Гарри Тёртлдав

Священная земля

Переведено группой «Исторический роман» в 2020 году.

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: mrs_owl, Oigene и zloyzebr

Подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

Справка по весам, мерам и деньгам

В этой книге я старался использовать меры веса, измерения и денежных единиц, с которыми бы столкнулись мои персонажи во время своего путешествия. Ниже приводятся их приблизительные эквиваленты (точные дать невозможно, ибо меры имели разные значения в разных городах).

1 палец = 1 см 85 мм

4 пальца = 1 ладонь = 7 см 40 мм

6 ладоней = 1 локоть

1 локоть = 46 см

1 плетр = 30 м

1 стадия = 185 м

12 халков = 1 обол

6 оболов = 1 драхма

100 драхм = 1 мина (436 г серебра)

60 мин = 1 талант = 26,2 кг

Как уже отмечалось, это приблизительные значения. В качестве примера того, как широко они могли варьироваться, сообщу читателям следующий факт: 1 талант в Афинах составлял около 26 кг, тогда как на острове Эгина, менее чем в 50 км от Афин, он был равен примерно 37,142 кг.

Карта

Синим обозначен маршрут в Энгеди, красным — обратный

Глава первая

Нечто среднее между моросью и мелким дождём сыпало с неба на город Родос. Попадая на горящий факел в руках Соклея капли с шипением устремлялись в небытие.

— Гимен! Йо, Гимен! — выкрикивал Соклей, вместе с отцом возглавляя свадебную процессию своей сестры, направлявшуюся по улицам к дому Дамонакса, сына Полидора, который стал новым мужем Эринны.

Лисистрат тоже помахивал факелом и выкрикивал «Гимен!». Потом тихо проворчал:

— Отвратительная погодка для свадьбы.

— Зима — самое благоприятное время, — заметил Соклей, — но это ещё и сезон дождей. Так уж повелось.

Соклей — высокий и нескладный мужчина лет двадцати пяти. В отличие от большинства своих сверстников, предпочитавших бриться на манер Александра Македонского, он отпустил бороду. В своё время Соклей учился в Лицее в Афинах и считал, что борода придает его наружности нечто философское. И в благоприятные дни так оно и было.

Родственники и друзья возглавляли шествие. В паре локтей от него шествовал его двоюродный брат Менедем, с такой страстностью призывая бога брачных уз, как будто сам больше уже не соблазнял чужих жён.

Двоюродный брат Менедема, сын младшего брата его отца, Соклей был всего на пару месяцев старше и почти на голову выше, но менее привлекательный и ловкий.

И людям он нравится, про себя вздохнул Соклей. Он знал, что сам он приводил людей в замешательство: слишком много думал и мало чувствовал. Он читал Геродота и Фукидида и жаждал когда-нибудь сам написать исторический труд, а Менедем же мог цитировать огромные куски из «Илиады», «Одиссеи» и скабрезных комедий Аристофана. Соклей снова вздохнул. Неудивительно, что людям он нравится. Он их развлекает.

Менедем в венке из плюща и с яркими лентами в волосах вышагивал с важным видом рядом и послал поцелуй девушке-рабыне, спешащей навстречу с кувшином воды. Та захихикала и улыбнулась в ответ. Соклей с трудом сдержал порыв ревности — сам-то он не столь удачлив, проделай он то же самое, девчонка, скорее всего, рассмеялась бы ему прямо в лицо.

— Надеюсь, эта свадьба принесет тебе внуков, дядя, — пожелал Менедем Лисистрату.

— Благодарю, — отозвался отец Соклея. С племянником он вёл себя намного свободнее, чем с сыном. Но, следует отметить, сам Менедем частенько жаловался, что собственный отец приводил ему Соклея в качестве примера достойного поведения. Философскую часть ума Соклея это наполняло гордостью, но остальную приводила в смятение.

Он бросил взгляд через плечо. Вот идёт его дядя Филодем, неподалеку от запряжённой быками повозки с Дамонаксом и Эринной. Как и у прочих участников свадебной процессии у отца Менедема на голове лежал венок, а рука сжимала факел, но при этом, каким-то образом, весь его вид выражал недовольство. Он вообще редко выражал что-либо другое, так что неудивительно, что Менедем с трудом уживался с отцом, подумал Соклей.

Дамонакс жил в юго-западной части города, неподалеку от гимнасия, а поскольку Эринна после смерти своего первого мужа проживала в доме отца в северном конце города (и самой северной части острова), то свадебное шествие прошло через большую часть полиса. Куча встречных получила возможность поприветствовать их, похлопать в ладоши, выкрикнуть сальный совет жениху и невесте. Зная сестру, Соклей чувствовал, что под вуалью она заливается румянцем.

Последний раз скрипнув несмазанной осью, запряжённая быками повозка остановилась перед домом Дамонакса. Приветствовать Эринну как новую хозяйку следовало бы матери жениха, но и она, и отец уже умерли, так что эту роль исполнила его тётя. Свадебное шествие втянулось во двор. В андроне, истинно мужской территории, где дождь не мог намочить угощение, рабы уже приготовили вино, оливки, жареные кальмары, ячменный хлеб и мед.

Великолепное хиосское вино смешали с водой лишь один к одному: все быстро перепьются. Соклей сделал долгий глоток, сладкое вино скользнуло по горлу и побороло стужу дня, в голове мелькнула мысль: привезла ли его на Родос «Афродита» или какой-то другой корабль их семьи.

Вскоре кто-то во дворе выкрикнул:

— Эй, где вы все? Они направляются в спальню!

— Так быстро? — удивился кто-то.

— А ты что в свой свадебный день стал бы медлить? — вопросом на вопрос ответил третий… — Клянусь Зевсом, ты что, в день своей свадьбы пировал до последнего?

Раздались хриплые смешки.

Жуя нежный жаренный молодой кальмар, с чашей вина в руке, Соклей вышел из андрона.

Так и есть — Дамонакс открыл дверь и подталкивал Эринну внутрь комнаты, а когда она оказалась внутри, её новый муж обернулся к пирующим и ухмыльнулся:

— А теперь, дорогие мои, мы увидимся позже. Намного позже.

Собравшиеся засмеялись, зааплодировали. Дамонакс закрыл дверь, засов с грохотом задвинулся. Вместе со всеми Соклей запел эпиталаму[1] и вскоре услышал, как в такт свадебной песне заскрипела кровать. Как и следовало в таком случае, он выкрикнул пару непристойных советов.

Вернувшись в андрон за вином, Соклей фактически столкнулся с отцом.

— Надеюсь, она счастлива, — сказал он.

Лисистрат широко и глуповато улыбнулся — похоже, он уже немало выпил.

— Если уж прямо сейчас она несчастна, то, когда будет?

Соклей согласно кивнул, он точно не хотел испортить день, произнеся то, что потом могут счесть дурным предзнаменованием.

— А нам покажут окровавленную простынь? — спросил кто-то позади.

— Нет, придурок, — ответил другой голос, — это её второй брак, так что подобное весьма затруднительно, если только её первый муж не страдал полным бессилием.

Скрип в спальне становился всё сильнее и быстрее, затем резко оборвался.

— Это раз! — выкрикнул из-за двери Дамонакс. Все заулюлюкали и зааплодировали. Вскоре скрип кровати возобновился. Кто-то бился об заклад, сколько раундов продержится новоиспеченный муж.

Цифры, которые они называли, поразили Соклея своей невероятной величиной. Он огляделся в поисках Менедема, чтобы поделиться своим мнением. Разумеется, брат станет хвастать, что эти цифры скорее уж занижены, чем завышены, а он из тех, кто может доказать, что это не враньё.

Но Менедема во внутреннем дворике не наблюдалось. Соклей обошел его, заглянул в андрон, но брата и там не оказалось. Пожав плечами, Соклей глотнул ещё вина и тремя пальцами правой руки подхватил ещё одного кальмара. Возможно, скрип кровати вдохновил Менедема поискать немного забавы и себе.

А Менедем продирался по запутанным улочкам Родоса домой и ленточка, украшавшая гирлянду на его голове, закачалась прямо перед глазами, щекоча нос и заставив глаза сойтись в кучу. Менедем вспомнил о гирлянде, сорвал её с головы и бросил в лужу.

Ноги перепачкались, но его это не беспокоило — как и все моряки, он в любую погоду ходил босиком и надевал только хитон. Идущий ему навстречу пожилой мужчина, завернувшийся в огромный толстый шерстяной гиматий, странно посмотрел на молодого человека, как бы вопрошая: «А тебе не холодно?». Менедем ощущал прохладу, но не настолько, чтобы она ему как-то мешала.

На свадьбе двоюродной сестры он прилично выпил, чтобы не мерзнуть, а теперь укрылся, чтобы отлить у белой глухой стены какого-то дома. Сделав дело, он поспешил дальше. В это время года дни короткие, а ночи длинные и тянутся как смола в жаркий день. Ему бы не хотелось оказаться на улице после захода солнца, особенно без факела в руке и парочки приятелей для компании. Даже в таком мирном и спокойном полисе как Родос в темноте пошаливали разбойники.

Менедем надеялся, что Дамонакс станет для семьи ценным приобретением. Ему нравился и первый муж Эринны, но он казался ему довольно старым. Видимо это потому, что я сам был ещё совсем юнцом во время её первой свадьбы, с удивлением подумал Менедем. Её первому мужу было около тридцати — Дамонаксу сейчас столько же. Время творит странные вещи: пол десятка лет пролетели вообще незаметно.

Дом его отца и дом дяди Лисистрата стояли рядом, неподалеку от храма Деметры, в северной части города.

Когда он постучал в дверь, кто-то из домашних рабов крикнул:

— Ну кто ещё там?

— Я, Менедем.

Дверь немедленно распахнулась.

— Неужели свадебный пир закончился так рано, молодой хозяин? — удивленно поинтересовался раб. — Мы не ожидали, что ты вернёшься так рано.

Сказанное почти наверняка свидетельствовало, что рабы воспользовались шансом плюхнуться на задницу, поболтать и побездельничать. Рабы всегда старались увильнуть от работы, как только выдавалась такая возможность.

— Я просто решил вернуться домой немного раньше, вот и всё.

— Ты решил вернуться пораньше, хозяин? Вернуться с пира, хозяин? — выражение лица раба говорило красноречивее слов. — А где же твой отец, хозяин?

— Он пока остался там.

Раб изумился ещё сильнее, потому что обычно отец Менедема возвращался домой рано, а Менедем оставался до последнего.

Он прошел во внутренний дворик — из кухни раздались гневные крики. Менедем вздохнул. Его мачеха и повар Сикон снова ругались. Бавкида, которой хотелось быть хорошей домохозяйкой, считала, что Сикон тратит слишком много денег. А повар, в свою очередь, считал, что хозяйка хочет заставить его до конца жизни подавать на стол только ячменную кашу и соленую рыбу.

Бавкида вышла из кухни мрачная как туча, но её недовольство мгновенно сменилось изумлением при виде Менедема.

— Ой. Здравствуй, — произнесла она, а затем, как и раб минуту назад, — я не ожидала, что ты вернёшься так скоро.

— Здравствуй, — ответил Менедем и пожал плечами. Взглянув на нее, он с трудом заставил себя думать о ней как о своей мачехе, второй жене отца. Бавкида была младше него лет на десять. Не красавица, но у неё отличная фигура — намного лучше, чем тогда, когда пару лет назад впервые вошла в этот дом четырнадцатилетней девчонкой. — Околачиваться там не хотелось, поэтому я сам вернулся домой, пока не зашло солнце.

— Ладно. Не знаешь, когда вернётся Филодем?

Менедем покачал головой.

— Могу только предположить, что он, дядя Лисистрат и Соклей вернутся вместе, и пара рабов будет освещать им путь.

— Наверное, — согласилась Бавкида. — Мне нужно поговорить с ним о Сиконе. Что за наглец, можно подумать, он тут не раб, а хозяин!

Она старательно хмурилась, и между бровями появилась вертикальная линия.

Её гримаска заворожила Менедема. Впрочем, как всегда. Поскольку они жили в одном доме, она не покрывала себя, как полагается порядочной женщине в обществе мужчин. Видеть её неприкрытое лицо было почти так же волнительно, как обнаженное тело.

Ему пришлось напомнить себе, что нужно слушать, что она говорит.

У них с отцом и так достаточно поводов для ссор, он не хотел добавить к списку соблазнение его жены. За такое отец может и убить.

Точнее, большая его часть не хотела добавлять. Та, что хотела, зашевелилась. Он жёстко велел ей утихнуть — не хватало только, чтобы Бавкида это заметила.

— Сикон — гордый человек, — сказал он. Разговоры о кухонных ссорах помогут отвлечься. — Может, с самого начала лучше было бы попросить его внимательней относиться к расходам, чем вламываться сюда с приказами. Это его злит.

— Он раб, — повторила Бавкида. — Когда жена хозяина отдает ему распоряжение, он должен слушаться, или пожалеет.

В теории она была права, но на практике рабы, обладавшие особыми навыками или талантами — как Сикон — пользовались почти такой же свободой, как граждане. Если Бавкида этого не знала, значит, до замужества она вела беззаботную жизнь. Или её родители из тех, кто относится к рабам как к животным или говорящей мебели. Такие встречались.

— Сикон здесь уже давно, а мы до сих пор процветаем и едим не хуже тех, у кого больше серебра.

Бавкида нахмурилась сильнее:

— Дело не в этом. А в том, что, если я говорю ему, что делать, он должен исполнять.

«Так это философский диспут, вон оно что, — понял Менедем. — На моем месте вполне мог быть Соклей. Я веду философскую дискуссию с женой отца, когда хочу просто нагнуть её и.»..

Он потряс головой. Бавкида гневно взирала на него, посчитав, что он с ней не согласен. В общем-то, так и было, но в данный момент он не соглашался сам с собой.

— Ты должна понять, что ничего не добьёшься, прямо нападая на него. Если пойдешь на уступки, может, уступит и он.

— Возможно, — в голосе жены Филодема отсутствовала убежденность. — Но я думаю, он просто считает, что какая-то дурочка пытается им командовать, и ему это не нравится. Ну что ж, тем хуже для него.

Может, она и права. Ни один эллин не захочет подчиняться приказам женщины. Сикон не эллин, но он мужчина, и в некоторых вопросах мнения эллинов и варваров сходятся.

— Я уже говорил с ним, — сказал Менедем. — Хочешь, попробую ещё раз? Если повезет, я заставлю его понять. Или хотя бы запугаю.

— Мне это не удалось, но, с другой стороны, я всего лишь женщина, — едко заметила Бавкида. Однако, через мгновение её лицо осветилось надеждой: — Ты попробуешь? Я буду так благодарна.

— Конечно, попробую, — пообещал Менедем. — Никому не охота вечно слушать ругань. Сделаю все, что в моих силах.

«Может, я буду втихаря давать Сикону серебро, и мы будем питаться по-прежнему, но Бавкида увидит, что денег на хозяйство расходуется меньше. Может сработать».

— Большое спасибо тебе, Менедем! — с сияющими глазами сказала Бавкида и от избытка чувств обняла его.

На мгновение его руки сомкнулись вокруг нее. Он продержал её ровно столько, чтобы почувствовать, какая она спелая и сладкая и, может, чтобы она ощутила, как пробуждается его естество. Затем они отпрянули друг от друга, будто обожглись. Они были не одни. В таком богатом доме никто не мог рассчитывать на уединение — рабы видели или могли видеть всё, что происходит. Короткое дружеское объятие вполне допустимо. А что-то большее? Менедем снова тряхнул головой.

— Пожалуйста, поговори с ним поскорее, — попросила Бавкида.

Обнимая его, она думала лишь об этом или тоже обставляла все так, чтобы слугам не о чем было рассказать Филодему? Менедем не мог её спросить.

— Конечно, — ответил он и отвернулся. Шаги Бавкиды удалились к лестнице, ведущей на женскую половину. Сандалии зашлёпали по ступеням. Менедем не мог проводить её взглядом и пошел в кухню, вести ещё один тщетный разговор с Сиконом.

* * *

— Доброго дня, мой повелитель, — произнес Соклей на арамейском. Свободнорождённый грек, он бы никогда и никого не назвал бы «повелителем» на греческом. Но язык, на котором говорили в Финикии и прилежащих землях, да и вообще, там, где когда-то простиралась империя персов до того, как до нее добрался Александр Великий, был более цветистый и изысканно-вежливый.

— И тебе доброго дня, — ответил Химилкон из Библа на том же языке. Сколько себя Соклей помнил, этому финикийцу в Родосе принадлежал склад около гавани. Серебряные нити только-только начали вплетаться в его черную курчавую бороду, а в ушах поблескивали золотые кольца. — Твоё произношение значительно улучшилось, по сравнению с тем, когда ты начал заниматься пару месяцев назад. Теперь ты также знаешь и намного больше слов.

— Твой слуга покорно благодарит тебя за помощь, — ответил Соклей.

Темные глаза Химилкона блеснули, когда он одобрительно кивнул. Соклей ухмыльнулся — он верно запомнил нужное выражение.

— Скоро открывается мореходный сезон.

— Я знаю, — Соклей склонил голову в знак согласия: заставить себя кивать вызывало у него не меньшую сложность, чем Химилкону привыкнуть к жестам греков, — осталось меньше месяца до весеннего равноденствия.

Последние два слова Соклей произнес по-гречески, поскольку он не знал как это сказать на арамейском.

Химилкон тоже ему не подсказал: уроки купца носили чисто практический характер. С известной долей везения Соклей сможет объясниться, когда «Афродита» доберётся до Финикии. Проблема в другом — он сомневался, сможет ли он сам понять кого-то ещё. Когда он высказал свои сомнения вслух, Химилкон рассмеялся.

— А что ты скажешь, если возникнет затруднения?

— Прошу, мой повелитель, говори помедленнее.

Эту фразу Соклей заучил одной из первых.

— Хорошо. Очень хорошо, — Химилкон снова кивнул. — Мои соотечественники захотят получить твои деньги и сделают всё, чтобы ты понял их.

— Охотно верю, — Соклей перешел на греческий. Он уже вёл торговлю с финикийскими купцами во множестве городов Эгейского моря и знал, что они весьма упорно гонятся за прибылью. Как и он сам, потому то Соклею было проще вести дела с ними, чем большинству греков. — Но как быть с иудеями?

— Ах, они. — Химилкон выразительно пожал плечами и на гортанном греческом продолжил, — я по-прежнему считаю, что ты сумасшедший, раз хочешь иметь с ними дело.

— Почему? — спросил Соклей. — Лучший бальзам делают в Энгеди, а ты говоришь, что это в земле иудеев. Думаю, что я смогу получить лучшую цену у них, а не у финикийских посредников.

— Денег, скорее всего, ты заплатишь меньше, — согласился Химилкон, — но вот проблем получишь немало. Вот это я обещаю.

Соклей пожал плечами.

— В этом всё и дело, я имею в виду, торговец превращает проблемы в деньги.

— Точно. Верно подмечено. Я это запомню и напомню себе, когда придется вести дела с особенно неприятным греком. И таких много, клянусь богами.

— Много? — переспросил Соклей, и финикиец кивнул. Разве это не забавно? — подумал он. Варвары нас раздражают, но кто бы мог вообразить, что они относятся к нам так же? Да уж обычай — царь всего. По этому поводу Геродот цитировал Пиндара.

— Боги да хранят тебя в пути. Пусть ветры будут попутными, море спокойным, а бывшие полководцы Александра не станут воевать поблизости от тебя, — пожелал Химилкон.

— Да будет так, — согласился Соклей. — По всей видимости, Антигон крепко держит Финикию и окрестные земли. Не думаю, что Птолемей может надеяться отобрать её, как бы ни складывалось их противостояние на остальном побережье Внутреннего моря.

— Надеюсь, ты прав, мой повелитель, — ответил Химилкон на арамейском. — Затопчет ли слон льва или лев свалит слона, мышь, оказавшаяся в гуще их битвы, всегда проигрывает. Мы будем продолжать урок или ты хочешь закончить?

— Я хотел бы закончить, если так будет угодно моему повелителю, — также на арамейском ответил Соклей.

Химилкон хлопнул в ладоши и улыбнулся:

— Отличное произношение. Будь у меня ещё полгода, я сделал бы из тебя истинного торговца из Библа, чума меня забери, если я лгу.

— Благодарю тебя, — ответил Соклей, понимая, что это комплимент. Грек попытался представить себя сыном народа, не знавшего философии. «Что бы я делал? Как не сошел бы с ума? А может, я бы и не узнал, что чего-то лишён? Слепец с рождения не тоскует по красоте заката».

Он поднялся и вышел из ветхого склада финикийца. Снаружи стоял кариец Хиссалдом, раб Химилкона, и жевал кусок черного хлеба.

— Радуйся, о наилучший, — сказал он по-гречески.

— Радуйся и ты, — ответил Соклей и перешел на арамейский: — Ты понимаешь этот язык, Хиссалдом?

— Немного, — также на арамейском ответил раб. — Химилкон иногда его использует. Греческий проще.

Вероятно, это означало, что греческий ближе к его родному карийскому. Хотя, Соклей не был уверен. Родос недалеко от побережья Карии, и родосцы веками вели дела с карийцами, но в местный греческий диалект проникла лишь горстка карийских слов. Мало кто из родосцев говорил на языке ближайшего варварского соседа, и он сам не из их числа. Но всё больше карийцев говорили по-гречески наравне со своим языком или совсем переходили на него.

«Теперь, когда Александр завоевал Персию, всему миру придется выучить греческий», — подумал Соклей. Заменит ли через несколько поколений его язык не только местные языки вроде карийского и ликийского, но и персидский и арамейский? Почему бы и нет?

«Афродита» лежала на пляже в плетре от склада Химилкона. Доски торговой галеры за зиму хорошо просохли, и пока они снова не напитаются водой, скорость акатоса будет выше обычной.

Чайка спикировала на «Афродиту» и полетела прочь с трепыхающейся мышью в клюве. Ещё одним мелким вредителем меньше на корабле, подумал Соклей, идя к галере. Он был аккуратистом и не хотел связываться с грызунами в море. Пару лет назад он отплыл с павлинами на борту, и птицы отлично уничтожали тараканов, скорпионов, сколопендр и мышей. Правда, ещё и доказали, что большие вредители на корабле намного хуже мелких…

Соклей с любовью погладил бок галеры. Тонкие свинцовые пластины, прибитые к дубовым доскам ниже ватерлинии, помогали защитить корабль от древоточцев, а днище не обрастало ракушками и водорослями. Родосские корабелы закончили проверку ремонта, выполненного на Косе прошлым летом, когда в дождевом шквале на них навалилось крутобокое судно. В то время мастера на Косе вовсю ремонтировали военные корабли Птолемея, так что дело своё знать должны были хорошо. Но даже так, Соклей порадовался, что родосские мастера одобрили их работу. По его личному мнению, в родном полисе жили самые лучшие и упорные моряки среди всех эллинов-современников.

Один из портовых бездельников, работавший помаленьку то там, то тут, если требовалась пара оболов на вино или хлеб, подошел к Соклею и спросил:

— Здравствуй, ты отплываешь на этой галере, не так ли?

— Бывает такое время от времени, — сухо ответил Соклей. — А что?

— Да так, ничего. Просто интересно, что на ней перевозят. Вот и всё.

— Да всё, что угодно. На ней возили всё подряд: от павлинов, львиных шкур и черепа грифона, — сердце Соклея болезненно сжалась при мысли о черепе, украденном пиратами прошлым летом, когда он плыл в Афины, чтобы показать его там, — до таких обыденных вещей как мешки с зерном.

Бездельник укоризненно хмыкнул и попытался ещё раз.

— А что на ней повезут на этот раз?

— Всякую всячину, — без выражения ответил Соклей. Бездельник одарил его неодобрительным взглядом. Ответная улыбка Соклея сказала так же мало, как и его слова. Его отец и дядя — далеко не единственные торговцы в городе Родос, и конкуренты вполне могли заплатить драхму-другую, чтобы разузнать их планы. Зеваки в гавани могли заработать и не набивая мозоли на руках. Соклей помогать им не собирался.

Парень оказался настойчивым.

— И ты знаешь, куда поплывешь? — спросил он.

— Конечно, — ответил Соклей. Бездельник подождал продолжения, но его не последовало. Наконец, он сообразил, что больше ему ничего не скажут и удалился, бормоча себе под нос проклятия.

«Надо было ответить ему на арамейском, — подумал Соклей, — быстрее бы отвязался». Потом пожал плечами — он сделал все, что нужно.

— Здравствуй, Соклей! Как ты? — окликнул его другой человек.

— Здравствуй, Кхремий, — Соклей давно знал плотника, и тот ему нравился. С ним он не станет играть в игры, как с тем бездельником. — Все хорошо, а как ты?

— Как нельзя лучше, — ответил Кхремий. — А твой двоюродный брат весьма хитёр, да?

— Менедем? Уверен, он первым согласился бы с тобой, — ответил Соклей чуть резче, чем ему бы хотелось.

Добродушный по своей природе, Кхремий не уловил скрытого смысла в голосе Соклея — плотника охватил энтузиазм.

— Мысли Менедема в отношении боевой галеры-охотнике на пиратов оказались просто находкой, — пробормотал он, — тригемолия именно тот корабль, который сможет сражаться как обычная трирема и сравнится в скорости с командой пиратской гемолии. Великолепно! Почему никто раньше до этого не додумался?

Соклей ненавидел пиратов чистой, холодной ненавистью ещё до того, как они напали на «Афродиту» и украли череп грифона. А теперь…Теперь же он желал лицезреть, как всех до одного морских разбойников прибьют к кресту, и они умрут ужасной мучительной смертью. Если Менедема восхваляют за изобретение корабля, который затруднит этим шлюхиным отродьям жизнь — что ж, он не против.

— Когда моему брату что-то нужно, он к этому стремится.

Чаще всего таланты Менедема направлялись на чужих жён. Но он ненавидел пиратов не меньше Соклея. Соклей никогда не слышал о честном моряке, который бы их не ненавидел.

— И это хорошо, — сказал Кхремий, которому не приходилось страдать от результатов некоторых выходок Менедема.

— Наверное, — ответил Соклей, которому приходилось, и продолжил: — Мы правда собираемся строить тригемолии?

Плотник кивнул.

— Именно так. Адмиралы всю зиму это обсуждали. — Плотник приложил раскрытую ладонь ко рту и покачал ей как языком, — а теперь воплощение задуманного уже рядом. Решили начать с трех, а потом построить ещё, если тригемолии проявят себя настолько хорошо, как все надеются.

— Да будет так, — согласился Соклей. Мысль о Менедеме как о человеке, сделавшем что-то важное для Родоса, далась не легко. Слегка удивленно Соклей продолжил: — По правде говоря, я бы не возражал отправиться в море на одной их этих новых тригемолий вместо нашего акатоса. В этом году мы отправимся на восток, так что нам придется проплыть мимо ликийского побережья, а все ликийцы — пираты на море и разбойники — на суше.

— Истинно так. Проклятые варвары, — Кхремий сделал паузу: — Так ты считаешь, что мог бы использовать тригемолию как торговую галеру?

— Нет, — без колебаний ответил Соклей, покачав головой для большей убедительности. — Как бы я ни хотел, такого не будет.

— Почему? Стал бы самым быстрым торговцем в море.

— Да, а заодно и самым затратным, — указал очевидное Соклей, — на «Афродите» сорок гребцов, плюс ещё какое-то количество, чтобы управляться с парусом, когда все гребут. Всем платят по меньшей мере драхму в день, а многим даже полторы драхмы. Это означает примерно две мины серебра каждые три дня. На тригемолии же за вёслами будет сидеть втрое больше гребцов. А это, клянусь Зевсом, означает почти две мины в день. Нам придется возить только золото и рубины, чтобы покрывать ежедневные затраты.

— Ага, — Кхремий покачал головой, — ты несомненно прав. О расходах-то я не подумал, только о самом корабле.

На «Афродите» Соклей исполнял обязанности тойкарха, следя за всем, что касалось груза. О затратах он думал всегда и в первую очередь. Однако Кхремий ему нравился, потому он смягчил ситуацию:

— С другой стороны, друг мой, я и понятия не имею с чего начать строительство корабля.

— Всегда начинай с начала, как же ещё? Сначала делаешь каркас из досок, затем для прочности соединяешь их при помощи пазов и шипов и прибиваешь изнутри ребра для дополнительной жёсткости.

— Это-то все знают, — согласился Соклей, — но знать, как именно сделать — вот в чем твой секрет.

— Нет никакого секрета, — не согласился Кхремий, — всякий, кто работает в гавани, может это сделать.

Соклей не хотел спорить. С точки зрения плотника, гавань — и есть целый мир. Кхремий никогда не думал о кожевниках, горшечниках, фермерах, для которых кораблестроение представляло собой такую же странность, как их занятия — для плотника. Все его друзья — или плотники или прочие мастера-корабелы. Всё это делало его лучшим в своем ремесле, но никак не помогало в суждениях по вопросам, не относящимся к кораблям. Конечно же, Кхремий считал иначе.

— Когда вы отплывете в Финикию, надеюсь вам удастся облапошить этих варваров и оставить их кусать локти.

— Надеюсь на это, — и мнение Соклея о суждениях плотника резко улучшилось.

* * *

Менедем был в ярости и даже не пытался этого скрывать.

— Оливковое масло? — воздел он руки к небу, — во имя египетской собаки, зачем мы везём оливковое масло в Финикию? У них там полно своих оливок, разве нет?

— Да, — Соклей был смущен, что не так уж часто случалось. — Мы везём масло, потому что…

— Не говори, — перебил его Менедем, — дай угадаю. Мы его берём потому, что его делает семья вашего нового зятя. Я прав?

— Прав, — с несчастным видом признал Соклей. — На приданое Эринны Дамонакс выкупил из заклада часть урожая, и…

— И теперь ждёт, что мы продадим масло и принесем ему неплохие барыши, — снова прервал его Менедем. — Мы даже могли бы это сделать, если бы направлялись в Александрию, где не выращивают оливки. Но мы идём не туда. Ты сообщил ему об этом?

— Конечно, — ответил Соклей. — Но он не понимает в таких делах. Он не торговец. И… чума его побери, он мой новый зять, я не могу просто отмахнуться от него, как от постороннего. Так что нам придется постараться, вот и все.

— Я бы лучше постарался и вышвырнул его прямо в гавань, — рявкнул Менедем, потом неохотно смягчился: — Семейные узы, — он закатил глаза. — Отец взбешён, но он тоже не сказал Дамонаксу «нет». Ему куда сложнее отказать твоему зятю, чем мне, скажу я тебе.

Неспособность сказать «нет» Дамонаксу уязвляла его, как и многое другое, что делал его отец.

— Поверь, могло быть куда хуже, — сказал Соклей. — Сперва Дамонакс хотел заполнить «Афродиту» маслом по планширь, не оставив и на палец места для другого груза. У него есть масло, так почему бы нам не взять его?

— Почему? — воскликнул Менедем, — я объясню тебе.

На этот раз Соклей перебил его:

— Мы с отцом провели последние десять дней, переубеждая его. По крайней мере, мы не будем утопать в масле. Даже если будет сложно сбыть его с рук, мы повезем и то, что точно сможем продать. Добрые Родосские благовония не могут подвести.

— Не могут, — согласился Менедем. — И у нас ещё остался тот шелк с Коса, что мы заполучили прошлым летом. С востока привозят разные диковинки, но, думаю, финикийцам будет трудно найти что-то подобное.

— Полагаю, что так, — кивнул Соклей. — И кто знает, на что мы наткнемся по пути? В прошлом году мы не ожидали найти череп грифона, или львиные и тигровую шкуры.

— И мы получили за шкуры хорошие деньги, — сказал Менедем. — А череп… — он поддразнивал Соклея с того самого момента, как тот обнаружил череп на рыночной площади Кавна. — Могу поспорить, что тот пират с дружками ещё его не проел.

— Какая жалость, — буркнул его двоюродный брат: — И всё-таки мы могли кое-что выручить за него в Афинах. В конце концов, Дамонакс пытался купить его за шесть мин прямо здесь, на Родосе.

— И это лишь доказывает, что он понятия не имеет, что делать со своими деньгами, — сказал Менедем.

— Ой, как смешно. А ты так же торопишься поднять паруса, как в прошлом году? Помнится, ты не мог дождаться, когда мы отплывем с Родоса.

— И в этот раз я тоже не расстроюсь, когда он скроется за горизонтом, — подтвердил Менедем. Прошедшей зимой он попытался сделать это не столь очевидным и, судя по всему, преуспел.

Его брат нахмурился и поскреб затылок.

— Никогда не понимал, почему. За тобой не гонятся разъяренные мужья, насколько мне известно, — он изучающе оглядел Менедема, будто какой-то диковинный экземпляр вроде черепа грифона. Соклея раздирало любопытство.

— Нет, никаких разъяренных мужей, — только и ответил Менедем.

— Что же тогда? — не унимался Соклей.

— Какие мы сегодня любопытные, — пробормотал Менедем, и его двоюродный брат покраснел. Разговор снова вернулся к грузу, который повезет «Афродита». Соклей приложил к этому важному вопросу большую часть своего недюжинного ума. Большую, но не всю — Менедем видел, что брат ждёт возможности вновь начать расспросы.

«Нет, дорогой, я тебе её не предоставлю, — подумал Менедем. — Кстати, о разъяренных мужьях. Что будет, если я обману собственного отца со своей мачехой? Я не желаю знать и не буду пытаться. Но, боги, боюсь, она сама хочет оказаться в постели со мной».

Что сделает Филодем? Нет уж, Менедем не станет выяснять. Отец беспрерывно высмеивал его любовные интрижки. Если старик сам станет жертвой одной из них, словами дело точно не ограничится. Очень вероятно, что все закончится кровью.

«И значит, я не стану спать с Бавкидой, как бы я или, возможно, она этого не хотели. И, дорогой братец, как бы ни был ты любопытен, кое-какие секреты должны оставаться секретами, вот и всё».

— Мы можем раздобыть ещё папируса до того, как отплывем? — спросил Соклей.

— Папируса? — удивленно переспросил Менедем. — Конечно, он частенько бывает на заходящих сюда египетских кораблях с зерном. Но зачем он нам? Финикия намного ближе к Египту, чем мы.

Его брат не сказал «ну ты и тугодум» или нечто подобное, но взгляд, который он метнул на Менедема, был хуже крика «Идиот!» на всю гавань. Не так уж часто Соклей оказывался прав (хотя бывал нередко). Его мысли зачастую оказывались к месту, но когда на тебя смотрят с жалостью, что ты не можешь понять настолько очевидное… Я ещё не свернул ему шею, подумал Менедем, не знаю, почему, но не свернул.

— Птолемей и Антигон снова воюют, — объяснил Соклей. — Египетские корабли не станут заходить в финикийские порты, пока их удерживает Антигон. Если мы привезем папирус — возьмём за него хорошую цену.

И опять он прав, Менедем не мог этого отрицать.

— Ладно, — сказал он, — значит, возьмём папирус. Можно прихватить чернил — в прошлый раз мы неплохо на них заработали.

— Я подумаю, — ответил Соклей. — Не могу точно сказать, какие будут цены. В отличие от папируса, финикийцы умеют делать чернила. В таких делах они доки.

— Они копируют все, что делают соседи, — неодобрительно высказался Менедем. — А сами ничего не придумывают.

— Химилкону это бы не понравилось, — заметил Соклей.

— И что? Хочешь сказать, я ошибаюсь?

Соклей мотнул головой:

— Нет. Судя по моим наблюдениям, ты прав. Но это не значит, что Химилкон с этим согласится.

Менедем рассмеялся:

— Сразу видно, что ты учился у философов. Никто другой не умеет так намудрить.

— Благодарю тебя, мой дорогой братец, — ответил Соклей, и Менедем снова засмеялся.

— Когда ты планируешь отплыть? — продолжил его двоюродный брат.

— Если бы это зависело от меня, и весь груз был уже на корабле, мы могли бы отчалить завтра, — ответил Менедем. — Но не думаю, что отец позволит вывести «Афродиту» в море так рано, — он фыркнул, — я слышал, сам-то он выходил в самом начале мореходного сезона, когда был капитаном. Но мне не разрешает.

— Наверное, наш дед сетовал, что он безрассудный паршивец, — сказал Соклей.

— Скорее всего, — ухмыльнулся Менедем. Ему понравилось представлять отца мальчишкой, выполняющим приказы, вместо того, чтобы высокомерно отдавать их.

— Полагаю, так повелось испокон веков, — заметил Соклей. — В свое время и мы станем седобородыми тиранами.

— Не будет у меня никакой седой бороды, — заявил Менедем, потирая бритый подбородок.

— И ты ещё обвиняешь меня в излишней придирчивости, — сказал Соклей, и Менедем застонал. — Интересно, как вообще узнают о таком, — продолжил Соклей более серьезно.

— О чем? Что все старики одинаковые? Да посмотри хоть на Нестора в «Илиаде», — Менедем помедлил и начал декламировать:

Он, благомыслия полный, советует им и вещает:

«Боги! великая скорбь на ахейскую землю приходит!

О! возликует Приам и Приамовы гордые чада,

Все обитатели Трои безмерно восхитятся духом,

Если услышат, что вы воздвигаете горькую распрю, —

Вы, меж данаями первые в сонмах и первые в битвах!

Но покоритесь, могучие! оба меня вы моложе.

Я уже древле видал знаменитейших вас браноносцев;

С ними в беседы вступал, и они не гнушалися мною.

Нет, подобных мужей не видал я и видеть не буду,

Воев, каков Пирифой и Дриас, предводитель народов,

Грозный Эксадий, Кеней, Полифем, небожителям равный,

И рожденный Эгеем Тесей, бессмертным подобный![2]

Его двоюродный брат рассмеялся и поднял руку:

— Ладно, ладно, уговорил. Старики есть старики, и всегда такими были.

— Хорошо, что ты остановил меня, — сказал Менедем: — Нестор болтает ещё очень долго. Он довольно мил… когда не ведёт себя так, что хочется пнуть его. Мне хочется почти всегда.

— И почему же? — спросил Соклей. Менедем не ответил, но оба знали причину: Нестор напоминал ему отца.

— Если вы с дядей Филодемом поладите, Нестор понравится тебе больше, — заметил Соклей.

— Возможно. — Менедем не хотел углубляться в эту тему, и попытался нанести ответный удар:

— Если бы вы с дядей Лисистратом не ладили, ты бы любил Нестора меньше.

— Не пойми меня неправильно, я тоже считаю Нестора болтуном, — Соклей начал было говорить что-то ещё, скорее всего нечто, имеющее отношение к "Илиаде", как вдруг остановился и щелкнул пальцами: — О боги, я знаю, что ещё мы можем привезти в Финикию. Книги!

— Книги? — повторил Менедем, и Соклей кивнул.

— Ты вдруг ума лишился? Большинство финикийцев даже не говорит по-гречески, и уж тем более не читает.

— Я думал не о финикийцах, — ответил его брат, — а о греческих гарнизонах. Они должны быть немаленькие — Антигон строит почти весь свой флот на побережье. И они не могут покупать книги у местных писцов — ты верно заметил, что те не пишут по-гречески. Кто умеет читать, щедро заплатит за новые свитки, которые помогут скоротать время.

Менедем задумчиво потер подбородок.

— Знаешь, может, это и не такое глупое предложение, — наконец сказал он. Затем окинул Соклея подозрительным взглядом. — Ты же не потащишь туда труды по философии и истории, а?

— Нет, нет, нет, — тряхнул головой Соклей. — Мне такое нравится, но солдатам вряд ли. Нет, я думал о чем-то более занимательном, например, "Илиаде" и "Одиссее". Каждый, кто знает алфавит, может их читать, и у нас будет много покупателей.

— Отличная мысль. Умная, клянусь Зевсом. — Менедем умел признавать заслуги, когда следовало. — Книги легкие, занимают мало места, а стоят дорого, — он склонил голову, практически поклонившись Соклею. — Так и сделаем. Иди, поговори с переписчиками. Купи, что у них есть, и узнай, сколько копий они смогут сделать до нашего отплытия.

— Я позабочусь об этом, — сказал Соклей.

Менедем расхохотался.

— Не сомневаюсь. С таким нетерпением я мог бы бежать только к изысканной гетере, а не к какому-то близорукому парню с чернилами на пальцах.

Его брат даже не возмутился, что доказывало правоту Менедема.

— Я всегда рад поводу наведаться к переписчикам, — сказал Соклей. — Никогда не знаешь, что новенького и интересного может появиться на Родосе.

— Удачной охоты, — пожелал Менедем, не зная, слышал ли его брат — глаза Соклея уже были обращены куда-то вдаль, будто он вспоминал о возлюбленной.

Даже такой крупный и процветающий полис, как Родос, мог похвалиться лишь горсткой людей, зарабатывавших на жизнь переписыванием книг. Соклей знал их всех. Лучшим, без сомнения, был Главк, сын Каллимедона. Никто не мог сравниться с ним быстротой, точностью и красотой письма. Конечно, Соклей посетил его первым.

Как бы он ни был хорош, богатства Главк не нажил. Его лавка занимала пару комнат на первом этаже маленького дома рядом с Великой гаванью, а сам он с семьей жил над ней. Окна лавки выходили на юг, обеспечивая лучшее освещение для работы.

Войдя внутрь, Соклей натолкнулся на подозрительный взгляд тощего сердитого человека, диктовавшего Главку письмо. Он тут же отошел подальше, чтобы не подслушивать, и вернулся лишь после того, как человек расплатился и ушел восвояси.

— Радуйся, о наилучший, — приветствовал его Главк — сорокалетний обладатель больших ушей, кроличьих зубов и, конечно же, близоруких глаз и перемазанных чернилами пальцев. — Спасибо, что отошел, — продолжил он: — Теокл, тот человек, что был здесь, уверен, что торговец с Самоса обманывает его и нанял соглядатаев тут, на Родосе, чтобы не дать Теоклу получить то, что положено.

— Клянусь египетской собакой! — воскликнул Соклей. — Неужели это правда?

Главк закатил глаза.

— В том году он говорил то же самое о торговце с Эфеса, а годом раньше — с Галикарнаса… кажется. Он ссорится с людьми, как бойцовский петух. Умей он писать, обращался бы ко мне в два раза реже — он считает, что я тоже замешан в этих мошеннических планах.

— По мне, так он глуп. Почему ты продолжаешь писать для него?

— Почему? — грустно улыбнулся Главк. — Да потому, что он платит мне, а мне нужно серебро. И, кстати говоря, что я могу сделать для тебя?

Соклей объяснил, закончив словами:

— Так что я с радостью куплю все твои копии ссоры Ахиллеса с Агамемноном, или боя Ахиллеса с Гектором, или приключений Одиссея у циклопов, или его возвращения и мести претендентам — и другое подобное.

— Понятно. Тебе нужно все самое интересное.

— Точно. Люди не станут покупать книги в первую очередь. Мне нужны те части, что заставят их потратить деньги на Гомера вместо хиосского вина или ночи с гетерой.

— Люди не станут покупать книги в первую очередь, — грустным эхом отозвался переписчик. — Богам ведомо, насколько хорошо мне это известно. Но ты прав. Когда они что-то и покупают — так это то, что им нравится. Поэтому, когда у меня нет заказов, я копирую лучшее из эпических поэм. Давай глянем, что у меня есть. — Главк исчез в задней комнате, немного спустя вернувшись с десятью или двенадцатью свитками папируса.

— О, прекрасно! — воскликнул Соклей. — Это больше, чем я надеялся.

— Я работаю не покладая рук, — сказал Главк. — Если не работаю, я голодаю. Честно говоря, лучше бы у меня не было так много свитков для тебя — это значило бы, что их уже купил кто-то другой.

— И что у нас тут? — спросил Соклей.

— В основном то, что ты просил, — ответил писец, — и ещё я сделал пару копий предпоследней части "Илиады" — погребальные игры Патрокла.

— Пойдёт, — Соклей развернул один из свитков и принялся восхищённо его разглядывать. — Как жаль, что я так не умею. Твои письмена достойны быть высечены на мраморе.

— Я просто много практикуюсь, — польщенно ответил Главк.

— Я куплю все, — сказал Соклей. Лицо писца озарилось восторженной улыбкой. — Если твоя цена будет близка к разумной, — продолжил Соклей.

— Что ж, наилучший, ты знаешь, сколько они стоят, — ответил Главк. — Если бы ты просто зашёл с улицы купить одну книгу, я постарался бы выжать из тебя восемь или десять драхм. Такие люди не понимают, что почём, а тебе нужно немного подзаработать. Но тебе вот эти я продам по пять, а за погребальные игры возьму по шесть, ибо это особенно длинная книга, на нее уходит больше времени и папируса.

— По рукам, друг мой. — Соклей и правда знал цену книг. Он рассмеялся: — Не помню, когда последний раз заключал сделку, не торгуясь.

— Я тоже. — Казалось, Главк сейчас упадет в обморок. На деньги Соклея он сможет кормить семью пару месяцев. Соклей задумался, как давно у него купили последнюю книгу, и насколько плохи его дела. Когда Главк снова ушел в заднюю комнату и вернулся с двумя чашами вина, чтобы отпраздновать, Соклей заподозрил, что писец уже не просто отчаялся — он пересек эту черту уже некоторое время назад.

Вино оказалось отвратительным. Самое дешёвое, подумал Соклей, а вслух сказал:

— Всегда рад заключить с тобой сделку, Главк. Кто бы мы были без людей, делающих книги? Всего лишь дикари.

— Благодарю тебя, — в голосе писца прозвучали слезливые нотки. Что-то бормоча, он вытер глаза рукой. — Это действительно так, но разве кто-нибудь думает об этом? Сомневаюсь! Нет, я слышу лишь "Да ты рехнулся, столько просить за писанину!" Если я и мои собратья-переписчики умрут с голоду, откуда будут браться книги? Они не растут на деревьях, знаешь ли.

— Конечно, нет, — сказал Соклей, но Главк его не слушал. Может, из-за вина, а может, слова Соклея задели его за живое. В любом случае, Соклей был рад убраться из его лавки.

Но он ещё не закончил. В паре кварталов от Главка вёл свои дела Никандр, сын Никона. Его работа не так нравилась Соклею. Он писал быстро и мог переписать книгу быстрее Главка, но к скорости прилагался небрежный почерк и ошибки.

И сам похожий на хорька Никандр с его писклявым голосом и завышенной самооценкой нравился Соклею меньше Главка.

— Я не могу расстаться с книгой меньше, чем за девять драхм, — сказал он.

— До свидания, — Соклей повернулся, чтобы уйти. — Если образумишься до нашего отплытия, пришли гонца на "Афродиту".

Он уже почти поверил, что писец не окликнет его, когда Никандр наконец произнес:

— Погоди.

После долгого торга он получил книги за ту же цену, что у Главка, только Никандр не предложил ему вина.

— Ни к чему было тратить столько времени, — проворчал Соклей. — Мы оба знаем, сколько они стоят.

— Я знаю только, что ты ободрал меня.

Однако, это не помешало Никандру сгрести серебро в сундук.

— Я плачу тебе не меньше, чем Главку, — сказал Соклей, — но к воронам меня, если я понимаю, почему должен платить тебе больше.

— А, Главк, — фыркнул Никандр. — Все понятно. Я расплачиваюсь за то, что он не умеет торговаться. Справедливо, ничего не скажешь.

— За такие книги в Афинах дают не больше пяти драхм, — сказал Соклей. — Ты знаешь это не хуже меня, о великолепный. Так почему на Родосе должно быть иначе?

— И афинские писцы такие же тощие и голодные, как Главк, — возразил Никандр. — Я хочу для себя лучшей жизни. Я достоин иметь больше покупателей.

— Чего я только не хочу, — парировал Соклей. — Но это не значит, что я получу желаемое, и даже, что мне это нужно.

Никандр снова фыркнул.

— Доброго дня, — холодно сказал он. Теперь, когда торг закончился, он даже не мог оставаться вежливым. И откуда взяться покупателям, которых ты якобы заслуживаешь, если изо всех сил стараться отпугнуть людей?

Поликл, сын Аполлония, тоже переписывал книги на продажу, но его лавка оказалась закрыта. Сосед-плотник оторвал взгляд от стула, к которому приделывал ножку.

— Ты найдешь его в таверне вниз по улице, — сказал он.

— О, — замялся Соклей. — А он сможет говорить о делах?

— Тут не угадаешь, — ответил плотник и взял маленький напильник.

В таверне воняло прокисшим вином и жиром, в котором владелец жарил закуски, купленные посетителями где-нибудь в другом месте. Перед Поликлом стояла глубокая как море кружка. Взгляд писца — бледного человека с сухой левой рукой, по всей видимости не годившегося для более тяжелой работы, был таким мутным, что Соклей понял: он уже не раз осушил её.

— Радуйся, — сказал Соклей.

— Радуйся и ты, — Поликл еле ворочал языком, Соклей с трудом понимал его. Писец поморгал: — Я тебя где-то раньше видел, да? — он отхлебнул из своей огромной кружки.

— Да, — ответил Соклей, ни на что особо не надеясь, и назвал свое имя.

Поликл наклонил голову и едва не навалился на стол. Вновь обретя равновесие он сказал:

— А, да, я тебя знаю. Ты тот торговец, один из тех торговцев. Чё надо?

— Книги, — ответил Соклей. — Самые интересные книги из "Илиады" и "Одиссеи". Если они у тебя есть, я куплю.

— Книги? — Поликл будто впервые слышал это слово. Потом опять медленно склонил голову. На этот раз ему удалось усидеть прямо.

— А, да, — снова сказал он, — я их помню.

— Отлично. Мои поздравления, — удивительно, как он в таком состоянии хоть что-то помнил. — Так они у тебя есть?

— Есть что?

— Лучше поговори, когда он протрезвеет, приятель, — сказал хозяин таверны.

— А такое бывает? — поинтересовался Соклей. Хозяин лишь пожал плечами в ответ. Соклей снова взялся за Поликла:

— Пойдем. Давай сходим к тебе домой, если у тебя есть книги, которые мне нужны, я дам за них деньги.

— Деньги? — снова удивился Поликл.

— Деньги, — повторил Соклей и пояснил, будто говорил с идиотом: — Ты сможешь купить на них ещё вина, — и тут же устыдился того, что подстрекает писца к саморазрушению.

Как бы там ни было, это сработало. Поликл осушил кружку и мотнулся к нему:

— П'шли…П'шли д'мой. Я не… не знаю… что у меня есть. П'смотрим.

Он попытался пройти сквозь стену. Соклей перехватил его и повернул в нужном направлении, не дав расквасить нос о кирпичи.

— Пошли, друг. Сейчас дойдём потихоньку, — сказал Соклей, сам толком не веря своим словам.

Вести Поликла вниз по улице было все равно что вести парусное судно по бурному морю при переменчивом ветре. Переписчик шатался и спотыкался, и в итоге навернулся в фонтан.

Может позволить ему слегка промокнуть? — подумал Соклей, подхватывая его снова, — это может его слегка протрезвить. И отрицательно покачал головой. В фонтане Поликл просто может захлебнуться.

Сосед-плотник снова взглянул на них поверх стула:

— Ого, а я и не думал, что ты сумеешь вытащить его из таверны.

— Честно говоря, я тоже, — Соклей не испытывал гордости по этому поводу. — Теперь посмотрим, стоила ли овчинка выделки.

Когда они оказались внутри, Поликл покопался в свитках папируса и сунул один Соклею:

— Вот. То, что тебе нужно?

Соклей развязал верёвку, развернул свиток и горестно вздохнул. Он повернул свиток так, чтобы Поликл видел его. Он был пуст.

— З'раза, — пробормотал писец. — С'час найду др'гой… Вот!

Без особой надежды Соклей взял и развернул новый свиток. Не Гомер, это точно. Это оказалась какая-то поэма неизвестного автора, даже с первых строк такая непристойная, что и Аристофана вогнала бы в краску.

Соклей хотел было вернуть её писцу, но передумал. "Будь я скучающим солдатом-эллином в Финикии, хотел бы я это прочесть?"— задал он себе вопрос и кивнул. Несомненно. На самом деле, он и сам прочел ещё несколько строк — конечно, только чтобы убедиться, что дальше продолжается в том же духе. Поэма не подвела.

— Беру, — сказал он. — Что ещё у тебя есть?

— Н'знаю, — ответил Поликл, будто понятия не имел, чем занимался в последнее время. А может так и было.

— Вот. Эт' новая, — протянул он Соклею ещё один свиток.

Соклей начал читать: это оказался кусок трактата Ксенофонта об искусстве верховой езды. Подобное солдат может счесть интересным, или хотя бы полезным. Начиналось всё хорошо — аккуратным и четким почерком как у Главка, но уже вскоре качество начало падать. Соклей с грустью подумал, что Поликл переписывал, будучи нетрезвым. Почерк превращался в неразборчивые каракули — строчки ползли вкривь и вкось, появились грамматические ошибки. Ошибки, за которые мальчика, только встающего на путь грамоты, просто бы выпороли. Какие-то слова зачёркнуты и только часть пятен — от чернил. А уже посреди свитка слова попросту иссякли.

— Хорошая, но она не годится, — сказал он.

— Эт' п'чему же? — вопросил Поликл. Соклей показал ему дефекты. Писец отмахнулся:

— Кому какая разница?

— Тому, кто её купит у меня? — сухо предположил Соклей.

— И что? К'гда он это увидит, ты будешь уже далеко. Да-ле-коооо, — повторил он, замахав руками, как крыльями, и хрипло расхохотался.

— Прости, но нет. Я не вор, — сказал Соклей.

— Ты беспокоишься из-за всякой ерунды, — пожурил его Поликл.

Сколько таких книг он уже продал? Если он продавал их родосцам, дела у него скоро пойдут худо. Если дела пойдут плохо, он будет больше тревожиться. Если будет больше тревожиться, станет больше пить. Будет больше пить — появится больше книг, подобных Ксенофонту… если вообще будут книги.

Опечаленный Соклей поднял скабрезную поэму и сказал:

— Я дам тебе пять драхм за это, — щедрое предложение за не слишком длинный свиток. Поликл лишь таращился на него. — Пять драхм. Ты меня слышишь?

— Да, — сказал писец. — Пять драхм. Пр'сти, наилучший. Жаль, что больше у меня ничего нет, но… — Возможно, он хотел что-то объяснить, но не нашел слов. Да они ему и не очень-то требовались.

Соклей оставил пять драхм на виду и вышел, почти выбежал из лавки писца, сказав ему на прощание:

— Удачи.

Много ли удачи принесут эти пять драхм Поликлу? Или, что куда более вероятно, он их просто пропьет?

Он, безусловно, сочтет это удачей. Но Соклей покачал головой. Насколько то, что Поликл считал удачным в пьяном угаре, действительно принесет ему пользу? Соклей боялся, что лишь помог писцу продолжать спиваться.

Он вздохнул и поспешил прочь, обратно к своей обустроенной жизни. Он торопился уйти подальше и от того, что только что совершил. Хотя Поликл не последовал за ним, вероятно, он будет благодарен настолько, насколько вообще способен его одурманенный ум.

* * *

— Удачи! — крикнул отец Менедема с причала.

— Удачи! — повторил дядя Лисистрат, — Доброго пути и скорейшего возвращения.

— Спасибо, отец. Спасибо, дядя, — прокричал Менедем с кормы "Афродиты", готовой уже отплыть. Лишь пара канатов связывала её с Родосом: груз уже на борту, как и команда. Вскоре акатос выйдет в виноцветное море, чтобы узнать, какая прибыль их ждёт (если ждёт вообще) на востоке.

— Удачи! — крикнул финикиец Химилкон. Яркое весеннее солнце отражалось от массивных золотых колец в ушах торговца. Несколько гребцов "Афродиты", хотя и эллинов, носили свое богатство подобным же образом, а у ещё одного мочка уха была порванной и сморщенной, что говорило о том, что его богатство когда-то насильно у него вырвали.

Химилкон добавил что-то ещё на гортанно-свистящем языке. Соклей, стоящий в паре локтей от Менедема, запинаясь, что-то ответил на нем же.

— Что он сказал? — спросил Менедем, — и что ты ответил?

— Он сказал почти то же, что отец — пожелал нам удачи в пути. Я поблагодарил его.

— А, — склонил голову Менедем. — Ты и правда выучил эту варварскую болтовню, да?

— Немного, — ответил Соклей. — Я могу считать. Могу торговаться. Могу заказать еду или попросить комнату в таверне. Могу быть вежливым.

— Этого более чем достаточно, — Менедем указал на причал: — Вон идёт твой зять.

— Счастливого пути, — слегка задыхаясь крикнул Дамонакс. — Пусть боги даруют вам добрую погоду и хорошую прибыль. У вас отличное масло на продажу.

— Да, мой дорогой, — ответил Соклей, доказав, что может быть учтивым на греческом не хуже, чем на арамейском. Менедем коротко кивнул — он до сих пор не хотел везти оливковое масло в Финикию.

Соклей отвернулся от Дамонакса и обратился к Диоклею:

— Мы готовы?

— Будем, как только отдадим причальный канат, шкипер, — ответил Диоклей. Возраст начальника гребцов — лучшего моряка из известных Менедему — приближался к сорока пяти годам, его короткая борода поседела. Если он не мог чего-то добиться от корабля и команды, значит никто не мог.

Несколько человек на пирсе позаботились о последней детали, связывающей "Афродиту" — канатах, что удерживали её с носа и кормы. Моряки свернули канаты и уложили их. Ради отплытия гребцы заняли все сорок весел торговой галеры и выжидательно уставились на Диоклея, стоявшего на приподнятой корме рядом с Менедемом.

— Как только будешь готов, — прошептал Менедем.

— Хорошо.

Келевст вытащил бронзовый квадрат на цепочке и небольшой молоточек, которым отбивал ритм. Повысив голос, чтобы его расслышали и на носу, он громко произнес:

— Так, ленивые олухи, я знаю, что всю долгую зиму вы полировали отнюдь не весла, а свои хрены, но сейчас на нас смотрят, а потому мне не хочется выглядеть сборищем придурков, понятно? Так что, если вы даже не понимаете, что вы делаете, делайте вид, что понимаете, понятно?

— Если они ошибутся, он заставит их пожалеть об этом, — произнес Соклей.

— Именно так он и сделает, — отозвался брат, — такова его работа.

Диоклей поднял колотушку, Менедем положил руки на рукояти рулевых весел. Они не были такими гладкими, как ему бы хотелось, отполированными долгим тесным контактом с его мозолистыми ладонями: "Афродита" потеряла оба рулевых весла в двух отдельных столкновениях в прошлом году, а их замена все ещё вызывала жалость утраты. Время это исправит, подумал Менедем.

Донг! — Диоклей ударил по квадрату и одновременно выкрикнул, "Риппапай!", чтобы помочь гребцам поймать ритм. Донг! "Риппапай!" Донг! "Риппапай!".

Гребцы не подвели. Они гребли так, будто служили на триреме или пентере родосского военного флота. Несомненно, большая их часть там и служила когда-то. Сначала медленно, а потом всё быстрее "Афродита" заскользила прочь от пирса.

— Хорошего плаванья! — выкрикнул напоследок отец Менедема. Менедем оторвал руку от рулевого весла и, не оглядываясь назад, помахал.

— Удачи, — пожелал дядя Лисистрат.

— Пусть вам сопутствует удача! — добавил Дамонакс. Груз его оливкового масла на борту акатоса давал причины беспокоится об удаче.

Искусственные молы защищали Великую гавань Родоса от волн и ветра, и вода оставалась гладкой, как шлифованный мрамор, а башня в основании восточного мола, оснащенная метателями дротиков и камнеметами, удерживала вражеские военные корабли на расстоянии. Солдат на башне — с такого расстояния крохотный, как муравей, помахал "Афродите". Менедем помахал в ответ.

Группа солдат в сверкающих нагрудниках и шлемах шагала по молу в направлении его окончания. Раннее утреннее солнце играло на стальных наконечниках копий. Через воду донёсся приглушенный расстоянием голос офицера "Шевелитесь, жалкие сонные ублюдки! Мертвыми отоспитесь".

— Прямо как Диоклей, — тихо прокомментировал Соклей.

— Ага, его работа не слишком-то отличается, правда?

