуэй.

Лук был удивительно легким. Он закрепил древко, натянул тетиву и пустил стрелу. Она вонзилась в землю на расстоянии копья от места, где стоял Хуэй.

На этот раз смех был оглушительным.

Кхиан забрал лук и бросил его владельцу.

- В твоих жилах течет ослиное молоко, а не кровь гиксосов, - сказал он.

Хуэй смотрел, как воины уходят, все еще посмеиваясь. Он почувствовал, как в груди закипает непокорность. На этом все не закончится.

***

Однажды на рассвете Хуэй мельком увидел Кхиана, уходящего из лагеря за ряд покачивающихся финиковых пальм, окаймлявших прохладный оазис. Он прижимал к груди какой-то сверток. Хуэй решил последовать за ним.

В лучах восходящего солнца командир опустился на колени в пыль и развернул свой сверток. Это была маленькая статуэтка, черная, как эбеновое дерево, хотя и отливавшая стеклом. Хуэй прищурился, но больше ничего не смог разглядеть. Кхиан отломил кусок лепешки и раскрошил его перед идолом, прежде чем склонил голову к песку и пробормотал.

Молится, подумал Хуэй.

Через некоторое время, бормоча что-то на языке гиксосов, Кхиан поднялся, завернул полотно вокруг статуэтки и повернулся к лагерю. Он увидел, что Хуэй наблюдает за ним.

- Приношу свои извинения, - сказал Хуэй, протягивая руку. - Я не хотел мешать вашим молитвам.

- Ты любопытен. Это понятно.

- Вы молитесь богам?

- У каждого человека есть боги. Так уж устроен мир.

Кхиан развернул свой сверток, и появилась черная стеклянная статуя. Хуэй разинул рот, увидев изогнутую звериную голову и длинные уши.

- Ты поклоняешься Сету.

- Мы зовем его Сутех, бог бурь.

Когда Кхиан продолжил описывать ужасные атрибуты этого бога, у Хуэя не осталось никаких сомнений в том, что это действительно был Сет.

- Одно и то же, - пробормотал Хуэй.

- Один мудрый человек сказал мне, что боги известны повсюду, но в разных местах им дают разные имена на языках их почитателей. Боги вечны и неизменны. Только люди меняются, как времена года, как приливы и отливы.

- И ваш бог играет какую-то роль в вашей жизни?

- Боги формируют нас, направляют нас и наказывают нас. Они забирают и посылают нам дары, - Кхиан сделал паузу и посмотрел на горизонт. - Повсюду говорят о камне, который упал на землю и который наполнен силой самих богов. Любой человек, владеющий им, может стать похожим на царя. Это был бы отличный приз, а? Тот, который заслуживает того, чтобы оказаться в руках гиксосов. Держу пари, мои братья сделают все, чтобы завладеть этим богом данным камнем.

Хуэй уставился на идола, но все, что он мог видеть, была Исетнофрет, обнаженная, измазанная крокодильей кровью, просящая Сета войти в нее. Он почувствовал, что его братство с этими варварами начинает ослабевать.

Исетнофрет и гиксосы были похожи во многих отношениях. Хотя Хуэй был пленником, эти люди все равно приняли его и проявили к нему доброту. И все же он не должен испытывать никаких угрызений совести по поводу того, что обманет их, когда придет его время вырваться на свободу.

***

Однажды ночью, когда Хуэй дремал рядом с Муном, вдыхая успокаивающий мускусный запах своей лошади, ему приснился его отец. Хави сидел на крыше их дома, глядя на Лахун, рассказывая волшебные истории о прошлом и восхваляя Хуэя за то, что он был хорошим мальчиком, храбрым мальчиком, у которого было сердце, наполненное добротой. Когда он проснулся, его щеки снова были мокрыми.

Он, спотыкаясь, пробрался между фыркающими лошадьми и конюхами туда, где Фарид присел на корточки, глядя на восточный горизонт. Каждое утро он приветствовал восход солнца, и каждую ночь он склонял голову к западу, когда оно садилось. Это был путь хабиру.

Глаза Фарида метнулись к нему.

- Ты подумал, что это хорошая идея - нарушить мой покой?

- Ты слишком много времени проводишь в одиночестве. Ты становишься кислым, как молоко пятидневной давности.

Фарид хмыкнул и снова посмотрел на горизонт. Было все еще темно, но он, казалось, чувствовал, что свет близок.

За эти недели Хуэй проникся к нему симпатией, несмотря на его холодность. Он обладал обнадеживающей мудростью не только в отношении пустыни, ветра, птиц и зверей, но и в отношении сердец людей. Его морщинистое лицо было картой жизни, которая так хорошо его научила.

- Говори, - сказал он, как будто мог читать мысли Хуэя.

- Я много думаю о своей сестре Ипвет, - начал Хуэй, - и о жизни, которую она ведет в Лахуне.

Фарид собрал воедино достаточно фрагментов, чтобы понять, что Хуэй сбежал из своего дома под покровом ночи, но он никогда не задавал никаких вопросов.

- Ты беспокоишься о ней?

- У нее нет никого, кто мог бы о ней позаботиться, - сказал он, и все его давние страхи вырвались наружу. - Нет мужа. Нет отца, который нашел бы ей мужа. Ее мать... Ее брат... Они никогда не будут заботиться о ней. Она не такая, как они.

- Моя мать убила бы ее в одно мгновение, если бы у нее было такое настроение, - подумал он.

Фарид кивнул. - Ты чувствуешь, что бросил ее на произвол судьбы?

- Да! Я думал только о себе. А она всегда бескорыстно помогала мне... - Его слова затихли.

- А она пошла бы с тобой, если бы ты ее попросил?

- Нет.

- А ты не мог остаться, чтобы заботиться о ней?

- Нет.

- Тогда почему ты бьешь себя по голове? Тебе нравится наказывать себя? Тебе нравится страдать?’

- Я хочу, чтобы ей было хорошо. В безопасности.

- Тогда ты хороший брат. И однажды ты найдешь способ сделать так, чтобы о ней заботились, да?

- Скоро, Фарид. Я должен скоро вернуться к ней.

- Разве ты не усвоил свой урок?

- Я должен найти способ. - Хуэй сделал паузу. - Ты пойдешь со мной?

- Я не дурак.

- Если я найду безопасный путь, ты пойдешь со мной?

Фарид не ответил.

- С каждым днем я все лучше владею мечом и луком. Я усердно тренируюсь. Я хорошо усваиваю свои уроки. Я смогу защитить нас на любой дороге, по которой мы пойдем. И когда мы доберемся до Лахуна, нас ждет множество наград. За время моего отсутствия в город потекут богатства.

Хуэй рассказал Фариду о Камне Ка и о том, как он нашел его и принес в Лахун. Если повезет, господин Бакари уже увезет его подальше от Исетнофрет, но он все равно должен был обогатить его дом, как и предполагал его отец.

Когда он закончил свой рассказ, Фарид фыркнул.

- Сила богов, - усмехнулся он. - Я слышал рассказы об этих камнях, которые падают с небес. Да, у них есть сила, но она заключается в следующем - когда их раскаляют на горячих углях, из них вытекает серебристый металл, из которого можно сделать несокрушимое оружие.

Хуэй покачал головой. - Не этот камень, мой друг. Каждый, кто видел его, чувствовал прикосновение богов.

Фарид снова фыркнул.

- Но это ни здесь, ни там, - продолжил Хуэй. - Я обещаю тебе богатство, превосходящее все твои самые смелые мечты. Присоединишься ли ты ко мне?

Фарид долго смотрел на него, а затем ушел, не дав ответа.

***

Двадцать девять дней спустя Кхиан собрал своих людей. Они присели на корточки в круг, пока он бродил вокруг них, его голос грохотал. Хуэй не мог понять, что говорит капитан, но Фарид потратил некоторое время на изучение языка гиксосов.

- Человек, который въехал в лагерь на рассвете, получил приказ от царя гиксосов, - перевел странник пустыни. - Планы, которые так долго вынашивались, воплощаются в жизнь.

- Какие планы?

- Мы должны напасть на бирюзовый рудник, чтобы захватить припасы до следующего приказа о вторжении в Египет. Гиксосы продвигаются все глубже в Египет. Они долгое время держали свой грандиозный план в секрете, но скоро они будут готовы сделать свой ход. - Фарид наклонил голову, прислушиваясь.

- Конечно, они не рискнут вторгнуться в Египет. Как бы ни были хороши их луки и колесницы, у них не хватит численности... не так ли? - нерешительно сказал Хуэй.

- Такие военные отряды есть по всему Синаю и в глубине Египта. Когда они соберутся вместе, хватит ли их, чтобы победить армию, которая их ждет? - Он пожал плечами. - Египет разделен. Соперничающие фараоны смотрят друг на друга, опустив мечи, в Верхнем и Нижнем Царствах. А разделенные силы слабы.

- Но даже если бы гиксосы побеждали в каждой битве, как бы они смогли удержать под контролем такой гордый народ, как египтяне? - спросил Хуэй.

По моему опыту, люди хотят спокойной жизни. Они сделают все, чтобы получить ее, лишь бы в животе была пища. - Он ткнул своим посохом на восток. - Они снова и снова показывали нам, как они правят, имея лишь небольшую численность. Когда гиксосы завоевывают город, они поднимают из числа побежденных тех, кто будет выполнять их приказы. Видя своих на постах власти, граждане, как и прежде, занимаются своими делами. Но гиксосы - настоящие правители, они решают, какие законы должны быть, какие налоги или дань должны быть выплачены.

- Этого никогда не может произойти в Египте. Египтяне слишком горды.

Фарид не ответил. Хуэй наблюдал, как Кхиан стучит кулаком по ладони, как его брат говорил о том, что в Лахуне надо было бы найти общий язык с гиксосами. По словам Кена, это было бы сделано во избежание кровопролития.

Теперь Хуэй с ужасом думал о том, что ждет его дома.

***

Ты видишь это?’ - рявкнул Кхиан.

Капитан стоял в своей колеснице и указывал сквозь дымку. Он разговаривал с Фаридом, который вел его по одной из троп хабиру к бирюзовой шахте на западе Синая, но Хуэй услышал и, прищурившись, посмотрел вперед. Столб дыма поднимался над безликой равниной вдалеке. Глаза гиксосов были лучше, чем у него, привыкшие к путешествиям по этой земле, где дальнозоркость определяла разницу между жизнью и смертью. Но даже он теперь чувствовал едкие нотки в дуновении ветерка.

- Там находится шахта, - ответил Фарид.

Капитан постучал длинным пальцем по борту своей колесницы, взвешивая свой выбор. Наконец, он поднял одну руку и выбросил ее вперед. Военный отряд покатил дальше. Он ожидал, что Кхиан отдаст приказ о нападении, но его подозрения заставили его быть осторожным. Когда колесницы и всадники двинулись дальше, Хуэй трусцой бежал рядом с ними, обливаясь потом от жары.

Когда в ярком свете стали отчетливо видны очертания зданий шахты, капитан остановил военный отряд. Он смотрел, как поднимается столб черного дыма, и прислушивался. Кто-то на шахте наверняка видел облако пыли, катящееся по равнине. Но не было ни криков тревоги, ни криков паники.

Кхиан принял решение. Подняв руку, он подождал мгновение, а затем откинул голову назад и яростно выкрикнул команду. Как один, военный отряд рванулся вперед. Воздух загудел от боевого клича воинов, и земля задрожала. Хуэй задохнулся от клубящейся пыли и потерял из виду атакующую группу, но почувствовал, как его сердце громыхнуло в ответ. Он представил себе ужас, который должен был вселиться в сердца тех, кто стал свидетелем нападения гиксосов. Скорость этих колесниц, несущихся к ним быстрее ветра. Топот могучих лошадей. Эти леденящие кровь боевые кличи. Ятаганы, кружащиеся, как полосы света, над головой каждого человека.

Он мчался в густом облаке, а другие конюхи бежали рядом с ним, закрывая рот шарфом от охристой пыли. Вскоре боевые кличи стихли, и земля затихла. Он был уверен, что с варварами случилось что-то ужасное.

Ветер унес пыль прочь, а затем Хуэй уставился на военный отряд, который остановился на краю шахты. Их мечи опустились вниз, поскольку эти опытные воины заметили что-то, чего Хуэй не мог видеть. Он протолкался к началу толпы.

На краю усыпанной обломками шахты возвышалась гора голов.

На земле под солнцем запеклась кровь. Глаза были выклеваны, а с черепов свисали полоски плоти, которые пустынные птицы разорвали во время трапезы. Но кости были далеко не обглоданы дочиста. Это зверство произошло, возможно, всего за день до этого.

- Сорокопуты! - Голос Фарида прозвенел в неподвижном воздухе.

Хуэй перевел взгляд с ужасного зрелища на потемневшее лицо Кхьяна. Все понимали, что если бандиты совершили набег на шахту, варварам досталась бы небольшая добыча.

Капитан указал слева направо, и воины рассыпались веером по территории лагеря, обнажив мечи на случай, если останется хоть какое-то сопротивление. Мысли Хуэя вернулись к той ночи в лагере Сорокапутов в горах, когда он украл Камень Ка, и он почувствовал, как кислота обожгла его горло. Он не мог себе представить, что было бы хуже - нападение варваров или бандитов.

Несколько низких зданий из глинобитного кирпича дымились от жара. Повсюду зияли огромные дыры в неровной земле, как будто гигантские черви вылезли из глубин пустыни. Над пустотамискрипели деревянные краны, с помощью которых рудокопы опускались в пыльные глубины и поднимали на поверхность ведра с драгоценной бирюзой. Хуэй подошел к краю одной из выработок и заглянул внутрь. Это была колокольная яма. Рабочие выкопали землю лопатами и кирками, а затем продвинулись так далеко, как только осмелились, подперев выступ колоннами из глинобитных кирпичей.

Когда глаза Хуэя привыкли к полумраку у подножия шахты, он смог различить призрачные очертания - обезглавленные трупы рудокопов, которых бросили во тьму, где они прожили свою жизнь, а теперь шли навстречу смерти.

Чья-то рука опустилась ему на плечо, и он вскрикнул, едва не потеряв равновесие. Фарид оттащил его назад.

- Молись, чтобы мы не задержались здесь слишком долго, - выдохнул пустынный странник. - Как только станет известно, что торговля бирюзой прервана, армия будет здесь достаточно скоро.

Хуэй отступил от открытой могилы. Сухой воздух был наполнен жужжанием жирных мух. Он наблюдал, как варвары бродят по территории комплекса, исследуя помещения и склады. Лицо Кхиана было подобно грому, когда он наблюдал за их неудачей.Что теперь делать с быстро истощающимися запасами гиксосов?

Судя по следам в пыли, Сорокопуты, по-видимому, утащили столько драгоценной бирюзы, сколько смогли унести, вместе с провизией рудокопов. Хуэй знал, что члены двора фараона обожали этот камень как за его магическую способность отгонять злых духов и невезение, так и за его необычайную красоту. Каждое ожерелье, украшавшее шеи знати, было безмолвной молитвой Хатхор, Владычице Бирюзы. Она также должна была присматривать за рудокопами, которые работали здесь, хотя пользы от этого было мало. Но Сорокопуты могли бы обменять свою баснословную добычу на несметные богатства, а также на достаточное количество хлеба и пива, чтобы набить животы от одного разлива Нила до следующего.

Хуэй посмотрел туда, где стоял Кхиан. Что–то привлекло его внимание - какое-то движение глубоко в тени под деревом.

Мускулистый мужчина выползал из укрытия, его обнаженное тело было покрыто белой пылью. Когда он выбрался наружу, он съежился, как загнанный в угол зверь, дикие глаза наполнились безумием, порожденным ужасными вещами, свидетелем которых он стал. Он схватил медный нож, и когда он увидел Кхиана, его губы растянулись, обнажив зубы в диком рычании.

Хуэй закричал, даже когда его ноги летели по твердой земле. Когда капитан резко обернулся на шум, обезумевший рудокоп сделал выпад. Отчаянным прыжком Хуэй врезался в нападавшего как раз в тот момент, когда сверкающий клинок полоснул по спине Кхиана.

Сцепив конечности, двое мужчин рухнули в облаке пыли. Рудокоп забился под Хуэем, как будто у него был припадок, но затем Хуэй почувствовал, как чьи-то руки подняли его. Ятаганы были направлены в грудь поверженного человека, но безумие поглотило его, и он, казалось, был полон решимости продолжать сражаться, несмотря на риск для своей жизни. Кхиан что-то проворчал, и трое его людей подтащили рудокопа к краю ямы и бросили его туда, прежде чем Хуэй успел возразить. Крик пронесся по спирали в воздухе и закончился хрустом костей, а затем тишиной.

Кхиан рявкнул приказ, и его воины вернулись к колесницам и лошадям. Капитан положил руку на плечо Хуэя.

- Ты проявил мужество и предусмотрительность, - сказал Кхиан, - и, похоже, теперь я обязан тебе своей жизнью. Я плачу свои долги, Крысеныш. Сегодня вечером тебя ждет награда.

***

Военный отряд пробрался через пустоши в предгорья, где разбил лагерь у зеленого пруда в узкой долине, откуда хорошо просматривался подход. Как только Кхиан отослал часовых, а воины занялись установкой палаток и разведением костра, он подозвал Хуэя. Они обошли лагерь кругом, туда, где паслись лошади и ряды колесниц поблескивали в лучах заходящего солнца.

Хуэй увидел, что один жеребец все еще был запряжен, хотя ожидавший конюх снял с его боков кожаные доспехи. Кхиан забрался в повозку на колесах и поманил Хуэя. Как только он запрыгнул на колесницу, он ухватился за доску спереди, как будто мог внезапно взлететь высоко в небо.

- Нет лучшего времени для поездки, чем время захода солнца, - сказал капитан. - Воздух прохладный, а ветер, дующий в лицо, успокаивает. Ты готов?

Хуэй кивнул.

Кхиан схватил два длинных кожаных ремня, прикрепленных к шее и голове лошади, и потянул.

- Вот поводья, - сказал он. - Натягивая их, можно направлять лошадь в ту или иную сторону, ускорять или замедлять ход.

Движением запястья капитан подал знак жеребцу, и тот рванулся вперед, колесница двигалась так плавно, как будто плыла по водам Нила. Хуэй вскрикнул, вцепившись в доску так сильно, что побелели костяшки пальцев.

- Наслаждайся этим моментом, Крысеныш. - Ты никогда больше не узнаешь, что это такое - твоя первая поездка на колеснице.

Спустившись по крутой тропе из лагеря, они покатили по одному из многих постоянно используемых маршрутов, пересекающих высокогорье, протоптанному ногами, копытами и повозками и идеально подходящему для колесниц гиксосов. Они петляли вокруг неровных скал и поваленных ветром деревьев, пока не выехали на плоскую равнину. Кхиан издал пронзительный крик, который закончился несколькими щелчками языка. Он резко натянул поводья, и жеребец рванулся вперед с такой скоростью, что Хуэя чуть не сбросило назад.

Держась изо всех сил, Хуэй крепко зажмурился. Он вполне мог бы выть, как младенец, оторванный от материнской груди, но стук копыт и завывание ветра в ушах заглушали все остальные звуки.

Сначала он почувствовал холодный ужас. Конечно, ни один человек не должен двигаться так быстро? Но затем он почувствовал покалывание возбуждения и осмелился снова открыть глаза. Кхиан ухмылялся, потерявшись в эйфории от своей поездки, его правая рука щелкала кожаным кнутом, побуждая жеребца ехать еще быстрее.

Они пронеслись по равнине, и, дернув поводья, Кхиан направил лошадь по широкой дуге, чтобы вернуться тем же путем, которым они пришли. Хуэй почувствовал разочарование оттого, что это волшебное путешествие скоро закончится, но Кхиан был прав – он никогда этого не забудет.

Как только они рысью вернулись в лагерь и капитан передал жеребца конюху, Хуэй сказал: - Примите мою благодарность.

Кхиан ухмыльнулся. - Нет лучшего чувства, разве это не так? Сегодня ночью тебе приснится полет.

Хуэй кивнул, но, несмотря на всю радость от этого опыта, он знал, что получил еще один урок о том, как быть воином.

В последующие дни капитан снова и снова позволял Хуэю ездить на колеснице, обучая своего новобранца навыкам, которые он приобрел за годы работы возничим.

- Ты хорошо учишься, - сказал Кхиан. - Возможно, в тебе все-таки есть кровь гиксосов. Я видел, как ты упражняешься с мечом и луком. Мы еще можем сделать из тебя воина.

- Научи меня ездить верхом, - сказал Хуэй. - С этими навыками я буду полезен тебе в грядущие дни.

Кхиан задумчиво пощипал бороду. Ничего не ответив, он ушел. Но позже Утан с кислым лицом подвел Муна к ним.

- Если ты сломаешь себе шею, это будет твоя собственная вина, - проворчал он.

Хуэй почувствовал, как дрожат его руки, когда грубый воин взвалил его на спину Муна. Пот покалывал его кожу, а сердце бешено колотилось. Было неестественно находиться на таком звере. Он чувствовал силу под собой, пульсирующую в мышцах, пока он держался изо всех сил.

Но Мун, казалось, был рад его присутствию. Лошадь тряхнула гривой и чуть не заплясала на месте.

Утан пробормотал несколько простых указаний, а затем хлопнул Муна по боку. Лошадь пустилась галопом прочь. Хуэю показалось, что он летит; мгновение спустя он слетел со спины коня. Он рухнул на твердую землю.

По крайней мере, Утан не смеялся. Хуэй подозревал, что Кхиан дал строгие инструкции.

- Еще раз! - рявкнул Утан.

Еще четыре раза Хуэй забирался на спину Муна. Четыре раза он падал на землю. Но он чувствовал, что его уверенность растет с каждой неудачей. Решимость горела в нем. Все, чему он мог научиться здесь, среди гиксосов, поможет ему, когда он, наконец, вернется в Лахун.

После пятого раза к нему подошел Кхиан.

- Каждый синяк - это урок, - сказал он. Благославляй их. Скоро ты получишь знания, которых желаешь.

Однажды утром, после того как Хуэю наконец удалось удержаться на спине Муна, капитан указал на колесницу.

Хуэй прищурил глаза. - Один?

- Ты это заслужил. Давайте посмотрим, есть ли у этого Крысеныша то, что нужно, чтобы стать гиксосским возничим.

Хуэй вскарабкался на заднюю часть колесницы. Он дернул поводья, и лошадь в ответ тряхнула гривой. Через несколько мгновений колесница выехала из лагеря. Пот выступил на лбу Хуэя, когда он вцепился в кожаные ремни, но вскоре он расслабился в поездке. Его повороты были неуклюжими, лошадь не всегда реагировала так, как он хотел, но он почувствовал прилив возбуждения.

Когда он вернул колесницу обратно, он поднялся с платформы и принял кивок капитана.

- Если колесница когда-нибудь освободится, - сказал Кхиан, - ты будешь сражаться бок о бок с нами, а?

***

Прошло десять теплых ночей, и Хуэй почти мог представить, что трудности, которые он пережил в Лахуне, были не более чем сном, и он переродился в новую жизнь. Он становился сильнее, выносливее, более искусным в способах, которые помогли бы ему отомстить убийце своего отца.

На одиннадцатую ночь его разбудил стук копыт по каменистой дороге, ведущей в лагерь. Луна, его постоянная спутница, стояла на фоне звездного неба, а в воздухе пахло древесным дымом от умирающего костра.

Он мельком увидел тени, выбегающие из палаток и неуклюже приближающиеся к красным углям костра. Варвары собирались.

В этот час зрелище было достаточно редким, чтобы возбудить любопытство Хуэя. Он подкрался к костру. Кхиан стоял в кругу воинов с высоким мужчиной с ястребиным лицом, которого Хуэй не знал, без сомнения, тем самым, который только что прибыл в лагерь. Несмотря на поздний час, бойцы были начеку – глаза блестели, лица были обращены к капитану, они ждали, что он скажет.

Хуэйзаметил еще одну фигуру, присевшую неподалеку, опираясь на высокий посох. Это был Фарид. Как всегда, странник пустыни ничего не упустил и все видел.

Хуэй подполз к нему и прошептал: - Что происходит?

Фарид заставил его замолчать, подняв ладонь. Лицо его спутника обычно было таким же суровым и бесчувственным, как пустынный пейзаж, но Хуэю показалось, что оно стало еще более серьезным.

Фарид посмотрел на него и пробормотал: - Новые приказы для этого военного отряда. На данный момент больше никаких разговоров о вторжении. Кхиан слишком долго был осой, жалящей египетский фланг. Они были замечены. Похоже, фараон теперь обвиняет эту группу воинов в бойне на бирюзовом руднике.

- Гиксосы не берут головы.

Фарид бросил на него лукавый взгляд. - Это мало что значит для низких людей, которые советуют царю. По правде говоря, легче свалить вину на иностранных варваров, чем на египетских бандитов, которые приходят и уходят, как призраки, и так долго избегали правосудия.

- Им нужна легкая победа.

- Как будто любая битва с гиксосами будет легкой. - Фарид посмотрел на силуэты вокруг пылающего костра, и черты его лица еще больше напряглись. - Пока мы разговариваем, к нам приближается полк египетских солдат. У Кхиана нет другого выбора, кроме как сражаться с ними. Каждый мужчина должен быть призван на бой. Я... ты...

- Гиксосы свирепы. Они могут победить, - настаивал Хуэй.

- Да. Могут. - Фарид уставился на него, его молчаливое общение представляло собой четкий выбор. - Или на рассвете наша кровь может стечь в пыль Синая.

Хуэй взвесил эти слова. Он представил себе варваров, скачущих в бой, с Хуэем и Фаридом в их сердце. Он мог видеть этих свирепых египетских солдат, ожидающих его, с их бронзовыми мечами и щитами, сверкающими на солнце. Там было бы негде спрятаться, некуда бежать. В яростной битве они, скорее всего, будут уничтожены в первой волне сражения.

- Мы ускользнем отсюда до рассвета, - сказал Хуэй. - Я провел слишком много времени с этими варварами. Мне нужно завершить миссию в Египте.

- Они стали относиться к тебе как к одному из своих. Особенно Кхиан. Он доверился тебе, как отец сыну. - Фарид пристально посмотрел Хуэю в глаза, хотя Хуэй понятия не имел, что он там искал. - Хватит ли у тебя сил предать это доверие и ту щедрость, которую тебе оказали?

Хуэй изобразил холодное выражение лица. - Я не слабый ребенок. Ты не хуже меня знаешь, что гиксосы выпотрошат нас в одно мгновение, если мы перестанем служить их целям.

- Возможно.

- Ты размяк за то время, что провел с ними, - упрекнул Хуэй.

Фарид продолжал смотреть.

- Гиксосы для меня ничего не значат, - сказал Хуэй. - Кхиан для меня ничего не значит. Я бы перерезал ему горло в мгновение ока, если бы это потребовалось.

- Это было бы не самым мудрым решением. Не с лагерем варваров, готовых обрушиться на тебя со своими мечами в отместку. - В голосе скитальца по пустыни звучали сардонические нотки.

Хуэй почувствовал, как его мысли ожесточились. Его дни здесь закончились. Он предал бы Кхиана и гиксосов без раздумий, хотя за те недели, что они провели вместе, научился уважать их и даже видеть в них друзей. Завтра он оставит их умирать и никогда больше о них не вспомнит. Он должен был стать таким человеком. Хуэй из Лахуна должен умереть. Хуэй-хабиру должен воскреснуть - человек, которому никто и ничто не нужно, кроме того, что лежало в его холодном сердце.

- Мы уходим или умрем, - сказал он твердым голосом. - Настало время.

Фарид оглядел лагерь. - Очень хорошо. Но повсюду стоят часовые. Если нас поймают, как поймали тебя в первый раз, когда ты попытался совершить это безумие, гиксосы позаботятся о том, чтобы с первыми лучами солнца мы стали пищей для стервятников.

***

Хуэй сморщил нос, размазывая конский навоз по коже. Неподалеку отдыхали животные, их конюхи лежали под ними.

Фарид намазал на кожу пригоршню пахнущего спелостью навоза. Он смотрел на Хуэя так, словно мог убить его.

- Это для твоего же блага, - прошипел Хуэй. - Это скроет запах нашего пота. Если эти часовые уловят что-нибудь из этого на ветру, они подумают, что это звери, и ничего больше.

Когда они закончили, Хуэй пополз на животе прочь от лагеря. Пустынный скиталец не издал ни звука, но Хуэй чувствовал Фарида позади себя.

Вскоре голоса гиксосов превратились в шепот, почти заглушаемый ветром. Хуэй знал, где были расставлены часовые, и он попытался проложить курс среди них.

Но когда он пополз дальше, то услышал приближающийся хруст шагов. Он напрягся, его сердце бешено колотилось в груди.

Фигура приблизилась, силуэт вырисовывался на фоне звезд. Один из часовых. Остановившись на расстоянии трех копий от того места, где Хуэй и Фарид были скрыты темнотой, он откинул голову назад и принюхался.

Дыхание Хуэя обожгло ему горло.

Рука часового опустилась на рукоять меча.

Хуэй напрягся. Не было бы никакой возможности сбежать обратно в лагерь. Часовой подаст сигнал тревоги, и их поймают прежде, чем они доберутся до палаток. Нет, его единственным вариантом было сражаться, испытать те навыки владения мечом, которым он научился, против опытного воина и попытаться сразить его прежде, чем он успеет закричать.

Но когда Хуэй напряг мускулы, готовый прыгнуть вперед, часовой еще раз понюхал воздух и зашагал дальше. Уловка сработала; охранник учуял только запах лошадей.

Какое-то мгновение Хуэй лежал там, успокаиваясь; затем он выполз в ночь так быстро, как только мог.

***

Двое мужчин побрели по раскаленным красным пескам на запад. Завывал ветер, кружилась пыль, и одиночество тяжело нависло над ними. Они были единственными живыми существами, передвигающимися по этой огромной равнине. Впереди Фарид склонил голову, следуя знакам, которые мог видеть только он. Каждые несколько шагов Хуэй оглядывался в колеблющуюся серую даль.

- Зачем тратить время на поиски? - проворчал пустынный странник. - Если Кхиан решит прийти за нами, он увидит нас на расстоянии дневного перехода. Здесь негде спрятаться.

Это было правдой. Но Хуэй чувствовал жгучий гнев капитана гиксосов, который, как он знал, должен был закипать с того момента, как варвары обнаружили, что двое мужчин ночью сбежали из лагеря. Если Кхиан решит преследовать их, наказание будет быстрым и жестоким.

- Мы близко? - спросил Хуэй.

Фарид посмотрел через пустую равнину в туманную даль.

- Ты видишь пункт нашего назначения?

- Нет.

- Тогда не трать свое дыхание, задавая дурацкие вопросы.

Пустынный скиталец еще раз склонил голову и стал искать в пыли призрачный след. С каждым шагом он проявлял себя как отличный следопыт. Предоставленный самому себе, Хуэй уже давно затерялся бы в пустыне, став пищей для стервятников, которые проносились над ним.

Хуэй перевесил украденный лук гиксосов на спину - единственный шанс купить свою безопасность, надеялся он.

- Мы не могли остаться, ты же знаешь.

Фарид хмыкнул.

- По всей вероятности, мы погибли бы в первые же мгновения битвы, - настаивал Хуэй.

Странник молчал, а потом сказал: - И ты все еще думаешь, что этот твой план менее опасен?

- Я не сомневаюсь, - сказал Хуэй. - Мы купим себе путь, и тогда мы будем защищены.

Фарид снова хмыкнул и погрузился в молчание.

Пустынный странник доверился Хуэю, и боги знали почему. Но он должен был надеяться, что, несмотря на риск, все закончится хорошо.

***

- У тебя есть природная способность приводить мужчин в гнев. Тебе не нужно стараться.

Разбойники ринулись вперед, издавая леденящие кровь вопли. Они были охотничьей стаей, готовой разорвать свою добычу на части. Хуэй вглядывался в лица, искаженные убийственной яростью. Воины гиксосов были сильными, гибкими, каждый аспект их тела был создан для битвы и убийства. По сравнению с ними эти бандиты были разношерстной группой - без зубов, без глаз, без пальцев, с грязными лицами, изрезанными шрамами, в одеждах, которые были немногим больше, чем лохмотья, испачканные кровью и грязью. Однако они были не менее страшны.

Хуэй стоял на своем, пока группа кружила вокруг него и Фарида, в ушах у него звенело от их криков.

Хуэй широко развел руки и начал объявлять: - У нас....

Дубинка треснула его по голове, и его мысли понеслись прочь.

Ощущения убывали и накатывали, как прилив. Земля пронеслась под ним охристым пятном, и Хуэй понял, что его несут лицом вниз. Яростные голоса гремели и затихали. От него пахло потом, экскрементами, мочой и земляной вонью нестиранной одежды.

Мир был хаосом, пока он не почувствовал, что проходит среди палаток, и его мысли снова начали обостряться. Он повернул голову, чтобы посмотреть, в безопасности ли Фарид, но кулак врезался в основание его черепа, и он обмяк.

Наконец Хуэй вдохнул холодный древесный дым и рухнул на землю рядом с кучками серого пепла потухшего костра. На протяжении всего этого ему удавалось удерживать свой лук. Бормотание усилилось, тон сменился с ярости на насмешку. Он вытянул шею, чтобы посмотреть на танцующие лица и размахивающие над головой ножи. Чья-то нога врезалась ему в ребра, и он вжался лицом в твердую землю. Он услышал звук харкания, и на него полилась мокрота.

Через мгновение шум стих. В наступившей тишине Хуэй услышал хруст приближающихся ног.

- Почему ты решил умереть? - В голосе слышалось презрение.

Хуэй поднял глаза, морщась в ожидании новых ударов. Но толпа бандитов, окруживших его, застыла в почтении, повернув головы к новоприбывшему.

Солнце висело за головой вождя, и Хуэй прищурился от яркого света. Повелитель Сорокопутов переместился, чтобы заслонить свет, чтобы его пленник мог видеть, кто собирается покончить с его жизнью.

Хуэй застыл от ужаса, и ему вспомнился тот момент, когда он наблюдал, как нож перерезает горло его другу Кики.

Он смотрел в лицо Басти Жестокого. Тот же крючковатый нос, те же черные глаза и загорелая кожа. Этот намек на кровь хабиру. Высокий и худощавый, в безупречно белом одеянии, которое сияло рядом с грязными лохмотьями его людей, Басти смотрел на него, плотно сжав губы в густой черной щетине бороды.

Хуэй ждал, когда на лице повелителя Сорокапутов засияет свет узнавания. Рявкнувший приказ и падающий клинок, который перерубит ему шею.

На самое короткое мгновение глаза сузились, брови сдвинулись. Возможно, проблеск узнавания? Но затем черты лица вождя расслабились, и неуловимое воспоминание ускользнуло.

Но что будет в грядущие дни? Вспомнит ли этот могущественный вождь в какой-то момент о каком-то ничтожестве, укравшем камень Ка, их самое ценное достояние?

Собравшись с духом, Хуэй поднялся на ноги. Он почувствовал, как вокруг него собирается толпа головорезов. Эти темные глаза остановились на нем, и он почувствовал, как его страх превращается в незнакомый холодный гнев. Он вспомнил бесчувственное выражение лица Басти, когда тот высасывал жизнь из Кики, отбрасывая тело его друга в сторону, как будто это были остатки поспешной трапезы. Он хотел отомстить за этот жестокий поступок и понял, что в нем начинают пробуждаться многие другие, не менее убийственные мысли, о существовании которых он и не подозревал.

Это были страсти, которые бушевали в нем, и у него были навыки, дополняющие его ярость. Терпение. Хитрость. Решительность.

- Я вне закона, - сказал Хуэй. - Один из самых страшных во всем Египте...

- Вне закона, говоришь. - Басти улыбнулся, потакая ему.

- В Лахуне, на западе, я убил человека, который причинил мне зло. Я перерезал ему горло и сделал то же самое с его другом, который преследовал меня в поисках мести. Власти охотились за мной вдоль Нила, в городах Нижнего Царства и здесь, на Синае, и я всегда ускользал от них, потому что мой ум превосходит их. - Хуэй постучал себя по лбу.

- И почему ты рискуешь своей жизнью, приходя в мой лагерь?

- Я пришел, чтобы присоединиться к вам.

Басти рассмеялся.

- Мы самые страшные люди во всем Египте, - сказал вождь. - Ты думаешь, у тебя есть все, что нужно, чтобы быть Сорокапутом? - Он оглядел Хуэя с ног до головы. - Я думаю, что нет.

- Моя кровь холодна. Я не откажусь от убийства ни одного мужчины, женщины или ребенка, чтобы принести богатство в вашу казну. Я предлагаю свой ум к вашим услугам – и даже больше. Я приношу тебе подарок, чтобы доказать, что я тот, за кого себя выдаю.

Хуэй вытащил лук из-за спины и протянул его. Глаза Басти расширились, когда он увидел характерный изгиб.

- Это...?

- Лук гиксосов. Это источник их силы. Он выпускает стрелу в три раза дальше, чем египетские луки.

- Как он попал к тебе в руки?

- Я прокрался ночью в лагерь варваров и украл его. И убил трех их воинов во время моего побега.

Глаза Басти заблестели. Хуэй подтолкнул лук к нему.

- Возьми его. Он твой.

- Это - большая ценность.

- Есть большая ценность в том, чтобы стать одним из людей твоего племени. Это мое подношение тебе и первое из многих богатств, которые я принесу в твое владение.

Вождь взял лук и повертел его в руках. Когда он поднял глаза, его ухмылка стала лукавой.

- Очень хорошо. В конце концов, в тебе может быть какая-то ценность.

Первый этап плана Хуэя был завершен. Но остальное было бы ничуть не легче.

Басти передал лук мужчине, стоявшему рядом с ним.

- Тебе придется заслужить свое место среди нас. Но у тебя будет шанс, и если ты не справишься, это будет стоить тебе жизни.

- Я не подведу. Я в этом не сомневаюсь.

Басти, казалось, нравилась его уверенность. Он посмотрел мимо Хуэя туда, где стоял Фарид.

- Убей его.

Басти сделал жест, и в руку Хуэя вложили нож.

Повелитель Сорокапутов уставился на него, на его губах заиграла жестокая улыбка.

- Если ты хладнокровный убийца, за которого себя выдаешь, то у тебя не будет никаких сомнений по этому поводу.

Бандиты поставили Фарида на колени и откинули его голову назад, обнажив горло.

- Убей его, - повторил Басти.

Хуэй уставился на Фарида. Лицо пустынного странника было холодным, без эмоций, но в его глазах мелькнул страх.

Убийство Фарида могло быть единственным шансом Хуэя закрепиться среди Сорокопутов – возможно, его единственным шансом спасти свою собственную шею – но как он мог? Он облизнул губы, его мысли метались, а затем он сказал: - Я мог бы с легкостью перерезать ему горло, но если я это сделаю, ты потеряешь что-то столь же ценное, как этот лук.

-Как может этот пустынный странник иметь какую-то ценность?" - прорычал Басти.

- Фарид - разведчик...

- У нас много разведчиков.

- Не такой, как он. Все ваши разведчики - дети по сравнению с Фаридом. Он прошел по твоим следам сюда, через мрачный Синай, через несколько дней после того, как ты ушел. Нет никого лучше. Вот почему я сделал его своим союзником. Те, кто идет по моему следу? Они никогда не найдут меня с Фаридом, который уведет меня от опасности, а он может проследить даже через самые негостеприимные земли.

Лидер позволил Хуэю договорить. Он посмотрел на Фарида, и они посмотрели друг другу в глаза. Хуэй почувствовал какое–то безмолвное общение, и когда повелитель Сорокопутов заговорил в следующий раз, это было на каком-то языке, который он не узнал - тайный язык хабиру, как он предположил. Фарид ответил на том же диалекте.

Вождь кивнул. - Тогда мы приветствуем двух новых лиц в нашем племени. Если вы оба хотите увидеть рассвет, то быстро узнаете, что значит быть Сорокапутов.

Один из Сорокопутов бросил Хуэю и Фариду потрепанную палатку, заплатанную и наполовину открытую для непогоды. Они разбили ее на краю вонючего лагеря, с подветренной стороны крутого берега, где проросли пучки тонкой желтеющей травы. Остальные мужчины с угрюмым подозрением наблюдали за ними, сидя в отверстиях палаток и затачивая маленькие ножи на камнях. Хуэй полагал, что пройдет немало времени, прежде чем чужаков примут в это сплоченное и кровожадное племя. Но это его не волновало. Ему не нужны были ни друзья, ни союзники. Он хотел лишь заслужить доверие Басти.

Когда среди палаток зашевелились тени, пронзительный вой привлек их к вновь разожженному костру. Бандиты сидели на корточках вокруг костра, наблюдая голодными глазами, как хозяева стола двигаются среди них, раздавая лепешки, оливки и вяленое мясо, наполняя кубки пивом или красным вином - всем награбленным. Хуэй видел, что Басти был подобен фараону, следящему за тем, чтобы тех, кто на него работает, хорошо кормили и хорошо с ними обращались. Своей щедростью он покупал их преданность; находясь под его опекой, они ни в чем не нуждались.

Головорезы напивались до одурения, как узнал Хуэй, они делали это каждую ночь. Когда они глубже погрузились в свои чашки, один из бандитов, широкоплечий бритоголовый мужчина со светлыми глазами, вывел вперед вереницу женщин и девушек. Они были обнажены, их тела были покрыты синяками и следами укусов, головы свисали, как у побитых собак. Большинство из них были стройными и хорошенькими, с большими темными глазами и полными губами. Должно быть, они были захвачены во время набегов Сорокопутов на поселения. Большинство из них были бы выбраны из богатых семей для выкупа, но Хуэй видел, что бандиты решили придержать некоторых из самых красивых для удовольствия мужчин.

Пьяные бандиты хватали женщин, как будто они были голодными попрошайками, которым бросили несколько крошек хлеба. Вскоре они уже рыскали среди палаток. Одна женщина казалась более непокорной, чем другие, ее овальное лицо ярко светилось в свете костра. Ее глаза на мгновение метнулись в сторону Хуэя, и он увидел в них сильный ум. Он почувствовал, что она мгновенно оценила его по достоинству. Вместо того, чтобы ждать, пока ее выберут, как другие женщины, она протиснулась мимо бандитов, которые, пошатываясь, приближались к ней с цепкими руками. Оглядев негодяев, она опознала самого пьяного мужчину и, схватив его за руку, потащила прочь. Головорез едва мог стоять и, скорее всего, не смог бы ничего сделать. Хуэй восхищался острым умом, который он видел на ее лице. Она купила себе по крайней мере одну ночь, свободную от страданий.

Пока ворчание и стоны эхом разносились по лагерю, Хуэй и Фарид прокрались обратно в свою палатку.

- Это не место для такого человека, как ты, - пробормотал Фарид, когда они сидели в проеме, глядя на звездную дорожку. - Несмотря на все твое хвастовство, ты не кровожадный шакал. За то время, что мы были вместе, я заглянул в твое сердце. Слишком долгое пребывание в компании этих головорезов отравит тебя.

- Я вне закона...

- Держу пари, невинный.

- Я делаю то, что должен.

Хуэй чувствовал на себе взгляд пустынного скитальца, призывающий его раскрыть план, который зрел с тех пор, как он стал свидетелем резни на бирюзовой шахте. Вместо этого он лег на спину и притворился спящим. Но его мысли убегали от него по темным дорогам, и он боялся, что то, о чем предупреждал Фарид, уже сбывается.

***

Ночь тяжело опустилась на землю. Ветви финиковых пальм шелестели на ветру, и доносился богатый аромат плодородной долины Нила, ароматы дымящейся растительности, роскошные после безжизненных пустынь Синая. Хуэй скорчился в канаве, и его сердце колотилось так сильно, что ему казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Черная грязь липла к его ногам, а грязная вода стекала по лодыжкам. Его икры покалывало, когда мимо них мелькали крысиные хвосты.

В слабом маслянистом свете полумесяца он мог разглядеть задумчивые выражения лиц Сорокопутов, когда они выстроились в линию вдоль оросительного канала. В руках у них были ножи. Некоторые были вооружены мечами, другие - дубинами.

Впереди, за лоскутным одеялом колышущихся ячменных полей, у ворот фермы горели фонари. Побеленный дом одиноко стоял на краю этого участка возделанной полосы.

- Никто не услышит криков, - смеялся Басти, когда собирал своих людей, чтобы подготовить их к этому рейду.

Хуэй почувствовал тошноту от того, что, как он знал, ждало его впереди. Он научился сражаться с мечом и луком, но это было совсем другое. Он не хотел быть там, и слова Фарида о том, что его душа отравлена, преследовали его. Гиксосы были воинами, и хотя они совершали набеги на поселения и караваны, у них все еще была честь солдат. Сорокопуты были кровожадной бандой, готовой убить любого - мужчину, женщину или ребенка - лишь бы пополнить свою казну.

Как быстро все изменилось. Потягивая вино в своей палатке, Басти допрашивал каждого вернувшегося разведчика, чтобы узнать, что они обнаружили.

На восьмой день повелитель Сорокопутов призвал своих людей к костру, чтобы они выслушали его приказ. В течение часа лагерь был разбит, палатки убраны, повозки нагружены награбленным богатством и тем, что осталось от их припасов. А потом были дни и ночи трудного похода на запад, когда Фарид и другие разведчики вели их прочь от торговых путей по земле, на которую, казалось, никогда не ступала нога человека, на запад, прочь от Синая и через границу обратно в Египет.

Хуэй уставился на мирную усадьбу. Он представил себе семью внутри - оживленная беседа после вечерней трапезы, в тишине; усталые рабы заканчивают свои дневные обязанности и готовятся к отдыху. Разведчики Басти сообщили, что там жил богатый торговец и фермер со своей женой и дочерью. В любом другом месте дочь была бы похищена с целью получения выкупа. Но ферма была настолько изолирована, что Басти решил перебить всех, кто там жил, и забрать то, что хотел.

Хуэй почувствовал на себе чей-то взгляд и взглянул на бандита рядом с ним, крючконосого мужчину со сломанными зубами. Хуэй поднял медный нож, который был у него с того рокового налета на лагерь Сорокопутов много лун назад. Головорез кивнул и снова обратил свое внимание на усадьбу.

Казалось, мир завис на долгое мгновение. Наконец свисток пронзил ночь. Бандиты, как один, поднялись из канавы. Хуэй выскочил из суглинка рядом с ними, все они держались в тени, как канавные крысы, ползущие по берегу.

Когда они приблизились к дому, впереди показалась гора в виде человека. Наклонившись к стене, он сложил свои огромные руки чашечкой. Подбежал еще один бандит. Все звали его Обезьянкой – плут с глазами цвета изюма и оливковой кожей, ростом едва ли больше ребенка. Подпрыгнув, он уперся одной ногой в руки здоровяка и был поднят на вершину стены. Он присел там, вырисовываясь силуэтом на фоне звезд, а затем спрыгнул на другую сторону.

Ворота со скрипом отворились. Сорокопуты устремились вперед, безмолвные, как могила. Во дворе одинокий раб, охранявший ворота, лежал лицом вниз в набухающей темной луже, безмолвно убитый Обезьяной.

Хуэй понял, что он был единственным, кто принял эту бедную душу. Остальные прошли мимо, не удостоив его взглядом, и разделились на две команды. Одна направилась к помещениям для рабов, другая - к двери дома. Хуэй бросился вперед, чтобы оказаться на острие атаки на семью.

Со стороны бандитов донеслись яростные вопли. Хуэй вздрогнул от этого звука, каким-то образом одновременно ликующего и кровожадного. Крики из рабских помещений прорвались сквозь ночь и слились с воем.

Хуэй нырнул в дверь впереди толпы. Рабы выбежали из кухни, размахивая мясными ножами, тесаками и всем остальным, что попалось под руку. Хуэй посмотрел мимо них и увидел фигуры, исчезающие за дверью, ведущей туда, где, должно быть, находился сад.

Поток бандитов обрушился на обороняющихся рабов. Хуэй пригнулся с краю сражения, в ушах у него звенело от звуков боевых кличей, криков и ударов клинков о кость.

Сад был погружен в тень. По тягучему аромату дыма Хуэй понял, что лампы только что погасили.

Оглядевшись, он заметил в полумраке проблеск серого – намек на белое платье. Одна из женщин пряталась за лавровым деревом, маслянистый аромат его листьев заглушал ее собственный запах.

Когда Хуэй бросился вперед, из темноты отделилась фигура и неуклюже направилась к нему. Это был торговец, грузный мужчина с трясущимися щеками и животом, который нависал над его килтом. Слезы ужаса текли по его щекам. Он вяло ударил Хуэя, отчаянно пытаясь защитить свою жену и дочь, но он слишком долго наслаждался плодами своей богатой жизни и был не в форме для драки.

Хуэй уклонился от удара и ударил открытой ладонью в грудь мужчины. Тот упал на спину и начал всхлипывать.

- Хватит, - настаивал Хуэй, оглядываясь через плечо. Гром битвы все еще доносился из зала. - Я здесь, чтобы помочь, если смогу. - Он не мог мириться с убийством невинных людей.

Торговец сморгнул слезы, но его рот был разинут, а пустые глаза показывали, что он изо всех сил пытается понять. Времени на объяснения не было.

- Послушай меня, - сказал Хуэй, схватив мужчину за плечи. - Этим бандитам нужны только твои богатства и еда, но, тем не менее, они убьют тебя в тот же миг, как только увидят. - Он огляделся вокруг и увидел раскидистую смоковницу, ее шишковатые ветви тянулись над побеленной стеной. - У вас еще есть шанс спастись, если вы будете быстры.