Мелкие рыбацкие лодки тоже устремились из гавани. Двигаться так быстро, как "Афродита", они не могли и потому спешили убраться с её пути. Их капитаны не желали, чтобы позеленевший бронзовый таран акатоса с треском врезался им в борт или корму. Рыбаки и Менедем махали друг другу, пока галера проскальзывала через узкий канал в открытое море.

К выходу устремилось и большое крутобокое парусное судно, сильно нагруженное зерном, вином или чем-то ещё объемным. Как и любое крутобокое судно оно двигалось только при помощи паруса. Малочисленная команда налегала на кормовые весла, но неуклюжее корыто не слушалось. Ждать, пока оно поравняется с галерой — абсурд. Менедем потянул рукоять одного кормового весла и толкнул от себя другое. Грациозно, как танцор, торговая галера развернулась вправо, проплывая мимо парусника Менедем крикнул его капитану:

— Как зовётся твоя неуклюжая баржа? Морская улитка?

— Я уж лучше побуду на её борту, чем на посейдоновой многоножке, — ответил тот.

Оба продолжали обмениваться беззлобными оскорблениями, пока быстро двигавшаяся "Афродита" не оставила посудину далеко за кормой.

Ещё одно крутобокое судно, на этот раз с раздутым северным ветром квадратным парусом, только входило в гавань, когда "Афродита" уже выплывала из неё. И опять галера оказалась намного маневреннее. Менедем прижался к молу, давая встречному кораблю место для маневра, хотя ширина входа в гавань не превышала пары плетров.

Когда акатос вышел в открытое море, характер движения изменился. Ветер бросал волны в лицо, галера стала раскачиваться. Менедем сохранял равновесие даже не задумываясь об этом, а Соклей ухватился за поручень, да так, что побелели костяшки — ему в начале каждого плавания требовалось какое-то время, чтобы обрести "морские ноги" и "морской желудок".

Некоторые гребцы тоже слегка позеленели. Может, они немного перебрали вина прошлой ночью, а может, тоже страдали от качки. Большая часть, как и Соклей, вскоре приспособится, а те, кто не сможет — так зачем они вообще тогда отправились в море?

— Думаю, теперь можно снять большую часть гребцов, — изрек Менедем.

— Согласен, шкипер, — отозвался Диоклей и выкрикнул, — суши весла!

Гребцы подняли весла из воды. Менедем удерживал нос галеры поперек волнам при помощи кормовых весел.

— По восемь человек с каждого борта хватит? — спросил келевст.

— Вполне, — Менедем одобрительно кивнул, — не нужно их изнурять.

Акатос использовал всех гребцов для шика, когда нужно было красиво отплыть в начале каждого торгового сезона, а также в экстренных случаях, когда требовалась максимальная скорость, когда удираешь от пиратов или поворачиваешь им навстречу для тарана. В остальных случаях гребцы сидели на вёслах посменно.

Пока отпущенные гребцы втягивали весла внутрь и укладывали, Менедем всмотрелся на север в сторону карийского побережья.

"Мы снова отплыли", — размышлял он, и пришло знакомое ощущение свободы. "И я снова плыву прочь от Родоса, прочь от отца. И от Бавкиды". Не слишком воодушевляюще, но действенно.

Глава вторая

Подплывая к Кавну на Карийском побережье, Соклей ощутил прилив надежды. Так человек, вернувшийся в город, где не был двадцать лет, надеется, что гетера, с которой он проводил время, всё ещё прекрасна и рада его видеть, как и раньше. Соклей отсутствовал в Кавне всего год, но тем не менее…

— Как думаешь…? — спросил он Менедема.

Двух слов оказалось вполне достаточно, чтобы его брат понял, о чем идёт речь.

— Нет, дорогой, боюсь, я не думаю, — ответил Менедем. — Каковы вообще шансы?

Соклей гордился своей рациональностью. На самом деле, он отлично знал, каковы шансы, но старательно не принимал их в расчет, будто человек, надеющийся, что давно умершая любовь чудесным образом воскреснет.

— Мы нашли тут один череп грифона, почему бы не найти и второй?

— Лучше спроси, почему мы нашли первый, если их тут никогда раньше не видали, — ответил Менедем.

— Спрошу, — театрально вздохнул Соклей. — После всех бед, из ящика Пандоры явилась надежда, и я буду цепляться за нее до конца.

— Как тебе угодно, — ответил брат, направляя "Афродиту" к причалу с преувеличенной точностью корректируя курс легчайшими движениями рулевых весел. Наконец, удовлетворенный Менедем кивнул.

— Так и следует делать.

— Табань! — скомандовал Диоклей. Парой гребков моряки погасили движение галеры, келевст поднял руку вверх и произнес, — убрать весла.

Гребцы отдыхали. Кто-то втирал оливковое масло в ладони — за зиму кожа стала мягкой, и первые дни гребли принесут мозоли и потертости, а им уже пришлось грести весь путь от Родоса, но при встречном северном ветре другого выбора не осталось.

По причалу к "Афродите" направлялась пара солдат.

— Точно как в прошлом году, — заметил Соклей.

— Пытаешься разглядеть в этом предзнаменование? — засмеялся Менедем, и Соклей пристыжено склонил голову. — Согласен, порой, знаком может стать что угодно, но вспомни-ка, в прошлом году люди, встречавшие нас, служили Антигону. Гоплитов Одноглазого вышвырнули солдаты Птолемея.

— Вряд ли я это позабуду, — едко ответил Соклей. — Солдаты Антигона едва не поймали нас в гавани.

— Тише, — оборвал его Менедем, — ты же не хочешь, чтобы те ребята это услышали?

Вне всяких сомнений это был хороший совет.

— Что за корабль? Откуда? Что везёте? — крикнул солдат с самым пышным плюмажем на шлеме.

— "Афродита", о наилучший, с Родоса, — ответил Соклей. Родос стремился сохранить хорошие отношения со всеми дерущимися полководцами Александра, но особенно тесные отношения имел с Птолемеем Египетским, продававшим огромное количество пшеницы через гавань Родоса. — Везём благовония, отличное масло, косский шелк и книги…

— Покажи-ка мне книгу, — сказал солдат.

— Какую бы ты хотел? У нас есть лучшие части из "Илиады" и "Одиссеи", а ещё, эмм… самая пикантная поэма из тех, что ты когда-либо читал.

Солдат тряхнул головой:

— Я сроду ничего не читал, поскольку не умею, — похоже, он гордился своей неграмотностью. — Но, если у вас правда есть книги, я буду знать, что вы действительно торговцы, а не какие-нибудь богомерзкие шпионы.

Соклей не мог решить, глупо это или логично. Достаточно ли умны шпионы, чтобы притащить с собой книги на случай, если какому-то ревностному младшему офицеру захочется взглянуть на них? Как знать… Соклей наклонился, вынул из-под лавки промасленный кожаный мешок и вытащил свиток папируса. Он развернул его, чтобы показать, что там написаны слова.

— Ладно, ладно, я вам верю. Убери эту ерунду. Клянусь Зевсом, вы те, за кого себя выдаёте, — он повернулся на пятках и ушел. Второй солдат, так и не промолвивший ни слова, последовал за ним.

— Это оказалось проще, чем во многих других местах, — заметил Менедем.

— Знаю. — Соклей посмотрел на укрепления на холмах к западу от Кавна. В одном из них солдаты Антигона держались некоторое время уже после того, как Птолемей занял город. — Интересно, вернулся ли сюда проксен Родоса.

— Можем спросить, если правда интересно, — пожал плечами Менедем. Год назад "Афродита" увезла кавнийца, борющегося за интересы Родоса, на Родос — он боялся, что его арестуют люди Антигона, когда дойдут вести о том, что солдаты Птолемея продвигаются по южному побережью Анатолии на запад. Он имел причины опасаться — пришедшие его арестовать солдаты лишь чуть-чуть опоздали, как опоздали и к отплытию "Афродиты".

Соклей вернулся на корму, взял сходни и перебросил их на пирс. Обычно этим занимались моряки, а не тойкарх, но Соклею было всё равно. Он спешил и приглашающе махнул Менедему.

— Давай, дружище, пойдем глянем, что тут есть.

— Тебе не найти ещё один череп грифона, — сказал его двоюродный брат.

— Если не буду искать — точно не найду, — с достоинством ответил Соклей. — Ты идёшь?

— Конечно, — откликнулся Менедем: — Если думаешь, что я упущу возможность посмотреть, как ты выставляешь себя дураком, ты ошибаешься.

— Не понимаю, как поиски того, что мне нужно, делают меня дураком, — с ещё большим достоинством возразил Соклей. — То, что нужно тебе, обычно одето в прозрачный хитон и надушено.

— Ну, да, мне больше нравятся живые девушки, чем дохлые грифоны. Если это делает из меня дурака, я не возражаю.

Как и в любом старом городе, улочки Кавна изгибались и разбегались в разные стороны вместо того, чтобы выстроиться аккуратной прямоугольной сеткой, как в Родосе. Все надписи сделаны греческими буквами, но иногда не по-гречески, а на карийском языке — до того, как здесь обосновались греки, Кавн был карийским городом, и здесь до сих пор жили оба народа. Указав на надпись, которую не мог прочесть, Соклей сказал:

— Интересно, что здесь написано?

— Какая-то варварская ерунда, — равнодушно ответил Менедем. — Что-то важное написали бы по-гречески.

— И с таким настроем ты направляешься в Финикию? — возмутился Соклей. — Там почти никто не знает греческий. Иначе стал бы я всю зиму бороться с арамейским?

— Хочешь бороться — иди в палестру, — ответил Менедем, делая вид, что не понял. — Что касается финикийцев, к ним приезжает не так много греков. А у кавнийцев оправданий нет.

— Всегда видишь только то, что тебе удобно.

— А кто нет? — возразил брат.

Несмотря на извилистость улиц Соклей сумел вывести их на агору.

— Пришли! — сказал он, когда они оказались на рыночной площади.

— Да, пришли. — Менедем поскреб в затылке. — И как ты смог дойти сюда? Мне пришлось бы вынуть изо рта обол и дать кому-нибудь, чтобы указали путь.

— Зачем? — удивился Соклей. — Мы же были тут в прошлом году. Ты не запомнил дорогу?

— Если бы запомнил, стал бы я говорить иное? — ответил Менедем. — Дорогой мой, иногда ты забываешь, что у простых смертных не такая память, как у тебя. Да я даже не уверен, что сам Зевс обладает твоей памятью.

— Конечно нет, у него есть своя, — похвала Менедема доставила ему удовольствие. — Прилавок человека, продавшего нам череп, стоял вон там, — махнул он рукой через площадь.

— Да, точно, — Менедем пошел вперёд, пробираясь между продавцом сушеных фиг и человеком, набравшим в лугах и лесах близ Кавна огромную корзину грибов: — Давай уже покончим с этим, — тут он слегка приободрился: — Может, у него есть ещё шкуры на продажу.

Сердце Соклея стучало от волнения, пока он спешил вслед за двоюродным братом — на минуту надежда одержала верх над рассудком. Вот и прилавок, тот же торговец, что и в прошлом году, львиная шкура… черепа нет. Соклей вздохнул. Он изо всех сил старался убедить себя, что этого и следовало ожидать — ведь первый череп привезли откуда-то с востока, из-за пределов известного мира.

На то, чтобы скрыть разочарование, сил уже не хватило.

— Надо же, это же родосцы! — воскликнул торговец. — Радуйтесь, о наилучшие! Надеюсь, мы снова заключим сделку.

— Конечно, он надеется, — буркнул себе под нос Менедем. — Один раз он нас уже обдурил, всучив тот череп.

— Ой, не стони, — ответил Соклей и спросил кавнийца: — Быть может ты случайно где-то видел ещё один череп грифона?

— Нет, друг мой, прости, — тряхнул головой торговец, разрушив все надежды Соклея. К счастью, Менедем не сказал: "Я же говорил", иначе Соклей раскроил бы ему череп камнем.

— А тигровые шкуры? — спросил Менедем, — нет ещё одной?

— Тоже нет, — покачал головой кавниец. — Вам, друзья, нужны всякие диковины? У меня есть прекрасная львиная шкура.

— О, да, — равнодушно ответил Менедем. — Полагаю, мы её купим, но на более необычных товарах мы зарабатываем больше денег.

— Особенно в Финикии, — добавил Соклей. — В этом году мы плывем на восток, а там есть собственные львы. Нужна ли ещё одна шкура, например, в Библе?

— Этого я не знаю, но на пути в Финикию вы будете проплывать мимо Кипра, — сказал торговец. — Может, в Финикии и есть львы, но на острове их нет. Можете продать шкуру там за хорошие деньги.

Он был прав, но ни Соклей, ни Менедем не собирались этого признавать, это лишь увеличило бы цену. Менедем неохотно сказал:

— Ладно, полагаю, я могу дать тебе за шкуру столько же, сколько в прошлом году.

— Во имя богов, не делайте мне одолжений, — воскликнул кариец. — Эта шкура больше, чем те, что я продал в прошлом году. И посмотрите на гриву! Немейский лев по сравнению с этим просто ягненок!

— Это всего лишь львиная шкура. Я не смогу выручить за нее больше, и ты спятил, если думаешь, что я заплачу больше тебе.

— Мы зря потратили здесь время, — сказал Соклей. — Давай возвращаться на корабль.

Такого рода слова произносились при каждом торге — чаще всего, неискренне, и обе стороны это знали. Но сейчас Соклей сказал то, что думал. Увидев, что черепа грифона нет, он перестал интересоваться имеющимся товаром. Чем скорее он уплывет из Кавна подальше от воспоминаний, тем счастливее станет. Или, хотя бы, менее несчастным.

И кавниец по его голосу это понял.

— Не принимайте поспешных решений, о которых потом пожалеете, о наилучшие, — сказал он. — Вы заключили хорошую сделку в прошлом году, и в этом году по той же цене сделка будет хорошей, не так ли?

— По той же цене она может быть приемлемой, — ответил Соклей. — Всего лишь может. Но ты только что говорил, что хочешь за шкуру больше. "Посмотрите на гриву!" — передразнил он кавнийца.

— Ладно! — воздел тот руки к небу. — Вы торгуетесь по-своему, а я — по-моему. Когда вы это делаете — всё чудесно, а когда я — это преступление. Так по-вашему?

Менедем ухмыльнулся.

— Такова наша работа, приятель, а твоя — высмеивать любое наше предложение. Но мы заключили сделку, так ведь?

— Да, — не слишком радостно ответил кавниец, но кивнул и протянул руку. Соклей и Менедем по очереди пожали её.

Менедем вернулся на корабль за деньгами и парой матросов, чтобы не лишиться серебра по дороге обратно на агору. В ожидании двоюродного брата Соклей слонялся по рыночной площади. Он не рассчитывал обнаружить у кого-то череп грифона, зная, насколько это маловероятно. Как только подобная мысль всплывала в его голове, он отмахивался от неё. Но не мог не надеяться, хотя бы чуть-чуть.

На что бы он ни надеялся, его ждало разочарование. На агоре оказалось меньше интересного, чем годом ранее. Купив на обол сушеных фиг, он ел их на ходу. Будь они как-то особенно хороши, он мог бы подумать о покупке большой партии для "Афродиты". Но те оказались совершенно обычными. На Родосе росли куда лучше. Доев купленные, он не стал возвращаться к продавцу.

Соклей был рад вернуться на акатос после того, как Менедем отдал торговцу со шкурой мешочек серебряных монет.

— Эта шкура выделана лучше, чем прошлогодние. Её не унюхаешь через полкомнаты.

— Я это тоже заметил. Это одна из причин, почему я хотел её купить. — Менедем склонил голову на бок. — Мне жаль, что ты не унюхал череп грифона.

— Мне тоже, — вздохнул Соклей, — но ничего не поделаешь. Буду искать дальше, и, может, однажды мне повезет. "Может, — подумал он. — А может и нет".

* * *

— Риппапай! — выкрикивал Диоклей, когда "Афродита" уплывала из Кавна на юго-восток, — Риппапай!

Весла торговой галеры поднимались и опускались, поднимались и опускались. Вскоре келевст прекратил кричать и удовольствовался стуком молоточка в бронзовый квадрат. Это позволило ему поинтересоваться у Менедема:

— Шкипер, ты собираешься раздать людям оружие?

— Уж конечно! — воскликнул Менедем. — Хороши мы будем, если сунемся в ликийские воды без оружия под рукой.

На ликийском побережье пираты кишели как блохи на бродяге. Скалистое и изрезанное, изобиловавшее маленькими бухточками, где могли укрыться пентеконтор или гемолия, оно предоставляло пиратам прекрасную возможность напасть на проплывающего мимо торговца. И сами ликийцы не считали зазорным нападать на любого инородца.

Но не только ликийцы пиратствуют, подумал Менедем. Среди морских разбойников встречаются и представители прочих народов Анатолии: лидийцы, карийцы, памфилийцы, каппадокийцы и так далее. Немало попадалось и эллинов. Как и Кавн, города ликийского побережья наполовину, даже больше, успели эллинизироваться, но греческие пираты обосновывались здесь не реже обычных людей.

Гребцы передавали друг другу мечи, топорики, копья и бронзовые шлемы.

— Аристид! — позвал Менедем.

— Да, шкипер? — отозвался молодой человек за одним из весел.

— Пусть кто-нибудь займёт твое место, а ты отправляйся на нос. У тебя самые острые глаза на этом корабле, я хочу, чтобы они смотрели вперёд, а не назад.

— Хорошо, — с готовностью согласился Аристид, — Москхион, погребешь за меня?

Почти любой другой обозлился бы, что его принуждают к тяжелой работе, но Москхион только кивнул и сел на место Аристида.

— Почему бы и нет? Лучше уж это, чем нырять за губками.

Пройдя на нос, Аристид одной рукой ухватился за форштевень, а другую как козырек приставил к глазам и всмотрелся сначала вперёд, потом направо-налево.

— У него не только зрение лучше нашего, он ещё и показывает нам, насколько оно лучше, — хохотнул Соклей, — он мог бы быть дозорным в пьесе, скажем, в "Агамемноне" Эсхила.

— Мне все равно, насколько он из себя воображает, до тех пор, пока он вовремя высматривает нам проблемы, чтобы мы могли подготовиться к ним. Только это и важно.

— Несомненно, я ничего не имею против того, что он делает, только говорю, что делает он это намного театральнее, чем пару лет назад.

— Не вижу в этом ничего плохого.

Соклей удивленно посмотрел на брата.

— Мы оба говорим на греческом сейчас?

— Что ты этим хочешь сказать?

Соклей не ответил, дразня брата. Менедем знал, что брат не считает его таким уж одаренным. Зачастую это удивляло его, поскольку он считал, что Соклей получает от жизни меньше удовольствий, чем мог бы. Но иногда высокомерие Соклея задевало за живое, и это как раз тот случай.

— Что ты этим хочешь сказать? — сварливо повторил вопрос Менедем.

— Если ты и сам не можешь этого увидеть, то не вижу смысла объяснять, — парировал Соклей.

Менедем вспыхнул. Если бы с ним так непочтительно разговаривал простой моряк, то его рассчитали бы в ближайшем порту, но с братом так поступить он не мог. Как бы этого и не хотелось.

Прежде, чем он огрызнулся, Аристид выкрикнул:

— Ахой! Парус! Парус справа по борту!

Все глаза устремились направо. Потребовалось мгновение, чтобы разглядеть крохотный бледный квадрат. Да, глаза Аристида острее, чем у обычного человека. Заметив парус, Менедем постарался разглядеть и корпус. Принадлежал ли он крутобокому судну или морскому волку, рыщущему в поисках добычи?

— Я не думаю, что это пират, — заметил Соклей.

— Серьезно? Как ты можешь быть уверен? — огрызнулся Менедем. — У меня глаза видят получше твоих.

— Знаю, но я более внимателен к деталям, — ответил брат. — Большинство пиратов окрашивают паруса и корпус, чтобы те выглядели как небо и вода, и их трудно заметить. У этого корабля парус из простого некрашеного льна, так что, скорее всего, это не пират.

Он объяснял это словно неразумному ребенку. Бесило то, что он прав. А Менедем действительно не задумался об этом. Пусть фурии заберут меня, если я это признаю, подумал он.

Через пару минут Аристид произнес:

— Похоже корабль поворачивает в сторону, наверное, они думают, что мы пираты и не хотят рисковать.

— Мы видим это каждый год, — сказал Менедем.

— Мы видим это каждый год несмотря на то, что мы всё ещё близко к Родосу, — сказал Соклей. — И это печально, ибо наш флот делает всё возможное, чтобы прижать пиратов.

— Капитаны Птолемея тоже их гоняют, — заметил Менедем, — ещё одна причина любить его, а не Антигона. Говорят, Одноглазый нанимает пиратов, чтобы восполнить недостаток военных кораблей. К воронам его, вот что я думаю.

Соклей кивнул. В этом вопросе братья полностью соглашались.

— Антигону всё равно. Для него, что пираты на море, что наемники на суше.

Менедем поежился, как и любой торговец.

— Наёмники могут стать бандитами, это известно. Но пираты — бандиты уже изначально. Они живут грабежом, мародерством и похищениями ради выкупа.

— Грабёж, мародерство. — Соклей произнес эти слова так, будто они звучали ещё отвратительнее, чем на самом деле. А через мгновение пояснил почему. — Череп грифона.

— Ах да, череп грифона, — нетерпеливо повторил Менедем, — но ты, похоже, забыл: если бы эти богами проклятые жалкие шлюхины отродья преуспели, то забрали бы не только твой драгоценный череп. Они бы забрали всё, что было на "Афродите", а нас бы убили или захватили ради выкупа, который разорил бы наше семейство, или продали бы в рабство.

— Это верно, — задумчиво согласился Соклей, — ты прав, об этом я обычно забываю, хотя и не следует. — Брат чаще других готов был признать свою неправоту, он продолжил: — Ещё больше причин распять всех пиратов. Я бы своими руками поприбивал бы их к крестам.

Обычно Соклей не отличался кровожадностью, поэтому его слова прозвучали весомее, чем у любого другого.

— Прошу прощения, молодой хозяин, — вмешался Диоклей, — но мне придется просить вас пропустить вперёд меня. Я всё-таки в море хожу дольше вас, так что у меня право прибить их первым.

Соклей кивнул.

— Как скажешь, уважаемый. Я уступаю тебе, как герои "Илиады" уступали старцу Нестору.

— Погодите-ка! — воскликнул Диоклей, — я не настолько стар.

— Ты уверен? — хитро спросил Менедем. Седеющий, но только ещё седеющий, келевст хмуро посмотрел на него. Гребцы, сидящие ближе к корме, слышали разговор и втихаря посмеивались над Диоклеем.

— Ты правишь в Патару? — спросил брата Соклей, поскольку галера шла на юго-восток.

— Именно, вдоль этого побережья я не хочу останавливаться нигде, кроме города. Поступить иначе — накликать проблемы. Я лучше проведу ночь в море. Недавно мы говорили о бандитах, а эта холмистая страна просто кишит ими, и банда может оказаться такой, что сможет победить всю нашу команду. Зачем рисковать кораблем?

— Вовсе незачем, — согласился брат, — если бы со своей жизнью ты вёл себя также осмотрительно, как ты заботишься об акатосе…

Менедем побагровел.

— Мы уже говорили об этом раньше, знаешь ли. Это утомляет.

— Хорошо, о наилучший, больше не скажу ни слова, — ответил Соклей. Но потом всё же добавил, — помогать тебе остаться в целости и сохранности после твоих похождений с чужими жёнами тоже утомляет.

— Только не меня, и обычно я не нуждаюсь в помощи.

На этот раз Соклей промолчал, но его молчание оказалось ещё неприятнее, чем слова, поскольку, откровенно говоря, это было не совсем так. Иногда он ускользал после своих "ходок" гладко, как Одиссей от Цирцеи. Но пару лет назад в Тарсе помощь ему потребовалась, а за год до того — в Галикарнасе…

Думать о Галикарнасе не хотелось. Он до сих пор не мог ступить туда, не опасаясь за свою жизнь. Ему повезло, что он вообще тогда сбежал. У некоторых мужей совсем нет чувства юмора.

Над головой кружились чайки и крачки. Черношапочная крачка нырнула в море в паре локтей от "Афродиты" и появилась с хорошей жирной рыбой в клюве. Но насладиться деликатесом не успела. Чайка начала преследовать её, бить крыльями и долбить клювом. В итоге, крачке пришлось бросить добычу и убраться. Чайка перехватила рыбку до падения в море, движение клюва и все кончено.

Соклей наблюдал за стычкой.

— У птиц все как у людей, — резюмировал он, — незваный гость съедает все лакомства.

— Забавно, — улыбнулся Менедем.

Брат покачал головой.

— Я так не думаю, как и крачка.

— А ты разве не напивался на одном симпосии, а потом не шел на другой? — спросил Менедем, — что-то горланить и куда-то ломиться иногда уже половина забавы, а другая половина — посмотреть, что за вино и прием обеспечит тот, к кому вы вломились.

— Как скажешь. Я редко так делаю, — чопорно ответил Соклей.

Вспоминая, Менедем осознал, что брат сказал правду. В Соклее всегда было что-то от зануды.

— В жизни ты упускаешь кучу возможностей повеселиться.

— Можешь называть это так, — согласился брат, — но что насчет того парня, на чей симпосий вы вломитесь?

— Для чего же ему устраивать симпосий, если не для веселья? — возразил Менедем. — К тому же, многие из тех, что я посетил, становились гораздо лучше с приходом незваных гостей уже увенчанных венками.

Он чувствовал, что говорит, как Кривда из "Облаков", и ждал, когда Соклей упрекнет его в этом. Менедем любил непристойную чепуху Аристофана гораздо больше, чем его брат, но Соклей читал "Облака" и не одобрял их за насмешку над Сократом. К его удивлению, Соклей упомянул афинянина иначе:

— Может, ты и прав. Читал или хотя бы слышал о "Пире" Платона? Там, где Алкивиад вваливается с улицы, как ты говоришь, и рассказывает о временах, когда пытался соблазнить Сократа.

— А разве Сократ не был уродлив как сатир? — спросил Менедем. — А Алкивиад не был самым красивым юношей Афин в те незапамятные дни?

— Около ста лет назад, — уточнил Соклей. — И да, Сократ был безобразен, а Алкивиад красив.

— Так зачем Алкивиад пытался соблазнить его? Он же мог получить кого угодно? Такова сила красоты.

— Знаю, — резко ответил Соклей, и Менедем испугался, что сказанул лишнего. В юности он отличался выдающейся красотой и наслаждался роскошью выбора. А высокого, неуклюжего и невзрачного Соклея никто не домогался. Через мгновение Соклей продолжил: — Если Алкивиад мог выбрать любого, но соблазнял Сократа, о чем это говорит?

— Что он был чрезвычайно близорук? — предположил Менедем.

— Как смешно, — буркнул Соклей, а Диоклей расхохотался. Он больше не отбивал ритм — с добрым северным ветром "Афродита" шла под парусом. Соклей взял себя в руки:

— Он знал, что Сократ безобразен, все это знали. Так что же он видел в нем, если не красоту души?

— Но охотился-то Алкивиад вовсе не за душой, — заметил Менедем, а за…

— Ой, заткнись. В этом смысл "Пира": как любовь к прекрасному телу ведёт к любви к прекрасной душе, и насколько любовь духовная выше и лучше телесной.

Менедем почесал в затылке.

— Любовь к прекрасному телу… Но ты только что сам признал, что тело Сократа было далеко от прекрасного.

— Ты намеренно притворяешься, что не понимаешь? — спросил Соклей.

— Не в этот раз.

— Свежо предание, — мрачно заметил Соклей. — Ну, смотри: душа Сократа была столь прекрасна, что Алкивиад хотел разделить с ним постель несмотря на уродливое тело. Разве это не удивительно?

— Да уж, — ответил Менедем, и Соклей посмотрел на него так, будто размозжит ему голову амфорой с оливковым маслом, если тот скажет ещё хоть слово. "Конечно, — подумал Менедем. — Ведь если кто-то мог полюбить уродливого Сократа за прекрасную душу, почему бы такому не произойти когда-нибудь и с невзрачным Соклеем? Неудивительно, что он принимает эту историю так близко к сердцу".

Он не привык к таким открытиям — будто боги на мгновение дали ему посмотреть на мир глазами Соклея. Но он понял, что не может рассказать брату о том, что видел или думал, что видит.

Солнце село, моряки поужинали хлебом, оливками, луком и сыром. Менедем запил скромную еду дешёвым красным родосским вином — для питья сойдет, но за пределами острова такое не продать. Отойдя к борту, он помочился в море. Кое-кто из гребцов уже устроился на скамьях и уснул. Менедему не спалось. Он сел на корме, где провел весь день, и смотрел, как на небе появляются звезды.

Луна, а точнее, прибывающий месяц, низко висела на западе. Света от него немного, но этого хватало на танцующую лунную дорожку, бегущую к "Афродите". Кроваво-красная блуждающая звезда Ареса, хотя и не такая яркая, какой бывала, стояла высоко в юго-западной части неба.

Соклей указал на восток.

— Вон блуждающая звезда Зевса только что показалась из-за горизонта.

— Да, вижу, — подтвердил Менедем, — ярчайшая звезда в небе, при этом Арес угасает, а Афродита слишком близко к солнцу, чтобы её увидеть.

— Интересно, почему некоторые звезды блуждают, как и Луна, но большинство всегда находится на одном и том же месте.

— Как ты надеешься узнать это? — спросил Менедем. — Они делают то, что делают, вот и всё.

— Я могу надеяться узнать, почему, — ответил его двоюродный брат. — Я не рассчитываю на это, но надеяться могу. Знать, почему что-то происходит, даже важнее, чем знать, что именно происходит. Когда знаешь, почему, ты действительно понимаешь. Сократ, и Геродот, и Фукидид согласны в этом…

— И значит, так оно и есть, — саркастически заметил Менедем.

Но Соклей не клюнул на наживку.

— Гомер говорит то же самое, знаешь ли, — только и сказал он.

— Что? — Менедем так резко выпрямился, что в спине хрустнуло. В отличие от брата, он не особенно любил философов и историков — те витали слишком высоко в облаках. Другое дело Гомер. Как и большинство эллинов, Менедем первым делом обращался к "Илиаде" или "Одиссее". — Что ты хочешь сказать?

— Вспомни, как начинается "Илиада", — ответил Соклей. "Афродита" слегка покачивалась на волнах, напоминая им, что они не на суше. — О чем говорит поэт? О гневе Ахиллеса, доставившем столько проблем ахейцам. Гомер говорит не только об осаде Трои, но и о том, почему все произошло так, как произошло, разве ты не видишь?

Менедем поразмыслил и через секунду кивнул:

— Что ж, дорогой мой, должен признать, на этот раз ты прав. Постарайся, чтобы радость не ударила тебе в голову.

— Иди ты к воронам, — рассмеялся Соклей.

— У меня есть идея получше: я иду спать, — Менедем встал, стянул через голову хитон, свернул тунику и положил на палубу вместо подушки, а затем завернулся в гиматий. Как большинство моряков, он обходился одним хитоном почти в любую погоду, но из толстого шерстяного плаща получалось замечательное одеяло. — Доброй ночи.

Соклей лег рядом с ним и зевнул:

— Увидимся утром.

— Ага, — голос Менедема тоже стал сонным. Он потянулся, поерзал и уснул.

Патара располагалась в устье реки Ксантос. Холмы над городом напомнили Соклею Кавн. На холмах росли красные и жёлтые сосны, кедры и стиракс.

— Здесь полно хорошей древесины, — заметил Соклей.

— Вот радость-то, — кисло ответил Менедем. — Проклятым ликийцам есть из чего строить пиратские корабли.

Парочка пентер патрулировала подходы к гавани Патары. На огромных военных галерах на вёслах сидели по два таранита или зигита, и только на нижнем ярусе с веслом управлялся один таламит. Такое число гребцов делало пентеры очень быстрыми даже несмотря на множество палуб и защиту, прикрывающую гребцов от летящих стрел. Одна из пентер с орлом Птолемея на гроте и фоке направилась в сторону "Афродиты".

— Мне не жалко, если Птолемей вырубает деревья в этой стране, — заметил Соклей.

— Уж лучше он, чем ликийцы, это уж точно, — согласился Менедем. — А деревья, что он пустит на постройку трирем, тетрем и пентер, уже не пойдут на строительство гемолий и пентеконторов.

— Эй! — донёсся крик с военной галеры Птолемея. — Кто такие?

Менедем иронично хохотнул.

— Иногда забавно, когда крутобокие корабли и рыбацкие лодки принимают нас за пиратов. И совсем не весело, когда так думает пентера: этот ублюдок нас может и потопить по ошибке.

— Так давай сделаем всё, чтобы он не ошибся. — Соклей сложил ладони рупором и крикнул в ответ: — "Афродита", с Родоса.

— С Родоса, да? — усомнился офицер на носу военной галеры, — как по мне, так твой говор не похож на родосский.

Соклей втихомолку ругнулся. Он вырос на дорийском диалекте, как и любой на Родосе, но за время учебы в Лицее приобрел аттический акцент. Зачастую это выдавало в нем образованного софиста. Но иногда, похоже, доставляло неудобства.

— Я родосец, клянусь Асиной, — ответил Соклей, намеренно произнеся имя богини на дорийском диалекте, — а это родосская торговая галера.

— Что везёте? — требовательно спросил офицер, его корабль встал борт о борт с акатосом, и он грозно посмотрел сверху вниз на Соклея: палуба пентеры на несколько локтей нависала над "Афродитой".

— Прекрасное оливковое масло, лучшие родосские благовония, косский шелк, книги и львиную шкуру, которую мы только что купили в Кавне, — ответил Соклей.

— Книги, говоришь? И ты можешь их прочитать?

— Надеюсь, что так, — Соклей выпрямился с видом оскорбленного достоинства. — Мне начинать?

Человек на военной галере рассмеялся и мотнул головой. Алый конский хвост на его шлеме закивал.

— Не стоит. Идите в Патару. Ни один пират не станет так дуться, если я задам ему подобный вопрос.

Галера вернулась к патрулированию, большие весла мерно поднимались и опускались, пока она скользила прочь.

— Дуться?! — возмутился Соклей. Он повернулся к Менедему и развел руками: — Разве я дуюсь? — и тут же понял, что спросил не того человека.

Менедем улыбнулся своей самой сладкой улыбкой:

— Конечно, нет, о великолепнейший, только не после того, как ты стоял там у борта.

Соклей, ожидая насмешки похуже, на это даже не поморщился.

В Патаре имелось два порта: внешний и внутренний. Менедем повел Афродиту во внутреннюю гавань, но тут же горестно фыркнул, заметив насколько она мелка. Он приказал матросу подняться на нос и бросать лот, чтобы торговая галера не села на мель по пути к причалу.

— Ну, добрались, — с облегчением выдохнул он, когда моряки кинули канаты грузчикам, стоявшим на пристани. Среди них было несколько чисто выбритых эллинов, а остальные — бородатые ликийцы в шапках с яркими перьями и плащах из козловых шкур.

— Пока это хорошая гавань, — сказал Соклей, оглядываясь вокруг. — Интересно, как скоро она совсем заилится?

— Ну, точно не раньше, чем мы уплывем отсюда, — ответил Менедем, — поэтому какая разница?

— Какой же ты нелюбознательный, — упрекнул Соклей.

— Это почему же? — с любопытством спросил Менедем. Соклей начал было отвечать, но остановился и остро посмотрел на своего брата. Менедем одарил его ещё одной сладкой улыбочкой.

По причалу шел ещё один офицер Птолемея, дабы задать вопросы вновь прибывшим. Теряя терпение, Соклей сказал ему:

— Я уже сообщил офицеру на одной из ваших пентер обо всем, что ты сейчас спрашиваешь.

Солдат пожал плечами:

— Может, ты лжешь. Может, он не удосужился упомянуть о вас в своем докладе. Может, он не вернётся сюда ещё пару дней, или его корабль вообще отзовут. Откуда мне знать? Так что… — он принялся задавать те же самые вопросы. Соклей вздохнул и дал те же самые ответы. В конце концов офицер кивнул: — Ладно, похоже, вы те, за кого себя выдаёте. Это всё, что я хотел знать. Надеюсь, торговля будет удачной.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел.

— Что мы можем тут заполучить? — спросил Менедем, когда они с Соклеем направились в Патару.

— Ликийские окорока должны быть очень и очень хороши.

— Да, я тоже это слышал. Может, мы сможем захватить сколько-нибудь в Финикию.

— Почему бы нет, — согласился Соклей, но тут же щелкнул пальцами.

— Что такое?

— Мы можем привезти окорока в Финикию, — ответил Соклей, — но только не в земли иудеев. Их религия не позволяет есть свинину, Химилкон говорил мне. Хорошо, что я это вспомнил.

— Это точно. Почему они её не едят?

— Не знаю, Химилкон не объяснял этого. Вот видишь, дорогой мой, — Соклей помахал пальцем перед носом Менедема, — "Почему?" — всегда очень интересный вопрос.

— Возможно, — ответил Менедем и добавил: — Возможно, по той же причине, по какой пифагорейцы не едят бобы.

— Не слышал, чтобы от свинины пучило, — возразил Соклей.

— Тебя, по-моему, уже пучит, — ответил Менедем. — Ты готов критиковать всё подряд, но это давно не новость.

— Ну тебя к воронам, — сказал Соклей, и братья рассмеялись. И Соклей знал, что брат не вполне ошибается. Я готов критиковать все подряд? Почему он сейчас так сказал?

Ликийские дома не слишком отличались от своих собратьев в Элладе. На улицу выходили глухие фасады — побеленные, каменные или из простого глиняного кирпича — под крышами из красной черепицы. Все ценное и красивое хранилось внутри, за крохотными окошками и крепкими дверями. Богатые, бедные — все дома выглядели одинаково.

Улицы Патары тоже напоминали старые греческие полисы — то есть они были узкие, вонючие и запутанные. Собаки и свиньи гоняли грачей и галок, слетавшихся на кучи мусора. Вонь просто сбивала с ног.

— В море как-то забывается, насколько дурно пахнут города, — заметил Соклей.

— Да уж, — Менедем позеленел сильнее, чем при шторме.

Здесь, на улицах города, Соклей не всегда мог отличить ликийцев от греков. Довольно много ликийцев следовало греческой моде брить лицо, носило хитоны и гиматии и даже говорило по-гречески. Однако, акцент выдавал их — Соклею ликийский язык казался похожим на беспрерывное чихание.

Менедем заметил кое-что ещё.

— Смотри, сколько тут прохаживается женщин, и это не только рабыни и беднячки. Только что мимо прошла одна в золотых серьгах и золотом же дорогом ожерелье, она даже не пыталась скрыть лицо. И хорошенькая.

— Да, хорошенькая, — Соклей тоже не был слеп к женской красоте. — Я не удивлен, что ликийцы позволяют женщинам больше, чем мы.

— Почему? Потому что они варвары, хочешь сказать?

— Нет. Потому что они ведут свой род по женской линии. Если спросить грека, кто он, он назовет свое имя, имя отца, деда и так далее. А ликиец — имя матери, бабки…

— Почему они делают это? — спросил Менедем.

— Я не знаю, — ответил Соклей и ткнул брата локтем под ребра. — Видишь? Ещё одно "почему".

— Хорошо. Ещё одно "почему". Я хочу знать.

— Хотел бы и я, — ответил Соклей. — Есть догадка: человек всегда знает, кто его мать, но насчет отца возможны варианты.

— А, ясно. Ты хочешь сказать, что ликийцы делают так, потому что знают, что их женщины — шлюхи.

— Я не совсем так сказал, — ответил Соклей. — И я не знаю точно, шлюхи их женщины или нет. Я никогда с ними не вступал в отношения.

По блеску в глазах Менедема Соклей понял, что брат сейчас поведает ему подробности, которых он не хотел знать. Но тот замолчал, когда по перекрестку в направлении рыночной площади протопали солдаты. Немного эллинов с пиками в руках и короткими мечами на бёдрах. Остальные — ликийцы в своих шапках с перьями и плащах из козлиных шкур. Вместо копий некоторые несли серпообразные тесаки или луки, размером больше эллинских, с длинными неоперенными стрелами в колчанах.

Когда солдаты скрылись за углом, Соклей заметил:

— Как мудро с твоей стороны, о наилучший, не говорить об их женщинах, когда они могли тебя услышать.

Брат бросил на него укоризненный взгляд, но промолчал.

Улица, которая по расчетам Соклея должна была вывести их на агору, неожиданно уперлась в глухую стену. Братья вернулись на ближайший перекресток и вручили первому встречному, говорившему по-гречески, обол в обмен на правильное направление. Оказалось, что ликиец знал не так много греческих слов, поэтому Соклей заставил его повторить указания несколько раз, прежде чем дал уйти.

И даже после этого он не ощущал уверенности, пока не вышел на рыночную площадь. Судя по довольному бормотанию Менедема, тот тоже был удивлен:

— Я понял лишь одно слово из трех у того варвара.

— Значит, я справился лучше тебя, — Соклей изо всех сил старался не выдать облегчения, — ведь я понял одно из двух. Что ж, давай поглядим, с толком ли мы потратили тот обол.

Монетка была мелкая, но он терпеть не мог зря тратить деньги.

— Вон там продают окорока, — указал Менедем. — Пойдем, спросим, сколько за них хотят.

— Почему бы и нет?

Братья принялись проталкиваться сквозь толпу. Соклей слышал и греческий, и ликийский, порой от одного и того же человека в одном предложении. Какой-то торговец сунул им под нос облезлых певчих птиц, убеждая немедленно купить.

— Нет, благодарю, — отказался Соклей, — я не сумею их приготовить.

Лоточник выпалил что-то неразборчивое на ликийском. Соклей мотнул головой и пошел дальше.

С человеком, продававшим окорока, торговался один из солдат Птолемея.

— Пошли, — тихонько сказал Менедем, — посмотрим пока что-нибудь другое.

— Ты прав, — согласился Соклей. Если они тоже начнут торговаться вместе с солдатом, бородатый ликиец сможет использовать их друг против друга и взвинтить цену.

— Ну-ка. — Менедем взял шапку в ликийском стиле и напялил на голову. — Как я выгляжу?

— Как идиот. — ответил ему Соклей.

Его брат поклонился.

— Большое спасибо, мой дорогой. Ликийцы, одевающие нашу одежду, не выглядят по-идиотски.

— Это потому, что мы не носим такие смешные штуковины, — ответил Соклей.

— И надеюсь, что не начнём, — Менедем положил шляпу обратно, — к тому же эти плащи из козлиных шкур выглядят так, как будто у их хозяев чесотка.

— И она у них точно есть. — Но затем, вместо того чтобы и дальше глумиться над ликийцами, Соклей сдержался, почувствовав себя глупо. — Это всего лишь сила привычки, наши вещи кажутся нам нормальными, а чужие немного странными. Обычай — царь всего.

— Звучит как поэзия, — отметил Менедем, — кто сказал это первым?

— Что, не веришь, что я мог бы такое придумать? — спросил Соклей. Его брат резко помотал головой. Соклей рассмеялся. — Ну ладно, ты прав, это из Пиндара, процитировано Геродотом в его "Истории".

— Я мог бы догадаться, что ты нашел эти слова в истории, и уж точно знал, что они слишком хороши, чтобы ты мог придумать их сам. — Менедем огляделся: — Хочешь здесь ещё что-нибудь?

— Женщину, покупавшую сушеные фиги, но полагаю, что она не продаётся. — ответил Соклей.

Менедем фыркнул.

— Это фраза, которую должен был произнести я, а ты бы закатил глаза и взглянул на меня так, будто я комический актёр, только что обгадившийся на сцене. Единственный мой вопрос в том, как ты понял, что она не продаётся, если ты даже не пробовал это спросить?

— Да мне, в общем-то, всё равно, — ответил Соклей, — в отличие от некоторых, не будем их называть, я знаю, что в мире есть ещё кое-что кроме женщин.

— О, я тоже знаю, — ответил Менедем, — но ничто из этого и в половину не приносит столько удовольствия. Ну, я думаю, что мальчики, наверное, доставляют вполовину удовольствия. Могли бы почти столько, сколько женщины, если бы сами получали удовольствие так, как женщины.

— Не буду спорить с тобой, — сказал Соклей. — Большинству мужчин наплевать, получают мальчики удовольствие или нет.

— Это тот же тип мужчин, которым все равно, получает удовольствие их женщина или нет. — Менедем презрительно скривил губы. — И когда такой мужчина возляжет с женщиной, она не получит удовлетворения. Не понятно, зачем они вообще суетятся.

— Солдат ушел, — сказал Соклей. — пойдём узнаем, сколько ликиец хочет за свои окорока.

Цена купца за окорок не показалось завышенной. Менедем спросил его:

— Сколько их у тебя?

— Двадцать восемь. Нет, двадцать семь. Я только что продал один.

Тихим голосом Менедем спросил.

— Сколько получится, если увеличить его цену в двадцать раз, мой дорогой?

Соклей застыл, шевеля одними губами. Частично он негодовал, что его используют как живой абак. Другая его часть, гораздо большая, радовалась возможности пустить пыль в глаза. Он сообщил Менедему результат. Менедем предложил цену ликийцу, сообщив:

— Мы дадим тебе вот столько за все.

— За все? — Парень выпучил глаза.

— Да, мы увезём их на восток. Столько и не оболом больше. Да? Нет?

— Все. — произнес ликиец в изумлении. Он не привык делать дела в таком масштабе. Он пытался посчитать цены в уме, желая понять, стоит ли низкая цена за один окорок возможности получить большой кошель серебра сразу за все и больше не думать о том кому и когда их продавать. Вдруг он протянул руку.

— Все!

Менедем пожал её. Соклей произнес.

— Давайте вернёмся на корабль. Посмотрим, насколько мы заблудились.

Такого результата Соклей не ожидал: он дошёл от "Афродиты" до агоры, всегда чувствовал направление и полагал, что восстановит маршрут без особых сложностей. Но он не учел особенность улиц Патары, которые путали след даже с большим энтузиазмом, чем греческие города, построенные до того, как Гипподам популяризовал идею поквартальной планировки.

Наконец они наткнулись на резную каменную колонну, расписанную на ликийском языке, установленную перед гончарным магазином.

— Дай гончару обол, — сказал Менедем, — и он расскажет, как нам выбраться из этого лабиринта.

— Подожди, — ответил Соклей. Он нашел на колонне слово, которое смог понять. — Похоже её воздвиг здесь Митридат.

— Кто это такой? — спросил Менедем.

— Он был здесь сатрапом во времена, когда родился наш дедушка, — ответил Соклей. — Это один из первых людей, который начал чеканить монеты со своим портретом.

— В наше время так все делают, — ответил Менедем, — все македонские генералы, например.

— Не совсем все, — возразил Соклей, как всегда дотошный, — на монетах Антигона все ещё изображение головы Александра.

— Хорошо, — возмутился Менедем, — одноглазый старик чеканит чей-то портрет на своих деньгах, но это всё равно портрет.

— Интересно, как много портретов на монетах и статуй на самом деле похожи на Александра. — Соклей всегда оставался любопытным. — Он уже пятнадцать лет как умер. Это не портреты с него, это копии с копий с копий.

— Мог бы спросить у Птолемея в прошлом году на Косе. Да мог бы спросить у любого ветерана-македонца или эллина, ходившего с ними на восток.

— Ты прав, мог. Благодарю тебя, о наилучший. В следующий раз я так и сделаю, — Соклей просиял: — Как приятно натолкнуться на вопрос, у которого есть ответ.

— Да, но это будет один ответ или несколько?

— Что ты имеешь ввиду?

— Если ты спросишь одного ветерана, он ответит тебе. Но если ты спросишь у десятерых ветеранов, ответят ли они так же? Или кто-то из них скажет, что портрет на монетах похож на Александра, а кто-то, что нет.

— Не знаю, — Соклей подергал себя за бороду, — хотя интересно было бы проверить.

Пройдя гончарную лавку, они завернули за угол и наконец увидели впереди голубую воду.

— Вот она, проклятая богами гавань! — сказал Менедем. Раскинув руки, он закричал:

— Таласса! Таласса! — и разразился смехом.

Соклей тоже рассмеялся.

— Тебе не пришлось маршировать через всю Азию, чтобы найти море, в отличие от войска Ксенофонта.

— Нет, но я прошел через всю Патару, а местами и по два-три раза, и, по-моему, это даже дальше, — возразил Менедем. — И скажу тебе вот что: когда я вернусь с людьми забрать окорока и заплатить ликийцу, я буду рад снова оказаться в море не меньше того войска Ксенофонта. Ты хоть раз видел город, где труднее ориентироваться?

— Давно не видел, — сказал Соклей, — я верю, что остальные ликийские городки будут получше.

— Сложно, найти что-то хуже этого. — ответил Менедем.

* * *

— Суши весла! — скомандовал Диоклей, и гребцы "Афродиты" подняли их из воды. Келевст продолжил, — втяните их внутрь, парни, мы неплохо идём по ветру.

Гребцы втянули весла и уложили их. Как и сказал келевст, порывистый северный ветер наполнял паруса торговой галеры. "Афродита" устремилась на юг, прыгая по волнам ловко, как дельфин.

— Что может быть лучше такого плавания, — заметил Менедем. Вскоре он повернет акатос на восток, чтобы следовать вдоль береговой линии, но пока просто стоял у рулевых весел и не мешал кораблю нестись по волнам.

Даже Соклей согласно склонил голову. В этом году он быстрее обычного привык к качке, и она его совершенно не беспокоила.

— Сегодня пиратам будет непросто нас догнать, — заметил он.

— Не стоит на это рассчитывать, — возразил Менедем. — Они так же быстры, как мы, а когда гребут всеми вёслами, никто не может соперничать с ними.

Ветер всё усиливался и гудел в такелаже галеры. За спиной расходился белопенный след акатоса. Менедем обернулся через плечо, пытаясь понять, насколько быстро они идут.

— Шкипер, может, стоит… — начал Диоклей.

— Убрать часть парусов? — закончил Менедем, и келевст кивнул. Менедем повысил голос: — Парни, давайте подтянем его на пару квадратов. Не хочу, чтобы что-то порвалось.

Парус горизонтально пересекали укрепляющие его верёвки, а гитовы спускались вертикально, деля парус на квадраты. Подтягивая гитовы, моряки могли убрать часть паруса, давая оставшемуся свободно свисать с рея, извлекая из ветра максимум. Но сейчас, с этим северным ветром прямо в спину, они подтянули парус равномерно.

— Так лучше, — заметил Менедем, хотя результат его пока не удовлетворял. Он приказал приспустить рей. И это тоже помогло, но, опять же, недостаточно.

— Не хотел тебя беспокоить, шкипер, но… — тихо произнес Диоклей, показывая на север.

Менедем снова оглянулся через плечо.

— Вот чума, — спокойно произнес он, — что ж, это добавит нам в суп немного пряностей, да?

Когда он оглядывался в прошлый раз, полоса темных злых туч ещё не виднелась на горизонте. Они быстро приближались. Неважно, с какой скоростью сейчас летит "Афродита", они с легкостью её догонят.

— Шторм, — сказал Соклей.

Менедем хотел было сплюнуть в подол

туники, что отвести беду, но не стал. Соклей не предсказывал, а просто констатировал факт.

— Убрать парус, — приказал Менедем, и моряки бросились выполнять. Кричать пришлось громче, чем пару минут назад — ветер быстро усиливался и начал завывать. — Гребцы, на вёсла, — отдал он следующую команду, и толкнул одно рулевое весло к себе, а другое от себя. — Поставлю корабль против ветра. Такие штормы обычно заканчиваются так же быстро, как и начинаются. Нам проще пройти сквозь него, чем убегать.

Весла вспенили море. Ровная килевая качка "Афродиты" сменилась на бортовую, когда галера повернула и подставила борт волнам. Соклей сглотнул и позеленел как лук-порей: такая качка ему не по нутру. Гребцы легко справились с задачей, они уже проделывали подобное на других кораблях.

Диоклей начал выкрикивать ритм в дополнение к бронзовому квадрату и колотушке.

— Риппапай! Приготовьтесь, парни. Вы справитесь. Риппапай!

Вздымаемые ветром, несущим шторм, волны стали выше. Они разбивались о таран, выбрасывая фонтаны пены. Когда акатос развернулся против ветра, качка снова стала килевой, но намного сильнее. Менедем почувствовал себя на спине необъезженной лошади, которая изо всех сил старается его сбросить с себя.

Корабль застонал, переваливая через волну. Длинная и узкая конструкция акатоса помогала легко скользить по морю, но в такой шторм делала уязвимой. На гребне огромных волн часть галеры на несколько ударов сердца зависала в воздухе, а потом скатывалась в подошву следующей волны. Если киль переломится, за пару мгновений все утонут.

Одна волна залила водой нос акатоса, даже если он не развалится, можно захлебнуться прямо в нем.

— А вот и шторм! — заорал Соклей, будто Менедем и сам этого не видел.

Впереди голубое небо заволокли черные тучи. Солнце исчезло, начался проливной дождь. Неподалеку Зевс метнул молнию. Даже сквозь шум дождя и вой ветра гром был такой силы, будто возвещал конец света. Если такая молния попадет в "Афродиту", корабль отправится на самое дно царства Посейдона, унося всю команду в чертоги Гадеса.

Завывая, как кровожадный зверь, ветер накинулся на Менедема, он изо всех сил схватился за рулевые весла, стараясь их держать, чтобы не унесло в море. Весла вырывались из рук, живя своей жизнью в бушующем море.

Оттяжка мачты лопнула, издав звук как струна огромной лиры. Мачта задрожала. Если лопнет и вторая, мачта, скорее всего упадет. Если она упадет, то может перевернуть галеру.

— Закрепите конец! — закричал Менедем. Вряд ли моряки его услышали — он сам себя слышал с трудом, но они и без него знали, что делать, и поспешили ухватить хлопающий конец, привязать его к другому канату и закрепить кофель-нагелем. Ещё больше моряков стояли вокруг с топориками, готовые срубить мачту и рей, если те упадут.

И вдруг, так же внезапно, как и накрыл "Афродиту", шквал закончился. Ветер ослаб, дождь тоже, а потом и вообще прекратился. Волны ещё оставались высокими, но без ветра потеряли свою ярость, а через несколько минут, когда облака унеслись к югу, снова выглянуло солнце.

С бороды Соклея текла вода. Она стекала и с кончика носа Менедема, и с подбородка, и он, наконец, вытерся рукой. Раньше он не видел в этом никакого смысла.

— Ещё один обычный день, — заметил Соклей невозмутимо, как будто это и вправду было так.

Менедем попробовал ухмыльнуться. Ему понравилось. Ему нравилось быть живым. Знать, что ты видимо проживёшь ещё какое-то время нравилось ему больше всего. Он наклонил голову, восхищаясь хладнокровием брата, и приложил все усилия, чтобы не уступить ему в этом.

— Да, — произнёс он, — ещё один день.

Моряк на ближайшем к корме весле тоже ухмыльнулся. Он снял руку с весла, чтобы поприветствовать Менедема.

— Есть в подобных штормах и приятные моменты, — сказал он, — если обмочишься, то никто не узнает.

— Ни единая душа, — рассмеялся Менедем. Надоедливые людишки, населявшие комедии Аристофана могли бы сказать что-то в этом роде.

— Удачно проскочили, — сказал Диоклей.

— Никто не ранен? — спросил Соклей.

Один из гребцов стонал и держался за левое плечо.

— Сломал, Навкратис? — крикнул Менедем.

— Не знаю, шкипер, — сквозь стиснутые зубы ответил тот. — Когда море взбесилось, весло неожиданно прыгнуло у меня в руках и сделало сильный рывок.

— Я посмотрю, если хочешь, — с готовностью предложил Соклей. Не будучи врачом, он кое-что читал о медицине. Иногда от этого была польза, а иногда, по мнению Менедема, один вред. Но порой и от врачей один вред.

Навкратис кивнул.

— Конечно, давай. Если сможешь сделать хоть что-нибудь, я не пожалею.

Надейся, что не пожалеешь, подумал Менедем. Соклей ощупал плечо гребца:

— Оно не сломано, просто вывих. Думаю, я могу вправить, но будет больно.

— Давай, — ответил Навкратис, — мне и так уже больно.

Соклею хватило ума заставить двоих гребцов держать Навкратиса. Затем он взял вывихнутую руку и повернул под таким углом, что Менедему стало дурно от одного вида. Навкратис взвыл. Менедем хотел было спросить брата, точно ли он знает, что делает — со стороны лечение больше походило на пытку. Но тут сустав встал на место с громким щелчком, который услышал даже Менедем.

Навкратис испустил вздох облегчения:

— Благодарю тебя, молодой господин. Мне стало легче.

— Хорошо, — в голосе Соклея тоже слышалось облегчение. Насколько он был уверен в том, что делает? Точно меньше, чем пытался показать, подозревал Менедем.

— Держи её пока так, — Соклей положил левую руку Навкратиса на правое плечо. — Я сделаю для нее перевязь, чтобы она оставалась на месте и заживала.

Он отрезал ножом кусок парусины и подвязал руку гребца. Как и всё на "Афродите", ткань была мокрой. Навкратиса, похоже, это не беспокоило:

— Так лучше, — сказал он. — Ещё болит, но уже терпимо.

— У меня есть египетский маковый сок, смешанный с вином, — сказал Соклей. — Я дам тебе глоток. Он поможет, но не знаю, насколько.

— Я попробую, — без колебаний согласился Навкратис. Теперь, когда Соклей помог ему, похоже, он уже считал, что тот не может ошибаться. Менедем думал иначе, но оставил свое мнение при себе. Выпив маковый сок, Навкратис скорчил рожу:

— Боги, ну и гадость! — но вскоре на его лице появилась сонная улыбка: — Помогает.

— Хорошо, — Соклей хотел хлопнуть его по спине, но передумал и вернулся на корму.

— Отличная работа, — сказал Менедем.

— Спасибо, — Соклей выглядел довольным собой. — Я делал это впервые.

— Только не говори Навкратису. Он думает, что это мастерство, а не везение.

— Мастерство там тоже было, между прочим.

— Ой, только не важничай, дорогой мой. Удача тоже сыграла свою роль, и ты это знаешь, — Менедем с вызовом посмотрел на брата: — Или ты хочешь поспорить?

Он был готов обозвать Соклея лжецом, если бы тот попробовал. Но Соклей лишь покорно улыбнулся:

— Безусловно, о наилучший. И ты прав, не стоит говорить Навкратису.

— Чего не говорить? — Навкратис обладал острым слухом, но язык заплетался как у пьяного.

— Да не важно, — хором ответили Менедем и Соклей. В любом другом случае такой ответ лишь раззадорил бы моряка, но сейчас Навкратис кивнул и одурманено улыбнулся.

— Сколько макового сока ты ему влил? — поинтересовался Менедем.

— Надеюсь, достаточно, чтобы унять его боль. Не удивлюсь, если он немного поспит.

— А я не удивлюсь, если он проспит десять дней. — Менедем стянул через голову промокший хитон и обнаженным грелся на солнышке. Через мгновение Соклей последовал его примеру. Чаще всего моряки в плавании ходили без одежды. Те немногие, кто носил набедренные повязки, уже сняли их.

— Я вспомнил, что в Финикии люди расстроятся, если мы станем раздеваться, когда захотим, — сказал Соклей.

— Следовать глупым варварским предрассудкам не в моем характере, — ответил Менедем.

— А получать прибыль в твоем характере? Если мы оскорбим покупателей, станут они торговать с нами?

Менедем фыркнул. Соклей был прав, но он не хотел этого признавать. Химилкон в любую жару носил длинные развевающиеся одежды. То же относилось ко всем финикийским купцам, которых он встречал на улицах греческих городов.

— Ну, ладно, — буркнул он. — Лишь бы не заставляли обуваться.

— Насчет босых ног Химилкон ничего не говорил. Я тоже не хочу надевать обувь. — Соклей всегда ходил на корабле босиком и на берегу сохранял эту привычку.

Всматриваясь в южный горизонт, Менедем цокнул языком.

— Шторма уже не видно. Могло быть куда хуже, корабль не столь быстрый или удачливый мог и на дно пойти.

— Будем надеяться, что с парочкой пиратов так и случилось.

— Точно! — кивнул Менедем. — Если флот не хочет разобраться с пиратами, может боги позаботятся об этом.

— Может, — как-то неуверенно согласился Соклей. — Жаль, что пока боги справляются плоховато.

— Ой, отстань. Вечно ты ни во что не веришь.

— Это не так, и это несправедливо, — ответил Соклей. — Я стараюсь найти правду и жить по ней. Если ты хочешь следовать каждой байке, которую услышал, то давай, я не могу тебе помешать.

Они сердито уставились друг на друга. Между ними бушевал шторм не хуже того, что на море. Следующие пару часов они не перемолвились и словом. Соклей смотрел на птиц, летучих рыб и дельфинов. Менедем вёл "Афродиту" к Мире, куда они направлялись перед тем, как налетел шторм.

Если не успеют туда до заката, других мест, где можно бросить якорь, было предостаточно. Ликийское побережье не так изобиловало длинными косами, выступающими в море, как карийское, но маленькие бухточки и прибрежные поселения имелись во множестве. Беда в том, что Менедем не хотел с ними связываться. В каждом селении стояла наготове пара пиратских кораблей, готовые схватить добычу себе по зубам. Обычно Менедем печалился, видя, как рыбачьи лодки удирают от акатоса, но в здешних водах радовался, что "Афродита" так похожа на пиратский корабль.

Когда Мира показалась на горизонте, Диоклей облегченно вздохнул:

— Этот город достаточно велик для гарнизона Птолемея, как и Патара. Они не станут морочиться с маленькими деревушками между Мирой и Патарой. Тамошние ликийцы, наверное, такие же дикие, как во дни Сарпедона.

— Сарпедон был сыном Зевса, — если верить "Илиаде", — заметил Менедем. — А нынешние ликийцы в основном сыновья шлюх.

Келевст рассмеялся:

— Не думаешь же ты, шкипер, что я стану с тобой спорить?

Сам город располагался в двадцати стадиях от берега. Довольно далеко, — тревожно подумал Менедем, — чтобы затруднить нападение с моря. Несколько военных галер с орлом Птолемея и парочка крутобоких торговых кораблей стояли на якоре в бухте перед городом. Все они окликнули "Афродиту", когда та вошла в гавань. Узкий корпус снова создал некоторые проблемы, но Менедем смог убедить офицеров трирем, что он родосец, а не пират с крепкими нервами.

Он ел овсяные лепешки в качестве ситоса и унылый опсон из соленой рыбы, когда с побережья донёсся кашлеподобный рев. Акатос покачивался в паре плетров от берега, но рука Менедема замерла на полпути ко рту, волосы на затылке встали дыбом.

— Что это? — спросил он тонким писклявым голосом и тут же почувствовал себя в глупом положении, потому что знал, что это. Всё в порядке.

— Лев, — ответил Соклей. — Этот рев повергает в трепет.

— Да уж! — Менедем только сейчас вспомнил, что поссорился с двоюродным братом и пожал плечами. Какие уж тут ссоры, когда вокруг творится такое.

Соклей, видимо, думал о том же.

— Ну, дорогой брат, — сказал он, — пока нас не съели ни львы, ни морские шакалы.

— Пока нет, — согласился Менедем. — Думаешь, в Мире есть что-нибудь стоящее, или лучше нам поторопиться?

— Я бы не задерживался. Сколько львиных шкур можем мы взять?

Менедем обдумал вопрос и кивнул.

Глава третья

Мира показалась Соклею заурядной. Фазелис, самый ликийский город на востоке, впечатлил его куда больше. Он был достаточно велик, чтобы похвастаться тремя гаванями. Местные жители рыбачили не только в море, но и в близлежащем озере. Населяли город ликийцы и греки.

Когда "Афродита" пристала к причалу, Менедем сказал:

— Жаль, что мы не взяли письма или какого-нибудь знака дружбы у Эвксенида, которого везли в прошлом году. Он, наверное, лучший плотник из всех, что я знаю, и если его родня ещё тут, в Фазелисе, они бы закатили нам пир за то, что мы спасли его.

— Возможно, — ответил Соклей, — Но хотим ли мы этого? Эвксенид — офицер Антигона, а нынче Фазелисом правит Птолемей.

Его брат фыркнул.

— Я не подумал об этом, но ты, несомненно, прав. Если родственники Эвксенида поддерживают Одноглазого, вряд ли люди Птолемея будут им рады… или нам, если мы свяжемся с ними.

— Вот именно. Торговля достаточно непростое дело и без разъяренных солдат. И кстати, что тут продают? Полагаю, шкуры и дерево, но и то, и другое нам без надобности.

Широкая ухмылка Менедема так и говорила: "Я знаю кое-что, чего не знаешь ты". Соклей терпеть не мог подобных ухмылочек и того, что кому-то известно больше, чем ему. Менедем, безусловно, знал об этом.

— Ты так увлекся изучением Финикии и арамейского, что забыл уделить внимание тому, как мы туда доберёмся.

Соклей произнес несколько слов на арамейском. Эта сама по себе восхитительная непристойность ещё и звучала так, будто кто-то рвет пополам кусок ткани. А лучше всего было то, что Менедем не понял ни слова. Вернувшись на греческий, Соклей продолжил:

— И что же у нас тут?

— Копченая рыба. — Устрашающие звуки, которые только что издал Соклей, удержали его от дальнейших комментариев. — Считается, что тут лучшая в мире копченая рыба.

— Точно! — воскликнул Соклей.

— В чем дело?

— Я знал это, просто вылетело из головы.

— Ничего удивительного. У тебя там мельтешит и толкается столько ненужных сведений, естественно, что-то постоянно вываливается.

— Но так не должно быть. — Соклей ненавидел что-то забывать. Человек, гордящийся своим умом, беспокоится о каждом промахе. Он сменил тему: — Если рыба действительно хороша, мы можем отвезти её в Финикию.

— Точно лучше, чем обычная сушеная и соленая гадость, — гримаса Менедема ясно дала понять, что он думает о ней, хотя на "Афродите" и имелся запас такой рыбы для команды. — Конечно, нам нужно будет запросить за нее хорошие деньги, чтобы получить прибыль. Это твоя работа.

— Конечно, — согласился Соклей. Менедем вроде как был прав. Но если они не получат барыша от продажи копченой рыбы, вину на себя придется взять Соклею. Такова уж судьба тойкарха. Слегка вздохнув, он сказал:

— Пойдем в город, посмотрим, что у них есть.

Чего точно хватало и в Фазелисе, и в Патаре, и в Мире, так это солдат, эллинов, самодовольных македонцев из гарнизона Птолемея, ликийцев, чей язык так похож на чихание.

— Похоже, Птолемей думает, что его люди на этом побережье надолго, — заметил Соклей. — Он обучает здешних варваров им в помощь.

— Тогда он оптимист, — отозвался Менедем. — Антигону есть что сказать о том, кто правит Ликией.

— Я знаю, и не говорю, что ты ошибаешься. Я лишь говорю о том, как это выглядит.

Они прошли мимо статуи, на постаменте которой греческими буквами была написана какая-то абракадабра.

— Наверное, ликийский, как на той стелле в Патаре, — прокомментировал Менедем.

— Несомненно, хотя мог бы быть какой угодно, все равно ничего не понятно.

— Если они хотят, чтобы кто-то прислушался к их словам, лучше бы им использовать греческий, — произнёс Менедем.

— Да, конечно, — согласился Соклей.

Фазелис располагался на длинном полуострове. Торговая площадь находилась в центре города, неподалеку от театра. Указывая на чашу, вырезанную из серого местного камня, Менедем заметил:

— Выглядит вполне эллинской.

— Так и есть, — отозвался Соклей, — эллины здесь живут уже сотни лет. Лакий из Аргоса заплатил пастуху Калабру мешок копченой рыбы в обмен на землю под город. Это произошло в те дни, о которых мы знаем только из мифов и легенд.

— По-моему, я слышал об этом, но забыл, — в отличие от Соклея, Менедем не переживал, если забывал что-то. — Значит, и рыбу они коптят уже очень давно.

— Я слышал, они до сих пор приносят её в жертву Калабру, — сказал Соклей. — Считают его героем.

— Будь я героем, я бы хотел жирного быка или кабана. Рыба — это опсон для простых смертных.

— Обычай, — снова сказал Соклей.

— Копченый тунец! — выкрикивал один торговец на агоре.

— Копченый угорь! — вклинился другой, — Кому копченого угря, жирного и вкусного?

— Копченый тунец? Копченый угорь? — Менедем навострил уши, как лис. — Я думал, они коптят всякую тухлятину, но это же лучшая рыба. Интересно, какая она на вкус в копченом виде?

— Пойдем, узнаем? — предложил Соклей. — Если не дадут попробовать, мы же покупать не станем?

— Ни в коем случае, — согласился Менедем. — Ни в коем случае, клянусь Гераклом, и будь он здесь, он бы тоже попробовал. — Соклей кивнул. Геракл съел бы любую еду, оказавшуюся под рукой.

Угрей расхваливал лысый грек с веснушчатым скальпом и поразительно зелёными глазами.

— Радуйтесь, друзья мои, — приветствовал он Соклея и Менедема. — Вы недавно в Фазелисе, да?

— Ты прав, — ответил Соклей. — Мы с "Афродиты", торговой галеры с Родоса. Копченый угорь, а? — он назвал их с братом имена.

— Рад встрече с вами обоими. Я Эпианакс, сын Клейтоменеса. Да, копченый угорь. Мы приносим его в дар богам, а такое не часто говорят о рыбе.

— Мы слышали об этом. Вашего героя зовут Калабр?

Эпианакс кивнул.

— Ты прав. Я не ожидал, что человек аж с самого Родоса может это знать, но ты прав. И что годится Калабру, тем более годится смертным.

— Надеюсь, ты дашь нам попробовать свои слова на вкус, о наилучший! — широко улыбнулся Менедем.

— Дам попробовать свои… — Эпианакс наморщил лоб, потом рассмеялся. — А ты умный малый, а? Как завернул! Я буду использовать твои слова, если не возражаешь.

— На здоровье, — разрешил Менедем. — В любом случае, мы-то их услышим лишь один раз. — Продавец угрей снова рассмеялся. Соклей и Менедем переглянулись. Люди на агоре Фазелиса будут слушать их лет тридцать, если Эпианакс столько проживет. — Так ты дашь нам попробовать?

— Конечно. — Эпианакс снял с бедра внушительных размеров нож, лишь чуть-чуть недотягивающий до короткого меча гоплита. Отхватив пару кусков угря, продавец протянул их родосцам. — Пожалуйста, о благороднейшие. Попробуйте, а потом поговорим.

Соклей положил свой кусок в рот указательным и большим пальцем правой руки. Ситос он бы стал есть левой, а свежую рыбу тремя пальцами, а не двумя. Он жевал, наслаждаясь богатым вкусом. Пришлось потрудиться, чтобы эти мысли не отразились на его лице.

— Неплохо, — равнодушно сказал Менедем. Судя по напряженному лицу, он испытал те же проблемы. Может, Эпианакс, не знавший его так хорошо, и не заметит. — Сколько ты хочешь за него? Если цена будет разумной, мы возьмём его с собой на восток.

— Ты говоришь о деньгах, или хочешь меняться? Что у вас есть?

— Лучшее оливковое масло, великолепные родосские благовония, косский шелк, окорока с Патары, папирус и чернила, и книги, — перечислил Соклей.

— Не ожидал услышать про масло, — заметил Эпианакс. — Почти везде его делают сами.

Соклей не стал встречаться с Менедемом взглядом. Его двоюродный брат пробормотал что-то неразборчивое. "Дамонакс", — недобро подумал он. Кто бы мог подумать, что приобретение зятя повредит делам, но вот, полюбуйтесь. — Это лучшее масло, с самого первого урожая.

— Должно быть, так, — Эпианакс не стал продолжать тему. Менедем тихонько хихикнул. Соклей пожелал, чтобы орлы, клюющие печень Прометея, дали титану передышку и занялись ненадолго Менедемом. Но тут Эпианакс удивил его вопросом: — Какие у вас книги?

— Ты умеешь читать? — моргнул Соклей.

— Иначе зачем бы я спрашивал? Да, умею. Не часто приходится, но продраться сквозь Гомера могу.

— У нас есть самые интересные книги "Илиады" и "Одиссеи", — вступил Менедем. Взгляд, брошенный им на Соклея, добавил, что книги у них есть только благодаря ему, что совсем не было правдой. Соклей почувствовал себя связанным по рукам и ногам — он не хотел начинать ссору на глазах постороннего.

Чтобы напомнить брату, кто на самом деле купил книги у писцов, он сказал:

— А ещё у нас есть… эм… пикантная поэма современного автора по имени Периандр из Книда.

— Пикантная? — глаза Эпианакса загорелись. Он знал, что это значит, или надеялся, что знает. — И о чем она?

— Ты знаешь статую Афродиты, что Пракситель возвёл в Книде? Ту, где богиня изображена обнаженной?

— Надеюсь, что да. Все её знают.

Конечно, он был прав. Статуя, поколение назад установленная в святилище, возбудила небывалый интерес. "Возбудила" следует понимать буквально. В Элладе приличные женщины прятались от мужских глаз под покрывалами в те редкие моменты, когда появлялись на публике. Вскоре после установки шокирующей статуи, мужчина излил семя на её мраморное лоно. Для него Афродита стала истинной богиней любви.

— Так вот, в поэме говорится о том парне, о котором ты наверняка слышал, — Менедем рассказал бы подробности, но Соклей не стал, да в этом и не было необходимости: торговец кивнул. — О том, что было бы, если бы статуя тогда ожила.

— И? — хрипло спросил Эпианакс.

— И ты должен купить поэму, чтобы узнать.

— Ладно, что вы за нее хотите?

"Интересно, как часто в Фазелисе продают книги? — подумал Соклей. — Вряд ли очень часто, поэтому…".

— Обычно я прошу двадцать драхм, но для тебя сделаю восемнадцать. — Он подождал, не вылетит ли возмущённый продавец угрей прямо сквозь крышу своей палатки.

Когда этого не случилось, Соклей понял, что сделка будет прибыльной

— Ты хочешь сказать, мои угри стоят восемнадцать драхм, верно? — спросил Эпианакс.

— Да, именно. Я полагаю, ты продаешь их по драхме за штуку, как у нас на Родосе? — никто на Родосе не продавал подобных копченых угрей, но Эпианаксу ни к чему об этом знать.

— Я бы запросил немного больше, но вы знаете, что по чём. Драхма — это справедливая цена, но мне кажется, восемнадцать драхм за книгу это слегка чересчур. Что скажешь о четырнадцати?

После недолгого торга они сошлись на шестнадцати. Соклей радовался прибыли и одновременно чувствовал легкую вину. Они с Менедемом выбрали угрей, и Эпианакс сунул их в потертый кожаный мешок. Соклей принес с корабля книгу и отдал торговцу.

— Благодарю, о наилучший, — казалось, Эпианакс едва сдерживался, чтобы немедленно не развернуть свиток и не погрузиться в чтение. — Я прочту её сам, а потом буду читать приятелям в тавернах. Такая книга лучше пойдет в компании.

Соклей не разделял его мнение, но знал, что находится в меньшинстве. Всего несколько поколений назад почти ни у кого не было собственных книг, их всегда читали на публике. Родосец пожал плечами:

— Как пожелаешь.

— Я окажу вам дружескую услугу, если позволите, — сказал Эпианакс. — Знаете место под названием Динос?

— Водоворот? — повторил Соклей. — Нет. Где он? Морякам лучше держаться подальше от водоворотов. Ты не только коптишь, но и сам ловишь угрей? Так ты узнал о нем?

— Нет, нет. Ты не понял. Это священная роща Аполлона, у моря в нескольких стадиях к северу отсюда. Там есть залив, в котором всегда полно водоворотов. Человек, желающий узнать волю богов, должен взять две жаровни, по десять кусков жареного мяса на каждой. Кое-кто говорит, что сойдет и варёное, но я думаю, что они ошибаются.

— Оракул, — пробормотал Соклей. Он гордился своей рациональностью, но кто же станет отрицать, что есть способы узнать будущее? Заинтригованный, он спросил: — И как же жрец толкует волю богов?

— Он сидит у края рощи, пока жертвующий смотрит в воду и сообщает, какие рыбы едят разные куски мяса.

— Отличный оракул для рыбака, — заметил Соклей. — Но представь, что в рощу пришел крестьянин, питающийся сыром и оливками. Что он скажет жрецу, если не отличает макрель от акулы?

Торговец поскреб голову.

— Хороший вопрос, друг мой. И я не знаю ответа, но, полагаю, жрец знает и уверен, что бог точно знает. Иначе что это был бы за оракул?

Отчасти он был прав, но отчасти эта мысль раздражала Соклея. Ему хотелось знать, найти объяснение, а Эпианакс считал, что божественное объяснению не поддается. Но ведь то, что не поддается объяснению, скорее всего нереально? Часть Соклея была склонна думать именно так, но часть сопротивлялась этому.

— Если пойдете туда, сами увидите, — сказал Эпианакс.

Они собирались идти вдоль ликийского побережья к Памфилии, затем на восток к Киликии и кратчайшим путем на Кипр.

— Я не знаю, остановимся мы там или нет, — сказал Соклей. — Все зависит от того, как сильно торопится попасть в Финикию наш капитан, мой двоюродный брат.

— Вот вы куда направляетесь? — хихикнул продавец угрей.

— Что смешного? — спросил Соклей.

— Да то, что непросто вам будет продать там угрей. Сирийцы и прочий тамошний народ не едят рыбу. Их боги не дозволяют, или что-то в этом роде.

Соклей хлопнул себя по лбу:

— Я знал, что иудеи не едят свинину, но никогда не слышал, что эти люди не едят рыбу. А что же тогда они едят на опсон?

— Не моя забота, — ответил Эпианакс.

— Да уж, она моя, — согласился Соклей. И почему Химилкон не рассказал ему? Или он так долго прожил среди эллинов, что избавился от глупого суеверия? Никак не узнать, разве что поплыть обратно на Родос. Через секунду Соклей повеселел.

— Ну, ничего, в прибрежных городах много греков. Если варвары не ловят рыбу, тем больше будут нам рады люди Антигона.

— Ммм, да. — Эпианакс посмотрел на папирус в своих руках. — И все же я заключил более выгодную сделку. Угрей вы продадите один раз, а книгу я буду читать двадцать лет, если её не съедят мыши.

— Лучшая сделка — когда довольны обе стороны, — дипломатично заметил Соклей. — Я пойду обратно в гавань. Прощай, и желаю тебе насладиться поэмой.

— Если там Афродита без одежды, думаю, мне понравится, — уверенно заявил Эпианакс.

Вернувшись на борт галеры, Соклей рассказал Менедему о том, что узнал от Эпианакса. Его брат пожал плечами:

— Я думаю, мы как-нибудь продадим угрей солдатам Антигона. Мы все опсофаги, когда выдаётся случай. Кто откажется набить живот тунцом, каракатицей, палтусом или лобстером с пшеничным или овсяным хлебом?

— Например, Сократ. Опсон хорош, сказал бы он, но это деликатес, то, что ты ешь с основным блюдом, с ситосом. Если делать наоборот, значит, хлеб превращается в деликатес, так?

— Ну и что? — чмокнул губами Менедем. — Будь у меня достаточно серебра, я бы ел рыбу, пока не вырастут плавники.

— Значит, хвала богам, что это не так, — сказал Соклей. Ну как можно спорить с человеком, который не только признает себя опсофагом, но и гордится этим? Вместо этого Соклей рассказал об оракуле в Диносе.

— Интересно, — ответил Менедем. Но как он сказал? Несколько стадий к северу от Фазелиса? Не вижу смысла останавливаться.

— Ты меня удивляешь. Не хочешь узнать, что скажут боги о нашем путешествии?

— Только не я, — покачал головой Менедем. — И так узнаю через несколько месяцев. Зачем? Неужели ты такой любопытный? — и тут же сам ответил на вопрос: — Конечно же, да. Ты правда хочешь узнать, что скажут боги, или просто интересно посмотреть, как работает этот оракул?

У Соклея горели уши.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— Только мать с отцом знают тебя дольше. И им приходится любить тебя, раз родили. А я вижу тебя таким, как есть, и как-то мирюсь с этим.

— Спасибо тебе за это, — съязвил Соклей.

Двоюродный брат проигнорировал сарказм.

— Не за что, по крайней мере, большую часть времени. Но слушай, у меня есть новости. Пока ты беседовал с продавцом угрей, я поболтал с моряками в порту. Что-то происходит, это точно.

— Что "что-то"? — заинтересовался Соклей. Если что и могло отвлечь его, так это новости из внешнего мира.

— Ну, знаешь Клеопатру, дочь Филиппа Македонского и сестру Александра?

— Лично? Нет.

Менедем выдал тот самый раздраженный взгляд, на который и рассчитывал Соклей.

— Нет, не лично, тупая ты голова. Ты слышал о ней?

— Кто же не слышал? — ответил Соклей. — На её свадьбе с царем Эпира Александром убили Филиппа, и на трон взошёл Александр Великий. Собственно, так он и стал Великим, ведь кто знает, как бы все обернулось, если бы Филипп правил ещё лет двадцать пять? После смерти Александра она вышла за полководца Александра Пердикку, а после его смерти ещё за какого-то офицера, не помню точно, за кого.

Она сейчас в каком-то из Анатолийских городов Антигона, так?

— Да, пока она в Сардах, — многозначительно сказал Менедем.

— Пока? Вот как? Ну, рассказывай.

— Один из моих словоохотливых приятелей рассказал, что она больше не хочет оставаться в крепких руках Одноглазого в Сардах, — поведал Менедем. — Говорят, она хочет к Птолемею.

— Он захватил Кос, прямо напротив анатолийского берега, — сказал Соклей, и Менедем кивнул. Соклей быстро соображал, впрочем, тут и не требовалось сложных расчетов: — Клеопатре не добраться туда живой.

— Похоже, ты совершенно в этом уверен.

— Поставлю на это мину серебра, если хочешь.

— Сотню драхм? Во имя египетской собаки, ты действительно уверен.

— Поставишь против меня?

Менедем поразмыслил, и тоже недолго.

— Нет уж, спасибо. Антигон не может позволить ей перейти к Птолемею, он потеряет лицо. И он достаточно жесток, чтобы убить её, если она попытается. Так что, пожалуй, ты прав.

— Прав я или нет, мы оба думаем одинаково. Значит, спора не будет. И у оракула не остановимся? — Соклей изо всех сил старался изобразить горькое разочарование.

— Нет, если он так близко к Фазелису. Разве тебе не хочется добраться до Финикии и Иудеи и попрактиковаться в арамейском?

Вопрос не позволил Соклею жаловаться, когда гребцы вывели "Афродиту" из гавани Фазелиса. Он размышлял, успела ли Клеопатра убежать из Сард. Бедная женщина, если она попробовала, то, вероятно, уже мертва. Кто же тогда остался из династии Филиппа? Никого. Совсем никого.

Когда "Афродита" скользила мимо священной рощи, Менедем старательно разглядывал дубы и сосны. Роща выглядела так же, как любой анатолийский лес. Она действительно спускалась прямо к морю, как говорил Эпианакс. Благодаря святости, она сохранилась, тогда как большую часть лесов в низине вырубили, чтобы освободить место полям. Единственными деревьями поблизости были посаженные людьми оливковые и миндальные рощи. Но от моря круто уходили ввысь холмы, и чтобы вновь оказаться в лесу, следовало лишь пройти несколько стадий вглубь суши.

— Риппапай! — выкрикивал Диоклей, — Риппапай!

Рваный бриз дул преимущественно с севера. Если акатос хотел добраться до места, нужно было идти на вёслах.

Вокруг корабля резвились дельфины.

— Хороший знак, — заметил Менедем.

Соклей кивнул.

— Та часть меня, что каждый год отправляется в море, согласна. А та часть, что ходила в афинский Лицей, сомневается.

— К чему рисковать? — спросил Менедем. — Если поверить неверному предзнаменованию, ничего страшного не случится, а вот если не поверить настоящему, можешь оказаться в беде.

— Можно оказаться в беде и следуя неверным знакам. Представь, что поверил какому-нибудь лгуну-предсказателю и сделал то, что он велел, а это оказалось самой большой ошибкой в твоей жизни? Или вспомни пророчество пифии царю Крезу:

"Если ты перейдешь реку Галис, то погубишь великое царство"

Ну, что скажешь?

— О, нет, мой дорогой, — покачал головой Менедем. — Ничего у тебя не выйдет. Это вина не оракула, а Креза, ведь это он не спросил, какое царство погубит, персидское или собственное.

Соклей нахально ухмыльнулся:

— Не могу спорить с твоей логикой. Сомневаюсь, что сам Сократ мог бы её оспорить. Но логика лежит в основе философии, а ты философию высмеиваешь. Так где же тут логика, о великолепнейший?

— У тебя в заднице, — предположил Менедем.

— Шуточки Аристофана хороши к месту, не к месту же… — Соклей фыркнул.

Менедем хотел ответить, что Аристофану было что сказать о философии и особенно философах, но в последний момент прикусил язык. Он знал, что будет дальше — они с Соклеем начнут спорить о том, насколько большую роль сыграли "Облака" в смерти Сократа. Сколько раз они вели этот спор? Слишком много, чтобы Менедем желал начать его заново.

— Ахой! Парус! — закричал Аристид, пока Менедем подбирал какие-нибудь новые аргументы. — Парус по правому борту!

Парус куда важнее любого спора. Менедем напряг зрение и через мгновение тоже увидел его:

— Похоже на крутобокое судно. И… там за ним ещё один парус?

— Да, шкипер, и не один, — подтвердил дозорный.

— Клянусь богами, ты прав, — согласился Менедем, посмотрев внимательнее, — Три, четыре, пять, шесть… Всего восемь, так?

Аристид прикрыл глаза рукой.

— Я вижу… десять, кажется. Парочка очень далеко. И глядите-ка! К воронам меня, если на первом парусе не орел Птолемея.

— Наверное, корабли с зерном, идут в его гарнизоны в Ликии, — предположил Соклей.

— А он храбрец, отправляет крутобокие суда вдоль побережья без сопровождения военных галер, — заметил Менедем. — Два-три пирата мигом их всех захватят.

— У Птолемея гарнизоны в каждом приличном городе в здешних местах, — напомнил ему Соклей, — вот в чем разница.

— Разница есть, — согласился Менедем, — но не знаю, насколько она велика. Большинство пиратских кораблей не заходит в города, а прячется за мысами или в устьях речушек, налетая оттуда на всё, что проплывает мимо.

— Ты так говоришь, будто они хорьки или другие подобные гадкие мелкие зверюшки.

— Так я про них и думаю, а ты разве нет?

— Я так думаю о пиратах, а не об их кораблях, — ответил Соклей. — Корабли ни при чём, все беды от шлюхиных детей, что сидят в них.

— Слишком глубокая мысль для меня. Когда я вижу пентеконтор или гемолию, то хочу немедленно утопить их, и мне всё равно, что там за люди. На таком корабле они явно замыслили недоброе, потому как ничего доброго на нем не совершить. Не будь пиратов, и кораблей таких бы не существовало.

— Поэтому и собираются строить тригемолию, о которой ты говорил прошлой осенью. Отличный получится охотник на пиратов, если поплывет так, как задумано.

— Для того и строят новый корабль — проверить, поплывет ли он так, как задумано. Хотел бы я быть его капитаном, скажу я тебе.

— Если кто и заслуживает такое право, так это ты, — сказал Соклей. — Без тебя не было бы тригемолии.

Менедем пожал плечами.

— Это правда. Но правда и то, что я сейчас в море, направляюсь в Финикию, чтобы заработать на жизнь своей семье, а на Родосе осталась куча капитанов, желающих командовать тригемолией не меньше меня.

— Это несправедливо, — заметил Соклей.

— Мир вообще несправедлив, — снова пожал плечами Менедем. — Любой подтвердит тебе это. Рано или поздно у меня будет шанс, и я покажу всем, какой я капитан, — желая сменить тему, Менедем указал на приближающихся купцов Птолемея: — Большие у них корабли, да?

— Думаю, больше тех, что доставляли зерно Агафоклу в Сиракузы в позапрошлом году. — Соклей поскреб бороду. — Так и должно быть, ведь Агафокл берёт то, что может, а Птолемей имеет возможность выбирать.

— И у Птолемея денег больше, чем Агафокл может себе представить.

— Я недавно упоминал Креза. У Птолемея больше денег, чем Крез мог себе представить, — сказал Соклей. — У него больше денег, чем может вообразить любой, разве что кроме великих царей Персии, а они тоже владели Египтом.

— Египет — богатейшая страна в мире. Такая богатая, что это даже несправедливо, — согласился Менедем. Она богата не только золотом (и изумрудами, уж он-то знал). Каждый год Нил обновляет почву, и крестьяне собирают огромные урожаи (малая часть которых покоилась сейчас в приближающихся крутобоких судах), что позволяет правителю Египта собирать ещё более огромные суммы налогов.

— Ахой! — донёсся крик с носа первого торгового корабля, — Эй, на галере! Кто такие? — "Вы пираты? Если вы пираты, вы это признаете?" — вот что имел в виду кричавший.

— "Афродита" с Родоса, — крикнул в ответ Менедем.

— С Родоса? — подозрительно переспросил моряк. На то имелись причины: Родос был главным торговым партнером Египта, и пиратам имело смысл притвориться жителями острова. — Из какого вы торгового дома?

— Филодем и Лисистрат, — ответил Менедем. — Филодем мой отец, а Лисистрат отец моего тойкарха. — Может, человек Птолемея что-то знал о Родосе, а может просто проверял, не запнутся ли пираты, придумывая складный ответ. В любом случае, Менедем был не из тех, кто позволит уйти просто так. Он выкрикнул ответный вопрос: — А вы кто такие?

— "Исидора" из Александрии, — ответил моряк с крутобокого судна, потом вдруг понял, что не обязан отчитываться перед Менедемом, и потряс кулаком: — Не ваше дело, кто мы и чем занимаемся!

— Нет? Но кто мы и куда направляемся, значит, ваше дело? — ответил Менедем. — Так что иди-ка ты к воронам, приятель. Мы свободные эллины, такие же как ты, и имеем столько же прав задавать тебе вопросы.

— Браво! — дружно произнесли Соклей и Диоклей, а кое-кто из гребцов захлопал в ладоши. Менедем просиял. Высокомерие солдат и моряков, служащих под началом македонских генералов, не знает границ.

Человек с "Исидоры" тоже обладал им в полной мере. Он закинул голову и расхохотался.

— Давай, лай, собачонка, — сказал он, — когда большая собака придет забрать твой дом, ты убежишь, поджав хвост.

Менедема охватил гнев.

— Я должен потопить этого сына шлюхи. Кем он себя возомнил?

— Нет! — снова одновременно сказали Соклей и Диоклей. Менедем понимал, что они правы, но все равно кипел, как забытый на огне горшок, того и гляди разорвется на мелкие кусочки.

Один за одним крутобокие корабли скользили мимо акатоса, их моряки, несомненно, так о себе воображали. На взгляд же Менедема "переваливались" — вот подходящее словечко. Они неплохо шли, когда ветер дул прямо с кормы, как сейчас. Лавируя же против ветра — еле ползли, почти беспомощные.

— Надеюсь, настоящие пираты поимеют вас, обсасыватели фиг! — выкрикнул кто-то на борту "Афродиты".

Это уже слишком.

— Клянусь египетской собакой, Телеф, помолчи! — зашипел Менедем, — они нам не враги.

— Нет, но ведут себя как кучка широкозадых катамитов, — ответил Телеф.

Менедем сердито фыркнул. Телеф плавал с ним уже третий сезон подряд, и он до сих пор удивлялся — почему. Этот человек старался трудиться как можно меньше и не отличался особой храбростью. Да и собеседник из него никакой, даже это не оправдывало его недостатки. "Если он продолжит в том же духе, в следующем году я лучше оставлю его на берегу, — подумал Менедем. — Пусть раздражает другого капитана".

Он явно разозлил моряков на кораблях Птолемея. Честных мореходов упоминание о пиратах всегда злит. Те, кто услышал его слова, закричали проклятия "Афродите", показывали непристойные жесты, потрясали кулаками. Один из них даже что-то кинул в акатос. Что бы это ни было, оно плюхнулось в море с большим недолетом. Телеф насмешливо расхохотался, только ещё сильнее распалив александрийцев.

— Они знают, кто мы, — печально сказал Соклей. — И этого не забудут, ославив нас в каждом порту Птолемея, а их очень и очень много.

— Знаю, — ответил Менедем. — А что сейчас поделаешь, разве что скинуть Телефа за борт?

— Да ничего, — Соклей шаркнул босой ногой по доскам палубы. — Это я его взял на борт пару лет назад, прямо перед отплытием, и с тех пор уже раз пять пожалел.

— Я думал о том же, — отозвался Менедем. — Гребёт он вполсилы и вечно попадает в неприятности, и мы вместе с ним. Но он никогда не сердил меня достаточно сильно, чтобы оставить его на берегу… И я первый начал лаять на проклятых александрийцев. Скорее всего, я не первый капитан, которого он подвел.

— Ну, вон идёт последний корабль с зерном, — сказал Соклей. — Скатертью дорожка, но пиратов я бы никому не пожелал.

— И я, — Менедем помолчал и добавил: — Ну, почти никому.

По виду берега невозможно сказать, где закончилась Ликия и началась Памфилия, различие только в жителях, а не в местности, но Ольбия — мощная крепость на той стороне реки Катаракт, однозначно относилась к Памфилии. Река оправдывала своё имя "водопады", стремительно несясь с гор позади Ольбии в сторону моря и громыхая на скалах.

Менедем, привыкший на Родосе к маленьким речушкам, пересыхавшим летом, изумленно разглядывал реку. Соклей улыбнулся:

— Если эта кажется тебе таким чудом, что ты скажешь о Ниле, если мы когда-нибудь отправимся в Александрию?

— Не имею представления, дорогой мой. Но уверен, Нил не грохочет так, впадая во Внутреннее море.

— Ты прав, — согласился Соклей. — Водопады на Ниле в тысячах стадий выше по течению. Геродот говорит о них.

— Такое чувство, что Геродот говорит обо всем.

— Он был любопытен, объехал весь известный мир, чтобы узнать, что на самом деле происходило и как, и, самое главное, почему. Если бы не он, возможно, сейчас не существовало бы такого понятия, как "история".

— И кому от этого стало бы хуже? — пробормотал Менедем. Это ужаснуло Соклея не меньше, чем Телеф напугал моряков Птолемея. Менедем на это и рассчитывал.

Но Соклей кисло улыбнулся:

— Пытаешься опять меня поддеть. Но прости, о наилучший, я не в настроении.

— Нет? — Менедем ткнул брата пальцем под ребро. Соклей вскрикнул и попытался его укусить. Менедем спешно отдернул руку, и оба рассмеялись.

— Похоже, ты ешь маловато опсона, если я показался тебе вкусным. Ты должен лучше питаться.

— Если бы я хотел хорошо питаться, не уходил бы в море. Черствый хлеб, сыр, оливки, вяленая рыба… мало радости для опсофага. В портовых тавернах еда не лучше. С акатоса не поймаешь много рыбы, да и приготовить её как-то по-особому точно не получится.

— Нет ничего плохого в том, чтобы просто её пожарить, — возразил Менедем. — Эти новомодные повара, обляпывающие все подряд сыром, не так умны, как им кажется.

— Только не говори такого Сикону, — предупредил Соклей. — Он тебя за ухо из кухни выволочет.

— Нет-нет, — тряхнул головой Менедем. — Сикон хороший повар, но это не значит, что он склонен к вычурности. Он говорит, иногда повара используют эти сложные, острые соусы чтобы скрыть плохо приготовленную рыбу.

— Я бы не хотел спорить с ним.

— И я, клянусь Зевсом! Никто в здравом уме не захочет ссориться с Сиконом. Он из тех рабов, что живут в доме целую вечность и считают его своим. Отчасти, отсюда его трения с Бавкидой.

— Она хочет контролировать каждый обол?

— Отчасти. И отчасти, как вторая жена моего отца, она считает, что ей не оказывают должного уважения, — рассмеялся Менедем. В таком отстраненном ключе он вполне мог говорить, да и думать, о Бавкиде. — И, уж конечно, Сикон не выказывает никому уважения больше необходимого, а этого явно недостаточно. Поэтому они и грызутся все время.

— Что говорит твой отец?

— Как можно меньше. Он не хочет злить Бавкиду, но и Сикона сердить тоже не желает. — Менедем закатил глаза: — Будь он так же кроток со мной, как с ними, мы бы ладили куда лучше.

— Если он не прекращает их грызню, может, стоит сделать это тебе? — спросил Соклей.

— Может, стоило, если бы я не уходил на полгода в море. К тому же я не хочу влезать в их ссоры. Сикон просто сокровище, не хочу злить его. И мачеху, — он хихикнул от абсурдности слова, — расстраивать тоже не желаю. Иначе отец станет изводить меня ещё сильнее.

Если он сделает с Бавкидой то, что хочет, "изводить" будет слишком мягким словом для того, что с ним сотворит отец. До сих пор в данном редком случае его воля управляла желаниями. Так и должно быть у мужчины. Одно дело иметь безрассудные желания, и совсем другое — удовлетворять их. В "Илиаде" и Агамемнон, и Ахиллес поставили свои желания выше интересов Ахеи, и оба пострадали от этого.

— Ты говоришь разумно, — сказал Соклей. — Разумнее, чем обычно, откровенно говоря, — он пощупал Менедему лоб: — Ты хорошо себя чувствуешь, дорогой мой?

— Прекрасно чувствовал, пока ты не начал приставать ко мне, — Менедем стряхнул руку брата, и тот рассмеялся.

— Вот теперь ты больше похож на себя. Можешь ответить на вопрос?

— Смотря на какой, — сказал Менедем. Уже не раз Соклей спрашивал, почему он тише и мрачнее обычного, и он давал уклончивые ответы, поскольку не собирался никому поверять свои мысли о второй жене отца.

Но сейчас Соклея интересовало не это:

— Откуда ты собираешься плыть на Кипр?

— А, — просиял Менедем. Абсолютно справедливый вопрос, и он сам не раз думал об этом. — Я хотел бы пройти подальше на восток, прежде чем повернуть корабль к югу и пересечь Внутреннее море. Самое короткое расстояние между материком и островом, полагаю, около четырехсот стадий.

— Да, верно, — согласился Соклей. — Меня смущает только то, что все южное побережье Анатолии, Ликии, Памфилии, Киликии просто кишит пиратами. Я хотел узнать, взвесил ли ты риски более продолжительного плавания в открытом море против опасности нападения, пока мы движемся на восток.

— Это не так просто, — протянул Менедем. — В открытом море полно опасностей, которых нельзя избежать. Поэтому все стараются держаться вблизи суши, если не идут туда, где ветер будет попутным, как, например, в Александрию с Кипра. С пиратами все иначе. Они могут вообще нас не побеспокоить, и тогда не будет никакого риска в пути на восток.

— Конечно, будет, — возразил Соклей: — Они могут атаковать, вот в чем риск. Если мы точно знаем, что они нападут, это уже не риск, а уверенность.

— Думай как хочешь. По-моему, мы говорим об одном и том же разными словами. Но я не знаю, как взвесить один риск против другого. Поскольку проще судить о рисках в открытом море, их я и хочу сократить, насколько это возможно.

— Ладно. Не уверен, что согласен с тобой, но и в обратном тоже не уверен. Ты капитан.

— Тебе станет легче, если я поговорю с Диоклеем, прежде чем принять окончательное решение?

Соклей кивнул:

— Я всегда рад, когда ты советуешься с Диоклеем. Он забыл об искусстве мореплавания больше, чем большинство когда-либо узнает.

— Меня интересует не то, что он забыл, а то, что помнит.

Но от келевста толку оказалось меньше, чем рассчитывал Менедем. Он задумчиво поскреб подбородок и, в конце концов, выдал:

— Видал я, как капитаны поступают и так, и сяк. Шесть оболов к драхме в любом случае.

— Тогда я поплыву вдоль берега, как и планировал, — решил Менедем. — Даже если пираты заметят нас, вряд ли нам придется с ними драться. Они предпочитают легкую добычу, крутобокие суда с маленькой командой, слишком медленные, чтобы убежать, и слишком слабые, чтобы сопротивляться. Они увидят, что мы можем дать им отпор, даже если им удастся поймать нас.

— Большинство из них да, — согласился Диоклей. — Но есть странные ублюдки, на которых нельзя рассчитывать, как тот парень в проливе между Андросом и Эвбеей в прошлый раз.

Менедем передал Соклею большую часть слов Диоклея, только не стал упоминать пирата, напавшего на них в прошлом году. Он знал, что братец примется проклинать его за кражу черепа грифона, а Менедем уже слышал предостаточно этих проклятий.

— Выбор за тобой, — сказал Соклей, — надеюсь, он окажется удачным.

— Ты же не собираешься выдавать подобные унылые комментарии, пока мы не доберёмся до Кипра? Они не сделают команду счастливее.

— Конечно, нет. Поверь мне, я прекрасно понимаю разницу между тем, что можно говорить наедине с тобой, а что, когда слышат гребцы.

— Надеюсь, — Менедем не стал продолжать. Его брат всегда умел держать свое мнение при себе, если оно могло нанести ущерб боевому духу. Чтобы сменить тему, он спросил: — Не поискать ли нам рыночную площадь? Вдруг здесь есть что-нибудь интересное.

— Можем и поискать, один-то ты её ни за что не найдешь, — судя по лицу Соклея, в нем вспыхнула надежда на череп грифона. Но он не забыл и о торговых делах: — Возьмём с собой благовония. Никогда не знаешь, что сможешь продать.

— Воистину так, — согласился Менедем. — Если мы умудрились продать книгу в Фазелисе, мы можем всё и везде.

Но рыночная площадь Ольбии оказалась разочарованием. Конечно, там что-то продавали, но товары не согревали сердце капитана акатоса. Зерно, оливки, местное вино, сушеная и свежая рыба, глиняные горшки — вещи полезные, но недостойные внимания Менедема. Рядом с агорой находился отдельный рынок, где торговали лесом, но и это его не заинтересовало.

— Крутобоким судам здесь раздолье. А вот нам… — Менедем прикрыл рот рукой, будто пряча зевок.

— Знаю, — мрачно ответил Соклей. — Хоть целый год пытайся, скучнее места не придумаешь, — тем не менее он возвысил голос:

— Благовония! Тонкие благовония из родосских роз!

Люди шли мимо, даже не глядя.

— Я начинаю сомневаться, есть ли у них тут носы, — буркнул Менедем. — Некоторые из них так пахнут…

— Прекрасные родосские благовония! — снова выкрикнул Соклей и понизил голос: — Этого не понять. Та гетера в Милете прошлым летом…

— Ах ты, везунчик! — сказал Менедем. — Она хотела шелк. Но она хотела и тебя… — С ним самим такое частенько случалось, но он не ожидал, что подобное может произойти с его добродетельным братом.

Думая о том же, Соклей ответил:

— Вся удача не может доставаться тебе одному, знаешь ли. Другим тоже должно перепадать,

— Да ну?

— Поспорим об этом в другой раз, — Соклей протянул сосуд с благовониями прохожему: — С Родоса. Лучшие…

Тот прошел мимо. Соклей опустил плечи:

— Вот это труднее всего в нашем ремесле — говорить незнакомцам, что они должны у меня что-то купить.

— Ну, а как же они узнают, если ты им не скажешь? — резонно заметил Менедем.

— Так я себя и успокаиваю. Это помогает, но не слишком. Я тут же вспоминаю, как раздражает, когда на рыночной площади Родоса какой-нибудь горластый торговец из другого полиса сует мне что-то под нос и настаивает, что я и дня не проживу без этого чего-то-там.

— Но ты же иногда покупаешь? Я вот покупаю.

— Да, но всегда после этого чувствую себя дураком.

— Это не важно. Важно, что кто-то расстается со своим серебром. Какая разница, что он чувствует после этого?

Будто в подтверждение его слов, они заключили несколько сделок. Первым стал молодой грек, чуть старше их самих.

— Я женился пару месяцев назад. Думаю, моей жене это понравится, вы согласны?

— Ты ожидаешь, что мы можем сказать "нет"? — спросил Соклей.

— Не обращай на него внимания, о наилучший, — сказал Менедем перспективному покупателю. — Он слишком честен себе во вред, — рассмеялся он.

Молодожен присоединился к нему, и через мгновение то же сделал Соклей, но не слишком искренне.

От местного мощно несло рыбой. Менедем предположил, что он её вялит. Чем бы он ни занимался, по всей видимости ремесло приносило хорошие деньги — он заплатил назначенную цену, почти не торгуясь.

Род занятий следующего покупателя не оставлял никаких сомнений. Меч на поясе и шрамы на лице и руках выдавали в нем солдата, как и македонский акцент, настолько сильный, что слов почти не разобрать. Еле-еле Менедем сумел понять, что ему нужны благовония для гетеры по имени Гнатайна.

— О, так она взяла имя в честь своей челюсти? — Менедему пришлось похлопать по собственной челюсти — по-гречески она называлась "gnatbos", чтобы македонец догадался, о чём он.

— Ага, так и есть, — в конце концов подтвердил солдат.

— И как она, хорошо работает своей челюстью? — подмигнул Менедем, но македонец его не понял, однако купил благовония, а это главное.

Но самую большую сделку этого дня они заключили, когда солнце уже опустилось в направлении Ликии. Покупатель, который взял несколько сосудов с благовониями, был пухлый и самодовольный, и выбрит так гладко, как Менедем в жизни не видел. Непонятно, был он эллин или памфилиец — большинство местных говорили по-гречески с одинаковым слегка гнусавым акцентом. Кем бы ни был этот ольбиец, от него уже сладко пахло.

Он вдохновенно и настойчиво торговался, и выбил цену лучше, чем смогли молодожен и македонец. После того, как они скрепили сделку рукопожатием, он сказал:

— Мои девочки будут счастливы умастить себя этим.

— Девочки? — в голове Менедема вспыхнул огонек. — Ты держишь бордель?

— Так и есть. И имею на этом дополнительный доход. Мужчины хотят, чтобы девушки приятно пахли, — он немного поколебался. Когда, наконец, он спросил: — Не хотите ли ты и твой друг попробовать их за счет заведения? — Менедем понял причину: щедрость боролась с привычной содержателю борделя скупостью. И, о чудо, щедрость победила.

— Что думаешь? — спросил Менедем, ожидая, что брат откажется.

Но Соклей сказал:

— Почему нет? Я давно не развлекался, — он повернулся к содержателю борделя. — Когда мы будем возвращаться в гавань, солнце уже сядет. Ты пошлешь с нами факельщика, освещать дорогу?

— Несомненно, о наилучший. Если решите заглянуть завтра ещё раз, вы будете платить, или, может, мне захочется купить у вас ещё что-нибудь. В любом случае, я не могу допустить, чтобы вы сломали себе шею.

Казалось, он говорит вполне серьезно, будто ему нет дела до родосцев, если бы не возможная нажива. Возможно, так и было. В своих путешествиях Менедем узнал много содержателей публичных домов, ремесло делало их жёсткими и беспощадно практичными.

— Что ж, пойдемте, — обреченно сказал покупатель. Вероятно, он уже сожалел о своем порыве, но деваться было некуда.

— Не стоит брать с собой больше драхмы, — многозначительно сказал Менедем. Соклей кивком подтвердил, что понял намек. Братья сняли с поясов кожаные кошели и оставили на "Афродите". Содержатель борделя внимательно за ними наблюдал. Менедем этого и хотел: теперь ограбление не покажется ему выгодным делом.

Бордель оказался всего в нескольких кварталах от агоры и гавани. Менедему даже показалось, что он сможет самостоятельно найти дорогу назад, но тем не менее, факельщик будет кстати. Менедему вовсе не хотелось практиковаться в ориентировании по лунному и звёздному свету в незнакомом городе, а другого им с Соклеем не увидеть, если пойдут одни. Никто не тратил факелы и ламповое масло на освещение улиц после заката.

Внутри борделя дюжина женщин пряла, зарабатывая для хозяина деньги даже в отсутствие клиентов. Три или четыре играли в кости, ещё двое ели хлеб и оливки и пили разбавленное водой вино. Они не были раздеты, поскольку не ждали сейчас клиентов, но и не прикрывали лиц, как порядочные женщины и (в особенности) гетеры высшего класса. На вкус Менедема уже это возбуждало.

— Выбирайте, друзья мои, — предложил хозяин и протянул благовония женщинам. — Я купил розовое масло у этих двоих и хочу, чтобы любые из вас, кого они выберут, доставили им удовольствие.

Менедем указал на одну из игравших в кости:

— Пойдем, милая. Да-да, ты.

— Хорошо, я иду, — покорно отозвалась она на греческом с акцентом. Примерно его возраста, смуглая, с выступающим носом и иссиня-черными волосами. Не красавица — красавицы в портовых борделях встречаются не чаще, чем рубины размером с фалангу пальца — но и не безобразная. Соклей тоже выбрал себе девушку — из тех, что пряли. Менедем её не рассмотрел: его мысли были заняты совсем другим.

Шлюха отвела его в комнату, где не было ничего, кроме кровати и стула. Закрыв дверь, Менедем спросил:

— Как мне тебя называть?

Она удивленно посмотрела на него.

— Большинство мужчин не утруждается спросить. Можешь звать меня Армени. Меня зовут не так, но греки не могут выговорить мое имя.

— Это значит, что ты из Армении? — Менедем не слишком хорошо представлял, где это. Где-то в Восточной Анатолии или на Кавказе. Вряд ли раньше он встречал кого-то из тех краев.

Армени кивнула, чего греки никогда не делали.

— Да. В моей долине два года не было дождей. Отец продал меня работорговцу, чтобы я осталась в живых, а они с матерью купили еду и тоже выжили. Торговец продал меня Критию, и вот… — она пожала плечами и стащила через голову длинный хитон.

Несмотря на некоторую полноту, она сохранила формы, большие тяжелые груди венчали темные соски. Она опаляла волосы между ног по эллинскому обычаю. Менедем тоже снял тунику и сел на край кровати.

— Я же твой подарок, так? Скажи, что ты хочешь, — Армени не удалось скрыть нотки тревоги в голосе. Менедем слышал их и в других борделях. У женщин не было выбора, и они слишком хорошо об этом знали.

Менедем растянулся на кровати.

— Иди сюда, ляг рядом.

Кровать была слишком узкой для двоих, и она толкнула его грудью и ногой, укладываясь.

— Извини, — она бросила на него опасливый взгляд.

— Ничего страшного, — он сжал её груди, потом склонился к ним головой. На удивление часто даже рабыня в публичном доме могла получить наслаждение, если мужчина брал на себя труд доставить его. Менедем принялся ласкать её между ног, как давным-давно научила его одна гетера на Родосе.

Через некоторое время Армени положила свою руку на его.

— Ты добрый человек, но это бесполезно. Я этим занимаюсь, но не получаю удовольствия.

— Ладно. Я просто хотел попробовать, — сказал он, и она снова кивнула. Он перекатился на спину: — Почему бы тебе не оседлать меня, как наезднице?

Если уж содержатель борделя, Критий, как назвала его Армени, сделал ему подарок, Менедем собирался выбрать самый дорогой. Когда девушка сверху, это стоит дороже, чем обычно.

Она кивнула и села на него.

— Я так и думала, что ты это попросишь.

— Почему?

— Потому что тогда я делаю всю работу.

Она направила его рукой и принялась медленно двигаться. Её груди нависали над ним как сладкие спелые фрукты. Он приподнялся и пощекотал её соски языком. Женщина продолжала методично двигаться вверх-вниз, вверх-вниз.

Вскоре Менедем тоже задвигался, сжав руками её крепкие ягодицы. Кровать под ними скрипела. Достигнув пика наслаждения, он вошёл в нее как можно глубже, прижимая к себе.

— Видишь? Не только ты потрудилась, — засмеялся он.

— Не только я, — согласилась Армени, соскальзывая с него. Часть семени пролилась ему на бедро. — Хорошо, — сказала она, — чем больше вытекло, тем меньше осталось внутри, чтобы сделать ребенка.

Это мало заботило Менедема. Он вытерся покрывалом, наблюдая, как Армени присела над горшком, который вытащила из-под кровати. Он видел многих женщин, как шлюх, так и скучающих жён, принимавших такое положение после соития. И слышал подобное тоже много раз.

Оба оделись. С хитрой улыбкой он дал ей пару оболов, прошептав:

— Не говори Критию.

Она сунула серебряные монетки в рот, и они вышли в общую комнату.

Соклей со своей девушкой появились несколько минут спустя. Менедему она показалась простоватой, но, судя по её виду, Соклей сделал их совместное времяпрепровождение приятным. Менедем усмехнулся про себя. Он старался доставить женщинам удовольствие потому, что это усиливало его собственное, но подозревал, что Соклей делает это просто так. Он никогда не спрашивал брата об этом, но, как бы там ни было, сейчас Соклей выглядел вполне довольным.

Женщины зажгли лампы.

— Мальчик! — заорал Критий, но никто не появился, и он тихо выругался. — Мальчик! Тащи сюда свой ленивый, бесполезный зад, или я продам тебя знакомому владельцу серебряных рудников!

На эти слова прибежал тощий юнец лет четырнадцати. Может, Критий и шутил, но парнишка не хотел проверять. Рабы на рудниках редко жили долго.

— Что нужно, хозяин?

— Зажги факел и проводи этих двоих в гавань. Затем живо возвращайся. Я знаю, сколько времени нужно на то, чтобы сходить туда и обратно. Если не поторопишься, пожалеешь.

— Я быстро, я быстро — раб что-то добавил себе под нос на каком-то языке.

Факел зашипел и затрещал, разгораясь от лампы. Мальчик кивнул Менедему и Соклею: — Пойдемте.

— Хорошо провели время? — поинтересовался Диоклей, когда братья вернулись на "Афродиту".

— С женщиной трудно провести время плохо, разве нет? — в ответ спросил Соклей и протянул рабу обол. Тот сунул его за щеку и ушел обратно в город. Соклей продолжил: — Она сказала, что мать продала её в рабство, чтобы они обе не умерли с голоду.

— В самом деле? — спросил Менедем. — Моя сказала то же самое, только это сделал отец. Возможно, они обе говорят правду, — пожал он плечами.

— Да, а может, лгут, чтобы мы дали им что-нибудь из жалости, — сказал Соклей. — Полагаю, надо быть дураком, чтобы верить рассказам шлюх, но теперь я верю им ещё меньше.

Менедем снял хитон, свернул и положил на палубу. Завернувшись в плащ, он устроился на ночь. Соклей сделал то же самое. Жёсткие доски не мешали Менедему, он к этому привык. Зевнув и пару раз потянувшись, он пожелал брату доброй ночи и уснул.

* * *

"Афродита" кралась дальше на восток вдоль южного побережья Анатолии, из Памфилии в Киликию. Когда они отходили от берега дальше обычного, Соклей видел на южном горизонте очертания Кипра. Он никогда не бывал так далеко на востоке, но сейчас остров манил его не так сильно. По правде говоря, он хотел ненадолго посетить его и тут же продолжить путь в Финикию.

— На Кипре есть финикийские города, — напомнил Менедем. — Они основали там колонии одновременно с эллинами.

— Да, да, конечно, — нетерпеливо ответил Соклей. — Но мы же не станем там останавливаться, а пойдем дальше на восток, так ведь?

— Нет, — покачал головой Менедем, — я собирался обогнуть восточный полуостров и плыть к Саламину, а это греческий город. Оттуда прямо через Внутреннее море в Финикию.

— Ладно, — вздохнул Соклей, — но я был бы рад попрактиковаться в арамейском.

— Тогда, выбирая девушку в борделе, тебе надо было спросить, умеет ли кто-нибудь из них издавать эти забавные звуки.

Соклей изумленно уставился на брата.

— Клянусь египетской собакой, ведь ты прав. Нужно было. Рабов привозят отовсюду, одна из них могла бы говорить по-арамейски. Я не подумал.

— Честно говоря, дорогой мой, ты туда пришел не за разговорами.

Диоклей рассмеялся и с упреком посмотрел на Менедема.

— Хорош, шкипер, я из-за тебя сбил гребцов с ритма.

— Ай-яй-яй, как плохо, — ухмыльнулся в ответ Менедем.

— Ну как же мне в голову не пришло? — сокрушался Соклей, не обращая на них внимания. — Мы могли бы и переспать, и поговорить.

— И говорить, и говорить, — сказал Менедем. — С женщины, знающей арамейский, ты, скорее всего, и одежду снимать бы не стал.

— Это вряд ли! — Соклей сказал то, что положено, хотя Менедем мог быть и прав. Было бы ему интереснее поговорить с женщиной, чем спать с ней? Что ж, такое вполне возможно.

Пока Соклей раздумывал над этим вопросом, его кузен толкнул одно весло от себя, а другое потянул к себе. Акатос повернул на юг, к Кипру и прочь от киликийского берега. Раньше рей развернули от левой скулы к корме по правому борту, чтобы выжать максимум от северного ветра, пока они шли на восток. Теперь же, когда галера бежала по ветру, моряки поспешили выровнять рей, ещё до того, как Менедем отдал такой приказ.

"Хорошая у нас команда, — подумал Соклей. — Знает свое дело".

Он оглянулся назад: полоска моря между кораблем и сушей всё расширялась и расширялась. В большинстве случаев это наполнило бы его дурными предчувствиями, но не теперь, когда каждый стадий, пройденный от Киликии, означал один стадий ближе к Кипру.

На синем, почти безоблачном небе ярко сияло солнце. Шторм казался чем-то невообразимым. Соклей решительно запретил себе его воображать и постарался не вспоминать о буре у побережья Ликии. Вместо этого он повернулся к Менедему:

— Мы должны добраться до острова к завтрашнему вечеру.

— Да, скорее всего. Если бы я повернул на юг раньше, мы бы плыли сегодня и после заката, ориентируясь по звёздам. Но в любом случае ночь пришлось бы провести в море, так что я не вижу в этом большого смысла.

— От одной ночи в море беды не будет. — Соклей указал на синюю-синюю воду: — Смотри! Там черепаха?

— Я её не вижу. Но я слышал, что они откладывают яйца на восточном мысе. Однако, там никто не живёт, поэтому не уверен. Не возьмёшь на минуту рулевые весла? Мне нужно помочиться.

Принимая у брата весла, Соклей чувствовал себя Гераклом, встающим вместо Атласа держать мир, пока тот сходит за золотыми яблоками Гесперид. Менедем управлялся с рулевыми вёслами от рассвета до заката каждый день, разница лишь в том, что Атлас собирался сбежать, а Менедем скоро вернётся.

Через рулевые весла Соклей ощутил движение "Афродиты" намного отчетливее, чем босыми ногами через палубу. Малейшее шевеление веслом заставляло акатос изменить направление движения. Их усилия хватало, чтобы держать курс даже несмотря на старания гребцов. Галерой можно было управлять и одним веслом, но второе облегчало эту задачу.

— Дождя сегодня не будет, — сказал Соклей брату, облегчавшемуся через борт. — И, значит, богопротивных крутобоких судов из дождя тоже не появится.

— Хорошо бы, — усмехнулся Менедем.

— Тогда не было моей вины, — воскликнул Соклей. Он уже управлял галерой год назад, когда из завесы дождя выскочил торговый корабль и вскользь задел "Афродиту", сломав одно рулевое весло и разбив несколько досок по левому борту. Им пришлось ковылять обратно на Кос и ждать ремонта, который занял гораздо больше времени, чем можно было вообще ожидать.

Менедем выскользнул из своего хитона.

— Конечно, нет. — Попробуй он сказать что-то другое, Соклей стал бы спорить до умопомрачения.

В итоге Соклей просто спросил:

— Можно мне порулить ещё немного? — он огляделся: — Врезаться тут мне не во что, даже дельфинов не видно.

— Ладно, давай. А я пока поболтаюсь без дела.

— Если ты сейчас сказал, что именно этим я и занимаюсь, когда не стою у руля, мне есть, что тебе ответить.

Менедем только рассмеялся.

С берега прилетела крачка, уселась на рее и принялась крутить головой в черной шапочке, вглядываясь в море.

— Ладно, о наилучший из тойкархов, — все ещё смеясь сказал Менедем, — сколько мы с нее возьмём за проезд до Кипра?

— Если заплатит нам килькой, мы будем в выигрыше, — ответил Соклей, — а если нагадит кому-нибудь на голову, мы в убытках, и никуда её больше не повезем.