Торговец, пошатываясь, поднялся на ноги. Он не стал тратить время на расспросы, почему этот странный налетчик помогает ему. Когда мужчина поманил свою жену и дочь из укрытия, Хуэй подбежал к подножию смоковницы и и сложил руки, как , по его наблюдениям, это делал горный разбойник.

- Вот, - сказал он. - Вверх по дереву, по ветке и через стену.

Торговец подтолкнул вперед свою жену и дочь.

- Быстрее, - сказал Хуэй. - Есть шанс.

Как только Хуэй поднял двух женщин на ветки, и они присели на корточки на стене, он повернулся к главе семьи. Звуки борьбы в доме затихали. Они обыскивали здание в поисках добычи, но рано или поздно они должны были выйти в сад.

- Теперь ты, - сказал он.

Торговец покачал головой. - Я слишком большой.

- Ты все еще можешь...

- Нет, - сказал он твердым голосом. Он посмотрел на свою жену и дочь. - Поторопитесь, мои любимые. Ищите убежища на ферме Магеда. Я последую за вами.

Женщины спрыгнули со стены, и шорох шагов растворился в ночи. Когда торговец повернулся к Хуэю, его глаза снова наполнились слезами, на этот раз от печали.

- Забери мою жизнь.

- Нет.

- Сделай это! Я знаю репутацию Сорокапутов. Они будут пытать меня, чтобы узнать, куда сбежали мои жена и дочь. А я... Он задыхался. Я не сильный человек. Позвольте мне дать им время сбежать. Я люблю их всем сердцем. Я готов на все ради них. Он схватил Хуэя за руку. - Возьми мою жизнь!

Хуэй сглотнул. За все свои годы он ни разу не причинил вреда человеку и уж точно никогда никого не убивал. И вот так – хладнокровно? Но он видел отчаяние, горящее в глубине этих глаз, и любовь. Было бы еще более жестоко отказать ему.

- У тебя спрятано золото? Драгоценные камни?

Торговец кивнул. Его глаза метнулись в сторону его дома.

- Скажи мне, где. Это поможет выиграть время, пока Сорокопуты будут его искать.

- В углу моего кабинета есть каменная плита. Поднимите его, и вы обнаружите под ним неглубокий колодец. Ищите там. - Он напрягся, и Хуэй понял, что в дверях появился бандит. Торговец крепче сжал его руку. - Я умоляю вас...

Хуэй замахнулся своим ножом. Его скорость была милостью божьей. Торговец схватился за горло, когда сквозь его пальцы хлынула кровь. Он упал на колени, булькая, но его глаза оставались прикованными к Хуэю, пока пламя медленно угасало в них. Хуэю показалось, что он увидел прощение. Он молился, чтобы это было так.

Позади него раздался топот ног, и чья-то рука потрясла его за плечо.

- Отличная работа. Ты хорошо и хорошо разделал эту жирную пиявку.

Хуэй чувствовал себя так, словно умирал. Холодная тьма окутала его зрение, и когда он услышал свои собственные слова, они прозвучали так, как будто исходили от другого человека, которого он не узнавал.

- Перед тем как он умер, я выведал у него, где он спрятал свое золото. Идемте - этой ночью мы будем петь песни победы.

***

- Поднимите свои кубки повыше! Вот два новых брата! Добро пожаловать в наше племя, Племя Сорокопутов!

Голос Басти Жестокого прогремел над пьяными бандитами. Они одобрительно взревели, расплескивая пиво и поднимая свои чаши к ночному небу.

Лицо Хуэя раскраснелось от жара ревущего костра. Его глаза щипало от едкого дыма, нос морщился от жирной кислинки рыбного рагу, булькающего в котле. Прошел день, а он все еще чувствовал оцепенение. Он никогда не думал, что убить человека может быть так тяжело. Но он сделал то, что должен был сделать. Другого выбора не было. И, несмотря на все страдания, которые это ему принесло, Хуэй усвоил еще один урок, который пригодится ему в последующие дни. Он больше никогда не будет бояться убить кого-то.

Фарид стоял рядом с ним, медовый свет костра плясал в его черных глазах. Он не выказал никаких эмоций.

Как только Сорокопуты выползли из разграбленной усадьбы, а пламя от костра, разожженного на кухне, устремилось в ночь, среди бандитов распространилась молва о том, как Хуэй расправился с фермером и каким пыткам он подверг его, чтобы узнать местонахождение сокровищ. Они приветствовали его имя.

И когда они, наконец, вернулись в этот новый лагерь, спрятанный в скалистой расщелине в горах, лицо Басти светилось гордостью, когда он услышал об успехе Хуэя. Гордость не за Хуэя, а за себя - за то, что он был таким мудрым лидером, он увидел качества Хуэя в тот момент, когда тот вошел в лагерь.

Хуэй уставился на лицо повелителя Сорокапутов, идя жестокость в каждой черточке, в изгибе рта, в безжалостных глазах. Он представил, как в отместку за смерть Кики перерезает своим ножом горло вождю бандитов, как он убил торговца. Один удар - так просто. Он никогда не думал, что найдет в себе силы убить этого хищника. Теперь он знал обратное. Он был способен на все.

Но Хуэю нужен был Басти – таков был его расчет. Но однажды... Однажды...

Повелитель Сорокапутов поднял правую руку и согнул пальцы, подзывая двух новобранцев вперед.

Хуэй прошел сквозь вихрь искр и встал перед Басти. Фарид следовал на шаг позади. Вождь поднял правую руку ладонью вверх, показывая, что Хуэй и Фарид должны сделать то же самое. Как только они выполнили его команду, он дважды ударил своим кривым ножом. Лезвие рассекло их ладони.

Хуэй почувствовал, как боль пронзила его руку, но он удержал дрожащую руку на месте. Он не мог позволить себе проявить слабость. Кровь стекала по его ладони и капала на твердую землю.

Басти выдержал его взгляд с натянутой улыбкой на губах, наблюдая за реакцией Хуэя. Он кивнул и сунул чашу под руку Хуэю, а затем Фариду. Как только кровь стекла в нее, он покрутил ее и плеснул кровь в огонь, где она зашипела и брызнула.

- Кровные братья! - взревел он, высоко поднимая кубок.

- Кровные братья! - как один проревели в ответ бандиты.

Повернувшись к Хуэю и Фариду, он произнес мрачным голосом, как будто был священником в храме: - Вы одни из нас. На все времена. Вы соблюдаете наши законы. Ты подчиняешься только мне. А взамен я клянусь, что вы никогда не будете голодать или испытывать жажду. Богатства этого мира обрушатся на ваши головы. Вы связаны с нами кровными узами, неразрывными узами. С этого дня и впредь вы Сорокапуты, и ты не можете отвернуться от этого. Вы никогда не сможете уйти от своего племени.

- Я горжусь тем, что я кровный брат, - ответил Хуэй.

Басти подал знак, и Обезьяна бросился вперед с двумя грязными тряпками, которыми он перевязал раны на руках двух мужчин.

- Сегодня мы празднуем, - сказал повелитель Сорокапутов. - Вы будете есть и пить лучше, чем когда-либо в своей жизни. А позже... - Он ухмыльнулся.

Хуэй тяжело опустился на камень, и кто-то сунул ему в одну руку миску с рыбным рагу, а в другую - кружку пива.

Фарид присел на корточки рядом с ним. - Теперь это наша жизнь. Связаны с Сорокопутами навсегда. - Он отхлебнул немного тушеного мяса и сморщил нос от вкуса. - Жизнь, полная убийств, изнасилований и грабежей. Это и есть твой великий план?

- Это первая часть моего великого плана. Ты должен доверять мне...

Фарид хмыкнул. - Мое доверие начинает иссякать. - Впервые он посмотрел на Хуэя, его проницательный взгляд, казалось, пронзал глубоко. - Ты уже не тот человек, которым был когда-то, и я боюсь за того, кем ты становишься.

Он отбросил рагу в сторону и пошел прочь.

Хуэй размышлял над этими словами, пока Сорокопуты пировали вокруг него, их хриплые голоса сливались в грубую песню. Один из Хозяев Стола наполнял его чашу каждый раз, когда она пустела, но он лишь потягивал пиво. Ему нужна была ясная голова для того, что, как он знал, должно было произойти.

Басти неторопливо подошел.

- Твое сердце не в выпивке, - заметил он. - Возможно, твои страсти лежат в другом месте. И кто мог бы винить тебя. Тогда сейчас самое время для вас потакать всем твоим желаниям.

Повелитель Сорокапутов хлопнул в ладоши, и из глубины лагеря вышла вереница обнаженных женщин. Бандиты зааплодировали, но Хуэй подумал, что никогда в жизни не видел более печального зрелища. Сгорбленные плечи, поникшие головы, ребра, проступающие сквозь кожу.

Басти махнул рукой в сторону унылой очереди.

- Сегодня вечером тебе дается дар первого выбора. Какую бы женщину ты ни желал, она твоя.

Хотя его первым побуждением было отклонить предложение, даже несмотря на то, что это могло вызвать подозрения у похотливых бандитов, Хуэй понял, что может, по крайней мере, спасти одну из женщин от ночи страданий. Он посмотрел вдоль очереди, и его взгляд остановился на женщине, которую он заметил раньше, дерзкой, с острым умом. Она уже смотрела ему в глаза, убеждая его выбрать ее.

- Вон та, - сказал Хуэй, указывая на нее.

Басти ухмыльнулся, и несколько других бандитов заулюлюкали.

- Она сверкает, как бриллиант, не так ли? - сказал он. - Но будь осторожен, мой друг, тебе потребуются все твои силы, чтобы укротить ее. Берегись этих зубов и когтей.

Женщина бросила взгляд на вождя, на мгновение, но маска слетела, и в этот миг Хуэй понял, что сказал Басти. Она была львицей, притворявшейся домашней кошкой.

- Я возьму ее", - подтвердил Хуэй.

- Очень хорошо.

Басти снова хлопнул в ладоши, и бандиты набросились на других женщин, как голодные мужчины на пиру. Хуэй отвернулся, чтобы не видеть. Мгновение спустя он почувствовал чье-то прикосновение к своему локтю.

Женщина улыбнулась ему, ее полные губы были теплыми и соблазнительными. Из того, что он видел, Хуэй понял, что это было притворство, не более того. Она научилась обводить мужчин вокруг пальца, чтобы обеспечить себе выживание.

- Меня зовут Ахура, - сказала она.

Хуэй назвал ей свое имя и пошел с ней сквозь клубящийся дым к своей палатке на краю лагеря. Оказавшись внутри, он сказал: - Спи. Мне ничего от тебя не нужно.

Ахура наклонилась вперед и с еще одной соблазнительной улыбкой провела пальцами по его щеке.

- Но я хочу тебя.

Казалось, она не стыдилась своей наготы. Действительно, когда она двигалась, казалось, что она выставляет себя на всеобщее обозрение. Хуэй схватил ее за запястье и отдернул руку.

- Я не такой, как другие.

Женщина ударила его по плечам и повалила на спину. Перекинув ногу, чтобы сесть на него верхом, она наклонилась вперед, пока ее груди не коснулись его груди, а ее лицо не оказалось так близко, что он мог бы поцеловать ее.

- Я слышала, как мужчины говорили о тебе, - выдохнула она. - Они сказали, что ты убиваешь без пощады. И что ты один обнаружил богатства во время последнего набега, которые никогда бы не были найдены. Опасный человек, говорят некоторые. Умный человек.

Хуэй приподнялся на локтях, но она толкнула его вниз.

- Я думаю, что такой человек мог бы прислушаться к Басти Жестокому, хотя бы на время, - продолжала она. - Держу пари, такой мужчина мог бы выбрать любую из здешних женщин. Мог бы предпочесть одну из них другим. Мог бы попросить ее только для себя.

Хуэй откинулся назад. Ее ум был острее, чем у почти всех в этом лагере. И у него был шанс сделать что-то хорошее, по крайней мере, для одного человека.

- Очень хорошо, - сказал он. - Я спрошу Басти Жестокого, могу ли я взять тебя к себе.

Ахура скривила губы в жесткой, хрупкой улыбке. Она нежно провела ногтями по его груди, дразня его. Прижимаясь пахом к его напряженному члену, ее улыбка стала понимающей.

Ахура зажала ему рот одной рукой, а другой втолкнула его в себя. Некоторое время она скакала на нем верхом, прежде чем он извергнул свое семя.

Перекатившись рядом с ним, она тихо рассмеялась.

- Значит, у тебя никогда раньше не было женщины.

Щеки Хуэя горели в полумраке.

Ахура снова рассмеялась, на этот раз громче, но не жестоко.

- Тогда мне есть чему тебя научить, - выдохнула она ему на ухо, и мы не будем торопиться, делая это, и твои ночи будут наполнены удовольствиями, которые ты мог только вообразить.

Она прижалась губами к его губам и поцеловала его глубоко и долго. Он уже чувствовал, что снова напрягается.

Хуэй понял, почему она настояла на том, чтобы отдаться ему. Она прекрасно разбиралась в слабостях мужчин, и теперь он был в ее власти. Она могла управлять им, как гиксосы управляли своими колесницами с помощью поводьев, и он знал, что никогда не сможет устоять перед ней.

Как только они снова занялись сексом, и на этот раз дольше, он прижал ее к себе, пока его дыхание не успокоилось.

- Как ты здесь оказалась? - спросил он.

- Мой отец отказался платить выкуп, - сказала она. Ее слова были произнесены как ни в чем не бывало, но они были такими же твердыми, как скалы, которые вздымались вокруг них. - Похоже, его золото было для него важнее, чем я.

- Он обрек тебя на такую участь? - Хуэй не смог скрыть недоверия в своем голосе.

- Это был важный урок. Никогда не доверяй мужчине. В конце концов, женщина может рассчитывать только на себя.

Страдания ожесточили ее. Это было неудивительно, после всего, что она, должно быть, пережила от рук этих негодяев. Но Хуэй знал, что он тоже не может ей доверять. Она легко улыбалась, но улыбка никогда не казалась искренней, а когда она смотрела, ее глаза сверкали, как те бриллианты, о которых говорил Басти. Так она выживала. Она отдавала свое тело, но никогда - душу.

Ахура погрузилась в сон. Хуэй высвободил руку из-под нее и пополз в ночь. В лагере было тихо. Фарид сидел на корточках неподалеку, глядя в небо. Он посмотрел на Хуэя, кивнул, ничего не сказав.

Хуэй побрел через лагерь к палатке Басти. Внутри мерцала лампа, отбрасывая на землю золотистый треугольник из открытых створок. Это был момент величайшей опасности. Что бы он ни сказал или ни сделал, повелитель Сорокапутов может каким-то образом связать его с той ночью, когда у них был украден Камень Ка, самое ценное достояние бандитов. Пришлось рискнуть.

Хуэй шагнул ко входу в палатку. Басти потягивал вино из кубка. Одна из женщин лежала обнаженная на ложе из подушек. Вождь махнул рукой, и она поспешила прочь.

- Тебе понравилось проводить время с нашей Королевой Когтей? - спросил он.

- Да, - ответил Хуэй. - И у меня есть к вам просьба. Но сначала кое-какая информация, которая может оказаться вам полезной.

Басти сузил глаза, заинтригованный.

- Я слышал, что мне рассказывали о бесценном призе, - начал Хуэй. - Он созрел для того, чтобы его взять.

В бороде повелителя Сорокопутов показался ряд белых зубов.Он налил еще одну чашу малинового вина и протянул ее.

- Мне нравится слышать эти слова. Продолжай.

Хуэй вдохнул фруктовый аромат вина и позволил себе ощутить сладость на языке.

- Лахун - мой дом. До того, как я сбежал от властей, в городе ходили разговоры о великом чуде, которое попало во владение одной из богатых семей.

- Золото? - поинтересовался Басти. - Драгоценности?

- Вот в чем странность, - сказал Хуэй, изображая недоумение. – Золото - это я мог бы понять. Но нет. Речь шла о камне – куске черного камня, похожего на любой, который можно найти в предгорьях вдоль долины. Разве это не странно?

Хуэй почувствовал, как напрягся Басти, но не оглянулся. Он потягивал вино и смотрел через полог палатки на лагерь.

- Но учтите вот что, - продолжил он. - Все, кто видел этот камень, говорили, что он обладает магической силой. И что это был дар самих богов. Такой, который мог бы изменить жизнь любого мужчины, которому он принадлежал.

Кожа Хуэя покрылась мурашками от тяжести тишины. Он боялся обернуться, чтобы не увидеть пылающие глаза Басти и палец, указывающий на него с обвинением, которое закончится только его смертью.

- Они звали его Камнем Ка. - Хуэй залпом допил вино, собрался с духом и повернулся.

Лицо Басти окаменело, и он смотрел мимо него в ночь. Его глаза мерцали от темных мыслей, которые скрывались за ними.

- Камень Ка, - повторил он.

- Я размышлял над этим вопросом в течение долгих дней, - сказал Хуэй. - Если это сокровище так ценно, как все говорят, не лучше ли было бы, если бы оно было в наших руках? Подумай, на что мы могли бы его обменять.

Басти так крепко сжал свою чашу, что Хуэй подумал, что она может разбиться вдребезги.

- Ты знаешь, где хранится этот Камень Ка?

- В доме в Верхнем городе.

- И ты достаточно хорошо знаешь Лахун, чтобы провести нас к нему?

- Я проведу нас через ворота и мимо стражников в мгновение ока. Их можно легко купить.

Конечно, Камень Ка больше не будет находиться в доме его отца в Лахуне. К настоящему времени он должен был находиться в руках жрецов Элефантины, над ним молился фараон. Но это мало что значило. Все, что было нужно Хуэю, - это чтобы Сорокопуты доставили его в Лахун и уничтожили любого, кто осмелился встать у него на пути. Проложить путь в Верхний город, и пусть улицы окрасятся кровью тех, кто предал его. Он представил себе ужас на лице Исетнофрет, когда она увидит приближающуюся к ней резню. Он хотел, чтобы она страдала так же, как страдал Хави, как страдал он.

И тогда, наконец, он отомстит.

- Ты более чем заслужил свое место здесь, - сказал Басти, отставляя чашу в сторону. - На рассвете мы отправимся домой, в мою крепость, где начнем строить наши планы. Этот Камень Ка должен быть нашим, любой ценой.

***

Колонна людей пробиралась через последний участок адской пустыни к подножию горы с плоской вершиной. Их головы были склонены, лица закрыты складками ткани, а ветер впивался в них песком, как ножами.

- Ни один человек не сможет выжить в этой пустыне, - сказал Фарид, когда Сорокопуты отправились в эту ужасную пустошь. - Так говорят себе хабиру во время долгих путешествий под бескрайними небесами.

И долгое время Хуэй верил ему, когда влага покидала его тело, солнце палило его голову, и вой шторма в его ушах превратился в постоянные голоса мертвых, говорящие ему, что конец близок.

Но теперь путешествие было почти закончено. Когда они приблизились к высоким медным горам, возвышающимся над безликой равниной, он вытянул шею, чтобы посмотреть на вершину. Он мог понять, почему Басти Жестокий сделал это место своей цитаделью. Окруженная самой негостеприимной землей, какую он только мог себе представить, крепость была почти невидима для любопытных глаз любого врага. Она возвышалась на плоской вершине, так близко к небесам, как только можно, защищенная со всех сторон отвесными скалами. Неприступная, казалось, она находилась всего в двух днях пути от восточного берега Нила и оживленных караванных путей, проходивших вдоль реки.

Когда они свернули на узкую тропу, ветер стих, а солнце палило еще яростнее. Сорокопуты устали, некоторые были почти сломлены, но Басти обещал им время на восстановление сил перед тем, как они отправятся в следующий набег.

- И это будет Лахун, - подумал Хуэй с едва скрываемым восторгом.

Он почти ощутил вкус мести, о которой так долго молился. Именно это заставляло его ставить одну ногу перед другой в тяжелом походе по этой горящей земле.

На широком уступе, защищенном естественной стеной из зазубренных скал, недалеко от вершины, Басти приказал разбить лагерь для женщин. Повелитель Сорокапутов не позволял никому, не связанному клятвой крови, видеть богатства, которые он спрятал в своей крепости, опасаясь, что слухи о них распространятся. У тринадцати кланов Сорокопутов был непростой союз, но все знали, что мечи будут обнажены в одно мгновение, если кто-то из них увидит преимущество. Как только палатки были разбиты, оставили немного провизии и одного охранника, чтобы убедиться, что женщины не попытаются сбежать, хотя почему кто-то рискнул бы пересечь эту пустыню в одиночку, было за пределами понимания Хуэя.

Когда он проходил мимо, Ахура поймала его взгляд. Она стояла, положив одну руку на бедро, чтобы напомнить ему, чего ему будет не хватать. Хуэй улыбнулся ей. Он чувствовал себя странно. Он не любил ее, но ему нужно было тепло, которое она предлагала.

От уступа к вершине вилась цепочка ступеней, вырубленных в скале горы. Они были достаточно широки для одного человека. Любой враг, решивший напасть на эту твердыню, рисковал бы получить кровавую бойню, обрушившуюся сверху, задолго до того, как он смог бы взять крепость штурмом. Басти был столь же хитер, сколь и жесток.

Наконец Хуэй вышел на вершину, его ноги горели от подъема. Мир раскинулся в захватывающей дух панораме, облака охристой пыли катились по бесконечным равнинам до самого горизонта. Он вытер пот со лба, наслаждаясь прохладным воздухом.

Дворец, как назвал его Басти, представлял собой не более чем стену из огромных валунов, с входом и крышей из дерева и сшитой палаточной ткани, покрывавшей площадь, достаточно большую для пиршества вождя и его людей. Вокруг были разбросаны небольшие, такие же ветхие строения - склады, полные зерна и масла; кухня, изрыгающая черный дым из дыры в крыше; и множество зданий для добычи, которую группа награбила, но еще не распорядилась. Палаточный городок Сорокопутов стоял с подветренной стороны единственной каменной башни, выступающей из плоской вершины. Небольшое зеленое озеро в скалистом кратере находилось с одной стороны, недалеко от горной мусорной кучи, из-за которой ущелье вздымалось каждый раз, когда ветер менял направление.

Бандиты, охранявшие крепость всякий раз, когда Басти и остальные члены его племени были за границей, бездельничали вокруг, проводя точильными камнями по лезвиям своих клинков медленными, скучающими движениями. Это было все, что они, казалось, делали большую часть дня. Вернувшиеся поплелись обратно в свои убежища, чтобы отдохнуть после трудного путешествия, в то время как Хуэй и Фарид поставили свою палатку как можно дальше от кургана.

Как только они оказались внутри, Хуэй плюхнулся на спину и закрыл лицо рукой.

- Я никогда не думал, что буду так сильно скучать по своей кровати в Лахуне.

Присев на корточки у входа в палатку, Фарид фыркнул. - Ты

нежный.

- Это точно. И я мечтаю стать еще нежнее. Чистое белье прижимается к моей коже. Вино, которое не обжигает мне горло, и мясо, которое не настолько жирное, чтобы во рту поднималась кислота. Однажды эта суровая жизнь останется позади, и я смогу вернуться к тому, кем был раньше.

- С этой твоей женщиной рядом с тобой?

- Ахура лишилась всей своей любви из-за этого жалкого существования.

- Значит, у тебя есть немного мудрости.

- Я не люблю ее, но...

Фарид вздохнул.

- Она мне нравится, потому что она сильнее большинства мужчин – с более быстрым умом, чем у большинства мужчин, - добавил Хуэй.

- Тогда она - прекрасное сокровище на вершине горы, к которой нет тропинок. Восхищайся ею издалека, но не позволяй своему пролитому семени руководить тобой. Рано или поздно ты обнаружишь воткнутый в него нож.

***

В течение следующих нескольких дней Хуэй выполнял порученные ему задачи - помогал грузить в одно из убежищ добычу, полученную во время набега на ферму; молол кукурузу; стоял на вахте, вглядываясь в далекий горизонт. Время от времени его вызывали на советы, которые Басти проводил со своими самыми доверенными генералами, когда они планировали рейд на Лахун. Повелитель Сорокапутов знал, что это будет рискованно. Изолированные фермерские дома не представляли особой угрозы для его смертоносной банды. Но для налета на город со стенами и охраной потребуется скрытность, чтобы избежать потери слишком большого количества его людей. Но соблазн Камня Ка был непреодолим. Хуэй видел голод в его глазах и слышал горечь в его голосе всякий раз, когда он говорил об этом. Унижение, которое он пережил, потеряв такой приз, было ошибкой, которую он должен был исправить.

Хуэя попросили подробно описать планировку Лахуна – улицы, количество стражников, которых можно было призвать для защиты города, расположение дома, где хранился Камень Ка. Хуэй склонил голову перед советом в тени дворца, потирая висок и притворяясь, что пытается вспомнить. Кое-что из того, что он им говорил, было полуправдой или откровенной ложью. Хуэй не испытывал никакого желания видеть, как эти негодяи убивают невинных людей. Все, чего он хотел, - это чтобы Сорокапуты доставили его за городские стены и отвлекли любое сопротивление, пока он покончит с жизнью своей матери. Тогда ему больше не понадобятся бандиты. Они могли исчезнуть обратно в пустошах, а он затерялся бы на улицах Лахуна, пока они не исчезнут.

Когда Хуэй тащился обратно в свою палатку после каждого совета, он чувствовал, как внутри него поднимаются волны гнева. Лицо Исетнофрет плясало перед его глазами, так ясно, что он чувствовал, что может обхватить руками ее горло и лишить ее жизни. И Кен тоже был там – его прекрасный брат, которого он любил больше самой жизни и который, не задумываясь, обрек его на ужасную участь. Он не мог найти покоя, пока не свершится расплата.

Хуэй подумал о своей сестре – верной, храброй Ипвет, которая рискнула всем, чтобы спасти его. Он не допустит, чтобы ей причинили вред во время нападения Сорокопутов; он будет защищать ее до самой смерти. Сможет ли он уберечь ее от цепких рук этих головорезов? Он молился, чтобы это было возможно.

Его плечи опустились от бремени этих мыслей, когда он приблизился к своей палатке и почувствовал потребность в человеческом утешении. Но Ахура с таким же успехом могла бы находиться в другом мире. Прищурившись в сгущающихся сумерках, Хуэй разглядел силуэты двух стражников, стоящих на вершине каменных ступеней, единственного входа в крепость. Басти разместил их там не столько для того, чтобы помешать людям уйти, сколько для того, чтобы предотвратить проникновение любого врага. Повелитель Сорокапутов никому не доверял.

- Ты думаешь о своей женщине?

Хуэй вздрогнул, услышав голос. Фарид стоял почти невидимый в тени.

- Пустая трата времени, я знаю. Басти хочет, чтобы все внимание было сосредоточено на рейде на Лахун. Женщины будут их наградой, когда они вернутся.

- Есть другой путь вниз.

- Где? И откуда ты знаешь? Ни один другой мужчина здесь не говорил о подобном.

Фарид посмотрел на звезды, его крючковатый нос вырисовывался на фоне ночного неба.

- Я использую свое время с умом. Басти хотел бы думать о нас как о пленниках. Мне всегда нравится иметь другой выход из любой трудной ситуации. - Он указал через весь лагерь на кучу мусора, куда мало кто отваживался сунуться. - В естественной стене вокруг этой вершины есть брешь, не более чем бесполезная расщелина для любого, кто пройдет мимо. Но я нашел время, чтобы заползти в нее, а за ним есть узкая тропинка. Это трудный подъем, не сомневайся. На некотором расстоянии человеку пришлось бы крепко держаться за скалу. Ему нужна была бы веская причина, чтобы попытаться это сделать. - Он сделал паузу. - Но у тебя есть веская причина.

Через несколько мгновений Хуэй уже спешил к краю лагеря. Он задохнулся, когда наткнулся на отвратительную вонь мусора, и его глаза наполнились слезами, но каким-то образом он нашел расщелину, которую описал Фарид, и спустился в нее.

На дне расщелины в скале Хуэй выбрался на головокружительную тропу. Она была едва достаточно широкой, чтобы он мог проползти по ней, держась за край скалы. Временами порывы ветра были такими сильными, что его сердце бешено колотилось, когда он думал, что его сорвет со склона горы и швырнет на камни внизу. ЕЕго пальцы проникали в трещины, которые не могли видеть глаза, а левой ногой он нащупывал впереди себя устойчивый склон. Вскоре тропа расширилась, ветер стих, и, когда он обогнул склон горы, лунный свет осветил путь впереди.

Наконец Хуэй почувствовал струйки дыма от костра из ослиного навоза и ступил на уступ, где в серебристом свете купался лагерь женщин. Освободившись от мучений, причиненных им мужчинами, хотя бы на время, женщины то тут, то там возвышали свои голоса в радостных песнях. Ему стало легче дышать. Мелодии заглушали шаги, когда он приближался.

Охранника на посту не было, без сомнения, он не видел особых причин проявлять бдительность. Хуэй пробирался между палатками, пока не добрался до того места, где, как он видел, Ахура разбила свою. Когда он отодвинул створки, она вздрогнула, но он прижал палец к губам, и она просияла от того, что, как он надеялся, было искренним удовольствием видеть его.

Подползая к ней, он прошептал: - Я почувствовал желание быть с тобой.

- Конечно. Как ты прошел мимо стражников на вершине лестницы?

Хуэй рассказал ей о тайном пути, и она, казалось, была счастлива, что их не будут разлучать так долго, как они предполагали; или, возможно, ей нравилось контролировать его, зная, что он готов рискнуть жизнью, чтобы увидеть ее.

Какое-то время они целовались, а потом она оседлала его. Когда он выдохся, они лежали вместе, слушая песню, разносящуюся по лагерю.

С тех пор как он покинул Лахун, Хуэй научился с легкостью выдумывать свое прошлое. Он то и дело менял свою историю, чтобы получить преимущество. Но когда он лежал, наслаждаясь теплом кожи Ахуры, желание рассказать правду одолело его.

- Скоро нам придется расстаться, - начал он.

- Ты сыт мной по горло? - спросила она голосом, сочащимся кислотой.

- Нет, никогда. Но в ближайшие три дня Сорокопуты совершат набег на Лахун на западе.

- И ты опасаешься за свою жизнь в этом рейде?

- Нет. Но когда Сорокопуты вернутся, меня с ними не будет.’

- Ты дал клятву на крови!

- За последние дни я много чего наговорил. Если боги проклянут меня за нарушение этой клятвы, пусть будет так. Я не буду доживать свой век среди банды головорезов. У меня дела в Лахуне. У меня есть дело в Лахуне. И если меня при этом убьют, я умру счастливым.

Хуэй чувствовал, что Ахура обдумывает его слова. Он никогда раньше так с ней не разговаривал.

Она прижалась губами к его уху и выдохнула: - Расскажи мне все об этом деле.

Хуэй рассказал ей свою историю. Ахура положила голову ему на грудь, молча слушая, пока он не закончил, а затем сказала: - Ты сильно страдал.

Слова были ровными и лишенными жалости – жест, не более того. Хуэй знал, что ему не следовало ничего ожидать от нее, но втайне он надеялся хотя бы на какое-то утешение. Этого так долго не хватало в его жизни. Он задавался вопросом, не подвергал ли он себя опасности, выдав свои секреты, – что она может использовать эту информацию против него.

- Этот Лахун, это прекрасное место? - спросила она.

- Да.

Что-то пробивалось в мыслях Ахуры. Он был близок с ней достаточно много раз, чтобы почувствовать признаки.

- Что у тебя на уме?

- Ничего, что тебя касается. - Ахура улыбнулась знакомой улыбкой, которая сказала ему, что он больше ничего от нее не добьется. Она была так же непримирима, как камень пирамиды, возвышавшейся над его старым домом.

Как только он сказал ей, что скоро вернется, чтобы снова увидеть ее, Хуэй выскользнул из палатки и пересек теперь уже безмолвный лагерь. Он поспешил по уступу к тайной тропе.

Голос остановил его прежде, чем он преодолел половину расстояния: - Стой на месте.

Хуэй почувствовал, как у него скрутило живот. Он был дураком. Он забыл о страже и теперь заплатит за это своей жизнью. Басти Жестокий никогда бы не потерпел, чтобы кто-то ослушался его приказа. Любой человек, осмелившийся пойти против его слова, был бы безжалостно уничтожен. Таким образом, поддерживался порядок.

- Повернись, - сказал грубый голос.

Охранник был невысоким мужчиной с сильным ожогом на левой стороне лица. Он нацелил свой меч на Хуэя.

- Я только навещал женщин, - сказал Хуэй.

- Сейчас ты пойдешь со мной к Басти. А потом ты полетишь вместе со стервятниками с вершины этой горы.

Хуэй огляделся, но бежать было некуда.

Раздалось бульканье. Охранник схватился за горло. Между его пальцами хлынула кровь. Когда охранник упал на колени и рухнул на холодный камень, Хуэй увидел фигуру, стоящую позади него.

- Помоги мне столкнуть его с обрыва, - попросила Ахура, махнув рукой. - Остальные подумают, что он споткнулся и упал.

- У тебя есть нож, - выдохнул Хуэй, уставившись на мокрое лезвие в ее кулаке.

Ахура уставилась на него так, как будто он действительно был дураком. Она начисто вытерла лезвие о свою жертву. Хуэй, спотыкаясь, шагнул вперед и помог ей подтащить охранника к краю головокружительного обрыва. Вместе они перебросили его через край.

- Что заставило тебя последовать за мной? - Хуэй заикался, надеясь, что она скажет, что была переполнена любовью к нему.

- Я думала, ты можешь не позаботиться о себе. Кто-то должен был присматривать за тобой.

- Я благодарен тебе.

- Более чем. Теперь ты обязан мне своей жизнью.

- Я у тебя в долгу. И я отплачу тебе сполна. Все, что ты пожелаешь.

Хуэй чувствовал моральный долг по отношению к ней; его. совесть еще недостаточно ожесточилась.

- Ты заплатишь. И я скажу тебе, чего я хочу. - Ее глаза сверкнули в лунном свете. - Когда ты вернешься в Лахун, ты возьмешь меня. Как свою жену.

- Но я не могу, - запротестовал он.

- Ты найдешь способ. Теперь твоя жизнь принадлежит мне. Никогда не забывай об этом.

Ахура повернулась и пошла обратно в лагерь, не оглядываясь. Хуэй почувствовал, как у него закружилась голова. Ее требование было невыполнимо, но это был долг, который нужно было заплатить. Фарид будет безжалостно издеваться над ним, если узнает об этом.

Проклиная то, во что он ввязался, Хуэй побежал к тайной тропе.

***

Когда он наконец поднялся рядом со зловонной кучей, Хуэй взглянул на твердыню, в которой царило оживление. Повсюду зажглись лампы. Разбойники выскочили из своих палаток. Другие окликали его, яростно жестикулируя. Хуэй почувствовал дрожь страха: его обнаружили пропавшим, и за ним началась охота, чтобы найти его и предать суду. Но он заметил, что танцующие огни устремились к дворцу Басти.

Охваченный любопытством, он влился в поток. Головорезы столпились у входа во дворец, но Хуэй протиснулся вперед, чтобы наблюдать спереди.

Купаясь в свете множества ламп, Басти развалился на троне из красного дерева, сверкающем золотой инкрустацией, который, должно быть, был украден у одной из его богатых жертв. Одна нога была перекинута через подлокотник кресла, и он потягивал из чаши кроваво-красное вино, прищурив глаза на похожего на крысу человека, стоящего перед ним.

- Я принес весть от клана Маа-Эн-Теф, - говорил незнакомец. Его голова была почтительно склонена, руки сложены вместе. Каждый раз, когда он двигался, красная пыль поднималась в воздух от его халата и шарфа после, должно быть, долгого и трудного путешествия по пустыне. - Созвано собрание тринадцати кланов. Никогда в наши дни мы не делали этого, но сейчас угроза слишком велика.

Басти махнул чашей в сторону растрепанного бандита.

- Какая угроза может оправдать такое собрание?

- Варвары наступают на наши земли...

- Гиксосы?

- Да, эти пропитанные кровью иностранцы. Они совершают набеги на нашу территорию. Люди начинают их бояться, создавая все больше защитных сооружений. Это усложняет для любого из нас получение добычи.

Хуэй ухмыльнулся иронии в словах незнакомца.

- А теперь они убили нескольких людей Серека. Правда здесь ясна, как горное озеро...

- Значит, не Шуфти, - сказал Басти, и его люди разразились хриплым смехом.

Щеки новоприбывшего покраснели, но он продолжал настаивать.

- Если они угрожают нам, мы должны дать отпор, иначе потеряем все. И мы можем сделать это только вместе, плечом к плечу.

Теперь настала очередь Басти ухмыляться, и по толпе прокатилось несколько смешков.

- Маа-Эн-Теф дал мне силу говорить от его имени, - продолжал мужчина, слова сыпались, словно были выучены наизусть. - И он говорит - да, у нас были разногласия в прошлые дни, и некоторые из этих разногласий привели к кровопролитию. Но сейчас не время оглядываться на прошлое. На совете повелители всех тринадцати кланов смогут найти общее дело, и вместе мы сможем проложить курс в эти времена и спасти все, за что мы так упорно боролись.

Басти потягивал вино, взвешивая эти слова.

- И где будет проходить этот совет?

- К северу от Галлалы.

- На территории Шуфти?

Эмиссар кивнул.

Басти задумался еще на мгновение. - Очень хорошо. Ни один член тринадцати кланов не может проигнорировать призыв к совету. Клан Басти Жестокого будет представлен на собрании.

Как только посланник ушел, Басти вскочил со своего трона и отшвырнул чашу в сторону.

- Они, должно быть, считают меня сумасшедшим, если ожидают, что я забреду на территорию этого вероломного одноглазого шакала Шуфти, - прорычал он, когда его генералы собрались вокруг него. - Он так и не простил мне, что я увел караван у него из-под носа. Правда, наш набег все же пересек границу его владений. - Он пожал плечами. - Тем не менее, если я буду сидеть с этой гадюкой, то, скорее всего, получу кинжал между лопаток.

- Мы не можем игнорировать призыв к совету, - пробормотал один из генералов.

- Ты будешь говорить от моего имени, - сказал Басти этому человеку. - Мы проявим готовность. Возьми с собой все силы. Я останусь здесь и буду ждать вашего возвращения. Собери людей сейчас и отправляйтесь на рассвете.

- А как насчет налета на Лахун? - выпалил Хуэй, мгновенно осознав, что переступил черту.

Басти посмотрел на него. - Лахун может подождать. Наш приз все еще будет там, когда мы будем готовы двигаться.

Хуэй почувствовал прилив разочарования. Он так долго жаждал мести, что почти ощущал ее вкус.

Повелитель Сорокапутов улыбнулся, холодно и жестко. - Ты отправляешься с людьми в Галлалу, ты и тот разведчик. Вы новички в этом клане. Это будет хорошим уроком для вас, если вы станете свидетелями этого собрания и увидите наших... друзей... и услышите, что они скажут. Ты лучше поймешь, что значит быть Сорокапутом.

Хуэй почувствовал, что это было его наказание за то, что он говорил не по делу. Еще один изнурительный поход по иссушающей пустыне, еще более скудный рацион и урчащий живот, и, без сомнения, бесконечные часы скучных дебатов, пока он не сможет вернуться и подготовиться к тому, чего он действительно желал. Но по сравнению с наказанием, которое мог бы назначить Басти, он решил, что легко отделался.

Он поклонился и поспешил прочь, чтобы предупредить Фарида о том, что его ждет.

***

Природная чаша в неглубокой долине пульсировала жизнью. Хуэй присел на корточки в тени искривленной каменной колонны и посмотрел на толпу бандитов, вдыхая сухой воздух, насыщенный запахом пота и грязной одежды. Он представил себе, что на этой каменной арене укрывается, должно быть, тысяча человек. Они пришли со всего Египта, одетые не более чем в лохмотья, но вооруженные мечами, топорами, кинжалами и луками, так что ни один соперник не мог подумать, что они слабы или готовы к захвату.

Его братья из клана Басти сгрудились вокруг него, в их глазах мелькало подозрение. Казалось, среди этих плутов и головорезов не было любви, как бы они ни притворялись. Только большая угроза могла объединить их, и гиксосы, безусловно, были именно такой угрозой. Какими бы кровожадными ни были Сорокопуты, Хуэй был уверен, что у них не будет ни единого шанса, когда с неба посыплется град стрел и колесницы прорежут их ряды.

Путь к этому месту был тяжелым, через то, что Сорокопуты называли "жаждущими песками". Обжигающий жар высосал влагу из его тела, а камни, раскаленные, как в печи, обжигали даже сквозь кожаные подошвы его сандалий. Возможно, солнце одурманило его, но он начал замечать некоторую красоту в этой негостеприимной пустыне, где черные скалы выступали на фоне рыжих дюн. Возможно, это и было то самое "Безумие Пустыни", о котором говорили все хабиру.

Хуэй облизнул потрескавшиеся губы и проглотил свою порцию воды одним глотком. Их припасов было как раз достаточно, чтобы добраться обратно через пустыню. Фарид поднялся по склону, опираясь на свой посох. Он бродил среди племен, прижав одно ухо, и изучал человеческое сердце так же хорошо, как и бездорожные пустоши.

-Я забыл поблагодарить тебя за то, что ты организовал мое приглашение на это собрание, - кисло сказал он.

Хуэй снова и снова извинялся, но, похоже, теперь их воспринимали как пару, и каждый из них был наказан за преступления другого.

- Что ты узнал?

Фарид присел на корточки, чтобы никто больше не мог услышать. - Многие лидеры здесь, но еще не все, и страсти уже иссякают. Похоже, за границей нет ни доверия, ни чести. Маа-Эн-Теф, который созвал это собрание, использует своих людей, чтобы поддерживать порядок, насколько это возможно.

- Дом Маа-Эн-Теф находится на западном берегу Нила?

- До Эль-Харги. Я видел клан Ура. Акхеку, глава южного клана, который охотится в землях вокруг Ассуна, Элефантины и первого водопада, и Серек с севера,владыка Ком-Омбо. Один из младших владык, Нефер-Тему из Кены. Но пока нет никаких признаков Шуфти.

- Возможно, Басти был прав, не доверяя ему. Может быть, он ждет, не прибудет ли наш повелитель с опозданием, прежде чем сделать свой ход?

Странник пустыни пожал плечами. - Чем скорее закончится этот совет, тем скорее мы сможем вернуться к той жалкой жизни, которую сами себе купили. - Эти темные, непроницаемые глаза остановились на Хуэе. - Хотя в ближайшие дни нам нужно поговорить, тебе и мне, о дороге, которая ведет прочь от того места, где мы оказались.

Фарид приподнялся и скользнул вниз по склону, чтобы снова обойти собравшихся.

По мере того как день клонился к закату, бандиты в отчаянии повышали голоса. Вспыхивали драки, мужчины отрывали друг от друга куски ногтями и зубами. Люди Маа-Эн-Тефа обрушивали на них град ударов дубинками, пока они не разошлись в стороны и не разбежались, как побитые собаки.

А затем, когда солнце коснулось западного горизонта, раздался полный боли крик. В бурлящей яме бандитов воцарилась тишина. Хуэй вгляделся во мрак по ту сторону чаши, когда трое мужчин, пошатываясь, вышли из тени к кругу света от недавно разожженного костра. Судя по их неуклюжей походке, они были тяжело ранены и все раздеты.

- Шуфти.

Имя прошелестело, переходя с губ на губы, как выдох, когда оно пронеслось по собравшимся. Хуэй в шоке уставился на него. Шуфти – самый жестокий из всех вождей, так в историях говорилось, даже более кровожадный, чем Басти. Что могло довести его до такого?

Два генерала Соркапутов бросились вперед, вероятно, другие командиры из клана Шуфти, и поднесли к его губам бурдюк с водой. Он жадно глотал драгоценную жидкость, позволяя ей стекать по его груди. Другой бандит набросил ему на плечи плащ, чтобы придать ему хоть какое-то достоинство, но не раньше, чем Хуэй и большинство присутствующих увидели сетку сочащихся фиолетовых рубцов на его спине. Он был избит плетью почти до смерти, как и двое других мужчин.

Шуфти был высоким, его лицо постоянно искажала угрожающая гримаса. Его темная кожа с головы до ног была испещрена шрамами от оспы. Его нос был крючковатым, как клюв стервятника, а правый глаз был почти белым, без сомнения, уничтоженным слепым червем, который поражал так много людей, живущих по берегам Нила.

Шуфти с трудом выпрямился, морщась от того, что грубая шерсть плаща натирала свежие рубцы на спине.

- Братья! - прогремел он срывающимся голосом. - Нам бросили вызов! Мой хороший друг, владыка Маа-Эн-Теф, созвал это собрание, чтобы мы могли найти способы справиться с варварами, которые угрожают нашему существованию. Но сейчас есть более неотложная работа. - Повелитель Сорокопутов дрожал от ярости, и слюна летела из его рта в потрескивающий огонь. - Страх – вот что дает нам нашу власть. Страх, и только страх. Любое инакомыслие подавляется мгновенно. Вот как мы удерживаем нашу власть на земле. - Шуфти сжал кулак и высоко поднял его, как будто пытался раздавить сами звезды. - И если люди думают, что мы слабы, что наше слово может быть оспорено, этот страх рассеивается в воздухе, как дым от этого пожара, а вместе с ним и наша сила. Тогда мы - ничто!

Шуфти пошатнулся, и двое бандитов бросились его поддерживать. Он сбросил их, отказываясь показывать какую-либо слабость.

Хуэй оглядел восторженных бандитов: после прежнего буйства они хранили полное молчание. Они уважали Шуфти независимо от того, какой клан они называли своим, и были готовы поверить в то, что он скажет.

Шуфти взял себя в руки, глубоко втягивая воздух.

– Караван ассирийцев прошел через мою территорию, и, по своему праву, я потребовал плату в обмен на Перо Сорокопута, наш знак безопасного прохода - двадцать их рабов сейчас и половину прибыли от продажи остальных шестидесяти. Наши требования известны всем торговцам. Их принимает каждый караван, который проходит мимо нас, потому что они знают цену, которую заплатят, если откажутся от наших требований. Но этот караванщик отказался.

Вздох пронесся по армии бандитов, превратившись в сердитое бормотание, а затем в крики неповиновения.

- Этого нельзя терпеть! - Шуфти указал на собрание.

- Я был застигнут врасплох обманом ассирийского рабовладельца, как и два моих генерала, -вероятно, пытаясь скрыть свои промахи. - Этот рабовладелец – Каарик, как он себя называл, - отказался подчиниться моим угрозам, и когда я отвлекся, он ударил, как кобра. Заломил мне руку за спину, сорвал с меня одежду, а его люди, вооруженные до зубов серповидными мечами этих ассирийских шакалов, избивали нас троих до тех пор, пока наши мозги не были близки к тому, чтобы вылететь из черепов. Мы сопротивлялись с мужеством, которое вы уже знаете, но они превосходили нас троих численностью. А потом нас прижали распростертыми к земле, и каждый из нас почувствовал жестокий удар рабского кнута. Мы выжили, потому что мы такие же твердые, как скалы этой земли. Но Каарик украл наше Перо Сорокопута и, оставив нас умирать, насмехался над тринадцатью кланами. Издевался над нами, братья! Он назвал нас стаей трусливых, болтливых птенцов, которые шумят больше, чем стая воробьев. Этого! Нельзя! Терпеть!

- Этого нельзя терпеть! - ревели все разбойники как один.

Хуэй оглядел чашу, когда Сорокопуты поднялись на ноги, подняв мечи в воздух. Этот общий враг объединил их, и теперь, видя, как сброд превращается в армию, он задавался вопросом, смогут ли они оказать серьезное сопротивление военным отрядам гиксосов.

- Мы справимся с угрозой варваров в свое время! - взревел Шуфти. - Наша первая задача - показать, что Сорокапуты по-прежнему являются истинной силой в стране. Что мы сокрушим любое сопротивление нашему владычеству. Мы восстанем как один и разобьем этот караван и его дерзкого работорговца. Подойдет только демонстрация силы. И страх снова пронесется по Египту. Страх перед Сорокопутами!

Бандиты улюлюкали и выли, как собаки, лающие на луну. Бурное море тел вздымалось вокруг костра, заслоняя пламя, так что все, что было видно, - это воронка искр, закручивающаяся к звездам.

Хуэй был захвачен этим зрелищем и немного испуган, как и тот рабовладелец, который увидел бы, как эта свирепая армия надвигается на его горстку силачей. Он почувствовал чье-то присутствие, нависшее над ним. Фарид вернулся со сбора разведданных и наблюдал за буйной демонстрацией с каменным лицом.

- Похоже, время для разговоров прошло, - произнес он нараспев. - Теперь будет кровь.

***

Лай бабуина прогремел в этой самой глубокой предрассветной тьме. Хуэй вздрогнул, слушая, как другие обезьяны-самцы бросают вызов армии людей, которые нарушили их мирное существование. Как только какофония стихла, тишина снова опустилась на скалы, возвышающиеся над заброшенным городом, где ассирийцы укрылись на ночь. Затем слева от него кто-то выронил меч, и звон металла о камень разнесся в неподвижном воздухе так же ясно, как звон колокола.Если работорговцы и не подозревали, что их караван преследуют, то теперь знали.

Хуэй представил себе ряды Сорокопутов на вершинах скал, кружащих над оазисом внизу. Бандиты оставили в лагере лишь горстку мужчин, чтобы охранять женщин, которых привезли с собой некоторые из кланов, а также ослов и повозки. Почти тысяча человек ждали, когда Шуфти подаст сигнал к атаке с первыми лучами солнца – страшная сила, которая сведет ассирийцев с ума от ужаса, когда они спустятся с возвышенности. По словам Шуфти, в караване было едва ли сто человек, и большинство из них были рабынями, закутанными в халаты и шали, как это было принято у ассирийцев. Двадцать человек. Тысяча Сорокопутов. Хуэй почувствовал, как у него скрутило живот при мысли о кровавой бойне.

Вскоре после этого солнце блеснуло на востоке, и океан тьмы схлынул. Внизу, в Галлале, из тени вынырнули серые фигуры. Кольцо высоких скал, окружавших оазис, было изрезано пещерами древних гробниц. Во времена древних здесь процветал город, о чем Фарид узнал из историй, которые хабиру рассказывали друг другу во время своих долгих походов по пустыне. Но землетрясение сорвало с этих утесов каменные глыбы и разрушило колодцы. Живительная вода иссякла, какими бы глубокими ни были вырыты колодцы. Теперь там, у подножия крутых земляных ступеней, ее оставалось совсем немного, достаточно для каравана, чтобы наполнить бурдюки водой, но недостаточно для многолюдного города.

Хуэй смотрел вниз на унылое зрелище мертвого поселения и думал о Лахуне. Он представил себе богатых торговцев и шум рабочего люда, стук кузнечных молотов и песни фермеров, роскошное убранство гаремов и аромат цветов в садах. Здесь были только ящерицы, греющиеся во дворах. Осыпающиеся стены светились медовым светом, когда на них падали лучи солнца. Крыши обрушились, усугубляя запустение, которое тяжело нависло над всем.

Хуэй не видел никаких признаков каравана. Он решил, что путешественники, должно быть, укрылись в разрушающемся храме бога-покровителя Галлалы в самом сердце руин, воспользовавшись единственным входом через разрушающиеся ворота в западном конце, чтобы защитить себя. Это место представляло собой не более чем стены, окружающие развалины, что было очень далеко от тех дней, когда оно было центром поклонения.

Изучая храм, Хуэй заметил мелькнувшие в развалинах тени. Его Сорокопуты, должно быть, тоже увидели их, потому что он почувствовал рябь движения вдоль линии рядом с ним. Он оглядел ряды. Этот сброд был одет для войны, с бронзовыми щитами и мечами, сверкающими в лучах восходящего солнца, и кожаными нагрудниками поверх грязных одежд. Головы их были туго обмотаны шарфами из черной шерсти, так что в щелях виднелись только злобные глаза. Шуфти не успокоится, пока те, кто был в караване, не будут изрублены на куски, а один человек не будет освобожден, чтобы распространять ужас этого кровавого рассвета.

Хуэй тщетно искал в тусклом свете хоть какие-нибудь признаки присутствия Фарида. Пустынный скиталец провел там ночь с другими разведчиками, среди гула бабуинов, обдумывая наилучший способ нанести удар по крошечной группе работорговцев. Теперь он мог видеть их, пробуждающихся вместе с рассветом. Они растягивались на своих спальных циновках у холодного пепла костров из ослиного навоза, спускались по ступенькам в колодец, чтобы наполнить бурдюки водой, ухаживали за животными, будили рабов, справляли нужду в углах храма.

- Хо.

Сигнал распространился по обширной линии цепочкой шепота, и каждый Сорокопут встал. Пришло время.

Дисциплинированные, как гиксосы, бандиты схватились за мечи и ждали. Шипы ослепительного света сияли от щитов и мечей. Шуфти позволил мгновению перед битвой затянуться.

Голос повелителя Сорокопутов прозвенел в тишине рассвета, эхом отражаясь от скал.

- Каарик! Ты не спишь?

Шуфти стоял на западной стене утеса, там, где дорога прорезала оазис.

- Каарик! Пришло время тебе заплатить то, что ты мне должен! - прогремел главарь бандитов. - Но цена выросла. Я хочу все сейчас! - Он сорвал с себя шарф, обнажив рябое лицо, искаженное яростью. - Я хочу все, что у тебя есть, включая твою глупую и высокомерную голову.

В разрушенном храме мужчина сбросил свою овчинную накидку, встал со своего спального коврика – Каарик, рабовладелец, предположил Хуэй, - и обнажил меч.

- Вам придется спуститься и забрать его у меня! - крикнул он в ответ.

Он сумасшедший? Хуэй задумался. Разве он не видит, какая могучая сила противостоит ему?

Шуфти поднял правую руку и держал ее. Когда он опустил руку, раздался боевой клич мужчин, и они подняли свое оружие в бледно-желтое небо. Шуфти взмахнул рукой, и армия Сорокапутов, как один, устремилась вниз по тропинкам, вьющимся между скал, в узкую долину.

Хуэй мчался рядом с ними. По крайней мере, в этот день ему не придется убивать. Битва закончится еще до того, как он доберется до храма.

И все же, когда он с грохотом мчался к разрушенному храму, впереди него раздались крики бандитов. Атака замедлилась. Сорокопуты мелькали, высыпаясь из колонны с обеих сторон. Свист стрел прорезал воздух. Бандит отскочил от входа, из его глазницы торчала стрела.

У Хуэя перехватило дыхание. Рабовладелец и его люди, вооруженные луками? Что-то было не так. Он мог видеть искры замешательства в глазах всех вокруг него. Битва должна была разворачиваться совсем не так.

Ко входу в храм вела крутая лестница, едва достаточная для пяти человек в ряд. Ступени были скользкими от крови, по краям валялись тела, из грудей и черепов торчали стрелы. И эти стрелы не были простыми деревянными древками охотников, Хуэй мог видеть по некоторые из них, которые не попали в цель. Наконечники у них были бронзовые, как у солдат, и такие острые, что древко могло пробить голову человека.

Мертвые и умирающие заблокировали вход в храм, но Сорокопуты отбросили их в сторону, и армия бандитов хлынула во внутренний двор.

Хуэй, спотыкаясь, ввалился в дверной проем вместе с массой Сорокопутов. Со статуи у входа он мог видеть, что храм посвящен Безу, богу музыки и танца, но радости там не было. Небольшая группа ассирийцев сгрудилась вокруг алтаря, а один из них – скорее всего, лидер, Каарик – стоял на столе бога.

- Но это не ассириец, - подумал Хуэй.

Он был высоким и мускулистым, с гривой светлых волос и глазами, синими, как море, В руках он держал большой лук, переливающийся серебряной проволокой, намотанной на древко. Египтянин?

Голубоглазый предводитель проревел: - Гор, вооружи меня! – боевой клич, отбросил лук и выхватил меч. Битва была слишком близка для стрел, и другие мужчины, столпившиеся вокруг алтаря, обнажили свои клинки. Защитники, теперь больше похожие на воинов, чем на работорговцев, образовали кольцо вокруг круга, - запланированная стратегическая позиция.

Сорокопуты бросились вперед, и бронза столкнулась с бронзой. Хуэй отступил назад. Он не собирался умирать просто так. И он мог видеть мастерство защитников. Их клинки мелькали плавными дугами, высоко, низко, колющие, рубящие, как вспышки света, танцующие в лучах восходящего солнца.

Бандитов было много, но у них не было мастерства. Лезвие вонзилось в шею одного человека, и он упал навзничь, истекая кровью. Еще один меч пронзил грудь разбойника. Руки были отрублены, черепа расколоты. Под ногами разлилось озеро крови, бандиты поскальзывались и скользили в крови, пытаясь продвинуться вперед.

И все же Сорокопуты не отступали. Когда один бандит упал, другой бросился в образовавшуюся щель, чтобы занять его место. Но защитники были неутомимы. Они не могли быть работорговцами. Они обладали силой и грацией профессиональных бойцов.

Шуфти сдерживался, изрыгая проклятия и размахивая руками, призывая своих людей к еще большему неистовству. Он завыл, призывая людей сражаться до конца, ибо любой трус будет наказан ужасной смертью.

- Доставьте мне ассирийца живым! - взревел он, не подозревая, что его враг не был ничем подобным. - Я хочу убить его медленно и услышать, как он визжит.

Но под яростью в его голосе Хуэй услышал первый намек на сомнение.

Женщины-рабыни съежились на своих спальных циновках, прикрыв головы платками. Они визжали и выли. Бандиты топтались вокруг них, не обращая на них почти никакого внимания, едва не растоптав их, когда тысячная армия Шрайков, наконец, ворвалась во двор.

Теперь настанет расплата. Какими бы храбрыми и умелыми ни были эти защитники, они не смогли бы противостоять такому множеству.

Начался перелом.

Сорокопуты зарубили двух воинов, прижатых к алтарю. Третий перебросил меч в левую руку, в то время как его правая рука бессильно повисла и кровоточила. Он долго не протянет.

И все же, несмотря на целую армию бандитов, вторгшихся во двор, красивый лидер этой странной банды смеялся так, как будто это было величайшим развлечением. Неужели ужас смерти свел его с ума?

Вожак вонзил свой клинок в горло другого Сорокопута и вырвал его. Он откинул голову назад и прокричал: - Ко мне, синие!

Взывал ли он к богам или к духам умерших?

И тут Хуэй заметил внезапное движение среди сбившихся в кучу рабынь. Они вскочили как один и отбросили в сторону свои тяжелые одежды. Это были не женщины, а мужчины! Замаскированные!

Ловушка!

Вся эта сцена была приманкой, чтобы привлечь силы Сорокапутов. И ни одна душа не догадалась об этом.

Мечи прыгнули в руки, и эти некогда съежившиеся "женщины" обрушились на тыл орды Сорокапутов. Хуэй наблюдал, как бандиты в замешательстве метались. Даже когда лезвия глубоко вонзались в их плоть, они все еще не понимали, что происходит.

Хуэй, пошатываясь, прислонился к стене храма, охваченный шоком от того, чему он стал свидетелем. Солдаты были подобны буре клинков в пустыне. Бандиты падали под неумолимым натиском. По меньшей мере сотня тел плюхнулась в набухающее багровое озеро, прежде чем Сорокопуты поняли, что на них напали с другой стороны.

Хуэй почувствовал отвращение к этой бойне. В давке у алтаря Сорокопуты изо всех сил пытались развернуться, чтобы встретить новую угрозу. Немногие находили место, чтобы размахивать клинками, и, поворачиваясь, они подставляли спины защитникам, которые яростно сражались в центре круга бандитов.

Вся надежда на Сорокопутов таяла. Хуэй задавался вопросом, выберется ли кто-нибудь из них из этого двора живым. Он восхищался мастерством этих войск, лучших из тех, что он когда-либо видел.

Предводитель на алтаре начал петь боевой гимн, и его люди присоединились к нему, крича во все горло, рубя и нанося удары.

Мы - дыхание Гора,

горячее, как ветер пустыни,

мы - жнецы людей...

***

Клинки, казалось, выбивали ритм песни. Сражение превратилось в бойню.

Некоторые из Сорокопутов побросали свои мечи, упали на колени и сложили руки вместе, умоляя о пощаде. Но ее не было. Мечи были подобны косам, рубящим все, что когда-то стояло высоко.

Боги обратили свое внимание на высокомерие Сорокопутов. Они считали себя неприкасаемыми – что их царство террора по всему Египту будет продолжаться вечно. Но теперь все было сделано.

Хуэй наблюдал за резней, держа меч в свободной руке. Почему он должен верить клятве на крови, которую он дал? Он должен был пережить это ради Ипвет, ради памяти своего отца. Ради мести Исетнофрет.

Отбросив меч, Хуэй бросился ко входу в храм, поскальзываясь на крови, пытаясь устоять на ногах, пытаясь найти путь сквозь хаос мечущихся тел. Когда он достиг другой стороны этой массовой казни, он понял, что другие спасаются бегством. Но пока эти бандиты мчались к выходу, через ворота выстроилась еще одна шеренга стражников с мечами в руках.

Хуэй уже знал правду - выхода не было. Его судьба была решена. Он почувствовал, как его охватывает ужас, и бросился за груду тел у стены. Он научился сражаться на мечах, но никто не научил его, чего ожидать в решающей битве. Постоянное движение, атаки со всех сторон. Кровь. Шум. Ужас.

Хуэй опустил голову. Значит, трус. Это было все, чем он был в конечном счете. Не тот человек, которым он мечтал стать, тот, кем мог бы гордиться его отец. Не будет никакой бури мести. Он был хнычущим ребенком. Слезы защипали ему глаза, когда правда обожгла его.

Пока Хуэй ждал смерти, он вглядывался в трупы и видел хаотичные вспышки битвы. Предводитель солдат смеялся и пел, как сумасшедший, его лицо превратилось в красную маску. Шуфти, мчащийся к груде обломков у разрушенной восточной стены, пытаясь перелезть через нее. Мужчина в ассирийской одежде швыряет глиняный кирпич в повелителя Сорокапутов, раскалывает ему череп, а затем прижимает кинжал к горлу Шуфти, когда тот падает на землю. Кровь. Кровь и смерть.

Мечи упали, а затем замерли. Битва была окончена. Едва ли две сотни Сорокопутов остались в живых, стоя на коленях в крови и умоляя.

Окровавленный лев вождя спрыгнул с алтаря.

- Возьмите головы раненых! - проревел он своим людям. - Мы не будем тратить на них ресурсы. Затем мы займемся головами выживших.

***

Мертвые глаза уставились на него, их было множество. Пирамида голов возвышалась у колодца Галлала, уже источая запах смерти под палящим солнцем. Любой пленник мог заглянуть в ворота храма и узнать, что ждет его в будущем. Во внутреннем дворе озеро крови уже запеклось на потрескавшихся каменных плитах Храма Беза, и единственными звуками были завывания ветра в руинах и рыдания мужчин, которые когда-то насиловали женщин и убивали детей и думали, что они шагают по Египту, как колоссы.

Запястья Хуэя горели. С тех пор как его вытащили из укрытия за кучей тел, его руки были связаны за спиной. Как бы он ни напрягался, он не мог освободить их. Склонив голову, он присел на корточки среди длинной шеренги пленников у северной стены. Он чувствовал, как тень смерти опускается на него.

Он закрыл глаза, и ему приснилось, что он вернулся в Лахун, развалился на крыше своего дома и слушает успокаивающий гул мудрых слов своего отца. Когда доброе лицо Хави всплыло в его сознании, его захлестнули эмоции. Хуэй увидел Кена, а затем Исетнофрет, злорадствующую над страданиями, которые она причинила, и почувствовал отчаянное желание заплакать. Он потерпел неудачу. За смерть его отца не придется платить никакой цены. Теперь все надежды на месть рухнули.

Подняв глаза, он увидел странное зрелище - мужчина, одетый в забрызганные кровью юбки ассирийской жены, шел к египетскому лидеру и его офицерам. Этот мужчина был так же красив, как и любая женщина, с тонкими чертами лица и полными губами, и держался он грациозно и уравновешенно. Он тоже был мудр, явно начитан и хорошо осведомлен во многих вопросах. Хуэй внимательно прислушивался к болтовне других египтян. Этот человек был евнухом по имени Таита, и, похоже, он был близок к самому фараону – возможно, советник? Предводителя этих отважных, опытных солдат звали Тан. Даже там, в ожидании казни, Хуэй испытывал благоговейный трепет перед этим великим воином. От него исходила сила, грохочущая, как великая буря, властное присутствие, которое могло убедить любого встать в строй за ним.

Таита и Тан казались лучшими друзьями – странное сочетание, подумал Хуэй. Он наблюдал, как они вместе прошли по храму и сели на ступеньки,завтракая лепешками и фруктами. Офицеры одну за другой поднимали отрубленные головы Сорокопутов, чтобы двое мужчин могли их осмотреть. Казалось, они искали кого-то среди мертвых.

Тан махнул рукой и приказал поместить голову Нефер-Тему, лидера клана Кена, на вершину пирамиды из черепов, которую он строил. Скоро ли там окажется собственная голова Хуэя? Желудок Хуэя скрутило узлом, когда бесконечное ожидание затянулось. Двое мужчин поглощали свой завтрак, словно не было более приятного места, где можно было бы задержаться.

Наконец-то они наелись досыта. Хуэй наблюдал, как они бредут обратно к сломленным пленникам. До его ушей долетали обрывки разговоров. Похоже, в лагерях Сорокапутов были шпионы, и когда появилась возможность нанести этот безжалостный удар, чтобы избавить Египет от чумы бандитов, они воспользовались ею. Но пришло время допросить выживших, и Хуэй знал, что это будет быстро и безжалостно.

Тан прыгнул на каменный алтарь Беза. В правой руке он поднял печать фараона с изображением ястреба, чтобы все присутствующие знали о его власти, а затем улыбнулся веренице пленников.

- Я носитель печати фараона Мамоса с изображением ястреба, - нараспев произнес он, - и я говорю его голосом. Он посмотрел вдоль шеренги. - Я ваш судья и ваш палач.

Хуэй опустил глаза, когда это последнее слово повисло над ним.

- Вы были захвачены во время грабежа и убийства. Если есть кто-то из вас, кто будет отрицать это, пусть он предстанет передо мной и заявит о своей невиновности. После долгой паузы он воскликнул: - Ну же! Говорите громче, вы, невинные.

Тень кружащего стервятника промелькнула на камне перед ним. Предвестник смерти.

- Твои собратья с нетерпением ждут праздника, - продолжил предводитель, подняв глаза. - Давайте не будем заставлять их ждать.

Ни один из Сорокопутов не ответил. Хуэй не мог сказать, была ли это верность своему племени или страх, который держал их рты на замке.

- Ваши действия, свидетелями которых все здесь были, осуждают вас. Ваше молчание подтверждает вердикт. Вы виновны. Именем божественного фараона я выношу вам приговор. Я приговариваю вас к смертной казни через обезглавливание. Ваши отрубленные головы будут выставлены вдоль караванных путей. Все законопослушные люди, которые пройдут этим путем, увидят ваши черепа, ухмыляющиеся им с обочины дороги, и они поймут, что Сорокопут встретился с орлом. Они будут знать, что эпоха беззакония ушла с этой земли, и что мир вернулся в наш Египет. Я сказал. Фараон Мамос сказал свое слово.

Солдаты схватили одного из бандитов и выволокли его из строя. Они бросили его на колени перед алтарем.

- Если ты правдиво ответишь на три вопроса, - прогремел главарь, - твоя жизнь будет сохранена. Ты будешь зачислен рядовым в мой гвардейский полк, со всем жалованьем и привилегиями. Если ты откажешься отвечать на вопросы, приговор будет приведен в исполнение немедленно. - Он посмотрел вниз на коленопреклоненного человека и сказал: - Это первый вопрос. К какому клану ты принадлежишь?

Бандит уставился на каменные плиты. Теперь Хуэй мог видеть, что не страх заставил его замолчать. Он не мог заставить себя нарушить клятву крови Сорокопутов.

- Это второй вопрос. Кто этот барон, который командует вами?’

Тишина.

- Это третий и последний вопрос. Ты проведешь меня к тайным местам, где прячется твой клан?

Пленник поднял голову. Хуэй подумал, что он может сломаться. Вместо этого он захрипел и выплюнул полный рот мокроты. Невозмутимый предводитель кивнул стражнику, который стоял над пленником с мечом в руке.

Лезвие взметнулось вверх, сверкнув на солнце. Хуэй отвернул голову, услышав хруст лезвия, рассекающего плоть и кости, и глухой удар головы о камни, усилившийся в почти невыносимой тишине.

- Еще одна голова для пирамиды, - сказал Тан.

Охранники потащили вперед другого пленника, чтобы услышать те же три вопроса. На этот раз бандит выкрикнул вызывающую непристойность. Должно быть, это разозлило палача, решил Хуэй, потому что его удар не был чистым. Бандит завертелся на земле, и потребовалось еще три удара, прежде чем голова откатилась в сторону.

Двадцать три головы скатились по ступенькам. Хуэй подумал, что если он еще хоть раз услышит об этой бойне, то сойдет с ума.

Наконец его дух сломился. Он вскочил на ноги и закричал: - "Меня зовут Хуэй. Я кровный брат клана Басти Жестокого. Я знаю его тайные места, и я отведу тебя к ним.

Он сморгнул горячие слезы страха и понял, что возвышающийся лидер смотрит прямо ему в глаза. Через мгновение Тан кивнул и махнул рукой в сторону своих охранников. Они схватили Хуэя за руки и вытащили его из очереди.

- Заботьтесь о нем хорошо, - сказал лидер. - Теперь он солдат Синих и ваш товарищ по оружию.

Хуэй чувствовал на своей спине обжигающие взгляды своих собратьев-Сорокопутов. Сейчас они ненавидели его, но они никогда по-настоящему не были братьями, так что это не было предательством, по крайней мере, в его глазах. Он использовал их только с одной целью.

- А теперь, - подумал он с бьющимся сердцем, - снова появилась надежда.

Охранники подтолкнули Хуэя к ковру из спальных циновок, который был частью маскировки солдат. Он плюхнулся на них, его ноги превратились в желе от нахлынувшего на него облегчения, и они принесли ему немного хлеба из своего пайка и бросили ему бурдюк с водой. Он вгрызался в еду, наблюдая, как голова за головой скатываются по ступенькам с алтаря.

Кем бы ни был этот Тан, он, должно быть, ценный генерал в армии. Доблесть, проявленная им в бою, превосходила все, что по праву должен проявлять человек. Хуэй наблюдал за ним, когда он завершал казни. Он был подобен богу.

- Акх-Гор, - пробормотал он себе под нос. - Брат Гора.

Как только задание было выполнено и осталась только горстка признавшихся Сорокапутов, Тан подошел поближе. Его глаза были устремлены на Хуэя, как будто он заглядывал глубоко внутрь него. Хуэй уже решил солгать - и солгать много - своим новым союзникам. Они не могли знать о преступлениях, в которых его обвиняли в Лахуне, иначе сочли бы себя обязанными передать его властям. Также они не должны узнать, что он недавно шел бок о бок с гиксосами, потому что они могут посчитать его потенциальным предателем, и его голова может оказаться на той куче у колодца. Он сказал бы, что был похищен варварами в младенчестве, и именно там он научился их мастерству. Потом он сбежал и оказался в руках Сорокапутов.

Когда Тан предстал перед ним, Хуэй пробормотал: - Я прошу о милости.

- Милости? Тогда говори.

- Если он еще жив, есть один человек из моего клана, которого я бы умолял тебя спасти. - Хуэй почтительно поклонился. - Его зовут Фарид, он один из хабиру, и он лучший разведчик, которого вы когда-либо знали. Вы сочтете за счастье иметь его среди своих.

Тан взял Хуэя за подбородок и поднял его голову, чтобы он мог посмотреть своему новому рекруту в глаза.

- Умоляешь о другом? Возможно, в твоем роду все-таки есть что-то хорошее.

- Я не такой, как другие Сорокопуты, и я клянусь, что покажу тебе, чего я стою. Для меня большая честь служить такому великому воину.

Если Тана и тронули его слова, он этого не показал.

- Мы посмотрим, есть ли у тебя то, что нужно для солдатской жизни. А теперь приготовься. Нам предстоит долгий путь.

***

Марш был действительно долгим и трудным, он проходил в темпе, который был быстрее, чем все, что когда-либо пробовали Сорокапуты. Хуэй был полон решимости не показывать слабости теперь, когда он был членом элитного подразделения гвардии Синего Крокодила, но время от времени им приходилось останавливаться, чтобы он мог наверстать упущенное. Тан согласился с его желанием. Когда разведчиков-бандитов поймали на утесах над Галлалой, Фариду разрешили идти вместе с солдатами. Он никогда не произносил никаких слов благодарности за то, что Хуэй спас ему жизнь, а Хуэй ничего другого и не ожидал от сурового путешественника по пустыне. Но однажды они обменялись взглядами, и это было осознание того, что было сделано.

Днем они избегали безжалостного солнца, а ночью шли по холмистым дюнам, пока не достигли порта Сафага на Красном море. Хуэй был удивлен, что Тан шагал рядом с ним, рассказывая ему истории о великих битвах и страстно рассуждая о ценности чести и долга. Хуэй был очарован лидером. Он явно был целеустремленным человеком, но сердце у него было доброе. В нем было что-то от Хави. Шли дни, и Хуэй чувствовал, что сделает все, о чем попросит его Тан.

В Сафаге Тан вступил в контакт с торговцем Тиамат, который, похоже, помогал ему в прошлом. Всех пленников, выживших в битве в храме, согнали в гавань и на одно из торговых судов Тиамат, которое должно было доставить их в лагерь рабов на острове Джез Бакуан у побережья. Хуэй с трепетом наблюдал за пленниками, опасаясь, что его тоже могут отправить в эту тюрьму, но Тан отозвал его в сторону.

- Я заглянул в твое сердце, - сказал тот, кого Хуэй теперь регулярно называл Акх-Гор, - и я чувствую, что могу доверять тебе. Это правда?

- Можешь.

- Тогда ты останешься с Синими Крокодилами. Нам нужно работать.

- А Фарид?

- Твой друг не сражался против нас в битве у Галлалы, и он сдался без сопротивления на скалах. Я не считаю его одним из этих пленных Сорокопутов. В ближайшие дни нам понадобится хороший разведчик.

Хуэй почувствовал облегчение. Пустынный странник достаточно настрадался. Пока они разговаривали, подошел Таита. Казалось, этот человек знал все в этом мире, и это знание могло оказаться ценным в будущем.

- Наша работа не будет завершена, пока мы не покончим с отвратительным правлением Басти Жестокого, - сказал Тан. - Расскажи нам все, что ты о нем знаешь.

Хуэй собрал все, что помнил о своем бывшем господине, и Таита записал все это на папирусе своей кисточкой для письма. Тан был заинтригован, услышав подробности о крепости Басти на вершине этой горы в мучительной пустыне.

- Есть один путь к вершине, вырубленный в скале, как лестница, - сказал Хуэй. - Ширины ее достаточно, чтобы только один человек мог подняться одновременно.

Тан нахмурился. - Другого пути на вершину нет?

- Есть другой путь. Я часто им пользовался. - Это была ложь, но не мешало вселить уверенность в своего нового благодетеля. Я вернулся на гору после того, как покинул свой пост, чтобы навестить подругу. Басти убил бы меня, если бы узнал, что я пропал. Это опасный подъем, но дюжина хороших людей могла бы сделать это и удержать вершину утеса, пока основные силы поднимались к ним по тропинке. Я проведу тебя по ней, Акх-Гор.

***

Когда раскаленные пески остыли, колонна людей пронеслась по пустыне под покровом ночи. Луна представляла собой полумесяц, свет был таким слабым, что они могли передвигаться по теневым долинам между дюнами, оставаясь незамеченными издалека.

Тан настойчиво призывал свой полк гвардейцев из Синих Крокодилов. Им нужно было застать Басти Жестокого врасплох.

В первый раз, когда они отдыхали, Тан отвел Хуэя в сторону.

- Ты неплохо владеешь мечом, - сказал он, - но ты должен научиться сражаться в бою. Это требует другого навыка. Пойдем.

Окруженный пятью членами "Синих крокодилов", Тан поднял руку Хуэя со щитом.

- Это правильная позиция. Мы начнем медленно, пока ты учишься танцевать, как солдат, и скоро ты будешь двигаться, как ветер.

Тан поманил его, и первый из Синих Крокодилов двинулся вперед, как будто он шел вброд по воде. Он медленно взмахнул мечом, и Хуэй поднял щит, чтобы блокировать его. Затем появился следующий солдат, затем следующий.

На следующий день они повторили упражнение, чуть быстрее, и с каждым днем все быстрее. Хуэй почувствовал, что его реакция улучшается, его разум вспыхивает, и, как и сказал Тан, он обнаружил, что танцует среди клинков, парируя и нанося удары, балансируя своим весом с помощью щита.

- Ты становишься хорошим воином, - сказал ему Тан, и он почувствовал, как его сердце наполнилось радостью.

Теперь, когда впереди на фоне звездного неба высилась гора с плоской вершиной, Хуэй шагал в ногу с Таном.

Тан окинул взглядом вырисовывающийся силуэт горного массива до вершины, где находилась крепость, и Хуэй понял, что он оценивает стратегию, готовясь к штурму.

- Мы не смогли бы сделать это без тебя, Хуэй, - сказал он, когда закончил.

- Надеюсь, я вас не подведу.

- Не сомневайся в себе. В бою это первый удар. Солдат ранит себя первым, а враг ранит его вторым.

Иногда Хуэй чувствовал, что сомнения поглощают его.

- Вы учите меня вести себя как воин, Акх-Гор. Но можете ли вы научить мужеству? Можете ли вы научить человека быть более сообразительным? Можете ли вы научить человека не сомневаться? Вы были рождены, чтобы быть тем человеком, которым вы стали. И я... Я был рожден, чтобы быть тем, кто я есть.

- Что заставляет тебя говорить такие вещи? - Тан понизил голос, чтобы остальные не услышали.

- Я был мальчиком, который думал, что он мужчина. Я мечтал о великой жизни – жизни героя. Я думал, что у меня хватит смелости и огня, чтобы исправить великую несправедливость. Но во время битвы в Галлале я оказался не на высоте. Я показал себя трусом. Я спрятался за упавшими телами своих товарищей. Я бежал, чтобы спасти свою собственную шею. Все же я остался ребенком.

- Битва может свести с ума даже самого закаленного воина. - Тан уставился туда, где бледные пески пустыни встречались с темным ночным небом. - Ни один человек не готов к тому, что он впервые посмотрит смерти в лицо. Когда ты видишь союзников... друзей... убитыми, их тела открыты воздуху, когда ты чувствуешь холодное дыхание Сета на своей шее. Если ты ничего не чувствуешь в этот момент - если ты можешь продолжать, словно косишь ячмень на поле - тогда ты не тот человек, которого я хотел бы знать. Твоя душа засохла, твое сердце сухое, как песок пустыни.

Хуэй почувствовал намек на утешение.

- Хороший воин - это не холодный камень. Он сражается, потому что сочувствует своим ближним. Что такое герой? Это не тот, кто родился таким. Герой – это человек, который сначала побеждает своего злейшего врага – свой собственный страх, - а затем идет дальше. - Тан опустил свою огромную руку на плечо Хуэя и сжал его. - Позволь мне сказать тебе, что я в тебе вижу. Я вижу честь. Я вижу в твоей верности и преданности - воина, который понимает, что великая ошибка должна быть исправлена, и считает своим долгом сделать это, а не чужим. То, что произошло в Галлале, не является мерилом тебя. Это то, что ты будешь делать дальше. Бежать от самого себя? Или сражаться? Думаю, я знаю, что ты выберешь.

Хуэй почувствовал смирение от этих слов. Это был еще один урок. Если такой великий человек, как Тан, смог разглядеть в нем такие вещи, то, возможно, надежда еще есть.

Из темноты впереди, из пустошей, выступила фигура. Это был Фарид.

- У подножия горной тропы у Басти нет охраны. Он слишком уверовал в то, что его крепость неприступна.

- Хорошая работа, - ответил Тан. - Остальная часть задачи за нами.

Колонна воинов молча продвигалась вперед, их темп увеличивался по мере приближения к подножию горы. Ни звука не сорвалось с их ног, когда они крались вверх по извилистой тропе к уступу, где располагался Лагерь Женщин, его обитатели, без сомнения, наслаждались мирным сном теперь, когда большинство Сорокопутов ушли. Один из ближайших помощников Тана, крепкий солдат по имени Кратас, появился в темноте и перерезал горло дремлющему стражнику. Как только тело было сброшено с обрыва, Синие крокодилы столпились у подножия узких ступеней, ведущих на вершину.

На звон щитов и топот ног женщины с затуманенными глазами вышли из своих палаток. Тан послал группу мужчин успокоить их, пока их облегчение по поводу спасения не насторожило оставшиеся силы Басти.

Хуэй наблюдал, как Ахура оглядывает ряды солдат, пока ее взгляд не упал на Хуэя, и она кивнула.

- Я сделала правильный выбор, - сказала она, как только он присоединился к ней.

- Я хотел бы отблагодарить тебя за спасение, - сказал Хуэй, - но это судьба свела нас вместе.

- И все же ты здесь, а я свободна. Тогда, как и всегда, мы должны благодарить богов за то, что все так сложилось.

- Кто это?

Хуэй обернулся и увидел нависшего над ним Тана.

- Я его жена, - сказала Ахура, не теряя ни секунды, - или скоро ею стану. - Она подняла бровь, глядя на Хуэя, бросая ему вызов.

- Тогда мы отпразднуем это, как только покончим с этим делом, - сказал Тан, хлопнув Хуэя по спине и уходя.

Ахура прижала палец к губам Хуэя. - Сейчас не время для разговоров. Но не забывай... твоя жизнь теперь принадлежит мне.

Направляясь к подножию тайной тропы, Хуэй пытался понять, что он чувствует по поводу того, что сказала Ахура, но его мысли путались.

Вход на тропу был невидим для тех, кто не знал, что он там есть. Хуэй встал перед группой из одиннадцати ожидающих мужчин, и Тан пристроился за ним.

- Мы будем сражаться против любой обороны, которую Басти оставил позади, пока Кратас не сможет провести остальную часть наших сил вверх по главному подходу, - сказал Тан. - Ты готов к этому?

- Готов, Акх-Гор, - ответил Хуэй.

- Тогда пусть дыхание богов вознесет нас на вершину, - прошептал Тан людям, стоявшим рядом с ним, - и пусть ваши мечи сегодня споют песню победы.

Хуэй выбрался на тропинку, петляющую по склону утеса и круто поднимающуюся вверх. Она была пригодна только для коз, но мужчины плотно прижались к скалистому склону, нащупывая трещины, которые могли бы их удержать. Темнота то помогала, то мешала, делая каждый шаг по узкому пути коварным, но в то же время скрывая головокружительные обрывы, от которых даже самый храбрый человек испытал бы страх.

Как только до него донесся запах навоза, Хуэй почувствовал, как его желудок скрутило от дурного предчувствия. Он присел под естественной стеной из зазубренных скал, окружавших вершину, и описал Тану расположение крепости за выступом. Его слова передавались по цепочке, так что каждый человек был подготовлен так, как если бы он сам жил в этой крепости.

Наконец Хуэй перевалился через край и присел в глубокой тени рядом с навозной кучей. В лагере было тихо. Один стражник упал на верхней ступеньке лестницы, ведущей в крепость, судя по всему, пьяный. От костра остались лишь красные угольки, но золотистый свет ламп вырезал квадраты на каменистой земле вокруг дворца Басти Жестокого. Он будет спать в своей комнате в задней части. Но сколько людей спало в палаточном городке на дальней стороне?

Тан поднял руку и, тихонько свистнув сквозь зубы, указал ею вперед. Авангард Синих Крокодилов устремился туда.

Один из мужчин помчался к стражнику у входа. Но тут удача решила их покинуть. Охранник зашевелился, казалось, во сне, и в тот же миг до его ушей донесся звук кожаных подошв по камню, и он насторожился. Он закричал тревогу прежде, чем человек Тана успел вонзить меч в грудь стражника.

Сигнал Кратасу прокатился по склону горы раскатистым звуком, похожим на рев бабуинов, который Хуэй слышал на вершинах скал над Галлалой. Но вскоре этот звук был заглушен ревом, доносившимся из палаток. Хуэй почувствовал, как кровь отхлынула от него, когда Хуэй увидел, как оставшиеся Сорокопуты выбираются из своих палаток. Он знал, что они спали, положив мечи рядом с собой, но, по крайней мере, у них не было щитов или кожаных доспехов. Сотня, может быть, больше – он не мог даже приблизительно оценить цифры.

- Беги на верхние ступени и веди Кратаса сюда - рявкнул ему Тан.

Когда он убегал, человек, перерезавший охраннику горло, прошел мимо него, возвращаясь к Тану. Он ухмылялся, как сумасшедший.

Хуэй притаился в тени на верхней площадке каменной лестницы. Снизу донесся рев основных сил Синих Крокодилов – боевые кличи, улюлюканье и стук мечей о бронзовые щиты.

Силуэт Басти покачнулся в свете ламп, льющемся из входа в его дворец. Он наблюдал, как его армия головорезов набрасывается, как шакалы, на горстку солдат, которые каким-то образом проникли в его крепость, не понимая, что еще впереди.

- За мной, Синие! - взревел Тан, его голос звенел над шумом.

Как и в Галлале, его люди встали в круг, спина к спине, их мечи были наготове.

Первой волне Сорокопутов еще предстояло узнать, с кем они столкнулись. Но как только первая партия тел усеяла землю, остальные отступили. У них все еще был перевес, и они могли не торопиться расправиться с этой крошечной группой, как бы искусно они ни владели своими клинками.

Но затем звук, поднимающийся по каменным ступеням, превратился в шум, и, казалось бы, бесконечная колонна людей хлынула в крепость. Хуэй прижался к холодному камню, наблюдая, как Синие Крокодилы ворвались в гущу снующих Сорокопутов. Это была не битва. Это была настоящая бойня.

Хуэй видел сверкающие клинки, всполохи алого, на мгновение вспыхнувшие в свете факелов, тела, падающие перед безжалостным приливом.

Когда последний Сорокопут был убит, воины встали широким полумесяцем перед входом в ветхий дворец. Басти свирепо посмотрел на своих ненавистных врагов, но спасения для него не было.

Тан шагнул вперед, как лев, крадущийся к своей добыче.

- Басти Жестокий! - прогремел он. - Теперь ты мой пленник, властью фараона Мамоса, и ты предстанешь перед быстрым правосудием за свои преступления против народа Египта. День Сорокопутов прошел. Эпоха мира и верховенства закона вернулась.

При этих словах вожак Шрайков откинул голову назад и рассмеялся.

- Эти слова скоро вернутся и будут преследовать тебя, - сказал он, его голос сочился ядом. - Ты понятия не имеешь, что ждет тебя впереди.

***

Первые лучи солнца пробились сквозь глубокие тени крепости. Воины, как один, подняли свои кубки навстречу рассвету и ликовали. Ра благословил их еще одним днем. В воздухе стоял густой запах крови и навоза, но настроение было на высоте. Еще одна решающая победа Тана, великого Акх-Гора.

Хуэй взгромоздился на скалу, обозревая крепость, наблюдая, как предводитель прогуливается среди гвардейцев Синего Крокодила, поздравляя своих пропитанных кровью людей. Тан знал все их имена, подробности их жизни. Он уже позволил им разграбить запасы вина и пива Басти, потому что знал, что люди, живущие в тени смерти, должны праздновать жизнь. Хуэй мог понять, почему он требовал абсолютной преданности от всех, кто следовал за ним.

Басти стоял на коленях со связанными за спиной руками и плевался желчью на каждого, кто подходил к нему. Тела Сорокопутов были свалены в кучу рядом с навозом - подходящее для них место. Вскоре Синие Крокодилы разграбят запасы богатств, награбленных у народа, и спустят добычу по каменным ступеням, чтобы вернуть властям.

И все же, несмотря на все торжества, Хуэй не чувствовал себя причастным к этой победе. Он сделал то, о чем его просили, и был благодарен Тану за то, что тот дал ему новую жизнь. Но все это отвлекало его от единственной цели. Он страстно желал вернуться в Лахун, спасти Ипвет и остановить Исетнофрет и ее чудовищные планы.

Тан подошел к нему.

- Тебе пива не принести? Ты это заслужил. Мы не смогли бы штурмовать эту крепость, не потеряв много людей, если бы ты не указал нам путь.

- Я рад, что мы одержали победу. Но слова Басти преследуют меня.

Тан пожал плечами. - Он гадюка, а не хищник, и он скажет все, что угодно, чтобы посеять несогласие и дискомфорт. Забудь, что он сказал.

Хуэй колебался. Он знал, что имел в виду Басти, но хотел избежать этой темы, опасаясь, что она запятнает его. И все же он знал, что рано или поздно гиксосы нападут, и не мог поверить, что никто, похоже, не осознает эту угрозу.

- Я слышал рассказы о бандах варваров, пришедших с востока... - начал он.

Тан выглядел растерянным. - Враги есть всегда. Всегда есть истории о еще большем количестве врагов.

- Эти варвары другие...

Слова застряли у него в горле, когда Тан, прищурившись, посмотрел на него.

- Что ты о них знаешь?

- Ничего, - ответил Хуэй с излишней поспешностью. - Просто разговоры среди Сорокопутов. О военных отрядах, продвигающихся вглубь Египта, прощупывающих оборону, готовящихся к... кто знает к чему. Один из людей Басти сказал мне, что наши солдаты напали на одну такую банду на Синае. Если бы это было правдой...

- Если на них напали, то только потому, что они были бандитами, как эти Сорокопуты, нападали на караваны и шахты и нарушали торговые пути. Не более того. Не беспокойся. - Тан снова посмотрел в лицо Хуэю, как будто мог что-то почувствовать за нерешительными словами новобранца. - Если только ты не можешь сказать мне еще что-нибудь?

Хуэй покачал головой. Он не собирался позволять Тану думать, что он предатель, который выступил с варварами против Египта. Достаточно плохо, что этот великий человек считал его жалким вором и головорезом.

- Хорошо. У меня есть для тебя другая работа. То, на что годишься только ты.

Хуэй нахмурился.

- Моя работа еще не закончена, - продолжал Тан. - Некоторые Сорокапуты все еще на свободе. И я не успокоюсь, пока они не будут разбиты, а все их вожди мертвы или взяты в плен.

- Я мало что знаю о других кланах.

Тан махнул рукой, чтобы Хуэй замолчал. Он был нетерпелив, его долг лежал на нем тяжелым бременем.

- Мои шпионы донесли мне, что остатки клана Акхеку, которые остались охранять свою добычу, прячутся в пустыне, надеясь восстановить свои силы. Они остались без руля с тех пор, как я отрубил голову их господину в Галлале, но я не могу позволить им закрепиться, иначе они будут возвращаться, как крысы на мельнице. - Он погрозил пальцем Хуэю. - Держу пари, ты многому научился за время, проведенное с Сорокопутами. Как шпионить. Как ползать и красться среди людей, не привлекая к себе никакого внимания.

- Это правда.

Так оно и было, но Хуэй не учился этому за время, проведенное с Сорокопутами. Такова была его жизнь с тех пор, как он бежал из Лахуна.

- Мой хороший друг Таита вернулся в Фивы. Я хочу, чтобы ты передал ему послание, только для его ушей, и я хочу, чтобы ты сделал это, не привлекая к себе внимания. Спрячься у всех на виду. Никто не должен знать, что ты послан мной.

- Это я могу сделать, - ухмыльнулся Хуэй.

И он уже чувствовал, как в его голове формируется другой план. Если боги были добры к нему, то это был его шанс.

***

Хуэй поспешил мимо парящего обелиска в оживленное сердце Фив. Вокруг него толпился народ: богатые купцы, одетые в ассирийский шелк и тончайший лен, и самые красивые женщины, которых он когда-либо видел, с глазами, сияющими от малахитового макияжа, в черных париках, сверкающих на солнце, как вороньи крылья, бок о бок с грязными нищими в лохмотьях. Вдохнув сладкий аромат жасмина из соседнего сада, чтобы немного передохнуть от гнетущего запаха пота, он пошел по улице, ведущей к гавани. Его уши болели от грохота противоречивых голосов, все боролись за то, чтобы быть услышанными. Как бы он ни любил Лахуна, Фивы должны быть величайшим городом на земле. Рассказы не отдавали ему должного.

Хуэй присел в тени финиковой пальмы, чтобы отдышаться. Как и сказал ему Тан, здесь было легко спрятаться на виду. Он с трудом мог поверить, что во всем Египте существует так много людей, не говоря уже о том, что в одном этом месте. Город раскинулся по обоим берегам Нила. Позади него на востоке раскинулся огромный город жизни, дворец фараона и Великий храм бок о бок, над которыми возвышались дома богачей, а затем однокомнатные домики бедняков, тянувшиеся почти до горизонта.

Прикрывая глаза от солнца, он, прищурившись, смотрел на сверкающие воды Великой реки. Там был Город Мертвых, Некрополь, памятники и храмы, а также упорядоченные улицы для процессий. Он отодвинулся назад, когда колонна паломников прошла мимо, скандируя и хлопая в ладоши. Их одежды были выкрашены в цвет неба с желтым кругом на груди. Преданные Ра. Эти послушники съезжались со всего Египта, чтобы вознести свои молитвы в Фивах, где боги, без сомнения, услышали бы их более отчетливо.

Хуэй присоединился к концу очереди паломников. Он все еще боялся, что может столкнуться с Бакари на улицах или быть узнанным кем-нибудь из его людей. Тан, конечно, не должен был этого знать, но он должен был проявлять особую осторожность. Он не мог позволить себе промахнуться в последний момент, не тогда, когда зашел так далеко.

Фарид провел его по тропам от крепости Басти до окраин Фив в сопровождении трех охранников из "Синего крокодила",чтобы уберечь от воров. Многие наблюдали за подступами к городу, чтобы перехватить торговцев, нагруженных товарами. Как только он прибыл, он помчался в дом, где, как ему сказали, его ждал евнух Таита, и передал свое сообщение. Речь шла о какой-то женщине, без сомнения, одной из любовниц Тана, но настолько неясной, что Хуэй никогда не смог бы определить ее личность. Было ясно, что евнух не очень высокого мнения о нем. Но он выполнил свой долг перед Таном. Затем Таита передал ему сообщение, которое он должен был забрать обратно. И он бы это сделал... Но не сейчас.

Когда паломники приблизились к реке, Хуэй ускользнул в толпу моряков и торговцев. Огромные корабли поскрипывали у причалов вдоль причала, а ялики усеивали воду, как мухи, жужжащие вокруг дремлющего гиппопотама. Он наблюдал, как рабы затаскивали тюки и кувшины в чрева судов, а речники осматривали корпуса на предмет протечек.

Его план состоял в том, чтобы проникнуть на борт одного из кораблей и подобраться как можно ближе к Лахуну. Всякий раз, когда он позволял себе думать о своем доме, Хуэй испытывал беспокойство за безопасность Ипвет. Его сестра была сильной. Но он не мог судить, как далеко зашла Исетнофрет. Неужели она каким-то образом завладела Камнем Ка, тем самым неизмеримо увеличив силу своей волшебницы? Он не мог сказать. Но он также не мог позволить себе поддаться изнуряющему страху. Он должен был сохранять ясную голову.

И все же, когда Хуэй огляделся вокруг, он увидел недостатки в своей схеме. У него не было ничего, чтобы купить себе дорогу на борт, и если он спрячется, то вскоре его обнаружат многочисленные члены экипажа, снующие по палубам. Пройдет совсем немного времени, и его выбросят за борт в течение.

Он бродил взад и вперед по причалу, пытаясь найти выход из своего затруднительного положения. Как раз в тот момент, когда Хуэй подумал, что решения нет, он почувствовал, как чья-то рука потянула его за халат. Он посмотрел вниз и был потрясен, увидев знакомое лицо. Мальчик, который сопровождал его во время побега из Лахуна на лодке грязного торговца Адома, ухмылялся ему.

- Ты еще жив, - сказал он.

- Нужно много усилий, чтобы убить такую канавную крысу, как я, - ответил Хуэй, ухмыляясь в ответ.

Лицо мальчика было покрыто синяками, без сомнения, от тыльной стороны руки его хозяина. Хуэй присел на корточки, его собственные тревоги на мгновение исчезли.

- Что для тебя Адом?- спросил он. - Хозяин? Отец?

Мальчик пожал плечами. - Он - это все, что я когда-либо знал.

- У тебя есть имя?

- Адом говорит, что оно мне не нужно. Мальчик - это достаточно хорошо для меня.

Хуэй почувствовал прилив жалости к парню.

- Я дам тебе имя, - Он на мгновение задумался, затем сказал: - Тау. Это означает “лев”.’

- Тау?

- Храни это в своем сердце. Ты будешь львом до конца своей жизни.

Мальчик просиял так, словно Хуэй подарил ему все драгоценности Египта.

Пока он кипел от жестокости Адома, Хуэй почувствовал, как его осенило.

- Твой хозяин здесь?

- Пьяный, дремлющий у своих товаров, ожидающий уплаты налогов.

- Ты хочешь помочь мне преподать ему урок?

Тау не нужно было просить дважды, и вскоре он уже вел Хуэя к нижней пристани, где были пришвартованы лодки поменьше. Мальчик ткнул пальцем в сторону ветхой лодки Адома. Как только Хуэй запечатлел ее местоположение в своей памяти, он прошел на несколько шагов позади мальчика туда, где храпел его хозяин. Огромный живот Адома вздымался при каждом урчании; его короткие пальцы были сложены на груди, с уголков губ стекала толстая струйка слюны. Хуэй спрятался за грудой тюков, откуда мог наблюдать, как Тау претворяет в жизнь поспешно нашептанный Хуэем план.

- Адом! Адом! - закричал парень. - Кто-то пытается украсть ваши товары!

Даже будучи пьяным, торговец боялся потерять свой заработок. Он вскочил на ноги, размахивая руками для равновесия. Его мысли были на несколько шагов позади, в муках пьяного сна.

Низко опустив голову, Хуэй выскочил из своего укрытия и, по-видимому, случайно толкнул Адома, когда тот проходил мимо.

Торговец отлетел назад к краю причала, где на мгновение завис, его глаза расширились, когда до него наконец дошли мысли. Затем он перевернулся, плюхнувшись в реку. Тау смеялся, подбадривал и хлопал в ладоши, и Хуэю было приятно видеть такую радость в парне. Он хотел бы наказать Адома сильнее, но печальная правда заключалась в том, что Тау нуждался в своем хозяине так же сильно, как страдал от его руки. Мальчика, одинокого в этом мире, постигла бы гораздо худшая участь.

Из воды донеслись крики Адома. Моряки и торговцы бросились со всех сторон, кто-то, чтобы показать пальцем и посмеяться, кто-то, чтобы спасти торговца от утопления в потоке.

Хуэй поблагодарил Тау и помчался туда, где был пришвартован ялик Адома. Отбросив линь, он прыгнул в ялик и вскоре уже направлял его в воду.

- Теперь ты хорошенько подумай о том, какие страдания ты причиняешь", - пробормотал Хуэй, проходя мимо мокрого Адома, которого тащили на борт.