Примерно через четверть часа крачка нырнула в воду и через секунду появилась с рыбешкой в клюве. Но вместо того, чтобы вернуться на рей, птица пролетела над "Афродитой" и скрылась, уронив к ногам Соклея рыбий хвостовой плавник.

— Видал? Вот бы люди платили нам так же быстро, — сказал он Менедему.

— Так и есть, с тобой не поспоришь, — ответил брат.

Менедем ещё с час позволил ему управлять галерой, а затем забрал весла. Когда Соклей отошел, то почувствовал себя бесполезным. В плавании большая часть моих обязанностей — на берегу, напомнил он себе. Он знал, что это так, но в данный момент никак не мог побороть чувство собственной ненужности. Соклей снова оглянулся назад, мимо плывущей сзади корабельной лодки, которая следовала за акатосом, как созвездие Большого и Малого псов плывут за Орионом по ночному зимнему небу.

Вскоре после того, как Менедем снова перехватил весла, Аристид заметил парус по правому борту. Соклей тоже всмотрелся в сторону востока. Возможно он заметил отблеск бледного паруса прямо на краю горизонта, а может просто представил его себе. Он точно не знал. Увидел ли он парус, или вообразил, что увидел, потому что остроглазый Аристид сообщил, что парус там есть? Многие верят во что-то только потому, что кто-то ими уважаемый сказал, что всё так и есть. А прав он или нет — неизвестно. Может, я отношусь к этому легковерному стаду. Наверное, да.

— Исчез за горизонтом, — через какое-то время сообщил их дозорный с орлиным зрением. — Должно быть, заметил нас и не пожелал выяснять, кто мы.

— Будь мы пиратами, они бы так легко не отделались, — сказал Менедем. — Мы бы гнались за ними, как пес за зайцем, и в конце концов поймали. В море не спрячешься в норе или под кустом.

Когда на заходе солнца "Афродита" бросила якоря в воды Внутреннего моря, Кипр уже был ближе, чем анатолийское побережье. Соклей запил ячменные лепешки, сыр, лук и соленые оливки разведенным вином.

— Жаль, что я не оставил тот рыбий хвост, был бы самый необычный опсон за всю мою жизнь.

— Опсофаги, отправляющиеся в море из-за рыбы, будут разочарованы, — ответил Менедем. — Да, все эти вкусности прямо под ними, но как часто они видят их на обед?

— А ведь кое-кто поймал прекрасную кефаль в прошлом году, помнишь? — сказал Соклей.

— Одну кефаль, один моряк из всей команды. Шансы так себе.

— Ты прав, — согласился Соклей. — Я вот все думаю, какую интересную рыбу ловят на Кипре и в Финикии?

— Мы же выяснили, что некоторые там совсем не едят рыбу, а твои иудеи не едят свинину, так?

Соклей согласно склонил голову, и его брат рассмеялся:

— Никогда не поймешь, почему у варваров такие странные обычаи, да? Но иначе они были бы эллинами.

И снова Соклей процитировал Геродота, цитировавшего Пиндара:

— Обычай — царь всего. Уверен, это справедливо для всех, хоть эллинов, хоть варваров.

К следующему полудню он уже ясно видел лесистые холмы восточного побережья Кипра. Над лесами кружили ястребы. Время от времени кто-то из них бросался вниз на невидимую для Соклея добычу. Чайка, мирно отдыхавшая на мачте, вдруг с резким криком взлетела, бешено хлопая крыльями. Пролетавший мимо сокол не обратил на нее никакого внимания.

— Великолепная птица, — пробормотал Соклей.

— Чайка так не считала, — заметил Менедем.

— Да, чайка поспешила удрать как заяц, — согласился Соклей, и его двоюродный брат поморщился. Соклей улыбнулся. Кипр встретил его этим каламбуром.

Глава четвертая

Менедем смотрел вперёд, на приближающийся по правую сторону порт. Благодаря попутным ветрам, они достигли его к концу второго дня после того, как добрались до Кипра. Менедем указал на узкий вход в гавань.

— Это место со знаменитым именем.

— Саламин? — отозвался Соклей. — Да, дорогой. Надеюсь, что так. Имя, означающее свободу для каждого эллина и напоминающее о Ксерксе, правителе Персии, наблюдающем с берега, как терпят поражение его корабли, — он рассмеялся. — Проблема только одна — это не тот Саламин.

— Я знаю, — сказал Менедем, удивляясь, что двоюродный брат счёл его таким невеждой. — Странно, что город на Кипре получил то же имя, что и остров у побережья Аттики, — он щёлкнул пальцами, — хотя нет, ничего удивительного.

— Расскажи, — попросил Соклей.

— Этот Саламин основал Тевкр, так? — спросил Менедем.

— Говорят, что так, — ответил Соклей.

— Тевкр ведь был незаконнорожденным сыном Теламона, так? — Менедем подождал, пока Соклей склонит в согласии голову, и продолжил: — а кто законный сын Теламона?

— Это ты знаешь "Илиаду" вдоль и поперек, — ответил Соклей.

— Ну же, давай, — подбодрил Менедем, — все знают, сын Теламона — это…

— Аякс, — дал верный ответ Соклей. Менедем одобрительно хлопнул руками. Соклей продолжил: — Я понял, сейчас понял. Раз в "Илиаде" есть два эллинских героя по имени Аякс, значит должно быть и два места, названных Саламин.

— Нет, нет, нет, — с жаром возразил Менедем и только тогда заметил хитрый блеск в глазах кузена. — Ты просто какодемон![3] — взорвался он. Соклей громко расхохотался, когда Менедем уставился на него: — А я скажу тебе этот проклятый ответ! Ты… ты… насмешник. — Соклей признательно поклонился. Менедем упрямо продолжал: — Тевкр основал этот Саламин, а его сводный брат Аякс был правителем Саламина в Аттике. — Он процитировал "Илиаду":

Мощный Аякс Теламонид двенадцать судов саламинских

Вывел и с оными стал, где стояли афинян фаланги [4]

Так что, как видишь, этот Саламин назван в честь другого, несмотря на твои шуточки.

— Поговаривают, что афиняне сами поместили эти две строки в перечень кораблей, чтобы оправдать свои притязания на остров Саламин, — сказал Соклей.

Эти слова поразили Менедема. Ему поэмы Гомера виделись идеальными и неизменными из поколения в поколение. Добавление строк по политическим мотивам казалось столь же чудовищным, как и подмешивание не-пойми-чего в ячмень ради выгоды. Но если люди подмешивали, а они это делали, то почему бы им и не добавлять строки?

— Но не могу возразить на твои аргументы. Если Аякс был правителем Саламина, и если Тевкр основал этот Саламин, то этот Саламин назван по имени первого. Ты можешь думать логически, когда хочешь. Вот бы тебе хотелось этого почаще.

Менедем едва ли заметил подковырку. Он размышлял об остальной части "Илиады". Как Менедем ни старался, он не смог вспомнить, чтобы Аякса Великого где-то связывали с Менесфеем, только в Перечне кораблей. Его корабли иногда упоминались вместе с кораблями Протесилая, который первый высадился у Трои и первый из греков погиб там. Иногда он сражался вместе с другим, Аяксом Малым. За исключением этого эпизода он не имел отношения к афинянам.

— Мерзость, — прошептал Менедем.

— Что? — спросил Соклей.

— Извращать "Илиаду" в угоду политике.

Соклей сладко улыбнулся.

— Хочешь я огорчу тебя по-настоящему?

— Как? — подивился Менедем, — а оно мне нужно?

— Я не знаю. Может нужно? — ответил вопросом на вопрос его кузен. — Вот как: есть пара строк вместо тех, что ты процитировал, строки, что связывают Саламин с Мегарой, которые тоже претендуют на древность. Но эти строки не говорят, сколько кораблей Аякс привел к Трое, как это делает Перечень кораблей для остальных мест и героев, так что они, скорее всего, тоже не подлинные.

— Ну так что же Гомер говорил на самом деле? — спросил Менедем, — Он всё равно не мог выбросить Аякса из поэмы, тот слишком известный воин. Аякс — единственный среди горюющих ахейцев, кто продолжил сражаться во время вылазки Гектора. Поэт не стал бы, не смог бы просто забыть о нем в Перечне кораблей.

Кузен пожал плечами.

— Согласен. На него это не похоже. И афинские строки, и строки из Мегары подозрительны. Не думаю, что сейчас есть хоть какой-то способ узнать, что на самом деле пел Гомер изначально.

Это тоже обеспокоило Менедема, который хотел думать, что слова Гомера передавались без изменений из поколения в поколение. Что значить быть эллином — во многом описано в "Илиаде" и "Одиссее". Конечно, быть эллином — значило тщательно исследовать мир, в котором живёшь. Поэмы Гомера — часть мира, в котором жили эллины, а потому… Менедем до сих пор желал, чтобы люди держали руки подальше от них.

Размышляя над этим, он чуть не промахнулся мимо входа в гавань Саламина, который был ещё уже, чем вход в Великую гавань Родоса — шириной в десять или двенадцать кораблей, поставленных бок о бок. Замечтайся Менедем ещё чуть-чуть, пришлось бы идти задним ходом, чтобы вернуться. Соклей отпустил бы колкость, Диоклей бы ничего не сказал, но это презрительное молчание ранило бы сильнее. На крутобоком корабле пришлось бы лавировать против ветра, что намного хуже, чем просто неловкая ситуация.

"Афродита" вошла в гавань, полную кораблей: огромные военные галеры с орлом Птолемея (у некоторых на опущенных парусах, и у всех — на вымпелах на носу и корме), мелкие рыбацкие лодки, порой рассчитанные всего на одного человека, и всевозможные другие корабли и суденышки.

— Столпотворение, прямо как на Косе в прошлом году, — заметил Диоклей.

— Полагаю, даже хуже, — возразил Соклей. — Похоже, каждый третий корабль — финикийский. Никогда раньше не видел столько иностранных кораблей в одном месте.

— Думаю, ты прав, — вмешался Менедем. Отличие финикийских кораблей от эллинских не в конструкции — оба народа строили корабли примерно по одной схеме, но в тысячах мелочей — от оттенка краски, чтобы подчеркнуть глаза на носу корабля, до манеры укладывать канаты, не считая уж очевидного факта, что финикийские моряки оставались полностью одетыми даже в теплую погоду, а это просто кричало о варварской принадлежности кораблей.

— Интересно, а мы им кажемся такими же странными, как они нам? — задался вопросом Соклей.

— Если так, то, клянусь богами, это плохо, — ответил Менедем, — они сражались за царя царей против Александра и проиграли, так что им лучше уж привыкнуть к такому.

— Вон свободное место, шкипер, — указал Диоклей.

Менедем пожалел, что нет финикийского корабля, который намерился бы встать туда же. Он мог бы добраться туда первым и отпраздновать свою личную победу над варварами. Но соперников у него нет. "Афродита" скользнула к причалу. Гребцы сделали несколько гребков в обратную сторону, гася инерцию, затем подняли весла и втянули их внутрь.

Моряки бросили канаты портовым грузчикам, набросившим их на причальные тумбы.

— Что за корабль? Откудова приплыли? — спросил один из саламинцев.

Усмехнувшись над старомодным кипрским диалектом, Менедем ответил:

— "Афродита" с Родоса, — он назвал себя и кузена.

— Да даруют вам боги удачный день, о наилучшие, — произнес местный, — а что за груз вы привезли досюдова?

— Мы привезли чернила и папирус, косский шелк, родосские благовония, великолепное оливковое масло с родной земли, книги для приятного времяпрепровождения, ликийские окорока и тающих во рту копченых угрей из Фазелиса.

— От которых, полагаю, так же тает серебро, — заметил саламинец, завистливо вздохнув, и посмотрел в сторону конца причала, — а теперь вам следует ответить ещё раз на те же вопросы, а может, и какие-то ещё.

И точно, в сторону акатоса с важностью вышагивал солдат. За последние пару лет почти в каждом порту у солдат имелись вопросы к ним, — кисло подумал Менедем. Иногда это были солдаты Антигона, иногда, как сейчас, Птолемея. Неважно, кто платил им (почти все они — наемники и их данный вопрос тоже не особо волновал). И отношение у них всегда одинаковое: простому торговцу следует принести благодарственную жертву в ближайшем храме за то, что они не забрали себе всё, что у него есть.

Этот офицер был просто великаном: светлокожий и с пронзительными серыми глазами.

— Кто такие? — прорычал он с акцентом, сильно отличавшимся от местного. Если это не македонец, значит Менедем их никогда раньше не слышал.

— "Афродита" с Родоса, — как и раньше ответил Менедем, а потом, не удержавшись спросил сам: — А ты кто?

— Я Клеоб… — македонец, вероятно, Клеобул, запнулся: — Здесь я задаю вопросы! — проревел он, — понятно? Это не ваше собачье дело, кто я такой. Понятно?

Соклей укоризненно застонал, как Менедем и предполагал. У него своя точка зрения. Умничать с македонцами не самая мудрая штука со стороны Менедема.

— Понятно? — снова прорычал офицер.

— Да, о великолепнейший, — ответил Менедем.

Соклей снова застонал, но македонец, как Менедем и надеялся, принял иронию за пугливую вежливость.

— Так-то лучше, — прорычал гигант, — а теперь скажи, что у тебя за груз и больше никакой болтовни.

Менедем позволил брату вмешаться в разговор. После того, как Соклей перечислил весь груз, офицер провел рукой по каштановым волосам с проседью.

— Книги? Кто собирается покупать книги?

— Те, кто любят читать? — предположил Соклей.

Македонец склонил голову. Похоже, эта идея была ему внове. Он пожал плечами и задал ещё один вопрос:

— Куда направляетесь?

— В Финикию, — неохотно ответил Менедем, — мы собираемся закупить пурпурную краску, бальзам и всё, что ещё сможем найти.

— Да? — взгляд серых глаз стал тяжелым и хищным. — Или вы здесь шпионите для Антигона Циклопа?

— Клянусь богами! — воскликнул Менедем, — в прошлом году мы оказали услугу Птолемею, а теперь его слуга называет нас шпионами. Мне это нравится!

— Услугу? Какую услугу? Постирушки? Или привезли ему пару чистых хитонов? — ухмыльнулся офицер. — Или вы нагнулись и оказали ему другие услуги? Вы довольно симпатичные, ему могло бы понравится. Как и вам.

Обвинение, что свободный взрослый эллин играл для кого-то роль мальчика — одно из самых ужасных оскорблений, какое только можно нанести. Менедем взъярился, его руки сжались в кулаки.

— Полегче, — пробормотал Соклей.

— Полегче? Я расскажу ему… — Менедем остановился. На Родосе он мог бы сказать македонцу всё, что угодно. Но не здесь. Саламин кипрский принадлежал Птолемею. Любой офицер хозяина Египта значил намного больше, чем торговец из далёкого полиса. Сдержаться было непросто, но Менедем справился.

— Нет, господин, — ответил он македонцу ледяным тоном, — в прошлом году мы доставляли Полемея, сына Полемея, из Халкиды на острове Эвбея, к Птолемею, который тогда находился в городе Кос одноименного острова.

Офицер изумленно открыл рот. Что бы он ни ожидал в ответ, точно не это. Он попытался отшутиться.

— Забавная история. И сколько же он вам за это заплатил?

— Один талант серебра, афинский талант, — ответил Соклей, — я отметил в этих торговых записях. Не желаешь ли ознакомиться?

— Нет, — прорычал македонец, резко развернулся и зашагал по причалу, алый плащ развевался вокруг него.

— Вот так! — воскликнул Менедем, — но скажи мне, чего ради ты возишь с собой торговые записи прошлого года? — его кузен скрупулезно учитывал каждую мелочь, но такое — даже для него чересчур.

Соклей ухмыльнулся.

— А я и не вожу, но, когда он посмеялся над идеей купить книгу, я предположил, что он неграмотен. Так оно и оказалось.

— Очень хитро, молодой хозяин, — восхитился Диоклей. — Просто невероятная хитрость.

— Это показалось мне разумным, — ответил Соклей, пожав плечами. — Но я восхищаюсь моим кузеном, когда тот македонский олух оскорбил его, он не потерял самообладания, а остался спокоен, и македонец в итоге остался в дураках.

Менедем не привык, просто не привык к восхищению со стороны Соклея, который, с большей готовностью мог назвать его тупицей, думающим лишь своим членом. К этому он уже привык. Но к такому…

— Огромное тебе спасибо, дорогой мой, — произнес он, — ты точно себя хорошо чувствуешь?

— Да, неплохо, спасибо, — ответил Соклей, — и я думаю, хотя и не могу быть вполне уверен, что ты наконец-то начал взрослеть.

— Я? — Менедем склонил голову, — это маловероятно, позволь мне заметить.

— Не думаю, — сказал Соклей, — я уверен, что пару лет назад ты бы обозвал его чем-нибудь мерзким, позаимствованным у Аристофана, что испортило бы всё дело.

Менедем обдумал сказанное. Как бы ему ни хотелось, этого отрицать он не мог. Менедем пожал плечами.

— Не обозвал и покончим с этим. А теперь, может, эти толстозадые любители мять сиськи оставят нас и позволят нам заняться делами.

— О да, — согласился Соклей, — снова Аристофан?

— Ну разумеется, мой дорогой, только самое лучшее.

Когда следующим утром Соклей и Менедем вошли на рыночную площадь Саламина, Соклей остановился, восхищённо осмотрелся и махнул рукой.

— Смотри, — воскликнул он, — финикийцы! Толпа финикийцев! — действительно, агора полнилась смуглыми крючконосыми людьми в длинных одеждах несмотря на теплый день. Хриплые гортанные звуки их языка смешивались с ритмичным напевом греческого.

Кузен расхохотался.

— Ну конечно же, здесь куча финикийцев, мой дорогой. Мы неподалеку от финикийского берега, на Кипре есть финикийские города, а все те финикийские корабли в гавани не могли приплыть без моряков и торговцев.

— Нет, конечно, нет, — согласился Соклей, — но теперь я узнаю, понимают ли они мой арамейский, и понимаю ли я их. Думал, мы столкнемся с ними в Ликии, Памфилии и Киликии, но… — он пожал плечами, — не столкнулись.

— Война, — объяснил Менедем, — Антигон правит Финикией, но Птолемей недавно захватил у него южное побережье Анатолии. Финикийцы, скорее всего, опасаются отправляться туда.

— Возможно да, возможно — нет, — не согласился Соклей, — Птолемей владеет и Кипром, так почему финикийцы не держатся подальше от Саламина?

— Для начала, как я уже сказал, на Кипре есть Китион и некоторые другие финикийские города, Птолемей правит и ими, — ответил Менедем, — во-вторых, он держит Кипр давно, так что здесь уже всё успокоилось. А в-третьих, если финикийцы не приплывут сюда, то не смогут приплыть больше никуда.

Поскольку брат был явно прав, Соклей не стал спорить с ним. Вместо этого он подошел к ближайшему финикийскому торговцу, парню, установившему прилавок с горшочками пурпурного красителя.

— Добрый день, господин мой, — произнес Соклей по-арамейски, его сердце тревожно забилось. — Не могли бы вы сказать своему слуге, из какого вы города? — говоря по-гречески, он не хотел бы казаться таким покорным даже македонскому генералу. Но арамейский, как он обнаружил к своему смятению, делал всё иначе.

Финикиец моргнул от удивления, затем широко улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами.

— Иониец, говорящий на моем языке! — удивился он; на арамейском все эллины звались ионийцами. — Да сгореть мне в огне, если ты не выучился ему от кого-то из Библа. Я прав, господин мой, или нет?

— Да, от кого-то из Библа, — Соклей едва удерживался от того, чтобы не пуститься в пляс от восторга. Этот парень понял его арамейский, а он сам понял его ответ.

Улыбка финикийца стала ещё шире.

— Твой слуга из Сидона, — ответил финикиец кивая, — меня зовут Абибаал, сын Эшмунхиллека. А как зовут моего господина?

Соклей назвался себя и имя своего отца, а также Менедема, прибавив:

— Он не говорит на арамейском.

— Это мелочь, — ответил Абибаал. Он кивнул Менедему как раньше Соклею и на хорошем греческом произнес: — Радуйся, мой господин.

— Радуйся, — ответил Менедем, хохотнув, и ткнул Соклея локтем под ребра, — видишь? Он говорит по-гречески.

— Говорит, — терпеливо согласился Соклей, — но вскоре мы окажемся в местах, где не говорят.

— Вы хотите продолжить на греческом? — спросил Абибаал на этом языке.

— Нет, — ответил Соклей на арамейском и вскинул голову, — я хочу говорить на вашем языке.

Абибаал снова кивнул.

— Все будет так, как вам угодно. Возрадуется ли твоё сердце при мысли о невообразимом множестве отличных качеств моей пурпурной краски? — он погладил один из горшочков на своем небольшом прилавке.

— Я не знаю, — ответил Соклей — уместная фраза. Он мгновение подумал и продолжил: — Насколько дороже ты продаешь её здесь по сравнению с Сидоном?

От такого вопроса Абибаал моргнул и расхохотался.

— Порази меня Эшмун, если мой господин сам не торговец.

— Да, — Соклей склонил голову. Затем вспомнил, что нужно кивать. Это казалось неестественным. — Прошу, ответь на вопрос твоего слуги, будь столь великодушен.

— Конечно, господин, ты же знаешь, всем нужно зарабатывать на жизнь, и…

— Да, да, — нетерпеливо согласился Соклей, — ты должен получить прибыль, но я должен тоже, — он указал сначала на сидонца, потом на себя, чтобы его точно поняли.

Терпение Абибаала начало истощаться.

— Здесь я беру всего на одну двенадцатую больше, чем в моем родном городе.

— Пошли отсюда, — сказал Соклей Менедему на греческом.

— Что случилось? — спросил кузен, — было похоже, будто что-то застряло у тебя в горле и ты не можешь откашляться.

— Что случилось, о наилучшие? — по-гречески крикнул Абибаал, когда оба родосца стали отходить от прилавка, — Что бы это ни было, я всё исправлю.

— Нет, ты солгал мне, — пояснил ему Соклей, тоже переходя на греческий, — никто не станет назначать столь маленькую прибыль после того, как перевез товар через море. Как я могу тебе доверять, когда ты не говоришь правды?

— Ты не найдешь в Финикии краски лучше, — произнес Абибаал.

— Может да, а может и нет. Ты солгал мне раньше, а потому теперь мне сложнее поверить тебе, — ответил Соклей, — но так ли это или нет, думаю, там я смогу найти краску дешевле, что я и намереваюсь сделать.

— Ты сказал это ему, — констатировал Менедем, когда торговец краской уставился им вслед.

— Не люблю, когда меня принимают за дурака, — на самом деле, Соклей мог вспомнить ещё пару вещей, что нравились ему ещё меньше. Пробормотав что-то неразборчивое, он продолжил: — На самом деле, мой дорогой, это ты станешь покупать краску и тому подобное в прибрежных городах, а я намерен отправиться в Энгеди и купить бальзам прямо у первоисточника.

— Я знаю, что ты намереваешься сделать, — голос Менедема не лучился счастьем, — одинокий, кое-как знающий местный язык эллин, шатающийся по стране полной варваров.

— Я вполне прилично разговаривал с Абибаалом.

— И, может быть, поговоришь так с кем-то ещё, а, может, и нет, — возразил кузен, — кроме того, одинокий путник просто напрашивается на то, чтобы его ограбили и убили, а мне бы хотелось снова тебя увидеть…

— Правда? Я не знал, что тебе не всё равно, — Соклей прищурился. Менедем засмеялся, но Соклей не собирался отказываться от своей цели: — Мы говорили об этом с конца прошлого лета. Ты знал, что я собираюсь делать.

— Да, но чем больше я думаю об этом, тем меньше мне это нравится, — ответил Менедем. Соклей начал злиться, но, прежде чем он успел хоть что-то произнести, брат продолжил: — Почему бы тебе не взять с собой четыре-пять моряков? Разбойники дважды подумают, прежде чем связываться с отрядом вооружённых людей.

— Я не хочу, — Соклей запнулся. Не такая уж и плохая идея, хотя есть и трудности: — Они говорят только на греческом, мне придется постоянно им переводить, кроме того, на берегу моряки хотят всё время проводить в пьянстве и разврате, а не путешествовать и торговать.

— Ну, думаю, что, если один из них найдет симпатичную девушку, то захочет с ней поторговаться, — невинно произнес Менедем. Соклей сделал грозное лицо, ухмыляясь, кузен продолжил: — Уж лучше я увижу, как ты вернёшься домой целым и невредимым, даже если тебе придется всё время приглядывать за своими стражниками.

— Придется заплатить им премию, чтобы удержать от таверн и борделей в городах, через которые мы будем проходить.

— Может, мы заплатим им после — за хорошее поведение? — предложил Менедем.

— Может, — Соклея пока это не убедило, — а может, никто из них не согласится куда-то идти ради премии, которую можно и не получить. Кроме того, кто сказал, что я хочу стать нянькой тем, кто не хотят идти со мной? И как я могу узнать хоть что-то о стране и её истории, если я буду всё время нянькой?

Менедем обвиняюще ткнул в него пальцем.

— Так вот в чем истинная причина! — воскликнул он, — ты отправляешься в это путешествие не ради бальзама. Ты хочешь разузнать, что это за иудеи такие, и изучить их забавные обычаи.

— Ну и что, если так? — ответил Соклей. Геродот путешествовал ради путешествий, так, по крайней мере, кажется из его истории. Соклей хотел бы такого же, но не везло. — Раз я привезу бальзам, то как ты можешь жаловаться, если я делаю что-то ещё?

— Как? Да легко. Ты никогда не упускаешь шанса постонать, если я нахожу чью-то заскучавшую и симпатичную жену, чей муж не даёт ей того, чего она желает.

Несправедливость замечания шокировала Соклея.

— Спать с чужими жёнами, особенно жёнами наших клиентов, — плохо для дела, и тебя могут убить. Вспомни Галикарнас, вспомни Тарс.

— Позволить себя ограбить и убить потому что ты достаточно глуп, чтобы путешествовать в одиночку — тоже плохо для дела, — резонно заметил Менедем, — и тебя могут убить. И это совсем не так приятно, как спать с чужими жёнами. Так что или берёшь сопровождающих, или вообще не едешь в Энгеди.

Соклей пристально посмотрел на брата.

— Тогда я заключу с тобой сделку. Я возьму эскорт, если ты поклянешься не спать с чужими жёнами в этом сезоне мореплавания, а если станет так уж невмоготу, пойдешь в бордель и тебе полегчает.

— В борделе — вовсе не то же самое, как ты знаешь, — заметил Менедем, — девушкам приходится давать тебе то, зачем ты пришел, хотят они того или нет, а они чаще всего не хотят. И нет никого искуснее, чем жена, которой муж очень давно не уделял внимания, сам знаешь, всегда приятнее, когда женщина тоже получает удовольствие.

— Я получу больше удовольствия, отправившись в Энгеди один, — ответил Соклей.

— До тех пор, пока первая же стрела не угодит тебе под ребра.

— В твоих играх тоже есть такая вероятность. Ты просишь меня отказаться от чего-то, но не хочешь сделать то же самое. И где справедливость?

— Клянусь Зевсом, я здесь капитан, — ответил Менедем.

— Но ты не Зевс, даже если клянешься им, и ты — не тиран. Так мы заключим сделку или нет? Может, я просто сам пройдусь по побережью и к воронам лучшую цену за бальзам из Энгеди.

— Что? Это бунт! — взорвался Менедем, — мы отплыли на восток, чтобы купить бальзам, ты выучил этот ужасный язык, чтобы иметь возможность его купить, а теперь ты говоришь, что не отправишься туда, где его делают?

— Только не с отрядом прилипших, взбешённых моряков, если только ты не дашь мне что-то взамен. Это не бунт, мой дорогой, это торг. Или ты хочешь сказать, что не можешь удержаться подальше от чужих жён, пока я не вернусь из Энгеди? Что ты за слабак тогда?

— Ну ладно! — Менедем пнул ногой по земле, во все стороны полетели камни: — Хорошо. Ты отправишься с сопровождающими, а я не осмелюсь приставать к чужим жёнам, пока ты не вернёшься. Какую клятву ты от меня хочешь? — он поднял вверх руку. — Погоди, я знаю! Сначала нам нужно немного вина, — на бурлящей агоре Саламина купить что-то — дело пары мгновений. — Так, хорошо. Вот: исполняя обещанное, да изопью я из этого источника, — он отхлебнул вина и передал чашу Соклею, который сделал то же самое, Менедем закончил, — но, если я нарушу её, да будет чаша полна воды. Теперь повтори после меня.

Соклей так и сделал, и произнес:

— Хорошая клятва. Но почему ты избрал такую странную форму "исполняя обещанное"?

Кузен ухмыльнулся.

— Это концовка клятвы, которой Лисистрата и остальные женщины клянутся в комедии Аристофана — клятвы не давать своим мужьям возлечь с ними, пока они не закончат Пелопонесскую войну. Она подходит к нашему случаю, правда?

Соклей, смеясь, склонил голову.

— Вряд ли что-то ещё может подойти лучше, мой дорогой. Допьём вино?

Вино они допили и вернули чашу тощему эллину, продавшему им вино.

К тому времени как они прошли через рыночную площадь, Соклей вдоволь напрактиковался, говоря: "Нет, спасибо, не сегодня" и подобные фразы на арамейском.

Финикийцы и эллины непременно хотели что-нибудь продать родосцам. Соклей мог запросто потратить все имеющиеся оболы. Мог ли он потом с прибылью продать купленное — другой вопрос, хотя он потратил кучу времени, убеждая в этом торговцев Саламина.

Так же он обнаружил, что продать оливковое масло зятя может оказаться ещё сложнее, чем он опасался. Когда бы он не заговаривал о масле с торговцем эллином или финикийцем, тот закатывал глаза и произносил что-то вроде "у нас его и дома полно".

Утомившись, Соклей протестовал:

— Но это лучшее масло, самого первого урожая, самого первого отжима. Боги не сделают масла лучше.

— Пусть будет, как ты скажешь, мой господин, — говорил ему финикиец, — пусть всё будет как ты говоришь. Разумеется, я заплачу немного сверх за качественное масло, но немного, потому что разница между отличным маслом и обычным намного меньше разницы между отличным вином и обычным вином. В этом всё дело. Ты мало найдешь тех, кто почувствует разницу. Крайне мало. Моё сердце разрывается от печали, сообщая тебе это, мой господин, но дела обстоят именно так.

Соклей возмущался бы намного сильнее, если бы не слышал подобное раньше от торговцев всего южного побережья Анатолии. Соклей продолжал попытки, размышляя, была ли идея подтолкнуть отца разрешить Дамонаксу жениться на Эринне такой уж хорошей.

— Что ты намерен сделать с этим маслом? — мрачно спросил Менедем после того, как ему перевели ответ.

— Сожжём в лампах, мне всё равно, — ответил Соклей, — вотрём в себя. Будь мой зять сейчас здесь, я бы поставил ему такую клизму с этим маслом, пока не лопнет.

— А я думал, только мне нравится Аристофан, — удивленно рассмеялся Менедем.

— Ничего не буду говорить об Аристофане, — ответил Соклей, — но вот, что я скажу: прямо сейчас мне мой зять не так уж нравится.

— Мы могли взять с собой кучу всего, что намного легче продать, — согласился Менедем. — Вероятно, мы бы на этом и заработали больше.

— Я знаю, знаю, — Соклей начал думать об этом ещё до того, как рабы Дамонакса загрузили масло на "Афродиту". — По крайней мере, у нас осталось место для прочего груза. Дамонакс хотел загрузить нас по планширь, если помнишь. Я уговорил отца этого не делать.

— Неплохо, согласен, — отозвался Менедем, — в противном случае мы бы вернулись из плавания не продав ничего. Это, во-первых. И вот что я тебе ещё скажу: так или иначе, мой отец умудрится обвинить меня во всех неудачах.

Он часто жаловался на отца. Соклей никогда не испытывал особых затруднений с дядей Филодемом, с другой стороны, он ему не сын. А исходя из того, что он видел, у Менедема были основания жаловаться.

— Так что же между вами происходит? — спросил Соклей, — что бы это ни было, неужели нельзя найти способ это исправить?

— Не знаю. Сомневаюсь, что это возможно, — неожиданно мрачно ответил Менедем. Судя по голосу, он или говорил неправду, или, по меньшей мере, не говорил всей правды.

Соклей подумывал потребовать у него ответ. Менедем уже несколько раз уворачивался, когда Соклей задавал ему подобные вопросы. Как будто он знал ответ, но не хотел никому его говорить, возможно, даже самому себе. Что же это могло быть? Неуемное любопытство Соклея чуяло это, как молосская собака чует запах зайца, но ничего не обнаружило.

Поэтому смена темы была хорошей идеей.

— В наши дни правитель Саламина и все прочие мелкие кипрские царьки должны платить дань Птолемею. Интересно, как им это нравится? — произнес он.

— Не слишком уж, если я не ошибаюсь, а я думаю, что не ошибаюсь, — ответил кузен. Соклей склонил голову в знак согласия, и Менедем задумчиво продолжил: — Странно, почему в городах на Кипре, в которых живёт куча эллинов, есть цари, когда в большинстве полисов в Элладе и Великой Элладе царит демократия, олигархия или что-там-ещё.

— Есть ещё и Спарта, — заметил Соклей.

— Я сказал: в большинстве полисов. Я не сказал, что во всех, а Македония — не полис, да и царь у них тоже есть.

— В настоящий момент царя у них нет, именно поэтому все эти стратеги и стучат друг другу по голове всем, что подворачивается под руку, — уточнил Соклей. Потом немного подумал: — Это, кстати, интересный вопрос.

— Ну так выдай мне интересный ответ.

— Хмм. В одном Кипр и Македония схожи: оба находятся на краю эллинского мира. В подобных местах пережитки прошлого живут долго. Послушай кипрский диалект. А македонский ещё хуже.

— Соглашусь. Я даже не уверен, что это можно назвать греческим. Но скажи мне тогда, о наилучший: разве цари — это пережитки прошлого? А как же Александр?

— Конечно же, нет, — ответил Соклей, как будто отвечая на вопрос Сократа в диалоге Платона. В тех диалогах, однако, Сократу достались лучшие строчки. Сейчас у Соклея теплилась надежда, что лучшие будут у него.

— Но даже если Александр был особенным, то царская власть — нет. В большей части Эллады она архаична. Спарта — самый консервативный полис. Прибавь её к царям, застрявшим в этой глухомани и в Македонии, и другим доказательствам…

— Каким другим доказательствам? — перебил Менедем.

— Взгляни на Афины, например. В Афинах царей нет уже со времён мифов и легенд, с тех пор как царь Кодр отправился на битву, зная, что его убьют, но это дарует его городу победу.

— Тогда к чему разговор про Афины?

— Если ты позволишь мне закончить, мой дорогой, то я расскажу тебе. В Афинах нет царя уже целую вечность, но есть архонт, называемый царем, занимающий место царя в некоторых религиозных церемониях. Так что Афины — это место, где когда-то был царь, которое показывает, что у них был царь, сохраняя выборное лицо с этим титулом, но без власти, полис, который нуждается в нем не более, чем птица нуждается в скорлупе яйца, из которого вылупилась. Понимаешь? Доказательство.

— Ну, если ты пойдешь с этим на суд, то не уверен, что ты убедишь достаточно присяжных, чтобы добиться осуждения, но меня ты убедил, так я скажу, — Менедем хлопнул в ладоши.

Соклей усмехнулся. Он не выиграл спор, точнее, Менедем не признал, что он победил в этот раз. Но его двоюродный брат добавил:

— Неважно, насколько устарела царская власть, македонские генералы играют ту же самую роль, разве что называются иначе, и, похоже, им это очень нравится.

— Конечно, нравится, — согласился Соклей, — они все богатые, как только можно представить, особенно Птолемей, и никто не осмелится им отказать. Как же такое может им не нравиться? Но нравится ли это подданным в их царствах? Это, вероятно, уже другой вопрос.

— Если не брать в расчет Македонию, большинство этих подданных — просто варвары. Они не знают, что такое свобода, поскольку до прихода македонцев жили под властью персидских царей, — ответил Менедем, — а судя по тому, что я слышал, египтянам не нравится ничто чужеземное.

— Да, мне доводилось слышать то же самое, — согласился Соклей. — Со слов Химилкона, похоже, что иудеи тоже не жалуют чужеземцев.

— Тем больше причин, чтобы ты взял с собой сопровождение, если те, с кем ты хочешь вести дела, хотят тебя убить, потому что ты чужеземец…

— Никто не говорил, что они хотят убить меня, — вмешался Соклей, — и я согласился взять с собой несколько моряков, припоминаешь? Лучше бы тебе вспомнить, а заодно вспомнить и о том, на что ты согласился. Помнишь?

— Да, о наилучший, — угрюмо ответил Менедем.

Менедем сердился, пока они шли с рыночной площади Саламина обратно в гавань. Никаких чужих жён, даже малейшей возможности до конца сезона мореплавания? Он уже почти пожелал, чтобы его придурок-кузен отправился в путь один, и его там прирезали. Ну и поделом ему тогда.

Обдумав эту мысль, Менедем неохотно, очень неохотно, покачал головой. Он любил Соклея, почти по-отечески, и они могут заработать кучу на бальзаме из Энгеди, если привезут его в Элладу не переплачивая финикийским посредникам.

Всё как всегда…

— Жертвы, что я приношу, — прошептал он.

— Ты о чем? — переспросил Соклей.

— Не важно, — ответил брат, — мне придется объяснять своему отцу и твоему, как я отдал тебя на растерзание разбойникам, и это меня беспокоит сильнее, чем следовало бы. Примерно так же, как тебя — отправиться с эскортом. И если мне придется за это расплачиваться, то придется, вот и всё.

Тут Соклей указал на необычное строение слева и совсем другим тоном поинтересовался:

— Что это?

— А меня-то зачем об этом спрашивать? — в свою очередь спросил Менедем, — я не знаю. Выглядит забавно, чем бы это ни было, правда? — Чем больше он смотрел на него, тем необычнее здание казалось. — Какое-то святилище, да?

— Ума не приложу, — Соклей тоже уставился на здание. Фундамент из глиняных кирпичей, на котором груда чего-то, напоминающего уголь. Статуи мужчины, женщины и троих детей окружали странную постройку. Обычно застенчивому Соклею любопытство могло придать смелости, он преградил дорогу проходящему мимо саламинцу и спросил: — Прошу прощения, но не мог бы ты сказать, что это за сооружение?

— Вы что, не знаете? — удивился местный, но, когда оба брата отрицательно тряхнули головами, ответил, — разумеется, это кенотаф царя Никокреона.

— Проклятье! — Менедем щелкнул пальцами, злясь на самого себя: — Мне следовало бы самому вспомнить. Птолемей заставил его покончить с собой, когда захватил Кипр, да? Так что в Саламине больше нет царя, Соклей. Два или три года назад — ещё был. Я слышал об этом на Родосе.

— Да, ты прав, — подтвердил саламинец, — но не только сам Никокреон покончил с собой, но и его жена и дети. Этот монумент воздвигнут в память о них. Прощайте, — местный пошел дальше.

— Птолемей не любит убивать людей, — заметил Менедем, — может, он думает, что на его руках нет крови, если он заставляет их покончить с собой. В прошлом году — Полемей на Косе, Никокреон — здесь. Осмелюсь предположить, Полемей это заслужил, я бы никогда не доверял ему.

— Клянусь египетской собакой, Никокреон тоже это заслужил, — кровожадно заявил Соклей, — я позабыл, что Птолемей заставил его сделать, но он заслужил много худшее.

— Почему? — полюбопытствовал Менедем, — никогда не слышал о нем, пока на Родосе не узнал, что он покончил с собой. Жизнь слишком коротка, чтобы уделять внимание каждому мелкому кипрскому царьку.

— Жизнь никогда не коротка, чтобы уделять чему-либо внимание, — не согласился Соклей.

Менедем мог бы побиться об заклад, что брат выдаст что-то подобное.

— Но ты-то как раз забыл о смерти Никокреона, если припомнить.

— Мне не следовало бы, — Соклей покраснел, — содеянное им заслуживает того, чтобы об этом помнили, уделяешь ли ты подобному внимание или нет.

— Ну теперь ты раздразнил мое любопытство, что же он сделал, мой дорогой?

— Он тот мерзавец, что запытал Анаксарха из Абдеры до смерти, — ответил Соклей. Менедем явно ничего не понял, и Соклей продолжил: — Анаксарх — это философ, последователь школы Демокрита.

— О, так я о нем слышал, — с некоторым облегчением ответил Менедем, — тот парень, что говорил "всё состоит из крохотных частиц, слишком малых, чтобы разделить их дальше", атомы, да? — к его облегчению Соклей согласно склонил голову. Менедем закончил мысль: — Ну ладно, Анаксарх его последователь, и что с того?

— Анаксарх был из тех, кто говорил то, что думает. Когда Александра ранили, Анаксарх указал на его рану и произнес "вот кровь человека, а не бога". Но Александр его любил и не обиделся. С Никокреоном же всё вышло иначе.

— Ну ты и заноза, ты знаешь об этом? Будь ты гетерой, у тебя было бы столько поклонников, что ты бы не знал, что с ними делать. Ты всегда обещаешь, обещаешь и почти ничего не делаешь, — Менедем ткнул брата пальцем под ребра.

— Будь я гетерой, мужчины бы с криками ужаса разбежались, и я не имею в виду свою бороду, — возразил Соклей, — я знаю, какая у меня внешность.

До того, как у Менедема начала расти борода, у него было множество поклонников, но никто не обращал внимания на его высокого, неуклюжего двоюродного брата. И тогда, и сейчас Соклей хорошо притворялся, что это его не заботит. Но в глубине души это, должно быть, раздражало. Сейчас, десять лет спустя, Менедем видел, как раздражение прорвалось наружу, и сделал вид, что ничего не заметил. — А что не так с Никокреоном? Что? Что сделал этот Анаксагор?

— Анаксарх, — поправил Соклей, — Анаксагор тоже философ, но жил уже давно, во времена Перикла.

— Ну хорошо, Анаксарх, — согласился Менедем, радуясь, что отвлек брата от мыслей о себе. — Что же он такого сделал, что милый Никокреон так разгневался?

— Вот этого я не знаю, не уверен, но это что-то особенное, потому что Никокреон придумал для него особенную смерть, — ответил Соклей, — он бросил его в огромную каменную ступку, где его забили насмерть железными молотами.

— Ого! — изумился Менедем, — ужасная смерть. Он хоть достойно умер?

— Анаксарх? Да, именно так, — подтвердил Соклей, — он приказал саламинцам, — продолжайте избивать моё тело, потому что вам не тронуть мою душу. Это так разозлило Никокреона, что он приказать вырвать Анаксарху язык, но тот, опередив палача, откусил его себе сам и плюнул им в лицо Никокреона. Так что, как видишь, братец, когда Птолемей приказал Никокреону покончить с собой, он умер лучше, чем заслуживал. Если бы я отдавал приказы…

— Ты рассуждаешь столь же кровожадно, как и македонцы, — заявил Менедем, с непривычной настороженностью поглядывая на Соклея. — Чаще всего ты такой незлобивый, как никто из всех, кого я когда-либо знал. Хотя время от времени… — он покачал головой.

— Всякий, кто пытается убить знания, убить мудрость, заслуживает всего, что с ним происходит. Например, то грязное шлюхино отродье, пират, что украл череп грифона. Попадись он мне в руки, я бы послал за палачом в Персию и ещё за одним в Карфаген, а затем наблюдал бы, кто сумеет причинить больше страданий. Я бы с радостью заплатил обоим палачам.

Менедем начал было смеяться, но взглянул на Соклея и поперхнулся смехом — выражение лица брата говорило, что он вовсе не шутил. Тому пирату повезло, что он удрал с "Афродиты". И ещё больше повезло, если он не жаловался по тавернам, что прихватил старые кости вместо добычи поценнее. Если бы слух о подобном ворчании донёсся до Соклея, пирату пришлось бы жить дальше, постоянно озираясь по сторонам.

Когда они вернулись на торговую галеру, оказалось, что Диоклей кое-что разузнал.

— Здесь в одном из постоялых дворов играет отличный кифарист из Коринфа, — сообщил келевст, — говорят, это первый кифарист в Саламине с тех пор как Никокреон вышвырнул Стратоника в море. Теперь царь мертв, кифаристы больше не прячутся.

— Клянусь Зевсом! — воскликнул Менедем, — Никокреон убил ещё одного?

— Ещё одного? — переспросил Диоклей.

— Но тебе следует помнить, что не царь убил Сократа.

— Демократия тоже не идеальна, боги знают, — произнес Соклей, — не живи мы при демократии, то, например, не слушали ли бы, как Ксанф на каждом собрании бубнит и бубнит.

— Ты прав, — согласился Менедем, — ещё один повод порадоваться, что на полгода убрались с Родоса и отправились торговать.

— Жаль, что не услышать Стратоника, но кто тот кифарист, о котором ты слыхал, Диоклей?

— Его зовут Арейос, — ответил келевст.

Менедем толкнул локтем Соклея:

— Что такого сказал о нем Стратоник, о наилучший?

— Однажды он пожелал ему отправиться к воронам. Это всё, что я знаю.

— Похоже, Стратоник всем желал отправиться к воронам, — заметил Менедем, — так что это не делает Арейоса чем-то особенным. Не думаю, что нам так уж стоит его увидеть.

— А что ещё делать в Саламине ночами? — спросил Соклей.

— Напиваться. Предаваться любви, — Менедем обозначил две очевидных альтернативы в любом портовом городе. Да и в удаленном от моря городе тоже, если подумать.

— Можем пить и слушать Арейоса одновременно, — возразил его брат. — А если захочешь женщину или мальчика, вряд ли их придется долго искать.

— Он прав, капитан, — заметил Диоклей.

— Да. Он постоянно прав, — Менедем ткнул Соклея под ребра. — Если ты такой умный, почему до сих пор не богатый?

— Потому что плаваю вместе с тобой? — невинно предположил Соклей. Пока Менедем не успел рассердиться, он продолжил: — Пару сотен лет назад люди задавали Фалесу Милетскому такой же вопрос, пока ему не надоело. Однажды он скупил всё оливковое масло в тех краях, а после перепродал и разбогател.

— Рад за него. Не думаю, что есть такой закон, в котором бы говорилось, что философы не могут радоваться серебру как остальные, — заявил Менедем, — и я не думаю, что он разбогател, пытаясь продать свое масло в соседних полисах, в которых и своего масла хоть залейся.

Соклей скорчил гримасу.

— Я тоже так не думаю. Нам просто нужно постараться его продать. Вот и всё.

Соклей и Менедем рассказали келевсту про Анаксарха. Потом Менедем спросил:

— Что случилось со Стратоником?

— Ну, он говорил о семье Никокреона свободнее, чем следовало бы, — ответил келевст, потому царь его и утопил.

— Что-то знакомое, не правда ли? — заметил Соклей, и Менедем качнул головой. Соклей продолжил, — верю в то, что произошло со Стратоником. Я видел его в Афинах несколько лет назад. Великолепный кифарист, но он говорил всё, что придет ему в голову, и не думал о том, где он находится и с кем разговаривает.

— Расскажи подробнее, — потребовал Менедем.

— Это он назвал Византию подмышкой Эллады, — сказал Соклей, и Менедем расхохотался. — А однажды, уходя из Гераклеи, он начал опасливо оглядываться по сторонам, и кто-то спросил его, почему. "Стыдно, если меня увидят, — ответил он. — Всё равно что выходить из борделя".

— Ничего себе, — сказал Менедем. — Да уж, вряд ли они поладили с Никокреоном.

— Он ни с кем не ладил. Когда он играл в Коринфе, одна старуха все время таращилась на него, и он в конце концов спросил, в чем дело. "Удивительно, как твоя мать носила тебя девять месяцев, если мы не можем вынести и дня". Но во имя Аполлона, Менедем, он играет на кифаре как никто другой со времён Орфея.

— Конечно, иначе его утопили бы раньше. — Менедем повернулся к Диоклею: — А как он поссорился с царем Саламина?

— Я знаю, что он оскорбил двух сыновей Никокреона, но не знаю, как, — ответил келевст. — Но однажды жена царя — её звали Аксиотея — за ужином случайно испортила воздух, и когда позже она наступила своими туфлями из Сикиона на миндальную скорлупу, Стратоник выкрикнул: "Звук совсем не похож".

— Ой-ой, — вскричал Менедем, — Скажи он такое кому-то из моей семьи, я сам, наверное, надавал бы ему по роже.

— Да, но стал бы ты его убивать? — спросил Соклей. — Вот в чем беда с Никокреоном — никто не мог остановить его, если он решил убить или пытать кого-нибудь. В этом беда всех царей, на мой взгляд.

— Я демократ не хуже тебя, дорогой мой, — ответил ему Менедем.

Ответ был достаточно мягок, чтобы удержать Менедема от дальнейших жалоб. Он знал, что Соклею тоже не хотелось брать масло на "Афродиту", даже если оно принадлежало его зятю. Со вздохом он повернулся к Диоклею. И где играет этот Арейос?

— Тут недалеко, — ответил келевст. — Я сам собирался туда пойти, немного послушать и посмотреть, сколько они дерут за вино. Вы со мной?

— Почему нет, — ответил Менедем, а Соклей согласно склонил голову.

Диоклей привел их к таверне, где выступал кифарист. Увидев её, Менедем засмеялся. Соклей присоединился к нему и сказал:

— Назовем её "Месть Стратоника".

Кенотаф Никокреона находился всего в пятнадцати-двадцати кубитах и статуя покойного царя Саламина смотрела на таверну.

— Играй громче, Арейос, — сказал Менедем. — Будем надеяться, что тень Никокреона слушает.

Когда они вошли, внутри было полно народу. Слышались устаревший кипрский диалект, македонский, несколько менее привычных вариантов греческого и разнообразные гортанные звуки от стола, за которым сидели финикийцы.

— Клянусь египетской собакой! — воскликнул Менедем. — А это не Птолемей? — он указал на мужчину средних лет с резкими чертами лица, сидевшего за лучшим столом.

— Не может такого быть, — ответил Соклей. — Прошлой осенью он вернулся с Коса в Александрию со своим новым ребенком. — Он щелкнул пальцами. — Это, должно быть, его брат Менелай. Он правит Кипром.

— Хм, полагаю, ты прав, — согласился Менедем, взглянув ещё раз. — А они очень похожи.

Возможно, почувствовав их взгляды, Менелай посмотрел в их сторону, улыбнулся и помахал. Менедем вдруг обнаружил, что машет в ответ. Брат Птолемея казался дружелюбнее, чем властитель Египта.

— У него на плечах груз поменьше, — возразил Соклей, когда Менедем высказал это вслух.

Менедем поразмыслил и склонил голову:

— Не удивлюсь, если ты прав.

Менелай со своими офицерами занял лучшие столы в заведении, и капитану родосского торгового судна пришлось брать то, что осталось. Соклею единственному удалось заметить стол в глубине таверны. Все трое устремились, чтобы занять его, и едва успели вперёд какого-то человека, который, судя по золотым кольцам и гиматию с алым подолом, мог купить их всех вместе взятых и снова продать. Человек недобро оглядел их, прежде чем отправиться искать другое место.

Взгромоздившись на стул, Менедем обнаружил, что почти не видит возвышение, на котором будет выступать Арейос.

— Он тебе не флейтистка на симпосии, — сказал Соклей в ответ на его жалобы. — Мы пришли слушать, а не смотреть, как он танцует или раздевается.

— Знаю, но я хотел бы знать, как он выглядит, — ответил Менедем.

Его ворчание прервала служанка:

— Чего желают выпить благороднейшие?

Менедем спрятал улыбку. Ему нравилась кипрская речь — все равно что слушать Гомера и его современников.

— Что у вас есть?

— Вино с Хиоса, и Коса, и Лесбоса, и Тасоса, и Наксоса, и… — женщина перечислила почти все острова Эгейского моря и прилегающие к нему регионы материка. — И, конечно, у нас есть местное вино и вино из фиников, которое так любят финикийцы.

— Чаша местного вина меня вполне устроит, — сказал Менедем.

— И меня, — добавил Диоклей.

Судя по взгляду, женщина про себя обозвала их скупердяями, но Менедема это не заботило. В таком заведении наверняка увеличивают прибыль, называя дешёвое вино чем-то совершенно иным и продавая его втридорога. Заказывая местное, он хотя бы знал, что получит.

— А ты, благороднейший, — женщина спросила Соклея, когда он сам ничего не сказал.

— Чашу финикового вина, если можно, — ответил Соклей. Пожав плечами, женщина удалилась.

— Зачем тебе это мерзкое пойло, молодой господин? — поинтересовался Диоклей.

— Мы направляемся в Финикию. Неплохо бы узнать, что нравится финикийцам, согласен? Если оно мерзкое, я не стану снова его пить.

Спустя неприлично долгое время служанка принесла вино. Менедем попробовал местное и скорчил гримасу. Он не ждал многого и не получил. Диоклей выпил не жалуясь. Менедем сделал ещё глоток и пожал плечами. Ненамного хуже вина, которым на "Афродите" поили команду.

— А как твоё, Соклей? — спросил он.

Двоюродный брат протянул дешёвую глиняную чашу.

— Попробуй сам, если хочешь.

— Почему бы и нет, — сказал Менедем, хотя ответ и так был очевиден, осторожно отпил и вернул чашу Соклею. — На мой вкус слишком сладкое и вязкое как клей. Пусть финикийцы пьют, сколько влезет, если им так хочется.

— Я бы тоже не стал его пить каждый день, — сказал Соклей, — но и не считаю таким ужасным, как говорит Диоклей. Уж точно лучше, чем вода.

— Надо думать, — согласился Менедем. — Что может быть хуже?

— Та кислая бурда, что фракийцы, кельты и фракийцы варят из ячменя. Все говорят, что пиво — редкостная дрянь. Это хотя бы пытается быть похожим на вино. — Он отпил ещё немного и задумчиво почмокал губами. — Да, могло быть и хуже.

Фракийцы используют сливочное масло вместо оливкового. Каждому ясно, что у них нет вкуса, — заявил Менедем. Соклей и Диоклей согласно склонили головы, и для пущей убедительности начальник гребцов скорчил гримасу отвращения.

На помост вышел толстый, увешанный драгоценностями человек — Менедем предположил, что это был владелец таверны — и заговорил на греческом с гортанным финикийским акцентом:

— Радуйтесь, о наилучшие! Приветствую и прекрасных женщин, что находятся здесь, с нами в этот вечер.

Эти слова заставили Менедема оглядеться, а Соклея резко кашлянуть.

— Прекрати, — сказал ему Менедем. — Гетеры — это не жены.

Соклей развел руками, признавая его правоту. Менедем заметил парочку женщин. Они закрывали лицо, как порядочные матроны, но будь они действительно таковыми, не пришли бы в таверну. Одна сидела с крупным македонянином за пару столов от Менелая и его друзей. Другая составляла компанию человеку, имеющему лоснящийся вид богатого землевладельца.

Менедем пропустил некоторую часть речи хозяина таверны.

— … Прямиком из Афин, Коринфа и Александрии. Друзья мои, представляю вам знаменитого Арейоса!

Он захлопал в ладоши, держа руки над головой, давая сигнал всем аплодировать. Менедем немного похлопал, Диоклей тоже. Соклей, как заметил Менедем, сидел тихо, желая сначала выяснить, стоит ли кифарист того, чтобы его слушать. Порой Соклей бывал не в меру благоразумен.

— Благодарю вас! — Арейос помахал толпе, поднявшись на помост. Худощавый и стройный, он говорил на безупречном аттическом диалекте греческого. В юности он, вероятно, отличался поразительной красотой. Даже сейчас, хотя седина намекала на то, что ему должно быть под пятьдесят, он брил лицо, чтобы казаться моложе. В свете ламп и факелов иллюзия работала прекрасно. — Я очень рад быть здесь, — с улыбкой продолжил он. — Клянусь богами, я очень рад быть в любом месте, которое не разграбят в ближайший час.

Все засмеялись.

— На Кипре такого не случится, — крикнул Менелай. — Кипр принадлежит моему брату, и он его никому не отдаст!

— Меня устроит, если он не отдаст его до тех пор, пока я не уплыву отсюда, — ответил Арейос и получил в ответ ещё более громкий смех.

— Ещё один кифарист, полагающий, что может высмеивать власть имущих, — заметил Менедем. — Он что, не помнит, что здесь случилось со Стратоником? — он помедлил. — Я бы сказал, Менелай кажется более весёлым, чем был Никокреон.

— Мне интересно, каково ему быть вторым человеком в царстве Птолемея, — сказал Соклей. — Думал ли он когда-нибудь, как все могло обернуться, если бы он родился первым?

— Почему ты спрашиваешь меня? Пойди да спроси его самого.

На одно неприятное мгновение он поверил, что Соклей сейчас встанет и сделает именно это, но брат всего лишь подвинул стул.

— Ты видел когда-нибудь инструмент лучше? — Соклей показал на кифару Арейоса.

Менедему пришлось вытянуть шею, чтобы вообще её увидеть, но он ответил:

— Не думаю.

На большой и тяжелой кифаре играли профессиональные музыканты. Она имела семь струн и огромную резонирующую коробку, усиливавшую звуки, извлекаемые кифаристом. Кифара Арейоса была сделана из светлого дуба с инкрустацией из слоновой кости и более темного дерева, ореха или чего-то более экзотического и дорого. Она блестела, будто её натерли воском. От тяжести инструмента руки Арейоса были мускулистые, как у панкратиста[5] .

Но тут Арейос провел пальцами по струнам, и Менедем забыл обо всем, кроме музыки. Кифара оказалась не только одной из самых красивых, что он видел, но и с прекрасным звуком. Настраивать кифару, или её сородичей лиру, форминкс и барбитон, дело не из легких. Как любой, ходивший в школу, Менедем умел играть на лире… в какой-то степени.

Четыре струны на лире, а на других инструментах больше, снизу присоединялись к корпусу. Сверху устройство было сложнее. Струны обвивали вокруг крестовины, на месте их удерживали полоски кожи с шеи быка или козла, натертые липким жиром. Менедем помнил бесконечную подстройку и палку учителя на своей спине, когда у него не получался звук. И даже когда ему удавалось уговорить струны издавать звуки, близкие к нужным, вскоре лира расстраивалась вновь. От такого кто угодно придет в бешенство.

Здесь же звуки были не близкими, а именно такими, какими им следовало быть, и проникали в самую душу Менедема.

— Чистые, как вода из горного ручья, — прошептал Соклей. Менедем склонил голову и знаком призвал брата помолчать. Он хотел слышать только музыку.

Арейос поиграл понемногу всего, от лирической поэзии времён Гомера до самых свежих любовных песен из Александрии. Во всем чувствовалась легкая ирония. Он выбрал старую поэму Архилоха о том, как тот бросил свой щит, чтобы его нашел какой-то фракиец. А в александрийской песне говорилось о женщине, пытавшейся отбить любовника у соперника-мальчика.

Наконец кифарист взял последний идеальный аккорд, очень низко поклонился, поблагодарил публику и покинул сцену.

Менедем хлопал до мозолей. И не он один: таверну заполнил гром аплодисментов такой силы, что у него заболела голова. Со всех сторон неслись крики "Браво!".

— Ну и как он по сравнению со Стратоником? — спросил Менедем, когда они вышли наружу.

— С тех пор, как я слушал Стратоника, прошло много времени, — ответил рассудительный Соклей. — Думаю, Арейос играет как минимум не хуже, и я никогда не слышал лучше настроенной кифары…

— Да, я и сам так подумал, — сказал Менедем.

— И я, — склонил голову Диоклей.

— Но, если я правильно помню, голос у Стратоника лучше, — закончил Соклей.

— Я рад, что мы пошли, — сказал Менедем и хлопнул келевста по плечу. — Хорошо, что ты послушал, как он играет, Диоклей, и, надеюсь, тень Никокреона тоже что-то услышала.

Соклей безо всякого сожаления смотрел, как Кипр тает за кормой "Афродиты". Но он и не особенно жаждал увидеть Финикию или земли иудеев. Он чувствовал лишь холодную ярость по отношению к своему зятю.

— Когда вернёмся на Родос, я обмажу Дамонакса чесноком и сыром и зажарю в его же масле. У нас его будет в избытке, хватит и на ячменный хлеб, который мы подадим к его грязной туше.