***

Наступила ночь, и горячий ветер пустыни остыл. Хуэй опустился в ялик, позволяя течению нести себя. Весла давались ему с трудом, но ялик был достаточно мал, чтобы грести обоими, опираясь то на одно, то на другое, по крайней мере, некоторое время. Но при такой скорости он почти иссякнет к тому времени, когда доберется до Лахуна по каналу.

В этот час река была спокойной. Водники причалили к берегам, чтобы отдохнуть до рассвета, когда можно будет отправиться в путь. Хуэй знал, что не может позволить себе такую роскошь. Плывя по течению, он пел песню, которой его научил отец, когда он был мальчиком, о том, что река похожа на саму жизнь, и вскоре он почувствовал, как слезы жгут его щеки.

Когда Хуэй увидел свечение в темноте, он подумал, что это игра лунного света. Но он увидел, что это был пожар где-то за краем плодородной земли.

Огонь преследовал его. Кому понадобилось разводить там костер в такой час? Караван? Ни один из торговых путей не проходил вблизи этой части реки. Конечно, не Сорокопуты. Если бы кто-то из них пережил ярость Тана, они прятались бы глубоко в пустошах, не привлекая к себе внимания. Это был кто-то, кого не волновало, увидят ли его - кто чувствовал себя комфортно в своей власти.

Хуэй направил лодку в сторону.

Когда он крался прочь от полей по каменистым склонам холма, он вдохнул знакомый запах и ухмыльнулся. Он был прав, но с этого момента ему придется действовать с абсолютной осторожностью.

Военный отряд гиксосов расположился в неглубокой долине на полпути вверх по склону холма.Открытый конец долины был обращен к реке - так он смог разглядеть костер. Ветерок снова донес до него мускусный запах лошадей. Это успокаивало его; он научился любить этих великолепных животных так же сильно, как гиксосы.

Костер потрескивал, и языки пламени лизали небо. Колеблющийся свет омывал палатки и вызывал отблески золота на колесницах, выстроившихся на краю лагеря. Загон, где держали лошадей, как всегда, находился недалеко от передней части лагеря, на случай, если варварам понадобится выехать в любой момент. Он заметил силуэты сайсов, спящих под животами лошадей. Ему нужно было быть более скрытным, чем когда-либо в своей жизни.

Хуэй полз по краю долины, пока не убедился, что единственным часовым был тот, кто ждал у входа в долину, а затем он соскользнул вниз по склону. Приблизившись к краю лагеря, он пригнулся и двигался с мучительной медлительностью. Эти варвары спали с одним открытым глазом.

Это был лучший шанс, который у него был, быстро добраться до Лахуна и вернуться до того, как Тан его хватится.

Хуэй осторожно подошел к краю палаток. Он мог только различить очертания стоящих дремлющих лошадей. Конюхи спали более глубоким сном, лежа, свернувшись калачиком, рядом с ними.

Загон, который гиксосы возили с собой и относились к нему с такой же любовью, как ко всему, что было связано с их лошадьми, был сделан из веток, скрепленных кожаными ремнями. Он не выдержит его веса, если он попытается перелезть через него. Вместо этого он нащупал верхнюю перекладину в поисках ворот.

Едва его пальцы скользнули по дереву, как громкое ржание прорезало ночную тишину. Впереди Хуэй разглядел силуэт коня, мотающего головой вверх-вниз, его грива развевалась.

Хуэй чуть не вскрикнул от шока. Но было уже слишком поздно. С другого конца лагеря донесся шорох и звон мечей.

Гиксосы поднимались.

Звук потревоженной лошади был бы для них подобен сигналу тревоги сторожа. Хуэй пробрался вдоль загона в поисках ворот.

- Что ты делаешь? - Перед ним появился конюх с сонными глазами.

- Это... это Хуэй?" - спросил другой.

Хуэй пошатнулся при звуке своего имени. Как кто-то мог его узнать? Это было сверхъестественно. Тут и там раздавались вопрошающие голоса. Топот ног двинулся в его сторону.

- Где ворота? - рявкнул Хуэй.

- Три забора справа, - ответил ближайший сайс, реагируя на властность в голосе Хуэя.

Когда Хуэй начал шарить по ветке, вопрошающие голоса превратились в тревожный рев, топот ног превратился в гром. Он почувствовал, как весь лагерь устремился к нему.

Стрела вонзилась в землю у его ног.

- Следующий удар будет в твое сердце, - прорычал чей-то голос. - Повернись.

Рука Хуэя скользнула к ремню, закрывающему ворота, но он знал, насколько искусны были эти гиксосские лучники. Он осторожно повернулся. Шеренга варваров смотрела на него из ряда палаток, каждый мужчина, казалось, держал в руках жестокий клинок в форме полумесяца. У того, что был с луком, уже была наложена вторая стрела, и она была нацелена ему в сердце.

Когда Хуэй посмотрел вдоль этой линии холодных лиц и черных глаз, варвары в центре расступились, открыв высокого мужчину, шагающего к ним, силуэт которого вырисовывался на фоне костра.

- Кто этот незваный гость? - взревел мужчина, раздраженный тем, что его покой был нарушен. Он пристально посмотрел на Хуэя, и черты его лица посуровели. - Итак, Крысеныш, ты решил вернуться к нам.

Пламя замерцало, и тени скользнули по оливковому лицу Кхиана.

Хуэй напрягся. Он ожидал, что тело капитана уже давно было обглодано стервятниками. Он был потрясен тем, что военный отряд пережил столкновение с египетским подразделением, и что они, должно быть, одержали победу, поскольку их число, казалось, не уменьшилось. И все же он не мог понять, почему они оказались здесь, так далеко от Синая.

Улыбка Кхиана стала натянутой. Он, без сомнения, видел удивление на лице беглеца, стоявшего перед ним.

- Значит, случайная встреча. Наши пути должны были пересечься еще раз, боги позаботились бы об этом.

- Что вы здесь делаете? - спросил Хуэй.

Капитан постучал себя по носу. - Ты думаешь, мы здесь случайно? Мы давно строим козни, Крысеныш, дольше, чем ты живешь.

Хуэй подумал о том, чтобы солгать, но по лицу Кхиана он видел, что все, что он скажет, будет бесполезно.

- Я предупреждал тебя, что произойдет, если ты не останешься верным и преданным, - сказал капитан, как будто мог прочитать его мысли. - Мы приняли тебя, относились к тебе как к одному из наших.

Хуэй заметил, как по лицу капитана появилось движение – возможно, чувство предательства, даже обиды. В конце концов, после того, как Хуэй спас ему жизнь, он был добр. Он научил его ездить на колеснице - секрет, который никто за пределами клана не узнал бы, Хуэй был в этом уверен.

- Ты отвернулся от нашей дружбы, - говорил Кхиан. - Когда ты был нам нужен больше всего, накануне великой битвы. И ты украл один из наших луков. Это могло стоить жизни. Как бы то ни было, мы были слишком сильны, безусловно. Гиксосы никогда не терпят неудачу. - Он сделал паузу, оглядывая Хуэя с ног до головы. -Я не принимал тебя за труса или коварного шакала, но это мое упущение. А теперь я исправлю свою ошибку. Я сам снесу тебе голову. Нет смысла убегать, ты же знаешь.

Хуэй хорошо это знал. Он видел, как быстры гиксосы, даже в пешем строю. Он был бы мертв прежде, чем добрался бы до половины пути к часовому, охраняющему вход в долину.

Поняв, что у него есть только один выход, Хуэй рванулся к засову на воротах, низко пригибаясь, когда он рывком открыл их. Он метался из стороны в сторону, зная, что лучник не рискнет выпустить стрелу и поразить одну из любимых лошадей.

Когда ворота распахнулись, Хуэй метнулся в загон. Конюхи бежали от него, считая его сумасшедшим. Лошади затопали ногами и встали на дыбы, напуганные внезапной активностью. Одно копыто ударило в его сторону, удар мог проломить ему череп. В последний момент он откатился в сторону, почувствовав вибрацию от удара о землю, а затем оказался среди груды сухожилий и костей.

- Хай! - Хуэй закричал так громко, как только мог. - Хай!

Он вскочил, размахивая руками. Обезумев, кони врезались в него, и он подумал, что его могут раздавить. Но он заревел еще сильнее, пока лошадей не охватила паника, и они выбежали из загона и с грохотом ворвались в лагерь. Варвары отскакивали с их пути, когда лошади рвали палатки и неслись по долине.

Хуэй увидел нужную ему лошадь, узнав белое свечение на носу. У Муна, его старого скакуна, были дикие глаза, но Хуэй бросился вперед и успокоил его медовым шепотом и поглаживанием руки. Теперь он понял, что Мун был тем конем, который потревожил лагерь своим ржанием. Зверь, должно быть, узнал запах своего бывшего конюха и решил поприветствовать его, потому что связь между конюхом и лошадью была действительно велика. И Мун теперь был конем, который спасет ему жизнь.

Он вскарабкался на спину зверя и погнал его вперед. Мун галопом выскочил из загона, и Хуэй повернул его ко входу в долину. Он мельком увидел, как к нему мчится Кхиан с высоко поднятым мечом. Его лицо исказилось от ярости. Теперь Хуэй добавил к предательству еще и оскорбление, попытавшись украсть одного из их дорогих жеребцов. Охваченный горечью, капитан взмахнул мечом над головой и бросился вперед. В тот момент смерть Хуэя была всем, что имело для него значение.

Инстинктивно отреагировав, Хуэй подтолкнул Муна к Кхиану. Капитан отшатнулся назад, когда зверь с грохотом ринулся на него, и в последний момент Хуэй снова повернул своего скакуна. Когда он переместил свой вес, он ударил его ногой. Его кожаная подошва с хрустом врезалась в лицо капитана, и он рухнул в грязь.

- Прочь, Мун, прочь! - крикнул Хуэй, и его лошадь помчалась ко входу в долину и освещенной луной тропе, ведущей вниз по склону холма. Цепляясь за жизнь изо всех сил, Хуэй выглянул из-за головы лошади и увидел, что часовой покинул свой пост. Он вздохнул с облегчением. Теперь больше не придется драться. Путь был свободен.

***

Всадник с грохотом пронесся по бесплодной земле, поднимая за собой облако пыли. Впереди в предрассветный час горели огни Лахуна.

Хуэй скакал изо всех сил с тех пор, как сбежал из лагеря гиксосов.По возможности он старался выбирать путь по каменистой почве, чтобы следы Муна не были заметны. Рано или поздно варвары обнаружат направление, в котором он ехал, – он знал, насколько хороши их разведчики и следопыты, – но он надеялся, что выполнит свою миссию до того, как они его догонят.

И если они заберут его голову тогда, так тому и быть. По крайней мере, он, наконец, свершил бы правосудие в отношении Хави.

Белые стены Лахуна вырисовывались из темноты, как выбеленные кости гигантского зверя. Лампы на сторожевых башнях мигали, когда стражники проходили перед ними. Они уже должны были услышать стук копыт Муна, даже если он терялся в темноте. И действительно, поднялся крик тревоги, переходящий из уст в уста вдоль стены.

Это был бы критический момент. Каким-то образом Хуэй должен был проникнуть внутрь, не подняв никакой тревоги, а затем незаметно ускользнуть в Верхний город. Подвиг, достойный самих богов! Но он разработал план.

Когда Хуэй приблизился к воротам, он притормозил Муна развернул его так, чтобы он мог рысью двигаться вдоль стены, легко видимый в полосе света от ламп. Хуэй представил себе, как стражники восхищаются этим огромным существом. Они никогда прежде не видели ничего подобного. Это, несомненно, заставило бы их развязать языки и побудило бы их рассматривать его дальше, как только он окажется внутри.

Хуэй был удивлен, что не услышал возгласов или взволнованных вопросов о странном звере, на котором он ехал, но ворота, тем не менее, открылись. Это было странно. Он провел Муна через тени в свет ламп за ее пределами.

Один из сторожей приветствовал его, как старого друга. Хуэй был озадачен. Эти люди никогда раньше не видели лошадей. И почему бы им не встретить незнакомца, прибывшего в темное время суток?

Но Хуэй не собирался подвергать сомнению свою собственную удачу. Опустив голову, чтобы не было видно его лица, он соскользнул со спины Муна и повел его к одной из кормушек для ослов торговцев. Как только он привязал своего коня к столбу, он погладил Муна по шее в знак благодарности за его службу и ускользнул.

Склад, который он поджег во время побега, был отремонтирован, но обугленные полосы все еще покрывали стены. Изнутри доносился слабый запах гари, но вскоре его поглотило зловоние, царившее среди лачуг беднейших жителей Нижнего города.

Лахун все еще спал, но пройдет совсем немного времени, и город проснется, чтобы начать свою дневную работу. Хуэй должен был к тому времени выполнить свою задачу и вернуться в Фивы, если он хотел иметь хоть какую-то надежду на выживание.

Он почувствовал облегчение, вдохнув благоухающий жасмином воздух Верхнего города. Он почувствовал мурашки по спине, он уже не помнил эти улицы, когда бегал по ним веселым и беззаботным мальчишкой, а помнил, как его тащили по ним как пленника, обвиненного в убийстве.

Хуэй обнаружил, что стоит перед домом своего отца, хотя теперь это было логово кровожадной лисицы. Он посмотрел вверх по стенам на плоскую крышу, где они с Хави обычно сидели, разговаривали и наблюдали за изменчивым настроением города. Эти мысли ужалили его, и горе стало таким же ясным и острым, как в тот день, когда умер его отец.

Его пальцы сомкнулись на рукоятке ножа и сжимались до тех пор, пока ему не показалось, что костяшки пальцев могут сломаться. Одного удара по этому гордому горлу было достаточно.

Хуэй проскользнул в ворота и подкрался к дому. В темном коридоре он вдохнул и понял, что пахнет по–другому - как-то кислее, как будто козье молоко свернулось. Он представил, как его мать трудится над своими зельями и ядами, а теперь некому ее осудить, когда она произносит заклинания и вызывает проклятия.

Когда Хуэй призрачно скользил по известняковому полу, до его ушей донесся приглушенный звук голосов. Он не мог себе представить, почему кто-то должен бодрствовать в такой час. Следуя за низким гулом, он оказался перед кабинетом своего отца. Он была залит светом ламп. Хуэй нырнул за колонну и прислушался.

Судя по голосу, это были трое мужчин, и один из них показался знакомым. И действительно, в поле зрения появился Кен. Его Его брови были нахмурены, лицо было таким же мрачным, как в юности, когда его охватывали приступы ярости. Он стучал кулаком по ладони. Хуэй почувствовал свой собственный гнев, когда увидел, что его брат был одет в лучшее одеяние своего отца, цвета слоновой кости и расшитое замысловатым рисунком солнца в золотом и алом – колесница Ра, несущая свои щедроты на землю.

- Не должно быть места для ошибки, - говорил Кен, расхаживая по кабинету. - От сегодняшней встречи зависит все, что мы запланировали, на несколько сезонов вперед.

- Мы хорошо подготовились.

Хуэй перешел на другую сторону колонны и увидел, что говорившим был Маду, пожилой, богатый торговец с большим животом и глубоким голосом. Третий мужчина был поменьше ростом и потише, с темной кожей и ввалившимися глазами. Его звали Заим.

- Но мы не можем рисковать, - ответил Кен. - Гиксосы любят поговорить и поторговаться, но они могут легко взять то, что хотят, с большим количеством крови, если им не понравится то, что они услышат.

- У них нет причин нападать на нас, - сказал Заим чуть громче шепота. - Мы ясно дали это понять. Мы друзья.

Кен фыркнул. - У гиксосов нет друзей. Они видят только людей, которые дадут им богатство и власть, и людей, которые бросают им вызов.

- Я понимаю, что у тебя колотится сердце и кровь бурлит, когда на карту поставлено так много", - сказал Маду, пытаясь успокоить Кена. - Но мы достаточно долго были с гиксосами, сначала в их лагере в пустыне, а потом здесь, ты же знаешь. Мы выработали наше соглашение, и они, кажется, были довольны предложенным нами порядком. Они уже ходят по улицам Лахуна, как будто это дом родной.

Хуэй стиснул зубы. Теперь он понимал, что видел и слышал перед бегством из Лахуна - военные отряды гиксосов, бродившие так близко; попытки Кена убедить его отца принять более мягкий подход в отношениях с варварами. Как давно было задумано это предательство?

Кен закрыл глаза и откинул голову назад, делая успокаивающий вдох.

- Ты прав. Нас связывают общие узы. Наше служение Сету и их поклонение Сутеху - разные имена, но один и тот же бог. Они понимают наши ритуалы и молитвы. Мы можем видеть сердца друг друга, поэтому будет правильно, если мы разделим власть здесь, в Лахуне".

Заим кивнул. - С тобой как с губернатором, с твоей матерью на твоей стороне и со всеми нами как с верными советниками. Это лучше, чем кровопролитие. Гиксосы придут, что бы мы ни делали, и они пронесутся по Египту, как багровый прилив. Господин Бакари, казалось, не проявлял к ним особого интереса.Если так обстоят дела вокруг фараона, то никакого сопротивления не будет, пока не станет слишком поздно. Почему бы нам не позаботиться о себе самим?

Позаботиться о себе, - с гневом подумал Хуэй, - продавая город и всех, кто здесь живет, этим кровожадным варварам, которые выкачают из Лахуна все богатства и превратят всех жителей в рабов.

Его отец никогда бы не согласился на это, даже если бы Лахун был в осаде. Хуэй вызвал в воображении видение Хави, строящего планы по сбору армии для отражения любого нападения варваров. Была ли это еще одна причина для его убийства, помимо простой ревности? Неужели Исетнофрет и Кен уже решили, что их судьба зависит от захватчиков?

Вот почему стражники у ворот не удивились, увидев лошадь. Они видели, как снова и снова подъезжали посланцы гиксосов, и, скорее всего, думали, что он один из них.

- Все будет решено, когда гиксосский переговорщик прибудет сегодня, - с облегчением сказал Кен.

Был ли Кхиан переговорщиком или он охранял этого человека в своем военном отряде? Хуэй задумался. Это объяснило бы, почему он отважился забраться так далеко от Синая.

- И это будет просто вопрос ожидания, пока гиксосы не осуществят свои планы, - продолжил Маду. - Скоро, я думаю. Вся хвала Сету, Владыке Хаоса, нашему богу огня и пустыни.

- Вся хвала Сету, - сказал Заим.

- Вся хвала, - пробормотал Кен, плюхаясь на скамью.

Его лицо осунулось, и он выглядел так, словно постарел на десять лет с тех пор, как Хуэй видел его в последний раз.

Почему я не ненавижу его? Хуэй задумался.

По всем правилам, он должен это сделать. Но даже после убийства Хави Хуэй видел только мальчика, с которым рос, с которым играл, о котором заботился все эти долгие годы.

Теперь времени стало меньше. Если Кхиан вскоре прибудет в Лахун, Хуэй знал, что его узнают эти варвары, кишащие в городе, и тогда его судьба будет действительно ужасной.

Кен и двое других мужчин, похоже, увлеклись обсуждением другого ритуала, который Исетнофрет проведет во имя Сета этой ночью. Это должно дать ему время покончить с жизнью своей матери так, чтобы Кен его не обнаружил. Он мало что мог поделать с гиксосами. Судьба Лахуна была решена. Но что тогда делать с Ипвет?

При мысли о своей сестре Хуэй почувствовал, как у него скрутило живот. Он зайдет к ней перед отъездом, попытается еще раз убедить ее пойти с ним. Возможно, судьба сделала его таким, но он был убежден, что именно таким он и был сейчас.

Хуэй вынырнул из-за колонны и скользнул в тень за пределами света от двери кабинета. Он пробормотал молитву, зная, что достаточно будет одного взгляда в его сторону, чтобы Кен почувствовал его движение в темноте, и с колотящимся сердцем пронесся мимо двери к лестнице.

Так тихо, как только мог, Хуэй поспешил вверх по лестнице в спальни. Он почувствовал, как на него снизошло странное спокойствие, когда он направился к комнате Исетнофрет. Все, что он делал с тех пор, как сбежал из Лахуна, вело к этому моменту. Наконец-то он обретет покой. Наконец-то его отец будет отомщен.

Хуэй сжал нож перед собой, слегка повернув лезвие так, чтобы на нем отразился лунный свет, льющийся через окно.

Один удар, сказал он себе. Один удар.

Он прижался к стене у края двери Исетнофрет и прислушался. Ровное дыхание. Спит, возможно, видит сон. О чем? Власть, которую она вскоре собиралась получить в свои руки, высшая власть, стоящая за спиной Кена со всем Египтом перед ней, манипулирующая им, искажающая его, развращающая его еще больше?

Хуэй шагнул в дверной проем.

Исетнофрет лежала на своей кровати, обнаженная, с раскинутыми грудями, ее черные волосы разметались по роскошной подушке. Лунный свет падал на ее обнаженную шею, как будто боги указывали ему путь.

Хуэй поднял нож. Его рука дрожала.

Хуэй подавил рыдание. Он должен был это сделать. Он должен был покончить с жизнью своей матери за все, что она сделала, и за все, что ей еще предстояло сделать. В его голове промелькнуло видение ее бьющей струей крови, пропитывающей белое белье под ней, Исетнофрет, булькающая, хватающаяся за горло, и он, склонившийся над ней, пропитанный ее кровью, наблюдающий, как гаснет свет в ее глазах.

И все же где была радость, которую он должен был испытывать, представляя себе это зрелище? Где было освобождение – покой?

Его трясущаяся рука опустилась. Он научился сражаться и убивать, но Хуэй не был хладнокровным убийцей. Он никогда не думал, что будет чувствовать себя так. Тогда ему придется заставить себя сделать это, хотя он будет проклят навечно. Он поклялся в этом себе, памятью своего отца.

Хуэй переступил одной ногой через порог.

Чья-то рука легла ему на плечо, и он чуть не вскрикнул, но эти цепкие пальцы дернули его назад, прижали к стене, а другая рука зажала ему рот прежде, чем он смог произнести хоть слово. Лицо, прижатое так близко, что он мог чувствовать дыхание на своей щеке, и он понял, что смотрит глубоко в глаза Ипвет.

Они искрились теплым признанием, когда она снова увидела своего любимого брата, и Хуэй почувствовал прилив любви, который удивил его самого. Ипвет прижала палец к губам, просто чтобы убедиться, что он не сделает такой глупости, как крик, а затем она потащила его прочь в свою комнату.

Ипвет обняла его и уткнулась лицом в его плечо. Она держала его так мгновение, молча, и Хуэю показалось, что он чувствует слезы на своей коже, но нет, это была не его сестра. Отстранившись, она улыбнулась ему.

- Я всегда знала, что ты дурак, - прошептала она. - Вернулся сюда, где над тобой висит приговор в виде увечья и смерти. Были ли у тебя в голове хоть какие-то рациональные мысли, хоть что-то, что имело смысл?

- Я пришел, чтобы спасти тебя... - начал Хуэй.

- Ты думал, я могу спать в маминой комнате? Что бы ты ни планировал - и я не буду останавливаться на том, правильно это или нет - сейчас не время. Еще один шаг в комнату Исетнофрет, и ты был бы мертв.

-Исетнофрет спала.

- Да, но нечто, которое она вызывает в воображении каждую ночь перед сном, будет наблюдать.

Нечто?

- Мать - волшебница, ты знаешь это так же хорошо, как и я. На что она действительно способна... - Ипвет пожала плечами. - Но если ты сейчас вернешься в ее комнату и посмотришь вниз, ты увидишь круг, нарисованный на полу вокруг ее кровати, и символы призыва. Она предупредила меня, чтобы я никогда не заходила туда в темное время суток. Однажды я рискнула подойти поближе и, клянусь, услышала шипение, как будто комната кишела ядовитыми змеями.

Сколько из этого было реальным, а сколько - плодом воображения Ипвет, Хуэй не мог решить. Но он боялся Исетнофрет, в этом не было никаких сомнений. Она была способна на все.

Когда его удивление при виде сестры прошло, Хуэй посмотрел на нее и увидел, что на ней лишь лохмотья, испачканные и грязные. Он был потрясен. Он помнил Ипвет только в самых изысканных платьях.

Она проследила за его взглядом.

- Мама была недовольна тем, что я помогла тебе сбежать. - Ее голос сочился кислотой.

Хуэй перевел взгляд на ее комнату, и теперь она предстала перед ним в новом свете. Кровати не было, ее заменила циновка из камыша, на которой спали рабы, а все ее вещи были убраны. Ему было противно видеть, как его сестру так наказывают, и он мог только представить, какие тяготы выпали на ее долю от Исетнофрет.

- Она не причинила тебе вреда? - Хуэй вздохнул.

- Нет. - Это не осталось невысказанным.

Хуэй почувствовал прилив облегчения, но он знал, что это только вопрос времени, когда Исетнофрет потребует более жестокой мести.

- А Камень Ка?

- Его давно нет. Забран господином Бакари.

Облегчение Хуэя возросло еще больше. Как, должно быть, ненавидела это его мать.

Он схватил сестру за плечи и сказал: - Исетнофрет должна заплатить за смерть отца.

Глаза Ипвет казались влажными в темноте, но затем первые лучи солнца пробились сквозь окно, и в центре их замерцало пламя.

- Я не буду стоять у тебя на пути. Мать проявила себя во многих отношениях с тех пор, как тебя не стало. У нее черное сердце. Я боюсь того, на что она способна. Но я боюсь и того, что этот поступок сделает с тобой. Ты не тот человек, которого я вижу перед собой.

- Так и есть.

- Нет, - твердо сказала она. - Настоящий ты все еще прячешься внутри, как испуганный ребенок, и ты не должен делать ничего, чтобы причинить ему вред.

- Ребенок? Я ездил верхом с варварами, совершал набеги с головорезами и сражался на стороне самых храбрых солдат во всем Египте.

- И все же все еще мальчик. - Ипвет коснулась его щеки.

Но затем ее улыбка исчезла, и отвращение, казалось, поглотило ее черты.

- Что такое? - спросил он.

- Сегодня меня должны предложить в жены.

- В жены? Кому?’

- Военачальнику гиксосов, конечно. Кому же еще? - В ее голосе звучала горечь, и она отвела взгляд в темные углы своей комнаты. - Отвратительный человек, грязный, жестокий и холодный.

- Это безумие.

Ее смех был пустым. - Безумие? Нисколько. Это имеет смысл, по крайней мере, для Исетнофрет. Что может быть лучше, чем скрепить соглашение с нашими новыми хозяевами и наказать меня при этом?

Хуэй почувствовал отвращение, увидев тревогу в глазах своей сестры. Правда, Хави устроил брак Ипвет, чтобы попытаться соединиться с другой могущественной семьей. Такова была традиция. Но сейчас все было по-другому. Отдать Ипвет варварам, у которых были другие обычаи, другие верования, только для того, чтобы его мать укрепила свою власть. Он не думал, что сможет ненавидеть Исетнофрет сильнее, но теперь он ненавидел. Сначала Кен, теперь Ипвет. Оба ее ребенка использовались в качестве фигур в ее великой игре сенет, в которую играли царь и простой человек и которая представляла путешествие Ка, духа, в загробную жизнь.

Хуэй направился к двери, его решимость покончить с жизнью матери возродилась. Но затем он посмотрел вниз и увидел, как красноватый свет восходящего солнца окрашивает лезвие его ножа в цвет крови. Тени отступали от Лахуна. Наступал новый день, и скоро гиксосы будут здесь. Его взгляд метнулся к отчаявшемуся лицу Ипвет.

Он мог убить Исетнофрет, какие бы заклинания она ни сотворила, чтобы защитить свою комнату, он был уверен в этом. Но мог ли он остановить ее крики? Кен и другие услышат. Шанс на то, что он сбежит, был бы невелик.

И тогда жизнь Ипвет, какой она ее знала, закончится.

Когда он прокручивал в голове все эти сценарии в течение долгих ночей своего изгнания, он представлял, что его собственная жизнь будет отдана за его месть. Хуэй был доволен этим. Но он не мог бросить Ипвет.

- Пойдем со мной, - прорычал он. - Пойдем со мной сейчас, и мы оставим Лахун позади. На этот раз я не услышу никаких протестов.

Ипвет кивнула, ее глаза сияли любовью. Она подбежала к нему, схватила за руку, и они вместе пронеслись мимо спален и спустились по лестнице. Проходя мимо спальни Исетнофрет, Хуэй почувствовал мгновенный укол горечи. Так долго он горел желанием отомстить, но этой ночью он узнал, что в жизни есть вещи более важные, такие как спасение Ипвет и любовь, которую они разделяли. Он не забудет того, что запланировал для своей матери. Ее судьба была лишь отсрочена.

В кабинете его отца гудели голоса. Хуэй убеждал свою сестру вести себя как можно тише. Кен и остальные смеялись, хлопали в ладоши и вызывали всеобщее веселье. Хуэй и Ипвет шли на цыпочках, пока не добрались до двери, а потом их ноги полетели по камням.

Хуэй взглянул на свою сестру и увидел, что она тихо, но радостно смеется. Для нее это освобождение никогда не было возможным. Но он спас ее. Он, Хуэй, подлый мошенник, трус, неудачник.

Они мчались вниз по Верхнему городу и в Нижний Город, держась за руки, когда Лахун оживал вокруг них. Мужчины со слезящимися глазами выходили из своих лачуг, чтобы облегчиться на краю улицы. Дети кричали, требуя еды. Матери пели, чтобы успокоить своих детей. Гончар нес охапку угля для своей печи.

Хуэй и Ипвет мчались самозабвенно, ее юбка развевалась позади нее, пока они не добрались до улицы, идущей вдоль стены. Ночные стражники спустились по лестницам со своих башен, весело попрощавшись со своими товарищами, а дневная стража двинулась наверх, недовольная предстоящей задачей.

У кормушки Мун встряхнул гривой, когда увидел приближающегося хозяина. Ипвет ахнула.

- У тебя есть один из этих зверей?

- Его зовут Мун. Он такой же яркий, как луна, освещающая ночь, сильный и быстрый.

Ипвет уставилась на него, как на сумасшедшего.

- Лошадь, Хуэй. Ты не гиксос.

- Я могу ездить верхом, как один из них.

- Скажи мне, ты же не ожидаешь, что я поеду на этой штуке?

- Я жду, что ты воспользуешься своей смекалкой, которая всегда меня обводила вокруг пальца. Если ты поедешь, то мы сбежим. А если не поедешь, то будешь ждать здесь своего нового мужа.

Хуэй рассмеялся, но когда он посмотрел ей в лицо, то увидел там страх.

- Ты должна доверять мне, - настаивал он. - Я научился ездить верхом, и езжу хорошо. Обними меня и прижмись крепче, и мы полетим через пустыню, как ветер. К новой жизни для тебя - лучшей жизни.

- Куда?

- В Фивы.

Хуэй был уверен, что Тан поможет ему найти место для Ипвет и способ прокормить ее.

- Я уже говорил тебе, что теперь я уважаемый солдат. Я купаюсь в славе, которой осыпают гвардейцев Синего Крокодила. Поверь мне, Ипвет. Ты спасла мою жизнь, а теперь я спасу твою. Фивы - город чудес, и все, что он может предложить, будет твоим.

Хуэй мог бы сказать, что она узнала его серебряный язык, но на этот раз она не презирала его. Она кивнула и вскоре уже сидела на Муне, крепко обняв брата. Хуэй проревел, чтобы ворота открылись, и подтолкнул Муна. Когда лошадь перешла в галоп, Ипвет закричала, ее хватка усилилась, и Хуэй представил ее с зажмуренными глазами. Он рассмеялся с такой глубокой радостью, какой давно не испытывал.

Тень стены накрыла их, и они оказались в пустошах, окруженные клубами пыли, мчащимися навстречу красному солнцу, колеблющемуся на краю горизонта.

***

Тонкое облачко пыли мерцало в знойном мареве. У Хуэя сжалось сердце, когда он увидел линию, поднимающуюся из пустошей и несущуюся к ним. Это могло быть только одно. И он знал, что если он мог видеть приближающийся военный отряд гиксосов, Кхиан также смог бы распознать предательское облако пыли одинокого всадника, пересекающего пустую землю. Насколько трудно было бы ему осознать, что это был ненавистный Хуэй, который предал его и украл одного из их ценных скакунов?

- Возможно, они нас не заметили??- крикнула ему в спину Ипвет. Ее интеллект был острее, чем у него, и она уже догадалась, что означало это облако.

- Глаза гиксосов видят на огромные расстояния, ведь они проводят многие дни со своими лошадьми на открытой местности. Они увидят.

Три облака поменьше отделились от накатывающей бури, развернулись и стрелой полетели к ним.

- Держись крепче! - взревел Хуэй. - Варвары более искусны в седле, чем я, но мы должны молиться, чтобы их кони уже устали от пройденного расстояния.

Хуэй ударил на пятками, и Мун помчался быстрее, сворачивая с караванной тропы.

- Им нужно преодолеть слишком большое расстояние, - сказала Ипвет.

- Им нужно только подойти достаточно близко, чтобы пустить в ход свои луки. Гиксосы могут скакать со скоростью ветра и при этом посылать стрелу достаточно метко, чтобы поразить травинку.

Хуэй склонился над шеей своего коня, чувствуя, как ветер обдувает его лицо. Мун был силен и быстр, но вдали от тропы пески переходили в каменистую местность, и он не мог рисковать, чтобы конь сломал ногу.

Он почувствовал, как Ипвет повернулась у него за спиной.

- Все еще идут, - сказала она. - И они приближаются.

Хуэй почувствовал, как огонь в его сердце разгорается все ярче. Он не подведет свою сестру. Она заслужила ту жизнь, которую он ей обещал.

- Если я что-то и умею делать, так это бегать и прятаться, - сказал он, пытаясь поднять ей настроение. - А еще пить, играть в азартные игры и брать то, что мне не принадлежит.

Что бы она ни ответила, был слышен только стук копыт по земле и биение крови в его голове.

Объезжая широкие дюны и острые зубцы скалистых выступов, они ехали, казалось, целую вечность, пока Хуэй, прищурившись, не посмотрел вперед и не почувствовал проблеск надежды.

- У меня есть план, - сказал он.

- У тебя всегда есть план, - пробормотала Ипвет.

Он не услышал радости в ее голосе.

Земля впереди была изрезана низкими долинами, засушливыми каналами, по которым реки и ручьи устремлялись во время сезона наводнений в давно минувшие дни. Когда были построены водохранилище и канал в Лахун, вода со всего этого района была отведена в новое русло.

Мудрый человек поехал бы по краю этих коварных долин, но Хуэй повел Муна вниз по склону к старому руслу реки. Они потеряли некоторое время, преодолевая каменистый склон, но теперь они были ниже уровня видимости своих преследователей.

Хуэй снова уперся пятками, толкая Муна так быстро, как только осмеливался. Они обогнули высокие скалы, которые когда-то, должно быть, были островами в потоке, и перепрыгнули через расщелины. Эти каналы и притоки представляли собой лабиринт, некоторые из них были едва достаточно широки, чтобы Мун мог пройти по ним рысью, некоторые были настолько мелкими, что их было бы видно над уровнем земли.

Хуэй пробормотал молитву, выбирая пути наугад. Если варвары хотят искать их следы, пусть ищут. Они потеряют драгоценное время, спешиваясь и осматривая землю в поисках следов.

Наконец, когда приток, по которому они ехали, иссяк, Хуэй остановил Муна и склонил голову набок. Завывал ветер, но за всем этим на земле царила лишь тишина.

- Мы оторвались от них, - с облегчением выдохнула Ипвет. - Твой план сработал. На этот раз. - Она обняла его. - Возможно, я даже начну верить этим диким россказням о том, что ты опытный и отважный солдат.

Хуэй рассмеялся. - Значит, Фивы и новая жизнь.

Но когда они поскакали к Нилу, он оглянулся. Лахун все еще ждал вдалеке, а Исетнофрет и Кен праздновали великую победу, даже не скрепленную браком. Этого нельзя было допустить.

Он вернется.

***

Лезвия света вспыхнули из золотого ларца. Толпы, выстроившиеся вдоль улицы, ахнули, когда увидели ларец, сверкающий на солнце во главе медленной процессии знати и торжественных жрецов, направляющихся к великому храму в Фивах. Как ярко он сиял. Несомненно, в нем должна быть сила самого Ра, думали многие. И, возможно, так оно и было.

Когда свистящее дыхание стихло, единственным звуком, нарушавшим тишину утра, была размеренная поступь кожаных подошв священников в их чистых льняных одеждах, с глазами, затененными лазурным макияжем. Никогда еще шумный Город Ста Врат не был таким тихим. Никогда еще его население не было охвачено таким благоговением.

Зрители благоговейно склонились, когда ларец проплыл мимо, но Хуэй смотрел на него с другими эмоциями. Однажды он прижимал его содержимое к груди. С каждого из четырех углов крышки взлетали крылья. По бокам мастера выгравировали замысловатый узор из лучей, исходящих из круга, символизирующий силу Ра, животворящего солнца.

А внутри покоился волшебный дар богов – Камень Ка.

Хуэй посмотрел мимо шеренги бритоголовых священников на огромную процессию. В хвосте шествовали придворные в своих нарядах, подняв подбородки и устремив взгляд вперед. По какой-то причине фараон решил перенести двор из Элефантины в Фивы. Возможно, это была растущая угроза со стороны Красного Самозванца, лжефараона, который правил северными пределами. Какова бы ни была причина, она должна была быть действительно велика, чтобы объяснить решение принести камень Ка из храма, где он хранился с тех пор, как Бакари перевез его из Лахуна. Конечно, фараон должен быть обеспокоен, если чувствовал, что ему нужна сила богов под рукой, чтобы защитить его в любое время.

Хуэй сморщил нос от сладкого запаха благовоний. На шаг позади жрецов храмовые мальчики размахивали серебряными тарелками на кожаных ремешках, на которых тлели благовония. Впереди один мальчик окропил ослиным молоком землю, по которой проходил Камень Ка.

Хуэй вспомнил ту страсть, которую он испытал, когда впервые украл этот волшебный камень у Сорокопутов. Он был убежден, что это изменит его жизнь. И это произошло – но совсем не так, как он себе представлял.

Когда золотой ларец проплыл мимо, рука Хуэя бессознательно скользнула к рукояти нового бронзового меча, висевшего у него на боку, - знак его растущего статуса в гвардии Синего Крокодила. Тан был доволен тем, как он проявил себя во время секретной миссии по доставке послания Таите. Акх-Гор решил, что его новобранцу можно доверять. Евнух не был убежден, но, когда Тан принял решение, никто не мог его переубедить.

И настроение у Тана было приподнятое. Наступил мир. Впервые на памяти живущих Сорокопуты больше не охотились на людей. Новые фермы строились вдоль границы плодородной зоны, района, который еще совсем недавно считался бы слишком уязвимым из-за набегов бандитов. Торговля по Нилу увеличилась почти на треть, река наполнилась таким количеством судов, что некоторые говорили, что можно было пройти с одного берега на другой, не замочив ног. Караваны запрудили пути с востока через Синай и вдоль берегов воды. Чудо, совершенное Таном, изменило жизнь каждого, и говорили, что сам фараон испытывал величайшее уважение к своему полководцу. Тан был вознагражден более высоким положением в армии и всеми ресурсами, необходимыми ему для пополнения рядов солдат и строительства новых боевых галер для бесконечной борьбы с Красным Претендентом в Нижнем Царстве.

В мире все было хорошо. За исключением... глаза Хуэя метнулись на запад, к Лахуну, скрывающемуся за горизонтом. То, что лежало там, преследовало его во снах. Он никогда не сможет обрести покой, пока все не будет исправлено.

Когда Хуэй вглядывался в дымку за рекой, он почувствовал на себе чей-то взгляд. Он оглянулся на процессию. Одно лицо было повернуто в его сторону. Глаза, похожие на глубокие колодцы, холодные и темные. Гранитные черты лица застыли, линии стали глубокими тенями в лучах яркого солнца. Высокий человек, скелет, мститель из могилы.

Бакари.

Хуэй вздрогнул и отступил, толпа сомкнулась вокруг него, как будто он скользнул под поверхность реки.

Узнал ли его мрачный повелитель после столького времени? Возможно, он неправильно истолковал злобу в этом взгляде.

Хотя Хуэй пытался успокоить себя, его ноги унеслись прочь от толпы, вглубь города.

***

Хуэй бежал по прохладной тени узких переулков, прочь от величественных побеленных зданий. Пыль клубилась у его ног, пока он не замедлил шаг и не оглянулся через плечо. За ним никто не следил. Прислонившись к глинобитной стене одного из небольших домов, он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, прежде чем войти.

Ипвет вышла.

- В этом доме скоро будет смерть, попомни мои слова! - гневно заявила она.

Хуэй вздохнул. - Опять?

- Поговори с ней, прежде чем я... - Слова застряли у нее в горле, и с криком разочарования его сестра всплеснула руками.

Хуэй прошел мимо Ипвет и вошел в дом. Внутри он почувствовал головокружительный аромат лаванды и розы, совсем не похожий на затхлые запахи, пропитавшие кирпич, когда Тан впервые нашел это жилище для его близких.

Ахура стояла в центре зала. Ее губы изогнулись в улыбке, которую многие сочли бы милой, но Хуэй знал, что это вызов. Она также изменилась с тех пор, как ее освободили из крепости Басти Жестокого. Она была чистой и благоухающей, синяки, покрывавшие ее тело, теперь исчезли. Ее волосы сияли, темные глаза были обрамлены мерцающим медным макияжем. Ее простое льняное платье облегало ее изгибы, безупречно чистая ткань светилась в полумраке комнаты.

- Ахура, - взмолился Хуэй, протягивая руки.

- Твоя сестра подобна лепестку розы, - сказала она. - Ее так легко ранить.

- Эти договоренности не идеальны, но на данный момент это все, что у вас есть. Вы должны научиться хорошо жить вместе.

- Да ведь я сияю, как золотая пластинка. Это твоя сестра - маленькое черное облачко. - Ахура подняла палец. - Похоже, она думает, что я какая-то грязная шлюха или рабыня, которая должна склонять голову перед высокородной госпожой. Но мы равны, она и я.

- Я никогда не говорил ничего другого! - бушевала Ипвет у двери.

Ахура пожала плечами, полуобернувшись.

Глаза Ипвет сверкнули, но прежде чем она успела огрызнуться, Хуэй поднял ладони.

- Вы обе пережили трудности. Вас обоих ждала несчастная судьба. А теперь вы свободны. Празднуйте это время, я прошу вас.

- Очень хорошо, - фыркнула Ахура, все еще насмехаясь.

- Если ты так проводишь свои дни, я счастлив, что моя постель находится в казармах Синих крокодилов. - Хуэй расхаживал по комнате. - У нас есть дела поважнее, которые должны нас занять. - Он рассказал им о холодном взгляде Бакари и страхах, зарождающихся внутри него.

- Ты больше не преступник, - добавила Ахура. - Ты ценный солдат в армии фараона...

- А Бакари ухо фараона.

Хуэй тяжело опустился на табурет, уронив голову на руки. Ему надоело убегать и прятаться. Он не мог вынести бегства из Фив – не сейчас, когда его жизнь, казалось, наконец-то вернулась к свету.

Ипвет прикусила губу. - Возможно, пришло время очистить свое имя. Начать все сначала.

- Как? Судебный процесс был проведен, решение вынесено. Меня признали убийцей. Мой приговор ясен.

- Возможно, он не узнал тебя, - настаивала Ипвет. -И даже если узнал, Фивы - город, полный множества людей, и ты - одно лицо среди них. Это не Лахун. И, кроме того, - продолжила она, - его многое отвлекает. Война с Красным Претендентом скоро разгорится еще жарче, ведь он пересек границу и захватил Асьют, так говорят сплетни.

Хуэй кивнул. Возможно, они были правы.

Как только Ипвет выскользнула, чтобы посмотреть, сможет ли она узнать больше от женщин на улице, Хуэй повернулся к Ахуре.

- Моя сестра - хорошая женщина.

- Так и есть. Я не слепая. Возможно, мы слишком похожи. У нас обоих есть огонь, который ярко горит в груди.

- Это правда, - Он вздохнул. - Сделайте все, что в ваших силах, чтобы найти общий язык. Если здесь будет мир, я смогу сосредоточиться на том, что нам нужно сделать.

- Например, снова увидеть свою мать. Ахура провела пальцем по своему горлу.

Хуэй почувствовал, как напряглось его лицо. - Судьба снова и снова мешала мне, но это потому, что боги решили, что еще не пришло время для моей мести. Оно придет. Скоро, я надеюсь, я молюсь.

- Ты найдешь способ, такой человек, как ты.

Хуэй был удивлен ответом Ахуры.

Была ли там нежность, которую я услышал в ее словах? Уважение?

Ему было трудно в это поверить. Она выдавала себя за его жену здесь, в Фивах, на потеху Тана, но больше не отдавалась ему. В этом больше не было никакой необходимости. И все же он боялся, что любит ее и, вероятно, всегда будет любить, каковы бы ни были ее чувства к нему. У нее была душа, которая бушевала, как огонь, и его тянуло к ней, как мотылька к свету.

- Месть - это то, что я понимаю, - говорила она, ее голос был таким же низким и жестким, как и в те ночи в лагере Сорокапутов. - Я долго думала о том, чтобы снова навестить своего бессердечного отца. Я не забыла, как он бросил меня. Но сейчас я могу отложить это дело. Как и ты. - Она наклонилась и задышала ему в ухо: - Мечтай, мечтай сильно, и путь откроется перед тобой.

***

- Боги прокляли меня. - в голосе евнуха была горечь, когда он стоял в дверях своего дома.

Хуэй изобразил извиняющуюся улыбку.

Таита отступил в сторону и взмахом руки пригласил его войти.

- Еще какие-то дела от Тана? Я почти не видел его в последнее время из-за требований, предъявляемых к нему его новым повышенным статусом, и всей работы, которую он контролирует на верфях.

Таита был одет в мантию, расшитую разноцветными лентами на груди и перетянутую на талии малиновым поясом. Кожа его предплечий блестела от масла, и Хуэй чувствовал нежный аромат лимона и сандалового дерева, исходящий от тепла его тела.

- Я уверен, что Акх-Гор хотел бы, чтобы я передал его наилучшие пожелания своему лучшему другу, - сказал Хуэй с поклоном. Когда он поднял глаза, Таита прищурился. Этот, безусловно, слишком мудр. "Он мог раскусить любую уловку", - подумал Хуэй.

- Тан был очень доволен моей преданной работой на него", - поспешно продолжил Хуэй. - Послание тебе, и о тебе, и все остальное. И, похоже, я заслужил его доверие. Он поднял мой статус наравне со своим собственным.

- Ах. Ты теперь генерал?

- Пока нет. Не совсем. Но со временем? Кто знает?

Глаза Таиты закрылись, и он глубоко вздохнул, как будто пытался сдержать чихание.

- Важно то, что он доверяет мне, - сказал Хуэй, чувствуя, что момент ускользает от него. - И, конечно, Тан доверяет тебе. Я бы сказал, что для такого человека, как Акх-Гор, доверие - это показатель для нас обоих.

- Говори, умоляю тебя. Я чувствую, как умираю от нетерпения.

Хуэй оглядел прохладную комнату со свисающими полосами прозрачного полотна, развевающимися на ветру через окно, и увидел груды свитков, чернильниц, кистей и папируса, и он понял, что пришел в нужное место.

- Тан сказал мне, что ты самый мудрый человек, которого он знает. Возможно, самый мудрый человек во всем Египте.

- Продолжай.

Черты лица евнуха приняли знакомое надменное выражение, но Хуэю показалось, что он заметил огонек в глазах, который свидетельствовал о том, что его лесть сработала.

- Ты знаешь об истории этой земли, и о линии царей, и о времени ежегодного наводнения, и о полете птиц, и о передвижениях речных коров и крокодилов, и все это великие вещи. Но Акх-Гор сказал мне, что ты также знаешь о высших способностях – исцелении с помощью лекарств, пророчествах, снах и путях богов.

- Да, кое-что из этого входит в мою компетенцию.

- Тогда я прошу твоей помощи. Направь меня...

Таита поднял руку, чтобы заставить его замолчать. - У меня важная работа. Неужели ты думаешь, что я зову каждого вора и мошенника в Фивах?

Хуэй почувствовал отчаяние, но затем лицо евнуха смягчилось.

- И так уже потрачено впустую достаточно времени, - сказал Таита, махнув рукой. - Тогда говори. Но сделай это быстро.

- Мне приснился сон, и я хотел бы знать его значение.

- Нам говорят, что есть две формы сновидений. Те, которые являются ложными и предназначены для обмана. И те, которые являются информативными – пророческими - посланными богами, чтобы направлять сновидца.

- Этот был послан богами. Они навестили меня в нем.

Хуэй описал свое видение Сета и Анубиса, которое пришло к нему после того, как он стал свидетелем того, как Исетнофрет и Кен участвовали в ритуале своего культа. Он наблюдал, как брови евнуха нахмурились, а взгляд стал отстраненным. Он был явно заинтригован тем, что услышал.

Как только история была рассказана, Таита постучал тонким пальцем по своему подбородку и сказал: - Боги действительно говорили с тобой.

- Что это значит?

- Кто будет царем? - размышлял мудрец, повторяя слова, которые Хуэй услышал от Сета на той огромной, безликой равнине сна. - Осирис. Убит и искалечен своим собственным братом, Сетом. Это предупреждение для тебя, чтобы ты остерегался близкого человека, который хочет причинить тебе зло. У тебя есть брат?

Хуэй почувствовал, как зашевелились волоски на его предплечье. Если бы только он понял это сообщение от богов той ночью, он, возможно, не доверял бы Квену так сильно, и тогда, возможно, он нашел бы какой-нибудь способ предотвратить заговор.

- Кто будет царем? - продолжал Таита. - Кто победит в этой битве и унаследует мир. Ты знаешь историю Осириса? Ты должен знать.

Хуэй знал, но он сказал: - Расскажи мне.

- Осирис, великий царь Египта, был убит своим братом Сетом, чтобы узурпировать трон. Жена Осириса Исида восстановила его тело, чтобы они могли зачать ребенка – Гора. Поначалу Гор был уязвим и нуждался в защите своей матери. Но он вырос в могущественного воина, который стал соперником Сета за трон. В конечном счете Гор одержал победу и своей победой восстановил равновесие Маат в Египте.

Хуэй почувствовал параллели со своей собственной жизнью. Он вздрогнул, почувствовав холодное прикосновение судьбы к своему позвоночнику.

- А Анубис?

- Анубис взвешивает сердца и решает, какие души будут допущены в загробную жизнь, мой маленький воришка. Он решает, кто достоин.

Хуэй поежился. Глаза евнуха, казалось, сверлили его, как будто этот человек мог прочитать каждую мысль, проходящую в его голове.

- Боги наблюдают за тобой, - продолжал Таита, - и они судят тебя.

Могут ли они судить меня больше, чем я судил себя?

Теперь Хуэй мог видеть то, что он всегда знал, и то, чего хотела Ипвет, было неправдой- что он никогда не сможет отказаться от своей борьбы за месть. Борьба будет продолжаться до тех пор, пока он или его брат и мать не будут мертвы. Боги говорили.

Хуэй знал, что его победа будет зависеть от того, достаточно ли он достоин. Был ли он вором, трусом и убийцей или хорошим, смелым человеком? Выбор был за ним.

Он чувствовал, что Таита смотрит на него своим проницательным взглядом, но евнух был достаточно добр – или достаточно мудр – чтобы не совать нос в чужие дела.

- Прими мою благодарность за это. У меня есть еще одна просьба, - отважился Хуэй. - Тан сказал мне, что ты адепт Лабиринтов Амона-Ра и что ты можешь предсказывать будущее.

- Ему не следовало тебе этого говорить.

- Но ты можешь это сделать? У тебя есть сила разогнать туман и увидеть, что ждет впереди?

- Это не так просто. - Лицо Таиты потемнело. - Гадание по Лабиринтам Амона-Ра приносит свои плоды. Топливо, в котором он нуждается, - это сама жизненная сила провидца. Мне потребовались бы дни, чтобы прийти в себя.

- Я бы не стал просить тебя ни о чем таком, что заставило бы тебя страдать. Но на волоске висят жизни, возможно, многие жизни.

Таита вскинул руки в воздух и издал крик разочарования. Он повернулся к Хуэю, его глаза сверкали.

Я не буду задавать тебе вопросов о твоих делах. По правде говоря, я все еще не уверен, что смогу поверить словам, которые слетают с твоих губ, поэтому спрашивать бессмысленно. Но ты воззвал к моей лучшей натуре, случайно или намеренно, я не знаю. И если ты действительно говоришь, что можно спасти жизни, выполнив твою просьбу, тогда я не могу тебе отказать.

Жизни? Да, его собственную, конечно. Но Исетнофрет была темной и мрачной силой, и он мог представить, как многие другие пострадают в ее стремлении к власти и влиянию. Ложь давалась Хуэю легко с тех пор, как он сбежал из Лахуна, но здесь он чувствовал, что может быть честным.

- Я говорю правду.

Таита поджал губы, раздраженный тем, что оказался в такой ситуации.

- Очень хорошо, - отрезал он.

Евнух развернулся на каблуках и засуетился по комнате, хватая баночки с травами и горшочки с мазями, кувшин сладкого белого вина, ступку и пестик. Он порылся в сундуке и вытащил маленький кожаный мешочек, который положил сбоку.

Хуэй следил за каждым его движением, пытаясь понять, что означает этот акт пророчества. Таита измельчил травы, двумя черпаками размешал пасту, залил ее вином и вылил в чашку. На мгновение он уставился на зелье в своей руке, словно боясь его выпить, а затем одним глотком выпил его.

- Что сделает это зелье? - спросил Хуэй.

Евнух посмотрел на него, по-видимому, раздумывая, стоит ли отвечать на этот глупый вопрос, а затем сказал: - Это откроет глаза души.

Хуэй наблюдал, как веки мудреца затрепетали, а мечтательное выражение омрачило его лицо, когда зелье подействовало с поразительной скоростью. Таита плюхнулся на хорошо набитую подушку и высыпал содержимое кожаного мешочка на каменные плиты. Оттуда выпали десять дисков из слоновой кости.

- Что бы ты хотел знать? - спросил мудрец.

У Хуэя пересохло во рту. Мысленным взором он увидел лицо Исетнофрет, и это холодное желание мести образовало оболочку вокруг его сердца. Не проходило и дня, чтобы он не представлял себе, как лишит ее жизни.

- Добьюсь ли я когда-нибудь справедливости для своего отца.

- Задай вопрос духам. - Таита впился в него взглядом.

- Найду ли я справедливость для своего отца?

Евнух взял один из дисков и зажал его между большим и указательным пальцами, поворачивая так, чтобы он светился белым в свете из окна. Хуэй увидел, что на нем был нанесен знак – две изогнутые вертикальные линии, разделенные пополам третьей.

- Я вырезал символы на каждом из Лабиринтов своими собственными руками, - сказал Таита невнятным голосом. Он смотрел на свет, отражающийся от слоновой кости, сквозь прищуренные глаза. - Их десять. Десять - число силы. Каждый из них представляет собой небольшую часть жизни каждого человека, от рождения до смерти. Снова и снова я дышал на них, пока не напитал их частью своей собственной жизненной силы. - Он улыбнулся, восхищаясь своей работой, а затем произнес: - Я открываю свою душу, чтобы духи пророчества могли войти в нее.

Хуэй вздрогнул и оглядел углы комнаты. Что там может проявиться?

Таита дернулся, по-видимому, осознав, что Хуэй все еще был здесь. Он махнул рукой в сторону двери.

- Ты получишь свой ответ, когда духи закончат со мной. Возвращайся сюда, когда наступит ночь.

Хуэй поспешил прочь. Ему не нужно было повторять дважды. И все же, торопясь, он мог думать только об Исетнофрет. Его мысли возвращались к тем дням в доме отца, когда она впадала в ярость, которая возникала из ниоткуда. Он вспомнил, как она избила раба метлой, которую вырвала из его рук, и другой случай, когда она бросила в одну из своих служанок украшение, разбив девушке голову. В те моменты ярости ее глаза загорались безумием. Если бы только он распознал эти признаки в то время, возможно, он смог бы предотвратить смерть своего отца. Но теперь было слишком поздно думать об этом. Все, что он мог сделать, - это загладить свою вину.

***

Над мерцающей водой пели пилы. Молотки отбивали сопутствующий ритм, а песни корабелов во весь голос разносились по пеклу сухого дока. Некоторые судостроители носили килты, но другие были обнажены в палящую жару, и пот катился с них градом, пока они трудились без перерыва. Они тащили на плечах штабеля досок с берега реки, где плотники рубили и строгали свежую кедровую древесину, недавно выгруженную с барж, идущих из Библоса. Они вбивали деревянные заглушки, чтобы скрепить доски, и напрягались, чтобы поднять высокие мачты с помощью скрипящих папирусных веревок. Лопасти ловкими взмахами придавали форму веслам, а рули были подняты на корму. Танец корабелов кружился бесконечно.

В воздухе витал горький запах смолы. Из бурлящих котлов подмастерья выливали густую черную жидкость на корпуса кораблей для их герметизации. Парни закрывали рты шарфами, чтобы не задыхаться от удушливых паров, но время от времени один из них не выдерживал, падал на колени и его рвало.

В каналах, глубоко прорезанных в черной земле, остовы кораблей покоились на валках из стволов деревьев, ожидая завершения строительства. Затем отбрасывали клинья, и они с грохотом скатывались по пандусу туда, где вода хлестала через поднятый барьер, отделявший док от Нила.

Хуэй восхищался строительным ульем. Десятки – возможно, сотни – мускулистых мужчин копошились, как муравьи. Прикрывая глаза от солнца, он посмотрел на толпящихся рабочих. В доках здесь, на западном берегу, всегда было многолюдно, но никогда так, как сейчас. Они были на военном положении. Поскольку Красный Претендент продвигался за пределы своей базы в Нижнем Египте, эта, казалось бы, бесконечная война между двумя фараонами, как и предсказывала Ипвет, стала еще более жаркой. Вражеские силы должны были быть отбиты любой ценой, прежде чем они закрепятся. Сундуки были открыты. С неба посыпался золотой дождь. И вот каков был результат.

Хуэй изучал обретающие форму боевые галеры. Это были деревянные корабли, а не хлипкие тростниковые суда, используемые для торговли, – грандиозные по любым меркам и построенные с расчетом на прочность для предстоящей битвы. При таком темпе работы флот будет усилен в кратчайшие сроки.

Хуэй увидел человека, к которому пришел. Тан возвышался над корабельщиками, суетившимися вокруг него с охапками папирусных чертежей, выкрикивая приказы и жестикулируя, полностью контролируя выполняемую работу.

Хуэй не решался беспокоить Акх-Гора во время его важной работы. Но Тан заметил его, отпустил корабельщиков и подозвал Хуэя.

- Видел ли ты когда-нибудь такое великолепие? - сказал генерал.

- Корабельщики усердно трудятся под твоим командованием, Акх-Гор.

- Вся хвала фараону за то, что он предоставил нам необходимые ресурсы. Наш флот стал слишком слабым, корабли слишком старыми для предстоящей битвы. С этими галерами мы сможем прорваться сквозь флот Красного Претендента в кратчайшие сроки.

Хуэй сказал: - Красный Претендент может быть не единственной угрозой. До нас до сих пор доходят слухи о варварах с востока, проникающих в Египет. Нет ли опасности, что они могут закрепиться, пока наше внимание сосредоточено в другом месте?

- Потребуется немало усилий, чтобы убедить меня в том, что банды варваров-мародеров представляют какую-либо угрозу. Конечно, не больше, чем Сорокопуты, и их дни сочтены.

- Я слышал, что в Лахуне могут быть коварные шакалы, готовые вступить в сговор с гиксосами и принять их за стенами.

Тан посмотрел на Хуэя. - Твой дом?

- В давно минувшие дни.

Хуэй отвернулся от пристального взгляда другого мужчины. Чем меньше будет известно о его прошлом, тем лучше.

- И ты беспокоишься о своем доме, - сказал Тан. - Я понимаю это. Ты готов сделать все возможное, чтобы помочь своему народу. Это похвально.

- Я знаю свои обязанности на вашей службе. Но если бы я мог каким-то образом вернуться в Лахун...

Хуэй позволил словам повиснуть в воздухе. Пусть его господин увидит в его словах только благородные намерения, а не грязное желание отомстить. Но в этот день оно горело как никогда. В преддверии войны он только об этом и мог думать.

Тан на мгновение задумался.

- Вот мое предложение. Мне нужно, чтобы ты был со мной в предстоящей битве. На борту одного из этих кораблей, на руководящей должности. У тебя больше мозгов, чем у многих людей под моим командованием. Иногда это более мощное оружие, чем любой клинок. Я поведу армию на сухопутное наступление на Асьют. Ты присоединяешься к команде на одном из здешних кораблей. Встань рядом с капитаном и поделись с ним своей мудростью. И если мы победим, а ты будешь действовать смело, я отправлю с тобой три корабля в Лахун, прежде чем мы вернемся в Фивы. Что скажешь?

Хуэй кивнул. - Я принимаю ваше предложение.

Этим человеком он восхищался почти так же сильно, как и своим отцом.

Тан кивнул. - Фарид разведал подходы к Асьюту, готовясь к нашему нападению. Когда он вернется, отправь его в Лахун по моему приказу. Как странник по пустыне, он сможет войти в город, и он сможет узнать многое, что принесет тебе пользу, как только ты доберешься до него. И если возникнет какая-либо угроза со стороны гиксосов, Фарид - тот человек, который даст нам знать.

Когда Тан повернулся обратно к группе корабельных плотников, Хуэй был доволен. Он был уверен, что пройдет целая вечность, прежде чем он сможет вернуться в Лахун, чтобы противостоять Исетнофрет. Теперь ему оставалось только пережить кровавую речную битву и вернуться с головой на шее.

Хуэй вернулся на пароме на восточный берег и под палящим зноем бродил по набережной, высматривая толпы моряков и торговцев. В конце концов он увидел знакомое лицо, которое хотел найти.

Тау тащил тюк с края причала, его лицо было красным от напряжения. Оглянувшись, по-видимому, чтобы убедиться, что за ним не наблюдает его хозяин, он тяжело опустился на тюк и вытер пот со лба.

- Ты работаешь больше, чем любое вьючное животное, - сказал Хуэй, подходя.

- Если бы я этого не делал, я бы не ел.

- Держу пари, ты не обязан своему хозяину. Если бы я предложил тебе работу за более высокую плату, хотя и гораздо более опасную, что бы ты сказал...?

- Да! - Мальчик вскочил на ноги.

Хуэй рассмеялся. - Сначала ты должен услышать, что это за работа.

- Это не имеет значения, - сказал парень. - Мои дни - это бесконечное страдание, и так было всегда, сколько я себя помню. Я сделаю все, чтобы сбежать.

- Оставь его в покое!

Адом неуклюже двинулся к ним, его челюсти тряслись, а лицо исказилось от ярости. Очевидно, он считал Хуэя ответственным за его унизительное погружение в реку.

- Мальчик - моя собственность.

- Уже нет, - ответил Хуэй. - Теперь он сам себе хозяин.

- Ты не заберешь его у меня. - Огромные кулаки Адома сжались.

Хуэй выхватил меч и приставил его к груди лодочника.

- Ты хочешь бросить вызов одному из людей фараона? Действительно, смелость - не бояться одного из гвардейцев Синего Крокодила.

Адом уставился на него, его глаза скользили по длине этого мерцающего клинка, меча, который мог принадлежать только одному из легендарных стражников.

- Мудро, - продолжил Хуэй. - А теперь убирайся отсюда. Найди нового раба для мучений. Но выбирай хорошо, или он ночью перережет тебе горло и выкинет твое тело за борт.

Кипя от злости, Адом зашагал прочь.

Хуэй повернулся к мальчику. Глаза парня загорелись.

- Я никогда этого не забуду. Я буду хранить тебе верность до самой моей смерти.

- Подожди, пока не посмотришь в лицо битве, прежде чем благодарить меня. Немедленно отправляйся в гарнизон. Найди капитана, который набирает новых рекрутов, и скажи ему, что тебя послал Хуэй. Скоро ты присоединишься ко мне на борту одной из военных галер. Твои знания о настроениях реки с лихвой обеспечат тебе хлеб насущный.

Глаза Тау расширились, и, не говоря больше ни слова, он развернулся на пятках и помчался в город. Хуэй был доволен, что сделал что-то хорошее, хотя ему еще предстояло пройти долгий путь, чтобы смыть кровь, запятнавшую его совесть. Насвистывая песню, которую, как он слышал, пели корабелы, он пошел прочь по темнеющим улицам.

***

В окнах дома Таиты не горел свет. Хуэй окликнул его от двери, но в прохладном воздухе повисла тишина. Он проскользнул внутрь и позволил глазам привыкнуть к полумраку. Евнух неподвижно растянулся на подушке, где его оставил Хуэй. Опасаясь худшего, он подскочил к мудрецу и схватил его за руку. Она была еще теплой.

Хуэй пошарил вокруг, пока не смог зажечь лампу. Красивые черты лица евнуха были изможденными, а кожа почти каменного цвета. Темные кольца окружали его глаза, а щеки выглядели впалыми, как у человека, который не ел несколько дней, хотя Хуэй видел его совсем недавно.

Таита уставился на Хуэя так, словно видел его впервые.

- Я путешествовал далеко от этого места, - прохрипел он, - к берегам великого черного океана.

Постепенно в глазах Таиты вспыхнуло пламя, и он, казалось, стал сильнее.

- Я летел все выше и выше, пока не парил в небесах, глядя вниз на эту нашу великую землю. - Его слова шелестели, как сухие листья. - Все стало темнее, чем в безлунную ночь, пока я не заметил туннель. В конце его горел свет. Путешествуя по туннелю, я обнаружил, что наблюдаю за разворачивающимся перед моими глазами ужасом – море крови, заливающее весь Египет и стекающее в песок.

Хуэй присел на корточки рядом с Таитой и прошептал: - Это твое пророчество?

- Это сбудется, - заверил евнух. - Так было угодно богам.

- Но что это значит? Как это отвечает на мой вопрос?

Голова Таиты откинулась назад, и он опустил дрожащую руку на глаза.

- Это еще не все. Но не все, что открывают духи, ясно. Эта кровь - часть твоего ответа, это правда. Но это еще не все.

Хуэй почувствовал, как его сердце забилось быстрее, пока он ждал, когда мудрец соберется с силами.

Наконец Таита продолжил: - Я видел, как этот багровый прилив докатился до самых стен Фив. Улицы внутри были погружены во тьму, но они не были пусты. Там ходила женщина. Может быть, она была призраком, я не знаю. Но когда она повернулась и посмотрела на меня, ее руки были красными от крови... и у нее не было лица.

***

Хуэй, спотыкаясь, брел по удушающей темноте улиц к гарнизону, но его мысли летели впереди него. Он испытал гнетущее чувство страха, представив себе эту безликую женщину – которой могла быть только Исетнофрет – крадущуюся по улицам Фив. Окровавленные руки, сказал Таита. Но была ли это собственная кровь Хуэя?

Его мать придет за Камнем Ка, ключом к ее стремлению править всем Египтом. Это могло быть единственным объяснением. Она приближалась к Фивам, и там будет кровь.

Хуэй оглянулся через плечо, но тени были слишком глубокими. Мысленным взором он видел ее там, призрак, идущий за ним по пятам, все ближе и ближе. Когда в нем шевельнулся страх, он бросился бежать. Когда он приблизился к белым стенам дворца, он снова оглянулся и почувствовал холодные тиски ужаса.

Из темноты вырисовывалась фигура.

Хуэй прищурился, вглядываясь в темноту. Сначала он мог видеть только изображение Исетнофрет, но затем появилась еще одна фигура, и еще одна, и он понял, что это были мужчины. Судя по их виду, дворцовая стража. Казалось, они гнались за ним.

Конечно, это был вопрос ошибочной идентификации? Он подумал о том, чтобы встретиться с ними лицом к лицу, но страх пересилил его, и он повернулся, чтобы убежать.

Перед ним стояли еще трое мужчин. Рукоять меча взметнулась и ударила его по голове, и мысли улетучились из головы.

***

Когда он пришел в себя, то лежал на спине на холодном камне, вдыхая промозглый воздух. На мгновение ему показалось, что он снова в Колодце в Лахуне, и все, что произошло с тех пор, было сном. Голова пульсировала, суставы болели от, видимо, сильного избиения.

Пока Хуэй пытался понять, где он находится, дверь со скрипом открылась, и в комнату хлынул свет лампы. Он находился в камере с грязной соломой, разбросанной по каменным плитам. Крыса метнулась прочь от внезапного яркого света.

Хуэй приподнялся на локтях.

- Что все это значит? Я член гвардии Синего крокодила. Я служу Тану.

- Нет, - прогрохотал низкий голос. - Ты грязный убийца, и теперь ты понесешь наказание, которого так долго избегал.

Господин Бакари вышел в луч света из дверного проема камеры. Хуэй молча проклинал себя. Он был слишком отвлечен своей жаждой мести своей матери и едва учел угрозу со стороны Бакари. Когда Хуэй посмотрел в эти темные глаза, он почувствовал ужасный страх перед тем, что, как он знал, теперь ждало его впереди. Увечье. Мучительная смерть. И никакой надежды воссоединиться со своим отцом в загробной жизни.

- Приготовься, - сказал Бакари. - Твой приговор будет приведен в исполнение на рассвете.

***

Сухой ветер гнал пыль по пустынной улице. Тени расползлись от розовых первых лучей солнца, и какофония птичьего пения нарушила тишину пышных садов больших домов, окружающих дворец.

Хуэй прищурился на свет, когда, спотыкаясь, отходил от ворот тюрьмы, с охранниками, по одному с каждого фланга. Он был раздет, обнажен перед богами и готов к исполнению своего приговора. Всякий раз, когда он замедлял шаг, один из охранников просовывал руку ему между лопаток, чтобы подтолкнуть его вперед, или хватал за запястье и тащил его, пока он чуть не падал.

Он был измучен – он не спал – и его тело болело от регулярных побоев. Помимо этого, никакой ужас не сотрясал его. Слезы страха не жгли его глаза. Он не боялся смерти, и это его удивляло. Все, что кипело внутри, - это глубокая горечь от того, что Исетнофрет избежит расплаты за свои преступления и что его отец никогда не будет отомщен.

Стражники повели его на площадь, где проходили публичные казни. Там ждал небольшой узел сановников, но толпы в этот час не было. Казалось, Бакари больше хотел выпустить его из этого мира, чем позволить его последним мучениям развлечь народ.

Хуэй выпрямился, приближаясь к этим мужчинам в их чистых льняных одеждах, с аккуратно нанесенным изумрудным и черным макияжем глаз. Он не выказывал никакого неповиновения, только то, что он не боялся того, что должно было произойти. Возможно, тогда они поймут, что этот приговор был несправедливым.

Бакари стоял в центре группы, его мертвенно-бледное тело возвышалось над остальными. Его темные глаза встретились с глазами Хуэя, и они потрескивали от презрения к никчемному шакалу перед ним.

- Признаешься ли ты наконец в своих преступлениях? - нараспев произнес аристократ.

- Я невиновен, - ответил Хуэй. - Я не буду лгать перед богами.

Бакари кивнул. Охранники схватили Хуэя за руки и потащили к покрытой пятнами и волдырями деревянной колонне, вмурованной в каменные плиты. Он увидел круг коричневой корки, окружавший столб для казни на белом известняке. Охранники завернули его руки за колонну и связали запястья.

- Как ты бессердечен, что не проявляешь никакого раскаяния в своем преступлении, - сказал Бакари. - Человек, который ради выгоды убил собственного отца, ниже змеи. Этот мир не будет оплакивать тебя.

- Я никого не убивал. Настоящий убийца все еще гуляет на свободе.

Бакари поднял руку, призывая его к молчанию. - Я больше не желаю слышать лжи. Время пришло.

Ветер завывал над пустой площадью. Хуэй услышал ровный скрежет. Один из высокопоставленных лиц отступил в сторону, чтобы показать мужчину с рябым лицом, проводящего точильным камнем по лезвию короткого ножа с толстым лезвием. Он поднял глаза и показал Хуэю белозубую ухмылку.

Хуэй изучал острое лезвие этого жестокого оружия, представляя, что должно было произойти.

Когда палач закончил свою работу, он отбросил точильный камень в сторону и неторопливо направился к Хуэю.

Бакари пристально наблюдал за происходящим, решив, что справедливость восторжествует.

Палач наклонился ближе. Хуэй почувствовал горький запах застарелого пота. Нож приблизился к его сжимающимся гениталиям. Он должен был войти под яички, а затем пилить до тех пор, пока Хуэй не лишится своего мужского достоинства. По крайней мере, агония продлится недолго, он надеялся... он молился.

- Остановись! - Команда прогремела по всей площади.

Тан прошел мимо Хуэя, чтобы предстать перед сановниками. Ипвет поспешила следом. Она бросила взгляд на Хуэя.

- В чем смысл этого перерыва, генерал? - спросил Бакари.

- Я здесь, чтобы просить об освобождении заключенного.

- Для этого уже слишком поздно. Судебный процесс уже давно завершился. Приговор был вынесен. И он был бы завершен много лун назад, если бы этот шакал не скрывался от глаз Маат.

Тан махнул рукой в сторону Хуэя.

- Этот человек - ценный член армии фараона под моим командованием и заслуженный воин в гвардии Синего Крокодила. Он помог избавить Египет от нашествия сорокопутов.

- Тем не менее, он убийца.

- Он не совершал преступления, в котором его обвиняли, - сказала Ипвет.

Бакари прищурился, глядя на нее. - Вы выступали от имени обвиняемого в Лахуне?

- Да. Я его сестра.

- Вы не представили никаких доказательств его невиновности...

- Но теперь я знаю правду. - Хуэй почувствовал прилив гордости, наблюдая, как Ипвет высоко держит голову. Она не собиралась унижаться в присутствии этих великих людей. - Яд был введен моей матерью, Исетнофрет, с молчаливого согласия моего брата Кена. Они сговорились убить моего отца, Хави, по одной причине – чтобы захватить власть в Лахуне и тем самым привести к власти варваров, которые нападали на караваны и рудники на востоке.

Бакари был не из тех, кто легко отступит.

- И все же...

- Она говорит правду, - настаивал Тан. - Наказать этого солдата за преступление, которого он не совершал, было бы мерзостью в глазах богов.

На площади воцарилась тишина. Бакари поднял глаза к голубым небесам, без сомнения, размышляя, как ему сохранить лицо.

- Я лично поручусь за него, - продолжил Тан, его голос смягчился, когда он попытался дать Бакари выход. - Я знаю какая храбрость живет живет в его сердце, и его ум будет неоценим, если мы хотим победить Красного Претендента.

- Ты такого высокого мнения о нем? - спросил Бакари.

Тан кивнул. - У меня нет лучшего человека под моим командованием.

Хуэй почувствовал прилив эмоций, услышав эти слова, даже если Тан сказал их только для того, чтобы спасти ему жизнь. Только его отец говорил о нем так.

- Дайте мне подумать об этом, - сказал Бакари.

- У нас нет времени, мой господин, - настаивал Тан спокойным голосом. - Подготовка к войне почти завершена.

Во время долгого молчания, повисшего над собравшимися, Хуэй видел, что Бакари борется с самим собой.

Наконец он кивнул.

- Очень хорошо. Ваши слова убедили меня, - сказал он, все еще звуча так, как будто он мог передумать.

- Благодарю вас, господин, - сказал Тан с поклоном.

Бакари хлопнул в ладоши и объявил: - Я услышал это новое доказательство и свидетельство генерала о характере заключенного, и я освобождаю этого человека.

Он зашагал прочь, как будто все происходящее теперь было ниже его интересов, а сановники поспешили за ним. Ипвет рвала путы Хуэя, пока его руки не освободились. Затем она обняла его и крепко прижала к себе.

- Я искала тебя, - пробормотала она, - и мне сказали в гарнизоне, что ты не вернулся в свою постель, поэтому я отправилась тебя искать. Когда я услышала, что ты в тюрьме, я сразу отправилась к Тану.’

- Ты во второй раз спасла мне жизнь, - выдохнул Хуэй ей на ухо. - Я не знаю, как тебя отблагодарить.

Когда она отстранилась, ее глаза заблестели.

- Мы должны заботиться друг о друге, брат. Мы - это все, что у нас есть сейчас.

Тан сделал шаг вперед. У него было суровое лицо.

- Тебе следовало сказать мне правду с самого начала. Есть еще что-нибудь, что я должен знать?

- Нет, - солгал Хуэй, улыбаясь так широко, как только мог.

Его жизнь была спасена, но, что более важно, он также получил еще один шанс получить жизнь своей матери.

- Хорошо. Тогда приготовься. Кампания по возвращению Асьюта начинается немедленно. Я хочу, чтобы ты поднялся на борт корабля до того, как солнце будет в зените.

***

На корме барабанщик размахивал мускулистыми руками, колотя по натянутой шкуре обмотанными льном палочками. Рокот разносился по скамьям, где гребцы напрягались в такт ударам. Все мужчины были раздеты до пояса, их тела блестели от жары, лица были мрачными и решительными. Под силой этих пульсирующих мышц боевая галера пробивалась вниз по течению великого Нила.

Хуэй стоял на возвышении на носу вместе с капитаном, бывалым моряком с обветренным лицом и брюшком, нависающим над килтом. Его звали Гарва. Хуэй полюбил его с того момента, как его назначили на это судно. Хотя лицо Гарвы было серьезным, его глаза сверкали, а юмор был сардоническим.

Когда корабль прорезал течение, Хуэй ухватился за поручень, чтобы не упасть. Гарва остался стоять прямо, расставив ноги и сложив руки за спиной. Он посмотрел на Хуэя.

- Мы еще сделаем из тебя моряка. Или выбросим тебя за борт к крокодилам вместе с остальным мусором. Одно или другое.

- Я ответил на зов долга, - выдохнул Хуэй, чувствуя, как у него скрутило живот, - но, боги мне свидетели, клянусь, я хочу прожить остаток своих дней на суше.

- Да, посмотрим, как ты переживешь этот день.

Галера была длинной, как бросок копья, с большим брюхом, одной мачтой и красно-белым полосатым парусом, который сейчас был спущен. На корме, за барабанщиком, еще одна приподнятая платформа служила опорой для рулевого, который стоял, положив руку на длинное деревянное весло, направлявшее корабль сквозь течения. Тау стоял рядом с ним, не сводя глаз с воды. Им не хватало опытных штурманов для растущего флота, и капитан похвалил Хуэя за то, что тот взял парня на борт. Он плавал по Нилу всю свою жизнь и знал его настроения лучше, чем кто-либо другой.

А позади плыл остальной флот, множество судов, разбросанных по реке. Грохот множества военных барабанов был подобен грому.

Когда они покинули Фивы, на обоих берегах собралась толпа, приветствовавшая их криками и улюлюканьем. Это было великолепное зрелище. Даже фараон был там, стоя на возвышении, его золотой головной убор блестел на солнце, а за ним следовали его старейшие и мудрейшие советники. Хуэй долго и пристально смотрел на царя, когда галера проплывала мимо, пытаясь запечатлеть это видение в своем сознании. Он никогда раньше не видел фараона и даже не мечтал, что когда-нибудь его увидит. Он помнил, как его грудь сжалась от эйфории, когда он наконец увидел этого представителя богов на земле, почувствовав удивление и благоговейный трепет. Но теперь, вспоминая прошлое, он не мог вспомнить подробностей лица фараона. В его памяти осталось лишь пятно, скрывавшееся под пышной короной.

Ипвет и Ахура махали ему с причала, их громкие крики поддержки боролись за его внимание, обе они прыгали и толкались. Ипвет беспокоилась о том, что он пойдет в бой. Ее глаза наполнились слезами, и она пыталась найти способы, чтобы он остался в Фивах. Ахура сказала ей, чтобы она не была такой слабой – Хуэй теперь был членом храброй гвардии Синего Крокодила, и у него была работа.

Накануне Тан повел армию вперед. Это тоже было зрелище, от которого у него кровь застучала в жилах. Орда лучших воинов во всем Египте, марширующая в едином строю, словно огромный зверь, восставший после дремоты, голодный и гордый. Их бронзовые щиты блестели на свету, и с его точки обзора на крыше одного из домов казалось, что море света движется на север. Конечно, ни один враг не мог видеть эту силу, надвигающуюся на них, и не дрожать от ужаса. Хуэй представил, как люди Красного Претендента бросают мечи и бегут, как испуганные дети, а Тан неумолимо наступает на них.

Но теперь битва вот-вот должна была начаться, и Фарид и другие разведчики вернулись из Асьюта. Пограничный город долгое время был жемчужиной в короне Верхнего Королевства. Будучи столицей тринадцатого нома, он занимал выгодное положение, недалеко от плодородной долины, рядом с высокими серыми скалами на краю пустыни. Через него проходило большое количество товаров, доставляемых из портов на севере караванами через западную пустыню. Оттуда богатства других земель отправлялись на юг, в Фивы и другие города Верхнего царства. Красный Претендент давно жаждал Асьют из-за его стратегического положения. Как только город окажется в его руках, торговля с югом будет прервана, и большая ее часть может быть направлена на пополнение его казны. Он пытался взять его, но его усилия были вялыми и легко отбивались. На этот раз все было по-другому. Красный Претендент становился все смелее. Казалось, стычек на границе уже недостаточно. Он хотел подчинить себе весь Египет, и Асьют был первым шагом.

Еще в Лахуне Хуэй слышал много историй об Асьюте. Дни стояли невыносимо жаркие, ночи - пронизывающе холодные. Люди были странными. Некоторые называли его Городом Волков, и говорили, что мертвых волков мумифицировали и помещали в гробницы на склоне холма. Почему люди так поступали, Хуэй понятия не имел, но богом, которому они поклонялись, был Анубис, который наблюдал за погребальными обрядами. Смерть и загробная жизнь всегда были близки народу Асьюта.

Хуэй почувствовал, как на него упала тень. Он поднял голову и увидел, что солнце стало бледным шаром в туманной пелене. Его ноздри сморщились от едкого запаха дыма. Поля вдоль западного берега горели, красные огни пылали в плотной серой стене. Дым превращал день в ночь и плыл по огромной реке, скрывая все, что лежало впереди.

Кто мог разжечь пламя? Тан и его войска, чтобы вызвать замешательство во время атаки, или армия Красного Претендента, ожесточенная и полная решимости нанести как можно больше урона при отступлении?

Галера шла вперед в удушливом дыму, и он сгущался вокруг них. В этом бесцветном мире звук стал глуше, барабанный бой пульсировал, как далекое биение сердца, шум битвы на суше то стихал, то пропадал.

Глаза Хуэя наполнились слезами, и он замотал шарфом нос и рот, чтобы не задохнуться. Капитан сделал то же самое. Гарва взревел: - Держи весла!

Матросы оперлись на шесты и подняли лопасти из потока. Лодка замедлила ход и поплыла. Корпус судна заскрипел, изгибаясь против течения, и близость звука странно усилилась.

Смаргивая слезы, Гарва облокотился на перила и, прищурившись, посмотрел вперед.

- Ни черта не видно, - проворчал он.

Хуэй наблюдал, как тело капитана напряглось от беспокойства. Они знали, что флот Красного Претендента находится где-то впереди, готовый вступить с ними в бой, прежде чем они смогут оказать поддержку армии, атакующей Асьют на суше.

Гарва осмотрел воду и взглянул на Хуэя.

- Какой курс?

- Какой... курс?

- Не повторяй мне в ответ мои слова. Тан говорит, что у тебя в черепе хороший ум, хотя он, должно быть, хорошо спрятан. Давай послушаем, что ты думаешь. Какой курс нам следует избрать?’

Хуэй почувствовал на себе тяжелый взгляд капитана. Он знал, что это было частью его быстрого обучения на флоте, но Гарва также испытывал его.

Он рискнул: - Мы будем держаться как можно ближе к берегу.

- Если у тебя есть идея, которую стоит услышать, говори смело!

Хуэй повторил то, что он сказал, более твердым голосом.

Капитан кивнул. - Почему ты так говоришь?

- Потому что флот Красного Претендента будет ждать. Они будут ожидать, что мы пойдем по глубокому каналу в центре реки. Если мы останемся у берега, то сможем заработать несколько мгновений неожиданности.

- Мы еще можем сделать из тебя моряка. - Гарва повернулся и махнул рулевому, подзывая его направить корабль ближе к западному берегу. - Тау! - закричал он.

Парень карабкался по скамьям, пока не добрался до носа. Капитан сунул ему в руки длинный зондирующий шест.

- С ним за борт. Я не хочу никаких сюрпризов. Проверь глубину и дай полный голос, если мы попадем в беду.

Тау кивнул и перелез через поручни на платформу на носу.

Корабль продолжал дрейфовать по жуткому миру. Хуэй напрягся, чтобы услышать звуки битвы далеко на земле, молясь, чтобы Тан победил. А если битва здесь будет проиграна, что тогда? Красный Претендент осмелел бы. Другие города падут. Сможет ли он вообще добраться до Фив?

Капитан пристально смотрел вперед, его глаза непрерывно рыскали по серым складкам в поисках первых признаков врага. Пока они продвигались вперед, одна из их родственных галер пронеслась мимо по центральному каналу, воспользовавшись более быстрым течением и людьми, все еще налегавшими на весла.

Гарва нахмурился.

За ней устремилась еще одна галера. На носу капитан обернулся и насмешливо помахал Гарве.

Первый корабль исчез в густом тумане. Мгновение спустя над водой разнесся ужасный раздирающий звук, за которым последовала какофония криков и воплей.

Гарва вцепился в поручень.

- Во имя Ра, что это такое?

Налетел порыв ветра, и завеса дыма рассеялась. Хуэй уставился на видение из ада. Ведущая галера была наполовину разорвана на части, словно клыками какого-то гигантского зверя, и быстро тонула. Некоторые люди все еще в ужасе цеплялись за свои скамьи. Один матрос обхватил руками мачту, его рот широко раскрывался, когда он кричал о помощи.

Остальные члены экипажа барахтались в реке, куда их швырнуло то, что разрушило их судно. Хуэй смотрел, как линии бурлящей воды неслись от берега к выжившим. Темная фигура под поверхностью добралась до ближайшего матроса. Крокодилы. Мужчина закричал, размахивая руками, когда его потащили вниз. Река бурлила там, где он был мгновение назад.

Поняв, что произошло, другие гребцы забились еще сильнее, пытаясь добраться до относительной безопасности своей тонущей галеры. Одного за другим безмолвные охотники тащили людей на верную смерть. Река потемнела, стала багровой, вода закипела. И когда рука последнего человека зависла рядом с местом кораблекрушения, гигантский крокодил выскочил наружу, перекатился, сомкнул челюсти вокруг своей жертвы и потащил ее вниз.

- Что случилось с галерой? - Хуэй ахнул.

Едва слова слетели с его губ, как второй корабль выскочил из дыма и пронесся мимо обломков первой галеры. Раздался тот же раздирающий звук, и на этот раз Хуэй увидел, как судно разваливается на части, как будто нож разрезал его надвое. Бревна разлетелись вдребезги, полетели осколки. Люди полетели за борт, их крики стали еще более душераздирающими, когда они поняли, что ждет их в глубине. Мачта раскололась и рухнула вниз, придавив двух человек. Их вой раздался, затем затих. Галера получила больший ущерб; она быстро пошла ко дну, корма скрылась под поверхностью, когда речная вода затопила разбитый корпус. Снова раздались крики - крокодилы пировали.

Хуэй почувствовал, как у него скрутило живот.

- Что случилось? - снова закричал он.

Капитан смотрел на кровавую бойню вокруг двух уничтоженных кораблей, ничего не понимая.

На перилах появилась рука, и Тау перевалился через них.

- Я вижу! - воскликнул он. - Я вижу!

Он указал на воду, текущую по глубокому каналу.

- Там! - сказал Тау, тыча пальцем. - Видишь?

Хуэй проследил за линией его руки и увидел круговой водоворот в воде, прежде чем течение продолжило течь с другой стороны.

- Клянусь мордой Анубиса! - крикнул Гарва. -Эти сыновья блудниц опустили под воду преграду - шип или что-то вроде того, что пронзит корпус корабля.- Он посмотрел вниз на Тау. - Ты молодец, парень.

Капитан спрыгнул с помоста и бросился через скамьи на корму. У рулевого весла он взревел и яростно замахал руками, пытаясь предупредить следующие галеры, чтобы они направились к берегу. Некоторые следовали его приказам. Другие проносились мимо, либо не замечая, либо игнорируя его предупреждения.

Еще один корабль разорвался надвое и затонул. Второе судно попыталось отклониться в последний момент. Одно из препятствий, скрытых под поверхностью, прошлось по краю корпуса, но не причинило серьезных повреждений. И все же галера, казалось, наткнулась на преграду, потому что остановилась, и как бы сильно ни налегали матросы на весла, она не двигалась с места.

Хуэй понял. Он оглянулся на клубящийся дым и красный отблеск, светящийся в его центре. Люди Красного Претендента разожгли костры на берегу; это могло быть единственным объяснением. Отвлекающий маневр, способ замаскировать разбитые суда, пока остальные не подоспели. Он выругался под нос. Они были слишком самоуверенны. Враг оказался хитрее, чем кто-либо из них ожидал.

Взревев от разочарования, Гарва вскарабкался на нос. Когда он втащил себя на платформу, галера вышла из облака дыма. отвернулся, глядя на воду, сверкающую под ярким светом открывшегося солнца. Но когда он оглянулся, то почувствовал, как холод пробежал по его телу.

Флот Красного Претендента двигался впереди, от берега к берегу. Хлопали паруса, развернутые для плавания вверх по течению, пестря пунцовыми, блестящими золотыми и изумрудными цветами. Некоторые выглядели меньше, чем большие военные галеры, построенные по приказу Тана. Но их было так много!

Гарва развернулся и проревел: - Луки!

Но когда команда прогремела по палубе, Хуэй вздрогнул от пронзительного воя, который он слишком хорошо знал. Действуя инстинктивно, он бросился вниз, схватил Тау и прижал его к себе для защиты. Воздух ревел от грохота стрел, вонзающихся в галеру, трескающегося дерева, криков раненых на скамьях.

Хуэй поднял глаза. Гарва заколебался, его рот приоткрылся, а глаза расширились от удивления. Семь стрел торчали из его груди. Он рухнул навзничь, мертвый.

Еще один залп стрел просвистел в воздухе. На этот раз в корабль попало меньше. Хуэй выглянул через поручни и понял, что атака была разделена, так как из дыма появилась еще одна галера. Пока он смотрел, у берегов реки появились еще корабли.

Тау подполз к телу Гарвы, его глаза наполнились слезами. В этих горящих глазах Хуэй увидел то, что мог понять - жгучее желание отомстить.

Вскочив на ноги, Хуэй бросился к краю платформы и проревел: - Щитоносцы, защищайте своих лучников!

Команда ответила без колебаний, подняв бронзовые щиты. Лучники присели позади них, натягивая тетивы. Хуэй махнул рулевому, и тот налег на весло, пока галера не начала поворачиваться боком. Мимо пронеслось еще больше стрел. Большинство с грохотом, не причинив вреда, отскакивало от щитов или шлепалось в реку.

Как только атака прошла, Хуэй снова вскочил на ноги и крикнул: - Выпускайте стрелы!

Лучники поднялись из-за щитоносцев, и поток стрел описал дугу над водой. Хуэй ударил кулаком по воздуху, наблюдая, как стрелы дождем сыплются на флот Красного Претендента, и услышал крики, перекатывающиеся через реку.

- Они подчиняются твоим приказам, - сказал Тау. - Теперь ты капитан.

Хуэй начал было протестовать, но потом прикусил язык. Если не он, то кто еще мог бы взять на себя эту роль? У каждого другого человека на борту была важная работа. Он чувствовал ужас от ответственности – все эти жизни в его руках, возможно, даже исход битвы, – но он выполнит свой долг.

- Мы поджимаем хвост и убегаем? - спросил мальчик.

- Нет, - ответил Хуэй. - Мы сражаемся.

Он бросился на край платформы и уставился вниз на людей, сгрудившихся в чреве галеры.

- Эта битва будет трудной, - кричал он, - но мы можем ее выиграть! Наши корабли более мощные. Наши стрелы летят вернее. . А вы отважнее всех шакалов Красного Претендента. Как только они увидят, что мы можем предложить, они убегут, как трусы, какими они и являются. Давайте сражаться. И давайте победим!

Команда взревела как один. Хуэй с удивлением наблюдал, как искра неповиновения зажигала одно лицо за другим, и эти храбрые воины поднимались вместе, вдохновленные его руководством. Никогда бы он не подумал, что способен на такое. Если бы только Хави дожил до того, чтобы увидеть это.

Хуэй прокричал свою команду рулевому, и корабль снова повернул. Гребцы опустили весла, и галера понеслась по течению навстречу вражескому флоту. Это была демонстрация бравады, которой он научился у Тана, и Хуэй знал, что это заставит вражеских моряков призадуматься. Кто был бы настолько безумен, чтобы напасть на такой флот? Только кто-то в высшей степени уверенный в себе.

Хуэй пробормотал молитву Гору, чтобы его уловка сработала, и оглянулся. Он боялся, что они будут единственной галерой, атакующей таким образом – другие опытные капитаны, несомненно, были бы более осторожны, – но он видел, что остальные их корабли следовали за ним по пятам.

Лучники Красного Претендента дали еще один залп, но многие стрелы улетели в сторону. Они были напуганы, и это проявлялось в их неуверенном прицеливании.

Хуэй вцепился в поручни так, что побелели костяшки пальцев, и устремил взгляд на корабли впереди. Вскоре он смог разглядеть лица врагов, мрачные и готовые к предстоящей битве. Его собственные лучники выпускали стрелу за стрелой. И когда стрелы посыпались дождем в таком количестве, что небо, казалось, потемнело, он наблюдал, как ужас сотрясал вражеских моряков.

Хуэй знал план Тана и выполнил его в точности так, как ему было сказано. Каждое судно в их флоте сражалось с вражеской галерой один на один. Когда они проносились рядом, пращники вскакивали на нос, закручивали кожаные ремни вокруг головы и сбрасывали заостренные камни, которые были навалены на корме.

Хуэй наблюдал, как от силы удара смертоносных снарядов взрываются черепа. Грудные клетки прогнулись. Конечности были изуродованы. И когда люди Красного Претендента нырнули в укрытие, лучники Хуэя вскочили на ноги и дали еще один залп с близкого расстояния. Стрелы пробивали лица и тела. Люди падали за борт, оставляя за собой алую кровь, блестевшую на солнце.

Крокодилы бились и кормились в бурлящей белой воде между галерами.

Вокруг Хуэя бушевала битва. Одна из их галер была в огне, пламя перекинулось с мачты на свернутый парус. Еще один корабль закрутило в потоках, все люди на борту растянулись на скользкой от крови палубе. Корпуса столкнулись друг с другом. Стрелы летели взад и вперед. Кто бы ни командовал флотом Красного Претендента, он пытался загнать корабли Тана на мелководье, где они могли бы сесть на мель и стать легкой добычей.

Хуэй поднял кулак в воздух и проревел: - Вперед! Мы не потерпим поражения!

Другие капитаны подхватили его крик, и на мгновение он заглушил крики умирающих.

Но даже тогда, оглядевшись вокруг, Хуэй не мог сказать, кто имеет преимущество. Битва казалась уравновешенной. Одно неверное движение - и все может быть потеряно.

Усиливая свою решимость, Хуэй обратил внимание на галеру, с которой вел бой. Он изучил уменьшающуюся численность экипажа и, решив, что все складывается в его пользу, прокричал: - Сейчас!

Галера приблизилась к вражескому судну, и когда между ними образовался узкий проход, его люди обнажили мечи и перепрыгнули через брешь. Бронзовые клинки сверкали, рубя и нанося удары, пока его люди двигались по палубе, рубя убегающих матросов. В своем ужасе некоторые предпочли прыгнуть за борт, но только для того, чтобы оказаться жертвами смертоносных хищников речных глубин.

Вскоре палуба была залита кровью, и ни один из людей Красного Претендента не остался в живых. Только тогда Хуэй оглянулся на битву.

Тела плавали в красной пене, а корабли дрейфовали без присмотра. Ситуация повернулась в их пользу. На расстоянии броска копья его товарищи издали боевой клич, предавая мечу последних людей Красного Претендента. Пригвожденный к мачте с лезвием у горла, капитан выкрикнул, что сдается. За бортом судна два корабля Тана пронеслись по обе стороны от вражеского корабля. Матросы на борту в ужасе огляделись, понимая, что попали в ловушку.

Корабли Красного Претендента были в меньшинстве – это было ясно обеим сторонам. А затем прозвучала команда к отступлению, и то, что осталось от вражеского флота, развернулось и поплыло вниз по течению к своим безопасным убежищам.

Хуэй почувствовал, как его сердце забилось сильнее. Спонтанное приветствие раздалось от воинов на борту галер Тана, когда они смотрели, как их враги убегают.

Но работа не была выполнена. Хуэй поднял руку, и один за другим капитаны других судов последовали его примеру. Они вместе махнули руками вперед, и галеры двинулись вверх по течению, чтобы оказать поддержку сухопутным войскам.

Эта битва была ожесточенной и кровопролитной. Атака на Асьют будет еще хуже.

***

Костер затрещал, и Хуэй очнулся от своих размышлений. Лунный свет заливал берега Нила, где его усталые люди растянулись рядом с пришвартованной галерой. Они заслужили свой отдых.От усталости его собственные конечности стали свинцовыми, и бывали моменты, когда он думал, что требуемым от него усилиям не будет конца. Когда он закрывал глаза, то видел только тела, усеивающие плодородную долину на подходе к Асьюту, и багровые лужи, дымящиеся под палящим солнцем. В его голове все еще звенел звон меча о щит, боевые кличи и агонизирующие крики умирающих.

- Битва меняет человека навсегда, - однажды сказал ему Тан. Тогда он ещё не понимал, что имел в виду Акх-Гор. Теперь понял.

Хуэй бросил в огонь еще один кирпич ослиного навоза, и вверх взметнулись искры.Стоило ли все это того? Когда лучники и пращники уже не могли оказать поддержку с галер вдоль канала, он стоял на платформе в носовой части и смотрел, как войска Тана проникают через ворота в Асьют. Исход был все еще неясен, поскольку большая часть людей Красного Претендента ожидала там, чтобы защитить свой приз. Хуэю оставалось только вернуться с флотом к берегам Нила и ждать новостей.

С наблюдательного пункта на краю их импровизированного лагеря раздался свисток.

- Посыльный! - позвал кто-то.

Хуэй вскочил на ноги и поспешил на звук голоса. Прибыл не один гонец, а целая дюжина, и когда он приблизился, Хуэй увидел, что Тан идет во главе. Он почувствовал прилив облегчения. Но когда лунный свет высветил Акх-Гора, всплыло адское видение. Он был весь в крови, его волосы слиплись, а килт покрылся коркой.

Увидев Хуэя, он ухмыльнулся и протянул руку.

- Победа! - прогремел он. - Победа!

Хотя люди в лагере едва держались на ногах от усталости, они вскочили на ноги и с радостными криками подняли свои мечи в воздух.