— Должно быть, ты здорово сердишься, если распланировал целый обед, — сказал Менедем.

— Геродот поместил андрофагов далеко к северу от скифских равнин, за великую пустыню, — ответил Соклей. — Интересно, что бы он подумал, если бы услышал о родосце, пожелавшем стать людоедом.

— Наверное, предположил бы, какое вино лучше подходит к зятю, — ответил Менедем. — Что-нибудь густое и сладкое, я бы сказал.

— Пусть боги благословят тебя, драгоценный мой. Ты лучше всех умеешь помочь человеку улучшить настроение, что бы ни случилось. Не удивительно, что тебя так часто выбирают симпосиархом — ты тот, кто приведет их всех туда, куда они стремятся.

— Что ж, благодарю тебя, о наилучший, — ответил Менедем, салютуя брату правой рукой. — Не знаю, говорил ли мне кто-нибудь что-то столь же приятное.

— Я тут подумал, — задумчиво продолжил Соклей, — не этот ли дар привлекает к тебе так много девушек?

— Я как-то не думал об этом.

— Папай! — огорченно воскликнул Соклей, не веря своим ушам. — Почему? Ты что, не знаешь, что сказал Сократ? "Неосознанная жизнь не стоит того, чтобы жить". И он прав.

— Не могу сказать, — ответил Менедем, — Я обычно слишком занят, проживая мою жизнь, чтобы отступить на шаг и взглянуть на неё со стороны.

— Так откуда ты знаешь, хорошо ты живёшь или нет?

Менедем нахмурился.

— Если мы пойдём таким путём, то я запутаюсь. Я уже это понимаю. — Он ткнул пальцем в Соклея, — И я так вижу, что ты прямо этого ждёшь.

— Кто? Я? — спросил Соклей не вполне кстати невинно, — Будь добр, ответь на мой вопрос.

— Как понять, хорошо ли я живу? — повторил Менедем и Соклей склонил голову. Его кузен нахмурился, задумавшись. — Нужно понять, счастлив я или нет, полагаю.

— Изумительно, о, Необыкновенный! — воскликнул Соклей и Менедем злобно посмотрел на него. Соклей продолжал.

— Если бы собака или коза могли говорить, то этого ответа было бы достаточно. Но для человека? Нет. Артаксеркс Третий, Великий царь Персии, очень радовался, убивая людей, и убил множество их. Значит ли это, что он жил хорошо?

— Нет, но убийства не делают меня счастливым, — Менедем мягко и испытующе смотрел на брата. — Хотя для некоторых людей я бы сделал исключение.

— Ты уходишь от вопроса, — сказал Соклей. — Просто подумай, если бы ты знал, в чем твое очарование, мог бы заполучить ещё больше женщин.

Это заставило Менедема остро взглянуть на него. Соклей так и предполагал.

— Ты так думаешь?

— Почему нет? Лучник, который знает, что делает, с большей вероятностью поразит цель, чем тот, кто стреляет наугад, не так ли?

— Что ж, полагаю, что так. — В голосе Менедема слышалось подозрение. Через мгновение он объяснил его: — Я думаю, ты втихаря пытаешься сделать из меня философа.

— Разве я способен на такое? — Соклей говорил как можно более невинно.

Настолько невинно, что Менедем и Диоклей разразились смехом.

— Нет, дорогой, — ответил Менедем. — Только не ты. Ни за что. Тебе и в голову такое не может прийти, — он рассмеялся ещё громче.

— Хотел бы я знать, — запальчиво спросил Соклей, — что такого страшного в том, что один человек хочет уговорить другого полюбить мудрость и искать её вместо того, чтобы случайно натыкаться на нее или вообще поворачиваться к ней спиной. Можешь объяснить мне?

— Философия слишком похожа на работу, — сказал Менедем. — У меня есть настоящая работа и нет времени, чтобы волноваться о сущностях и прочей философской дребедени, от которой голова трещит.

— А время подумать о том, правильно ли ты поступаешь и почему, у тебя есть? — спросил Соклей. — Что может быть важнее этого?

— Привести "Афродиту" в Финикию и не утопить по дороге, — предположил его брат.

— Ты специально меня раздражаешь, — сказал Соклей, и Менедем ухмыльнулся. — Да, ты хочешь выжить. Всё живое хочет выжить. Но добравшись до Финикии ты будешь творить добро или зло?

— Добро друзьям, зло врагам, — без промедления ответил Менедем.

Любой грек, отвечая не раздумывая, сказал бы нечто подобное. Соклей тряхнул головой. — Прости, дорогой, но то, что подходило героям Гомера, больше не годится.

— А почему? Если кто поступит со мной плохо, я пну его между ног при первой же возможности.

— А потом? Он ответит. Или его друзья.

— А я отвечу ему или друг поможет мне против его друга, — сказал Менедем.

— И ваши распри будут длиться много лет, если не поколений. Сколько полисов разрушены подобной враждой? Сколько войн начались из-за такой вражды? Клянусь богами, если бы полисы Эллады не тратили время на борьбу друг с другом, разве смогли бы македоняне победить их?

Он считал это неопровержимым аргументом, но Менедем сказал:

— Ха! Вот я и поймал тебя!

— А вот и нет!

— Поймал, — ухмыльнулся брат. — Во-первых, македоняне тоже враждовали друг с другом, и даже хуже, чем обычные эллины. Давай, скажи, что я не прав. Ну же, давай. — Он подождал. Соклей молчал, он не мог возразить. — Ха! — снова сказал Менедем. — И во-вторых, если бы Филип Македонский не подчинил эллинов, и если бы за ним не последовал Александр, кто бы сейчас правил Финикией? Царь Персии, вот кто. Так что я приветствую междоусобную вражду, вот что.

Соклей смотрел на него, потом начал смеяться.

— Вот лучший пример плохой аргументации, что я когда-либо слышал. Некоторые учатся вести спор у Платона и того, что он говорит о Сократе. А ты взял за образец Аристофановы "Облака".

— Ты имеешь в виду Кривду? — спросил Менедем, и Соклей склонил голову. Нисколько не обескураженный, Менедем изобразил поклон. — Кривда победила, если ты помнишь. Правда сдалась и перешла на другую сторону. И, похоже, я тебя переспорил.

Он подождал, не возразит ли Соклей. Соклей не возразил, но вернул полученный поклон.

— Время от времени я удивляю тебя, когда мы боремся в гимнасии. — Он возвышался над братом, но Менедем был быстрее и сильнее. — Полагаю, время от времени и ты можешь удивить меня, когда мы перебрасываемся крылатыми словами.

— Крылатыми словами? — повторил Менедем. — Ты узнал Аристофана, а теперь цитируешь Гомера. Во имя собаки, кто из нас кто?

— О нет, так не пойдет. Ты так просто не выкрутишься, негодник. Если говоришь, что ты это я, а я это ты, то освобождаешь себя от клятвы, что дал мне в Саламине.

Они оба рассмеялись.

— Ну, тебе будет не трудно её сдержать, — сказал Менедем. — Ты не ищешь возможности переспать с чужими жёнами.

— Надеюсь, что нет, — ответил Соклей. — Но ты не можешь быть мной, потому что не провел зиму, изучая арамейский.

— И рад этому. Когда ты говоришь на нем, кажется, что ты подавился насмерть. — Менедем изобразил ужасный финикийский акцент. — Вот на что это похоже.

— Надеюсь, что нет, — сказал Соклей.

— Надейся и дальше, как ты всегда это делал.

Они продолжали дразнить друг друга, пока Менедем вёл "Афродиту" на юго-восток. Направившись из Саламина на восток, они могли бы сократить путь через Внутреннее море, но тогда им пришлось бы красться вдоль финикийского побережья, чтобы попасть в Сидон, город, откуда Соклей хотел начать исследование суши. В это время года, с ярким солнцем и спокойным морем, риск казался оправданным.

Соклей оглянулся на Саламин. Побережье Кипра уже превратилось в линию на горизонте. На пути в Финикию акатос не будет видеть землю три или четыре дня. За исключением дороги к югу от Эллады и Эгейских островов в Александрию, это был самый длинный переход по открытому морю, который придется совершить кораблю.

— Не хотел бы я делать такое на крутобоком судне, — сказал Соклей. — Представь, что на полпути стих ветер? Сидеть тут, непонятно где, и надеяться, что не кончится вода и вино… — Он тряхнул головой. — Нет уж, спасибо.

— Да, было бы не очень весело, — согласился Менедем. — И мысль о шторме в открытом море мне тоже не нравится. Когда это случилось по пути из Эллады на запад, в Италию, пару лет назад, нам повезло.

— Должен быть какой-то лучший способ плавания в открытом море, — сказал Соклей. — Солнца, звёзд, ветра и волн явно недостаточно. Корабли, отправившиеся в Александрию, могут оказаться почти в любой точке египетского побережья, в дельте Нила или в западной пустыне, и потом им придется пробираться обратно.

— Я не скажу, что ты ошибаешься, потому что ты прав, — ответил Менедем. — Но как это сделать? Что ещё у нас есть, кроме солнца, звёзд, ветра и волн?

— Не знаю. — Соклей боялся, что Менедем задаст этот вопрос, ибо не знал ответа. — Может, что-нибудь и есть. В конце концов, не думаю, что самые первые мореплаватели знали, как бросить на дно верёвку, чтобы к днищу смазанной салом гирьки прилипли песок или глина и помогли им понять, где они находятся.

— Вероятно, ты прав, — протянул Менедем. — Не помню, чтобы Гомер писал о таком в "Илиаде" или "Одиссее", а уж хитрый Одиссей точно бы использовал лот, если бы знал о его существовании.

— А Геродот их упоминает, значит, они известны более ста лет, — сказал Соклей. — Кто-то умный придумал их где-то между Троянской и Персидской войнами. Интересно кто. Интересно, когда. Хотел бы я знать. Имя этого человека достойно жить в веках. Интересно, был ли он эллином, финикийцем или проклятым богами ликийским пиратом. Вряд ли мы это когда-нибудь узнаем.

Двоюродный брат странно посмотрел на него.

— Мне даже в голову не приходило, что это мог быть не эллин.

— Мы позаимствовали множество вещей, — возразил Соклей. — Финикийцы дали нам алфавит. Он старше нашего, и ты, должно быть, слышал, как Химилкон разглагольствует о том, как они им довольны. Лидийцы первыми начали чеканить монету — или так говорит Геродот — а до того всем приходилось взвешивать куски серебра или золота. И даже Дионис предположительно пришел к нам с далёкого востока, так что, возможно, и виноделию мы научились у варваров.

— Где бы мы ему ни научились, это хорошо. — сказал Менедем. — Я не хотел бы всю жизнь пить воду. Или ещё хуже, мы могли бы пить молоко, как скифы и фракийцы. — Он скорчил гримасу отвращения, высунув язык, как горгона, нарисованная на щите гоплита.

— Ужас, — Соклей тоже скривился. — Сыр сам по себе неплох, даже намного больше, чем просто неплох, молоко? Нет уж, спасибо, — тряхнул он головой.

— Мы узнали, что сирийцы не любят дары моря, помнишь? — сказал Менедем. — Вот что значит невежество.

— Конечно, — согласился Соклей. — И этот странный бог, которому поклоняются иудеи, не позволяет им есть свинину. — Он бросил на брата предупреждающий взгляд. — Собираешься снова завести речь о пифагорейцах, бобах и пускании ветров? Не надо.

— И вовсе я не собирался, — возразил Менедем, но Соклей не поверил ему ни на миг. Но затем брат продолжил: — Я хотел сказать, что между Лесбосом и побережьем Анатолии есть крошечный островок под названием Пордоселена.

— Что? Пердящая луна? — воскликнул Соклей. — Я тебе не верю.

— Да поразит меня Аполлон, если вру, — серьезно сказал Менедем. — Там и полис есть с таким именем. И перед полисом ещё один остров Пордоселена, ещё меньше, и на этом острове стоит храм Аполлона.

— Пордоселена, — повторил Соклей и недоуменно пожал плечами. — Мы и от земли толком не отошли, а уже становимся… странными. К тому времени, как увидим побережье Финикии, полагаю, совсем обезумеем, — он говорил так, будто с нетерпением ждал этого.

Глава пятая

— Корабль! — закричал стоявший на носу "Афродиты" Аристид. — По правому борту корабль!

Менедем вгляделся в указанном направлении.

— Я не вижу паруса, — сказал он, но тем не менее немного отвернул акатос к югу. За последние пару лет он привык полагаться на острые глаза Аристида.

— Паруса нет, шкипер, — ответил вперёдсмотрящий. — Корпус, видишь? Наверное, рыбацкая лодка.

— Ага, — Менедем искал совсем не то, и после объяснений Аристида сразу его заметил. — Подойдем поближе, спросим, где мы находимся.

Береговая линия Финикии показалась незадолго до этого — низкая тёмная клякса, поднимающаяся над синей равниной Внутреннего моря. Если бы Менедем увидел земли Эллады, то не долго бы размышлял, где находится. Но ни он, ни кто-либо другой из команды акатоса никогда прежде не заплывал так далеко к востоку, и силуэты далёких холмов на фоне неба не подсказывали, где находится их корабль, как случилось бы в землях, где он уже побывал.

— Он ставит парус, — крикнул Аристид, и Менедем кивнул в знак того, что видит распускающийся светлый прямоугольник. — Наверное, принял нас за пиратский корабль, как многие из этих лодочек, — добавил вперёдсмотрящий.

— Ну, все равно пойдем за ним, — сказал Менедем, — иначе что мы за пираты, если не можем нагнать эту пузатую шаланду. — он повысил голос: — Соклей!

Насколько он мог судить, брат вообще не заметил лодку — он следил за дельфинами, кувыркавшимися по левому борту. При звуке своего имени, Соклей вздрогнул и резко дёрнулся, удивлённый, что же случилось, пока его мысли где-то витали.

— Что такое? — испуганно спросил он.

— Видишь ту рыбацкую лодку? — по лицу Соклея можно было подумать, что он никогда и не слышал о рыбацких лодках, не говоря о том, чтобы их видеть. Когда он погружался в свои мысли, то погружался глубоко. Менедем терпеливо показал, куда смотреть, и с облегчением увидел, как огонек разума вернулся в глаза брата. — Не хочешь попрактиковаться в арамейском с тем, кто там на её борту?

— Полагаю, я это смогу. Что нужно сказать?

Может это был вовсе и не огонек разума. Менедем побарабанил пальцами по рулевому веслу.

— Ты знаешь, где мы, драгоценный мой? — ласково спросил он. — К какому финикийскому городу мы ближе всего?

— Конечно, нет, — оскорбленно ответил Соклей. — Откуда мне это знать?

— Ну, можно тогда спросить у людей в той лодке, ты так не считаешь?

Соклей ойкнул, и на этот раз в его глазах действительно вспыхнул проблеск разума или нечто похожее. Все ещё немного обиженно он спросил:

— Почему ты не сказал мне раньше?

Менедем снова забарабанил пальцами по веслу:

— Неважно, — ему не хотелось сейчас затевать ссору. — Просто спроси, когда мы подойдем поближе.

— Безусловно, о наилучший, — со всем возможным достоинством ответил Соклей. — И эта лодка свидетельствует о том, что люди в здешних местах ловят рыбу, не так ли?

Менедем полагал, что так и есть. Он об этом даже не задумался.

Той лодкой управляли хорошие моряки: они с похвальной скоростью опустили парус и выжимали из своего суденышка всю возможную скорость. В результате "Афродите" потребовалось больше времени, чтобы догнать его, но никаких шансов удрать у него всё равно не было. Рыбаки слишком далеко отошли от берега, чтобы успеть добрать до него раньше, чем акатос настигнет их. Но даже сейчас они приготовились к схватке. Пара рыбаков потрясала то ли разделочными ножами, то ли короткими мечами, а третий пустил стрелу, упавшую в море локтях в пятнадцати от акатоса.

— Скажи им, что мы друзья и не собираемся их убивать или продавать в рабство, — сказал Менедем. Рыбак пустил ещё одну стрелу, почти без недолета. Менедем нахмурился: — Хотя с каждой минутой мне хочется этого все сильнее.

Его двоюродный брат что-то крикнул по-арамейски. Рыбаки что-то прокричали в ответ. Менедем вопросительно поднял бровь. Соклей кашлянул:

— Они сказали мне сделать с моей матерью такое, чего не приходило в голову даже Софоклу в "Царе Эдипе".

— Варвары так ругаются, да? — спросил Менедем.

— Уж точно не комплименты мне отвешивают, дорогой мой.

— Хм. Ладно. Узнай, что нам нужно, и скажи им, что, если не выучатся хорошим манерам, мы их протараним и утопим, просто чтобы научить уважению к тем, кто их превосходит.

— Не думаю, что смогу выразить все это на арамейском, — предупредил Соклей.

— Попытайся.

Соклей наклонил голову и издал поток жутких харкающих звуков. Финикийцы что-то прокричали, но уже не с такой горячностью. Соклей тоже ответил им уже спокойнее. Через некоторое время он повернулся к Менедему и сказал:

— Отлично. Сидон в паре часов к югу. Прекрасный пример кораблевождения.

— Он прав, шкипер, — согласился Диоклей. — Столько проплыть, чтобы оказаться прямо там, где мы и хотели… — он повысил голос и крикнул гребцам, — Поздравьте капитана, ребята! Он привел нас прямо туда, куда следовало.

Моряки одобрительно зашумели, а Менедем просиял и помахал им.

— Шкипер всегда попадает, куда хочет, — произнес кто-то, и Менедем засмеялся. Но через секунду его радость померкла. Благодаря сделке с братом, у него может не оказаться возможности попадать туда, куда хочет.

— Можно их отпустить? — спросил Соклей.

— Да, валяй, — разрешил Менедем. — Мы узнали все, что нужно. Если они не соврали, конечно.

— Нет смысла лгать о таких вещах, — сказал Соклей. — Мы быстро узнаем правду, а обман никак нам не повредит, как бы им этого ни хотелось. — Он снова выкрикнул что-то на непостижимом арамейском. Однако, рыбаки, в отличие от Менедема, его прекрасно поняли. Они отвернули от "Афродиты" и без сомнения были счастливы, когда огромный акатос не последовал их курсом.

Сидон расположился на маленьком полуострове позади цепи островков, идущей вдоль побережья.

— Не слишком-то большой город, а? — безрадостно сказал Менедем: он мечтал о хорошем рынке для товаров "Афродиты".

— Но посмотри на дома, — возразил Соклей. — Я слышал, что финикийцы строят высокие здания, и теперь вижу, что это правда. Они тянутся вверх, вверх и вверх.

Он был прав. В эллинских городах редко встречались постройки выше двух этажей, чтобы храмы и общественные здания выделялись на их фоне. В Сидоне все было иначе. Каждый второй дом высился в четыре, а то и пять этажей.

— У сидонцев от хождения туда-сюда по лестницам, наверное, сильные ноги, — заметил Менедем.

— Не удивлюсь, если ты прав, — ответил его брат. — Но нужно же им где-то упражняться. В городе явно нет места для гимнасия. — он задумался и рассмеялся: — Честно говоря, сама мысль о гимнасии в таком месте, как Сидон, кажется абсурдной.

— Почему? Они могли бы куда-нибудь его втиснуть, если бы очень захотели.

Соклей одарил Менедема одним из тех ненавистных взглядов, говоривших, что ему должно быть стыдно за свою непроходимую тупость. Менедем поскреб в затылке. Он не мог понять причину, от чего было только хуже. Твердо решив быть терпеливым, Соклей спросил:

— Что такое гимнасий? Буквально, что означает это слово?

— Место, где ходят голы… — Менедем запнулся. — Ой. Финикийцы же не ходят голыми, да?

Он сам мог в этом убедиться. Стоял теплый день, теплее, чем обычно на Родосе в это время года. Достаточно тепло, чтобы большинство мужчин-эллинов не задумываясь сбросили хитоны и ходили по улицам голышом. Они принимали наготу как само собой разумеющееся.

Но большинство людей в Сидоне были закутаны в ткань до самых пяток. За исключением некоторых мужчин, вероятно, рабов, тащивших тяжелые грузы, но даже они в набедренных повязках. По крайней мере, они были единственным исключением, которое заметил Менедем.

— Смотри, — Соклей указал на группу людей на причале, — это эллины или, возможно, македоняне.

Он не ошибся. Как и всегда. На некоторых были короткие туники как у них с Менедемом. На паре других — льняные корселеты[6] и бронзовые шлемы с высокими гребнями. Менедем понятия не имел, зачем они так подчеркивают свой статус в городе, на который вряд ли кто-то нападет. От этого они лишь сильнее вспотеют. Но это их забота, не его.

Соклей снова принялся показывать, на этот раз на корабли и, главное, большие корабельные навесы у кромки воды.

— Смотри, сколько тут у Антигона военных галер. Думаешь, Менелай в Саламине знает о них?

Менедем рассмеялся. Порой, несмотря на все свои знания, Соклей был наивен как дитя.

— Дорогой мой, подумай, сколько кораблей курсирует туда-сюда между Сидоном и Саламином. На месте Менелая я знал бы не только, сколько кораблей держит тут Одноглазый, но и как зовут каждого гребца и его отца тоже. Можешь поставить последний обол, что Менелай это знает.

Теперь пришел черед его брата тихо сказать:

— Ой, да. Это разумно.

Менедем направил "Афродиту" к свободному месту в конце причала. Портовые грузчики поймали канаты, чтобы привязать корабль, и уставились на едва одетых эллинов на борту, попутно громко вопрошая на своем гортанном языке. Соклей запинаясь отвечал. Менедем различил название акатоса, имена отца и дяди и Родос. Но помимо имен и названий не понял ничего из сказанного кузеном.

Рядом с акатосом стояло крутобокое судно. Грузчики выгружали с него и уносили в город мешки с зерном, распевая: "Hilni hiya holla ouahillok holya".

— Что это значит? — поинтересовался у Соклея Менедем.

— Что именно?

Менедем показал на людей, разгружавших корабль. Соклей наклонил голову на бок. Менедем понял, что брат до этого момента даже не заметил этого пения. Через какое-то время Соклей пожал плечами:

— Понятия не имею. Не думаю, что оно вообще что-то значит, хотя руку на отсечение не дам. Могу предположить, что это нечто ритмичное, что поют для того, чтобы время за работой пролетало быстрее.

— Возможно, — отозвался Менедем. — У нас тоже есть такие распевы. Мне просто стало интересно, есть ли в нем какой-нибудь смысл.

— Только не для меня. — Соклей указал на дальний конец пристани: — Вон идёт офицер, чтобы задать нам пару вопросов.

— Радость-то какая, — иронично отозвался Менедем. — Презираемые богами заносчивые проныры, вот они кто. Мне все равно, на кого они работают, на Антигона, Птолемея или какого-то другого македонского маршала. К воронам их всех.

Человек Антигона оказался высоким, на несколько пальцев выше Соклея и почти в два раза шире в плечах, голубоглазым блондином. Его рыжеватую бороду посеребрила седина. Менедем на минуту принял его за наемника из кельтов, но тот оказался македонянином.

— Кто вы и откуда? — спросил он, не потрудившись говорить четче. — Здесь не так много незнакомых греков, это факт.

— "Афродита" с Родоса, — сообщил ему Менедем.

— С Родоса? — македонянин явно не понимал, как к этому отнестись. — Ваш маленький остров строил корабли Антигону, но вы ведёте дела и с Птолемеем.

— Да, мы держим нейтралитет, — сказал Менедем, сам сомневаясь, существует ли такое понятие в эти дни. — Мы ни с кем не ссоримся.

— Да, но что бывает, когда кто-то ссорится с вами? — поинтересовался македонянин, потом пожал плечами. — Что везёте?

— Папирус, чернила, косский шелк, великолепные родосские благовония, лучшее в мире оливковое масло, ликийские окорока, копченые угри из Фазелиса и книги для приятного времяпрепровождения.

Офицер Антигона не рассмеялся при упоминании оливкового масла, и Менедем счел это добрым знаком.

— Книги? Зачем вы привезли книги?

— Разве сам Александр не брал их с собой? — ответил Менедем. — И если они были хороши для него, то чем плохи для тебя?

— Тем, что он умел читать, а я нет. — Македонянин посерьезнел. — На пути с запада вы должны были зайти в Саламин, не так ли?

— Верно, — подтвердил Менедем.

— И что вы там видели? Сколько военных галер в гавани? Строят ли они ещё? Менелай в городе или где-то в другом месте Кипра? Что он замышляет?

Менедем многозначительно посмотрел на Соклея. Если люди Антигона так интересовались происходящим на Кипре, как мог брат сомневаться в том, что воины Птолемея так же допрашивают моряков, приходящих из Финикии?

— Как-то не обращали особого внимания, — ответил Менедем.

— Да-да, конечно, — офицер Антигона скривился в, по его мнению, аристократической усмешке.

— Клянусь богами, так и есть. Меня не волнуют галеры, нет дела до них. Если бы в гавани стояла пара акатосов, не сомневайся, я бы их заметил. Но мы видели Менелая, он там.

— Это уже кое-что, — Македонянин с радостью схватил брошенную кость. — Где вы его видели? Что он делал?

— В таверне, недалеко от гавани.

— Что он делал? Напивался? — да уж, офицер был весь в нетерпении. — Он много пьет? — учитывая репутацию македонян, опрокидывающих неразбавленное вино чашу за чашей, в вопросах не было ничего удивительного. Если командующий на Кипре постоянно пьет, Антигону будет проще атаковать.

Но Менедем и Соклей дружно помотали головами.

— Он вообще не выглядел пьяным, — сказал Соклей. — Он пришел по той же причине, что и мы: послушать пение и игру Арейоса-кифариста.

Это привлекло внимание македонянина, но не в том смысле, как ожидал Менедем.

— В самом деле? — спросил он. — И как он? Я слышал о нем, но никогда не видел вживую. В Элладе я несколько раз видел Стратоника. Он лучший из тех, кого я знаю, но его язык! Будь у гадюки такой язык, ей не нужно было бы никого кусать, просто высунуть язык, и все валились бы замертво.

— Ты совершенно прав! — воскликнул Соклей, и следующую четверть часа они провели за разговором, порой начиная спорить о достоинствах разных кифаристов и обмениваясь историями о Стратонике. Несмотря на грубый акцент, офицер явно разбирался в предмете. Менедем слушал с растущим удивлением. Он ожидал от него любви к кифаре не больше, чем от финикийца можно было ждать любви к философии. "Да уж, никогда не суди загодя", — подумал он.

Наконец, с видимой неохотой, офицер Антигона собрался восвояси.

Соклей его совершенно очаровал, и он пожелал на прощание:

— Я насладился нашей беседой, о наилучший. Пусть боги даруют вам прибыль в Сидоне.

Возвращаясь в город, он насвистывал мелодию одной из любовных песен Арейоса, которой научил его Соклей.

— Не такой уж он и осел, — заметил Менедем.

— Да, но ревел в точности как ишак. Ох уж эти македоняне! — ответил Соклей. — Когда он разволновался, я перестал понимать одно слово из четырех.

— Это не важно, — сказал Менедем. — Важно, что ты ему понравился, и он будет о нас хорошо отзываться. Хорошая работа, мой дорогой.

— Благодарю. Завтра посмотрим, что тут, в Сидоне, найдется.

— Да.

Обычно первое, что искал Менедем в новом городе, это скучающая жена какого-нибудь купца или чиновника. Из-за своей клятвы сейчас он этого не мог. "Все лето одни шлюхи", — со вздохом подумал он, потом пожал плечами. Соклей хотя бы не потребовал, чтобы он вообще не прикасался к женщинам. Брат понимал, что это невозможно.

Проходя по узким улицам Сидона, Соклей не переставал задирать голову. Он этого не хотел, но ничего не мог с собой поделать. Взглянув на Менедема, он с облегчением увидел, что брат занят тем же самым. Менедем пристыженно посмотрел на него:

— Я знаю, что эти здания не свалятся прямо на нас, но не могу перестать об этом думать.

— Да, мне тоже так кажется. Не могу понять, зачем они строят такие высокие дома. И что бывает во время землетрясения?

— Все рушится, я думаю. — Менедем сплюнул в подол туники, чтобы отвести беду. Через пару шагов Соклей последовал его примеру. Логически он не видел связи между плевком и землетрясением, которое случится немедленно или не случится ещё сто лет. Как плевок может предотвратить его, он не понимал.

Но тем не менее сплюнул. Уроки логики и анализа, полученные в афинском Лицее, боролись с суевериями, которых он набрался в море. И частенько суеверия побеждали. Во-первых, сейчас он проводил время с моряками, а не философами. Во-вторых, чем мог повредить плевок?

— Почему бы и нет? — пробормотал он.

— Что? — переспросил Менедем.

— Ничего, — смутился Соклей.

Жители Сидона относились к своим высоким домам так же спокойно, как Соклей к их низеньким собратьям на Родосе и в других греческих городах. Местные роились вокруг пары родосцев, иногда ворча на медленно передвигающихся, зевающих по сторонам чужестранцев. Все мужчины носили бороды, греческая мода на бритьё, особенно распространенная среди молодежи, сюда ещё не добралась. На одеяниях, зачастую выкрашенных яркими полосами темно-синего или ржаво-красного, имелась странная бахрома на подоле, которую придерживали одной рукой, чтобы не мела уличную пыль. На головах носили высокие цилиндрические шапки или наматывали яркие полоски ткани.

Женщин на улице было больше, чем в греческих городах. Некоторые закрыты покрывалами от взглядов посторонних мужчин, но многие — нет. Кое-кто с неприкрытым любопытством рассматривал родосцев, и Соклею понадобилось время, чтобы догадаться, почему.

— Мы тут в диковинку, — сказал он. — Эллины, я имею в виду.

— Ну, конечно, — ответил Менедем. — Я тоже видел не так много финикийских женщин. А они ничего.

— Да, — согласился Соклей. Он тоже заметил яркие глаза, красные губы и белые зубы. — Они красятся сильнее, чем наши женщины, за исключением гетер, конечно.

— Они больше привыкли находиться на публике, чем наши, и стараются извлечь из этого пользу.

— Думаю, ты прав, — склонил голову Соклей, затем принюхался. — Сидон пахнет не так, как я ожидал.

— Он пахнет дымом, людьми, животными и дерьмом, — сказал Менедем. — Может, он пахнет чуть хуже, чем большинство городов из-за этих моллюсков, из которых они делают красную краску. Но чего ты ожидал?

— Не знаю. — Но Соклей знал и, наконец, стыдливо признался: — Я думал, он будет пахнуть специями и фимиамом, поскольку они попадают в Грецию отсюда. Перец, корица, мирт, ладан и прочее. Но, — он втянул воздух, — нос чувствует совсем другое.

— Да уж, — согласился Менедем. — Сидон пахнет как отбросы в жаркий полдень, после того как предыдущим вечером Сикон подавал к столу дары моря.

— Ты прав, именно так он и пахнет. У вашей семьи прекрасный повар. Отец тут же купил бы его, если дядя Филодем соберется продать.

— Это вряд ли!

— Я бы не стал так говорить, если бы он не расхаживал по Родосу мрачнее тучи. Мы с отцом оба это заметили. Если у Сикона проблемы с твоим отцом…

— Нет, нет, нет. Не с отцом. Отец хочет, чтобы он остался у нас и был доволен. Как я уже говорил, Бавкида думает, что Сикон тратит слишком много на наш опсон, и они ссорятся.

— Да, понятно, — сказал Соклей. — Это проблема, но я считаю, что твой отец должен встать между поваром и женой, чтобы прекратить ссоры. Почему он этого не делает?

— Почему? — рассмеялся Менедем. — Я уже объяснял тебе, дорогой. По той же причине, почему никто не встаёт между Антигоном и Птолемеем. Они раздавят его и продолжат свару. Отец достаточно умен, чтобы понимать это. Иногда он думает, что может устанавливать правила, — судя по тому, как скривился Менедем, дядя Филодем делал это довольно часто, — но в данном случае даже не пытается.

— Он мог бы использовать тебя как посредника, — заметил Соклей.

Он совсем не ожидал того, что произошло дальше. Лицо брата внезапно закрылось, как дверь перед лицом нежеланного гостя.

— Нет, — ледяным, как фракийская зима, голосом ответил Менедем. — Не мог. Он этого никак не мог.

— Почему? — спросил Соклей. — Это же логично, и…

Тем же тоном Менедем перебил его:

— Многое, что кажется логичным, превращается в невероятную глупость, когда пробуешь это в реальном мире. Тебе такое не приходило в голову, да? Поверь мне, твое предложение как раз из числа подобных.

— Что ж, извини меня за бестактность, — ответил Соклей, обиженный, но и сбитый с толку, поскольку не понимал, чем он на этот раз прогневал своего двоюродного брата.

— Я об этом подумаю, дорогой, — сказал Менедем. Если бы он продолжал в том же холодном и раздражённом тоне, случилась бы реальная ссора. Однако, на этот раз, во взгляд и усмешку Менедема вернулся проблеск прежней иронии. Соклей перестал расспрашивать брата о семейных делах, но и тот не чувствовал больше желания выяснять и поддразнивать.

Они прошли мимо храма. На первый взгляд его фасад с колоннами напомнил Соклею святилище в любом греческом полисе. Но терракотовые статуэтки, украшавшие цоколь, совсем не походили на греческие. Массивные, угловатые рельефы на фризе, плод совершенно иной скульптурной традиции, изображали сцену из незнакомой мифологии.

Менедем заметил кое-что ещё.

— Что говорят все эти странные письмена?

Соклей попытался расшифровать их, но махнул головой.

— Будь у нас время, возможно я бы разгадал их. Но пока даже не могу прочесть. Извини.

Он ненавидел, когда не мог дать точного и подробного ответа на поставленный вопрос. В конце концов, это же то, что удавалось ему лучше всего.

Но Менедем ответил:

— Да не переживай. Я просто полюбопытствовал, — и как в Патаре, добавил: — Если это не греческий, значит там вряд ли что-то важное.

Что ответил бы на это Химилкон? Наверняка что-нибудь запоминающееся. Финикийский купец высмеивал греков за незнание других языков, кроме своего собственного. На Родосе Соклей не принимал это всерьёз. Зачем ему другие языки в греческом полисе? Но здесь, в Сидоне, его окружали мурлыкающие, кашляющие, вздыхающие ритмы арамейского. Кто здесь говорит по-гречески? Разве что солдаты и чиновники Антигона, да горстка финикийцев, ведущих дела с греками. Плавание по морю незнакомых слов немного пугало.

Соклей мрачно подумал, что в стране иудеев будет ещё хуже. Там никто не торгует с греками, и насколько ему известно, Антигон не посылает туда солдат. Действительно ли он хочет попробовать обойтись без переводчика?

"Хочу, — напомнил себе Соклей, несколько удивленно. — Зачем же я потратил столько времени и денег с Химилконом, если не для этого?"

Он улыбнулся.

По правде говоря, он ещё молод и жаждет приключений. Он был слишком юн для путешествия на край земли с Александром Великим. Мужчины старшего поколения, те, что отправились на завоевание мира, должны смотреть на него и его ровесников сверху вниз, считая домоседами, не испытавшими себя в самых тяжелых условиях.

"Я не могу завоевать Персию или биться на берегах Инда, — думал Соклей. — Так уж вышло. Но могу немного исследовать мир. Могу и сделаю".

— Когда отправишься в Иудею, то поедешь на лошади или на осле? — поинтересовался Менедем, когда мимо них протиснулся ослик с несколькими амфорами на спине.

— Думаю, на осле. Я не наездник, и никогда им не стану. Кроме того, разбойники с меньшей вероятностью захотят украсть осла, чем лошадь.

— Они крадут, и это все, что нужно знать, — возразил Менедем. — На лошади больше шансов ускакать от них.

— Только если все моряки, которые пойдут со мной, будут на лошадях. Или ты думаешь, я стану спасать свою шкуру, а их брошу?

Менедем пожал плечами.

— Такое бывало, но забудь, если тебя это расстраивает. Следующий вопрос: ты наймешь животное или купишь?

— Скорее всего и то, и другое. На одном я поеду, а другой повезет вещи. Я думаю купить их, а перед отплытием домой продать. Если повезет, так выйдет дешевле, чем нанять. Если продавцы вздумают обобрать меня, я подумаю о найме.

— Конечно они постараются тебя обобрать. Поэтому они в деле.

— Да, я знаю. Но обобрать можно по-разному, если ты понимаешь, о чем я. Получить прибыль это одно, а обмануть чужестранца — совсем другое, и я не намерен с этим мириться.

Его брат склонил голову.

— Ты говоришь разумно. Только нужно вернуться за несколько дней до отплытия, чтобы не продавать в спешке, соглашаясь на первое же предложение.

— Конечно, если смогу. Я не хочу терять на этом деньги, а если и потерять, то как можно меньше, но и не могу быть уверен, чем займусь в Иудее.

— Чем бы ты там ни занимался, не увлекайся, чтобы не застрять до зимы, — предостерег Менедем. — Если надеешься, что мы станем ждать тебя, рискуя потом плыть в плохую погоду, ты глупец.

— Это ты глупец, если думаешь, что я могу так поступить, — возразил Соклей. Менедем только рассмеялся, и Соклей понял, что брат его дразнит.

Прежде чем он успел что-то сказать или начать строить планы возмездия, к ним на плохом греческом обратился тощий финикиец примерно их возраста.

— Вы двое, вы эллины, да?

— Конечно, нет, — не моргнув глазом ответил Менедем. — Мы Сакаи с далёких равнин позади Персии.

Финикиец захлопал глазами. Соклей с упреком посмотрел на Менедема:

— Не обращай внимания на моего двоюродного брата. Да, мы эллины. Чем мы можем тебе помочь?

— Вы торговцы? Хотите торговать?

— Да, мы торговцы, — осторожно ответил Соклей. — Я пока не знаю, хотим мы торговать с тобой или нет. Что у тебя есть, и чего ты хочешь?

— У меня есть корица, господа. Вы знаете, что такое корица? Хотите корицу?

Братья переглянулись. Насколько вероятно, что у этого тощего и явно бедного человека есть что-то стоящее? Не очень. Но все же Соклей сказал:

— Покажи, что у тебя есть.

— Да. — Парень вынул откуда-то из туники сложенный кусок ткани. — Протяните руки, я покажу. — Соклей послушался, и финикиец насыпал ему в ладонь какие-то высушенные растения. — Нюхай. Лучшее качество, да?

Острый, терпкий аромат корицы пощекотал Соклею нос. Но он переключился на арамейский и заявил:

— Собака! Собачий сын! Ты вор! Ты продаешь мусор, и говоришь "лучшее качество"? Ты лжец! — Химилкон научил его множеству ругательств. — Это сорняки со щепоткой растертой корицы для запаха. Вот чего они стоят, — он высыпал все на землю и растоптал.

Финикиец нисколько не смутился, да Соклей на это и не особенно рассчитывал.

Молодой человек только ухмыльнулся:

— О, мой господин, ты знаешь толк в этом деле, — сказал он на своем языке. — Мы можем работать вместе, больше заработаем на глупых ионийцах.

— Уходи, — по-арамейски сказал Соклей. Получилось слишком пресно, и он переключился на греческий: — К воронам тебя.

— Что это было? — спросил Менедем, когда беззастенчивый финикиец ушел своей дорогой. — Полагаю, он хотел обдурить нас, но вы говорили на его языке, и я не знаю, как именно.

— Ты видел, что он мне дал? Он пытался сбыть нам какие-то бесполезные листья вместо корицы. Может, у него бы и получилось, не знай я, как она выглядит. А когда я показал, что знаю, он пытался вовлечь нас в свое занятие, обманывать других эллинов.

Менедем рассмеялся.

— Этот пройдоха почти восхищает.

— Тебя — может быть, — возразил Соклей. — Но не меня. Желаю ему прыгнуть со скалы. В конце концов он обчистит какую-нибудь бедную доверчивую душу на кучу серебра.

— И пусть, если это не я, — сказал Менедем.

Соклей хотел было согласно склонить голову, но опомнился.

— Нет. Это неправильно. Нельзя хотеть, чтобы он кого-то обманул.

— Почему? Если кто-то так глуп, чтобы позволить этому финикийцу обдурить его, с чего мне об этом переживать? Это его промашка, не моя.

— Мошенникам нельзя позволять вести дела, — сказал Соклей. — Собственно, им и не позволено. У каждого полиса есть законы против тех, кто продает одно, выдавая его за другое, как и законы против людей с неправильными весами и мерами.

— Это не значит, что можно не держать ухо востро, — возразил Менедем. — Если незнакомец на улице говорит, что у него в руках все сокровища Александра, и он продаст их тебе за две мины, разве ты не заслуживаешь потерять деньги, если окажешься достаточно глуп и жаден, чтобы поверить ему?

— Конечно, да. — ответил Соклей. — Ты заслуживаешь стать посмешищем. Но это не значит, что того парня не следует наказать за то, что обманул тебя.

— Зануда. Меня восхищают умные воры.

— И долго ты будешь восхищаться тем, кто сумеет обмануть тебя?

Менедем не ответил, но, судя по тому, что он напыжился сильнее обычного, такой пройдоха ещё не родился. Соклей тоже промолчал, чтобы не начать новой ссоры.

Выйдя на главную рыночную площадь Сидона, Соклей и Менедем остановились у края и огляделись. Народ толпился гораздо плотнее, чем на агоре в любом эллинском полисе. Повсюду стояли палатки и прилавки, оставляя лишь узенькие проходы для покупателей и разносчиков, продававших с лотков всякую всячину вроде фиников или дешёвых украшений.

Шагнув в водоворот, Соклей ощутил головокружение. Повсюду торговались и спорили на гортанном арамейском, отчаянно жестикулируя.

— Эврика! — воскликнул он, щелкнув пальцами.

— Как мило. И что ты обнаружил? — поинтересовался Менедем.

— Я понял, чем это место отличается от нашей агоры.

— И чем же?

— Они говорят здесь о делах. Только о делах и больше ни о чем. Сколько стоит это, и сколько того можно купить на столько-то сиклей, или по-арамейски шекелей. И всё.

Менедем зевнул.

— Это же скучно. Не пойми меня неправильно, дела — это прекрасно, но жизнь не ограничивается только ими.

— Надеюсь на это, — ответил Соклей. В греческом полисе на агоре не только продавали и покупали. Там билось сердце города. Мужчины собирались обсудить политику и сплетни, похвастаться новой одеждой, встретиться с друзьями и ради всего прочего, наполняющего жизнь смыслом. А где же все это делали финикийцы? И делали ли они это вообще? На рыночной площади этим точно не занимались.

Оглядевшись, Менедем заметил:

— Пусть это и не полис, но тут есть что купить, согласен?

— О, несомненно. Никто никогда не спорил с тем, что финикийцы знаменитые торговцы. Собственно, поэтому мы и здесь. Но для эллина тут как-то… пустовато.

— Думаю, отчасти так кажется потому, что все говорят на чужом языке, — сказал Менедем. — Я заметил это, когда мы были в италийских городах, а армейский ещё меньше похож на греческий, чем италийский.

— Отчасти, — согласился Соклей, — но только отчасти. Италийцы хотя бы знали, для чего нужна агора.

— Наверное. Но даже так, уж коли нам придется провести здесь все лето, нужно нанять в городе комнату. Не представляю, как буду вести дела с "Афродиты".

— Не стану с тобой спорить, мой дорогой, — согласился Соклей. — Делай, что нужно. А я завтра поищу осла. — Он задумчиво оглядел Менедема. — Того, на котором можно ездить, я хотел сказать.

— Ха, ха, ха. Если бы твоя шутка была хоть наполовину такая смешная, как ты её считаешь, то она была бы в два раза смешнее, чем на самом деле.

Соклей подумал и решил, что брат прав.

Торгуясь с содержателем постоялого двора, Менедем жалел, что не ходил вместе с Соклеем к Химилкону учить арамейский. Хозяин знал несколько греческих слов: числа, "да" и "нет" и поразительное количество непристойностей. Но даже так, Менедем был уверен, что тот не понял всех тонкостей его аргументации.

— Нет, — сказал финикиец. — Слишком мало. Плати больше или… — он указал на дверь.

Ни стиля, ни изящества. Менедем потерял терпение:

— Радуйся, — сказал он и пошел к выходу.

Почти на пороге финикиец окликнул его:

— Подожди.

— Зачем? — спросил Менедем. Хозяин гостиницы недоуменно уставился на него. Может, никто раньше не задавал столь философского вопроса. Менедем попробовал ещё раз: — Зачем мне ждать? Чего? Насколько меньше ты предложишь цену?

До хозяина, наконец, дошло. Он назвал цену посередине между той, что предложил Менедем и той, на которой до сих пор настаивал он сам. Менедем склонил голову. Этот жест ничего не значил для финикийца. Вспомнив, что он в варварской стране, Менедем покачал головой, хотя движение казалось ему совершенно неестественным. Для убедительности он снова направился к двери.

— Вор, — сказал хозяин. Менедему показалось интересным, что это слово входило в его крайне скудный словарный запас. Родосец поклонился, будто ему отвесили комплимент. Финикиец сказал что-то на своем языке. По его тону Менедем предположил, что ничего лестного. Он снова поклонился. Финикиец добавил ещё поток гортанных звуков, но затем ещё раз вдвое сократил разницу в цене.

— Ну вот, видишь? Ты можешь быть разумным, — подбодрил Менедем. Скорее всего его слова прошли мимо ушей хозяина гостиницы. Менедем совсем чуть-чуть поднял свою цену. Финикиец застонал и двумя руками схватился за грудь, будто Менедем пустил в него стрелу. Поняв, что это представление не произвело должного впечатления, варвар энергично кивнул и протянул руку:

— Идёт.

Пожимая её, Менедем размышлял, хорошую ли он заключил сделку. На Родосе он был бы рад снять комнату за такую цену. Но выше здесь цены или ниже, он не знал. И выяснить это не так просто. От пересчитывания из драхм в сикли и наоборот у него разболелась голова. Местные серебряные монеты стоили чуть больше двух родосских драхм каждая. Судя по всему, Соклей без труда переключался между ними, но он родился со счетами между ушами, а математические способности Менедема намного скромнее.

Комната оказалась такой, как он и ожидал. Маленькая и тесная, с кроватью, парой шатких стульев и ночным горшком. Кто спал в этой кровати до них? Какие насекомые поджидали новых постояльцев? От одной только мысли Менедем принялся почесываться.

Он знал, что ничего нельзя оставить здесь без присмотра, и вздохнул. Это значит, придется приплачивать матросу, чтобы приглядел за вещами, пока он сам пойдет торговать. Расходы заставят Соклея поворчать. Но потеря товара будет ещё хуже.

Вернувшись из комнаты, Менедем застал финикийца ссорящимся с женой, и едва смог подавить смех. Вот та женщина, которой ни за что не соблазнить его. Толстая, седая, с огромным клювообразным носом. Её резкий голос нисколько не смягчал грубый арамейский язык.

Но, завидев Менедема, она перестала пилить мужа и неожиданно захлопала ресницами:

— Добрый дни! — её греческий был ещё хуже, чем у хозяина гостиницы. — Как поживать ты?

— Спасибо, хорошо, — ответил Менедем и вежливо добавил: — А ты?

— Хорошо. — Она улыбнулась и, отвернувшись от мужа, провела языком по губам и снова захлопала ресницами.

"О, боги! — встревожился Менедем. — Соклей не желает, чтобы я кого-то соблазнял, а я не хочу, чтобы меня соблазняла эта карга". Он подумал, не сменить ли гостиницу, но не захотел тратить время на торг из-за ещё одной паршивой комнатушки. "Чем меньше я буду здесь, тем меньше придется общаться с ней", — успокоил он себя.

Она что-то сказала мужу, и спор разгорелся вновь. Менедему не хотелось стать его участником, и он уже собрался сбежать в свою комнату, когда на пороге появился человек с куском свинины в руках. Менедем вспомнил, как Соклей говорил, что иудеи не едят свиное мясо. Очевидно, к финикийцам это не относилось. Вновь прибывший дал хозяину бронзовую монету, и тот бросил мясо в горячее масло, которое тут же запузырилось и зашкворчало. Комнату наполнил соблазнительный аромат.

Но не настолько соблазнительный, как хотелось бы. Мясо пахло как нельзя лучше, а вот масло… Оно было не слишком свежее, да и не лучшего качества. Менедем наморщил нос. То же сделал и владелец мяса и что-то сказал по-арамейски. Менедем не знал, что ответил хозяин гостиницы, но явно защищался. То, как он при этом разводил руками, лишь подтверждало догадку.

Менедема осенило. Пока хозяин поворачивал мясо деревянными щипцами, родосец спросил его:

— Не хочешь купить оливковое масло получше?

— Что ты говорить? — всё-таки его греческий был ужасен.

— Оливковое масло. Хорошее оливковое масло. Ты, купить? — растолковал Менедем, будто говоря с недоразвитым ребенком. Если бы недоразвитые дети интересовались покупкой масла, конечно.

Неизвестно, понял ли его хозяин, и Менедем пожалел, что с ним нет Соклея. Придется ему постараться самому. Он показал на сковороду и зажал нос. Владелец жарящейся там свинины сделал то же самое.

— Оливковое масло? Ты? Почем? — спросил хозяин гостиницы.

— Да. Оливковое масло. Я, — Менедем вовремя сообразил, что следует кивнуть, и назвал цену.

Сидонец воззрился на него и что-то сказал по-арамейски, вероятно, повторил цену на своем языке. Его жена и посетитель хором ужаснулись. Хозяин смог выдавить из себя лишь одно греческое слово:

— Нет.

Это было не приглашение поторговаться, а ясный и простой отказ. Хозяин вынул мясо, обтер лишний жир тряпкой и отдал посетителю.

— Ладно, сколько ты обычно платишь за оливковое масло? — спросил Менедем.

Ему пришлось упростить вопрос, чтобы его поняли. Получив ответ, он тоскливо вздохнул. Хозяин покупал самое дешёвое масло, прекрасное масло Дамонакса не заинтересует его ни за какую цену, которую мог бы предложить Менедем, даже совсем без прибыли. Вот тебе и озарение.

Обладатель жареного мяса ушел, откусывая его на ходу. Хозяин с женой не начали новую ссору, вместо этого женщина подмигнула Менедему и ухмыльнулась. Он отступил в свою комнату поспешнее, чем царь Персии после битвы с Александром, и обольстительный вздох финикийки только ускорил его бегство.

Когда Менедем рассказал обо всем Соклею, его брат сказал:

— Да-да, ври больше. Ты просто пытаешься обойти свою клятву, и только.

— О боги, нет же! — содрогнулся Менедем. — Пойдем со мной в гостиницу, и сам увидишь. Говорю тебе, я и на спор не стал бы соблазнять эту женщину, и к воронам меня, если я понимаю, почему тот варвар на ней женился.

— Может, она принесла богатое приданое, — предположил Соклей.

— Возможно, — согласился Менедем. — Это наиболее разумный вариант, но даже так… — он снова содрогнулся и попытался сменить тему. — Я попробовал продать хозяину гостиницы масло твоего зятя.

— Серьезно? Что ж, спасибо, — сказал Соклей. — Полагаю, безуспешно?

— Боюсь, что так, драгоценный мой. Он жарит мясо на какой-то жуткой вонючей жиже, и я надеялся, что он захочет приобрести что-то получше, но нет. Он покупает это паршивое масло из-за дешевизны, и аж позеленел, услышав мою цену, будто у него морская болезнь. Или будто своё масло попробовал. Ну, я хотя бы попытался.

Соклей вздохнул.

— Я уже поблагодарил тебя. Лишь боги знают, как нам избавиться от этого добра. Я бы с радостью разбил амфору-другую об голову Дамонакса.

— А ты уже обзавелся ослом? — спросил Менедем. — Кроме твоего зятя, я хотел сказать.

— Ещё нет. Цены на вьючных животных слишком высоки, потому что солдаты Антигона скупили всех, ну или украли, насколько я их знаю. Но я положил глаз на одного мула, если смогу уговорить его хозяина снизить цену до подобия разумной.

— Жаль, что тебя не было со мной. Ты бы объяснил хозяину, как ужасно его масло. Может, мне все же следовало выучить несколько арамейских слов.

— Я мог бы сказать "я тебе говорил", — заметил Соклей, и удивил Менедема, продолжив, — но не стану. Я говорил это весь день, и голова совсем распухла.

— Я тебе верю. — На самом деле Менедем хотел не говорить по-арамейски, а чтобы варвары говорили по-гречески. Обратное казалось ему не слишком удачной альтернативой.

Большой крутобокий корабль медленно и торжественно продвигался к сидонской гавани. Ему приходилось идти медленно и торжественно — ветер нёс его к югу, мимо мыса, на котором стоял Сидон, но когда корабль пытался повернуть в гавань, тот же ветер обращался против него. Гребцы старательно работали вёслами, пытаясь втащить корабль в порт, но под вёслами это судно могло сравниться с "Афродитой" как хромой ишак с персидским жеребцом.

Когда, наконец, крутобокий корабль причалил примерно в плетре от "Афродиты", на берег начали выгружаться солдаты. Некоторые были в доспехах и в бронзовых шлемах с навершиями, но большая часть тащила доспехи с собой. По такой тёплой погоде Менедем счёл это разумным. Он и сам не захотел бы надевать ничего сверх того, что на нём сейчас.

Губы Соклея шевелились. Когда с корабля сошел последний солдат, он сказал:

— Я насчитал двести восемь человек. Интересно, они останутся здесь или отправятся куда-то ещё, скажем, куда-нибудь дальше на юг?

— Если останутся здесь, значит Антигон или его генерал намерены использовать их против Кипра, — сказал Менедем, и брат согласно склонил голову. — А если двинутся на юг, то куда? На Египет? Как думаешь?

— Вполне вероятно, — сказал Соклей. — Следующий вопрос — как быстро Птолемей или его брат Менелай услышат о том, что они здесь и чем в итоге занимаются?

— До Кипра отсюда пара дней плавания, — сообщил Менедем. — До Александрии ненамного больше или столько же, поскольку до Нила ветер будет попутным. Если завтра до заката никто не отплывет с новостями, я очень удивлюсь.

— И я, — снова согласился Соклей. — Не могу дождаться, когда отправлюсь в земли иудеев. Интересно, сколько греков там побывало? Если не ошибаюсь, совсем немного.

— Можешь написать книгу, — предложил Менедем.

Ему не понравился огонек, загоревшийся в глазах брата.

— Ты прав, — промурлыкал Соклей. — Я могу, почему нет? Каждый эллин, побывавший в Индии, похоже, счел своим долгом записать все, что он видел и слышал. Может и я смогу сделать то же самое об Иудее.

— Это прекрасно, — сказал ему Менедем, — до тех пор, пока ты помнишь, что в первую очередь приплыл сюда за бальзамом и всем, что сможешь там отыскать. Если позаботишься об этом, делай все, что захочешь. Иначе тебе придется объясняться со мной, твоим отцом и моим тоже.

— Да, дорогой. Я это понимаю, отлично понимаю, — терпеливо ответил Соклей.

Менедем сомневался, стоит ли ему верить.

Купив мула, Соклей жалел, что не может покинуть Сидон без сопровождения. Мысль взять с собой несколько моряков нравилась ему все меньше. Но он заключил с Менедемом уговор и не мог нарушить свое слово. Однако, после того, как первые двое, кому он предложил отправиться с ним, ответили отказом, он засомневался, что сумеет сдержать его.

"Что делать, если все откажутся? — с тревогой размышлял Соклей. — Придется нанять охрану здесь, в Сидоне", — он скривился от этой мысли. Довериться незнакомцам казалось опаснее, чем поехать в одиночестве. Но согласится ли на это брат? Вряд ли.

Соклей подошел к Аристиду. Остроглазый моряк улыбнулся:

— Радуйся.

— Радуйся, — ответил Соклей. — Не хочешь ли поехать со мной в Энгеди и быть моим телохранителем в пути?

— Зависит от того, сколько заплатишь.

— Драхма в день сверх тех полутора, что ты уже зарабатываешь, — ответил Соклей. Двое других задавали тот же вопрос. Денег оказалось недостаточно, чтобы заинтересовать их. Они предпочли остаться в Сидоне и тратить свое серебро на вино и женщин.

Но Аристид, после недолгих колебаний, склонил голову.

— Я поеду, — снова улыбнулся он. Как большинство его ровесников, он брил бороду, отчего выглядел моложе. Вероятно, в юности он был потрясающе красив, но это прошло незамеченным, как у многих, выросших в бедности.

В любом случае, красота юношей действовала на Соклея не так сильно, как женская.

— О, прекрасно! — воскликнул он. — У тебя не только острый глаз, но и острый ум.

— Благодарю тебя. Не уверен, что это правда, но приятно слышать.

Следующим Соклей спросил Москхиона. Он не был ни юн, ни особенно умен, но всё же смог сообразить, что хоть жизнь гребца и нелегка, она все же куда лучше его прошлого занятия — ныряльщика за губками. И он был достаточно крупным и сильным, чтобы оказаться полезным в драке.

— Конечно, — ответил он. — Почему нет? Если повезет, мы всего лишь сходим туда и обратно, так?

— Да, если повезет, — ответил Соклей. — А если не очень повезет и придется драться?

— Думаю, я буду драться, а как иначе? — похоже, Москхиона вопрос совершенно не встревожил.

Соклей предположил, что, если человек привык прыгать с лодки с трезубцем в одной руке, а другой прижимая к груди камень, чтобы быстрее опуститься на глубину, его не смутит ничего из происходящего на суше.

— Я рад, что ты будешь со мной. Ты один стоишь целого войска.

— Может, и так. А может, и нет, — ответил Москхион. — Но люди так думают, глядя на меня, и порой из-за этого я попадаю в заварушки. Но все же чаще, наоборот, не попадаю.

— Это-то мне и нужно, — сказал Соклей. — Я не горю желанием драться с варварами.

— Хорошо. Некоторые дерутся ради развлечения, но я не из таких.

— Иначе я бы тебя и не взял, — сказал Соклей. Следующие трое моряков ему отказали. Сердясь на них и на то, что ему вообще нужны какие-то сопровождающие, Соклей пошел к Менедему и спросил, будет ли достаточно двоих.

Двоюродный брат разозлил его ещё больше, тряхнув головой.

— Найди ещё кого-то. Вас должно быть достаточно, чтобы у разбойников не возникало соблазна, в этом весь смысл.

— Можно взять всю команду и не преуспеть в этом, — возразил Соклей.

— Я не прошу взять всю команду. Возьми ещё одного.

Соклей был вынужден послушаться капитана. Он любил подчиняться не больше любого свободного эллина. Даже меньше, чем большинство. Но в этом случае ему ничего другого не оставалось.

Идя с кормы "Афродиты" мрачнее тучи, он вдруг услышал:

— Прости, но если ты ищешь кого-то, кто пойдет с тобой, то я могу.

— Ты, Телеф? — удивился Соклей, и не сказать, чтобы приятно. — Почему ты хочешь пойти?

— Ну, я солгу, если скажу, что мне ни к чему лишнее серебро. Драхма в день — это неплохо. Совсем неплохо, честно говоря. И это будут легкие деньги, если все пойдет хорошо.

— Да, но если нет?

Телеф поразмыслил над вопросом. Он был лет на десять старше Соклея, ближе к сорока годам. От работы под палящим летним солнцем его худое лицо потемнело и загрубело, кожу прорезали глубокие морщины и на первый взгляд он казался старше своих лет. Однако в глазах таилась детская невинность или же он умел как хамелеон скрывать свою истинную натуру. Он всегда работал ровно столько, сколько требовалось, и ни каплей больше, и имел привычку ворчать даже на это. Уже больше двух лет, с первого дня как он взял Телефа на "Афродиту", Соклей не переставал сомневаться, не совершил ли он ошибку.

Наконец Телеф сказал:

— Думаю, я могу справиться, что бы ни случилось.

— Точно? — Соклей переспросил не случайно. Однажды, в Италии, Телеф уже бросил их с Менедемом. Он быстро вернулся на агору с другими моряками с акатоса. Может быть, он просто побежал за помощью. Может быть.

— Думаю, да, — сказал он. Была ли его улыбка в самом деле такой открытой и дружеской, или за актёрской маской скрывалась трусость? Соклей не мог понять, как ни пытался. Телеф рассудительно продолжил, будто дискутировал в Лицее: — Я вряд ли сбегу в стране, полной варваров, так ведь? Можешь и дальше хмыкать, но это так.

"Как интересно, — подумал Соклей. — Он знает, что я ему не доверяю, и объясняет, почему на этот раз мне можно на него положиться. И объясняет разумно. С чего бы ему захотеть сделать что-то кроме того, за что ему платят, если Телеф не говорит ни слова по-арамейски? Там он не сможет так легко затеряться, как в городе, полном греков".

Соклей задумчиво потеребил бороду.

— Я знаю кое-что полезное, — добавил Телеф, — такое, что ты вряд ли знаешь.

— Да? Что, например?

— Да всякое, — ответил матрос. — Никогда не знаешь, что может пригодиться. — он явно не желал посвящать в детали, и Соклей задумался, что бы это значило. Не был ли Телеф некогда разбойником? Он говорил, как родосец, а родосцам обычно не требовалось грабить, чтобы выжить. Но если, к примеру, он был наемником и видел тяжелые времена, кто знает, что ему приходилось делать, чтобы не умереть с голоду? У него не было шрамов, обычных для солдата, но, может, он просто везунчик.

Внезапно решившись, Соклей наклонил голову:

— Ладно, Телеф, я тебя беру. Посмотрим, что из этого выйдет.

Телеф снова одарил его своей очаровательной улыбкой.

— Сердечно тебя благодарю. Ты не пожалеешь.

— Лучше бы так. Если ты заставишь меня пожалеть, обещаю, ты тоже пожалеешь. Ты мне веришь?

— Да, — ответил Телеф. Но что ещё он мог сказать? Многие не принимали Соклея всерьёз, поскольку он охотнее использовал ум, чем кулаки. Кое-кого он заставил в этом раскаиваться, и надеялся, что не придется проделывать это с Телефом.

Когда он сказал Менедему, что выбрал третьего сопровождающего, на лице кузена отразилось страдание.

— Клянусь собакой египетской, уж лучше бы ты взял кого другого. И разве можно доверять Телефу, когда он за твоей спиной? Скажу тебе, я бы не стал.

— Не буду врать, в Элладе я и сам бы этого не захотел, — ответил Соклей. — Но здесь — почему бы и нет? Да, думаю, что могу доверять. Он не сговорится с местными разбойниками, поскольку не знает их языка, ведь он по-арамейски ни слова. Так что, он совсем не опасен.

— Надеюсь, что так, — Менедем всё же не был убеждён до конца.

Поскольку и сам Соклей был не особенно убеждён, то не стал сердиться на брата, а добавил только:

— Думаю, всё пройдёт хорошо.

— Надеюсь, — сказал Менедем с ещё большим сомнением.

— Ну что он мне сделает? — спросил Соклей. — Я думал об этом много раз, но ничего не придумал.

— Я тоже не знаю, — признал Менедем. — Но это не значит, что такое невозможно.

— Мы сейчас на суше, мой дорогой, — улыбнулся Соклей. — Нам не нужно прислушиваться ко всем морским суевериям.

Менедем сумел рассмеяться в ответ. Он-то хоть признавал, что суеверен. Многие моряки с возмущением отвергали это — а сами плевали в хитон, чтобы прогнать неудачу.

— Ладно-ладно, — сказал Менедем. — Нет у меня настоящей причины не доверять Телефу. Но всё-таки не доверяю. Помнишь, он ведь был чуть ли не последним, когда мы взяли его пару лет назад, и по-прежнему остаётся первым, от кого я бы тут же избавился, если бы мог.

— Может, ты изменишь свое мнение, когда мы вернёмся из Иудеи.

— Надеюсь на это. Но, может и нет. И это меня как раз и беспокоит.

Соклей счел за благо сменить тему:

— Когда уеду из Сидона, могу я одолжить твой лук и стрелы?

— Да, конечно. Тебе они пригодятся больше, чем мне, я в этом уверен. Только постарайся вернуть лук в целости, будь так любезен.

— И что, по-твоему, я с ним сделаю? — со всем возможным негодованием поинтересовался Соклей.

— Не знаю. Не хочу знать. Но точно знаю, что, когда ты берёшь в руки оружие, иногда случаются неприятности.

— Это несправедливо! Разве не я стрелял в пиратов? Разве не ты сравнил меня с Александром из Илиады?

Его брат наклонил голову.

— Да, ты. Да, я. Все так, но я видел тебя в гимнасии на Родосе, и порой ты выглядел так, будто понятия не имеешь, как обращаться с луком.

Это было обидно. И тем горше, потому что Соклей знал — это правда. Никогда он не был хорошим лучником. Никогда ему ничего не давалось то, где нужны сила и ловкость. Он пытался как мог, но способностей не имел, почти никаких. "А зато у меня есть мозги", — говорил он себе. Иногда это приносило ему немалое утешение, позволяло задирать нос перед теми, кто атлетичнее и сильнее. А в другие дни, как сегодня… Он старался не думать об этом.

Менедем положил руку ему на плечо, словно хотел сказать "ничего, не тревожься".

— Если боги будут добры, ни о чём этом можно не волноваться. И стрелять из лука тебе придётся только для пропитания.

— Это да, если боги будут добры, — согласился Соклей. Но с другой стороны, если боги будут добры, у Телефа вообще не будет ни забот, ни работы. Взгляд Соклея скользнул к Менедему. В некотором смысле, кузен напоминал ему Телефа (хотя Менедем не обрадовался бы, услышав такое). Эти двое оба хотели, чтобы всё складывалось легко и удобно. Правда, сходство на этом заканчивалось. Если вдруг легко и удобно не выходило, то Телеф, не имевший собственной цели, либо отстранялся, либо с лёгкостью выбирался из затруднений. Менедем же был более склонен менять окружающее ради собственного удобства, и, по большей части, ему хватало энергии и обаяния добиваться чего хотел.

Менедем со смехом продолжил:

— Конечно, если бы мы точно знали, что боги будут добры, то ни охрана, ни лук были бы ни к чему.

— Ты бы этого хотел, да? Тогда ты мог бы забыть о своей части сделки.

Менедем погрозил ему пальцем:

— Это обоюдоострый нож, и ты это знаешь. Ты не хочешь ехать с моряками, потому что они не дадут тебе совать свой нос во все подряд.

— А ты хочешь везде совать вовсе не нос, — огрызнулся Соклей.

Менедем снова расхохотался, так громко, что матросы повернули головы, пытаясь понять, что же его так насмешило. Он махнул им вернуться к работе и сказал:

— Ах, мой дорогой, ты меня хорошо знаешь.

— Ещё бы, после стольких лет жизни бок о бок на Родосе и ещё ближе в море. Но разве это важно? Важнее, чтобы ты знал сам себя.

— Опять какой-то твой философ, — укорил его Менедем. — Я тоже тебя знаю, ты все время пытаешься воткнуть их в разговор. Тебе кажется, что ты должен меня улучшать, хочу я этого или нет.

Поскольку во многом это соответствовало действительности, Соклей не стал отрицать.

— Конечно, это изречение одного из Семи мудрецов. А также оно написано в Дельфах. Если слова подходят оракулу, разве они не подойдут и тебе?

— Хм. Возможно, — сказал Менедем. — Я думал, это Платон или Сократ, которых ты вечно цитируешь.

— Почему бы нет? — Соклей понимал, что Менедем хотел его позлить, и у него это получалось. Он не смог скрыть раздражение в голосе, когда продолжил: — Или ты думаешь, что Сократ ошибался, когда говорил, что неосознанная жизнь не стоит того, чтобы её жить?

— Ну вот опять. Я не знаю, — сказал Менедем. Соклей торжествующе ухмыльнулся: даже его брат не решится это оспаривать. Но тот решился: — Я знаю только, что, если тратить слишком много времени на осмысление жизни, некогда будет её жить.

Соклей открыл рот и снова закрыл. Он надеялся никогда не услышать лучшего аргумента против философии.

— Один из Семи мудрецов также сказал: "Ничто не слишком", — как мог, возразил он.

— Я думаю, мы слишком много об этом спорим, — сказал Менедем. Соклей согласно наклонил голову, радуясь, что так легко отделался. Но тут Менедем добавил: — Я также думаю, что у нас слишком много масла твоего зятя.

— Согласен, — ответил Соклей. — Но иногда приходится делать одолжения семье. — Он посмотрел Менедему в глаза: — Вспомни обо всех одолжениях, что я сделал тебе.

— Понятия не имею, о чем ты. Я думал, что это я делаю одолжения тебе. Разве не я позволил тебе слоняться по Италии, когда мы стояли в Помпеях пару лет назад, хотя боялся, что кто-нибудь даст тебе по голове? Не я ли разрешил таскать череп грифона по всему Эгейскому морю прошлым летом, хотя был уверен, что мы не получим за него даже того, что заплатили?

— Не знаю, с чего ты был так уверен, если Дамонакс предлагал мне достаточно серебра, чтобы получить большую прибыль, — едко ответил Соклей.

— Ты отказал ему, что лишь доказывает то, что ты глупец, — сказал Менедем. — А он предложил, значит, он тоже глупец. Если он не дурак, то почему у нас на "Афродите" столько этого проклятого масла? Видишь, что я имею в виду под одолжениями семье?

— Что я вижу, — начал Соклей, но брызнул смехом и погрозил пальцем Менедему: — Тебе не понравится, но я сказу, что вижу. Я вижу человека, умеющего пользоваться логикой, но говорящего, что ему ни к чему философия. Я вижу человека, который хотел бы полюбить мудрость, но…

— …но лучше будет любить хорошеньких девушек и доброе вино, — перебил Менедем.

Соклей тряхнул головой.

— О, нет, мой дорогой. На этот раз ты шуточками не отделаешься. На этот раз ты дашь мне закончить. Я вижу человека, который хотел бы полюбить мудрость, но не может заставить себя относиться хоть к чему-нибудь серьезно. А это, если хочешь знать мое мнение, позор и пустая трата хорошего ума.

В воду гавани нырнула крачка и через мгновение появилась с извивающейся рыбешкой в клюве. Она проглотила рыбку и улетела.

— Эта птица не знает никакой философии, но свой опсон имеет, — показал на нее Менедем.

— Нет, — ответил Соклей.

— Что? Ты слепой? Поймала она рыбу или нет?

— Конечно поймала. Но чем питается крачка? Рыбой, и конечно рыба — это её ситос, основная еда. Если дашь ей ячменного хлеба, это будет её опсон, поскольку ей нужна рыба, а без хлеба она может обойтись.

Менедем задумчиво поскреб в затылке. Потом ещё раз, от души.

— Надеюсь, я не подцепил блох в этой жалкой гостинице. Ладно, ты прав насчет рыбы, для крачки она ситос, а не опсон. Полагаю, сейчас ты скажешь, что это тоже философия.

— Ничего такого я не скажу, просто задам вопрос. — Если Соклею что-то нравилось, так это возможность поиграть в Сократа. — Если старание подобрать правильное слово — это не любовь к мудрости, то что же тогда?

— Ты же не удовлетворишься таким простым ответом как "попытка сказать то, что нужно", так ведь?

— Значит, Гомер всего лишь пытался сказать то, что нужно, по-твоему?

— Гомер всегда говорил то, что нужно, — уверенно заявил Менедем, — и при этом он никогда не слышал о философии.

Соклей хотел поспорить с этим, но решил, что не сможет.

— Он вообще не использует слово "мудрость", не так ли?

— "София"? Дай-ка подумать. — Через мгновение Менедем сказал, — Нет, не так. Он использует его однажды, в пятнадцатой, кажется, песне "Илиады". Но он говорит не о философе, а о плотнике. И "софия" в "Илиаде" означает не абстрактное знание, как сейчас у нас, а владение ремеслом плотника.

— Так тоже можно это понимать, — согласился Соклей, — но вынужден признать, что не тогда, когда говоришь о философии.

— Да. Гомер очень приземлённый поэт. Даже его олимпийские боги приземленные, если ты понимаешь, о чем я.

— Это точно, они ведут себя как кучка злобных македонян, — сказал Соклей, и Менедем рассмеялся. Соклей продолжил уже серьезнее: — Они настолько приземленные, что некоторым людям, питающим любовь к мудрости, трудно в них верить.

Менедем скривился. Соклей не включал себя в число таких людей, но и не исключал. Кажется, он понял, почему Гомер ничего не говорил о философии. Поэт жил очень давно, когда эллины ещё не задавались серьезными вопросами о мире вокруг и не следовали логике, куда бы она ни заводила их. "Мы были невежественны, как варвары, — изумленно подумал он. — И некоторые до сих пор таковы и не хотят меняться".

— Кое-кто говорит, что любит мудрость, но на самом деле любит отравлять жизнь своим ближним, — сказал Менедем и со значением посмотрел на Соклея.

— А кое-кто думает, что, если прадеды верили во что-то, значит это истина, — парировал Соклей. — Если бы мы все так считали, никогда бы не начали использовать железо или даже бронзу, если на то пошло, и алфавит бы выкинули, как несъедобную рыбу.

Братья пристально смотрели друг на друга, и Менедем спросил:

— И что по-твоему случится, если ты заведёшь этот спор с финикийцем или иудеем?

— Ничего хорошего. Ничего приятного. Но они варвары, и не знают иного. А мы эллины. В чем смысл быть эллином, если не пользоваться умом, которым нас одарили боги, какими бы они ни были?

— Думаешь, у тебя на все есть ответ, да?

— Нет, вовсе нет, — тряхнул головой Соклей. — Но я думаю, что нам следует использовать свой ум, чтобы искать ответы, а не полагаться на мнение предков. Они могли ошибаться. По большей части они ошибались. Например, если бы я смог довезти тот череп грифона до Афин, он доказал бы, как они ошибались насчет этого зверя.

— Да, но так ли важны грифоны?

— Сами по себе они не важны. Но ученые мужи в Лицее и Академии посмотрели бы на него и изменили бы свои взгляды. Они не сказали бы: "Нет, мы не верим в то, что говорит нам этот череп, поскольку наши прадеды говорили иное". И это важно, разве не видишь? — Соклей говорил умоляюще, печально размышляя, понял ли его Менедем вообще.

Глава шестая

Похлопав Соклея по спине, Менедем сложил вместе ладони и переплёл пальцы так, чтобы кузен мог поставить ногу. С его помощью Соклей перемахнул на спину приобретённого мула. Он глянул вниз, ухмыльнулся и произнёс:

— Я не привык находиться так далеко от земли.

— Ну что ж, о наилучший, ты как-нибудь привыкай, — сказал Менедем. — Тебе порядочно времени придётся провести на этом муле.

— Это да, — с ухмылкой подтвердил Аристид. — Вернёшься в Сидон совсем кривоногим, — и потоптался, переваливаясь с ноги на ногу.

— Иди ты! — со смехом сказал Соклей.

— Нет, Аристид-то прав, или будет прав, — сказал Менедем. Он тоже смеялся. — Мне нравится. У тебя ноги станут в точности, как омега. — Он нарисовал эту букву на уличной пыли большим пальцем правой ноги, а потом тоже стал изображать кривоногого. — Домой вернёшься с меня ростом.

— Только в твоих мечтах, — возразил Соклей. Он не догадывался, насколько был прав — ведь Менедем всегда, особенно когда они вместе росли, мечтал догнать ростом своего долговязого братца. Соклей продолжал: — А если бы Прокруст попробовал растянуть тебя на своём ложе, чтобы ты стал как я, ты бы лопнул, как раздавленная дыня.

— Ха! — сказал Менедем. — Да Прокруст тебя обрубит до нужных размеров, если вдруг ляжешь спать на его кровати, и начнёт с твоего языка.

Соклей показал ему вышеупомянутую часть тела, и Менедем притворился, что выхватает с пояса нож. Соклей посмотрел на Аристида, Телефа и Москхиона. Бывший ныряльщик за губками держал в руке копье с него ростом, у остальных двоих на бёдрах имелись мечи.

— Отличные телохранители, — сказал Соклей. Сам он вооружился мечом, а в кожаном колчане лежал лук Менедема, запасные тетивы и двадцать стрел. Все четверо надели дешёвые бронзовые шлемы в форме колокола, защищавшие голову от удара дубинкой. Лицо оставалось без защиты, но такие шлемы были намного легче и не такие жаркие как те, что носили гоплиты.

— Полагаю, мы готовы, — сказал Соклей. Будто согласившись с ним, Аристид взял осла, нагруженного их товарами и деньгами, за повод, и тот протестующе заревел. К нему тут же присоединился мул, голос которого оказался ещё громче и ниже.

— Да хранит вас крылатый Гермес, — напутствовал их Менедем и положил руку на ногу брата. Соклей накрыл её своей, а затем тряхнул поводьями и сжал коленями бока мула. Животное снова заревело. На мгновение Менедему показалось, что больше ничего не произойдет, но все же мул тронулся с места, обиженно подергивая ушами. Аристиду пришлось дёрнуть осла за повод, чтобы заставить пойти следом. Четверо греков и пара животных вышли из гавани и исчезли в Сидоне. Вскоре они окажутся в диких землях иудеев.

— Берегите его, все вы, — пробормотал Менедем. Он и сам не знал, обращается ли к морякам с "Афродиты" или к вышним богам. К этому времени моряки были уже слишком далеко, и он понадеялся, что хотя бы боги его слышат.

Вздохнув, он пошел назад на "Афродиту".

— Надеюсь, у него все будет хорошо, капитан, — сказал Диоклей.

— Я тоже.

— Твой брат умный парень, — сказал начальник гребцов, стараясь звучать убедительно. — С ним всё будет в порядке.

Менедем остался неубежденным.

— Да уж, Соклей очень умен. Но есть ли у него хоть капля здравого смысла? Иногда мне кажется, что боги и геккона одарили им более щедро.

— У него смысла больше, чем ты думаешь, — возразил Диоклей. — Вы родня, и потому не можете видеть друг друга беспристрастно.

— Может, ты и прав. Надеюсь, что так. И все же хотел бы я, чтобы он не шатался среди варваров. Когда он делает что-то странное, эллины относятся снисходительно, ведь почти все уже видели кого-то, более пригодного для философии, чем для жизни в реальном мире. Но что знают о философии эти глупые иудеи? Да ничего. Совсем ничегошеньки. Откуда бы? Они же просто варвары. Они решат, что он чокнутый, вот и все.

— Твой двоюродный брат не всегда делает что-то странное, и даже не очень часто, — возразил Диоклей.

— Надеюсь, ты прав, — повторил Менедем. Если келевст прав, Соклей должен или хотя бы может вернуться с бальзамом и прибылью. Но если он ошибается… Менедему не хотелось думать об этом, но он ничего не мог с собой поделать. — Если у Соклея есть здравый смысл, как же он взял с собой Телефа, а не кого-то другого? Жаль, что я не запретил ему.

Диоклей постарался сделать насколько возможно хорошую мину.

— Никогда и никто не смог бы сказать про Телефа ничего определённо плохого. А на то, что он делал, всегда имелась достаточная причина, ну, вернее, она должна быть. А иначе ты не взял бы его с нами в плавание в прошлом году, не говоря уж об этом.

— Возможно, — согласился Менедем. — Да, возможно. Но одно дело, когда он — один из сорока матросов на "Афродите", и совсем другое, или должно быть совсем другим, когда он — один из четверых эллинов лишь боги знают где.

Диоклей не стал спорить. Менедему хотелось, чтобы келевст поспорил, ему хотелось ошибаться. Но Диоклей лишь спросил:

— А чем ты займёшься, пока брат путешествует?

— Чем смогу, — ответил Менедем. — Боги знают, как нам избавиться от этого оливкового масла, но мы попробуем. Я имею надежды на остаток провизии, благовония, шелк и, в особенности, книги. Тут Соклей хорошо придумал. Сам бы я никогда не догадался, и мы сделаем на них хорошую прибыль. По крайней мере, надеюсь на это.

— Было бы неплохо, — согласился келевст. — Как ты собираешься их продавать? Ты же не можешь просто принести их на рыночную площадь? Точнее, можешь, но будет ли в этом польза? Тут в основном финикийцы, и им ни к чему наши книги.

— Знаю. Я думал об этом. Я хочу… — и он рассказал Диоклею свой план. — Что думаешь?

— Неплохо, капитан, — ухмыльнулся тот. — Совсем неплохо, если на то пошло. Хотел бы я посмотреть, как ты это провернешь.

— Ну, почему бы тебе не пойти со мной?

— И кто же тогда присмотрит за кораблем? Будь здесь твой брат, или, на худой конец, Аристид, другое дело. А так лучше мне оставаться тут, пока тебя нет.

Менедем похлопал его по спине.

— Ты лучший келевст из всех, что я знал. Тебе нужен собственный корабль. Жаль, что твои дела пошли не так, как могли бы.

Диоклей пожал плечами:

— Может, когда-нибудь. Я думал об этом. Не скрою, я бы хотел быть капитаном. Но ведь могло быть и гораздо хуже. Если бы мне не повезло, мог бы до сих пор где-то махать веслом, — он вытянул руки ладонями вверх, чтобы показать старые мозоли.

С одной стороны, Менедема восхищали терпение келевста и его готовность видеть во всём хорошее. Но с другой… он покачал головой. Когда сам Менедем бывал несчастлив от того, как складывалась его жизнь, все вокруг него знали, что он несчастлив. Иногда это всех только злило. Чаще (он считал, что гораздо чаще), то, что он давал знать людям, чего хотел, а также и то, что он не успокоится, пока этого не получит, как раз и помогало ему получить желаемое. Менедем подумал — стоит ли говорить это Диоклею? Он сомневался, что тот извлечёт пользу из такого совета.

Немного погодя он уложил несколько книг в плетёную корзинку с крышкой, которую постарался закрепить понадёжнее. А потом отправился по узким и шумным каньонам улиц Сидона — они казались такими из-за высоких зданий с обеих сторон — искать казармы, где расположились македоняне и эллины из городского гарнизона.

Менедем заблудился. Он знал, что такое могло случиться. Он и прежде терялся во множестве городов, но обычно его это не волновало. Здесь он забеспокоился. В большинстве мест, потерявшись, он мог спросить направление. Здесь же, когда спрашивал: "Ты понимаешь по-гречески?", люди смотрели так, будто он говорил на чужом языке, да для них это так и было. И по солнцу Менедем тоже здесь не мог ориентироваться — высокие дома Сидона его по большей части загораживали.

Он уже начинал сомневаться, что когда-нибудь выберется к казармам или обратно в гавань, когда наткнулся на македонянина. Наткнулся в буквальном смысле — тот парень вышел из оружейной лавки с крепкой булавой в руке, и Менедем на него налетел.

— Прошу прощения. Извини пожалуйста, — машинально произнёс он на греческом.

— Всё в порядке. Ничего страшного, — ответил парень. Он, на самом деле, заметно отличался от местных — кожа загорелая, а не оливковая, конопатый, зеленоглазый, волосы цвета между каштановым и блондинистым. Нос короткий, прямой, и свёрнут направо — результат очень давнего столкновения с чем-то тупым и твёрдым.

— О, хвала богам! Кто-то, кого я могу понять! — обрадовался Менедем.

Македонянин расхохотался.

— Эллины так не всегда говорят про таких, как я. Когда я говорю, как привык дома, на ферме… — он перешёл на македонский диалект, который Менедем, конечно, понять не мог.

Он отмахнулся.

— Неважно. О, наилучший! Ты ведь можешь говорить и по-гречески, если захочешь, не то, что все эти финикийцы. Может скажешь мне, где ваши казармы?

— Сделаю даже лучше. Я как раз возвращаюсь туда и провожу тебя, — ответил македонянин. — Я Филиппос, сын Иолая. — Он подождал, пока Менедем назвал ему своё имя, имя отца и место рождения, а потом спросил: — А зачем ты ищешь казармы, родосец?

Менедем поднял свою корзинку.

— Я торговец, у меня здесь кое-какой товар на продажу.

— Товар? Что же у тебя за товар?

— Книги, — отвечал Менедем.

— Книги? — изумился Филиппос. Менедем кивнул. — Кто же станет покупать книги? — спросил его македонянин.

— Ты умеешь читать и писать? — в свою очередь спросил Менедем.

— Это не для меня, — Филиппос произнёс это с упрямой гордостью, Менедему случалось слышать такое раньше. — Как по мне, эти буквы просто куча царапин и закорючек.

Даже на Родосе большинство людей отвечало бы точно так же. И Менедем сказал:

— Что ж в таком случае, тебе не понять, о чём разговор, даже если бы я стал объяснять, так что, время тратить не буду. С таким же успехом я мог бы пытаться рассказывать глухому про музыку. Но есть много людей, кому эти буквы доставляют наслаждение чтения.

— Я слыхал про такое, но вороны меня забери, если знаю, верить этому, или нет, — ответил Филиппос. — Я тебе вот что скажу, приятель — мы уже почти у казарм. Ставлю драхму, что ты не продашь ни свитка своих каракулей.

— Идёт! — согласился Менедем, и они с македонянином пожали друг другу руки, чтобы скрепить пари.

Они завернули за угол. Казармы, как и многие строения в тесном Сидоне, возвышались на пять этажей. Возле входа стояли часовые в эллинской броне. Солдаты и мелкие торговцы входили и выходили. Менедем услышал хорошо знакомые взлетающие вверх и спадающие переливы греческой речи, и разговоры македонян, которые на расстоянии, вроде бы, звучали так же, но не обретали смысла, когда он подходил ближе.

— Я останусь рядом с тобой, приятель, — заявил Филиппос. — Клянусь богами, под руку лезть не стану. Но если можешь продавать свои книги — делай это так, чтобы я видел.

— Это честно, — согласился с ним Менедем. Он выбрал место в паре локтей от часовых и пустился излагать "Илиаду": "Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына."… Менедем не был рапсодом — эти странствующие певцы помнили всю поэму (или, может быть, "Одиссею") и зарабатывали на жизнь, бродя из города в город и читая на агорах, рыночных площадях за несколько халков тут, или за обол там. Но первую книгу он знал хорошо, и читал поживее многих рапсодов — те бесчисленное число раз повторяли эпос и просто потеряли к нему интерес. А Менедему этот поэт по-настоящему нравился, и из него так и лились гекзаметр за гекзаметром.

Солдат, направлявшийся в казарму, остановился послушать. Спустя минуту, ещё один. Кто-то высунул голову из окошка третьего этажа, чтобы слышать Менедема, а спустя короткое время втянул обратно — спустился вниз, там слышно лучше. Через четверть часа вокруг Менедема собралась порядочная толпа. Два-три солдата даже бросили монеты к его ногам. Он не потрудился их подобрать, а продолжал декламировать.

— Ты же не продаёшь книги, — сказал Филиппос. — Ты стихи сам читаешь.

— Замолчи, — шикнул на него Менедем. — Ты сказал, что не будешь лезть под руку.

Македонянин притих, а Менедем продолжал рассказывать "Илиаду":

Рек он, — и горько Пелиду то стало: могучее сердце

В персях героя власатых меж двух волновалося мыслей:

Или, немедля исторгнувши меч из влагалища острый,

Встречных рассыпать ему и убить властелина Атрида;

Или свирепство смирить, обуздав огорченную душу.

Он прервался.

— Ну давай, продолжай, — воскликнул один солдат. — Ты как раз подошёл к интересному месту, — и пара других согласно закивали.

Но Менедем тряхнул головой.

— Я на самом-то деле вовсе и не рапсод, я просто люблю Гомера, в точности, как и вы. А почему бы и нет? Сколько из вас выучились читать и писать по "Илиаде" и "Одиссее"?

Несколько солдат подняли руки, а Филиппос тихонько присвистнул.

— Забери тебя вороны, родосец, похоже, тебе достанутся мои деньги.

— Тихо, — сказал ему Менедем и продолжил нахваливать свой товар. — Разве вы не хотите, чтобы этот поэт был всегда рядом с вами, чтобы вы могли насладиться его стихами всякий раз, когда пожелаете? Так сделал и божественный Александр — отправляясь в поход на восток, взял с собой полную "Илиаду", все двадцать четыре книги. По крайней мере, так говорят.

— Это правда, — подтвердил один из солдат, человек уже немолодой. — Я своими собственными глазами видел его "Илиаду", точно. Он хотел стать великим героем, как Ахиллес. Я скажу, он и сам многого достиг.

— Не стану спорить с тобой, мой друг, — согласился Менедем. — Разумеется, полная "Илиада" — штука не из дешёвых. Но у меня тут есть вот что, — он приподнял свою корзинку, — копии самых лучших книг "Илиады" и "Одиссеи", так что вы можете сами читать про гнев Ахиллеса, или про его битву с Гектором, или про то, как Одиссей перехитрил циклопа Полифема — так часто, как пожелаете. Их переписывали наилучшие писцы Родоса, можете быть уверены, получите все стихи в точности такими же, как когда-то их пел сам Гомер.

Он понимал, что преувеличивает. Теперь Менедем и сам не знал, что именно пел Гомер. А писцов на Родосе было так мало, что, говоря о них во множественном числе, ему пришлось буквально говорить обо всех сразу. Но ему не хотелось рассказывать солдатам о несчастном пьянице, с которым пришлось иметь дело Соклею. Им это ни к чему, да и бедняга Поликл не переписывал эти книги. Кроме того, пусть писцов на Родосе мало, их все равно больше, чем в любом другом городе за исключением Афин и Александрии, нахальной столичной выскочки Птолемея.

— Сколько ты хочешь за одну из своих книг? — спросил тот солдат, что видел "Илиаду" у Александра.

Менедем изобразил самую доброжелательную улыбку.

— Двадцать драхм.

— Да это просто грабёж, — запротестовал другой солдат, афинянин, если судить по акценту. — У меня на родине книга стоит пять драхм.

— Но ты сейчас не на родине, не так ли? — все так же без запинки ответил Менедем. — Мне пришлось заказать копии книг на Родосе, а потом уворачиваться от пиратов всю дорогу оттуда до Сидона. Если тебе понадобится здесь книга, сомневаюсь, что ты пойдешь за ней к финикийскому писцу. Их буквы совсем другие, и читаются справа налево, — если бы не жалобы брата, Менедем никогда бы и не узнал об этом, но с радостью использовал этот аргумент. — Кроме того, — добавил он, — на что можно лучше потратить деньги?

— На вино, — ответил афинянин. — На женщин.

— Ну выпьешь вина, через час оно вытечет из тебя. Возьмёшь женщину, а назавтра твоё копьё снова рвётся в бой, — сказал Менедем. — Но книги другое дело. Владение книгой для тебя навсегда, — эту фразу он сам услыхал от Соклея, и полагал, что тот почерпнул её у историков, которых любил читать.

Некоторые из тех, кто его слушал, задумались. Афинянин ответил:

— Но всё-таки это ужасно дорого.

И тут начался торг. Пять драхм предлагать не хватило наглости даже тому афинянину. Солдаты начали с десяти. Менедем качал головой — не пренебрежительно, а с видом человека, не желающего продавать за такую цену. Один из солдат поднял до двенадцати, и не больше. Менедем очень старался не улыбаться. Он не надеялся, что это выйдет так просто. И опускаться пришлось не особенно сильно — только до семнадцати драхм и три обола за каждую книгу.

— Продашь за столько? — спросил афинян, чтобы закрепить сделку. И Менедем кивнул, изображая огромное одолжение. Восемь или девять солдат поспешили в казарму. Ещё до того, как они вернулись, Филиппос, сын Иолая, протянул Менедему драхму.

— Да, родосец, ты преподал мне урок.

— Правда? Что за урок? — спросил Менедем. — Мой кузен обожает подобное.

— Не ставь против человека, знающего свое дело. А тем более не ставь сам, как богам противный глупец.

— А, это, — Менедем задумался. — Наверно это Соклей уже знает. Вернее, я надеюсь, что знает.

* * *

Соклей никогда не хотел вести за собой людей. В следующем поколении после Александра Великого на Родосе каждый рыбак возжелал командовать флотом, а каждый десятник стал воображать, как со своими людьми завоёвывает полное варваров царство и надевает корону. Все чувствовали себя необыкновенными, хотя не каждому, у кого есть мечты, удавалось их воплощать. Однако Соклей, никогда не имевший амбиций такого рода, оказался вдруг в роли, которую не жаждал играть.

— Вечно я получаю слишком много того, чего и вовсе не хотел, — пробормотал он, сидя на своем муле. Животное, кстати, ему тоже не нравилось.

— Что-что? — спросил Аристид.

— Да, ничего, — Соклей смутился от того, что его подслушали. Ему нравился Аристид, на борту "Афродиты" он неплохо с ним ладил, не в последнюю очередь потому, что там Соклей почти не отдавал ему приказаний. Но здесь, на суше, почти всё, что он говорил, превращалось в команды.

Копыта осла и мула цокали по дороге, и ноги матросов вторили им, поднимая пыль. Низкое солнце грело сильнее, чем в это время года в Элладе. Соклей порадовался, что сменил свой шлем на дорожную широкополую шляпу — он думал, что без неё у него бы мозги закипели.

Если бы не жара, местность вполне подошла бы для жизни эллинов. Кругом тянулись поля пшеницы. Должно быть, её здесь засеивали осенью, когда шли дожди, а сбор урожая начинали весной. Оливки зрели среди серебристо-зелёных листьев, корявые и кривые стволы деревьев выглядели почти как на Родосе или Аттике. Как и виноградники. Даже острые силуэты гор на горизонте были прямо как в стране, где обитали эллины.

Однако крестьяне, возившиеся под оливковыми деревьями и на виноградниках, с изумлением смотрели на людей с "Афродиты". Во внутренней части страны люди, как и сидонцы, носили широкие одежды, доходившие до лодыжек. А чтобы защититься от солнца, многие просто оборачивали голову тканью. Эллинские туники до колен, оставлявшие руки голыми, казались им странными, и даже шляпа Соклея — неуместной.

Телефу мешал хитон.

— И почему мне нельзя сбросить его и идти голым? — спросил он. — Погода тут отвратительно жаркая для одежды.

— Этим людям не понравится, чтобы ты шлялся тут голым, а это ведь их земля, — ответил Соклей. — Так что, нет.

— Не их. Теперь это земля Антигона, — ответил Телеф. — Ты думаешь, одноглазого сильно волнует, ношу я хитон, или нет?

Соклей сам не знал, как поддался на уговоры Телефа и взял его с собой. Но вот, всего день, как они вышли из Сидона, а этот моряк уже начал ныть и спорить по пустякам. И Соклей сказал:

— Я вот что думаю. Антигон сейчас возвратился в Анатолию, присматривает за Птолемеем. А финикийцы — они всё-таки здесь. Им не нравится, когда люди ходят голыми. Я не хочу, чтобы нас забросали камнями, или ещё чего.

— А с чего ты взял, что они так сделают? — возмутился Телеф.

— Я понятия не имею, что они сделают, — ответил Соклей. — Но я знаю одно, о наилучший — ты всего на палец от того, чтобы отправиться обратно в Сидон и объяснить моему кузену, что я не желаю тебя здесь видеть. Хочешь идти дальше — делай, что я велел, как подчинялся Менедему на море. Понятно?

Он с трудом это договорил — Соклей не любил изрекать такие тирады. Он надеялся, что больше и не придётся. И сейчас не пришлось бы, огорчённо подумал он, возьми он кого другого вместо Телефа.

Но он взял Телефа, вот и приходится с ним возиться. Моряк тоже выглядел возмущённым. Он явно ни малейшего понятия не имел, чего Соклей на него так набросился. Если бы он понимал подобные вещи, то с самого начала не раздражал бы Соклея. Но теперь Телеф бросил на него быстрый взгляд и произнёс:

— Ладно-ладно. Так и быть, оставлю хитон. Ты счастлив?

— В восторге, — ответил Соклей. Аристид фыркнул. Даже Москхион улыбнулся, а он не из тех, кто замечает мелочи. Но Телеф просто хмуро пялился. Либо он не умел распознать сарказма, либо был защищён от него лучше всех, кого знал Соклей.

Аристид указал вперёд.

— Это что там такое?

Как обычно, он заметил это раньше остальных. Проехав ещё немного, Соклей сказал:

— Я думаю, это маленькая придорожная святыня, как Герма на перекрёстке дорог в Элладе.

На стеле из песчаника высотой примерно в половину человеческого роста с четырёх сторон были вырезаны изображения бога, уже побитые временем. Под изображениями виднелись буквы, но слишком затёртые, чтобы их смог разобрать тот, кто, как Соклей, плоховато знаком с финикийским письмом.

У подножия стелы лежала пара связок высохших цветов и каравай хлеба, полуобгрызенный зверями.

— Давайте и мы оставим здесь немного хлеба, — предложил Москхион. — Нам следует привлечь на свою сторону здешних богов, если, конечно, получится.

Соклей сомневался, что подношение приведёт к таким результатам, но решил, что оно не повредит. Если от этого Москхион и другие моряки почувствуют себя лучше — уже какая-то польза.

— Давай, — сказал он бывшему ныряльщику за губками.

Москхион достал из кожаного мешка на спине осла ячменный хлеб и выложил рядом с засохшим.

— Не знаю, к каким молитвам ты тут привычен, — сказал он богу, чей образ украшал стелу, — но надеюсь, ты будешь добр к эллинам, идущим через твою землю, — он помотал головой вверх-вниз. — Ну, спасибо.

Не самая плохая молитва из тех, что доводилось слышать Соклею.

— Да будет так, — добавил он. — А теперь, может, поторопимся?

Никто не стал возражать. Вскоре навстречу эллинам попался финикиец, ведущий осла. И вытаращился на них. Наверное, нечасто видел таких людей или так одетых. Но их четверо против одного, и потому, каким бы ни было его мнение, он предпочёл оставить его при себе.

— Да снизойдёт на тебя мир, — произнёс Соклей на арамейском фразу, которая наиболее часто использовалась для приветствия или прощания.

Финикиец растерянно заморгал. Он не ожидал, что чужак знает его язык.

— Мира также и вам, — ответил он. — А что вы за люди?

— Мы эллины, — ответил Соклей. Вернее, он это имел в виду, а дословно на арамейском это звучало как "мы ионийцы". — А сам ты кто, господин? И что несёт твоя животина? Может быть поторгуем?

— Эллины! — финикиец поднял тёмные брови. — Я видел солдат, что звали себя этим именем, а вот торговцев пока ни разу. Я думал, все эллины — солдаты или разбойники. Какое облегчение для моего сердца узнать, что я ошибался.

Его слова сказали Соклею о том, как вели себя в чужих землях его соотечественники, куда больше, чем он хотел знать. А финикиец поклонился и продолжал:

— Бодастарт, сын Табнита и твой слуга. А ты кто, господин?

— Я зовусь Соклеем, сыном Лисистрата. Пришёл сюда с острова Родос, — и Соклей указал на восток.

— И ты явился к нам с того острова, чтобы торговать? — спросил Бодастарт. Соклей опустил было голову, но потом вспомнил, что надо кивать, как принято у этих варваров. Бодастарт указал на поклажу, что нёс осёл. — И что там есть у тебя?

— Кроме всего прочего, благовония, которыми знаменит Родос. Само название острова и города означает "роза".

— А, благовония, — снова кивнул финикиец. — Если они не слишком дороги, я бы купил немного своей наложнице, а может и жене тоже.

Человек, который мог содержать и жену, и наложницу, скорее всего мог себе позволить и благовония. Соклей снова поклонился ему:

— Ты будешь платить серебром, мой господин? Или обменяемся? — Бодастарт не сказал, что везёт его осел.

— Мой господин, у меня есть пчелиный воск и тонкий расшитый лен с востока. — Финикийцу пришлось объяснить, что такое воск, поскольку Соклей не знал этого слова. — Я везу их в Сидон на продажу. Воистину, Шамаш воссиял в час нашей встречи.

Шамаш, вспомнил Соклей, это финикийское имя Аполлона, бога солнца.

— Воистину, — отозвался он. — Думаю, мне пригодился бы воск. Ты купишь благовония только для себя? Или хочешь потом продать их?

— Может быть, я захочу продать. Да, господин мой, очень может быть. Но это зависит от цены и качества.

— Как и все в этом мире. — Эти слова заслужили первую улыбку финикийца. Соклей слез со своего мула, чему несказанно обрадовались мышцы его бёдер. Стараясь не показать боль, он проковылял к вьючному ослу.

— Что происходит? — спросил Аристид. — Не забывай, что мы не понимаем ни слова.

— У него есть воск и расшитый лен. Его интересуют благовония. Посмотрим, что из этого выйдет.

— А, это хорошо. Очень хорошо, — сказал остроглазый моряк. — Но помни, что тебе понадобятся благовония, чтобы обменять на бальзам, когда мы доберёмся до Энгеди.

— Уж не забуду, — пообещал Соклей и помедлил: Аристид заслуживал лучшего обращения. — Хорошо, что ты тоже помнишь. Если можешь держать такое в голове, то, возможно, сам когда-нибудь станешь торговцем.

— Я? — удивился Аристид и пожал плечами. — Не уверен, что хочу этого. Мне нравится ходить в море, как сейчас.

— И хорошо. Я же не сказал, что ты должен стать торговцем, только то, что ты можешь им стать. — Соклей возился с верёвкой, которой груз был привязан к спине осла. Бодастарт наблюдал с возрастающим интересом, заставляя Соклея путаться ещё сильнее. Он уже хотел вынуть нож и решить проблему так, как Александр поступил с Гордиевым узлом, но подоспевший Москхион помог развязать узел. — Спасибо, — пробормотал Соклей со смешанным чувством унижения и благодарности.

Сосуды с благовониями находились в одном большом кожаном мешке, переложенные шерстью и соломой, чтобы не разбились. Соклей вынул один и протянул его. Бодастарт нахмурился.

— Он не очень-то большой.

— Мой господин, благовония очень… сильные. — Соклей хотел сказать "концентрированные", но не знал этого слова на арамейском. Он не впервой пытался говорить, обходя пробелы в словарном запасе. Он вынул пробку из сосуда, — Понюхай сам.

— Благодарю. — Бодастарт поднес сосуд к своему длинному, тонкому, крючковатому носу и невольно улыбнулся. — Да, они очень сладкие.

— И запах стойкий, — добавил Соклей. — Они на оливковом масле, а не на воде. Легко не смоются.

— Это хорошо. Это умно, — сказал Бодастарт. — Я слышал, что у вас, эллинов, много хитроумных изобретений, и теперь вижу, что это правда. Давай я покажу тебе свой воск.

— Будь так добр, — ответил Соклей. Финикиец без труда справился с верёвками своего осла, и Соклей вздохнул. Он считал, что свыкся с мыслью, что большинство людей грациознее и ловчее его, но время от времени она его уязвляла. Как в этот раз.

— Вот, мой господин, — Бодастарт протянул комок воска больше человеческой головы. — Ты видел когда-нибудь такой белый? Как груди девственницы, разве нет? — ему пришлось подкрепить слова жестами, поскольку Химилкон не учил Соклея подобным словам.

Когда до родосца, наконец, дошло, он рассмеялся. Ни один эллин не стал бы расхваливать воск в таких выражениях. С его точки зрения финикийцы выглядели хуже плохих трагиков из-за вычурных сравнений и фигур речи. Конечно, большинство эллинов, напротив, показались бы им скучными и прямолинейными. "Обычай — царь всего", — ещё раз напомнил себе Соклей.

— Дай мне взглянуть на этот воск, — попросил он Бодастарта.

— Я твой раб, — ответил финикиец, протягивая ком.

Соклей принюхался и ощутил слегка сладковатый аромат, присущий хорошему воску. Бодастарт не смешивал его для объема с топленым салом, как некоторые непорядочные греки. Соклей снял с пояса нож и несколько раз глубоко вонзил его в воск.

— Я не мошенник, — сказал Бодастарт. — Там нет ни камней, ни чего-либо ещё.

— Я вижу, — согласился Соклей. — Но я тебя не знаю, мы встретились на дороге. Я должен был убедиться.

— Должен ли я открыть все сосуды с благовониями, что куплю у тебя, чтобы убедиться, что среди них нет наполовину пустых? — спросил Бодастарт.

— Да, господин, если хочешь. Это справедливо. Как я могу сказать "не проверяй"? Я не могу.

— Справедливо, — повторил Бодастарт и поклонился Соклею. — Я слышал, что все эллины лжецы и мошенники, но теперь вижу, что это не так, и я рад.

Соклей вежливо поклонился в ответ.

— Ты тоже кажешься мне честным. Я хочу воск. Сколько сосудов с благовониями ты хочешь за него? — он хорошо представлял, сколько выручит за примерно десять мин воска на Родосе. Скульпторы, ювелиры и другие, кто занимался литьем металла, хорошо за него платили и скупали весь воск, какой только есть.

— Десять кажется мне справедливой ценой, — сказал Бодастарт.

— Десять? — Соклей склонил голову, потом покачал ей туда-сюда, как варвары. — Ты не мошенник, господин. Ты вор.

— Вот как? Ладно, сколько сосудов ты дашь мне за мой воск?

— Три.

— Три? — саркастически рассмеялся Бодастарт. — И ты называешь меня вором? Ты хочешь обокрасть меня, но я этого не потерплю. — Он выпрямился во весь рост, но все равно был на ладонь ниже Соклея.

— Может, мы не договоримся, — сказал Соклей. — Но если и так, я все равно рад знакомству с тобой.

Он хотел посмотреть, что будет дальше. Если Бодастарт не хочет меняться, он заберёт воск и отправится своей дорогой в Сидон. Иначе, он сделает ещё одно предложение. Финикиец обнажил зубы, безуспешно изображая дружескую улыбку.

— Ты разбойник, грабитель, — сказал он. — Но, чтобы доказать, что я справедлив, что я веду честную торговлю, я возьму только девять сосудов с благовониями за этот великолепный, драгоценный воск.

Теперь Бодастарт ждал, уступит ли родосец.

— Может, я дал бы четыре, — неохотно сказал Соклей.

Они снова покричали друг на друга, обвиняя в воровстве. Бодастарт уселся на придорожный камень. Соклей устроился на другом в паре локтей от него. Пока он торговался, моряки затеяли игру в кости, а животные принялись пастись.

После должного обмена оскорблениями Соклей поднял цену до шести сосудов, а Бодастарт опустился до семи, и торг зашёл в тупик. Соклей подозревал, что шесть с половиной устроили бы всех, но благовония никто кроме мошенников не продавал половинами сосудов. Бодастарт ни в какую не соглашался на шесть, а Соклей не желал отдавать семь. Рынок сбыта воска не так велик и подвержен колебаниям. Если на родину кто-то привезет большое его количество, он потеряет деньги, даже заплатив всего шесть сосудов.

Они с Бодастартом расстроенно смотрели друг на друга. Затем финикиец сказал:

— Взгляни на мою ткань. Если я дам тебе три локтя в придачу к воску, ты дашь мне семь сосудов?

— Не знаю. Давай посмотрим.

Бодастарт встал и открыл кожаный мешок на спине осла. Соклей тоже хранил бы ткань в промасленном кожаном мешке, чтобы её не испортила вода. В Элладе, и тем более здесь, дождь в это время года маловероятен, но ослику Бодастарта, наверное, придется переходить вброд водные потоки на пути к Сидону.

Когда финикиец вынул отрез ткани, все трое спутников Соклея ахнули.

— Тихо вы, презираемые богами глупцы, — рявкнул по-гречески Соклей. — Вы что, хотите все испортить? Отвернитесь, притворитесь, что высматриваете разбойников среди холмов, если не можете сохранять равнодушие на лицах.

К его облегчению, они послушались.

— Что ты им сказал? — спросил Бодастарт. — И подойдет ли ткань?

— Велел им высматривать разбойников в холмах. — Соклей боялся, что запутался в пересказе непрямой речи, поскольку арамейский грамматически сильно отличался от греческого, но Бодастарт кивнул, так что, похоже, он понял. — Можно мне взглянуть на ткань поближе? — попросил Соклей.

— Как скажешь, господин, так и будет, — ответил Бодастарт и поднес её ближе.

Чем ближе подходил финикиец, тем более великолепной казалась ткань. Соклей никогда не видел столь искусной вышивки. Сцена охоты казалась реальной: перепуганные зайцы в колючих зарослях, пятнистые псы с высунутыми красными языками, в отдалении люди с луками и дротиками. Тонкость работы потрясала, как и цвета, гораздо более яркие, чем использовались в Элладе.

Ему удалось отвлечь своих людей от восхищённых охов и ахов, а теперь пришлось самому сдерживаться. На взгляд Соклея отрез ткани был ценнее воска. Стараясь говорить непринужденно, он спросил:

— Откуда она?

— С востока, из Междуречья.

— Между каких рек? — спросил Соклей, но тут же вспомнил эллинский эквивалент слов финикийца. — А, из Месопотамии, — естественно, это название ничего не говорило уже Бодастарту.

Соклей понимал, что Месопотамия слишком далеко, чтобы отправиться туда самому. Ему пришлось бы покупать у такого же посредника, как человек, с которым он торговался.

— Подойдет? — тревожно спросил Бодастарт. Ему вышивка казалась обыкновенной, просто небольшая надбавка к цене за желанные благовония.

— Эм… полагаю, да, — Соклею с трудом удалось сохранить равнодушный тон. Он хотел заполучить ткань не меньше, а может и больше, чем воск. Только потом он сообразил, что мог попросить и два отреза. Менедем бы сразу понял и так бы и сделал. Он всегда непроизвольно думал, как торговец, а Соклею приходилось себя заставлять.

К счастью, Бодастарт ничего не заметил.

— Мы договорились, ткань и воск за семь сосудов с благовониями, — он улыбнулся и протянул руку.

Соклей пожал её.

— Да, договорились. Семь сосудов за воск и ткань.

Они обменялись товарами. Финикиец поместил благовония в кожаный мешок и повел своего осла к Сидону.

— Ты обвел его вокруг пальца, — сказал Телеф, когда Соклей грузил воск и ткань на вьючного осла.

— Думаю, да, я взял над ним верх, — ответил Соклей. — Но если он получит с благовоний прибыль, то значит никто никого не обманул. Надеюсь, так оно и будет.

— Почему? — спросил моряк. — Почему бы не надеяться, что ты обчистил его? — такая откровенная, эгоистичная алчность подошла бы и пирату.

— Если обе стороны получат прибыль, — терпеливо объяснил Соклей, — они захотят повторить, и торговля продолжится. А если один обманет другого, обманутый больше не захочет иметь дело с обманщиком.

Телеф только пожал плечами. Он не думал наперед, его интересовал только мгновенный выигрыш. Таковы и некоторые торговцы, но обычно они недолго оставались в деле и осложняли жизнь остальным. Соклей был рад, что у него больше ума, чем у них. Даже у Менедема больше ума. По крайней мере, Соклей на это надеялся.

Он подошел к мулу.

— Подсадите меня кто-нибудь. Мы можем проехать ещё, до заката пока есть время.

* * *

В казармах сидонского гарнизона армии Антигона и их окрестностях Менедем уже начинал чувствовать себя как дома. Там ему работалось лучше, чем на рыночной площади. Слишком мало народа в Сидоне говорило по-гречески, и торговля не шла. А возле казарм Менедем имел дело с такими же, как он сам. Он даже начал понемногу понимать разговоры македонян. Не такой, конечно, успех, как у Соклея, выучившего арамейский, но Менедем всё равно был горд.

Как-то утром, когда он пришёл к казарме, знакомый стражник спросил:

— Ты ещё не все свои книги продал?

— Парочка ещё есть, — сказал Менедем. — Хочешь приобрести?

— Только не я, — замотал головой солдат. — От папируса мне одна польза, задницу вытереть, потому как читать не умею.

— Он шершавый, — сказал Менедем. — Тебе не понравится.

Часовой рассмеялся. Стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, Менедем продолжал:

— А как имя вашего казначея?

— Да о чём тебе с ним говорить, с этим Андроником? — ответил солдат. — Эта высохшая душонка покупать твоих книг не станет.

— Ну, может ты и прав, а может и нет, — небрежно произнёс Менедем. — Я всё-таки предпочёл бы сам разобраться.

— Ладно, родосец, — стражник отступил, пропуская Менедема в казарму. — У него контора на втором этаже. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Менедему пришлось удовлетвориться этой далеко не лестной характеристикой. Он помедлил внутри, пока глаза привыкали к сумраку. На первом этаже кто-то вслух читал историю сражения Ахилла с Гектором. Хотелось надеяться, что это одна их проданных им копий главных книг "Илиады", но Менедем не стал останавливаться, чтобы проверить. Он направился прямо к лестнице и поднялся наверх.

— Я ищу контору Андроника, — сказал он первому встречному эллину, поднявшись на второй этаж. Тот ткнул большим пальцем направо. — Благодарю, — и Менедем двинулся в указанном направлении.

Перед ним оказалось четыре-пять человек. Менедем ждал, пока квартирмейстер разбирался с ними по очереди. Из комнаты Андроника они выходили не особо довольными, хотя голоса казначей почти и не повышал.

Наконец подошёл черёд Менедема. К тому времени в очередь за ним пристроилась ещё пара эллинов. Когда Андроник произнёс "следующий", он с широкой и дружелюбной улыбкой поспешно вошёл к нему в кабинет.

Правда, эта улыбка продержалась до первого взгляда на казначея и не дольше. Андроник оказался человеком сильно за сорок, с выражением постоянного недовольства на хмуром лице.

— Кто такой? — спросил он. — Я тебя раньше не видел. Чего надо? Только давай, говори поживее. Некогда на тебя время тратить.

— Радуйся, о наилучший. Я Менедем, сын Филодема, с Родоса, — заговорил Менедем. Бьюсь об заклад, у тебя больше проблем с пропитанием этого гарнизона, чем ты желал бы. Прав я, или я ошибаюсь?

— Ты, значит, c Родоса, вот как? Радуйся, — и Андроник наградил Менедема кислой гримасой, которая, без сомнения должна была изображать улыбку. — А какое дело тебе, что едят солдаты? Папирус ты им не продашь.

— Разумеется, благороднейший, но думаю, что тебе смогу продать и папирус, и наилучшего качества родосские чернила для записей, если пожелаешь, — Менедем изо всех сил старался польстить начальнику. Судя по неизменно кислому выражению лица Андроника, напрасная трата времени. Он продолжил: — А про еду я спросил потому, что на борту моего акатоса имеется оливковое масло наилучшего качества, достойное офицеров самого высшего ранга в твоём гарнизоне. Есть ещё и патарские окорока, и копчёные угри из Фазелиса.

— Если офицеры хотят деликатесов, пусть сами и покупают. Ты приплыл сюда на акатосе с Родоса и привёз масло? — удивление в голосе казначея, как ни странно, придало ему жизни. — Значит, веришь в свою удачу?

Менедем передёрнулся. Сам-то он много раз говорил себе то же самое. Но когда такие слова бросает в лицо человек, которого только что встретил, это раздражает. "Вот вернусь домой, и дам Дамонаксу по голове кирпичом", — подумал он. Но вслух произнёс только:

— Поверь, это масло высшего качества.

— Я могу задёшево взять много обычного масла, — заметил Андроник. — Почему я должен тратить серебро понапрасну? Отвечай мне и быстро или убирайся вон.

— Потому, что это не обычное масло, — ответил Менедем. — Это лучшее масло с Родоса, и вообще оно из самых лучших. Ты можешь дать простым солдатам обычное масло, чтобы ели с хлебом, и они тебе скажут спасибо. Ну а как насчёт твоих офицеров? Разве они не заслуживают чего-то лучшего? Разве не просят тебя?

Менедем надеялся, что офицеры Антигона требовали со своего казначея чего получше. Если нет, тогда он ни малейшего понятия не имел, что делать со всем тем маслом. Андроник пробормотал что-то себе под нос. Менедем разобрал не всё, но то, что он понял, было не особенно лестно для офицеров на службе у Антигона, главным образом потому, что на них приходилось тратить чересчур много денег.

Наконец, с таким видом, словно у него заболел живот, Андроник произнёс:

— Принеси мне амфору твоего распрекрасного масла. Мы велим дюжине солдат обмакнуть хлеб в то масло, которое у них есть сейчас, и в то, что ты принесёшь. Если они почувствуют разницу — поговорим с тобой дальше. А если нет, — он ткнул большим пальцем в сторону двери, откуда пришёл Менедем, — тогда всего тебе наилучшего.

— Что насчёт окороков и угрей?

— Я уже тебе говорил, мне это неинтересно. Но, конечно возможно, что некоторые офицеры возьмут — за своё серебро.

— Замечательно, о благороднейший. Справедливо. Показать, насколько хорошо моё масло, это всё, чего я просил, — Менедем говорил, как обычно, смело. Он старался скрыть тревогу. Кто знает, насколько хорошее масло отгрузил новый родич Соклея на "Афродиту"? Менедем не знал, но собрался выяснить. Он сказал: — Поскольку моё масло ты покупаешь главным образом для офицеров, то среди тех, кто его будет пробовать, должны присутствовать и офицеры.

Андроник поразмыслил, потом опустил голову.

— Согласен. Иди, тащи своё масло. Я соберу людей, возьму хлеб и немного нашего местного масла. Вот тогда, родосец, мы и посмотрим, тогда и посмотрим.

— Непременно, — подтвердил Менедем — он надеялся, что не слишком неискренне. Он поспешил назад в гавань и освободил один из сосудов с оливковым маслом от верёвочной обвязки и подложки из веток и хвороста, которые не давали амфорам биться в пути одна о другую.

— Что происходит, шкипер? — спросил его Диоклей. Менедем объяснил. Келевст, присвистнув, сказал:

— Прямо как игра в кости, да? Но, думаю, в любом случае тебе не следует самому тащить эту амфору до казарм. Ну как это будет выглядеть — сам капитан работает грузчиком? Лапеид!

— Чего? — отозвался матрос, до этого не прислушивавшийся к беседе келевста и капитана.

— Иди возьми эту амфору и неси, куда укажет шкипер, — приказал Диоклей.

Лапеида такая перспектива радовала не больше, чем кого-то другого, однако, он подошёл и взвалил амфору на плечи.

— Куда? — спросил он Менедема.

— К казармам, — сказал Менедем. — Просто следуй за мной. Ты отлично справишься.

Он надеялся, что Лапеид как-нибудь справится. Моряк был тощий и мелкий, а эта амфора весила лишь вполовину меньше него самого.

К тому времени, как дошли до казарм, Лапеид насквозь промок от пота, но старательно тащил амфору. Менедем дал ему три обола в награду за тяжкий труд.

— Спасибо, шкипер, — поблагодарил моряк и сунул монеты в рот.

Один из стражников, явно предупреждённый заранее, провёл Менедема с Лапеидом на второй этаж, в контору Андроника. В соседней комнате казначей поставил стол с хлебом и полудюжиной неглубоких мисок. Он, а скорее всего, рабы, уже налили в три миски жёлтую жидкость. Другие три ждали пустыми.

Ножом, висевшим на поясе, Менедем сбил смолу вокруг глиняной пробки амфоры, которую внёс Лапеид. Как только пробка была извлечена, он налил в пустые миски дамонаксова масла. Оно оказалось зеленее, чем то, что Андроник брал у местных, и нос Менедема сразу учуял свежий фруктовый, почти пряный запах. Родосец тихонько выдохнул в облегчении — по всем признакам, хорошее масло.

Он кивнул Андронику.

— Веди своих людей, о наилучший.

— Как раз собирался.

Казначей вышел и через минуту вернулся со смешанной группой — гростые солдаты и офицеры. Он им сказал:

— Вот, друзья. В тех чашах у нас одно масло, а в этих другое. Попробуйте оба и скажите мне, которое лучше.

— Пожалуйста, не говорите пока не попробуете оба масла, — добавил Менедем. — Мы не хотим, чтобы слова одного окрашивали мысль другого.

Пара солдат почесали затылки. Но все они, не теряя времени, разодрали хлеб на куски и принялись макать в масло, сначала в одно, потом в другое. Жевали вдумчиво и торжественно и переглядывались, дожидаясь, когда все попробуют. Наконец, от хлеба остались лишь крошки.

Покрытый шрамами ветеран с толстым золотым кольцом в правом ухе указал на миску, в которую Менедем налил масло.

— Это лучше. Вкус такой, будто выжато из самых первых оливок сезона. Мальчишкой я каждую осень подолгу тряс оливковые деревья, сбивал плоды. Уж поверьте, я знаю вкус масла первого урожая.

Другой согласно наклонил голову.

— Прав Гиппоклей, клянусь Зевсом. Такого масла я не едал с тех пор, как покинул ферму моего старика, чтобы стать солдатом. Вкус — как будто вчера из-под пресса, вороны меня забери, если не так, — он причмокнул губами.