После празднования Тан присел на корточки у костра вместе с Хуэем. Хуэй удивлялся безграничной энергии Акх-Гора, как будто день только начался, а он еще не сражался в долгой, тяжелой битве за освобождение.

- Красный Претендент был изгнан из города и возвращен за свои границы с огромными потерями, - сказал Тан, тыча мечом в огонь. - Эта война еще не закончена, но нашим врагам нужно будет зализать свои раны, прежде чем они снова попытаются сделать что-то подобное. И Асьют теперь в наших руках – стержень, на который опирается наша оборона на севере. Хороший день.

- Но много жизней потеряно с обеих сторон, - ответил Хуэй, его голос был тонким от усталости.

Тан кивнул. - Мы никогда не забудем наших павших. - Он взглянул на Хуэя и улыбнулся. - А ты... Какое мужество ты проявил сегодня, какую предусмотрительность. Возможно, ты переломил ход речной битвы, так говорят другие мои капитаны. Они только хвалили тебя.

Хуэй отвел взгляд, чувствуя себя неловко. - Когда Гарва был убит, я сделал то, что должен был сделать. Больше ничего.

- И в этом заключается признак хорошего человека. Сильного человека. Снова и снова я видел других, стоящих перед таким выбором и уклоняющихся от ответственности. Ты взвалил на свои плечи свою ношу, не задумываясь ни на секунду. Ты был преступником – Сорокопутом, – но у тебя всегда была душа воина. Твой отец гордился бы тобой.

Хуэй не мог заставить себя взглянуть на Акх-Гора, опасаясь, что груз эмоций в его груди задушит его.

- Сегодня я назначаю тебя капитаном этой галеры, - продолжил Тан. Ты заслужил это, и ты будешь ярким примером для всех, кто служит под твоим началом.

- И...

- И я буду верен своему слову. Возьми свой корабль и два других и плыви в Лахун. Если там прячутся враги, пусть они дрожат. Грядет расплата.

***

Под полной луной раскинулись посеребренные пустоши. Ночной ветер шевелил пески и шелестел листьями финиковых пальм, и в его стоне было что-то одинокое. С платформы в носовой части своей галеры Хуэй наблюдал за тем, как блестят воды канала в неярком свете. Канал был углублен, и по нему могли ходить более крупные суда. Ремонт причала впереди был завершен.

Он вдохнул насыщенный аромат остывающей растительности, но это мало помогло облегчить стеснение в груди.

Расплата, сказал Акх-Гор. Если бы он только знал, насколько.

Барабан молчал – Хуэй не хотел привлекать к себе внимание при приближении, – но его люди ритмично налегали на весла, лопасти опускались и поднимались в ливне лунных капель. Нежные всплески убаюкивали его. Но его рука все еще лежала на рукояти меча.

Лахун был далеко от двора фараона и его мыслей в такие неспокойные времена. Но Хуэй никогда не забывал. Он думал об Исетнофрет, в безопасности за белыми стенами, светящимися в конце дороги от пристани, и о Кене, спящем в своей постели. Он был уверен, что в их руках власть над городом, где родился Хуэй. Они могли наслаждаться богатствами, проходящими через его ворота, и держать в своих ладонях жизни людей. Он думал, что его настроение раскалится добела, как только он вернется в Лахун, и что его жажда мести воспламенит его череп. Но Хуэй чувствовал лишь холод, проникающий до самых костей. Он был готов покончить со всем этим – добиться справедливости для своего отца, а затем продолжить свою жизнь с Ахурой и Ипвет и выполнить свой долг перед Таном и армией фараона.

Будут ли гиксосы сопротивляться? Он достаточно насмотрелся на их повадки, чтобы знать, что так и будет. Но он был готов. Он разработал стратегию вместе с Таном той ночью у костра, и все его люди на этих трех кораблях были проинформированы о своих ролях. Гиксосы могли сдаться или умереть. И Лахун снова будет свободен.

Его галера подошла к пристани, и трое мужчин спрыгнули на берег, чтобы привязать швартовы. Два других корабля со скрипом подплыли следом. Хуэй спустился по настилу к концу дорожки и уставился на дремлющий город и разрушенную пирамиду за ним. Как мирно все выглядело под светом полной луны. Было мертвенно тихо, как всегда в этот час, но, казалось, над городом нависла гнетущая атмосфера.

Как только его люди выстроились в шеренгу позади него со щитами, прикрепленными к их левым рукам, Хуэй вытянул руку вперед, и марш начался. Пройдя немного, он остановился, чтобы прислушаться, но не услышал ничего, кроме топота кожаных подошв. Должно быть, дозорные спят. Они наверняка видели появление военного отряда на пороге своего дома, но не подняли тревогу.

С каждым шагом, приближавшимся к воротам, у Хуэя все сильнее сдавливало грудь. Он не мог найти этому никакого объяснения. Он оглянулся и увидел, что его люди тоже это почувствовали. Глаза переместились, руки нависли над эфесами мечей. Неужели их заманивают в ловушку? В былые времена так не поступали: ворота были заперты, со сторожевых башен доносились сигналы тревоги, а стражники и те немногие лучники, что у них были, спешили на стены. Возможно, гиксосы применили новую стратегию.

Хуэй поднял руку, чтобы замедлить шаг своих людей. Он не сводил глаз с ворот, наполовину ожидая, что они распахнутся и оттуда хлынет поток колесниц со стрелами, выпущенными из этих ужасных луков.

Ничего не двигалось.

Тау подошел к нему и сморщил нос.

- Что это за запах?

Хуэй принюхался к воздуху. Теперь он тоже мог уловить его - слабый, неприятный аромат ночного бриза. Он почувствовал, как по спине поползли мурашки.

Когда они приблизились к стенам, Хуэй посмотрел на башни. Все они казались пустыми. Калитка была приоткрыта и колыхалась на ветру, каждый скрип сопровождался глухим стуком, когда она открывалась и закрывалась.

Хуэй дернул рукой влево и вправо. Колонна его людей разделилась, и они бросились занимать позиции по обе стороны ворот. Мечи взметнулись в руки, щиты были подняты. Глаза устремились на него, ожидая его приказа.

Он кивнул, и двое воинов прокрались вперед, прижались плечами к воротам и открыли их.

Из темноты на них хлынул запах гнили. Рука Хуэя взлетела ко рту. Мальчик подавился, а люди Хуэя задохнулись.

Хуэй обмотал шарфом рот и нос и кивнул своим людям, чтобы они сделали то же самое. Он знал, что означает этот запах. Он прошел мимо своих людей и через открытые ворота вошел в свой дом. Перед ним расстилалось море тьмы. Ни одна лампа не горела ни вдоль стены, ни в одном из домов, поднимающихся от стен к Верхнему городу.

Он почувствовал движение в темноте впереди себя. Он выхватил меч и поднял его.

- Кто там? - спросил он. - Не подходи.

Шаги захрустели по каменистой земле. Медленными шагами появился силуэт, более темный, чем окружающий мрак, но по мере того, как он продвигался вперед, Хуэй разглядел за ним еще большее движение. Тени зашевелились. К нему приближалась толпа.

- Ко мне! - крикнул он.

Его люди проскочили через ворота и выстроились по обе стороны от него, глядя поверх щитов, подняв мечи.

Полоса яркого лунного света тянулась вдоль улицы рядом со стенами. Первая фигура шагнула в него, и Хуэй ахнул. Это была женщина, но она выглядела так, словно выбралась из могилы. Ее щеки были впалыми, глаза глубоко запали. Ее руки были не более чем костями, покрытыми пергаментной кожей.

- Пожалуйста, помогите, - прохрипела она, протягивая к нему руку.

Толпа, двигавшаяся за ней, протискивалась к свету – мужчины, женщины, дети, одетые в лохмотья, все они умирали от голода.

- Пожалуйста, помогите, - взмолился старик.

- Пожалуйста, помогите.

- Пожалуйста, помогите.

- Какие ужасы здесь произошли? - услышал Хуэй чей-то возглас позади себя.

Толпа напирала, протягивая руки за помощью. Их мало заботило, что мечи могут зарубить их на месте. Голод подгонял их.

- Они думают, что мы здесь, чтобы помочь им, - пробормотал Тау.

- Мы, - ответил Хуэй, его голос был тихим, но наполненным огнем.

Он поднял руки. - Слушайте меня! - прогремел он. - Мы были посланы из Фив самим фараоном, чтобы принести надежду Лахуну!

По всей линии людей раздались рыдания, и многие упали на колени, стеная и сжимая руки в знак облегчения.

Хуэй подошел к женщине, которая заговорила первой, и заглянул ей в лицо.

- Что здесь произошло? Скажи мне.

- Пожалуйста, помогите, - всхлипнула она, обезумев от голода. - Пожалуйста, помогите.

Хуэй повернулся к своим людям.

- От них мы ничего не добьемся. Мы должны выяснить все сами. - Он подозвал двух своих самых доверенных лейтенантов и прошептал: - Возьмите десять человек и принесите все припасы, которые у нас остались на борту кораблей. Раздайте их голодным. Этого будет недостаточно. И мы не сможем накормить их всех. - Он повернулся к толпе. - Ждите за стенами. Мои люди позаботятся о вас.

- Что теперь? - спросил Тау.

- Мы отправимся в город и узнаем, что вызвало этот ужас.

И найти Исетнофрет и Кена, решил он.

- Разумно ли это? - спросил мальчик. - Что, если гискосы ждут?

Хуэй оглядел залитую лунным светом улицу.

- Ни лошадей, ни колесниц. Нет, варвары давно ушли.

Он зашагал вверх по склону, сжимая в руке меч. Его люди следовали за ним, держась близко друг к другу.

Полная луна освещала путь в темноте. Хуэй едва мог дышать от удушливой вони. Когда они двигались по безмолвному городу, со всех сторон внезапно возникло движение, и они бросились прочь от него по узкой улице. Мальчик подпрыгнул и спрятался за ним.

Море крыс двигалось повсюду, хвосты били по воздуху, когда они разбегались, настолько густо, что невозможно было разглядеть землю под их извивающимися телами.

- Город паразитов, - выдохнул Хуэй.

И когда они двинулись дальше, он понял, почему грызуны теперь правили этим городом. Повсюду валялись трупы - в дверях домов, на мусорных кучах, на обочинах дорог, гниющие и обглоданные крысами и птицами. Люди были зарублены мечами, одни защищали свои жилища и скудные пожитки, другие пытались спастись бегством.

Хуэй подавил в себе отчаяние. Так много трупов. Лахун был многолюдным городом. Теперь он казался почти безлюдным. Он молился, чтобы хоть кто-то спасся в пустошах.

- Это сделали варвары? - спросил Тау.

- Гиксосы - благородный народ, - ответил Хуэй и поспешно добавил: - По крайней мере, я так слышал. Если они ответственны за эту бойню, то, должно быть, их толкнуло на это нечто, находящееся за пределами моего понимания.

Когда они прошли через стену в Верхний город, Хуэй надеялся на некоторую передышку от мрачных сцен.Но ее не было. Богатые жители Лахуна умерли так же, как и бедняки – мужчины и женщины, которых он знал с детства, их тела были разбросаны возле их величественных домов.

А потом он оказался возле дома своего отца.

Ворота были открыты. Хуэй шагнул внутрь и прошел мимо тела мертвого раба, охранявшего ворота. Его горло было перерезано. В зале было пусто - все ценные вещи Хави, которые свидетельствовали о статусе семьи, исчезли. Хуэй оплакивал эти вещи, последние воспоминания о человеке, которым он восхищался и которого любил.

Тау встал рядом с ним, оглядывая пустоту. Он не понимал значения этого места. Да и как он мог понять?

- Подожди снаружи, - пробормотал Хуэй. Я должен сам исследовать этот дом.

Парень побрел прочь.

Хуэй стоял, прислушиваясь к тишине, вдыхая пыльный воздух. Подготовившись, он поднялся по лестнице. Все спальни были пусты. Кровати Исетнофрет и Кена выглядели так, словно на них давно не спали. Над террасой на крыше повисла печальная атмосфера. Навес был сорван, табуреты, на которых он сидел со своим отцом, разбиты.

Когда он отважился спуститься обратно по лестнице, Хуэй почувствовал, что кто-то ждет его в темноте холла.

- Ты еще жив, - сказал Хуэй.

- Меня трудно убить, - ответил Фарид.

Они вдвоем прошли в благоухающий сад за домом, но аромат жимолости не мог заглушить вонь смерти. Хуэй огляделся, чтобы убедиться, что тел его матери и брата там нет, а затем тяжело опустился на каменную скамью и опустил голову на руки.

- Ты знаешь, что здесь произошло? - спросил он.

Фарид оперся на свой посох, глядя на луну.

- Кое-что. Бойня произошла всего за несколько дней до моего приезда.

- Ты остался здесь?

- В одном из других домов. Мне было приказано ждать вашего прибытия.

Хуэй посмотрел на пустынного странника, восхищаясь его чувством долга перед лицом таких страданий.

- Расскажи мне.

- Прежде чем голод охватил тех, кто выжил, я рискнул расспросить всех, кто мог знать о событиях, приведших к этой бойне.

- Как это произошло? Гиксосы - воины, свирепые и кровожадные. Но за все то время, что мы провели рядом с ними, не было никаких признаков того, что они будут убивать мужчин и женщин, когда те бегут из своих домов.

- Утешайся тем, что многие жители сбежали в пустоши. Выживут ли они под палящим зноем, прежде чем достигнут убежища... это уже другой вопрос. - По огромному небесному своду пронеслась падающая звезда. Фарид наблюдал за ее движением. - Знамение. Знак богов. Только один правит здесь, в Лахуне. Только один когда-либо правил. Сет, бог хаоса, повелитель беспорядка и насилия.

- Бог гиксосов.

- Эта кровь на руках твоей матери.

Хуэй вздрогнул и уставился в лицо пустынного странника.

- Какую роль в этом сыграла Исетнофрет?

- Как ты просил, прежде чем я покинул Фивы, я уделил особое внимание твоей матери и брату и той роли, которую они сыграли в приеме гиксосов в Лахуне. Ее падение началось в тот день, когда ты увез отсюда свою сестру.

- Брак по договоренности!

- Вокруг этого все остальные вещи и вращались. Это было немаловажное дело. Кхиан не верил, что Ипвет сбежала из Лахуна по собственной воле – это то, что сказала им твоя мать и, возможно, поверила. Гиксосы знали, что твоя мать - интриганка, и думали, что их обманывают, уговаривают отдать больше, чем они предлагали во время долгой серии встреч, завершившихся соглашением. Как только они уступили бы больше земли, Ипвет появилась бы снова, как по волшебству. Они гордый народ.

Хуэй кивнул. - Но все же... Достаточно ли этого, чтобы довести их до такой резни?

- Варвары отказались продлевать соглашение, которое привело бы к власти здесь твоего брата, а за его спиной - твою мать. Отступая, они начали грабить дома. Некоторые граждане оказали сопротивление и были убиты. Это побудило других взяться за оружие против врага. Они не были воинами. То оружие, которое у них было, использовалось плохо и только усугубляло ситуацию. Гиксосы были разгневаны сопротивлением. Но это было еще не все.

Фарид закрыл глаза, пытаясь вспомнить подробности того, что он узнал.

- Твоя мать - колдунья, - продолжал он. - Это правда?

- Она всегда была искусна в оккультных искусствах. Какой-то дар, возможно, от Сета, за ее верность ему. Так мне сказали.

Пустынный странник кивнул. - Теперь я понимаю это более ясно. Когда я впервые услышал о том, что произошло, я отверг это как ложь. Дикие фантазии. Возможно, это было правдой.

- Что сделала моя мать?

- Какое-то колдовство... Возможно, заклинание... Какое-то зелье. Она видела, как власть ускользает из ее рук, и впала в отчаяние. Твоя мать думала, что теряет все, ради чего так многим пожертвовала. Она была готова пойти на любой риск, чтобы вернуть гиксосов на свою сторону. Прежде чем варвары ушли навсегда, она предложила им вино – способ успокоить неспокойные воды. Кхиан отвернулся от нее, но трое его генералов выпили ее вино.Зелье должно было подчинить их волю. Чтобы сделать их восприимчивыми к ее уловкам. Возможно, в отчаянии она поторопилась с заклинанием, или с зельем, или допустила какую-то другую ошибку. Но напиток убил всех трех генералов.

Хуэй представил себе эту сцену. Растущая ярость Кхиана, когда он наблюдал, как трое его самых доверенных людей умирают у него на глазах, с пеной у рта, как это делал его отец. Гиксосы с подозрением относились ко всем иностранцам. Мог ли Кхиан подумать, что это и есть истинный план - заманить их, а потом убить?

Да, подумал Хуэй, он бы так и сделал.

- Этот отравленный напиток достиг большего, чем любой египетский военный отряд, - продолжал Фарид своим глубоким, раскатистым голосом. Это был удар в самое сердце гиксосов. В гневе Кхиан приказал своим людям отомстить жителям Лахуна и разграбить все, что они найдут.

- Кен и Исетнофрет всегда заботились только о себе, - сказал Хуэй, его голос был полон горечи. - У них не было любви к здешним людям.

Он заставил себя подняться на ноги и попытался унять закипающий гнев. Это было истинное наследие Исетнофрет. Не просто убийство его отца. Не просто убийство его отца. Убийство в огромных масштабах. Разрушение города. Сколько смертей теперь на ее совести? И что еще хуже, все это никогда не будет иметь для нее значения.

- Скажи мне, что Кхиан убил их обоих, - выдохнул он.

- Они взяли твоего брата в плен. Твоя мать сбежала прежде, чем гиксосы смогли добраться до нее.

Хуэй представил себе, как Исетнофрет использует имеющиеся в ее распоряжении силы, чтобы ускользнуть от поисковой группы Кхиана.

- Где она сейчас, я не могу сказать.

Хуэй знал, где она находится. Видение Таиты о безликой женщине с окровавленными руками горело в его сознании. Она была в Фивах. Она не сдастся. Власть была всем, ради чего она жила. А в Городе ста ворот хранился камень Ка - предмет ее вожделения, дарующий ей силу бессмертия...

***

Хуэй стоял на освещенной луной земле и смотрел назад на Лахун, поднимающийся по склону холма. Неужели он в последний раз видит город, в котором родился?

Толпы голодных мужчин, женщин и детей собрались за стенами, причитая и умоляя накормить их. Его люди разбрасывали последние остатки провизии, привезенной с галер, но этого было недостаточно.

Хуэй подошел к толпе, и сердце его оборвалось, когда он увидел голод, глубоко запечатленный на лицах тех, кто когда-то был его соседями. Если он доберется до шеи Исетнофрет, она заплатит вдвойне за то, что здесь натворила. Быстрой смерти будет недостаточно. Она должна была узнать о масштабах своих преступлений, а затем раскаяться.

А когда ее не станет, Хуэй разрубит ее тело и бросит в Нил, на пиршество крокодилам, чтобы она никогда не обрела покой в загробной жизни.

Он подозвал капитанов двух других галер и Фарида. Тау тоже поспешил к нему.

- Мы не можем помочь всем, - сказал Хуэй. - Но мы должны, по крайней мере, взять детей на корабли.

- Столько, сколько мы сможем вместить, - сказал один из капитанов, потирая подбородок. - Это военные галеры, и на борту мало места.

- Мы сделаем все, что в наших силах, - ответил Хуэй. Он повернулся к Фариду. - Ты можешь провести караван самых сильных через пустоши? Дети, мужчины, женщины?

Странник пустыни взглянул на жалкую толпу.

- Некоторые могут не пережить путешествие.

- Если сможешь добраться до ближайшей фермы, попроси у них сколько сможешь хлеба. Тан позаботится о том, чтобы фермерам вернули вдвое больше за любую помощь, которую они окажут, я в этом уверен.

Фарид кивнул. - Я с радостью выполню это задание.

Его лицо, как всегда, было каменным, но Хуэю показалось, что он увидел в его глазах сострадание. Фарид был хорошим человеком, хотя и глубоко это скрывал.

- Остальные? - спросил второй капитан.

- У них нет другого выбора. Они должны остаться. Как только мы доберемся до Фив, можно будет отправить корабли с припасами – или привезти их обратно из Лахуна, что бы там ни говорили власти.

Капитан потер подбородок. - Здесь для них достаточно мяса, чтобы поддерживать огонь, если они будут осторожны. До тех пор, пока они не научатся хорошо ловить разбегающихся тварей.

Хуэй почувствовал, как у него подступает тошнота. Но моряк был прав. Что еще им оставалось делать?

- Значит, это конец Лахуна? - спросил Тау, когда остальные ушли отбирать тех, кого повезут в Фивы.

- Все еще есть шанс восстановить его, - сказал Хуэй, хотя в его голосе слышалась лишь слабая надежда. Когда караваны перестали приходить, а торговцы нашли новые рынки сбыта для своих товаров? После того, как урожай на полях у канала погиб, а земля была отвоевана пустыней?

Он сделал храброе лицо и погладил парня по голове.

- Возвращайся на галеру. Тебе нужно работать, а я хотел бы завтра к вечеру быть в своей постели.

Тау поспешил по дорожке к причалу, опередив двух капитанов, которые вели за собой извилистую цепочку детей.

***

На сердце у Хуэя было тяжело от того, как много было потеряно. У него было много причин найти Исетнофрет и отдать ее в руки правосудия. Но в многолюдном городе размером с Фивы, был ли шанс найти волшебницу, которая могла бы менять свой облик по желанию и смешиваться с любой толпой?

Фарид выстроил голодающих беженцев в шеренгу и отправился через пустоши. Проходя мимо, он кивнул Хуэю. В этом чувствовалось уважение и общее ощущение того, из этой ямы страданий можно извлечь что-то хорошее.

Хуэй смотрел, как разношерстный караван бредет к восточному горизонту, одинокий в этой пустой земле.

***

Как только его корабли пришвартовались в Фивах, Хуэй приказал своим людям доставить детей городским властям, чтобы их накормили и разместили. Он поспешил к Тану, чтобы рассказать ему, что он нашел в Лахуне. . Он видел, как мрачнеет лицо Акх-Хора.

- Мы сделаем все возможное, чтобы восстановить твой дом, - сказал Тан. Фараон не захочет меньшего для своего народа. Но ресурсов мало. Наши сражения с Красным Претендентом истощают казну.

Хотя Акх-Гор старался говорить уверенно, Хуэй уловил в его голосе нотки отчаяния. Он боялся, что любая попытка вернуть Лахун к жизни будет лишь половинчатой.

- Тебя похвалят за то, что ты сделал, - продолжил Тан. - Для выживших катастрофа была предотвращена. Мы позаботимся о том, чтобы желудки были наполнены и средства к существованию были найдены для всех тех, кого ты спас. Даю тебе слово.

После того, как Тан вернулся к своим обязанностям, оставалось только долго ждать прибытия Фарида. Когда он, наконец, увидел караван беженцев, движущийся вдоль реки, Хуэй бросился навстречу своему другу. Десятки людей умерли от голода во время долгого похода, но остальные плакали и падали на колени, радуясь своему спасению. Хуэй почувствовал некоторое утешение, когда увидел это.

И тогда Хуэй начал свои поиски Исетнофрет. С рассвета и до тех пор, пока он в изнеможении не падал в постель, он бродил по улицам, от широких проспектов богачей до узких улочек и крысиных троп, пересекавших квартал, где жили самые бедные люди. Он расспрашивал пьяниц на постоялых дворах и торговцев, выставлявших свой товар на набережной и на площадях, мальчишек, разносивших сообщения из дворца в доки, и окутанных благовониями священников в храме. Его ноги горели, а разочарование росло, и казалось, что огромный камень давит ему грудь.

Хуэй должен был признаться себе, что он никогда не найдет Исетнофрет таким образом. Город Ста Врат был слишком велик, постоянно бурлящая толпа была слишком велика, даже если бы его мать не умела использовать свои колдовские способности, чтобы слиться с фоном. Он почти потерял надежду найти ее. Но он был уверен, что в тот момент, когда он ослабит бдительность, она нанесет удар, потому что такова была натура Исетнофрет.

***

Прошло три недели. В то утро толпа толпилась на набережной, прикрывая глаза от бронзового света, мерцающего на реке. Ветер стих над пышной долиной Нила, и над всем нависла удушающая жара. Пока Хуэй спешил, он видел, что все взгляды обращены на север.

Хуэй плечом прокладывал себе путь сквозь толпу. Одна из разведывательных галер вернулась с фронта и вывешивала на носу алый флаг, сигнализируя о том, что ей нужно передать срочную информацию. Хуэй прищурился, пытаясь разобрать лица членов экипажа - ликование или тревога?

Какое-то время были только хорошие новости. С момента освобождения Асьют война на севере шла в пользу Верхнего царства. Боги улыбались им и продолжали улыбаться.

Но что теперь?

Рулевой направил разведывательную галеру к причалу.

Прежде чем был привязан швартовый канат корабля, один из мужчин спрыгнул с палубы и помчался ко дворцу. Хуэй протолкался обратно сквозь собравшуюся толпу и побежал за гонцом.

Разведчик был быстроногим. Он добрался до дворца прежде, чем Хуэй смог приблизиться к нему. Хуэй расхаживал в тени у ворот, ожидая новостей.

Когда тени удлинились, Хуэй увидел группу мужчин, выходящих из дворца. Там был Тан и его друг, евнух Таита. Остальные были старшими членами гвардии Синего крокодила. Акх-Гор рявкнул им приказы, и они поспешили прочь в направлении гарнизона.

Когда Тан и Таита вышли из ворот дворца, Хуэй подошел к ним. Евнух закатил глаза, но Акх-Гор кивнул с мрачным лицом.

- Какие новости с севера? - спросил Хуэй.

Тан посмотрел на запад, туда, где за рекой раскинулся некрополь.

- Война окончена, - начал он неуверенным голосом, все еще глядя куда-то вдаль.

- Мы одержали победу?

По лицу Тана Хуэй понял, что все не так просто.

- Красный Претендент был уничтожен, а его меч остался в ножнах, - вмешался Таита. - Так сказал гонец. Его войска были рассеяны еще до того, как военные трубы успели подать сигнал тревоги.

Тан повернулся к Хуэю. - Вот что мы знаем. Красный Претендент мертв. Мемфис и Аварис разрушены - оба великих города сгорели. Храмы сожжены. Статуи богов брошены на землю и разбиты. Нижнее царство объято пламенем, и великая река течет багровым цветом. Дельта пала.

Хуэй недоумевал, как могло произойти такое разрушение.

- Мы воюем с Красным Претендентом уже пятнадцать лет и... почти не нанесли урона его войскам, - заикнулся он. Мы только вчера получили сводку с фронта, и там не было ни слова об этих разрушениях.

Тан кивнул. - Да. Один день. Это все, что для этого потребовалось. Один день.

- Все Нижнее Царство было смыто потоком крови между одним рассветом и следующим, - пробормотал Таита.

- Как это может быть? - Хуэй слышал его голос так, словно он доносился со дна колодца.

Тан уставился на него. - Ты знаешь.

Хуэй уставился на него в ответ.

- Знаешь, потому что ты пытался предупредить меня, а я был слишком уверен в себе, чтобы слушать. Я думал о них только как о бродячих военных отрядах.

Таита закрыл глаза, вспоминая. Таита закрыл глаза, вспоминая. Слова того разведчика выжжены в моем сердце. - Новый и страшный враг пришел с востока, стремительный, как ветер, и ни один народ не устоит перед его гневом. Хотя они никогда не видели его, наша армия полностью отступает от северных границ. Даже самые храбрые не останутся, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

Теперь Хуэй понял. Он почувствовал, как у него сжалось горло.

- Гиксосы.

- Наконец-то они начали атаку, - сказал евнух, - и такой разрушительной атаки еще не было во всех летописях войн.

Тан положил руку на плечо Хуэя.

- И в следующий раз они придут за нами.

***

Эхо шагов отдавалось от глинобитных стен, когда Хуэй бежал по темным узким улочкам. В воздухе витал сочный аромат тушеной рыбы и жареной баранины, а из дверных проемов доносились негромкие песни матерей, укачивающих своих малышей. Фивы покоились в мире своего неизменного ритуала. Но если верить Тану, все это может скоро исчезнуть навсегда. Мира больше никогда не будет.

- Приготовься, - сказал ему Акх-Гор. - Мы должны начать войну, и как можно скорее. Это будет война, какой никто из нас еще не знал. Более жестокая, более кровавая, чем наши худшие кошмары.

Хуэй знал, что он был прав. Когда он шел с этими варварами через пределы Синая, он заглянул в их сердца. Гиксосы никогда не удовлетворились бы Нижним Царством. Они будут продолжать наступать, волна за волной, пока весь Египет не будет раздавлен под ними.

Слишком самонадеянные, сказал Тан. Слишком самоуверенные. Они были виновны в этом, это правда. Признаки были налицо – слухи, разносимые ветром, страхи бедняков, которые слышали о нападениях на караваны и приближающихся военных отрядах. Но все их внимание было сосредоточено на старом враге – Красном Претенденте – и они проигнорировали нового.

Приготовься, сказал Тан. Как мог человек подготовиться к войне с гиксосами?

Мысли Хуэя обратились к Исетнофрет. Месть, которая горела в его сердце, придется отложить в сторону. Но он найдет способ добраться до своей матери, поклялся он, хотя бы это было при его последнем вздохе.

Он продолжал идти по пыльной улице, пока не подошел к дому Ипвет.

Сдерживай их, по крайней мере, сейчас.

Хуэй вошел внутрь. Темнота заполнила дом. Это озадачило его. В этот час Ипвет обычно зажигала лампы, а Ахура готовила еду. Он понюхал воздух. Никакого запаха свежей еды.

Он услышал неясный, приглушенный звук, и его кожу покалывало. Его мысли унеслись к Исетнофрет, ведьме, выжидающей своего часа, кружащей вокруг его жизни, жизни его сестры, ожидая момента, когда она сможет причинить наибольшую боль.

Гнев скрутил его желудок узлом, и он зажег лампу, прикрыв ее рукой.

Хуэй двинулся вперед. Слабые звуки стали громче, превратились в хныканье. Его грудь сжалась.

Он прокрался по тропинке к спальне в задней части дома. В дверях он убрал руку от лампы и обнажил меч. Свет залил маленькую комнату, и Хуэй ахнул.

Его сестра и Ахура лежали, обнявшись, на кровати, обнаженные, целуясь так глубоко и страстно, как он никогда не видел ни у одного мужчины и женщины, их руки жадно исследовали тела друг друга.

Женщины смотрели на него, их лица застыли в ярком свете. Черты Ипвет исказились от неловкости. Ахура ухмыльнулась.

Хуэй уставился на них, как рыба, выброшенная из сетей на берегу Нила.

***

Позже Хуэй в гневе опустился на скамью, в то время как Ипвет сидела напротив него, а Ахура ходила по комнате, зажигая оставшиеся лампы.

- Вы не опускаете головы? - спросил он.

- В нашей любви нет ничего постыдного, брат, - ответила его сестра. - Единственное, что меня смущает, это то, что ты застал нас за личным актом единения.

Ее тон был сдержанным, и Хуэй понял, что она не хочет усугублять раздражение, которое он уже испытывал.

- Нефтида была постоянной спутницей Исиды, - пробормотала Ахура, отвлекшись от своей задачи. - Хотя они и были сестрами, их объединяла неизменная любовь. Боги освещают путь. Все мужчины и женщины должны следовать за ними.

Ипвет улыбнулась. - Ты был защищен от мирских обычаев, брат. В Египте есть многое от сердца и желания, к которым относятся терпимо. Лахун был маленьким городком, далеко от такого города, как Фивы...

- Не смейся надо мной, - сказал Хуэй. - Я больше не мальчик. Я мудр в обычаях этого мира. Я... - Он позволил своим словам ускользнуть, услышав в них ложь. Лжец всему миру и лжец самому себе. - Как давно вы обе предаетесь этому роману?

Две женщины посмотрели друг на друга.

- Наши чувства всколыхнулись, когда мы впервые встретились, - начала Ипвет.

Ахура рассмеялась. - Хотя твоя сестра отказалась принять это.

- Пока ты не соблазнила меня.

Ипвет впилась в нее взглядом. Ахура засмеялась еще громче.

Хуэй прижал руки к ушам, затем опустил их на бока. Он чувствовал себя преданным.

- Вы обманули меня. Вы обе смеетесь надо мной.

- Нет. - Ипвет опустилась перед ним на колени и сжала его руку. - Мы хотели защитить твои чувства, брат.

Ахура присела позади него и положила руку ему на плечо.

- Ты никогда по-настоящему не любил меня, - пробормотала она. - Я знаю это, и кто может винить тебя? Но я люблю тебя. За твою доброту. За твое мужество. За все, что лежит в твоем сердце. Но это любовь другого рода.

- И как ты собираешься выжить без мужа?" - спросил он Ипвет. - А ты? - обратился он к Ахуре. - Ты планировала выйти за меня замуж, а потом обмануть меня и продолжать эту любовь втайне?

- Больше никакого обмана, - ответила Ипвет. - Ни для себя, ни для всего мира. Мы такие, какие мы есть, и любовь превыше всего земного. Если на то будет воля богов, мы найдем способ выжить.

- Я этого не потерплю, - сказал Хуэй. - Вы вредите себе, хотя и не видите этого.

Глаза Ахуры вспыхнули, но она сохраняла спокойствие.

- Ты у меня в долгу.

Хуэй открыл рот, но не мог этого отрицать.

- Ты обязан мне своей жизнью, - продолжала Ахура. - Тогда послушай вот что: я освобожу тебя от твоего обещания жениться на мне, если ты позволишь Ипвет выбрать свой собственный путь.

Хуэй переводил взгляд с одной женщины на другую и видел, что с ними произошла перемена. Ипвет светилась радостью, которой он никогда не видел. И жестокосердие Ахуры дало трещину, и теперь она, казалось, понимала любовь. Они должны быть вместе, он видел это.

Они долго разговаривали, а потом женщины сели по обе стороны от него и обняли его за плечи.

- А теперь пришло время выразить нашу заботу о тебе, брат, - сказала Ипвет.

- Я здоров, - сказал Хуэй. - Зачем беспокоиться обо мне?

- Мы долго и упорно говорили... - начала Ипвет.

Ахура прыгнула в воду. - Твое желание отомстить своей матери отравляет твою душу. Мы оба понимаем твое отвращение к Исетнофрет, за то, что она сделала с твоим отцом и с тобой. Мы чувствуем боль в твоем сердце. Но это не тот человек, которым ты являешься. Для такого, как ты, следование по этой дороге может привести только к гибели".

- Это мой путь. Другого выбора нет.

Лицо Ахуры посуровело. Хуэй знал этот взгляд – она не потерпит никакого несогласия.

- Ты можешь думать, что способен на то, что планируешь сделать. Но если ты лишишь жизни свою мать, твое чувство вины уничтожит все твои надежды на лучшую жизнь. Оно прокрадется сквозь тебя, как убийца в ночи, и перережет тебе горло.

- Я не новичок в убийстве, - сказал он.

- И я готова поспорить, что каждая смерть тяжким грузом лежит на твоей совести?

Хуэй не ответил.

- Лишить жизни одного из своих сородичей, - продолжал Ахура. Того, кого ты называл матерью... Это гораздо хуже.

- Ты говорила о том, чтобы отомстить своему отцу...

- Верно. Но мы не одно и то же, ты и я. У меня черное сердце. - Ахура улыбнулась, но ее глаза сверкнули в свете лампы.

Ипвет снова схватила его за руку. - Мы не будем стоять в стороне и смотреть, как ты уничтожаешь себя, брат.

- Вы ничего не сможете сделать, - сказал Хуэй, отстраняясь и вставая. - Это было решено давным-давно. Я никогда не откажусь от своего стремления к мести. Исетнофрет должна заплатить за то, что она сделала. Ее нужно остановить от ужасов, которые она еще планирует совершить. Только тогда у меня будет шанс обрести покой. - Он посмотрел на Ипвет. - Ты понимаешь это.

Ипвет склонила голову. Она понимала.

- Теперь, - продолжил Хуэй, - есть другие вещи, которые мы должны обсудить в ближайшие дни, и ни одна из них не является хорошей.

***

Пламя с ревом взметнулось к черной пелене, опускающейся над широкой речной долиной. Стены трещали, как раскаты грома, от обжигающего жара, и земля грохотала, когда рушились вековые здания. Город Миниех умирал. На палубах военных галер, стоящих на якоре у доков, моряки повязывали лица шарфами, чтобы защититься от удушливых облаков горького дыма. Все они стояли, как статуи, и смотрели, едва веря в то, что видели.

На платформе на носу Хуэй моргнул, чтобы прочистить слезящиеся глаза. Он смотрел, как длинный участок городской стены скрипит, колеблется и рушится. Когда облако пыли рассеялось, перед всеми предстал настоящий ужас города. Огненные воронки взметнулись вверх по улицам. Колонны храма рухнули, и осыпавшаяся крыша обвалилась. Офисы губернатора пылали. Весь город был разграблен варварами. От тех, кто жил, любил и трудился в Миниехе, не осталось и следа.

- Будем ли мы искать выживших?' спросил Тау.

- У нас есть приказ, - ответил Хуэй, его голос был ровным. - Что еще здесь можно увидеть? Мы разворачиваемся.

Тан отправил Хуэя с единственной эскадрой быстроходных галер плыть на север до Миниеха или до тех пор, пока он не столкнется с врагом. Избегайте любых действий и доложите через четыре дня, сказал Акх-Гор. Приказы не оставляли места для маневра, как бы сильно Хуэй ни хотел помочь.

- Мы не видели никакого другого корабля и не встретили никакого сопротивления, - с надеждой ответил мальчик.

- Мы вернемся и расскажем, что мы нашли, - сказал Хуэй твердым голосом. - Покинутые деревни. Фермеры, убитые на своих полях. Страна, стертая с лица земли кровью и смертью.

Голова Тау поникла. То, что они наблюдали, было трудно переварить даже опытным воинам, которые служили под его началом. Но парень был сильным. Он поправится. А со временем это злодеяние разожжет в его животе огонь - чтобы дать отпор... чтобы победить.

Отвернувшись от пустынной сцены, Хуэй поднял руку к капитанам на других галерах, подавая сигнал к возвращению домой. Долгое время над всеми, кто находился на палубе, висела тишина.

Мысли Хуэя унеслись вместе с его кораблем назад, к тем дням после прибытия разведчика с новостями об ужасающем падении Красного Претендента. В течение долгих часов Тан обсуждал в совете фараона в сопровождении Кратаса, который был повышен до звания Лучшего из Десяти Тысяч и теперь командовал Синими Крокодилами. Но совет разделился. Молодые воины, такие как Тан, осознавали угрозу, которую представляли гиксосы, и утверждали, что основные силы должны быть отведены от границы между Верхним и Нижним царствами, чтобы создать ряд глубоких оборонительных сооружений вдоль реки. Пока это готовилось, Фарид и другие его доверенные люди должны были вести разведывательные отряды на север, чтобы собрать знания, необходимые для понимания этого таинственного врага – размера их армии, их стратегии и тактики.

Но старая гвардия – те, кто служил в совете задолго до рождения Хуэя, – отказались отдать хоть один локоть священной земли. Они говорили, что Египет никогда не будет побежден. Армия сокрушит этого незваного гостя точно так же, как они сокрушили всех остальных до них.

Хуэй знал, что они глупцы.

Когда наступили сумерки, Хуэй заметил движение на западном берегу - группа людей, бредущих на юг на измученных ногах. Дезертиры из разбитой армии Красного Претендента. Он прокричал приказ рулевому, и его галера понеслась к берегу. Горстка свежих людей с мечами и щитами была более чем достойным противником оборванной группы усталых беглецов, и вскоре они, дрожа, сгрудились на палубе. Они были первыми очевидцами вторжения гиксосов. То, что они увидели, было настолько ужасно, что они бежали при первой же атаке.

- Расскажите нам о варварах и о том, что произошло, когда они вторглись в Нижнее Царство, - потребовал от них Хуэй.

Один из дезертиров, худощавый мужчина с отсутствующим ухом, сжал руки в кулаки. По его щекам текли слезы.

- Мы посмотрели на восток и увидели армию, которая плыла по пустыне со скоростью ветра, - заикаясь, сказал он. - Это не люди. Они - исчадия ада.

Команда смеялась и издевалась над солдатами за их трусость. Никто им не поверил; конечно, не поверили. Что мог сказать Хуэй? Что он путешествовал с гиксосами, ухаживал за их лошадьми, спал с ними, пировал с ними, спас жизнь одному из их генералов? Если эта правда когда-нибудь станет известна, никто больше не будет ему доверять. Его вполне могли взять в плен как вероломного шпиона. Всю оставшуюся часть пути до Фив он пытался придумать какую-нибудь историю, которая одновременно обезопасила бы его и позволила бы рассказать о том, что он знал о варварах - информацию, которая может оказаться решающей в предстоящей битве.

Когда они приближались к концу своего путешествия, Хуэй услышал, как сбившаяся в кучу группа дезертиров говорила о вероломном египтянине.

- Кто это? - требовательно спросил он.

Одноухий солдат поднял на него угрюмый взгляд.

- Прежде чем мы убежали, мы увидели воина в авангарде атаки. Он совсем не походил на варваров. Ни бороды, ни оливковой кожи. Он был египтянином, не сомневайтесь в этом.

Кто-то фыркнул. - Тебе это приснилось. Какой египтянин встанет на сторону этих дьяволов?

Хуэй знал. Он зашагал прочь, вспомнив, что Фарид сказал ему в Лахуне о том, что его брат Кен ушел с военным отрядом Кхиана. Могло ли это быть?

Как только они добрались до Города Ста Ворот, Хуэй рассказал о том, что он нашел на севере. Тан сам допрашивал дезертиров. И все же никто не верил их рассказам о почти фантастической силе гиксосов, даже когда им на головы клали горячие угли и они выли, как будто умирали. Они никогда не меняли своих рассказов. Их разговоры о том, как закаленная армия Красного Претендента просто пала под безжалостным наступлением гиксосов и луков, которые могли убить человека на большом расстоянии, казались невероятными. В конце концов, Тан приказал их казнить. Хуэй почувствовал беспокойство, когда увидел, что все отвергли информацию дезертиров – даже Тан, который был мудрее в вопросах войны, чем любой из них. Все говорили, что это был просто еще один враг из тех, кого Египет сокрушил с Первых времен. Хуэй пытался придать вес рассказам этих дезертиров, но кто стал бы слушать простого капитана военной галеры?

Все мысли были сосредоточены на том, чтобы собрать подавляющую силу, которая могла бы остановить этих дьяволов на их пути.

В течение нескольких дней Хуэй боролся с самим собой, чувствуя нарастающую волну страха, что все приближаются к катастрофе. Он своими глазами видел колесницы и луки гиксосов. Но этот вопрос всегда преследовал его. Кто будет слушать?

Прежде чем Хуэй смог найти решение, настал этот день. Гордый флот военных галер, плывущий на север, в любое другое время представлял бы собой волнующее зрелище. Но все, кто наблюдал с берега, и все воины на борту слышали мрачные сообщения и слухи, приходящие с границы. Затем появились дезертиры из армии, которая шла впереди, в то время как Тан организовывал оставшиеся силы. Как стая крыс, они грабили деревни вдоль Нила, спасаясь от ужасов фронта. Когда Тан узнал, что они сделали, он приказал казнить их сотнями, насадив их головы на пики в качестве предупреждения всем остальным, кто мог подумать о таком предательстве.

Игнорируя пожелания старших членов совета, Тан оставил в Асьюте резерв из пяти тысяч человек под командованием Ремрема, в то время как флотилия отправилась на север, к границе. Как только они достигли места назначения, Хуэй наблюдал, как флот бросает якоря через реку в боевом порядке. Костяк экипажа остался на борту, в то время как остальные моряки присоединились к пехоте на восточном берегу.

Сам царь отправился на север со своей царицей, их сыном и своей армией на королевской барже, поскольку его божественное присутствие поднимало дух каждого, кто был готов сражаться. Когда его судно причалило, фараон отважился сойти на берег, и в заброшенной деревне над полями, затопленными недавним наводнением, был разбит лагерь. Хуэй мельком увидел лишь изящную фигуру, плывущую впереди его советников, но, тем не менее, почувствовал себя смелее.

На краю лагеря Хуэй поселился в палатке вместе с Фаридом, одним из старших офицеров, которым Акх-Гор доверял больше всего. Ему не было никакой необходимости оставаться на борту своего судна в условиях блокады. Разведчики подтвердили, что у гиксосов нет собственного флота. Они не видели в нем необходимости.Они могли с такой легкостью принести смерть с суши.

- У тебя есть для меня новости? - прошептал Хуэй, как только они устроились в темноте.

– Это правда - египтянин едет с гиксосами, - пробормотал пустынный странник. - Я видел его собственными глазами во время разведки, и Кхиана тоже. - Он дал его описание. - Твой брат?

Это был Кен, Хуэй был уверен в этом.

- Умоляю тебя, никому не говори об этом.

Хуэй размышлял, представляя сценарии, в которых он мог бы захватить Кена в пылу битвы, задаваясь вопросом, как далеко он зайдет, чтобы отомстить своему брату.

Остаток ночи Тан провел на совещаниях, собирая силы. Астес, опытный генерал, был назначен командующим флотом. Сам Тан занял один фланг, а Кратас - другой. Тридцать тысяч самых опытных воинов находились под командованием Тана. Никогда Хуэй не видел столько людей, и некоторые из старых матросов на палубе говорили, что такая армия никогда не собиралась в долине Нила. Скоро прибудут еще тридцать тысяч под командованием Нембета, одного из старейших членов военного совета.

И тогда все будут трепетать перед величайшей армией в истории.

***

Хуэй очнулся от сна без сновидений.Он не знал, что его потревожило - Фарид по-прежнему мирно дремал, - но когда он высунул голову из палатки, то увидел фигуру, удаляющуюся к холму за лагерем. Это был Таита, тот мудрый евнух, который, как узнал Хуэй, пользовался большим уважением у самого фараона. Почувствовав, что ночь начинает светлеть, Хуэй понял, что ему больше не будет покоя, поэтому он выполз и последовал за ним.

На вершине он лег на живот вне поля зрения Таиты, который осматривал равнину Абнуб. На реке на воде мерцали огни кораблей и клубился слабый туман.

Таита смотрел на восток, и Хуэй проследил за его взглядом. Первые лучи солнца мерцали над пустыней, пески были цвета перьев ибиса, дюны отбрасывали полосы лиловых теней на свои западные изгибы. Хуэй почувствовал, как его чувства зазвенели. Что-то было не совсем правильно с этим мирным видом, и он, прищурившись, посмотрел вдаль. Что-то было не так с этим мирным видом, и он прищурился вдаль. На горизонте под голубым океанским небом низко висело охристое облако. Пока Хуэй смотрел, облако увеличилось, и он понял, что оно несется к ним.

Хуэй вскочил на ноги за мгновение до того, как Таита предупреждающе вскинул руки. Огни вспыхнули над пустыней, и Хуэй почувствовал озноб, когда понял, о чем это сигнализирует - солнечные лучи отражались от полированных бронзовых клинков и щитов.

Гиксосы атаковали.

Хуэй уставился на облако, пораженный скоростью его движения, и понял, что это атака колесниц. Но сколько же их было, чтобы поднять столько пыли?

Когда Хуэй спустился по склону холма к лагерю, уже звучали боевые трубы. Люди сбились в кучу, выхватывая мечи, копья и доспехи. Группа людей с грохотом пронеслась мимо него в противоположном направлении, и он увидел, что это рабы фараона несли царя на вершину холма. Его трон был установлен там, чтобы он мог наблюдать за разворачивающейся битвой.

Тан подготовился к этому так, как мог только Акх-Гор. Его подразделения уже выстраивались в строй - копейщики впереди, стена щитов встала на место; затем лучники с натянутыми луками, а за ними мальчики с колчанами, чтобы пополнять запас стрел. В тылу быстрые и подвижные мечники ждали, когда их развернут для зачистки.

Хуэй восхищался этими ужасающими рядами, но все же он чувствовал дрожь беспокойства. Силы были огромны, но армия Нембета все еще не прибыла.

Он посмотрел на клубящиеся облака, и его тревога переросла в знакомый ужас. Колесницы вырвались из охряной пыли – двадцать, сто, тысяча, золото на их изогнутых бортах вспыхнуло в свете рассвета. У Хуэя перехватило дыхание. Они мчались, как корабли, паруса которых наполнял сильный ветер. Он видел эту скорость в действии на Синае, но здесь, когда их было так много, несущихся в унисон, все, что он мог чувствовать, - это смесь удивления и ужаса.

Офицеры Тана прекратили планирование сражения и в изумлении уставились на остановившиеся колесницы. Они рассматривали незнакомые колеса, и Хуэй видел их изумление, когда они поняли, что это и есть источник скорости кораблей пустыни. А потом их взгляды упали на лошадей. Их реакция была такой же, как и у Хуэя, когда он впервые увидел лошадь - ужас перед ее размерами и силой, а затем восхищение силой, проступающей под кожей.

Тишина повисла в пустоте между двумя сторонами, казалось, на целую вечность. Затем одна из колесниц рванулась вперед и помчалась к египетской линии. Когда она приблизилась, Хуэй уставился на человека, который ее вел. На его голове сверкала высокая квадратная золотая корона. Конечно, это мог быть только царь гиксосов Салитис, о котором он так много слышал. Его кожа была янтарного цвета над густой бородой, а нос напоминал орлиный клюв. Его доспехи из бронзовой чешуи сияли, как солнце.

Царь развернул свою колесницу и помчался вдоль рядов египтян, чтобы все могли видеть его и его меч в форме полумесяца в золотых ножнах и два колчана, набитых стрелами с ярким оперением. Он замедлил ход и бросил вниз копье с привязанным к нему развевающимся малиновым вымпелом. Должно быть, это был знак, потому что вся его армия как один начала наступать, и земля задрожала.