Потом все солдаты разом заговорили, и все превозносили менедемово масло. Все кроме одного. Этот упрямый единоличник сказал:

— А я привык здесь к этому, — и указал на посудину с местным маслом. — У другого вкус не такой.

— В этом и смысл, Диодор, — сказал Гиппоклей. — Согласен, это барахло вполне можно есть, но если получим другое — это пойдёт разве что только в лампы, как я понимаю.

Его товарищи согласились, и некоторые — весьма горячо.

Диодор затряс головой.

— А я не согласен. Мне это очень нравится.

Менедем бросил взгляд на Андроника. Казначей явно не выказывал желания встречаться с ним взглядом. Но Менедем уже обрёл уверенность, так что его это не останавливало. Он выпроводил солдат из комнаты со словами "Спасибо вам, о мудрейшие. Уверен, мы можем устроить для вас немного этого масла, которое вам так понравилось. А на моём корабле есть ещё копчёные угри и окорока на продажу".

Едва они вышли, Менедем обратился к Андронику.

— Ну как, можем договориться?

— Зависит от того, сколько ты хочешь, — холодно ответил казначей. — Если думаешь, что я стану осыпать тебя серебром, как влюблённый юный дурак свою первую гетеру, то ошибаешься.

— А ты думаешь, твои люди будут молчать о том, что тут только что происходило? — спросил Менедем. — Как ты можешь не покупать? Не купишь — и проснёшься со скорпионом в кровати, ты этого хочешь?

— Мне случалось прежде давить скорпионов, — ответил Андроник. — И тебя раздавлю, если попытаешься меня обмануть. Сколько ты хочешь за своё хвалёное родосское масло?

Чтоб ты знал — я плачу по семь сиклей за амфору здешнего.

Менедем прикинул в уме, что один сидонский сикль содержит примерно в два раза больше серебра, чем родосская драхма. Но это Соклей точно знал коэффициент пересчёта. Сам же Менедем, если приходилось высчитывать что-то сложнее, чем "два за один", чувствовал себя так, будто мозг сейчас потечёт из ушей.

— Ты сам видел, что мое масло гораздо лучше местного, — ответил он. — И оно с Родоса.

— Что с того? — парировал Андроник. — Привезти масло по морю недорого, всё равно, что один день по суше.

— Может на крутобоком судне оно и так, наилучший, — возразил Менедем, — только не на акатосе. Ты же знаешь, гребцам нужно платить.

— Что даёт тебе повод надуть меня, — проворчал казначей.

— Нет, — сказал Менедем, подумав "Да", и продолжил: — Итого, я думаю, тридцать пять драхм за амфору — это приемлемо.

— Хотел бы я, чтобы эта комната располагалась повыше, — сказал Андроник. — Тогда я вышвырнул бы тебя в окно и точно знал бы, что раз и навсегда от тебя избавился. Ты, жулик, заслуживающий кнута, думаешь, что я дам тебе больше двадцати? — он без труда перешёл с сиклей на драхмы.

— Именно так я и думаю, поскольку не хочу терять деньги на торговле с тобой, — согласился Менедем. — Что скажут твои люди, особенно офицеры, когда услышат, что ты жмёшься купить им что-то хорошее?

— Зато мои начальники скажут, что я не трачу зря денег Антигона, — сказал Андроник. — Беречь его деньги — это моя работа, — он хмуро глянул на Менедема. — А что скажет твой главный, когда ты вернёшься на Родос, а это масло так и останется в трюме твоего корабля? Как без денег ты заплатишь своим гребцам?

Менедем надеялся, что вздрогнул не слишком заметно. Да, Андроник истинный казначей, безжалостный образчик этой породы. Несмотря на все старания Менедема, он отказывался поднимать цену выше двадцати четырех драхм.

— Я ничего на этом не заработаю, — пожаловался Менедем.

— Какая жалость. Вот, — Андроник протянул ему три сикля. С одной стороны на них были изображены зубчатые стены и башни города, должно быть, Сидона, а на другой — царь, убивающий льва. — Я не вор. Это больше, чем стоило масло, которое ты перевёл. А теперь — закрывай свой сосуд и уходи.

— Но… — начал Менедем.

Казначей наклонил голову.

— Я сказал уходи, значит уходи. Мою лучшую цену ты брать не хочешь, а больше тебе я не дам. Хорошего дня.

Менедем чуть не захлебнулся от ярости. Ему хотелось придушить Андроника. Он не стал. Даже не доставил старику удовольствия увидеть, как сильно тот его ранил. После такого успеха он надеялся продать всё своё масло. Казначей очень точно нанёс удар. Менедему меньше всего хотелось везти масло обратно на Родос. Но он сказал только:

— Лапеид, запечатай сосуд. Мы уходим.

Он надеялся, что Андроник остановит их или окликнет на выходе. Но этого не случилось. Квартирмейстер стоял молча, как каменный. Выходя, Менедем так хлопнул дверью, что дом содрогнулся. От этого торговец на миг почувствовал себя лучше, но делу, которое он надеялся провернуть, это не помогло.

Лапеида нельзя было назвать особенно одарённым. Однако, ему хватило ума дождаться, когда они отойдут от казарм, прежде чем задавать вопрос:

— И что нам теперь делать, шкипер?

Вопрос неплохой. В самом деле, отличный вопрос. Менедем хотел бы иметь на него такой же отличный ответ или хотя бы просто хороший. За неимением такового он пожал плечами и произнёс:

— Идём обратно на "Афродиту" и поглядим, что дальше. Как бы там ни было, не представляю, куда уж хуже.

Поразмыслив пару минут, Лапеид склонил голову:

— Вот и я так же думаю.

Менедем предпочёл бы услышать утешение. Но поскольку сам не мог его отыскать, не видел смысла винить в его отсутствии и Лапеида.

* * *

Неподалёку от маленькой деревушки, приютившейся между горами и равниной, паслось и блеяло стадо овец. Когда в деревню вошли Соклей и его моряки, собаки подняли лай. И как это часто случается, самые большие и яростные псы стали на них бросаться. Телеф подобрал булыжник размером с яйцо и швырнул в свору. Удар пришёлся точно в нос самому здоровому и вредному псу. Рычание превратилось в визг боли. Пёс поджал хвост и бежал. А остальные собаки, похоже, серьёзно задумались.

— Эгей! — обрадовался Соклей. — Теперь не придётся отгонять их древками копий или даже мечами. Во всяком случае, я на это надеюсь. Людям не понравится, если станем бить их животных.

— Им же всё равно, когда эти богами проклятые собаки на нас набрасываются, — ответил Телеф. — Небось думают, что это забавно. Как по мне — чума их всех забери.

Но, не считая собак, часть которых продолжала рычать и лаять с безопасного расстояния, что доказывало, что в них и прежде нередко швыряли камни, деревушка была тиха. Соклей покачал головой, сообразив, что это не просто затишье. Больше похоже на то, что все вымерли.

Только возле мёртвой деревни не паслось бы стадо овец. Дома не были бы в таком хорошем состоянии. И дым не курился бы над отверстиями в нескольких крышах.

С другой стороны, когда путники проходили через селение, местные обычно вываливали из домов, глазели, показывали пальцами и обсуждали. До сих пор так всегда бывало в этих краях, как и в Элладе. Но не здесь. Тут всё оставалось безмолвным — кроме собак.

Когда Соклей и его моряки дошли почти до середины деревни, из одного из самых больших домов вышел старик с платком на голове вместо шляпы и оглядел их.

— Да благословят и сохранят тебя боги, мой господин, — произнёс Соклей на лучшем своём арамейском. — Прошу, скажи нам, как называется это место?

Старик долго молча смотрел, не говоря ни слова. Потом ответил:

— Мы здесь не говорим о богах, незнакомец. Мы говорим о едином Боге, подлинном Боге, о Боге Авраама, Исаака и Иакова. Эта деревня зовётся Хадид.

Соклей вздрогнул от изумления.

— Один бог, говоришь? — переспросил он, и старик кивнул. — Это значит я пришёл в земли страны Иудеи?

— Да, это земля Иудеи, — сказал старик. — Кто же ты, незнакомец, если вынужден об этом спрашивать?

Соклей поклонился и отвечал:

— Да пребудет мир с тобой, господин. Я Соклей, сын Лисистрата, с Родоса. В эту землю я пришёл торговать.

— Мир и тебе, Соклей, сын Лисистрата, — выговорил местный незнакомые имена. После ещё одной длинной паузы, он продолжил: — Ты, должно быть, из ионийцев?

— Да, — в этой части света Соклей соглашался быть ионийцем, несмотря на то, что имел дорическое происхождение. — Как зовут тебя, мой господин, если твой раб смеет спросить?

— Я Эзер, сын Шобала, — ответил старик.

— Всё ли в этом месте в порядке? — спросил Соклей. — Нет ли здесь чумы или чего такого?

Брови у Эзера были седые и очень внушительные, нос крючковатый. Когда хмурился, он становился похож на хищную птицу.

— Нет у нас никакого мора. Да не допустит этого единый Бог. Почему ты спрашиваешь?

— Всё здесь очень уж тихо, — Соклей развёл руками, поясняя, что имеет в виду. — И никто не работает.

— Работать? — Эзер, сын Шобала снова нахмурился, ещё более свирепо, чем в прошлый раз. — Ну конечно, сегодня никто не работает. Сегодня шаббат.

— Твой раб молит о прощении, но ему неизвестно такое слово, — сказал Соклей.

— Значит, не у иудея ты выучился этому языку, — ответил Эзер.

Соклей снова припомнил, что следует не склонять голову, а кивать.

— Да, ты прав. Я учился у финикийца. Ты, воистину, очень мудр, — на арамейском лесть выходила очень естественной.

— У финикийца? Я так и знал. — в эти слова Эзер вложил то же огромное презрение к финикийцам, как и Химилкон к иудеям. — Единый Бог повелевает нам отдыхать один день из семи. Это и есть шаббат. Сегодня седьмой день, и вот… мы отдыхаем.

— Понятно. — На самом деле, если Соклей что и понял, так это то, почему эти иудеи не сравнялись с остальным миром, и то, почему они никогда не сравняются. Как же угнаться за своими соседями, если тратишь впустую один день из семи? Чудо, что они вообще все не вымерли. — Как бы моим людям и мне купить тут поесть? — спросил он. — Мы прошли долгий путь. Мы также очень устали.

Эзер, сын Шобала, опять покачал головой.

— Ты ничего не понял, иониец. Соклей, — он старательно выговорил это имя. — Я же сказал, сегодня шаббат. Единый Бог повелевает нам не работать в этот день. Продажа еды — работа. Пока солнце не сядет, мы её делать не можем. Мне жаль, — но в голосе не слышалось ни капельки сожаления. Это звучало гордо.

Химилкон предупреждал, что у иудеев строгие религиозные правила. Теперь Соклей убедился, что тот знал, о чем говорит.

— Может кто-нибудь набрать нам воды из колодца? Надеюсь, у вас есть колодец?

— Есть, но до заката никто не наберет вам воды. Это тоже работа.

— Может, мы наберем сами?

— Да, — кивнул Эзер. — Вам можно, вы не одни из нас.

"И не хотим ими стать", — подумал Соклей. Он задумался, каково было бы жить в стране, где религия так жёстко ограничивает все, что делают люди, и сначала пришел к выводу, что дошёл бы до безумия.

Но затем поразмыслил об этом. Если бы с детства ему говорили, что все эти законы верны и необходимы, разве он не поверил бы в это? Даже в Элладе недалекие люди слепо верили в богов. А здесь, в Иудее, каждый, похоже, верил в их странное невидимое божество. И я бы верил, родись я иудеем, решил Соклей.

Чем больше он об этом размышлял, тем сильнее страшился.

— Спасибо за твою доброту, господин, — поклонился он Эзеру.

— Пожалуйста, — ответил старик. — Ты не виноват, что не один из нас, и не можешь знать и исполнять священные заветы единого бога.

Соклей с изумлением понял, что старик говорит серьезно. Эзер, сын Шобала, гордится тем, что принадлежит к этому крошечному захолустному племени не меньше, чем Соклей тем, что он эллин. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. "Жаль, что я не могу открыть ему глаза на его невежество", — подумал Соклей. С эллинами он порой ощущал ту же потребность, но с собственным народом он мог что-то предпринять. Иногда ему удавалось убедить их в ошибочности их взглядов, но чаще эллины предпочитали цепляться за свои заблуждения, чем принять чужую мудрость.

— О чем вы там болтаете с этим носатым старикашкой? — спросил Телеф.

Выражение лица Эзера не изменилось. Конечно нет, он же не говорит по-гречески, напомнил себе Соклей. И тем не менее…

— Выбирай выражения, когда говоришь о здешних людях. Вдруг кто-то из них знает наш язык.

— Ладно, ладно, — с видимым нетерпением склонил голову Телеф. — Но что происходит?

— Мы не сможем купить еду до заката. Каждый седьмой день они должны отдыхать, и строго выполняют это. Но мы можем набрать воды из колодца, если сделаем это сами.

— День отдыха? Это глупо, — сказал Телеф, что полностью совпадало с мнением Соклея. — Что если бы у них шла война и в этот день нужно было бы сражаться? Они позволили бы врагу перебить их всех?

— Не знаю, — вопрос так заинтриговал Соклея, что он, как мог, перевел его Эзеру.

— Да, мы умрем, — ответил иудей. — Лучше умереть, чем нарушить закон единого бога.

Соклей не стал спорить. Эзер говорил так страстно, как человек, прожигающий свое наследство на гетеру. Но у него хотя бы останутся воспоминания о её объятиях. А что останется у человека, потратившего жизнь на веру в какого-то глупого бога? Ничего, насколько мог судить Соклей. Эта вера могла стоить верующему самой его жизни.

Однако, он не стал говорить об этом Эзеру, сыну Шобала. Иудей дал понять, что и сам это знает, и готов принять последствия. Как может преданность человека богу быть сильнее, чем преданность самой жизни? Соклей пожал плечами. В этом не было никакого смысла.

— Господин мой, где колодец? — в этом вопросе родосец видел смысл. — Нам жарко и хочется пить.

— Зайдите за тот дом и увидите его.

— Благодарю тебя, — поклонился Соклей. Эзер поклонился в ответ. Каким бы безумным он ни был в вопросах веры, в делах человеческих он был вполне вежлив. Соклей перешел обратно на греческий и объяснил своим спутникам, где колодец.

— Я бы лучше выпил вина, — сказал Телеф.

Это была не просто жалоба или не совсем жалоба. Аристид согласно склонил голову.

— Я бы тоже. От воды в чужой стране может и понос приключиться.

Он, конечно, был прав, но Соклей ответил:

— Иногда ничего не поделаешь. Мы в чужом краю, так что время от времени придётся пить воду. Земля тут не гнилая и не болотистая. Значит, вода, скорее всего, хорошая.

— А меня не волнует, хорошая ли вода, — возразил Телеф. — Мне плевать, даже если это вода из реки Хоасп, откуда пьют персидские цари. Я всё-таки предпочёл бы вино.

Здоровье его не интересовало, он беспокоился только о вкусе, да о том, как будет чувствовать себя, выпив вина. "И почему я не удивлён?" — подумал Соклей.

Так же, как эллины, иудеи обложили колодец камнями примерно на локоть в высоту, чтобы туда не падали дети и животные, и накрыли его деревянной крышкой. Когда моряки её сняли, то обнаружили лежащую поперек колодца крепкую ветку с привязанной к ней верёвкой.

— Давайте вытащим ведро, — сказал Соклей.

Они по-очередно принялись за работу. Телеф стонал и ворчал, будто его пытали. Собственно, насколько Соклей мог видеть, Телеф и считал работу пыткой. К тому же, тащить наверх большое ведро с водой нелегко. Соклей задумался, нет ли более легкого способа поднять его, чем поднимать рывками. Если таковой и был, он до него не додумался.

— Готово, — наконец сказал Аристид. Москхион вытащил роняющее воду деревянное ведро, поднес к губам и сделал долгий блаженный глоток, а затем полил водой себе на голову. Соклей не сказал ни слова, когда Телеф и Аристид последовали примеру прежде, чем передать ведро ему. Подняв его из глубокого колодца, они заслужили это право.

— Кажется, вода неплохая, — сказал Аристид. — Она прохладная и сладкая на вкус. Надеюсь, она хорошая.

— Должна быть. — Соклей напился. — Ааах! — Как и остальные, он тоже облил голову. — Ааах! — повторил он. Ощущение бегущей по лицу и капающей с носа и бороды влаги было просто чудесным.

Время от времени он замечал лица в окнах домов из камня и глины, но никто кроме Эзера, сына Шобала, так и не вышел. Соклей помахал, увидев первое из этих любопытных лиц, после чего оно поспешно спряталось.

Аристид это тоже заметил.

— Забавные тут люди, — сказал он. — В греческой деревне на нас бы тут же накинулись. Все хотели бы узнать, кто мы и откуда, и куда направляемся, и какие новости слышали в последнее время. Богатые захотели бы торговать с нами, а бедные попрошайничать. Они бы ни за что не оставили нас в покое.

— Да уж, — согласился Телеф. — И они попытались бы украсть все, что не приколочено, а если приколочено, они бы постарались вытащить гвозди.

Соклей выгнул бровь. Не то чтобы Телеф ошибался. Без сомнения, моряк прав, греки вели бы себя именно так. Но мысль о воровстве как-то слишком быстро пришла ему в голову. Не в первый раз Соклей задумался о том, что бы это могло значить.

Он мог бы поторопиться покинуть Хадид, но хотел купить еду, а Эзер очень ясно дал понять, что до заката это невозможно. Спутники устроились у колодца. Через некоторое время они снова наполнили и подняли ведро, от души напились и остаток вылили на себя.

Телеф начал стаскивать с себя тунику, как сделал бы дома, в Греции. Соклей поднял руку:

— Я уже говорил тебе, не делай этого.

— Так будет прохладнее.

— Здешние люди не любят выставлять напоказ свое тело.

— И что?

— И что? Я скажу тебе, что, о великолепнейший, — Соклей помахал рукой. — Вероятно, ближе, чем в дне пути отсюда, нет ни одного грека. Что мы будем делать, если разозлим этих людей? Если они начнут швырять в нас камни, что мы сможем сделать? Мне кажется, ничего, а тебе?

— Думаю, ничего, — угрюмо ответил Телеф. Хитон остался на нем.

После захода солнца местные вышли из домов. Соклей купил вино, сыр, оливки, хлеб и масло (и постарался не думать в этот момент о масле Дамонакса на "Афродите", надеясь, что Менедему улыбнется удача в попытках избавиться от него). Некоторые задавали вопросы о том, кто он и откуда, и что делает в Иудее. Он отвечал, как мог, на своем хромающем арамейском. Когда сумерки сгустились, в воздухе зазвенели комары. Соклей прихлопнул парочку, но его все равно кусали.

Некоторые из спрашивающих оказались женщинами. Хотя они носили длинные одежды, как и здешние мужчины, лицо, в отличие от респектабельных гречанок, они не прятали. Соклей заметил это ещё в Сидоне. Видеть открытое женское лицо на публике казалось ему почти таким же неприличным, как иудеям — обнаженное тело Телефа.

Он жалел, что не может подробнее расспросить их об обычаях и верованиях. Виной тому был не только и не столько его слабый арамейский. Как Соклей не хотел, чтобы Телеф оскорблял здешний народ, так же он не желал оскорбить их сам. Он вздохнул и подумал, сколько пройдет времени, прежде чем его любопытство возьмёт верх над здравым смыслом.

Глава седьмая

— Как дела твои? — спросил хозяин гостиницы, когда однажды утром Менедем вышел из своей комнаты. Как родосец узнал, его звали Седек-ясон.

— Хорошо, — по-гречески ответил Менедем, а потом повторил на арамейском, из которого успел выучить несколько слов.

Седек-ясон хмыкнул. Его жена Эмастарт улыбнулась Менедему.

— Сколь умные есть ты, — произнесла она на ужасном греческом.

И выпалила ещё пару фраз на арамейском слишком быстро, чтобы Менедем мог разобрать.

— Чего? — переспросил он.

Эмастарт попробовала объяснить на греческом, но ей не хватало слов. Она обратилась к мужу, однако тот был занят, приделывал к скамье новую ножку, и заинтересованности в переводе не выказал. Его греческий был так же плох, и, скорее всего, он бы не справился, даже если бы захотел. Когда муж отказался даже попробовать, Эмастарт начала на него визжать.

— Радуйтесь, — сказал им Менедем и поспешно покинул гостиницу. Он старался проводить там как можно меньше времени. Жена хозяина постоянно с ним неуклюже заигрывала. И его клятва Соклею тут была ни при чём. Он не хотел эту женщину, находил её отвратительной и не хотел, чтобы Седек-ясон решил, что он её хочет и из-за этого попытался его убить.

Хотя солнце встало совсем недавно, день обещал безжалостную жару. Лёгкий ветер задул не с Внутреннего моря, а с гор, что восточнее Сидона. Менедем уже знал, что он приносит жару хуже, чем когда-либо бывала в Элладе.

Он остановился возле пекарни и взял маленький хлеб. Вместе с чашей вина, купленного у первого встречного парня с кувшином, получился неплохой завтрак. К счастью, чаша была небольшая — в отличие от эллинов, финикийцы предпочитали не разбавлять вино, просто пили как есть. А у Менедема от большой чаши неразбавленного вина с утра голова кружилась.

Он шёл по узким, продуваемым ветром улицам Сидона в сторону гавани, к "Афродите". Город уже бурлил. В дни, подобные этому, местные старались сделать как можно больше дел ранним утром и поздним вечером. А в самую жару они запирали свои лавки и спали или отдыхали пару часов. Менедем не привык к такому, но не мог отрицать, что это имело определённый смысл.

Диоклей замахал, едва Менедем подошёл к причалу.

— Радуйся, — окликнул келевст. — Ну, как ты?

— Рад оказаться здесь, — сказал Менедем. — А ты?

— Да в порядке, — сказал Диоклей. — Хотя прошлой ночью Полихарм вернулся на судно без переднего зуба. Драка в таверне, — он пожал плечами. — Никто не вытащил нож, так что не самая страшная. Он был хорошо пьян, но всё хвастался тем, что сделал со своим обидчиком.

— Вот как? — Менедем поднял бровь. — Разве никто не говорил ему не лезть на рожон?

Келевст усмехнулся.

— Полагаю, что нет. Здесь не настолько плохо, чтобы мне пришлось об этом предупреждать. Никто ни разу не пострадал. А обычно я теряю одного-двух человек за торговый рейс.

— Я знаю, — Менедем плюнул в подол туники, чтобы отвести дурную примету. — Да не допустят этого боги, — добавил он.

— Будем надеяться, — согласился с ним Диоклей. — Что ты теперь думаешь делать с дамонаксовым оливковым маслом и остальной провизией, шкипер?

— Забери меня вороны, если знаю, — Менедем театрально воздел руки к небу. — Я надеялся провернуть сделку с этим недостойным мерзавцем Андроником, но этот брошенный содомит не захотел дать достойную цену.

— Все казначеи — подлые шкуры, — сказал Диоклей. — Так всегда было, и, полагаю, всегда будет. Готовы кормить солдат хоть помоями. А чтобы дать, что получше, да потратить лишний обол — это нет. Думают, на чёрством заплесневелом хлебе люди будут сражаться так же, как и на свежем, а то и лучше — от плохой еды становятся злее.

— Каждое слово, что ты сказал, правда, но тут есть и ещё кое-что, — ответил Менедем. — По большей части, каждый обол, не потраченный казначеем на солдат, это обол, который он приберёг для себя.

— О, да. Разумеется, — келевст опустил голову. — Однако, служи я в армии Антигона, я бы поостерегся с такими играми. Если на этом поймает старик Одноглазый — запросто кончишь жизнь на кресте, — он щёлкнул пальцами.

— Ну, тогда пусть Антигон поймает Андроника. Пусть он… — Менедем прервался. Кто-то шёл по пирсу в сторону "Афродиты" — наверняка эллин, поскольку финикийцы не носили туники, оставляющие голыми руки до плеч и ноги до самых колен. — Радуйся, друг! — Менедем повысил голос. — Можем чем-то тебе помочь?

— Это ты тот купец, что на днях приносил в казармы оливковое масло? — спросил незнакомец. Прежде, чем родосец успел ответить, он склонил голову и ответил сам: — Да, конечно же это ты.

— Верно, только ваш грязный казначей не желает иметь со мной дела, — Менедем и не потрудился скрыть обиду.

— Как по мне — пусть этот Андроник хоть свою задницу подставляет как раб-катамит в борделе, — ответил эллин. — Я-то знаю, чем он нас потчует, и я пробовал твое масло, когда ты приходил. Пусть Андроник и не захотел покупать, а я хочу. Сколько просишь за амфору?

— Тридцать пять драхм, — Менедем назвал ту же цену, что и в начале несостоявшегося торга с Андроником.

Он помедлил, ожидая, какое встречное предложение сделает эллин. Гиппоклей, вспомнил Менедем, вот как его зовут. И когда пробовал масло, оно ему очень понравилось. И теперь он не стал торговаться — просто склонил голову и сказал:

— Тогда я возьму две амфоры. Тридцати пяти сиклей хватит?

— Хватит, — Менедем изо всех сил старался скрыть удивление.

— Хорошо, — Гиппоклей склонил голову. — Не уходи никуда. Я вернусь. Пойду возьму деньги и пару рабов, донести амфоры.

И ушёл.

— Так-так, — сказал Менедем. — Это лучше, чем ничего, — он рассмеялся. — Я, конечно, продал бы Андронику гораздо больше двух амфор.

Гиппоклей вернулся меньше, чем через полчаса, в сопровождении двух тощих рабов.

— Вот, приятель, — он протянул Менедему пригоршню звонких сидонских монет. — А теперь я заставлю работать этих ленивых мерзавцев.

Менедем пересчитал сикли. Гиппоклей не пытался его обмануть. На некоторых монетах виднелись надписи угловатой арамейской вязью. Менедему эти буквы ничего не говорили. Но у этого Гиппоклея много серебра.

— Может, ты желаешь и парочку копчёных угрей с Фазелиса? — спросил он. — По два сикля за штуку.

Это было вчетверо больше, чем Соклей заплатил за них в том ликийском городе. Но попробовав кусочек, Гиппоклей склонил голову и купил три штуки. Рабы, кряхтя, подняли амфоры с маслом и потащили следом за ним по набережной, обратно в Сидон.

— Неплохо, — сказал Диоклей.

— Да. Я взял хорошую цену, не сомневайся, — Менедем поднырнул под палубу на корме и ссыпал свою полную горсть серебра в промасленный кожаный мешок. Он только что заработал дневную оплату для команды торговой галеры. Конечно, это не чистая прибыль, угри и масло получены не задаром. И всё-таки, это лучшая его сделка с тех пор, как они остановились в Сидоне.

И Гиппоклей оказался не единственным солдатом, кто, распробовав дамонаксово масло, захотел его купить. Едва наёмник скрылся, как по пристани к "Афродите" подошёл другой офицер. Этому молодцу не понадобилось возвращаться назад за рабом, чтобы унести покупку — он привёл с собой человека. Как и у Гиппоклея, монеты у него были сидонские.

— Я здесь уже целых три года, с тех самых пор, как мы отбили это место у Птолемея, — пояснил он. — Если у меня и оставались какие-то драхмы, я их давно потратил.

— Не тревожься, о наилучший, — успокоил его Менедем. — Я разберусь, сколько сиклей в тридцати пяти драхмах, уж будь уверен.

Соклей мог бы сделать подсчёт в уме. Менедему пришлось использовать фишки на счётной доске. С её помощью он сумел получить ответ почти так же быстро, как и кузен:

— Семнадцать, и ещё половина.

— Звучит похоже на правду, — эллин принялся считать сикли и передавать их Менедему один за другим, — …шестнадцать… семнадцать. — Он протянул родосцу маленькую монетку: — И полсикля, для ровного счёта.

— Большое спасибо, — сказал Менедем. — У меня ещё есть окорока из Патары, если хочешь…

— Дай-ка мне кусочек попробовать, — попросил офицер. Менедем дал. Офицер расплылся в улыбке: — О, клянусь богами, этот поросёнок умер счастливым.

Заплаченной ценой эллин осчастливил и Менедема. Обернувшись к рабу, он добавил:

— Давай, Сирос. Перекинь этот окорок через плечо. Могу я попросить у тебя кусок верёвки, родосец? Бери амфору, и шагай.

— Да, господин, — ответил раб на корявом греческом с арамейским акцентом и, обливаясь потом, поплёлся с корабля вслед за своим хозяином. Раб был меньше ростом и гораздо худее эллина, но гордость не позволила бы хозяину опускаться до тяжёлой работы, когда у него есть раб.

Менедем с Диоклеем смотрели вслед этой парочке.

— Что скажешь? — спросил келевст. — Если бы к нам явился один солдат, я решил бы, что это счастливый случай, и назавтра забыл про это. Но если двое, да прямо с утра…

— Да, — склонил голову Менедем. Взгляд упал на новую пригоршню серебра. — Интересно, сколько ещё мы получим, — и ему пришла в голову новая мысль: — И ещё интересно, не было ли то масло, что подавал Андроник для пробы, из лучших, не то, что на каждый день? Не удивлюсь, если так. И оно всё равно не очень.

— Это знает только он, — ответил Диоклей. — Ну а мы, по крайней мере, узнали, что наше масло именно такое, как мы и обещали.

— Да, я тоже об этом думал, — вздохнул Менедем. — Так трудно от него избавиться, что я и сам уже волновался. От родни получить товар лучшего качества сложнее, но нужно стараться. Иначе кто нам поверит, когда мы вернёмся через год-два?

Диоклей рассмеялся.

— Тут, шкипер, это не имеет значения. Если мы и вернёмся сюда через пару лет, вполне возможно, на месте гарнизона Антигона обнаружим гарнизон Птолемея.

— Да, не могу сказать, что ты не прав, даже и пытаться не стану. Или, возможно, мы узнаем, что люди Птолемея здесь были и Антигон их опять прогнал.

— Может и так, — согласился келевст. — Эти двое будут колотить друг друга, как в панкратионе, до тех пор, пока один уже не сможет уже шевелиться.

— А ещё Лисимах и Кассандр, — добавил Менедем. — И, если кто-то из них падет, вместо него поднимется другой. Может, Селевк с востока. Кто-нибудь. Не думаю, что кто-то из них может занять место Александра, но и оставить его пустым они не хотят.

— В своей драке все эти генералы давят всех без разбору, — сказал Диоклей. — Они и Родос бы раздавили, имей такую возможность.

— А то я не знаю, — сказал Менедем. — Мы действительно свободный и независимый полис, и даже Птолемей, наш лучший друг среди македонян, даже он считает смехотворным наше желание, чтобы так всё и оставалось. Он тешит нас, поскольку мы его посредники в торговле зерном, но тем не менее считает это смешным. Я видел это на Косе в прошлом году.

Вместо того, чтобы продолжать разговор о политике, Диоклей указал куда-то в начале пристани.

— Забери меня фурии, похоже, там ещё солдаты, ищут "Афродиту".

— Да, так и есть, — пробормотал Менедем. — Может, те пробы в казарме, в конце концов, отлично окупятся, несмотря на то, что этот жалкий негодяй Андроник сам ничего и не купил.

Эллины поднялись на пирс. Они неуверенно озирались, пока Менедем не помахал им и не окликнул. Тогда они поспешили к нему. Один спросил:

— Это ты торгуешь хорошим маслом?

— Разумеется, я, — Менедем переводил взгляд с одного на другого. — Как вы об этом узнали? У меня хорошая память на лица, и, кажется, никто из вас не был на дегустации у казначея.

— Да, но мы о ней слышали, и мы знаем, чем он нас кормит, — ответил тот солдат, что заговорил первым, и скривился, показывая, что он об этом думает. — Мы тут решили скинуться, купить одну амфору хорошего масла и разделить на всех. Верно, ребята? — и остальные наёмники склонили головы, подтверждая, его слова.

— Я не против, — сказал Менедем и сообщил, сколько стоит амфора.

— Папай! — ахнул переговорщик, и остальные вздрогнули от неожиданности. — Может, сделаешь скидку? Это очень уж дорого для простых смертных.

— Этим утром я уже продал три амфоры за такую цену, — ответил Менедем. — Если вам отдам дешевле, ко мне придут ваши товарищи и заявят "о, ты продал старине как-там-его за двадцать драхм, отдай и нам за двадцать". И конец моей прибыли, понимаете? — он развёл руками, показывая, что сожалеет, но остался твёрд.

Солдаты сдвинули головы. Менедем демонстративно не слушал их тихий спор. Наконец, они опять разделились. Тот, что начинал торг, сказал:

— Ладно, пусть будет тридцать пять драхм.

Это, должно быть, хороший продукт, так что, на этот раз мы заплатим.

— И я очень вам благодарен, о благороднейшие, — сказал Менедем. — Тогда поднимайтесь на борт и выбирайте амфору, какая понравится. — Амфоры были все одинаковые и отличались не больше, чем один колос ячменя от другого, но он знал, что возможность выбора — а вернее, видимость выбора — делает покупателей счастливее. Когда они выбрали себе амфору, Менедем добавил: — Может желаете купить ещё окорок или копчёных угрей?

Солдаты Антигона опять сбились в кучу, а после потратились ещё и на угрей. Когда они расплатились, Менедем тоже был счастлив. Несколько монет оказались сидонскими сиклями, которые он посчитал по две родосские драхмы. Остальные — драхмы, дидрахмы и тетрадрахмы со всей Эллады. Афинские совы и черепахи с Эгины были куда тяжелее родосских монет. Но для этих солдат одна драхма так же хороша, как другая. Менедем знал в них толк, как знал и то, что не стоит болтать о дополнительной прибыли.

Вскоре на пирсе перед "Афродитой" стояла уже новая группа солдат.

— Может, ты ещё будешь благодарить того казначея, который тебя прогнал, а не проклинать, — предположил Диоклей.

Менедем же подумал о том, как ещё много амфор с маслом остаётся на борту акатоса. Но после он вспомнил и о том, сколь велик гарнизон Антигона в Сидоне. Если они запали на дамонаксово масло…

— Клянусь египетской собакой, — сказал он. — Да, вполне возможно.

* * *

Чем дальше Соклей продвигался по Иудее, тем лучше начинал понимать, почему эллины так мало знали об этой земле и её народе. Эти люди держались вместе, цепляясь лишь за своих и стараясь иметь как можно меньше дела с чужими. И земля в этом им помогала. Она была неровной, холмистой, иссушенной и неплодородной. Но, насколько он видел, иудеи ею дорожили. Хотя кто бы в здравом уме стал её отнимать?

Соклей знал, что Внутреннее море недалеко, всего в паре десятков стадий. Вот он, путь на запад, широкая дорога, по которой можно легко вернуться на Родос. Но иудеи от неё отвернулись. У них имелись свои стада коз и овец, свои оливковые деревья и виноградники, и они, казалось, были этим вполне довольны — как и своим странным богом, чьё лицо никто никогда не видел.

В каждом городе или селении, через которые путники проходили, Соклей высматривал храм этого таинственного бога. Но ни разу не нашёл. Наконец, за парой кружек вина в таверне, он спросил об этом у иудея, показавшегося дружелюбным. Услышав вопрос, тот с удивлением и даже жалостью покачал головой, словно и не ждал, будто Соклей мог что-то знать.

— У нашего Бога есть только один храм, где священники возносят молитвы и приносят жертвы. Это в Иерусалиме, нашем великом городе.

По всей Иудее люди говорили об Иерусалиме, как эллины об Афинах или Александрии. "Любой другой город ничто рядом с Иерусалимом", — говорили они. Они рассказывали о своём храме, как афиняне о Парфеноне, утверждая, что это самое прекрасное и величественное строение во всём мире.

Слушая их, Соклей делал скидку на то, что они лишь варвары, да к тому же ещё провинциальные варвары. Однако, оказался не готов к виду Иерусалима, когда после пары часов езды на северо-запад от города впервые увидел его за горным хребтом.

Он указал вперёд.

— Вон он. Наверное, он и есть. Но что — это всё? И этим так восхищаются все иудеи, каких мы встречали?

— Выглядит не очень-то, а? — сказал Аристид.

— Это точно, — ответил Соклей.

Этот якобы величайший иудейский город протянулся по склону между одной большой долиной с востока и другой, поменьше и узкой на западе. В длину он занимал с полдюжины стадий, а в ширину и того меньше. Отдельно, пунктиром на склоне западнее узкой долины, виднелись ещё дома, хотя они вряд ли заслуживали такого названия. И над всем этим вились дымы — верный знак, что там обитают люди. Решив выдать городу кредит доверия, Соклей произнёс:

— Бывают полисы и мельче.

— Но вот уродливее — это вряд ли, — сказал Телеф.

Соклей не считал, что замечание полностью справедливо. Стены вокруг Иерусалима и те здания, которые он мог рассмотреть, были выстроены из местного камня золотистого, приятного глазам цвета. Никаких деталей с такого расстояния было не разобрать, и он сомневался, что на это способен даже Аристид с его острым, как у рыси, зрением.

— Возможно, одно из тех больших зданий и есть тот храм, о котором рассказывают иудеи.

— Не вижу я ничего похожего на храм с колоннами и всем прочим, — сказал Аристид, пристально вглядывавшийся в город на дальнем холме.

— Они варвары, — вставил Москхион, — и к тому же, странные варвары. Кто знает, похож ли их храм на нормальные храмы.

— И это их поклонение глупому богу, которого никто видеть не может, — усмехнулся Телеф, — может, и храм у него такой, что никому не виден.

— Вполне возможно, — сказал Соклей. — Я слышал, кельты поклоняются своим богам в лесных кущах, — он оглянулся. — Но признаю, в земле кельтов деревьев побольше, чем здесь. — Он поразмыслил немного и продолжил: — Беру обратно свои слова. Я думаю, что храм — одно из тех зданий, поскольку иудеи по-другому говорили бы об этом месте, будь оно просто священной рощей, или если бы там ничего не было.

Он смолк, удовлетворённый собственной логикой. Но переводя взгляд с одного своего спутника на другого, чтобы выяснить, впечатлил ли он также и их, Соклей услыхал, как Телеф пробормотал Аристиду:

— Собака египетская, уж и пошутить нельзя, чтобы не получить в ответ лекцию.

У Соклея вспыхнули уши. "Что ж, ты хотел выяснить, что они думают, — сказал он себе. — Вот и выяснил".

Он не намеревался читать им лекцию. Он просто высказывал своё мнение. Во всяком случае, ему так казалось. Он вздохнул. Надо последить за собой. Мне, действительно следует вести себя осмотрительнее, или я буду раздражать людей. А это — последнее, что может позволить себе торговец, поскольку…

Он оборвал сам себя. Он иногда сам на себя ворчал, и довольно едко. Сам себя поучал не поучать.

— Пошли! — произнёс он вслух. Это было сказано кратко, настолько кратко, что даже Телеф не придерётся.

Дорога на Иерусалим петляла между оливковыми рощами и полями, которые могли бы быть и богаче, если бы не крутой склон. Чем ближе эллины подходили к городу, тем больше их впечатляли его укрепления. Городские стены были умело вписаны в местный ландшафт. Особенно выделялась северная часть укреплений. Даже Телеф произнёс:

— Не хотел бы я брать этот город штурмом.

— В самом деле, — опустил голову Аристид. — Его лучше выморить голодом. Не то здесь можно погубить зазря целую армию.

Приблизившись к западным воротам, Соклей обнаружил, что некоторые из охранников — эллины, а другие, в шлемах, с копьями и щитами, но без доспехов, смуглые и крючконосые — иудеи. Один из эллинов уставился на короткие хитоны Соклея и моряков с "Афродиты", потом толкнул товарищей. Теперь все они указывали на пришельцев. Тот, кто первым заметил, окликнул их:

— Hellemzete?

— Malista, — Соклей склонил голову. — Конечно, мы говорим по-гречески.

— Посейдоновы чресла, и каким же ветром вас занесло в это богами забытое место? Мы-то торчим тут, чтобы не дать египетским богатеям снова отобрать этот город у Антигона, но что может заставить человека в здравом уме прийти сюда по доброй воле?

— Мы здесь, чтобы торговать, — ответил Соклей. — Направляемся в Энгеди, хотим купить там бальзам, но торгуем и по пути.

— В здешних краях много не наторгуешь, — заметил второй охранник, чем не порадовал соклеево сердце. Однако, он продолжал: — Но если где-то здесь торговать и стоит, так только в Иерусалиме.

— Что ж, рад это слышать, — ответил Соклей. Он вежливо кивнул стоявшим у ворот иудеям, старательно подражая их варварскому обычаю, и переключился на арамейский: — Мир вам, господа.

Иудеи изумлённо забормотали. Эллины тоже.

— Смотрите, лопочет по-ихнему! — произнёс один. — Он может говорить с этими вонючими иудейскими придурками. Ему не нужно махать руками, устраивать пантомиму или искать среди них кого-нибудь, кто знает хоть слово по-гречески.

— Где ты выучил этот язык, приятель? — спросил другой эллин.

— У финикийского торговца на Родосе, — объяснил Соклей. — Я не так уж хорошо на нём говорю.

— Но лучше меня, а я здесь уже пару лет, — ответил стражник. — Я могу найти себе женщину — им не нравится, когда просят мальчиков, говорят, их бог этого не одобряет. Я могу купить хлеба или вина, могу сказать: "Стой на месте!" или "Руки вверх!", вот и всё.

Соклей поинтересовался на арамейском у иудеев, не говорят ли они по-гречески. Все замотали головами. Но пока говорил стражник, иудеи так переглядывались, что Соклей заподозрил, что они понимают больше, чем кажется.

— Почему они несут службу вместе с вами? — спросил он у эллинов.

— Потому что несли её с персами, — ответил один из них.

— Такой уговор, как у иудеев было под персами, так же останется и под нами. Говорят, сам Александр так повелел, когда проезжал тут.

— Чушь, — возразил другой. — Как же, поехал бы Александр в эту дыру, когда ему надо было в Египет. Но мы улыбаемся и играем в эту игру. Так меньше проблем, понимаешь? Пока мы не трогаем их бога, все в порядке. Ты знаешь об этом? Можно молниеносно нажить себе кучу проблем, если не быть аккуратным с их богом.

— О, да, — ответил Соклей. — Я знаю. Но вроде бы на пути сюда из Сидона мы справились с этой задачей.

— Ну ладно, — сказал стражник и отступил в сторону, как и его товарищи. — Добро пожаловать в Иерусалим.

Каким бы он ни был, — подумал Соклей. Но вслух не сказал, поскольку так и не знал, понимают ли иудеи-стражники греческий. Он совершенно не возражал против оскорбления Иудеи в целом и Иерусалима в частности, но беспокоился, что местные могли его понять. Ни к чему это.

Он произнёс лишь "Благодарю". Спустя мгновение, задал вопрос:

— А где в этом городе рыночная площадь? И не могли бы вы порекомендовать мне гостиницу неподалёку от рынка?

— Недалеко от храма, в северной части города, — ответил охранник. — Тебе известно о храме?

— Немного, — склонил голову Соклей. — Подходя к городу, мы пытались его рассмотреть. Я этого очень хотел, и посмотрю, когда будет возможность.

— Ты можешь увидеть храм, — охранник вскинул голову. — Нет, не так. Ты можешь увидеть кое-что из него. Но не-иудеям открыты только внешние части храма. И, что бы ни делал, не пытайся проникнуть туда, где запрещено. С одной стороны, эти варвары могут тебя убить. С другой, если они не убьют, то можем и мы. Сунешь свой нос куда не велено — и можешь вызвать мятеж, а иудеи и так достаточно взвинчены.

— Понятно, — Соклей постарался скрыть разочарование — он с нетерпением ждал возможности совать нос повсюду, куда получится. — А как насчёт гостиницы? — переспросил он.

— Спроси у тех, — эллин указал на охранников-иудеев. — Ты ж умеешь чирикать по-ихнему, а это жалкое место они знают лучше нас.

— Хорошая мысль, — Соклей переключился на арамейский. — Уважаемые, не могли бы вы подсказать мне гостиницу неподалёку от рыночной площади?

Этот вопрос уже сам по себе чуть не вызвал бунт. Оказалось, у каждого из иудеев есть кузен или родич, который держит гостиницу. Каждый превозносил заведение своей родни и хаял все остальные. Их гортанный рык становился громче с каждой минутой. Они уже начали размахивать кулаками и потрясать оружием.

Один из иудеев сказал:

— В гостинице моего шурина уже живёт один иониец.

— Как имя твоего шурина? Как мне найти его гостиницу? — спросил Соклей. Возможность поговорить на родном языке с кем-то новым казалась слишком хорошей, чтобы её упускать.

— Итран, сын Акбора, — ответил охранник. — Его гостиница на улице Ткачей, недалеко от улицы Медников.

— Благодарю, — сказал Соклей и дал иудею обол.

Один из эллинов заявил:

— Ты дал ему слишком много. Монеты здешних правителей — крошечные кусочки серебра, такие мелкие, что их дают десять или даже двенадцать за одну драхму. Они их чаще всего даже не считают, а просто взвешивают. Вот такой одной и хватило бы.

— Я не стану расстраиваться из-за обола, — пожал плечами Соклей. У него имелись те крошечные серебряные монетки, но он не знал, не сочтёт ли иудейский стражник столь малый дар оскорблением. — Идём, — махнул он своим морякам, и пнул своего мула, чтобы тот пошевеливался.

Они вошли в Иерусалим.

С одной стороны, это место куда больше походило на полис, чем Сидон. В отличие от финикийцев, иудеи не строили своих домов такими высокими, что те, казалось, царапают небеса. Их жильё и лавки, и другие строения имели только два этажа, как у эллинов. Однако, с другой стороны, Иерусалим разительно отличался от эллинских городов. Сам Соклей этого не заметил, это сделал Аристид. Когда родосцы прошли, как думал Соклей, примерно половину пути до гостиницы Итрана, остроглазый моряк сказал:

— А где же статуи?

— Боги! — изумлённо воскликнул Соклей. — Ты прав, Аристид. Я нигде не увидел ни единого герма, ни даже резной маски.

Даже самые незначительные, самые бедные полисы имели перед домами гермы — столбы со скульптурами Гермеса, на удачу. Это могли быть и образы прочих богов, и персонажи легенд или мифов, а в наши дни — и выдающиеся горожане. Точно так было и в Сидоне. Статуи в другом стиле, в память иных богов и других легенд, но всё-таки, они были. А вот в Иудее…

Подумав, Соклей сказал:

— Мне кажется, мы не видели ни единой статуи с тех пор, как вошли в эти земли. Может кто из вас, парни, заметил хотя бы одну?

После краткого размышления все три моряка покачали головами. Москхион заметил:

— Удивляюсь я, почему. Как по мне, это очень странно. Правда, как по мне, в этой грязной земле всё очень странно.

Москхион удивлялся, но не давал своему любопытству вырваться на свободу. А Соклей своему дал волю. Когда на улице к ним приблизился пухлый иудей зажиточного вида, он обратился к нему на арамейском:

— Прости меня, господин, но не может ли твой скромный раб задать вопрос, не вызывая обиды?

— Ты чужак. Твоё присутствие здесь оскорбительно. Я не желаю с тобой говорить, — ответил ему иудей и поспешил прочь.

— Тогда пусть тебя вороны заберут, приятель, — пробормотал Соклей, и они с моряками поспешили к гостинице. Через пару кварталов он спросил у другого прохожего, может ли он спросить.

Этот тип тоже смотрел на Соклея так, словно в Иерусалиме ему не рады, но ответил:

— Спрашивай. Если мне не понравится твой вопрос, я тебе не отвечу.

— Вполне приемлемо, господин, — ответил Соклей. Пытаясь объяснить, что хотел узнать, он обнаружил, что не знает, как по-арамейски "статуя". Поэтому пришлось прибегнуть к описанию.

Спустя некоторое время иудей произнёс:

— А, ты имеешь в виду каменных изображения.

— Благодарю, — ответил Соклей. — Почему в Иерусалиме нет каменных изображений? И во всей Иудее?

— Потому, что наш бог повелел нам не делать их, вот почему, — сказал иудей.

Я мог бы и догадаться, — подумал Соклей. Но он спросил ещё не обо всём, что хотел узнать. И потому задал ещё вопрос: — А почему ваш бог приказал вам не делать каменные изображения? И повторюсь, господин — я не хочу нанести оскорбления.

— Наш бог создал человечество по своему образу, — сказал иудей. Соклей склонил голову, потом вспомнил и закивал. Эллины тоже в это верят. Иудей продолжал: — Нам запрещено делать каменные изображения нашего бога, ну а как же мы можем изображать в них себя, если мы созданы по его образу?

Рассуждения иудея были столь же логичны, как и у любого философа-эллина, однако, исходное допущение показалось Соклею абсурдным. Несмотря на это, родосец поблагодарил. Иудей кивнул и продолжил свой путь. Соклей почесал в затылке. Этот иудей показал ему изъян в логике, о котором он и не думал — если исходное допущение ошибочно, то и всё, выстроенное на нём, может оказаться никчёмным.

Хорошо, что мы, эллины, не используем такие нелепые допущения. Не то могли бы наделать ошибок в рассуждениях и даже не замечать этого, — размышлял Соклей. Ещё полквартала он проехал довольный собой от того, что нашел пробел в логике варваров. Потом, внезапно, счастья поубавилось. Возможно, некоторые наши постулаты ошибочны. Откуда нам знать? И, может быть, наша логика не лучше иудейской.

Некоторое время он размышлял об этом и не находил удовлетворительного ответа. Размышлял бы и дальше, если бы Телеф не спросил:

— Далеко ещё до этой жалкой гостиницы? Я иду уже, кажется, целую вечность, моим ногам нужен хоть небольшой отдых.

— Сейчас спрошу, — со вздохом сказал Соклей.

Такие практические вопросы он даже в Греции не любил задавать незнакомцам. Исторические или философские обсуждения — другое дело, там его любознательность преобладала над всем остальным. Но вот нечто такое обыденное, как направление… Без этого Соклей предпочёл бы обойтись.

Однако, здесь точно, не получится. Сделав глубокий вдох, он окликнул ещё одного иудея.

— Я глубоко извиняюсь, мой господин, но не мог бы ты направить своего слугу к гостинице Итрана, сына Акбора?

Иудей указал. Затем последовал поток слов, такой быстрый, что Соклей не мог разобрать.

— Помедленнее! Помедленнее! — воскликнул он.

Ещё жесты. Опять тот же быстрый горловой арамейский. Соклей воздел руки в воздух. Этот жест дошёл до иудея лучше всяких слов. В третий раз он заговорил действительно медленнее, так что Соклей смог понять большую часть.

— Четыре квартала прямо, два направо, потом ещё один прямо? Верно? — переспросил Соклей.

— Да, конечно. Что по-твоему я сказал? — спросил иудей.

— Честно говоря, я был не уверен, — признался Соклей. Он дал незнакомцу одну из крошечных местных серебряных монет. Тот положил её в рот, как мог бы сделать и эллин. Монетка такая маленькая, что Соклей подумал — он может её проглотить, и сам того не заметит.

Гостиница Итрана оказалась шумной, большой и ветхой. Когда в неё вошли Соклей и его моряки, хозяин как раз замазывал трещину в грязной кирпичной стене чем-то, что походило на смесь глины и коровьего навоза и точно так же воняло. Трактирщик вытер руку о своё одеяние, но всё-таки передумал пожимать Соклею руку. Вместо этого, он поклонился и произнёс:

— Чем я могу служить тебе, мой господин?

— Комнату мне. Комнату моим людям, — ответил Соклей. — И стойла животным.

Итран опять закивал.

— Конечно, всё будет, как пожелаешь.

Высокий, тощий и смуглый, на несколько лет старше Соклея, он был по-своему красив. Шрам, пересекающий щёку, исчезал в кустистой чёрной бороде.

Соклей щёлкнул пальцами, вспомнив кое-что.

— А правда ли, господин, что здесь есть ещё иониец?

Когда трактирщик кивнул, Соклей перешёл на греческий и спросил:

— Значит, ты говоришь на языке эллинов?

— Немного, — ответил хозяин на том же наречии. — Служил солдатом у Антигона, до ранения, — он коснулся лица, поясняя, что имеет в виду. — Учиться греческому у солдат.

Даже если бы он не сказал этого, акцент его выдал. Самый странный, какой родосец когда-либо слышал — наполовину гортанный арамейский, наполовину тягучий македонский. Если бы прежде ему не случалось слышать, как чужестранцы коверкают греческий всеми возможными способами, он бы и не разобрал.

— Сколько возьмёшь за жильё? — спросил он.

Когда Итран сказал, сколько, Соклей решил, что ослышался. Иудей ответил на арамейском. Соклей опять перешёл на греческий, но ответ не изменился. Изо всех сил постаравшись не выдавать изумления, он немного поторговался — ради приличия, но остался бы доволен и первоначальной ценой. На Родосе или в Сидоне пришлось бы заплатить втрое.

Добравшись до своих комнат, Соклей поделился радостью с товарищами. Он даже почти ликовал. Однако, Телеф расставил всё по местам.

— Конечно, комнаты тут дешёвые, — заявил он, — в Сидон или на Родос люди хотят попасть. А кто в здравом рассудке захочет ехать в этот паршивый город?

Соклей припомнил всё, что видел по пути через узкие, кривые и зловонные улочки Иерусалима и тяжело вздохнул.

— С такой стороны я об этом не думал, — признал он. — Но забери меня вороны, если скажу тебе, что это не так.

* * *

Македонский солдат стоял на социальной лестнице слишком низко, чтобы обращать внимание на то, что он сам потащит свою амфору масла и ликийский окорок с "Афродиты" в Сидон. Как только солдат сошёл с корабля, Менедем утратил к нему интерес. Вместо этого он сосредоточился на сверкающем серебре, наполнявшем ладони — сидонские монеты вперемешку с деньгами со всей Эллады.

— Собака египетская, я и в самом деле готов поверить, что эта крыса Андроник сделал нам одолжение, не купив всю партию масла, — произнёс он. — Солдаты и так приходят и уносят его по амфоре за раз.

— И платят за амфору гораздо больше, чем ты получил бы, — сказал Диоклей.

— Это верно, — согласился Менедем. — нам не придётся выгружать всё это масло, чтобы вернуться на Родос с приличной прибылью, — он рассмеялся. — И поверь мне, полмесяца назад я бы так не сказал.

Он бы и не смеялся полмесяца назад. Менедем был уверен, что не продаст ни единой амфоры масла Дамонакса. Но продал уже гораздо больше, чем мог надеяться после того, как казначей Антигона дал ему от ворот поворот.

По причалу к акатосу направлялся какой-то финикиец. В ушах у него висели кольца из золота, на пальце сверкал массивный золотой перстень.

— Радуйтесь! Это корабль с острова? — спросил он на беглом греческом, но с акцентом

— Это так, о наилучший, — ответил Менедем. — Чем я могу быть тебе сегодня полезен?

— Это ты продаёшь масло, хорошее оливковое масло? — спросил финикиец.

Менедем склонил голову.

— Да, я. И, если ты не осудишь моё любопытство, откуда тебе это известно?

Финикиец натянуто улыбнулся.

— Вы, эллины, можете делать множество прекрасных вещей. Вы восхищаете весь мир. Вы победили Персию, которая не одно поколение была великим царством. Вы покорили могущественнейший город Тир, который казался вечным. Но я скажу вот что, и это сущая правда — есть одно, чего вы, эллины, не умеете. Как ни старайтесь, не умеете вы держать рот на замке.

Возможно, он прав. На самом деле, насколько мог судить Менедем, он совершенно прав. Родосец не видел смысла с ним спорить.

— Желаешь подняться на борт и попробовать масло, о…? — он сделал паузу.

Финикиец кивнул и представился:

— Твоего слугу звать Зимрида, сын Лули. А ты — Менедем, сын Филодема, верно? — он поднялся по сходням, постукивая посохом при каждом шаге.

— Да, я Менедем, — подтвердил Менедем, гадая, что ещё знает этот Зимрида о нём и о его торговле. Судя по разговору и хитрому блеску чёрных-пречёрных глаз, финикиец вполне мог знать, сколько серебра на борту "Афродиты", лучше самого Менедема. Стараясь скрыть тревогу, Менедем вынул затычку из уже открытой амфоры с маслом, отлил немного, обмакнул в масло кусочек ячменного хлеба и предложил Зимриде.

— Благодарю тебя, мой господин, — финикиец пробормотал что-то себе под нос на родном языке, потом откусил.

— Что ты сказал? — спросил Менедем.

— А… молитва, которую мы произносим перед вкушением хлеба, — сказал Зимрида, продолжая жевать. — На твоём языке это звучало бы примерно так: "Благословенны будьте вы, боги, создавшие этот мир, создавшие хлеб, который появляется из земли". На моём языке, как ты понимаешь, это звучит в рифму.

— Понимаю. Спасибо. А как тебе масло?

— Не стану тебя обманывать, — сказал Зимрида, чем немедленно заставил Менедема насторожиться. — Это хорошее оливковое масло. На самом деле, даже очень хорошее, — и, словно желая подчеркнуть сказанное, он снова обмакнул в масло ячменный хлеб и откусил кусочек. — Но той цены, которую ты берёшь, это масло не стоит.

— Да неужели? — холодно сказал Менедем. — Поскольку мне эту цену дают, то я должен сказать, что ты ошибаешься.

Зимрида только отмахнулся.

— Ты получаешь такую цену за одну амфору тут, за две там. Сколько масла останется у тебя, когда ты покинешь Сидон? Немало, разве не так?

— Тогда продам остальное ещё где-нибудь, — сказал Менедем, по-прежнему пытаясь выглядеть беззаботным. Наверняка Зимрида способен пронюхать и про последний, полузабытый обол, спрятанный за щекой моряка.

— Продашь? — спросил финикиец. — Возможно. А может и нет. Такие вещи — в руках богов. Да ты и сам знаешь.

— Чего ради я должен продавать тебе за меньшую цену? — опять спросил Менедем.

— Ради того, чтобы избавиться от всего груза, — ответил Зимрида. — Андронику ты продал бы куда дешевле семнадцати с половиной шекелей, которые получаешь… Прости, по-гречески я должен был сказать "сиклей", да? Скажу ещё раз — Андронику ты продал бы дешевле, и значит, если я куплю большую часть того, что у тебя есть, ты должен и мне сбросить цену. Это логично.

— Но я так и не заключил сделку с Андроником, — напомнил Менедем.

— Знаю я этого эллина, — сказал Зимрида. — Знаю, что вы, эллины, называете нас, финикийцев, жадинами и хапугами и считаете, что нас в этом мире не волнует ничего, кроме серебра. Скажу я тебе, родосец, что этот казначей Андроник — ничтожнейший человек, какого мне доводилось встречать за всю жизнь. Финикиец, перс или эллин — это неважно. Если бы он мог спасти жизнь своего отца лекарством ценою в драхму, и то попытался бы сбросить цену до трёх оболов, и горе старику, если это не выгорит.

Менедем засмеялся. Однако, это отлично описывало сущность Андроника.

— Но откуда мне знать, что ты предложишь лучше? — спросил он.

— Ты можешь попробовать это выяснить, — съязвил финикиец, — а не говорить сразу "о, нет, ни за что тебе не продам, поскольку и так зарабатываю чересчур много денег".

— Ну, ладно, — склонил голову Менедем. — Во имя богов, я согласен. Если ты покупаешь оптом — сколько даёшь за амфору?

— Четырнадцать сиклей, — сказал Зимрида.

— Двадцать… восемь драхм за амфору, — пересчитал Менедем в привычные деньги. Зимрида кивнул. Менедем и этот жест перевёл в эллинский эквивалент. Он сказал: — По-твоему, купить по двадцать восемь и продавать по тридцать пять — достаточно выгодно, когда знаешь, что можешь и не продать всё?

Взгляд финикийца был мрачным, отстранённым и совершенно непроницаемым.

— Мой господин, согласись — если бы я думал так, я не сделал бы этого предложения. Я же не спрашиваю, что ты станешь делать с моим серебром после того, как получишь. Не спрашивай и ты у меня, что я сделаю с этим маслом.

— Всё по такой цене я тебе не продам, — сказал Менедем. — Придержу пятьдесят амфор, поскольку думаю, что смогу продать их за свою цену. А вот остальное… не могу отрицать, двадцать восемь драхм — это справедливая цена.