Хуэй заметил какое-то движение перед собой. Тан схватил свой большой лук Ланата, возможно, самый мощный из всех, что были в руках египетских войск. Он наложил его на тетиву и одним плавным движением высвободил стрелу. Сила его оружия была такова, что оно дугой устремилось к царю гиксосов. Хуэй не мог представить, чтобы какой-либо другой солдат смог совершить такой грандиозный подвиг. Салитис поднял свой щит, и стрела вонзилась в него.

Салитис схватил свой собственный изогнутый лук и выпустил его. Стрела пролетела над их головами и вонзилась в основание трона фараона далеко позади них. Царьь вскинул руки и вскрикнул от потрясения.

Хуэй почувствовал, как ужасное осознание нахлынуло на людей Тана - у них не было ничего, что могло бы сравниться с этим оружием, колесницами и лошадьми. Они должны были поверить рассказам дезертиров. Они должны были быть более подготовленными. И теперь судьба шла им навстречу.

С этого момента Хуэй погрузился в бурю крови, криков и боевых воплей, и все мысли о том, что он может мельком увидеть Кена, исчезли из его головы. Он и раньше бывал в битвах, но ничего подобного этому, даже бойни в тот день, когда он впервые встретил Тана.

Вихрь обрушился на египетскую армию, разрывая ее на части. Небо почернело от стрел, и крики раненых и умирающих слились в один вопль ужаса, раздававшийся вокруг него, так что у него заболели уши, хотя он и прижал к ним руки.

Лезвия были прикреплены к вращающимся колесам колесниц, и они рассекали ряды египтян, как корабли рассекают волны. Лошади топтали людей, крушили черепа и ребра. Повсюду сверкали серповидные мечи. Хуэй прикрыл глаза от слепящего света.

Когда выжившие египтяне бежали, битва превратилась в резню. Пески стали красными.

В бреду, вызванном битвой, Хуэй смотрел на резню и видел, как золотая колесница гиксосского царя разбивает строй. Салитис поднял свой изогнутый лук и выпустил стрелу.

Хуэй инстинктивно пригнулся, но стрела пролетела высоко над его головой. Когда крики прорвались даже сквозь оглушительный шум битвы, он резко обернулся. Древко вонзилось в грудь фараона. Мертвый или смертельно раненный – Хуэй не был уверен – царь обмяк на своем троне, а Таита и его ближайшие советники столпились вокруг него.

Синие крокодилы и несколько других выживших вскарабкались, чтобы образовать кольцо вокруг фараона. Хуэй помчался к ним. Где-то раздался голос Тана.

- Оставьте людей! Убейте зверей!

Египетские стрелы заполнили небо. Две лошади, сраженные, рухнули на землю, а колесницы перевернулись и разбились вдребезги. Видя это, другие возничие попятились. Это была маленькая победа, подумал Хуэй. Но когда он посмотрел на поле боя, то увидел, что все было потеряно. Хорошо обученная армия превратилась в дикий сброд, разбегающийся во все стороны, когда гиксосы двигались среди них, уничтожая их. Хуэй почувствовал отвращение к этой бойне. Тела громоздились, как дюны в пустыне.

- Назад к кораблям! - Тан что-то кричал немногим выжившим, и Кратас принял командование.

Фараона положили на носилки и подняли в воздух, а Хуэй мчался рядом с ними к реке, прочь от равнины Абнуб, которая теперь превратилась в багровое море.

***

Хуэй прислонился к поручню своей галеры, его желудок скрутило от ужасов, свидетелем которых он стал. Солнце уже клонилось к западу, тени сгущались вдоль кромки красноватой воды. Крики все еще отдавались эхом с поля боя, когда гиксосы уничтожали тех, кто не бежал с поля боя, но периоды тишины между каждым ужасным криком становились все длиннее. Враг не двинулся с равнины Абнуб, без сомнения, полагая, что их дело сделано. Их враг был разбит.

Как могло случиться, что все произошло так быстро? Несмотря на то, что Хуэй знал сильные стороны орды варваров, он ожидал более равного боя, чем эта бойня. Он видел, как это отразилось на лицах выживших, их уверенность, их высокомерие... пошатнулись. Они шатались, как пьяные, сбитые с толку, и Хуэй был уверен, что одна и та же мысль преследовала все их умы - если они не могут победить здесь, то где они могут победить? Неужели всемогущий и вечный Египет уже был потерян?

Хуэй наблюдал, как неподвижное тело фараона погрузили на царскую баржу. Таита был рядом с ним, его лицо было пепельно-серым. В этом была суть этого ужасного дня. Бог-фараон, убитый одной стрелой. Его непримиримый враг готов занять его место.

Но сейчас было не время для слабости. Хуэю дали задание, которое он должен был выполнить. Стряхнув с себя оцепенение, он повернулся к своим измученным людям.

- Доставьте раненых на борт этого судна, - крикнул он, - а затем на другие галеры!

Когда он взглянул на скопление людей на берегу, Хуэй понял, что потребуется немного кораблей. Неподалеку Кратас шагал вдоль шеренги тех, кто еще мог ходить, собирая их для поспешного марша в безопасное место.

К борту подплыла лодка, и Тан взобрался на борт. Его волосы слиплись от пота, а глаза смотрели вдаль, как у человека, заглянувшего в страну мертвых.

- Сколько их осталось? - прохрипел Хуэй.

Тан посмотрел на темнеющий восток.

- Из тридцати тысяч человек, которые стояли сегодня утром на равнинах Абнуба, мне кажется, осталось только семь тысяч, и пять тысяч из них ранены. Многие погибнут.

Хуэй почувствовал, как у него упало сердце. Он взглянул на Тау, который сидел у весел, обхватив колени руками. Он не поднял глаз.

- И что теперь? - спросил Хуэй.

- Теперь ты должен сжечь флот.

Хуэй начал протестовать.

Тан поднял руку, призывая его к молчанию. - У нас осталось мало моряков, их недостаточно, чтобы укомплектовать все корабли, которые у нас здесь есть. Мы не можем рисковать тем, что они попадут в руки врага, иначе все будет потеряно.

Хуэй кивнул. Акх-Гор, как всегда, был прав.

- А потом?

- Мы направляемся на юг и строим планы на следующую битву.

Тан зашагал прочь, все еще умудряясь высоко держать голову. Хуэй спустился на палубу и подозвал нескольких своих самых доверенных людей. Наступила ночь, когда они собрали связки тростника на берегу и погрузили их на корабли, которые выбрали для затопления. Затем, переходя на ялике от корабля к кораблю, Хуэй поджег каждый из них.

Когда он отдал приказ выделить галеры, чтобы оставшиеся в живых могли отплыть домой, он услышал раскаты грома на востоке. Хуэй изо всех сил пытался понять, что это был за звук, потому что небо было ясным. Постепенно, однако, до него дошло. Армия гиксосов двигалась на юг, к Фивам, чтобы закончить работу, которую они начали сегодня.

Когда они поймали течение и корабль начал двигаться, Хуэй оглянулся. По ту сторону темной, как ночь, реки пылала гордость египетского флота, языки пламени взметнулись к звездам. Огни горели в безбрежном море тьмы, казалось, целую вечность, а затем один за другим погасли.

***

Тело дрейфовало по течению, бледное и раздутое, как дохлая рыба. Белые глаза уставились в лазурное небо. Хуэй чувствовал густую вонь гнили, разносящуюся по горячему бризу. В небе над ними летали чайки, с криками кружась в бешеном хороводе. Голодные. Пировали. Это была не последняя бедная душа.

Команда замолчала, наблюдая, как труп ударился о корпус и проплыл мимо. Они могли видеть, что он был египетским солдатом, по его килту, отмеченному знаком Львиной гвардии, и они знали, что это значит. Это был один из людей Нембета, отряда, который не добрался до равнины Абнуб вовремя для битвы с гиксосами. Судьба все-таки настигла их.

Галера плыла дальше. Вскоре удары о корпус превратились в ровный ритм. Команда отошла от поручней, занятая смазыванием рукояток весел или проверкой кантов на парусе. Хуэй устремил взгляд вперед, пытаясь вспомнить мирные дни в Фивах до того, как этот мир погрузился в безумие. Но удушливая вонь тянула его назад, и он смотрел на густеющую массу тел, пока они не растянулись от берега к берегу и вода больше не была видна.

Судя по всему, вся тридцатитысячная армия Нембета лежала мертвой. Гиксосы прорвались сквозь них, как косы жнецов на полях жатвы.

Хуэй почувствовал оцепенение. Это казалось концом. Все, что они знали, стерто с лица земли. Закрыв глаза, он снова услышал стенания, которые доносились с царской баржи. Фараон был мертв. Царица Лостра взошла на трон, держа на коленях своего маленького сына, принца Мемнона. После ритуального поклона был созван военный совет. Тан присутствовал, но то, о чем они договорились, еще не было раскрыто никому из выжившей армии. Возможно, у них не было ответов.

Раздался крик дозорного. Хуэй проследил за указывающей рукой моряка и увидел, как оставшийся в живых солдат Львиной гвардии, спотыкаясь, бредет по берегу, весь в крови. Сигнал тревоги передавался с галеры на галеру, пока не был спущен на воду ялик и солдат не был доставлен на царскую баржу. Когда они причалили с наступлением сумерек, Тан поднялся на борт судна Хуэя. В свете верховых фонарей Хуэй разглядел его мрачное выражение лица.

- Нембет был дураком, - сказал Акх-Гор. - Он уничтожил большую часть своего флота до того, как битва была проиграна, но он вытащил на берег пятьдесят галер, чтобы использовать их позже. Теперь они в руках гиксосов.

Хуэй напрягся. - Теперь у варваров есть средства переправиться через реку. Весь Египет может стать их собственностью в мгновение ока.

- У нас все еще есть шанс поймать их, но мы должны действовать быстро, - сказал Тан. - Божественная Исида, наполни наши паруса своим дыханием.

***

По затянутому дымкой восточному небу поднимались бесчисленные клубы голубого дыма.

- Костры, - сказал Тау, указывая.

Он был умным парнем, Хуэй не мог этого отрицать.

- Орда варваров прервала свой путь на юг, - ответил он. - Возможно, мы все-таки не слишком опоздали.

Но он видел, как далеко простиралась эта пелена дыма – почти до предгорий пустыни. Как велика была армия гиксосов, как могущественна.

Однако сейчас было самое время. Хуэй прошел через скамейки к тому месту, где присел Фарид, его ястребиные глаза изучали восточный берег.

- У меня нет права просить тебя о помощи, - начал Хуэй. Не тогда, когда эта просьба подвергает тебя опасности. Но я все равно попрошу.

Странник пустыни взглянул на него из-под полуприкрытых век.

- Говори.

- Ты лучший разведчик, который у нас есть. Некоторые сказали бы, что лучший во всем Египте. Только у тебя есть навыки, необходимые для выживания на земле, захваченной варварами.

- Не корми меня медом, - прохрипел Фарид. - Чего ты хочешь?

- Я хочу знать, где мой брат. Есть ли способ связаться с ним. Можно ли его выманить. Риск будет велик...

- Высадите меня на берег. Фарид встал. - Я ничего не обещаю. Если я смогу найти его, я сообщу об этом. Знамя Кхиана будет моим ориентиром.

Странник пустыни с ворчанием отмахнулся от благодарственной руки Хуэя.

И все же Хуэй почувствовал, как у него сжалось в груди. Словно вынырнув из дыма разрушенного города, он начал видеть очертания вражеского плана. Кхиан говорил о Камне Ка и о том, какой великой наградой он станет для его народа. Это было бы живо в сознании командиров гиксосов, когда они надвигались на Фивы. Они и не подозревали, что их вот-вот предадут. Кен мог ехать с ними только за тем же призом, по воле своей матери. И Исетнофрет теперь не позволит Камню Ка выскользнуть из ее рук.

Когда Фарид сошел на берег, Хуэй отправился в заросшие поля, покинутые крестьянами, укрывшимися в обнесенных стенами городах. Хуэй молился, чтобы увидеть его снова.

Из-за задержки галера Хуэя оказалась в хвосте флота, когда суда огибали широкую излучину реки. Хуэй вгляделся сквозь лес мачт и увидел вереницу захваченных кораблей на другом берегу Нила. Небольшая группа гиксосов перевозила лошадей и колесницы на западный берег. План состоял в том, чтобы добраться до некрополя напротив города и разграбить погребальный храм фараона Мамоса, где он вскоре будет похоронен. По крайней мере, так считал Акх-Гор.

Но Хуэй видел, что эти варвары не привыкли находиться вдали от суши. Захваченные суда выстроились в неровную линию, некоторые из них крутило течением. Гребцы скользили по воде так сильно, как только погружали лопасти весел. Они созрели для плана, разработанного Таном.

Внезапный поток огненных стрел полыхнул с неба золотыми и янтарными следами. Древки были завернуты в папирус, пропитанный смолой. Акх-Гор рассчитал, что гиксосы не видели ничего подобного раньше, и он был прав, моряки разбежались, когда на них обрушился дождь смерти. Пламя взметнулось вверх по парусам и перекинулось на палубы. Люди носились взад и вперед, их облизывали алые языки.

На головном судне Тан взревел, перекрывая треск растущего ада, когда бронзовый таранный рог пробил одну галеру. Вода хлынула в пробитый корпус. Шипящие облака пара поднимались вверх, когда вода поглощала корабль за кораблем.

Огненные стрелы сыпались дождем, все гуще и гуще, пока съежившиеся враги, без сомнения, не подумали, что потоп никогда не закончится. Матросы-гиксосы спрятались под скамьями, рулевые бросились со своих постов. Беспорядочные суда, извивающиеся на течении, были легкой добычей. прорывался вперед, уничтожая одного за другим. Воздух наполнился грохотом ломающегося дерева.

Хуэй поднял кулак в воздух, когда последнее судно пошло ко дну. Когда выжившие выбрались на западный берег, Тан послал своих самых опытных воинов на берег, чтобы выследить их. Лошади, переправившиеся через реку, галопом носились вверх и вниз по берегу. Кто бы ни заботился о них, сайсы давно сбежали. Хуэй улыбнулся, наблюдая, как Таита вышел на берег и с явным трепетом направился к ним. У евнуха был пытливый ум, это было ясно.

Хуэй почувствовал, как к нему подкрадывается какая-то мысль. Его собственная галера была потоплена возле Абнуба, и теперь он был капитаном без корабля. Ему нужна была цель в предстоящей битве.

Под радостные крики египетских экипажей остатки флота устремились на юг. Разъяренные варвары выпустили вслед им град стрел, но все они, не причинив вреда, упали в воду. Это была победа, и хорошая победа – неудача для планов варваров. После того опустошения, которое они пережили, у каждого мужчины в животе вспыхнул новый огонь. И теперь они двигались впереди неистовой орды. Это дало им немного времени.

Когда они пришвартовались на ночь, Хуэй отважился сойти на берег, где Таита собрал небольшую группу людей. Евнух, как всегда, искоса посмотрел на него, но Хуэй широко улыбнулся.

- Я слышал, ты хочешь захватить лошадей, которые сбежали от гиксосов, - сказал он.

- Откуда ты это знаешь? - нахмурившись, спросил евнух.

Хуэй постучал пальцем по носу. - Это мудрый план. Эти могучие звери принесут нам пользу в любой битве с гиксосами.

- Я рад, что ты одобряешь это. - Таита фыркнул.

Хуэй поднял руку, чтобы остановить евнуха, прежде чем тот отошел.

- Что ты знаешь о лошадях?

Таита нахмурился. - Очевидно, не так много, как ты?

- Когда-то я был сайсом.

- И что это за существо?

- Конюх, тот, кто ухаживает за лошадьми.

Видя сомнения Таиты, Хуэй рассказал фантастическую историю, которую он придумал, чтобы избежать каких–либо подозрений, - о том, как он был захвачен племенем варваров, когда был ребенком, и как его взяли с собой, чтобы бродить по равнинам на востоке,в годе пути за рекой Евфрат. Так он узнал о лошадях. Лишь позже он сбежал и вернулся в Лахун.

Хуэй сглотнул, ожидая увидеть, попался ли евнух на его ложь. Но Таита так хотел украсть этих великолепных зверей, что его мало волновали любые изъяны в рассказе.

Всю оставшуюся ночь Хуэй бежал рядом с группой Таиты, преследуя лошадей по пустынным полям. Когда они наконец нагнали их, Хуэй с удовлетворением увидел, как на лице евнуха забрезжил свет, когда он погладил нос одного из коней, чтобы успокоить его, как показал ему Хуэй. Похоже, Таита не был таким жестокосердным, как притворялся, и восхищался лошадью не меньше, чем Хуэй, когда впервые встретил Муна. Хуэй знал, что они с Таитой никогда не станут друзьями, но между ними возникла связь из-за этих удивительных существ.

***

С горящими лампами Фивы сияли, как огромный корабль, плывущий по ночному океану. Сердце Хуэя замирало при виде этого, когда он ехал впереди группы людей по западному берегу в сторону некрополя. Как и ожидалось, остальная часть флота уже причалила, вокруг них на черных водах сияли огни. Изможденные воины шли вдоль причала, помогая раненым добраться до места, где им могли оказать помощь во временном лагере рядом с городом мертвых.

Тан уже должен был находиться в недостроенном дворце Мемнона, где он планировал разместить свою штаб-квартиру, достаточно близко к Фивам, чтобы наблюдать, но защищенный от мародерствующих варваров широкими просторами Нила.

Хуэй мельком заметил фигуру, ожидающую в тени, и соскользнул со спины своего коня, передав его Таите, который наблюдал за его выступлением. Евнуху было поручено наблюдать за погребальными обрядами фараона в отсутствие храмовых жрецов, и Хуэй видел бремя ответственности на его лице. Как только жеребцов увели, Хуэй повернулся к Фариду, который выглядел таким свежим, как будто провел день, лежа на берегу реки.

-Орды варваров движутся, - сказал он. - У них сейчас только одна цель – осадить Фивы.

Тан узнал, что гиксосы заключили соглашение с коварным придворным, владыкой Интефом, который рассказал им все, что нужно было знать для взятия города.

- Моя сестра и Ахура... - начал Хуэй, слова почти застряли у него в горле. - Я должен привести их сюда, на западный берег, где они будут в безопасности.

- Я тоже так думаю. Но ты должен действовать поспешно. Гиксосы наступают на город, а наши силы недостаточно велики, чтобы встать у них на пути. Скоро ты почувствуешь, как содрогается земля".

- А мой брат?

- Он едет с Кхианом. Я видел его своими собственными глазами. Как ты знаешь, царь гиксосов уважает Кхиана и выбрал его в авангард нападения на Фивы.

Представить себе, что Кен так близко после стольких лет! Может ли Исетнофрет быть далеко отсюда? Возможно, теперь боги решили, что настало время отомстить им, ведь они столько раз убеждались, что его попытки не увенчались успехом. Хуэй возносил молитву Гору, путешествуя по водам.

- Я всегда буду у тебя в долгу, - сказал он Фариду. - Нет слов, которые могли бы передать мою благодарность за риск, на который ты пошел.

Пустынный странник уставился на него с непроницаемым лицом.

- Это то, что мы делаем, - сказал он.

Прежде чем он успел спросить, что он имел в виду, Фарид отвернулся и зашагал к людям, входящим в некрополь.

- Мы встретимся снова, когда ты вернешься со своими близкими, - сказал он, не оглядываясь.

***

Черная вода журчала вокруг носа гребной лодки. Золотые полосы колыхались вдоль кромки реки впереди, и фонари над ними горели на набережной. Пот выступил на лице Хуэя и пропитал его килт, когда он налегал на весла, преодолевая сильное течение, направляясь к этим приветливым огням, но его сердце бешено колотилось. Вдалеке послышались раскаты грома, который не был громом. Он гремел в сторону Фив быстрее, чем он мог себе представить, обещая бурю, которая смоет их всех. Времени было мало.

Как только он подплыл к причалу, Хуэй привязал лодку и поднялся по каменным ступеням из воды на причал. Ни один матрос не валялся на тюках, не пил и не смеялся. Вдоль причала не было пришвартовано ни одного судна. Только напряженная тишина висела над набережной. Должно быть, до города дошли слухи о том, что происходит.

Хуэй наклонил голову, прислушиваясь, и почувствовал тошнотворную дрожь в нутре, что грохот уже близко. Звуки, составляющие его, поднимались из тумана: грохот колес колесниц, стук копыт, рев десятков тысяч голосов, кричащих в эйфории от грядущей победы. Это войско было так велико, что казалось, будто земля дрожит под его ногами.

Он бросился по дороге к речным воротам. Он как мог быстро нашел лодку и отплыл от западного берега, но он был недостаточно быстр, он видел это сейчас. Но что он мог сделать? Бросить свою сестру и Ахуру? Пренебречь надеждой на то, что ему удастся вырвать Камень Ка из рук матери?

Его ноги стучали по известняковым плитам, на которых обычно кипела жизнь: богачи прогуливались, чтобы подышать воздухом, купцы торговались, подмастерья играли в сенет на нацарапанной на них сетке, вереницы смеющихся шлюх пытались поймать взгляды речников. Теперь только теплый ветерок доносил вонь помоев из бедных кварталов.

Когда Хуэй закрыл ворота, буря разразилась. Колесницы внезапно понеслись по речной дороге нескончаемым потоком. Замелькали рукоятки кнутов. Кони мчались с еще большей скоростью. Их было так много. Судя по словам Тана, остальная часть армии должна была войти в Фивы с восточной стороны, окружить их и взять в осаду, чтобы выбить жизнь из величайшего города во всем Египте.

Теперь уже слишком поздно для всех, кто укрывается здесь, и для Хуэя тоже. Как только он окажется внутри, он попадет в ловушку. Он пожертвовал собой, и напрасно. Он не сможет спасти Ипвет и Ахуру. Но, по крайней мере, он умрет вместе с ними.

Он побежал дальше. Ведущая колесница быстро приближалась по широкому открытому пространству слева от него. Когда Хуэй оглянулся, он увидел, что человек, направляющий ее, был не кто иной, как Кхиан, его орлиный профиль был четким в свете лампы. Он смеялся как сумасшедший, его взгляд был прикован к воротам впереди.

Из-под его колес поднялась пыль, а затем Кхиана обогнал всадник, и Хуэй увидел, что это его брат. Кен низко склонил голову над шеей зверя, его темные черты лица были полны холодной решимости. Камень Ка будет гореть в его сознании.

Хуэй почувствовал, как у него похолодело в животе, когда он впервые увидел брата за, казалось, целую вечность. Кен овладел лошадью, как, казалось, овладел всем, но Хуэй все еще не мог поверить в предательство своего брата – в то, что он предаст свой собственный народ, и все это ради жажды власти Исетнофрет.

И тут Хуэй увидел, как глаза брата метнулись к нему и в мгновение ока встретились с его собственными. Черты лица Кена исказились от отвращения. Он еще сильнее пришпорил своего скакуна, призывая его к большей скорости, и направил его к Хуэю. Кен обнажил меч, высоко взмахнув им.

Впереди большие ворота, которые всегда оставались открытыми, начали с грохотом закрываться.

Ноги Хуэя горели, но все его силы были направлены на то, чтобы прорваться вперед. Он чувствовал, как Кен скачет все ближе, и почти ощущал желание брата сбить его с ног, пока он бежит. Хуэй не смел оглянуться и ни на мгновение не замедлял шаг.

Он представил, как стражники упираются плечами в ворота по ту сторону. Одна за другой лампы внутри гасли, когда огромный портал захлопывался.

Удары копыт раздавались все ближе, пока у Хуэя не закружилась голова от этого стука. Его шею покалывало при мысли о глубоком уколе лезвия, и среди агонии последних ощущений он услышал смех Кена.

А потом он проскочил через щель и растянулся на каменных плитах, когда ворота закрылись за ним.

Огромный брус с грохотом опустился на свою стойку.

Хуэй прижался к камню лицом вниз, моргая от слез, втягивая воздух в свои пылающие легкие. Пока что в безопасности. Затем, с трудом веря, что выжил, Хуэй поднялся на ноги и смахнул с себя пыль. Глядя на ворота, он представил себе, как его брат в ярости кричит и потрясает кулаком от того, что ему отказали... в чем? В мести? Хуэй ничего не сделал Кену. Должно быть, эта ненависть так долго горела в его сердце.

Рев варварской орды был таким громким, что он не слышал, как капитан стражи кричал на своих людей. Развернувшись, Хуэй помчался прочь в город, но даже тогда не было спасения от суматохи. Осада Фив началась.

Когда Хуэй добрался до дома, он обнаружил Ипвет и Ахуру, съежившихся на скамейке и крепко обнимающих друг друга. Его сестра вскочила и обняла его.

- Ты в безопасности! - воскликнула она, и ее глаза наполнились слезами.

- Боги благословили меня крыльями Гора, чтобы я был выше опасностей, - сказал Хуэй.

Ипвет пристально посмотрела ему в глаза. - Значит, это правда.

На этот раз у Хуэя не было слов.

- До нас дошли слухи. - Ахура расхаживала по комнате, прислушиваясь к шуму, пульсирующему сквозь стены. - Но армия исчезла, фараон тоже, а двор укрылся вдали от простых людей. Правду было трудно узнать, и некому было защитить нас, кроме горстки людей, оставшихся в гарнизоне для поддержания порядка.

- Фараон мертв, - сказал Хуэй.

Когда выражение ужаса появилось на лицах двух женщин, он рассказал обо всем, что произошло с момента его прибытия на равнину Абнуб.

Ипвет заломила руки. - Тогда не остается никакой надежды...

- Надежда есть всегда!

Голос Хуэя звенел от страсти, и ему хотелось в это верить. Но орда варваров была огромной. Они могли бы закрыть город на столько, сколько захотят, пока склады с зерном не опустеют, а люди не будут голодать и болеть, и не распахнут ворота в безумии, которое приходит, когда смерть близка.

- Тан спасет нас, - сказал Хуэй твердым голосом.

Глаза Ипвет заблестели. - Конечно. Такой великий полководец, как Тан, с армией за спиной. Он нападет на варваров с тыла и проредит их, как ячмень в поле.

У Хуэя не хватило духу сказать своей сестре, что армия была всего лишь тенью ее былой мощи. Тан, который искал выход из надвигающейся катастрофы, не стал бы жертвовать своими людьми без конца. Он почувствовал, что Ахура смотрит на него, и отвел взгляд. Она всегда могла видеть его браваду и коварство насквозь.

Прежде чем Хуэй успел сказать еще хоть слово, раздались тревожные крики. Глаза Ипвет расширились.

- Это пришло из города!

Хуэй выскочил из дома и помчался по улице. Крики тревоги становились все громче, становясь все более интенсивными, вместе со звоном бронзы о бронзу. Конечно, варвары не могли взять город штурмом так быстро. Ворота были толщиной с его вытянутую руку, стены более чем в шесть раз длиннее, и они возвышались намного выше его головы.

Когда Хуэй, спотыкаясь, вышел на длинную улицу, идущую от речных ворот мимо дворца, он увидел яростную схватку между плотной группой варваров и горсткой дворцовой стражи. Однако в конце улицы ворота оставались закрытыми, и их защищала еще одна шеренга стражников.

- Как варвары проникли внутрь?

Ахура стояла рядом с ним, затаив дыхание. Ипвет спешила следом.

- Возвращайтесь в дом! - закричал он, но Ахура оттолкнула его в сторону. Она указала туда, где еще больше воинов-гиксосов спешили на битву.

Если бы одни из ворот были разбиты, в город хлынул бы поток людей. Но это была лишь горстка. Однако Хуэй мог видеть, что это были опытные воины, возможно, элита. Серповидные мечи вращались вокруг их голов в плавных движениях, и они танцевали с грацией и ловкостью, уклоняясь от неуклюжих клинков стражников. Их лунные мечи то взмывали ввысь, то опускались, рассекая стражников, сбегавшихся со всех сторон. Египетские защитники были не более чем толпой, нападавшей неуклюже и без всякой стратегии.

Хуэй подбежал к одному из охранников, который лежал на обочине улицы, зажимая рану на руке.

- Откуда пришли варвары? - спросил он.

Охранник кивнул в сторону одной из боковых улочек.

- Скрытый туннель под стенами, или так кажется, - сказал он сквозь стиснутые зубы. - Они подняли плиту на площади и вышли из ямы под ней.

Туннель, должно быть, был здесь раньше – не было времени его рыть, – но как они узнали о нем? Ответ мог быть только один. Владыка Интеф, предатель из придворных, который помогал гиксосам в их плане. Только такой богатый аристократ, как он, мог тайно прорыть туннель. Должно быть, он был посвящен в планы варваров на протяжении многих лун.

Хуэй почувствовал отвращение. Владыка Интеф, Исетнофрет, Кен – сколько египтян были готовы предать свой народ ради выгоды?

Он мог видеть, к чему ведет этот план. Варвары прокладывали путь вдоль улицы к воротам. Как только он будет открыт, все будет потеряно.

Ахура тоже это видела, и она также видела, что варваров не остановить. Когда Хуэй вытащил свой меч, чтобы присоединиться к обороне, она попыталась схватить его за руку, чтобы удержать. Хуэй отбросил ее и побежал в сторону сражения. Его ноги скользили по блестящему от крови известняку, мимо мертвых и умирающих охранников.

Один из воинов-гиксосов увидел его приближение и обернулся. Его клинок полоснул по груди Хуэя. В последний момент Хуэй взмахнул клинком, чтобы отразить удар, и от лязга металла острая боль пронзила его руку до локтя.

Сила отбросила его назад на пятки, а затем воин взмахнул мечом высоко, затем низко, каждый удар был подобен удару молота, когда Хуэй парировал их. Его мысли путались от скорости атаки. Хотя он многому научился в своих спаррингах с Синими Крокодилами, Хуэй не мог сравниться с воином такого калибра.

Хуэй знал, что последует смертельный удар. Он услышал крик Ипвет. Изогнутое лезвие полоснуло его по шее с достаточной силой, чтобы снести голову с плеч. Каким-то образом, в конце концов, он отшатнулся в сторону, и когда он повернулся, лезвие плашмя ударило его по черепу.

Хуэй упал, его разум улетел в темную дыру. Когда он пришел в себя мгновение спустя, Ахура и Ипвет отчаянно трясли его. Нападавший оставил его умирать. Как в тумане, он смотрел мимо двух женщин. Оставляя за собой трупы, банда варваров пробилась к воротам. Они с легкостью прорвали последнюю линию обороны.

Ошеломленный, Хуэй смотрел, как варвары подставили плечи под засов и подняли его вверх. Деревянная балка с грохотом упала на землю. А потом варвары схватились за ручки из папирусной веревки на воротах и потащили их к себе.

Когда ворота распахнулись настежь, рев за стенами перешел в неистовство и стал похож на рев хищного зверя.

Схватив свой меч, лежавший на камнях, Хуэй вскочил на ноги. Клинок колебался перед ним, и он раздумывал, хватит ли у него мужества устоять на ногах.

Но затем ворота широко распахнулись, и орда гиксосов ворвалась внутрь. Колесницы устремились вперед по аллее процессий. В отчаянии оставшиеся в живых охранники попытались бежать, но их раздавило колесами. Пехотинцы мчались за колесницами, заполняя улицу от стены до стены.

Опередив орду, египетские граждане бежали. Лица застыли в ужасе, их крики смешались с шумом. Женщина споткнулась и упала, и ее тут же затоптала охваченная паникой толпа. Хуэй наблюдал, как старика придавило к стене, и еще двое рухнули под волной перепуганных людей.

И тут Хуэй мельком увидел знакомое лицо – Адома, жестокого лодочника, неуклюже ступающего по суше, как водяная корова. Он завыл так, как когда-то заставлял выть Тау. Когда Адом отстал от бегущей толпы, он закричал о помощи. На него надвигалась колесница. Когда Адом полуобернулся, возничий рубанул его мечом. Лезвие вспороло огромный живот Адома, и его блестящие внутренности вывалились на улицу. А потом он исчез из виду, все, что в нем осталось живого, было раздавлено колесами следующих колесниц.

- Боги свершили правосудие, - подумал Хуэй, отворачиваясь.

- Мы должны бежать! - закричала Ипвет.

- Куда?' Голос Ахуры, в который раз, не содержал уверенности. - Спрячемся ли мы?

- Нет! - крикнул Хуэй. - Мы должны достать Камень Ка!

Прежде чем две женщины успели возразить, Хуэй схватил одной рукой руку Ипвет, а другой - руку Ахуры. Вместе они бросились прочь от панически бегущей толпы. Не медля ни минуты. Толпа всколыхнулась, когда колесницы проложили сквозь нее путь.

Хуэю хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать воплей тех, кто попал под копыта или был раздавлен колесами, но он продолжал подниматься по ступеням к площади, дворцу и храму за ней.

Подняв глаза, Хуэй мельком увидел силуэт фигуры на верхней ступеньке лестницы, за которой маячила луна, – старуха, закутанная в шаль. Старуха подняла дрожащую руку и указала на него.

- Сюда! - взвизгнула она. - Он здесь!

- Кто говорит?" - спросил он, и его пробрал озноб.

Ипвет смотрела на него, широко раскрыв рот.

Хуэй снова взглянул на ожидающую фигуру. Неужели его глаза сыграли с ним злую шутку? Это была не сгорбленная старуха, а высокая, статная женщина, лицо которой скрывала тень.

Тени сместились, и истина поразила Хуэя, как молния.

- Мать?.. - прошептал он.

Исетнофрет смотрела вниз, ее лицо исказилось от ярости, глаза светились огнем безумия. Хуэй ощутил вихрь эмоций, избитый и измученный жаждой мести, которая так долго разъедала его сердце.

- Сюда! - снова крикнула Исетнофрет.

Хуэй услышал позади себя еще один леденящий кровь крик. Он вскинул голову и повернулся в сторону новой угрозы. Кен боролся, чтобы взять свою лошадь под контроль в толпе людей, его полный ненависти взгляд был прикован к Хуэю. Зверь начал продвигаться к ступеням.

Раздался крик, и Хуэй отпрянул назад. К нему устремился клинок.

Ипвет сделала выпад, схватив Исетнофрет за запястье прежде, чем нож успел вонзиться в ее брата. Долгое мгновение Ипвет крепко держала ее, и Хуэй обнаружил, что снова смотрит в пылающие глаза своей матери. Он почувствовал прилив отвращения и отчаянное желание схватить мать за горло, лишить ее бессмертия, которого она жаждала, убить ее прямо здесь и сейчас.

- Я должен был покончить с твоей жизнью той ночью в доме моего отца, когда я увел у тебя свою сестру, - прорычал он.

Черты лица Исетнофрет ожесточились, когда она поняла, что он сделал, и костяшки пальцев побелели, когда она с силой опустила клинок.

- Твоя жизнь должна быть принесена в жертву Сету! - прошипела она.

- Нет! - воскликнула Ипвет.

Она вывернула запястье матери и дернула Исетнофрет в сторону. Колдунья споткнулась и упала со ступенек.

Ипвет и Ахура схватили Хуэя и потащили его вверх по ступенькам и через площадь к храму.

- Что теперь? - воскликнула Ахура. - Наш единственный выбор - смерть или рабство. И я больше не буду рабыней.

- Во-первых, Камень Ка. Тогда... Да, есть третий вариант.

Хуэй оглянулся через плечо. Исетнофрет нигде не было видно, но Кен направил свою лошадь к вершине лестницы и теперь готовился скакать по ней вниз.

- Бегите быстрее, - подгонял их Хуэй.

- Какой третий вариант?

– Мы уйдем тем же путем, которым пришли гиксосы, - через потайной туннель. Никому и в голову не придет искать нас там. И у меня есть лодка, которая переправит нас через реку в безопасное место.

- Ты с ума сошел? - воскликнула Ипвет. - Зачем тратить время на Камень Ка? И как мы доберемся до безопасного места, когда орда варваров будет между нами и туннелем?’

Удары копыт стучали по камню позади него, приближаясь. Хуэй мог видеть за колоннами, обрамляющими вход в храм, двух перепуганных священников, стоящих на ступенях. Хуэй пронесся мимо них.

Они поспешили в святилище в задней части храма. По белым стенам плясали огоньки, наполняя интерьер туманным золотистым светом, а в воздухе витал пряный аромат благовоний. Вдоль стен стояли каменные колонны, а между ними были тонко раскрашенные фрески, изображающие людей и щедрость, дарованную им богами, каждая из которых была подчеркнута описанием в священных письменах. В одном углу стояла статуя Гора, возвышавшаяся в три раза выше Хуэя. Бог с головой сокола смотрел на него сверху вниз, красно-белая перламутровая корона на его голове означала, что он был царем всего Египта.

- Великий Гор, дай мне защиту, - пробормотал Хуэй, постукивая двумя пальцами по лбу.

У дальней стены стоял алтарь, а на нем - Камень Ка, черный, как ночь.

Хуэй почувствовал, как у него скрутило живот, когда он увидел это. Возможно, он был проклят, а возможно, именно такой путь выбрали для него боги, когда он принимал их дар. Когда в дверях раздались крики, Хуэй обернулся и, выхватив меч, направился к столу богов. Он жестом приказал Ахуре и его сестре укрыться за колоннами.

Кен вошел, его черты лица были словно каменными. Кровь капала с его меча. Жрецы больше не будут возносить молитвы.

- Брат, - вызывающе сказал Хуэй. - Прошло слишком много времени с тех пор, как мы говорили в последний раз.

- Меня удивляет, как такой человек, как ты, все еще жив.

"Такой, как ты". Хуэй поморщился от презрения, которое он услышал в голосе брата.

- Нам нет необходимости сражаться, - начал он.

Кен фыркнул. - Мир станет лучше без тебя. - Его глаза метнулись к Камню Ка. - И с этим в руках матери.

Он шагнул вперед, крепче сжимая рукоять своего клинка.

На этот раз Хуэй почувствовал такую волну боли, что больше не мог ее сдерживать.

- Откуда эта ненависть? Когда мы были детьми, никто не был ближе. Ты защищал меня. Ты заботился обо мне. Мы так много смеялись, пели песни и проводили время вместе...

Лицо Кена исказилось в такой злобной гримасе, что Хуэй отступил назад. И все же он подумал, что это выражение выглядит странно, как маска, которую его брата заставили надеть, а сквозь нее проглядывают отчаянные, затравленные глаза настоящего Кена.

- Я никогда не испытывал к тебе ничего, кроме ненависти.

- Но я помню...

- Ты неправильно это запомнил.

Кен шагнул вперед. Хуэй отступил назад, размахивая мечом из стороны в сторону.

- До твоего появления отец любил только меня. До того, как он женился на этой ведьме Кии, которая отвлекла его мысли от его настоящих детей и от моей матери.

- Это неправда!

- Это так! - бушевал Кен. - Мама мне все это рассказала. Ты всегда был его любимчиком. Я был для него никем.

В это мгновение Хуэй увидел яд, который Исетнофрет влила в сердце Кена – годы и годы этого яда, очернявшего его душу. Он никогда не оправится от этой лжи. Хуэй почувствовал прилив горя от потери брата, которого, как он думал, он знал, но тут Кен сделал выпад, и их клинки столкнулись, Хуэй парировал удар, его разум внезапно опустел от всего, кроме желания выжить.

Кен оттопырил губы, нанося удары справа, затем слева, широкими нисходящими движениями. Он всегда был жестким, холодным, расчетливым. Но Хуэй с удивлением обнаружил, что с легкостью парирует удары брата, и понял, что гнев поглотил его противника.

- Ясная голова необходима для любой битвы, - однажды сказал ему Тан, когда они тренировались по дороге в крепость Басти. Никогда не теряй самообладания, иначе проиграешь бой.

Кен сделал еще один выпад, изо рта у него полетела слюна. Хуэй отступил назад, легко избежав кончика клинка, но это только привело его брата в еще большую ярость. Кен схватил свой меч обеими руками, как будто это был топор, рубящий дерево, и ринулся вперед, нанося яростные удары.

Улучив момент, Хуэй скользнул в сторону и взмахнул мечом. Он ударился о клинлк оружия Кена с такой силой, что тот вылетел из его руки и зазвенел по каменным плитам.

Кен развернулся, увидев, что его меч был слишком далеко, чтобы дотянуться. Но его ярость была слишком горячей, чтобы он мог отступить. Он зацепил ногой лодыжку Хуэя и вывернул ногу из-под него. Хуэй рухнул на спину, его голова ударилась о полированный известняк.

Сквозь оцепенение Хуэй мельком увидел, как Кен схватил Камень Ка с алтаря и взмахнул им над головой. Мгновение, казалось, зависло, и все, что Хуэй мог делать, это смотреть в эти черные, полные отчаяния глаза. Кен остановится только тогда, когда вышибет мозги своему брату этим даром богов.

- Не делай этого, брат, - сказал Хуэй.

- Боги решат твою судьбу.

Хуэй почувствовал изменение качества света. Он поднял глаза и увидел, что Камень Ка освещен слабым белым свечением. По краям тихого храма прошелестел шепот, похожий на тот, который Хуэй слышал в ту первую ночь, когда нашел дар богов в лагере Сорокапутов. Этот шепот становился все громче, пока не отразился эхом от каменных стен, как голоса в глубоком колодце. Голоса на языке, которого он не мог понять, но который вселял страх в каждую его частичку.

Это было правдой! Все это было правдой! Боги говорили!

Вспышка этого белого света отлетела от Камня Ка, и еще одна, с шипением пронеслась по храму. Хуэй мельком увидел, как Ипвет и Ахура отползают в сторону, как раз вовремя. Еще одна вспышка ударила в алтарь, расколов его надвое с оглушительным треском.

Хуэй разинул рот. Суд богов вот-вот должен был обрушиться на него.

Когда молния заплясала вокруг камня, Кен поднял глаза и поразился силе, которой он обладал.

И в этот момент Хуэй увидел свой единственный шанс. Он перекатился на бок и вонзил клинок глубоко в живот своего брата.

Камень Ка упал на землю, как и в ту ночь, когда он упал с небес, и разбился о каменный пол. Свечение исчезло. Голоса смолкли. Дар богов, предмет, который жадные и могущественные люди ценили превыше всего, разлетелся на куски. Осколки камня и блестящая черная пыль посыпались на плиты. Никакого чудесного света. Никакого дыхания Гора. Ничего, кроме обломков, которыми была усеяна бесконечная пылающая пустыня.

Ипвет закричала и побежала вперед. Когда Кен опустился на колени, зажимая смертельную рану в животе, она схватила его и прижала к себе. Хуэй почувствовал страшную боль в сердце, уверенный, что он убил не только брата, но и любовь сестры к нему.

Горячие слезы текли по его щекам. Нежная рука скользнула под его руку – Ахура – и мягко подняла его на ноги.

Но Кен не сдавался.

- В моем сердце к тебе только ненависть, - прохрипел он.

- А в моем сердце есть только любовь к тебе, - пробормотал Хуэй, подавляя рыдание.

Он смотрел, как угасает свет в глазах его брата. Кена больше не было.

Хуэй посмотрел вниз на разбитый Камень Ка, ради которого так много людей были готовы рискнуть всем, затем взглянул на Ипвет. Она положила Кена на землю, вытерла слезу, встала и обняла его.

- Я скорблю о Кене, - прошептала она ему на ухо, - но он не оставил тебе выбора. - Ее голос стал жестче, когда она добавила: - Мама сделала его таким.

Ахура оттащила их в сторону. Крики варваров, грабивших город, эхом отдавались от стен. В дверях Хуэй позволил себе еще раз взглянуть на тело своего брата, а затем приготовился к тому, что должно было произойти. По крайней мере, теперь он лишил Исетнофрет силы Камня Ка, ее мечты о бессмертии разбились вдребезги, как этот черный камень. Но она никогда не успокоится. Судьба всего Египта все еще была поставлена на карту.

И Хуэй был уверен, что знает, что она сделает дальше - убьет единственного человека, который встанет у нее на пути. Тана. С исчезновением Тана всякая оппозиция орде гиксосов сойдет на нет. Исетнофрет все еще могла использовать свое колдовство, чтобы стать царицей.

Хуэй вздрогнул. Мечты его матери теперь висели на волоске. Никогда еще она не была так опасна.

В комнате, где жрецы хранили свои облачения, они надели белые льняные одежды, белые сандалии из папируса и леопардовую шкуру, перекинутую через плечо. В суматохе Хуэй делал ставку на то, что беглый взгляд покажет только трех испуганных, убегающих жрецов, и что грабящие варвары оставят их для более аппетитных целей.

Снаружи ночь пульсировала от раздирающих горло криков и ликующего рева. Хуэй двинулся дальше, мимо тел двух мертвых жрецов, через площадь к ступеням. Улица все еще бурлила.

- Теперь наша судьба в руках богов, - прошептал он двум женщинам.

На краю улицы Хуэй выбрал путь между бегущими телами и двинулся вперед. Бегущие египтяне промчались мимо него как в тумане. Навстречу ему неслась колесница, и он помчался дальше, чувствуя, как ветерок от ее движения шевелит его одежды. Он мельком увидел летящий к нему клинок и пригнулся, продолжая бежать вперед.

Каким-то образом Хуэй добрался до другой стороны вместе с Ипвет и Ахурой, а затем они побежали по боковой улице к туннелю. Выскочив на площадь, Хуэй прижался к стене в тени. Впереди зияло отверстие туннеля. Рядом с ним лежала разбитая каменная плита.

- Еще одна молитва, - прошептал он женщинам рядом с ним. - Если боги с нами, мы скоро будем в безопасности.

- Кажется, твои боги покинули тебя.

Голос прогремел у него за спиной. Хуэй почувствовал, как у него кровь застыла в жилах. Он обернулся и увидел Кхиана, с меча-полумесяца в руке которого капала вода, и ряд знакомых лиц из его боевого отряда, собравшихся рядом.

- Мне показалось, что я узнал Крысеныша, убегающего прочь, - добавил он. - Твоя маскировка жалка и неприлична.

Хуэй шагнул вперед. - Возьми меня, но отпусти этих женщин.

Кхиан оглядел Ипвет и Ахуру с ног до головы.

- Почему я должен?

- Они невиновны.

- Никто не невиновен, Крысеныш.

Хуэй пристально посмотрел в глаза Кхиана и увидел в них глубокую боль, которая превратилась в жгучую ярость. Предательство ранило его глубже, чем Хуэй мог себе представить.

- Кровь гиксосов. - Кхиан покатал слова во рту и сплюнул на землю. - Ни один гиксосский воин никогда не поступил бы так, как ты. У них есть честь.

Он поднял свой изогнутый клинок. Хуэй взмахнул своим собственным мечом.

- Я сказал тебе, что произойдет, если будет хоть малейший признак предательства, - продолжил Кхиан. - Этой ночью я отрублю тебе голову.

Командир гиксосов сделал выпад, но Хуэй легко уклонился в сторону, как учил его Тан. Кхиан приподнял бровь, явно впечатленный.

- Ты хорошо усвоил свои уроки, я отдаю тебе должное, - сказал он.

Он снова взмахнул клинком, и на этот раз тот пролетел мимо, на волосок от груди Хуэя. А потом они бросились друг на друга, мечи скрестились высоко, потом низко. Ливни искр с шипением рассекали ночь.

Они танцевали круг за кругом. Хуэй почувствовал, как мир сомкнулся вокруг него. Ипвет, Ахура, другие воины-гиксосы... все исчезли. Все, что он видел, - это сверкающий клинок и горящие глаза Кхиана за ним.

Казалось, прошла целая вечность, пока они кружились, рубя и нанося удары. Хуэй погрузился в сон, где его инстинкт взял верх, и все, чему он научился у гиксосов, Сорокопутов и Синих Крокодилов, нахлынуло на него.

В его голове мелькнула одна мысль - они были равны по силе. Хуэй чуть не пошатнулся от изумления. Он, Крысеныш из Лахуна, и этот опытный воин, проложивший себе путь через весь восток. Равные.

Он всегда восхищался Кхианом – его храбростью, его умом, его честью... Да, и его добротой тоже. Теперь Хуэй мог видеть, как сузились глаза его врага. Гнева, казалось, больше не было, только печаль.

- Ты хорошо сражаешься, - сказал Кхиан так тихо, что никто другой не услышал бы. - Возможно, ты все-таки один из нас.

Не успели эти слова слететь с его губ, как Хуэй с такой силой ударил мечом по тыльной стороне руки Кхиана и выбил его клинок в форме полумесяца. Он отлетел в сторону и с грохотом упал на каменные плиты.

Хуэй сделал выпад, поворачивая свой меч. Он ударил рукоятью по челюсти командира гиксосов, оглушив его. Когда его враг рухнул, Хуэй навис над ним, направив свой меч в сердце, где он позволил ему зависнуть.

- Убей меня, - выдохнул Кхиан. - Это твое право.

Хуэй прижал кончик своего меча к груди поверженного врага, затем заколебался.

- Сделай это! - рявкнул Кхиан. - Я бы убил тебя.

Но, глядя в глаза другому мужчине, Хуэй не был уверен, что Кхиан поступил бы так, как он утверждал.

Какое-то мгновение Хуэй боролся с самим собой. Он надавил своим клинком, отодвинулся, снова надавил.

Наконец, он отступил назад.

- Я не могу этого сделать, - сказал он.

Хуэй услышал, как Ахура недоверчиво вскрикнула, но его взгляд был прикован к Кхиану. Что–то произошло между ними - возможно, понимание.

Командир гиксосов кивнул и поднялся на ноги.

- Иди, - сказал он, - и пусть твои боги идут с тобой.

Схватив свой меч-полумесяц, он повернулся к своим людям и крикнул: - Прочь! Нам нужно разграбить город!

Воины бросились прочь с площади, и Кхиан последовал за ними. На краю тени он остановился и оглянулся. Последний долгий взгляд, свидетельствовавший если не о теплоте, то, по крайней мере, об уважении. А потом он исчез.

***

На лице гиганта сместились тени. Добродушные черты исказились в гротескное выражение ярости, когда свет лампы прошел под ним. Грядет последний суд, - казалось, прорычала статуя, и Хуэй не мог этого отрицать.

Встревоженный, он отвел глаза, торопливо проходя мимо этого монументального изображения. Ростом в восемь человек, он был одним из пары, охранявших вход в огромный погребальный комплекс фараона, раскинувшийся на западном берегу. Большая его часть все еще строилась – дворец и аллеи, небольшие похоронные дома, статуи и обелиски, – но он по-прежнему затмевал все другие места последнего упокоения древних королей во всем этом Городе Мертвых.

Как только Хуэй ступил на мощеную подъездную дорогу, он замедлил шаг и огляделся. Некрополь преобразился. Казалось, что тысячи костров пылали в темноте по обе стороны улицы, простираясь почти до самого края пустыни, насколько он мог видеть. Вокруг них сгрудились фигуры - отчаянные массы беженцев, которые бежали из поселений вдоль Нила, когда разразилась буря мечей, вместе с ранеными солдатами, повязки которых потемнели от крови, и другими голодными воинами, сломленными жестокостью пережитой битвы. Вдалеке он мог разглядеть следы других беженцев, шатающихся в поисках убежища. Самодельные палатки хлопали на ветру, а в воздухе, под клубами древесного дыма, стоял удушливый запах человеческих отходов.

Собравшись с духом, Хуэй помчался по дороге сквозь стоны и крики о помощи, пока не добрался до входа во внутренний двор, окружавший недостроенный дворец Мемнона. Охранники пропустили его в более спокойный оазис, благоухающий благовониями. Члены королевского совета толпились вокруг, склонив головы в взволнованном разговоре, а некоторые из ближайших советников Тана спешили мимо с осунувшимися лицами.

Хуэй глубоко вдохнул, чтобы облегчить стеснение в груди. Часть его думала, что он никогда не доберется сюда живым, даже после того, как Кхиан предоставил ему безопасный проход. Они пробрались по чернильно-темному туннелю и выбрались за городские стены. Вдалеке взад и вперед мчались колесницы, их золото поблескивало в лунном свете, но фортуна улыбнулась им, и территория вокруг входа в туннель была пустынна. Пригибаясь, Хуэй повел двух женщин к причалу, и они забрались в лодку. Затем он налегал на весла до тех пор, пока ему не показалось, что его грудь вот-вот лопнет.

Он оставил Ипвет и Ахуру следовать за ним – на этом берегу Нила они будут в безопасности, – но они не догнали его, поэтому он вошел во двор. Он чувствовал разочарование, когда советник за советником отвергали его просьбы поговорить с Таном.

Хуэй увидел, как Таита ведет коня мимо горы камня, готового к обработке каменщиками.

Подбежав, он, задыхаясь, спросил: - Где Тан? Я должен предупредить его.

Евнух закатил глаза.

- У Тана нет времени на таких, как ты. Его военный совет постоянно заседает, и он почти не спит уже несколько дней.

- Его жизнь в опасности.

- Все наши жизни в опасности. Ты смотрел на ту сторону реки?- Таита указал туда, где пламя с ревом вырывалось из зданий в городе, которые гиксосы предали огню. - Варвары на этом не остановятся. Наши шпионы на восточном берегу сообщают нам, что они уже реквизируют каждое судно, которое попадется им под руку – ялик, баржу, плот... все, что смогут найти. Даже с нашим истощенным флотом мы можем помешать попытке переправы, но в их распоряжении вся река. У нас недостаточно шпионов, чтобы прикрыть каждый пункт пересечения границы.

Хуэй раздраженно сжал кулак. - Это заботы для другого раза. Тан может не дожить до рассвета.

Мудрец прищурил глаза, молча призывая Хуэя продолжать.

- Где-то среди этого великого города беженцев скрывается убийца, который не остановится ни перед чем, чтобы лишить Тана жизни. Но это не обычный головорез. Не грязный Сорокапут и не разбойник. Та, кто замышляет убийство, - колдунья, обладающая способностью изменять разум людей, способностью, данной ей самим Сетом.

Голос Хуэя надломился от эмоций, и черты лица Таиты смягчились. Евнух, казалось, наконец-то воспринял это всерьез.

- Кто эта колдунья?

- Моя мать, Исетнофрет.

Это откровение, казалось, заставило евнуха задуматься. Хуэй рассказал все, что мог, о своей матери и брате, убийстве своего отца и о том, почему он бежал из Лахуна, а также о магических силах, которыми, по его мнению, обладала Исетнофрет, хотя он не мог быть уверен ни в одной из них. Когда он закончил, Хуэй был удивлен, насколько хорошо он себя чувствовал, наконец-то сказав правду.

Таита погладил нос своего коня.

- Ты мужчина, который любит это прекрасное животное, и это многое говорит мне о том, кто ты на самом деле. - Он свистнул, и Тау подбежал к нему. Таита протянул ему веревку, обвязанную вокруг шеи коня. - Отведи его в нашу новую конюшню. И обязательно позаботься о нем!

Мальчик подмигнул Хуэю и повел лошадь прочь, напевая себе под нос.

Таита посмотрел мимо входа во Дворец Мемнона, на созвездие костров, мерцающих в бескрайней темноте, и на массу людей, собравшихся среди них. Хуэй знал, о чем думает евнух. Если бы его мать могла затуманить умы людей, чтобы они видели в ней другую, как бы они нашли ее в этом множестве?

- Все, что ей нужно сделать, это подобраться поближе к Тану, - начал Хуэй. - Мы никогда не увидим ее, пока не станет слишком поздно. Нож, смоченный ядом... Она может затеряться в толпе еще до того, как Тан узнает, что он мертв.

Таита постучал пальцем по подбородку.

- Тогда мы должны выманить ее оттуда.

***

Группа солдат ступила на мощеную улицу, идущую от дворцового комплекса к статуям-близнецам в конце реки. Хуэй стоял впереди, оглядывая толпу, растянувшуюся по обе стороны.

- Помните, - прошептал Таита, оглядываясь назад, - если кто-то приблизится, будьте готовы действовать.

Руки солдат опустились на рукояти мечей. Они знали, что где-то в толпе скрывается убийца, но не более того. Так и должно было быть.

- А ты? Ты готов? - спросил евнух человека, который должен был стать Таном, стоящим в центре его охраны.

- Готов, - буркнул он.

Его голос был ниже, чем у генерала, но он мог играть свою роль достаточно хорошо. Таита искал среди людей, пока не нашел воина, похожего на Акх-Гора – то же телосложение, та же грива волос.

Таита вышел на улицу и крикнул: - Вот наш великий полководец Тан, который спасет вас от варварских захватчиков. Сейчас он ходит среди вас, чтобы убедиться, что вы здоровы.

Как и планировалось, этот Тан ничего не говорил, опасаясь, что выдаст себя.

В темноте раздались радостные возгласы, и гул разговоров стал громче. Хуэй наблюдал, как головы поворачиваются к ним, лица, которые были искажены отчаянием, теперь озарились надеждой.

Дальше они шли медленным шагом, как и планировал Таита, чтобы все могли видеть и слышать его постоянные увещевания с одной и той же речью. Грудь Хуэя сжималась с каждым шагом. Лица проплывали в тени; даже если бы его мать не была переодета, он бы с трудом узнал ее. Время от времени ему казалось, что он чувствует холодное дыхание Исетнофрет на своем затылке. Она может быть где угодно.

Из толпы пробилась какая-то фигура. Солдаты наполовину обнажили мечи, но это был старик с мутным глазом. Он протягивал дрожащую руку благодарности и плакал. Солдат, выдававший себя за Тана, сказал, что дыхание Гора вдохнет новую жизнь в его грудь к рассвету.

Когда силуэты статуй-близнецов-хранителей вырисовались на фоне звездного неба, на улицу перед ними вышла женщина. Ее бледное лицо было испещрено следами оспы. Хуэй вздрогнул, Таита отступил в сторону, и на этот раз солдаты обнажили свои клинки.

- Пожалуйста, спасите моих детей, - умоляла женщина.

Она протянула руку, и два грязных сорванца выскочили наружу, чтобы вцепиться ей в ноги.

Хуэй застыл на месте, его мышцы напряглись в ожидании, что это какая-то уловка Исетнофрет. Но несколько напутствий и молитв успокоили отчаявшуюся беженку, и она, спотыкаясь, вернулась на свое место. Таита посмотрел на Хуэя. Кивнув, они продолжили путь.

У статуй они повернулись и пошли обратно по длинной улице, еще медленнее. К тому времени, как они вернулись на исходное место, лицо евнуха потемнело.

- Может быть‘ нам стоит попробовать еще раз? - рискнул спросить Хуэй.

Пока Таита обдумывал это предложение, Хуэй посмотрел вперед и напрягся. Ткнув пальцем, он воскликнул: - Неужели она подкралась к нам сзади?

У входа во внутренний двор перед дворцом Мемнона стражник привалился к груде наполовину вырезанных каменных блоков. Хуэй видел, что он не спал, но его голова кивала, когда он смотрел вдаль глазами с тяжелыми веками.

Хуэй и Таита подбежали к нему, солдаты топали позади.

- Что с тобой случилось? - требовательно спросил евнух.

Охранник пошевелился, и его мысли, казалось, всплыли на поверхность.

- Пришла женщина... просила разрешения войти. Когда я отказался, она раскрыла ладонь, и на ее ладони лежала кучка белой пыли. Она дунула мне в лицо, и у меня в носу был сладкий и тошнотворный привкус... и... - Он покачал головой, не в силах больше ничего вспомнить.

Хуэй схватил его за плечо и встряхнул.

- Как она выглядела?

- Я... я не могу вспомнить. Ее лицо было размытым пятном...

Он снова впал в наркотическое оцепенение.

-За мной, - скомандовал Таита.

Он поспешил через двор, его мантия подметала пыльные каменные плиты.

Во Дворце Мемнона повисла тишина, но Хуэй мог различить отдаленный гул голосов. Однажды, когда этот погребальный храм будет достроен, он превратится в великолепный памятник фараону, грандиозный по масштабу, с парящими колоннами и высокими потолками, стенами, украшенными мерцающими цветами, и огромной статуей Гора, приветствующей бога-царя в загробной жизни. Теперь, однако, это было немногим больше, чем голые белые стены, которые почти ослепляли в ярком свете ламп, мерцающих вдоль каждой стороны.

Их кожаные подошвы стучали на бегу. Таита замедлил шаг, когда гул голосов стал громче. Наконец он подкрался к небольшому помещению в задней части, залитому светом лампы. Хуэй посмотрел мимо евнуха и увидел Тана, выступающего в центре военного совета. Пожилые советники и недавно назначенные генералы склонили головы и закивали, когда Ах-Гор изложил свою стратегию защиты некрополя от любого нападения гиксосов, по крайней мере, до тех пор, пока фараон не будет похоронен. Хуэй почувствовал прилив облегчения оттого, что Тан все еще жив, но беспокойство скрутило его желудок узлом от того, что он услышал в этих словах - казалось, надежды было мало. Как только фараон окажется в своей гробнице, что тогда? Последний бой и смерть для всех них?

Тан прищурился, когда увидел вновь прибывших, но продолжал говорить. Таита кивнул ему и повернулся к сопровождавшим его солдатам.

- Оставайтесь здесь, - прошипел он. - Охраняйте Тана ценой своих жизней, и когда он отправится навестить царицу, а я уверен, что он это сделает, оставайтесь рядом с ним с обнаженными мечами.

- Что теперь? - сказал Хуэй, когда они возвращались через дворец. - Исетнофрет должна быть где-то здесь.

- Мы пойдем разными путями. Ты ищи на западе, а я на востоке. Таким образом, мы сможем охватить больше территории. В этот час мало кто уйдет по делам. Поднимай тревогу, если увидишь что-то, что тебя беспокоит, каким бы незначительным оно ни казалось.

Стоя в дверях, Хуэй наблюдал, как евнух исчез в тени, а затем повернулся обратно к опустевшему двору. Сухой ветер стонал в пустыне, поднимая воронки пыли, которая танцевала на камнях.

Он бродил по пространству, исследуя затененные участки за мастабами, заглядывая в траншеи и взбираясь на штабеля каменной кладки. Прислонившись к обелиску, он заметил фигуру, двигавшуюся в дальнем конце двора. Она скользнула в лунный свет, и он увидел, что это была царица Лостра. Хуэй задумался, куда она могла направиться, затем вспомнил, как Таита говорил о том, что Тан позже навестит царицу. Может быть, он и плохо владел мечом, но ум у него был острый, и он давно подозревал, что Акх-Гор и Лостра замешаны в какой-то тайной интриге. Он знал, что Таита был близок с Лострой с тех пор, как она была девочкой, направляя ее и обучая ее. Он вспомнил, как Тан отправил его из крепости Басти в Фивы, чтобы передать евнуху сообщение о таинственной женщине. Был ли принц Мемнон вообще сыном фараона? - он задумался. Какой это может быть скандал!

- Хуэй!

Он обернулся на звук своего имени и увидел спешащих к нему Ахуру и Ипвет. Их глаза сияли, а улыбки были широкими, несмотря на ужасы, которые они пережили в городе ранее этой ночью.

- У нас есть новости, - сказала Ипвет.

- Сейчас не время, - начал Хуэй, но он видел, что ей не откажут.

- Похоже, к тебе здесь относятся с большим уважением, чем я могла себе представить, - сказала Ахура с ухмылкой.

- Что ты имеешь в виду?'

- Мы шли за тобой, как ты и просил, - сказала Ипвет. Стражник пропустил нас, когда мы назвали твое имя, но один из советников царицы принял нас за женщин, которые ухаживали за ней. Несмотря на наши заявления, он повел нас в покои, отведенные для нее...

- Шатер, - вставила Ахура. - Великолепный шатер, наполненный всей роскошью, которую вы только могли себе представить.

- Там была царица, - продолжала Ипвет, - и мы упали на колени и поклонились в ее присутствии, умоляя ее простить нас за вторжение. Но когда мы объяснили ей причину путаницы, она только рассмеялась.

- И когда мы упомянули твое имя на этот раз, - сказала Ахура, - и что Ипвет была твоей сестрой, она, казалось, обрадовалась. Тан упоминал, какой ты храбрый и мудрый солдат.

Хуэй улыбнулся про себя. Его подозрения были верны. Зачем еще Тан стал бы говорить о таких вещах с царицей, если не в какой-нибудь приватной обстановке, где между ними велась бы пустая болтовня?

- А потом? - спросил он.

- Царица настояла, чтобы мы присоединились к тем женщинам, которые заботятся обо всех ее нуждах, - сказала Ипвет. - Таким образом, мы получим защиту во время всего, что должно произойти. И все из-за тебя, брат.

- Я рад, что моя скудная репутация оказала некоторую помощь", - сказал Хуэй с поклоном. Затем его что-то поразило. Он посмотрел мимо них в ту сторону, откуда они поспешили к нему на встречу. - Вы пришли от царицы?

- Только что, - сказала Ипвет, озадаченная переменой в его поведении.

- И она все еще в своем шатре?

- Ее ночные омовения начались, - сказала Ахура. - Вода принесена, кремы приготовлены...

Хуэй выхватил свой меч.

- Что это? - Ипвет ахнула.

- Исетнофрет здесь. Я только что видел ее, изображающую царицу. - Его голос был напряженным.

Прежде чем две женщины смогли задать ему еще какие-либо вопросы, Хуэй бросился через двор, направляясь туда, где он видел женщину, которая казалась Лострой. Какой хитрой была его мать! Что может быть лучше такой маскировки? Никто не подходил к ней, не задавал вопросов. И она сможет с легкостью подобраться к Тану, когда сочтет, что настало подходящее время.

***

Ветер хлестал вокруг Хуэя, когда он мчался прочь от огней дворца, в темноту, сгустившуюся по краям комплекса мертвых. Исетнофрет будет коротать время там, наблюдая, ожидая, в глубокой тишине некрополя, вдали от мест, где находились сбившиеся в кучу массы. Хуэй почувствовал, как тяжесть долгих месяцев ненависти усиливается, пока, казалось, камень не придавил его грудь.

На краю плит из залитого лунным светом белого известняка тянулся лабиринт глубоких траншей, уходящих в тень, черные полосы тянулись мимо нагромождения каменной кладки и деревянных кранов, брошенных молотков, долот и лопат. Когда Хуэй добрался до края этой хаотичной зоны заброшенного труда, он остановился и прислушался.

Только тишина.

Он огляделся, пытаясь проникнуть сквозь завесу мрака, которая, казалось, нависла над этим местом, и его ноздри раздулись. В воздухе висел горький запах, похожий на толченые семена мака, призрак только что прошедшего мимо человека.

Подняв меч, Хуэй сделал полный круг. Эти области глубокой тьмы, казалось, увеличивались. Его глаза и уши говорили ему, что он был один, но покалывание на затылке говорило об обратном.

Исетнофрет была там – Хуэй был уверен в этом. Близко, возможно, достаточно близко, чтобы почувствовать запах его пота, наблюдает, как волк, выжидая подходящего момента, чтобы наброситься.

Он крепче сжал рукоять своего меча. По его спине струился пот.

- Мама? - выдохнул он.

Он не должен ее бояться. Женщина ее возраста, не обладающая его силой и ловкостью, а он - воин, владеющий длинным клинком, способным зарубить ее прежде,чем она приблизится к нему. И все же ее жестокость, хитрость и безумие давали ей силу, независимо от того, каким колдовством она владела. Исетнофрет пойдет на все, чтобы уничтожить его. Хуэй почувствовал укол страха и снова огляделся. Теперь он видел свою мать в каждой тени.

Хуэй боролся со страхом. Он представил, как его меч пронзает грудь Исетнофрет, разрезая ее холодное сердце надвое. Вот она упадет перед ним на забрызганный кровью известняк, умоляя о пощаде дрожащей протянутой рукой, а он нависнет над ней, такой же жестокий и бесчувственный, какой она всегда была - отвергая ее, упиваясь тем ужасом, который он увидел в ее глазах, когда она понимает, что ее преступления привели ее к такому мрачному концу. Хуэй был бы ей равен в этом презрении ко всему, что стоит на пути желания. Она сделала его таким.

И тогда Хуэй увидел доброе лицо своего отца, парящее перед его глазами. Наконец-то справедливость для человека, который был лучше их всех. Справедливости для человека, который любил его и учил его...

Хуэй быстро обернулся, но слишком поздно.

Ногти царапнули его лицо, и он упал на спину. Он почувствовал вкус крови на разбитой губе, и мгновение спустя Хуэй понял, что эти следы от когтей горели, как огонь. Он попытался приподняться, но ноги, казалось, не выдерживали его веса. Каким-то образом он нашел в себе силы, но когда встал, то пошатнулся, как пьяница. Далекие огни дворца вспыхивали, как вспышки звезд, и темнота вокруг казалась непроницаемой.

- Что ты со мной сделала? - прохрипел он.

Пока Хуэй боролся с тем, чтобы его мысли не ускользнули, он почувствовал, что кто-то приближается. Женщина покачнулась и уперла руки в бедра, оглядывая его с ног до головы. Раздался презрительный смех. Когда он вгляделся в размытое лицо, то был уверен, что смотрит на царицу. Но потом он моргнул, и черты Лостры растаяли перед его глазами, ускользая из его разума по мере того, как исчезало заклинание. И там стояла Исетнофрет, такая же холодная и жесткая, как и в прошлый раз, когда он столкнулся с ней после осуждающего приговора господина Бакари.

Темные глаза его матери заблестели, но этот смех прозвучал глухо, а затем превратился в низкий стон боли.

- Ты убил его. Мой мальчик, мой красивый мальчик. Ты убил его. - Слезы подернули ее веки, но губы были раздвинуты, обнажая мелкие зубы, как у загнанной в угол пустынной кошки. - Только за это ты будешь страдать, как никто другой.- Она сплюнула на землю.

Перед глазами у Хуэя все поплыло. Он все еще чувствовал, как его ярость разгорается с каждым мгновением, пока он не был уверен, что она поглотит его.

- Кен не должен был умирать, - пробормотал он невнятно. Царапины на его лице горели от того, чем она их заразила. - Разве ты не видишь? Это была твоя жажда власти...

- Ты отнял у него жизнь! - Ее крик превратился в визг, и в нем Хуэй услышал только безумие.

Хуэй направил на нее свой меч. Лунный свет мерцал на бронзовом лезвии.

Исетнофрет насмешливо посмотрела на него, покачиваясь вслед за его кончиком, как будто провоцируя его напасть. Она скользнула в сторону и начала кружить вокруг него. Хуэй изо всех сил старался уследить за ней, но каждое движение было медленным и неуклюжим.

- Ты думаешь, что любое земное оружие может причинить вред такой, как я? - спросила она. - Сет благословил меня своей силой. Он видел мою преданность ему, мою жертву. Сет, Сет, Повелитель Хаоса, наш Бог Огня и Пустыни, Король Зависти, Мастер Обмана.

Она улыбнулась, и ее веки затрепетали, закрываясь в экстазе.

Хуэй увидел свой шанс и шагнул вперед, но он был слишком слаб, слишком тяжеловесен. Внутренне он проклинал себя. Конечно, он не мог потерпеть неудачу сейчас, после всех жертв, после столь упорной борьбы, чтобы достичь этого момента.

Глаза Исетнофрет открылись, и они были жестче, чем когда-либо.

- Сет, Повелитель Насилия! - воскликнула она. - Смотри!

Она ткнула пальцем в ближайшую траншею.

Хуэй вгляделся в глубину. Темнота на дне извивалась, и когда его глаза привыкли к полумраку, он увидел, что траншея заполнена ядовитыми змеями - кобрами, их украшенные драгоценными камнями капюшоны поблескивали, и рогатыми гадюками, охристая чешуя которых казалась призрачной в темноте. Их было множество, возможно, сотни, они извивались и обвивались друг вокруг друга.

- Змеи служат мне, как я служу Сету, - выдохнула она.

Хуэй, пошатываясь, отошел от края траншеи. Мир, казалось, двигался вокруг него, как будто произошло сильное землетрясение, и он пошатнулся, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие.

- Наконец-то у меня будет власть, которую я заслуживаю.

- Камень Ка уничтожен, - прохрипел Хуэй. - Как и твоя мечта о бессмертии.

Исетнофрет ходила вокруг него, вне досягаемости его клинка.

- Но Египет все равно будет моим. Дары, которыми наделил меня Сет, позволят мне подчинить гиксосов своей воле. Царица Лостра, молодой фараон, твой хозяин Тан... Все превратятся в прах. Этой ночью я вознесусь на высоту богов.

- Нет. - Хуэй слабо взмахнул мечом.

- Всю свою жизнь я боролась, и рассчитывала, и лишалась простых удовольствий простых людей. - Исетнофрет, казалось, разговаривала сама с собой, продолжая кружить. - Я согласилась выйти замуж за твоего отца, этого слабого и трусливого человека, потому что его должность давала мне необходимое влияние. Он подарил мне сына, прекрасного сына, единственное хорошее, что он когда-либо делал для меня за свою несчастную жизнь. Она снова сплюнула. - А когда он взял эту свиноматку в качестве второй жены, его больше не интересовала ни я, ни его сын.

- Она была хорошей женщиной.

- Я молилась Сету о ее смерти, и он ответил мне. - Ее голос был холоден, как пронизывающий ветер над Синаем.

Хуэй покачнулся и почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Взяв себя в руки, он, спотыкаясь, двинулся вперед.

Глаза Исетнофрет вспыхнули. Она знала, что победа над ним была на расстоянии одного вздоха.

- А ты сын своего отца до мозга костей.

Его мать хотела ранить Хуэя своими словами, но он почувствовал гордость. Он помнил порядочность Хави, его великодушие и любовь, его глубокую веру в долг и честь. Огонь в сердце Хуэя разгорелся ярче, прогоняя некоторые последствия яда, которым она отравила его разум.

Хуэй сделал выпад своим мечом, но это был вялый удар, и его мать рассмеялась. Он снова проклял себя, но становился все сильнее.

Исетнофрет, казалось, тоже это почувствовала.

- Теперь твое время истекло.

Она сняла бретельки своего платья и позволила ткани соскользнуть вниз по ее телу, пока не предстала перед ним обнаженной. Лунный свет играл на изгибах ее груди, живота и бедер.

- Я обнажаюсь перед Сетом, чтобы он мог видеть, что мои намерения чисты, - выдохнула она. - Я предлагаю ему себя и стану его супругой. - Ее губы скривились в жестокой улыбке. - Ты умрешь так, как всегда было задумано. А потом я разрежу твое тело и развею его по всем четырем ветрам, так что загробной жизни тебе будет отказано. Но здесь ты не останешься в ловушке. Нет. Я поглощу твою иссохшую душу, и она лишь усилит мою мощь. И тогда даже Тан не сможет противостоять мне.

Когда Хуэй посмотрел на ее наготу, он подумал о ее встрече с Кеном у пирамиды в Лахуне. Отвращение усилило его, склонив чашу весов, когда он боролся со своей собственной совестью. Исетнофрет украла у него не только отца, но и брата. Она портила все, к чему прикасалась. Нельзя было позволить ей выжить.

Исетнофрет воздела руки к небесам и пробормотала слова на том же языке, которые эхом отразились от Камня Ка. Ветер стал холоднее, и он вздрогнул. Звезды над головой, казалось, гасли, как свечи, задутые жрецами в храме в конце ритуала.

Тень пронеслась по некрополю, сгущаясь позади Исетнофрет, обретая форму. Высокая фигура, черная, как ночь, с головой зверя. Края колыхались, но Хуэй был уверен, что смотрит на самого Сета. Щели света мерцали, когда глаза открывались.

Ему это приснилось? Был ли это бред? Остатки яда, струящегося по его венам?

Хуэй снова вспомнил тот тайный ночной ритуал у пирамиды в Лахуне и безумное желание, в котором Исетнофрет позже призналась ему, когда навестила его в тюрьме. Вознестись к божественности и соединиться с Сетом – вот что она сказала. Безумие. Конечно, так оно и было. Так и должно быть. И все же... И все же, что, если бы Сет пришел сейчас, чтобы создать этот ужасный союз?

Только ее смерть могла предотвратить этот ужасный исход. Хуэй почувствовал, что его решимость становится еще сильнее.

- Смирись, - вздохнула Исетнофрет. - Смирись перед силой, которую ты не можешь себе представить.

Хуэй поднял голову. - Нет. Я стою здесь за своего отца, за Ипвет, за Тана. За Египет.

- Устоит ли это мужество перед лицом всего этого?

Исетнофрет махнула рукой в сторону нагромождения траншей. Сначала Хуэй ничего не мог разглядеть. Затем он почувствовал движение, фигуру, окутанную тенями, неуклюже приближающуюся к ним неуверенными шагами ребенка, который учится ходить.

- Кто...? - начал он.

Но затем Хуэй понял, что очертания этой формы кажутся знакомыми, и все тепло покинуло его тело.

- Твоему другу Кики было отказано в загробной жизни, - произнесла Исетнофрет. - И теперь он идет, чтобы наказать тебя.

Хуэй подумал, что он может сойти с ума.

- Этого не может быть!

- Кики ненавидит тебя за то, что ты сделал.

Образы мертвого лица его друга, разлагающейся плоти промелькнули в сознании Хуэя, и он отогнал их. Он почувствовал тошнотворный прилив раскаяния за ту роль, которую он сыграл в смерти своего друга.

- Нет!

Гнев Хуэя усилился, и он бросился вперед, врезавшись в Исетнофрет. Застигнутая врасплох его внезапным движением, она не смогла сопротивляться, когда он обнял ее за шею, так что ее голова оказалась прижатой к его груди. Ее тело извивалось под ним, как одна из змей в траншее. Она вцепилась в его руку, но на этот раз раны не горели. Хуэй чувствовал запах ее мускуса, этот горьковатый запах маков, и он заполнил его голову.

Кики приближался к ним, шаг за шагом, неумолимый, как смерть.

Хуэй стиснул зубы, пытаясь прогнать это видение из головы. Но он чувствовал, что его решимость начинает покидать его. Он был подавлен этим ужасным раскаянием. Он держал свой меч ниже ее грудной клетки. Один удар, и все будет кончено. Месть свершится, наконец.

Его рука дрожала, становясь все слабее.

Исетнофрет пробормотала поток непонятных слов, и Хуэй почувствовал, как по его коже побежали мурашки от ощущения внезапного быстрого движения. Он посмотрел вниз. Скорпионы роились по его телу, свернувшись хвостами, готовые впрыснуть в него яд.

Хуэй вскрикнул и отпрыгнул назад, взмахнув свободной рукой, чтобы отбросить смертоносных тварей прочь. Но его пальцы не встретили сопротивления, и когда он снова посмотрел вниз, то увидел, что скорпионы исчезли. Иллюзия.

Исетнофрет отступила, ухмыляясь.

- Слабый, как твой отец.

Кики придвинулся ближе. Скоро лунный свет заиграет на его лице.

Хуэй посмотрел мимо Исетнофрет туда, где, как ему показалось, он мельком увидел бога. Он все еще ощущал чье-то мрачное присутствие, но оно отступило в темноту. Еще одна иллюзия, чтобы напугать его? Он никогда не узнает.

Иллюзии повсюду.

Собрав последние остатки своих угасающих сил, Хуэй повернулся лицом к Кики. На мгновение его охватил ужас, но затем он преодолел его. Он рубанул мечом по своему другу, но лезвие прошло насквозь, словно рассекая туман.

Кики исчез. Чары были разрушены.

Хуэй почувствовал, как к нему возвращается решимость, и резко обернулся. Исетнофрет рассеянно бормотала очередное заклинание. Прыгнув вперед, Хуэй нанес удар своим клинком. На этот раз он почувствовал, как он поразил плоть, и блестящие капли потянулись за его сверкающей дугой.

Его мать считала его слабым. Она верила, что ее заклинание Кики превратит его в дрожащую развалину. Но Хуэй больше не был тем сыном, которого она знала. И теперь она заплатит за свою ошибку.

Кровь хлынула по обнаженному телу Исетнофрет. Ее руки метнулись к шее, где зияла рана. Она попыталась остановить поток, ее глаза расширились от шока.

Меч Хуэя упал на бок. Исетнофрет покачнулась, ее тело теперь было мокрым от шеи до бедер. Она царапала рану на горле все более слабыми движениями. Хуэй пристально посмотрел ей в глаза, надеясь увидеть в конце хоть какое-то раскаяние в своих преступлениях, но там было только тупое недоверие к тому, что кто-то настолько могущественный мог потерпеть неудачу.

Хуэй бросил взгляд на траншеи. Никаких признаков Кики, если он когда-либо действительно был там. Бог тоже ушел.

Вот, наконец, и конец всему этому. Его отец был отомщен. Египет был спасен от жестокости его матери. Возможно, теперь он сможет обрести хоть какой-то покой.

Исетнофрет повалилась набок, в длинную темную траншею. Из глубины донеслось дикое шипение, и, заглянув туда, Хуэй увидел, что над Исетнофрет корчатся змеи, прокусывая ее плоть и вливая в нее свой яд. Все еще цепляясь за жизнь, его мать лежала там, пока жгучий яд наполнял ее вены, парализуя ее, агония пронизывала ее организм.

Ее глаза смотрели вверх, к звездам, даже до самого конца.

***

Паруса вздулись, а канаты натянулись. Вдоль реки дул попутный ветер, унося сернистый запах гари, который все еще висел над Фивами. На палубе галеры Хуэй, прикрыв глаза от яркого утреннего света, изучал разрушенный город, который когда-то был его домом. Кхиан был прав. Он был потерян для них, как и весь Египет.

Гиксосы переправились через реку. У царя Салитиса на западном берегу было триста колесниц и два полных полка элитных воинов. Под руководством Тана Хуэй наблюдал за постройкой сорока собственных колесниц, чтобы укрепить оборону Египта. Этого было недостаточно. У них также не было людей. Теперь никакая победа никогда не могла быть достигнута. Любое сопротивление быстро превратилось бы в бойню.

Это оставляло им один вариант.

Хуэй прошел на нос и проследил за извилистой линией реки до туманного горизонта. Они должны были идти на юг, за пороги, в дикие земли, которые никогда не были нанесены на карту. На юг, в Африку. Исход, не похожий ни на один из известных ранее, с царицей Лострой и принцем Мемноном на королевской барже, Таном и остатками армии, а также столькими гражданами, которых они могли вместить, на их уничтоженном флоте кораблей.

- Что там будет?

Тау появился рядом с Хуэем и следил за его взглядом вдаль.

- Без сомнения, там будут опасности, - ответил Хуэй, - и приключения, и тайны, и чудеса, о которых мы можем только мечтать.

Он хотел добавить, что надеется на новую жизнь, свободную от войн, страданий и жестокости тех, кто жаждет только власти.

Мальчик ухмыльнулся, как будто все это было игрой, каковой она и была для человека его возраста. Хуэй хорошо помнил то время. Он чувствовал себя опустошенным. Жажда мести, которая была его постоянным спутником на протяжении стольких лет, больше не жила в нем, но и освобождения он не чувствовал. Никакого покоя. Его мать умерла, его брат тоже. Его отец наконец-то был отомщен. Но это ничего не исправило. Хави все еще не было. Любви, которой он изливал на Хуэя, все еще не хватало. И теперь в его жизни не было смысла. Он плыл по течению.

Как только Тау отошел, чтобы бросить камешки в водовороты на берегу реки, Хуэй спустился по настилу к причалу, где все еще шли лихорадочные приготовления к путешествию.

Фарид опирался на свой сучковатый посох, его каменное лицо было таким же непроницаемым, как и всегда.

- Есть какие-нибудь новости от разведчиков? - спросил Хуэй.

-Варвары мчатся к нам так быстро, как только могут, атакуя с двух сторон. Одна - с севера, из Асьюта, другая - из Эсны на юге, куда они уже проникли. Они разнесут нас на куски между молотом и наковальней – по крайней мере, таков план царя Салитиса. Я готов поспорить, что если бы ты стоял на крыше дворца Мемнона, то увидел бы приближающиеся облака пыли через три дня.

- Три дня, - задумчиво произнес Хуэй.

Смогут ли они завершить свой исход за это время?

Фарид искоса посмотрел на него, как будто мог прочесть его мысли.

- Я слышал, что Тан разработал план, чтобы выиграть больше времени.

- Что он может сделать?

- Рисковать собственной шеей и шеями своих людей. - Фарид пожал плечами. - Меньшего я от него и не ожидал. Кратас должен повести войска на север, чтобы замедлить продвижение гиксосов. Тан отправится на юг. Они сделают все, что в их силах, а затем сядут на корабли, чтобы присоединиться к нашему путешествию на юг. Если они выживут.

Хуэй почувствовал, как вздымается его грудь. Он не думал, что его восхищение генералом может стать еще больше.

И все же, когда он посмотрел вдоль западного берега, он понял, что поставлено на карту. Эти тысячи беженцев столпились за доками, ожидая, наблюдая за происходящим тоскующими глазами. Все они знали, что если их оставят здесь, многие из них умрут – от голода, от болезней, от мечей варваров. Другие превратятся не более чем в рабов.

- Как до этого дошло? Хуэй вздохнул. - Вечный Египет, бьющееся сердце цивилизации, исчез.

- Ничто никогда не заканчивается, - ответил Фарид.

Хуэй оставил пустынного странника изучать бешеную активность в доках и проложил себе путь среди крикливых мужчин, грузивших на корабли кувшины, корзины и тюки с продовольствием. Писцы стояли со свитками и кистями, делая пометки в описях. Квартмейстеры лаяли и указывали направления, подмастерьям давали подзатыльники, когда они не успевали.После мерзкой атмосферы, царившей в лагере беженцев в некрополе, Хуэй глубоко вдохнул пряные ароматы тмина и кориандра и фруктовые запахи масел.

Протолкавшись сквозь толпу, Хуэй вышел на более спокойный участок причала, где была пришвартована царская баржа. Рабы хлопотали на борту, следя за тем, чтобы судно было готово к приему царицы Лостры и принца Мемнона. Путешествие на юг будет трудным, и они будут плыть по неизведанной территории. Будут приложены все усилия, чтобы обеспечить царской семье все необходимые удобства и обеспечить безопасность обоих.

Некоторое время Хуэй сидел, прислонившись к груде тюков, под лучами утреннего солнца, пока не увидел знакомые лица, идущие из некрополя с группой сопровождающих царицы. Ипвет и Ахура отошли от остальных, когда увидели его.

- Лекарь позаботился о тебе? - спросила Ипвет, протягивая руку к царапинам на его лице.

Хуэй отстранился – они все еще болели.

- Какой бы яд ни использовала моя мать, он уже исчез, - сказал он. - Лекарь дал мне какую-то дурно пахнущую мазь, чтобы я мазал их на ночь.

- А шрамы останутся? - спросила Ахура. - Шрамы делают человека мужчиной, по крайней мере, так считали Сорокапуты.

- По словам этих негодяев, отсутствие зубов, глаз и пальцев делает человека мужчиной, - сказал Хуэй. - В таком случае, я счастлив, что не являюсь одним из них.

Ахура улыбнулась, честной улыбкой, свободной от холодности, которая когда-то поглошала ее. Ипвет была лучшей для нее. Хуэй не мог этого отрицать.

Он наклонился и прошептал: - Вам придется хранить вашу любовь в тайне на царской барже?

Ипвет и Ахура переглянулись.

- Половина приближенных царицы наслаждается обществом друг друга, - ответила его сестра с лукавой улыбкой.

Ее лицо смягчилось, и она обняла его. Хуэй был очарован ее проявлением нежности, и она обнималв его, казалось, целую вечность.

- Отец был бы так горд, увидев, каким человеком ты стал, - прошептала она ему на ухо, прежде чем отстраниться.

- Ты! Я хотел бы поговорить!

Хуэй посмотрел мимо двух женщин и увидел Таиту, спускающегося по сходням с царской баржи. Он вспомнил похвалу евнуха, когда ему показали тело Исетнофрет. Он поспешил сообщить Тану о заговоре и той роли, которую сыграл Хуэй в его срыве.

- С тобой все в порядке? - спросил Таита.

Хуэй почувствовал удивление. Мудрый человек никогда раньше не спрашивал о его самочувствии. И все же за этими словами скрывался целый мир, не так ли? Ранила ли его смерть матери и брата? Это было то, что Таита хотел знать. Хуэй был согрет этой заботой.

- Я здоров, - ответил он, - и тем лучше, что прошлое осталось позади.

Таита кивнул. - Давайте надеяться и верить в то, что ждет нас впереди. - Его лицо потемнело, когда он изучал колышущуюся массу отчаявшихся беженцев. - Каждый бегущий египтянин хочет быть частью исхода.

- У нас достаточно кораблей? - спросил Хуэй, глядя на мачты, покачивающиеся на берегу реки.

Таита вздохнул. - Я подсчитал, что у нас хватит места только на двенадцать тысяч. У царицы, конечно, было свое мнение. Она настаивала на том, что не следует делать трудного выбора – не бросать пожилых людей на произвол ужасной судьбы, не оставлять раненых или больных. Это ее люди. Она повторяла это снова и снова, и она будет заботиться о них всех, как если бы они были ее детьми. Любому, кто пожелает прийти, будет позволено это сделать. - Он покачал головой. - Наши корабли будут находиться так низко в воде, что внезапная волна может отправить их прямо на дно.

Хуэй был тронут словами царицы.

- Великолепие Египта будет жить в этих людях. Плотники, писцы и художники, фермеры, гончары и кузнецы. В них есть надежда на грядущие дни. Египет выживет, и однажды он вернется.

Хуэй почувствовал, что Таита смотрит на него странно, как будто новыми глазами, и нахмурился.

- Что случилось?

- Пойдем со мной.

Таита шагнул вперед, Хуэй последовал за ним. Они обогнули бурлящую жизнь на набережной и отошли подальше от толпы беженцев. За краем доков был построен загон для лошадей, которых они согнали. Хуэй наблюдал, как они скачут галопом и играют. Гордые звери, сильные и благородные. За весь день он не видел более прекрасного зрелища.

- Тан хотел, чтобы ты был вознагражден за успех в срыве заговора с целью лишить его жизни, - Таита улыбался, глядя на лошадей, и это придавало его чертам свет, который Хуэй редко видел раньше. - Но какая награда может быть полезна такому человеку, как ты? Вино, золото, женщины? - Евнух покачал головой.

- Любое из них или все они мне подошли бы, - рискнул Хуэй.

Таита покачал головой. - Но здесь – здесь – великая награда, которую только ты или я можем когда-либо оценить.

Он протянул руку к лошадям.

Хуэй нахмурил брови, не понимая.

- Ты будешь нашим Мастером Лошадей, - сказал Таита. - Забота об этих существах будет находиться под твоим присмотром. Конюхи будут работать по твоим командам, как и наши возницы, которых ты будешь обучать, пока они не овладеют всеми навыками, которые ты продемонстрировал.

Хуэй почувствовал, как его настроение воспарило. Это действительно была прекрасная награда.

- Будущее Египта находится здесь, - продолжил Таита. - Как только мы соберем достаточно лошадей, мы будем готовы сразиться с гиксосами и вернуть себе нашу землю. И ты будешь тем, кто сделает так, чтобы это произошло.

Хуэй не мог сказать, дразнит ли его евнух, но ему было все равно.

- Я принимаю этот прекрасный подарок, - сказал он.

- Хорошо. Тогда приготовься. Сегодня ты поведешь наши колесницы и конюхов с этими животными на юг, вдоль берега реки и дальше вглубь страны, если потребуется. И вы встретитесь с флотом за первым порогом. Оттуда вы продолжите движение на юг, следуя темпу наших кораблей.

Таита ушел, крикнув: - Не подведи нас, Хуэй из Лахуна. Это первый шаг по новой дороге для тебя. Новая дорога и новая жизнь.

Хуэй усмехнулся. Ему понравилось, как это прозвучало.

***

Послесловие Тома Холланда

Том Холланд - историк, автор и телеведущий, отмеченный наградами. Он адаптировал Гомера, Геродота, Фукидида и Вергилия для BBC. В 2007 году он стал лауреатом премии Классической ассоциации, присуждаемой "человеку, который сделал больше всего для продвижения изучения языка, литературы и цивилизации Древней Греции и Рима".

Холланд является ведущим программы "Making History" на Радио 4 Би-би-си. Он написал и представил ряд телевизионных документальных фильмов для BBC и Channel 4 на самые разные темы - от религии до динозавров. Два года он был председателем Авторского общества, председателем Консультативного комитета PLR и входил в комитет Классической ассоциации. Его последняя книга "Доминион" вышла в 2019 году.

Новое царство" - это художественное произведение, но, как и все романы Уилбура Смита из серии, начавшейся с "Речного бога", оно глубоко основано на исторических фактах. Египет - самая золотая, самая гламурная из цивилизаций. Он также является одной из самых почтенных. Действие "Нового царства" происходит более трех с половиной тысячелетий назад. Однако даже тогда Египет был сказочно древним. Египтяне времен Таиты были так же далеки от основания фараоновского царства, как мы от распада Римской Британии. Ни одно другое государство не обладало таким глубоким чувством собственной древности.

Главной причиной преемственности, которая, словно нити, протянулась через всю историю Египта, вплоть до четвертого тысячелетия до нашей эры, была география. Египет, по словам греческого историка Геродота, был даром Нила. Каждый год, в августе, великая река совершала чудо. Разбухая от летних дождей, выпадавших в далекой Эфиопии, она выходила из берегов. На несколько недель вся возделываемая земля в Египте оказывалась под водой. Хотя иногда это могло принести смерть, чаще всего это приносило жизнь. Ил, отложенный паводковыми водами, обеспечил египтянам почву с совершенно ошеломляющим плодородием. Ил обеспечивал урожаи; урожаи обеспечивали процветающее население; процветающее население обеспечивало письменность и искусство, церемонии и экстравагантность, храмы и памятники несравненной цивилизации.

Поэтому неудивительно, что сами египтяне ориентировались не на север, как мы, а на юг - направление, откуда вытекал Нил. Великая река, по их мнению, начинала свое течение под серией впечатляющих и опасных порогов, которые они называли Первым порогом. Весь Египет между этими порогами и местом далеко на севере, где долина Нила расширяется и превращается в дельту, они называли Верхним Египтом. Саму дельту они называли Нижним Египтом. Первоначально, как известно египтянам, они считались отдельными царствами. Затем, около 3000 года до н.э., царь Верхнего Египта, великий завоеватель по имени Нармер, присоединил к себе дельту Нила. Верхний и Нижний Египет были объединены в единое царство. С этого момента каждый фараон носил титул "Владыка двух земель".

Именно Нил был хребтом Египта. Но не только это, он давал тем, кто жил рядом с ним, понимание космоса. Контраст между плодородием долины Нила и засушливостью, простиравшейся за ее пределами, между чернотой аллювиальной почвы и краснотой песков, между памятниками цивилизации, выстроившимися вдоль берега реки, и дикой пустотой пустыни преследовал египтян. В частности, она обостряла для них до особой степени чувство радости жизни. Если сегодня они часто кажутся нам людьми, которых преследует смерть, то это потому, что они так страстно желали победить ее и жить вечно. Первоначально, в первые века египетской истории, перспектива обретения божественности в загробной жизни была тем, чем мог наслаждаться только фараон. Именно мечта о воскрешении вдохновила на строительство самых знаменитых из всех многочисленных памятников Египта - пирамид. Каждая из них была спроектирована таким образом, чтобы возвести мертвого царя, лежащего в ней, на путь, ведущий к богам. Для фараона построена лестница на небо, чтобы он мог по ней вознестись на небеса". Со временем, однако, мечта о загробной жизни стала разделяться все более широкой частью населения. Заклинания и ритуалы, которые раньше были уделом исключительно фараона, стали массовыми. Чиновники, стены гробниц которых были украшены сценами из повседневной жизни, будь то роскошный пир или красоты Нила, осмеливались мечтать о том, что после смерти они будут наслаждаться подобными удовольствиями. Альтернатива была слишком страшной, чтобы о ней думать. Книга мертвых, путеводитель по загробной жизни, не оставляла тревожных египтян в сомнениях относительно ужасов, которые могут их ожидать, если все пойдет не так. Им могли угрожать гигантские змеи, звероголовые демоны отрубали конечности и поглощали их сердца, боги заставляли их есть собственные экскременты. Такие кошмары преследовали даже фараонов.

В смерти, как и в жизни, египтяне представляли себе мир разделенным на два царства: долину Нила и то, что лежит за ее пределами. Ужасы, с которыми душа должна была столкнуться в загробном мире, были лишь расширенными версиями опасностей, которые таились в красных песках пустыни: паразиты, разбойники и тому подобное. За пустыней, конечно, лежали другие царства, но и они, как знали египтяне, лишь подчеркивали степень, в которой их любимый Египет был отдельной землей. Иностранцы по своей природе были презренными, проводниками варварства и хаоса. Высшей обязанностью фараона было держать их на расстоянии. Так было всегда. Нармер, первый царь объединенного Египта, был изображен на каменной табличке, стоящим с величественным видом перед десятью безголовыми трупами. Сегодня ученые спорят о том, что именно иллюстрирует эта сцена: возможно, завоевание Дельты, а возможно, символическую победу царской власти над силами анархии. В любом случае, она передавала понимание добра и зла, от которого египтяне никогда не должны были отказаться: фараон обязан поддерживать божественный порядок мироздания; только если он успешно справится с этой миссией, его подданные смогут наслаждаться миром и порядком; а в дикой пустыне вечно таится опасность.

На протяжении большей части истории Египта авторитета и власти монархии было достаточно для того, чтобы держать границы страны в безопасности. Египтянам, защищенным валами пустыни и моря, не нужно было беспокоиться о хищных врагах, как это делали менее удачливые народы других стран. Шли века. Пирамиды усеивали землю. На берегах Нила ритм повседневной жизни продолжался, как и прежде. Затем, через тысячу лет после правления Нармера, государство фараонов начало разрушаться. Его власть быстро превратилась в нечто похожее на фантик. Мимолетный монарх сменял мимолетного монарха. Соперничающие центры власти возникли по всей длине долины Нила. Почти столетие центральная власть вообще отсутствовала. Это было леденящее душу напоминание египтянам о том, насколько шатким может стать единство двух земель - Нижнего и Верхнего Египта, дельты и долины реки.

Однако его распад не стал окончательным. К 2000 году до н.э. его различные части были вновь сшиты воедино. Фараон-триумфатор Ментухотеп опирался на Верхний Египет, в частности, на город Фивы. Его династическая резиденция была должным образом закреплена в качестве столицы царства. Правда, этот статус не был долговечным: ведь царскую власть было легче осуществлять дальше на север, в точке на Ниле, где встречаются Верхний и Нижний Египет. Тем не менее, Фивы не погрузились обратно в пыльную безвестность, в которой находились до этого. Город был закреплен как столица юга. Здесь были построены великие храмы. Он стал сценой для великолепных церемоний. Когда через четыре века после правления Ментухотепа центральная власть снова начала распадаться, а узы, соединявшие Верхний и Нижний Египет, разрушаться, Фивам не потребовалось много времени, чтобы снова стать царской столицей. Правда, власть династии, обосновавшейся там, не выходила за пределы Верхнего Египта. Дельта стала отдельным царством. Египет, как и во времена Нармера, был разделен на две части. Тем не менее, Фивы были великим и славным городом. Достойная сцена для такого человека, как Таита, и людей, которых он собрал вокруг себя...

Content

Смит Уилбур и др Новое царство

Уилбур Смит Новое царство