"Я избавлюсь от этого несчастного дамонаксова масла. Боги, в самом деле избавлюсь, — подумал он, стараясь спрятать растущую радость. — И у меня появится достаточно серебра чтобы купить товары, дешёвые здесь, но дорогие дома, на Родосе".

— Значит, договорились? — спросил Зимрида.

— Договорились, — Менедем подал руку, и Зимрида её пожал. Рукопожатие твёрдое и уверенное. — Двадцать восемь драхм или четырнадцать сиклей за амфору, — продолжил Менедем, не отпуская руки финикийца, чтобы не оставалось никаких недоразумений.

— Двадцать восемь драхм или четырнадцать сиклей, — подтвердил тот. — Ты сказал, что оставишь себе пятьдесят амфор. Я не возражаю. И уже около сотни ты продал, — он, действительно хорошо знал, как идут дела Менедема. И родосец даже не стал пробовать отрицать, какой смысл? Зимрида продолжил: — Значит, ты продашь мне… примерно двести пятьдесят амфор?

— Да, приблизительно. Желаешь прямо сейчас узнать точный счёт, о, наилучший, или сочтёмся завтра? — спросил Менедем. Сам он подозревал, что до завтра у финикийца будет этот точный подсчёт, даст Менедем его, или нет.

— Завтра вполне устроит, — ответил Зимрида. — Рад, что мы с тобой заключили эту сделку, родосец. Обоим нам это выгодно. Ты будешь здесь на рассвете?

— Если и позже, то ненамного, — ответил Менедем. — У меня в гостинице комната — он изобразил, как чешется от укусов клопов.

Зимрида улыбнулся.

— Да, знаю место, где ты остановился, — сказал он, чем Менедема уже нисколько не удивил. — Скажи, а Эмастарт пытается затащить тебя в свою постель?

Услышав это, Менедем усомнился, есть ли во всём Сидоне хоть что-то, о чём неизвестно Зимриде. — Ну, собственно, да, — признал он. — Только кто же мог тебе об этом сказать?

— Никто. Я не знал, наверняка — нет, — объяснил Зимрида. — Но я и не удивлён. Ты не первый, полагаю, и не последний, — и он стал спускаться по сходням, постукивая своей палкой на каждом шагу.

— А почему муж не осчастливит её? — спросил Менедем. — Тогда ей не пришлось бы изображать шлюху.

Неужто я это сказал? — удивился он. — Как много жён я сам соблазнил при живых мужьях? Ему и не сосчитать. Возможно, Соклей и мог бы назвать точную цифру, Менедем не удивился бы, узнав, что кузен ведёт счёт. Но разница тут простая — Менедем жену трактирщика не хотел. Он и припомнить не мог, когда в последний раз к нему приставала женщина, которая его интересовала бы ещё меньше.

— Почему? — удивился Зимрида. — Ты разве её не видел? Вот тебе и ответ. А я скажу тебе ещё кое-что, мой господин. Через две двери от гостиницы живёт горшечник с приветливой и хорошенькой юной женой. Она даже приветливей, чем он думает.

— В самом деле? — спросил Менедем. Зимрида, сын Лули, кивнул. По мнению Менедема, чтобы женщина сочла Седека-ясона привлекательным, она должна быть приветлива до безумия, однако у женщин особенный вкус.

— Хорошего дня, — попрощался Зимрида. — Я завтра приду сюда с серебром, рабами и ослами, заберу масло, — и он удалился по пирсу.

— Неплохо, шкипер, — сказал Диоклей, когда сидонец уже не мог их услышать. — Совсем не плохо, по правде сказать.

— Да, — согласился Менедем. — Куда лучше, чем я надеялся. Мы и в самом деле избавляемся от дамонаксова масла. Я так рад, сильнее чем Сизиф, если бы тому не пришлось больше катить в гору свой камень.

— Понимаю, — сказал келевст. — Теперь остаётся одна проблема — заплатит ли он нам как обещал?

— Ты же видел всё то золото, что он носит, — возразил Менедем. — Я уверен, он может себе это позволить. И он не пускал пыль в глаза, не старался нас впечатлить, как сделал бы жулик. Одежда на нём из прекрасной шерсти, и заметно поношенная. Не просто взята взаймы, чтобы показаться богаче, чем есть.

— О, нет. Я не это имел в виду. Я уверен, ты прав, заплатить он может. Но не попытается ли нас как-то надуть? С этими варварами никогда нельзя знать наверняка… да и с эллинами, если уж на то пошло.

— Хотел бы я сказать, что ты ошибаешься, — ответил ему Менедем. — Что ж, посмотрим.

Диоклей указал куда-то в начало пирса.

— Гляди-ка, что это за тип идёт к нам, и чего ему от нас надо? Надеюсь, не наших денег?

— Готов поспорить, он чем-то торгует, какой-то едой. Взгляни на здоровую плоскую корзину, что он несёт. Дома, в Элладе, я постоянно видел разносчиков с такими корзинами, — сказал Менедем. — Внутри может быть жареная рыба, или певчие птички, или, скорее всего, фрукты. На что поспорим, что там у него изюм или фиги, или ещё что-то вроде?

Прежде, чем они это выяснили, пришлось подождать. Разносчик останавливался возле каждого корабля на пристани. Название своего товара торговец выкрикивал на арамейском, и Менедем не мог его разобрать. Увидев на борту акатоса эллинов, этот тип перешёл на греческий:

— Финики! Свежие финики!

— Финики? — спросил Менедем, и финикиец кивнул. — Свежие финики? — разносчик опять кивнул и протянул им корзину.

— Так-так, — сказал Диоклей. Ну разве это не интересно?

— Действительно, — согласился Менедем. — Соклей был бы просто в восторге. Я сомневаюсь, что он хоть раз видел финик.

На Родосе росло мало финиковых пальм. Менедем видел их на Кикладах, слышал, что они встречаются и на Крите. Но нигде в Элладе финиковые пальмы не плодоносили — климат там недостаточно тёплый для созревания. Все финики, попадавшие к эллинам из Финикии или Египта, были высушены на солнце, как изюм или фиги.

— Желаешь? — поинтересовался разносчик.

— Да, желаю, — ответил Менедем и обратился к Диоклею: — Мы не сможем довезти их до Родоса, но хоть будет, о чем поговорить.

— По мне — так звучит неплохо, — сказал келевст. — Я всегда рад чему-нибудь новому.

Они купили по горсти фиников за обол. Сладкий вкус привел Менедема в восторг. Он довольно часто ел сушеные финики. Они стоят дороже фиг, но Сикона это не останавливает. Не останавливало. Теперь, когда Бавкида грызёт его за каждый обол, — нет, за каждый халк — кто знает, смеет ли повар покупать их.

Менедем вздохнул. После отплытия с Родоса он был слишком занят, чтобы думать о второй жене отца. Потому он так радовался, когда кончилась зима, и установилась хорошая погода. Мысли о Бавкиде могли довести только до беды.

Пытаясь выбросить её из головы, он спросил разносчика:

— А ты и сушёные финики продаёшь?

Этот финикиец почти не понимал греческий. Менедему пришлось несколько раз повторять, указывая на солнце, прежде, чем торговец понял, о чём шла речь. Когда понял — опять закивал:

— Продаю иногда, — однако, выражение лица у него стало презрительным. — Сушёные финики — это для слуг, для рабов. А вот свежие финики — правильная еда, хорошая.

— Правильно ли я понял его слова? — спросил Диоклей, когда разносчик перешёл к следующему причалу. — Выходит, мы в Элладе едим то, что здесь рабы? Мне нравятся сушеные финики. Слаще них разве только мёд. Но теперь не знаю, захочу ли ещё их есть.

— Ничего не поделаешь, — сказал Менедем. — Как я и говорил, свежие финики не перенесут дороги в Элладу, как и свежий виноград.

— Возможно и не перенесут, — согласился келевст. — Но меня все равно раздражает, что финикийцы шлют нам свои отбросы, а лучшее оставляют себе. Даже этот жалкий разносчик с дешёвой корзинкой, и тот продаёт нечто, чего никто в Элладе не может иметь. Это несправедливо.

— Может и несправедливо, но что тут поделаешь, — заметил Менедем. — Свежесть есть свежесть, что с фигами, что с юными мальчиками, и не сохранить ни тех, ни других. Мальчики покрываются щетиной, а фиги покрываются плесенью, никому этого не изменить.

— Что-то должно быть, — настаивал Диоклей.

Менедем рассмеялся. Они часто спорили так с Соклеем. Разница только в том, что Соклей хорошо знал логику и умел направлять обсуждение в нужное русло. Диоклей этого не умел, как и сам Менедем. Когда он выяснял что-то с кузеном, это было не важно. Теперь всё было иначе, и он ощутил потерю.

Он подумал о том, как там сейчас Соклей среди варваров, которые не только не понимают логики, но возможно ни разу о ней и не слышали.

— Бедняга, — пробормотал Менедем. Если что-то и могло свести Соклея с ума, так это люди, не умеющие ясно мыслить.

* * *

Соклей сидел в гостинице у Итрана и пил вино, закусывая свежими финиками и жареным нутом, обжаренном в масле с тмином. Вино было не слишком хорошее, зато крепкое, а финикийцы, как и иудеи, его не разбавляли. Соклей пил только вторую чашу, но голова уже начинала кружиться.

Аристид с Москхионом, взяв часть своей платы, отправились в бордель. Черёд Телефа настанет, когда хоть один из них вернётся. Похоже, моряки с "Афродиты" считали, что Менедем их прибьёт, если они хоть на минуту оставят Соклея одного. Он пытался убеждать их, что это нелепо. Они не обращали внимания на его изящную логику.

Жена Итрана, статная женщина по имени Зильфа, с кувшином подошла к Соклею и Телефу.

— Ещё вина, господа? — спросила она по-арамейски. На греческом Зильфа не говорила.

— Да, спасибо, — ответил Соклей на том же наречии. Когда она налила ему полную чашу, Телеф тоже подал свою и получил обратно наполненной. Его, в отличие от Соклея, мысль о постоянном употреблении неразбавленного вина нисколько не беспокоила.

Телеф проводил Зильфу взглядом.

— Вот шлюха — прийти сюда, болтать с нами и даже не потрудиться прикрыть лицо.

Соклей покачал головой.

— Это наш обычай, не их. Ей незачем ему следовать. По-моему, она вполне достойная женщина.

— Более чем, — согласился Телеф. — Клянусь, в постели она та ещё штучка. Итрану повезло. Я бы лёг с ней охотнее, чем с какой-нибудь шлюхой, которая словно дохлая.

— Будь любезен, придержи свои грязные измышления, — сказал Соклей. — Разве ты не заметил, что она обращает внимание только на мужа? Из-за тебя нас вышвырнут из гостиницы, а то и чего похуже, если ты станешь обходиться с ней как с доступной женщиной, коей она не является.

— Ничего у меня с ней не было. Я ей ничего не сделал. И не собираюсь, — возмутился Телеф. Но выпил он много, и потому не мог не высказать своё мнение: — А я не единственный, кто постоянно на неё косится, это все знают, — он бросил многозначительный взгляд на Соклея.

— Я? Ты говоришь обо мне? А ну прекрати, мерзавец! — Соклей завопил так громко, что Зильфа, обычно не обращавшая внимания на разговоры на греческом, с удивлением оглянулась.

Соклей изобразил для неё улыбку. Она нахмурилась. Но поскольку ни он, ни Телеф не вытаскивали ножей и не замахивались стульями, она успокоилась и ушла заниматься своими делами.

— Ха! — в голосе Телефа слышалось отвратительное ехидство. — Я послал стрелу прямо в цель. Менедем на твоем месте уже знал бы, что у неё под платьем. Раз она показывает лицо, легко покажет и всё остальное, стоит лишь захотеть.

— Да заткнёшься ты наконец? — Соклею хотелось крикнуть, но он понизил голос до сердитого шёпота, чтобы опять не привлечь внимание Зильфы. — Повторяю, ходить с непокрытым лицом здесь — совсем не то, что в Элладе. Кроме того, что доведёт меня до смерти быстрее, чем попытка соблазнить жену трактирщика?

— Менедема всё это не волновало бы, — ответил Телеф. — Он бы думал только о том, как получить своё. — Он был, без сомнения, прав. И говорил с восхищением. Но то, о чём Телеф говорил с похвалой, для Соклея заслуживало порицания. Моряк добавил: — Проблема может возникнуть только если ты ей не нравишься. Если нравишься — тогда тебе повезло.

— Это говорит лишь о том, сколько, а вернее, как мало ты знаешь, — сказал Соклей. Женщины, которых Менедем соблазнял, не жаловались и не выдавали его своим мужьям. Обычно он сам выдавал себя, безумно рискуя, чтобы получить желаемое. Ему повезло, что ушёл целым из Галикарнаса и из Тарента.

— Сдаюсь, — ответил Телеф. — Но скажи мне, что выгонишь её из своей постели, если она там окажется. Ну давай, попробуй, скажи.

— Этого не случится, так что и говорить не о чем. Гипотетические вопросы иногда полезны, но этот к ним не относится.

Как он и надеялся, умное слово заставило Телефа задуматься. Прежде, чем моряк снова завёлся, в гостиницу вошёл удовлетворённо ухмыляющийся Аристид. Телеф заглотнул остаток вина и поспешил прочь. Аристид опустился на освободившийся стул.

— Радуйся, — сказал он Соклею.

— Радуйся, — ответил тот. Когда Телеф возвратится, он станет шаг за шагом описывать то, что делал. Аристид не страдал таким пороком и удовлетворился тем, что сел и принялся присматривать за Соклеем. Чтобы не поощрять его делать что-то ещё, Соклей полуобернулся от него, потягивая вино.

Это значило, что его взор переметнулся к Зильфе. Интересно, какая она в постели, — подумал он. Ему не впервые приходил в голову этот вопрос. И на Телефа он не в последнюю очередь обозлился за наблюдательность. Если этот моряк заметил любопытство Соклея (это слово казалось ему безопаснее, чем "желание"), тогда значит и Зильфа заметила? Или, что ещё хуже, Итран?

Он наверняка знает, что жена у него приветливая и симпатичная, — думал родосец, — и, поскольку они не укрывают своих женщин от мира, как мы, должен понимать, что её могут желать и другие мужчины. Моё восхищение ею не должно его раздражать — до тех пор, пока я только любуюсь, и ничего более.

Соклей опустил голову. Да, эта логика не лишена смысла. Проблема только в одном — когда речь заходит об отношениях мужчин и женщин, логика первой отправляется коту под хвост. Если Итран застанет его глазеющим на Зильфу, этот иудей может взревновать не хуже эллина, поймавшего мужчину, глазеющего на его жену.

И снова Соклей ощутил, что ещё сильнее хочет узнать, насколько Зильфа склонна к супружеской измене. Может, все от того, что у него давно не было женщины, и визит в бордель поможет исцелиться. А может и нет. Он начал понимать, чем привлекает эта игра Менедема. Одна женщина, желающая тебя, стоит нескольких, ложащихся под мужчину лишь потому, что у них нет выбора.

Его брат всегда настаивал, что это правда, и Соклей насмехался над ним. Но сейчас он понял, что Менедем хотя бы отчасти знал, о чем говорит. И мало какое из открытий встревожило его сильнее.

Его глаза снова обратились к Зильфе, и рассерженный Соклей заставил себя отвернуться. Знает ли она, о чем он думает? Если да, что она думает? "О, боже, ещё один постоялец собирается выставить себя дураком?" Или "Он хочет меня. Хочу ли я его?"

Как узнать? Соклей нахмурился и сжал кулаки. Без сомнения, он уже готов пойти по пути Менедема.

— Нет, — пробормотал он.

— Что "нет"? — переспросил Аристид.

— А, ничего. Не обращай внимания, — поспешно ответил Соклей и глотнул вина. Его уши горели. Как узнать, не рискуя при этом головой? Такой вариант вопроса нравился ему куда больше. Он не станет искушать судьбу, как Менедем.

Соклей почувствовал себя лучше, но ненадолго. Не будь он обучен избавляться от собственных заблуждений, возможно, удовлетворение продлилось бы дольше. А так ему пришлось задуматься о том, как вообще узнать, что он хочет. Мужчина, желающий женщину, редко мыслит здраво.

— Не в обиду, но может тебе пойти и взять женщину? — предложил Аристид. — Девочки в борделе за углом довольно приветливы, ну или делают вид.

Если бы он не добавил последнюю фразу, может, Соклей бы и согласился. А так он лишь напомнил о разнице между купленным и отданным добровольно.

— В другой раз.

— Они тут странные, знаешь? — продолжил Аристид. — Наши женщины палят волосы между ног или сбривают, как ты бреешь лицо.

Соклей дёрнул себя за бороду и возразил:

— Я не брею лицо.

— Ну, как ты брил бы, если бы захотел, — смутился моряк. — А здешние шлюхи не бреют свои заросли и не палят, просто позволяют им расти. На мой вкус, это выглядит забавно.

— Думаю, да, — согласился Соклей. Некоторые мужчины сочли бы отличие возбуждающим, другие — отвратительным. Кажется, Аристид был близок к этому чувству. Сначала Соклей посчитал, что для него это не имело бы значения. Потом он представил Зильфу с треугольником волос между ног. Мысль возбудила его сильнее, чем он ожидал, но потому ли, что он представил волосатые потайные места вообще или потайные места Зильфы, понять он не мог.

— Приветствую тебя, господин, поприветствовала Зильфа, другого постояльца, вошедшего в гостиницу.

— Радуйся, — ответил тот по-гречески. Человек ненадолго задержался в дверях, ожидая, когда глаза привыкнут к полумраку. Увидев Соклея и Аристида, он замахал: — Радуйтесь, родосцы, — и направился к их столу.

— Радуйся, Гекатей, — ответил Соклей. — Всегда приятно поговорить с эллином.

Аристид, похоже, не разделял его мнения. Моряк поднялся на ноги:

— Увидимся позже, молодой господин. Уверен, ты будешь здесь, когда я вернусь.

Он ушел до того, как Гекатей успел вспорхнуть на стул.

"Вспорхнуть" — подходящее слово, подумалось Соклею. Гекатей из Абдеры, полиса на южном побережье Фракии, походил на птицу: тощий, остролицый, шустрый.

— Как дела? — спросил он Соклея на ионическом греческом с сильной примесью аттического. Дорический акцент Соклея отличался тем же, и потому эти двое понимали друг друга лучше, чем их менее образованные и повидавшие мир соотечественники.

— Спасибо, хорошо.

— Чего желаешь, господин? — спросила Гекатея подошедшая Зильфа.

— Вино. Хлеб. Масло, — ответил он на очень плохом арамейском.

— И мне хлеба и масла, — сказал Соклей.

Когда Зильфа ушла, Гекатей вернулся к греческому.

— Завидую тебе, ты действительно говоришь на их языке. Я не думал, что он мне понадобится, когда начал путешествие по Иудее, но тут так мало эллинов, что пришлось начать учить эту ‘арабарщину. — Изредка, но только изредка, он глотал согласные на ионийский манер.

— Я говорю не так хорошо, как хотел бы.

— Мои исследования продвигались бы легче, если бы я мог издавать это забавное хрюканье, но, похоже, я справляюсь и без этого.

Зильфа вернулась с едой и вином. Обмакнув темный хлеб в оливковое масло, Соклей произнес:

— Кстати о зависти, о наилучший. Ты не представляешь, как я завидую тебе. Я по пути должен продавать и покупать. Я не могу путешествовать только из любви к мудрости.

Соклей завидовал и богатству, позволявшему Гекатею из Абдеры поступать именно так, но умолчал об этом, поскольку считал первое более важным.

Гекатей пожал плечами.

— Когда я был в Александрии, то заинтересовался иудеями. Они такие необычные, — он закатил глаза. — И тогда я решил приехать сюда и узнать все сам.

— Тебе повезло, что люди Антигона не приняли тебя за шпиона Птолемея.

— Вовсе нет, мой дорогой друг, — тряхнул головой Гекатей. — Для меня написали письмо, где сказано, что я почитатель мудрости и путешествую лишь ради того, чтобы лучше узнать мир, в котором живу, и потому простым солдатам нельзя меня трогать.

— И оно сработало, когда ты добрался до границы? — спросил Соклей.

— Конечно, нет. Ясное дело, меня схватили, пытали и распяли, — ответил Гекатей. Соклей кашлянул и залился краской. Он и сам умел быть саркастичным, но в Гекатее из Абдеры встретил достойного соперника. Старший путешественник смягчился: — По правде говоря, офицеры Антигона были довольно услужливы. Насколько я слышал, Антигон и сам ученый человек.

— Полагаю, да, — сказал Соклей. — Я знаю, что Птолемей таков. Но вот в чем я совершенно уверен — так это в том, что не хотел бы рассердить ни одного из них.

— Не могу с тобой спорить, — согласился Гекатей. — Опять же, слабым лучше не попадать в лапы сильных. Так было со времён сотворения богами мира, если боги существуют, и так будет, пока люди остаются людьми.

— Хорошо, что ты сказал это по-гречески, и здесь не было Итрана, — заметил Соклей. — Если иудей услышит "если боги существуют", беды не оберешься. Они принимают свое невидимое божество очень, очень серьезно.

— Должен признать, ты прав. Так и есть, насколько я смог понять.

— Расскажи мне побольше, прошу тебя. Знания для меня, как еда и вода. Хотел бы я иметь возможность делать то, что делаешь ты.

"Хотел бы я не заботиться о том, как заработать себе на хлеб", вот что на самом деле он имел в виду. Вероятно, семья Гекатея в Абдере владела бескрайними землями или какими-то другими богатствами, если он мог проводить жизнь в путешествиях и исследованиях.

Улыбка Гекатея показалась Соклею снисходительной, но насмешка быстро исчезла. Что может быть приятнее, чем искренний интерес к тому, чем ты занимаешься?

— Как я говорил тебе в прошлый раз, эти иудеи пришли сюда из Египта.

— Да, я помню, — подтвердил Соклей. — Ты говорил, их заставила уйти какая-то хворь.

— Верно, — снова улыбнулся Гекатей, уже безо всякого превосходства. — Ты внимательно слушал, как я вижу.

— Конечно, о наилучший. Неужели ты сомневался?

— Честно говоря, да. Когда узнаешь, как мало люди интересуются прошлым и его влиянием на настоящее, приходишь к выводу, что подобные вопросы волнуют тебя одного. Ошибиться в этом — приятный сюрприз.

— Ты нашел меня. Пожалуйста, продолжай.

— С радостью. — Гекатей глотнул вина и собрался с мыслями. — Когда в Египте разразилась та чума, люди верили, что её наслало какое-то божество.

— Неудивительно, — заметил Соклей. — У них не было Гиппократа, чтобы дать иное объяснение.

— Да, не было, — согласился Гекатей из Абдеры. — В то время, полагаю, примерно в период Троянской войны, Египет наполняли всевозможные чужеземцы, и…

— Прости, наимудрейший, но откуда ты это знаешь? — перебил Соклей.

— Во-первых, так говорят египетские жрецы. Во-вторых, у самих иудеев есть легенда, что они пришли в эту землю из Египта. Ты удовлетворен?

— Да, благодарю. Но историю делают источники и вопросы, которые ты им задаёшь. Я хотел знать.

— Справедливо. Ты разбираешься в тонкостях, как я вижу. — Соклей едва не лопнул от гордости. Гекатей продолжил: — Все эти иноземцы, конечно же, поклонялись своим богам по собственным обычаям. Обычаи Египта были забыты. Египтяне, а точнее, как я подозреваю, но не могу подтвердить, их жрецы, боялись, что их боги не смилостивятся над ними и не прекратят чуму, пока египтяне не изгонят всех чужаков.

— И они их прогнали?

— Да, прогнали. Самые выдающиеся иноземцы собрались вместе и отправились в места вроде Эллады. Одними из их вождей были Данай и Кадм.

— Я слышал, что Кадм был финикийцем, — сказал Соклей.

— Да, и я. Возможно, он останавливался в Финикии по пути из Египта в Элладу. Но большинство изгнанников оказались в Иудее. Она недалеко от Египта, и в те времена никто здесь не жил, или так считается.

— Понятно. Но как обычаи иудеев стали такими странными?

— Я к этому и веду, о наилучший. В то время их вождём был человек выдающейся смелости и мудрости, некий Моисей. Он запретил им создавать любые изображения богов, поскольку не думал, что их бог похож на человека.

— Иудеи и сейчас придерживаются этого обычая, — сказал Соклей. — Я сам видел.

— Здесь трудно этого не заметить, — слегка надменно сказал Гекатей. — Поэтому жертвы, которые повелел приносить Моисей, отличаются от обычаев других народов. И их образ жизни тоже. После изгнания он установил для них довольно обособленный и враждебный к чужакам образ жизни.

— Не знаю, правда ли они враждебны к чужим или просто хотят, чтобы их оставили в покое, — заметил Соклей. — Они отнеслись ко мне совсем неплохо. Они просто не хотели, чтобы я рассказывал о жизни эллинов.

— Ну, если это не означает враждебность к чужакам, я уж и не знаю, что тогда, — возразил Гекатей.

Соклей наморщил лоб. Он видел изъян в логике собеседника, но решил оставить все как есть. Ведь Гекатей из Абдеры изучал иудеев гораздо тщательнее, чем он сам.

— Теперь, когда ты узнал так много, надеюсь, ты запишешь всё, чтобы другие эллины извлекли пользу из твоих изысканий, — сказал Соклей.

— Я намерен так и сделать, когда вернусь в Александрию. Хочу увековечить свое имя.

— Я понимаю, — вздохнул Соклей. "Ты тоже должен когда-нибудь что-то написать, — сказал он себе, — иначе кто же вспомнит тебя?" Он снова вздохнул, размышляя, найдется ли на это время.

Глава восьмая

— Радуйся, — сказала Эмастарт, когда Менедем утром вышел из своей спальни. — Как ты есть? — продолжила жена трактирщика на своем ломаном греческом, — спать хорошо?

— Да, спасибо, я спал неплохо, — зевнул Менедем и почесался. В комнате точно есть насекомые. Но он не видел смысла жаловаться, в какой гостинице их нет? Да, среди них порой встречаются чистые, но это — как повезет.

Эмастарт месила тесто. Она оторвалась от работы с хитрой улыбкой.

— Ты не одинокий, спать совсем один?

— Спасибо, у меня все хорошо.

Она уже заходила с этой стороны. Её попытки соблазнить забавляли бы, не будь они такими печальными и утомительными. "Это месть Соклея, — подумал Менедем. — Вот женщина, которую я не хочу, и никогда не захочу, и что же у нее на уме? Любовная интрижка, конечно".

И утонченными её приемы никак не назовешь.

— Чтобы спать лучше, ты взять себе женщину. Женщина делает тебя усталыми, нет?

— Я и так устаю к концу дня, уж поверь.

— Давным-давно, я знаменитый красавица. Мужчины по всей Сидон биться за меня.

Менедем чуть не спросил, было ли это во времена Александра или его отца, Филиппа Македонского. Александр умер пятнадцать лет назад, а Филипп — почти тридцать. Будь Менедем на несколько лет моложе и жёстче, он бы так и сделал. Но Эмастарт вряд ли его поняла бы, а если бы поняла, то обиделась. "От нее и так хватает проблем", — подумал родосец, и промолчал.

Когда он, как обычно, не клюнул на её наживку, она одарила его убийственным взглядом. Яростно шлепая тестом, Эмастарт спросила:

— Правда есть что говорить про эллины?

— Понятия не имею, — невинно ответил Менедем, хотя прекрасно знал, что будет дальше. — И что же про нас говорят?

Эмастарт снова зыркнула на него. Может, надеялась, что он поможет, но он не стал, и она не постеснялась сказать то, что думала:

— Говорят, эллины скорее спать с мальчик, чем с женщина.

— Да ладно? — воскликнул Менедем, будто впервые о таком услышал. — Ну, если бы мы все время так делали, вскоре не осталось бы ни одного эллина, так ведь? — он подождал, пока она поймет, а потом одарил самой сладкой из своих улыбок. — Хорошего дня, — пожелал он и вышел из гостиницы.

Позади Эмастарт что-то сказала на арамейском. Менедем не понял ни слова, но звучало язвительно. Интересно, Соклей бы понял? Он тряхнул головой. Может, лучше не понимать.

— Жалкая старая шлюха, — проворчал он. — И чего муж её не приструнит?

Спустя минуту, на ум пришла пара годных ответов. Возможно, Седек-ясон боится своей жены. Или же не хотел её, и ему было наплевать, что она вытворяет. "Да ну его к воронам", — думал Менедем, торопясь на "Афродиту". Он все дни предпочитал проводить не в комнате в городе, а на борту торговой галеры — может, не так комфортно, зато спокойнее.

— Радуйся, — приветствовал его Диоклей, едва Менедем подошел по причалу. Начальник гребцов оставался на борту "Афродиты". Время от времени он совершал вылазки в Сидон — за вином или в поисках дружелюбной женщины. В остальное время Диоклей довольствовался жизнью без крыши над головой и матраса для сна. Он, по правде сказать, не изменял привычке спать сидя на гребной скамье, облокотившись на корабельную обшивку, чтобы не свалиться. Менедем представил всё это, и жена трактирщика показалась уже не такой противной.

— Радуйся и ты. Как здесь дела?

— Терпимо, капитан, терпимо, — ответил Диоклей. — Ты сегодня раньше обычного.

— Работа не ждёт. — Менедем не всегда придерживался такого правила, но для этого требовалась причина куда более приятная, чем жена содержателя гостиницы. — Один грек из гарнизона Антигона рассказал мне о купце, торгующим дорогими тканями. Отнесу ему наш косский шелк, посмотрим, что можно за него взять в этой части света.

— Хорошая мысль, капитан, — согласился келевст. — Мы страшно далеко от Коса, сюда шелк попадает не каждый день и через руки четырнадцати посредников. Ты должен получить хорошую цену.

— Надеюсь, — Менедем спрятал улыбку. На родосском корабле любой мог со знанием дела поговорить о торговле.

— А этот сидонец знает греческий? — Диоклей задал ещё один разумный вопрос, учитывая, что Соклей находился на пути к Энгеди.

— Тот солдат говорил, что знает. Торговец ведёт дела с греками, и ему пришлось выучить.

— Хорошо, тогда желаю тебе удачи.

— Благодарю.

Менедем порылся в грузе, сожалея, что не заставил Соклея оставить ему более подробного описания. Однако, всё-таки отыскал мешки из промасленной кожи, защищавшей рулоны шёлка от морской воды. Они, конечно, оказались не очень тяжёлыми. Менедем перекинул три штуки через плечо и отправился к дому торговца тканями.

Эллины на македонской службе, как ему казалось, хорошо объяснили дорогу: улица напротив входа в храм Астарты (финикийской версии Афродиты), третий дом налево. Но где-то Менедем свернул не в ту сторону. В городе, построенном эллинами, он легко и сразу увидел бы храм — тот возвышался бы над крышами домов и лавок. Но сидонские постройки высокие. И как искать этот паршивый храм, — рассерженно думал он, — если они сами же его и упрятали?

Он попробовал поспрашивать у людей на улице, но те только непонимающе таращились на него и несли какую-то тарабарщину. Уже в который раз с тех пор, как приплыл сюда, он думал, что стоило бы провести часть зимы за изучением арамейского. Но наконец ему попалась пара солдат Антигона, как раз вынырнувших из винной лавки.

Они были, конечно, пьяными, но греческий понимали.

— Что, храм Астарты? — переспросил один. — Ты собрался к храмовым проституткам? Большинство там уродки.

— Нет, я не к проституткам, — вскинул голову Менедем и подумал "может быть, в другой раз". — Я пытаюсь отыскать дом возле храма.

— Девки уродливые, — повторил солдат. Его приятель объяснил Менедему, как найти храм, и даже не взял монетку, которую попытался ему дать родосец, что для эллина — маленькое чудо. Менедем последовал его указаниям и обнаружил, что они точны. Что, конечно, не чудо, но где-то близко.

"Третий дом налево, улица напротив входа", — бормотал Менедем, подходя к храму. Улица больше смахивала на переулок — узенькая и тесная. Босому Менедему с осторожностью пришлось выбирать дорогу. Когда он постучал в дверь третьего слева дома, изнутри загавкала собака. Похоже, немаленькая и злобная. Спустя минуту кто-то с той стороны двери произнёс что-то на арамейском.

Менедем ответил по-гречески:

— Это дом Закербаала, сына Тенеса, торговца тканями?

Внутри замолчали. Собака всё лаяла. Потом неожиданно взвизгнула и умолкла, как будто её пнули. Из-за двери донеслось единственное, сказанное на греческом с жутким акцентом, слово: "Ждать".

Менедем подождал. После паузы, показавшейся ему слишком долгой, дверь отворилась. На него смотрел маленький крепко сложенный человечек.

— Я Закербаал. Ты кто, и чего тебе надо? — его греческий был значительно лучше, чем у его раба.

— Я Менедем, сын Филодема, с Родоса, — начал Менедем.

— А, парень с торговой галеры, — кивнул Закербаал. Мрачное лицо осветила улыбка. — Ты сейчас живёшь в гостинице Седека-ясона, да? А скажи мне, его жена уже пыталась затащить тебя в свою постель?

— О, Зевс! — пробормотал Менедем, вытаращившись на торговца тканью. В следующее мгновение он сообразил, что лучше было бы помянуть здесь быстроногого Гермеса, посланца Богов и покровителя слухов. Он пришёл в себя настолько, что сумел кивнуть в знак согласия и сказать: — Да, ты прав, наилучший. Только как ты узнал?

— Купец прислушивается к тому, что говорят о купцах, господин, — отвечал финикиец. — Я размышлял, не обратишься ли ты ко мне. Или ты спросил про жену трактирщика? Так она в Сидоне известна, поверь мне. Но входи. Выпей со мной вина. Покажи свой товар. Что там у тебя?

— Косский шёлк, тончайшая ткань во всём мире, — гордо объявил Менедем.

— Я знаю и с удовольствием на неё посмотрю, — сказал Закербаал. Он реагировал вежливо и заинтересованно, но не настолько, как надеялся Менедем. Может Закербаал такой ловкий торговец? Или он ни разу не видел шёлка, не знает, что это за великолепная ткань? Менедем надеялся на последнее.

Он прошёл за финикийцем во внутренний двор, довольно голый по эллинским меркам, без сада. Собака рычала и бросалась на Менедема, но цепь её не пускала. Закербаал произнес что-то на своём гортанном наречии. Слуги принесли скамьи и увели собаку. Они поставили таз с водой, и Закербаал церемонно омыл руки. Менедем последовал примеру хозяина. Потом принесли закуски. Вино оказалось весьма приличным.

— Откуда оно? — поинтересовался Менедем.

— Библ, мой господин, — пояснил Закербаал.

По обычаю финикийцев, вино подали неразбавленным. Это усиливало его букет, превосходивший всё, что до сих пор пробовал Менедем, даже вина наилучших урожаев Хиоса или Тасоса.

— Замечательно, — повторил он. Вкус вина не совсем соответствовал восхитительному цветочному аромату, но достоин того, чтобы пить, и настолько хорош, что Менедем даже подумал, не прихватить ли ему такого домой, на Родос.

Вместе с вином раб Закербаала принёс фиги, финики, изюм, и шарики из сушёного нута, поджаренные в оливковом масле с приправой из тмина. Менедем счёл их весьма вкусными, но довольно острыми. Приходилось пить больше вина, чтобы утолить жажду.

Пока гость ел и пил, Закербаал вёл любезную беседу о пустяках. Наконец, он сказал:

— Может будешь так любезен, мой господин, и покажешь мне свой прекрасный косский шёлк. Твой слуга наслышан о нём, буду рад оценить его качество.

— Буду счастлив, о благороднейший, — отвечал Менедем. Твёрдой рукой он развязал кожаный шнур на одном из мешков. И сознание у него оставалось ясным — или он так думал. Не настолько он глуп, чтобы выпить много неразбавленного вина, когда предстоит сделка. Он достал рулон наилучшего тончайшего шёлка и развернул на солнце, чтобы Закербаал мог видеть, какой он прозрачный. — Вообрази прекрасную женщину, одетую, а вернее, полуодетую в такое платье, — сказал он финикийцу.

Закербаал улыбнулся. Что бы он ни представил, ему это нравилось. Он потянулся к шёлку, но вежливо остановился прежде, чем его коснуться.

— Могу я пощупать?

— Конечно, — Менедем потянул ему великолепную ткань. — Во всём мире нет ничего подобного.

— Возможно, — только и сказал Закербаал. Его пальцы касались ткани — привычно и нежно, словно исследуя тело любимой женщины. Он поднёс шёлк к лицу, поглядел сквозь него, даже подышал. Потом опустил ткань и кивнул Менедему. — Неплохо. Очень неплохо. Однако, мой господин, я должен сказать, что видал и получше. Без обид.

— Что? Где? — возмутился Менедем. — Не бывает ткани лучше косского шёлка.

Он знал о многих уловках для снижения цены. Должно быть, это — очередная.

— Если имеешь получше, о прекраснейший, — обратился он к Закербаалу, с ноткой сарказма, которую тот мог заметить, а мог и нет, — прошу, покажи мне.

Менедем ожидал, что финикиец скажет, что ткань уже продана, или что видел её год назад в другом городе, или придумает какое-нибудь ещё объяснение. Но Закербаал снова кликнул раба и застрекотал на горловом арамейском. Раб поклонился и поспешил прочь, а Закербаал обратился опять к Менедему:

— Будь так любезен, подожди одно мгновение, мой господин. Тубалу принесёт ткань.

— Ладно, — Менедем с опаской отпил ещё глоток вина. Мог ли Закербаал всерьёз считать свою ткань лучше косского шелка? Менедем тряхнул головой. Навряд ли. Или варвар просто ошибается.

Тубалу отсутствовал намного дольше обещанного "мгновения". Менедем уже засомневался, вернётся ли он вообще, но тот наконец появился с внушительным рулоном ткани в руках. Тубалу нес его нежно, как младенца. Менедем озадаченно повернулся к Закербаалу:

— Не хочу тебя обидеть, о наилучший, но это простой лен, и не лучшего качества.

— Да, это лен, — кивнул финикиец. — Но он лишь покрывает то, что внутри, как твои кожаные мешки для шелка. — Он так же бережно взял у Тубалу рулон и, развернув его, протянул Менедему ткань, скрывавшуюся внутри: — Вот. Убедись своими глазами, потрогай своими пальцами.

Менедем невольно выдохнул. Впервые он понял, что ощутил Соклей при виде черепа грифона. Перед его глазами тоже предстало нечто совершенно неожиданное и великолепное, никогда ранее не виденное ни одним греком.

Менедема не особенно интересовал череп — чтобы восторгаться древними костями, даже такими редкими, требовалось любить мудрость горячее, чем он. Но это… это совсем другое дело.

Он продемонстрировал Закербаалу тончайший косский шёлк. Но рядом с тканью, которую показывал финикийский торговец, тот шёлк всё равно, что грубая шерсть. Казалось, кто-то сумел натянуть на ткацкий станок нити воздуха. А нежный голубой цвет, как небо в прекрасный весенний день, ещё усиливал впечатление.

Потом Менедем осторожно коснулся ткани. И снова ахнул, но тише, чем в прошлый раз. Материя под рукой была нежной и гладкой, как кожа лучшей из гетер.

Закербаал даже не злорадствовал, просто кивнул, словно и не ждал ничего иного.

— Теперь ты видишь, мой друг.

— Я вижу. — Менедем никак не мог перестать гладить этот… шёлк? Он полагал, что это должен быть шёлк, хотя эта ткань тоньше, мягче, прозрачнее, чем изготавливали косские ткачи. Он заставил себя прекратить таращиться на неё и перевёл взгляд на Закербаала. — Я вижу, о наилучший, — на сей раз, это было буквально. — Я вижу, да, но не понимаю. Я думал, что хорошо разбираюсь в тканях, но мне и не снилось что-то подобное. Откуда это?

— Я тоже хорошо разбираюсь в тканях, я так считал, — в тон ему ответил финикиец. Он с тем же восторгом, что и Менедем, смотрел на голубой шёлк. — Твоя косская ткань к нам время от времени попадает. Когда я впервые увидел эту, я думал, она почти то же самое. Потом присмотрелся и понял, что должен обладать ею, — он говорил, как эллин о прекрасной гетере.

Менедем только и мог, что склонить голову в знак согласия.

— Откуда она? — опять спросил он. — Коссцы убьют за то, чтобы сделать подобную ткань. Они, как и я, даже не представляли ничего столь прекрасного.

Ему, как торговцу, следовало бы оставаться невозмутимым и незаинтересованным. Он это знал. Однако, рядом с тем, что подобно чуду, не мог заставить себя притворяться.

Довольная ухмылка Закербаала сообщила Менедему, что хозяин всё понял. А также то, что тот не собирался воспользоваться преимуществом, что лишь подтверждало, этот шёлк — просто чудо.

— Такую ткань привозят с востока.

— Откуда? — в третий раз спросил Менедем, — с востока, говоришь? Из Индии?

— Нет, — покачал головой торговец. — Откуда-то дальше, за Индией на восток, а может на север или и то, и другое. Тот, у кого я её купил, больше мне ничего не сказал. Он и сам не знал. Он не вёз эту ткань весь путь — понимаешь, купил у другого торговца, а тот у третьего. Кто знает, сколько ещё их было после того, как ткань покинула землю, где была изготовлена.

Менедем снова погладил изумительный шёлк, и пока пальцы скользили по восхитительно гладкой ткани, ему опять вспомнился череп грифона. Он тоже происходил из-за грани известного эллинам мира, с нехоженого востока. Да, завоевания Александра огромны, и люди, особенно жившие на Внутреннем море, до сих под считали, что он взял всё, что только можно взять. Вещи вроде этого шёлка напоминали о том, что мир куда больше и интереснее, чем представлял себе Александр.

Постепенно выходя из оцепенения, Менедем поднял взгляд на Закербаала.

— Сколько у тебя этой ткани? И какую ты хочешь цену?

Закербаал вздохнул — он явно не жаждал возвращаться в повседневный мир торговли.

— Всего у меня её двенадцать рулонов, размером примерно с этот и разных цветов. Купил бы и больше, но это всё, что имел тот торговец. Цена? — он невесело улыбнулся. — Я мог бы сказать — на вес золота. Не сомневаюсь, теперь ты хочешь сбежать.

— Нет, наилучший, — покачал головой Менедем. — Если бы я услыхал такое не видя ткани, я рассмеялся бы тебе в лицо. Теперь… теперь же я понимаю, почему ты сказал то, что сказал, — он улыбнулся. — Я говорю как плохой купец, которого не грех и обсчитать. Но тут ничего не поделаешь, это правда.

— Ты оценил эту ткань, — сказал Закербаал. — И я ценю за это тебя. С такими товарами мы отбрасываем обычные правила, — он изобразил жест, как будто выбрасывал содержимое ночного горшка из окна на улицу.

— Ты сказал, на вес золота? — переспросил Менедем, и финикиец кивнул. Менедем даже торговаться не стал. Учитывая, насколько издалека привезён этот шёлк, и как он прекрасен, это справедливо. Но отдавать за шёлк напрямую золото или серебро ему не хотелось. — А что ты скажешь, если я предложу за него полтора веса моего косского шёлка?

— Скажу, что этого недостаточно, — не раздумывая отвечал Закербаал. — Косский шёлк хорош. Но без обид, родосец, ты сам сказал, что этот гораздо лучше. А я добавлю — настолько лучше, что если такую ткань начнут возить сюда чаще и в больших количествах, косские ткачи разорятся, ибо не смогут с ней сравниться.

Полчаса назад Менедем над ним посмеялся бы. Но, касаясь шёлка с далёкого востока у себя на коленях, он счёл, что Закербаал, может, и прав.

— Согласен. Косский шёлк не такой роскошный. Как я могу отрицать? Но всё же, косский шёлк — очень хорошая ткань. И в Финикии не слишком распространён. Ты говоришь, полтора веса мало? А сколько будет достаточно?

Финикиец поднял взгляд к небу, губы беззвучно зашевелились. Такое отстранённое выражение лица бывало и у Соклея, когда тот считал.

— Три с половиной веса, — наконец сказал Закербаал.

— Нет, это слишком много, — покачал головой Менедем. Закербаал и вправду имел дело с многими эллинами, поскольку тоже кивнул, давая знать, что он понял. В свою очередь, Менедем знал, что этот кивок — не согласие, а лишь понимание. Он продолжил: — Здесь, в Сидоне, за косский шёлк ты можешь выручить столько же, как и за шёлк с востока — они оба для Финикии редкость.

— Да, возможно, ты отчасти и прав, наилучший, — ответил торговец тканью, — но только отчасти. То, что есть у меня, гораздо лучше того, на что ты хочешь меняться.

— И предлагаю тебе больше косского шёлка, чем получу восточного, — сказал Менедем. В Элладе косским шёлком никого не удивить, но всё же он дорог. Сколько же он выручит за двенадцать рулонов этой новой материи… Сейчас он не мог сказать точно, но очень хотел посчитать. — Три с половиной веса оставят меня без прибыли, — сказал он. Сам Менедем в этом не был уверен, но Закербаалу незачем знать о его сомнениях.

— Тогда пусть будет три веса, — сказал финикиец. — Рулон за рулон. Косский шёлк тяжелее, чем моя ткань, поскольку он грубее и толще.

Они торговались ещё целый час, и каждый называл другого лжецом и вором. Менедему иногда даже нравилось иметь дело с умелым противником, хотя это в итоге означало чуть меньшую прибыль. Судя по едва заметной улыбке Закербаала, он испытывал то же самое. Чем ближе они подходили к заключению сделки, тем крепче спорили за каждый шажок. В конце концов, сошлись на двух и семнадцати тридцатых веса восточного щёлка.

— Тебе, господин, надо было бы родиться финикийцем — как эллин ты напрасно себя растрачиваешь, — сказал Закербаал, пожав руку Менедема.

— С тобой разве справишься, о почтеннейший, — отвечал Менедем. Он твердо решил проследить, чтобы Закербаал взвешивал оба вида шёлка на одной и той же чаше своих весов. Такой бывалый торговец наверняка мог найти способ всё обернуть в свою пользу. Но купец даже не попытался положить ткань в разные чаши. Может, это был комплимент Менедему. Может, Закербаал нашёл другой способ сжульничать. Если так, Менедем не заметил.

На обратном пути ноша у родосца оказалась легче, чем та, что он тащил с корабля, но его это не огорчало. На самом деле, он будто летел на крыльях. Его совсем ничего не огорчало.

* * *

"Не надо мне этого делать, — сказал себе Соклей. — Это неправильно. Если Менедем узнает, как же он будет смеяться."..

И тут же сам посмеялся над собой. Происходящее ему слишком нравилось, чтобы переживать о возможных насмешках брата.

— Пойдем дальше, — сказал он, слегка задыхаясь. — Не останавливайся.

— Я и не собирался, дорогой мой, — ответил Гекатей из Абдеры. — Я только хотел вытряхнуть камушек из сандалии. Храм иудеев прямо за углом.

"Я должен быть на рыночной площади, продавать, что смогу, — подумал Соклей. — Но Менедему известно, что помимо этого я собирался изучать иудеев. Брат уж точно не стал бы возражать, если бы вдали от рыночной площади меня удерживала хорошенькая жена трактирщика. Именно так он сам развлекался бы в Иерусалиме. И если я нахожу удовольствие в другом, придется ему смириться с этим".

Соклей вместе с Гекатеем завернул за угол и остановился.

— Это храм? — спросил он, не в силах скрыть разочарования.

— Боюсь, что так. Не слишком впечатляет, да?

— Честно говоря, нет. — Соклей привык к колоннадам, архитравам, резным и расписным фризам, отличавшим священное место в мире эллинов. В полисах побогаче святилища строились из сверкающего мрамора, городам победнее, либо тем, где рядом не водилось более приличного камня, годился известняк. Он даже слышал о храмах, где вместо колонн ставили стволы деревьев.

Финикийцы поклонялись своим богам иначе, чем эллины. И тем не менее, как Соклей мог видеть в Сидоне, они попали под влияние эллинской архитектуры, и снаружи их святилища выглядели весьма похоже на те, что можно найти повсеместно от Сиракуз до Родоса. То же можно сказать и о других варварах вроде самнитов, карийцев и ликийцев.

Но только не об иудеях. Увидеть этот храм в северном углу Иерусалима — все равно что получить пощечину: он напомнил, как далеко сейчас Соклей от дома. Территорию храма ограждала каменная стена. Не самая мощная, но и далеко не самая слабая. Смеясь, Соклей сказал:

— Я думал, это часть крепостной стены.

— О нет, о наилучший, — тряхнул головой Гекатей из Абдеры и указал на холм на северо-западе. — Крепость вон там, окружает дворец наместника.

Соклей вытянул шею.

— Вижу. Она хорошо расположена, если между наместником и иудеями случится какая-нибудь ссора, он со своим гарнизоном будет иметь преимущество.

— Эммм… да, — согласился Гекатей. — Я не думал об этом в таком ключе, но ты совершенно прав. Дворец, конечно же, существует с персидских времён, и значит, великие цари тоже волновались из-за иудеев ещё в те дни. Интересное наблюдение.

— Действительно. Сколько лет храму?

— Построен так же в персидские времена. Но, предположительно, он находится на месте более древнего, стоявшего тут ещё до разграбления Иерусалима, — Гекатей горестно пожал плечами: — До прихода персов здешняя история весьма смутна, если не хочешь верить во все эти дикие выдумки про царицу Семирамиду и такое прочее.

— Да уж, поверить в них непросто, — согласился Соклей. — Трудно по-настоящему разобраться в истории, когда пытаешься исследовать времена слишком давние, чтобы можно было расспросить людей, принимавших участие в тех событиях.

— Истинно так. Истинно так. А ты в этом разбираешься, как я посмотрю.

— Пытаюсь. — Соклей понял, что старший товарищ принимает его за простого торговца и не более. С некоторой резкостью он сказал: — Может, мне и приходится продавать и покупать, чтобы заработать на хлеб. Но, о великолепнейший, я не какой-то невежда. Я учился в афинском Лицее у великого Теофраста. Может, мне не настолько повезло, и я не могу посвящать исследованиям все свое время, — он посмотрел на своего компаньона с откровенной завистью, — но я делаю все, что возможно.

Гекатей из Абдеры кашлянул и покраснел, как застенчивый юнец, впервые услышавший похвалу своих обожателей. — Прошу простить меня, дорогой. Поверь, я не хотел тебя оскорбить.

— Я верю тебе. — Проблема заключалась не в этом, а во всех предположениях, которые делал Гекатей. Соклей не знал, что с ними поделать. Он даже сомневался, возможно ли это. Гекатей, очевидно, происходил из привилегированной семьи. Как всякий, кому не приходилось пачкать руки работой, он смотрел на других свысока. Он был вежлив, Соклей встречал множество людей из высшего общества — kaloi k’agathoi — не отличавшихся подобной любезностью. Но все же предвзятость оставалась.

— Пойдем к храму, — со вздохом сказал Соклей.

— Несомненно. Прекрасная идея, — с облегчением отозвался Гекатей. Говоря о странных обычаях иудеев, он мог избежать разговоров и мыслей о странных обычаях эллинов. — Мы можем пойти в нижний двор, туда допускают всех. Но в верхний, внутренний, окружающий сам храм, позволено входить лишь иудеям.

— Что будет, если мы попробуем? — поинтересовался Соклей. Он хотел увидеть храм как можно ближе. Даже издалека было ясно, что, в отличие от святилищ Сидона, его строили люди, не имевшие никакого понятия об эллинской архитектуре. Простой приземистый четырехугольник, ориентированный с востока на запад. Фасад украшает сверкающий золотой орнамент, над входом занавес. Перед храмом располагался большой алтарь из необтесанного белого камня, примерно в десять локтей в высоту и двадцать в ширину.

Но Гекатей испуганно затряс головой.

— Что будет, если мы попробуем? Во-первых, нам не позволят. Тут всем заправляют иудейские жрецы, а не люди Антигона. Во-вторых, если мы всё-таки проберемся во внутренний двор, они скажут, что мы его осквернили своим присутствием. Они очень серьезно относятся к ритуальной чистоте, разве ты этого не заметил по пути сюда?

— Да, — ответил Соклей. — Но и что с того?

— Никаких "но". После того, как мы попытаемся пробраться во внутренний двор, в Иерусалиме начнется невиданный бунт. Даже если нас не убьют иудеи — а скорее всего, убьют — то это сделают люди Антигона за то, что мы доставили столько неприятностей. Только опасный безумец может пойти на такое. Ты меня понимаешь?

— Полагаю, что да, — хмуро ответил Соклей. Гекатей молчал. Соклей понял, что от него ждут чего-то ещё. Стражник у ворот тоже предупреждал его об иудейском храме, значит, для эллинов он действительно был под запретом. Ещё угрюмее он добавил:

— Обещаю, что не стану пытаться.

— Хорошо. Благодарю тебя. На мгновение ты испугал меня, — ответил Гекатей. — Теперь мы можем продолжить путь.

— Благодарю тебя от всей души, — сказал Соклей. Гекатей пропустил его сарказм мимо ушей. Они вошли во внешний двор. Оглядевшись, Соклей заметил:

— Тут все вымощено. Где же кустарники и деревца, отмечающие священную землю?

— Они их не используют. Считают, что этого достаточно.

— Странно, — сказал Соклей, — очень странно.

— Они вообще странные люди. Ты не обратил на это внимания?

— Можно и так сказать, — сухо ответил Соклей, — Что мне кажется особенно странным, так это день отдыха, которым у них является каждый седьмой.

— Они говорят, что бог создал мир за шесть дней, а на седьмой отдыхал, и теперь они должны подражать ему.

— Это я понимаю. И волнует меня другое. Я вообще не верю, что их бог сделал то, что ему приписывают, но дело не в этом. Если бы они просто отдыхали в свой седьмой день, то и замечательно. Но они не зажигают огонь, не готовят и вообще ничего не делают. Если на них нападут, не думаю, что они станут обороняться или пытаться спасти свою жизнь. Это какое-то безумие.

— По правде говоря, я полностью с тобой согласен. Как только начинаешь приглядываться, как живут иудеи, становится очевидным, что у них совершенно нет чувства меры.

— Чувства меры, — повторил Соклей. — Да, именно его им и не достаёт. Хорошо сказано, о благороднейший.

— Что ж, благодарю тебя, друг мой, ты очень добр, — Гекатей выглядел подобающе скромным.

— По дороге сюда, в Сидоне, я разговаривал с двоюродным братом, и речь зашла об одном изречении из "Семи мудрецов": "Ничто не слишком". Однако, к иудеям оно не применимо. — Соклей полагал, что и к Менедему оно не применимо, но обсуждать это с посторонним человеком не хотел.

Смеясь, Гекатей склонил голову:

— Ты прав. По-моему, иудеи все делают чересчур.

— Или, как с этим днём отдыха, чересчур ничего не делают, — вставил Соклей.

Гекатей снова рассмеялся.

— Очень остроумно, мне нравится, — он изобразил, будто хлопает в ладоши.

Соклей подошел как можно ближе к ступеням, ведущим во внутренний двор, заставив Гекатея нервничать, и воззрился на храм.

— Сколько ему лет?

— Полагаю, его построили при Дарии I, — ответствовал Гекатей. — Но, как я уже говорил, это не первый храм. До него был другой, разрушенный при разграблении Иерусалима.

— Жаль, что мы не можем узнать точно, когда это было.

— До Персидской империи, вот и все, что я могу тебе сказать, — пожал плечами Гекатей, но вдруг щелкнул пальцами. — Хотя погоди, у иудеев есть своего рода история, повествующая о подобных вещах, но кто знает, что в ней? Она написана не по-гречески.

— История? Письменная? — спросил Соклей, и Гекатей склонил голову. — Я немного читаю по-арамейски.

— В самом деле? Как странно, — поднял бровь Гекатей. — Но боюсь, это не поможет.

— Как? Почему?

— Потому что та иудейская книга не на арамейском.

— Что? Во имя собаки, на каком же она языке? Египетском?

— Не думаю, — протянул Гекатей, потом тряхнул головой. — Нет, это невозможно. Я знаю, как выглядят египетские письмена — все эти маленькие рисунки людей, животных и растений, разбегающиеся как попало. Нет, я видел ту книгу, и она более-менее похожа на арамейский, но все же это не он. Она написана на языке, на котором иудеи говорили до того, как повсеместно распространился арамейский, этот язык используют их жрецы в своих молитвах, — он указал на фигуры в одеяниях с бахромой и полосатых платках, занятые жертвоприношением барашка у алтаря.

— Вот оно что, — с облегчением сказал Соклей. — Я слушал их до того, как мы завели этот разговор, и не мог понять ни слова. Я думал, дело во мне. Этот язык по звучанию очень похож на арамейский, такой же гортанный, но слова другие.

— У нас тоже бывает подобное, — заметил Гекатей. — Попробуй понять македонян, говорящих между собой, и не сможешь, как бы их язык не походил на греческий.

— Некоторые эллины с северо-запада, чей диалект не далеко ушел от македонского, могут, — возразил Соклей. — Так что это не совсем одно и то же.

— Возможно. Я определенно не горю желанием разбирать македонский, но в Александрии время от времени приходится, — скривился Гекатей. — Слишком часто люди с деньгами и властью не обладают культурой.

— Несомненно, о наилучший, — вежливо ответил Соклей. Вместо этого ему хотелось закричать в лицо Гекатею что-нибудь вроде: "Ты, тупой, самовлюбленный идиот, ты не понимаешь своего счастья. У тебя есть покровители в Александрии, а ты что делаешь? Жалуешься на них! И при этом у тебя есть досуг, чтобы путешествовать и будет время написать книгу и деньги, чтобы нанять писцов переписывать её, чтобы она осталась в веках. Как бы тебе понравилось вместо этого торговать благовониями, воском, бальзамом, льном и шелком? Думаешь, нашел бы время взять в руки папирус и чернила? Ну-ну, удачи!"

Соклей надеялся, что его мысли не отразились на лице, уж слишком это было бы похоже на жажду убийства. Он не чувствовал такой яростной зависти со времён Лицея. Недолгое обучение в Афинах стало вершиной в его образовании, а для многих — лишь первой ступенькой к жизни, посвященной любви к мудрости. Он вернулся в мир торговли, а они отправились в мир знаний. Когда его корабль отплывал из Пирея на Родос, Соклей хотел убить их просто за то, что им досталась возможность заниматься тем, чем он так отчаянно хотел.

С годами его обида на ученых поутихла… пока он не встретил Гекатея, жаловавшегося на трудности, от которых Соклей был бы в восторге.

— Не вернуться ли нам? — сказал Соклей. — Я не хочу больше ни на что смотреть. — Чего он действительно не хотел, так это думать о везении Гекатея.

— Почему бы и нет? — с видимым облегчением ответил Гекатей. Соклей подавил улыбку, хоть и горькую. Наверняка Гекатей боялся, что он попытается подняться в верхний запретный двор. Однако из своих наблюдений за местными Соклей уже успел уяснить, какой это было бы глупостью. Невзирая на жгучее любопытство, он не хотел стать причиной бунта или погибнуть.

Он бросил последний взгляд на резиденцию наместника над иудейским храмом: настоящая крепость. Показавшийся на стене эллинский или македонский солдат безошибочно опознал соотечественников по коротким хитонам и бритому лицу Гекатея, помахал им и крикнул "Радуйтесь!"

— Радуйся, — ответил Соклей, а Гекатей помахал. — Всегда приятно услышать греческую речь, — заметил Соклей.

— О, друг мой, я с тобой согласен. И ты хотя бы говоришь на здешнем жутком языке. По мне он мало отличается от звериного рычания. Не поверишь, но я с радостью вернусь в Александрию, где преобладает греческий, несмотря на то, что там есть и иудейское поселение. — Он закатил глаза и продолжил: — Я также буду рад возможности привести в порядок все мои записи и воспоминания, а потом сесть за написание книги.

Почему Соклей не нагнулся за булыжником и не разбил Гекатею голову, он и сам не понимал. Ученый муж пошел дальше, продолжая дышать и говорить умные речи, не осознавая, сколь многое из того, чего Соклей жаждет горячо и безнадёжно, принимает как должное.

"Когда-нибудь, через много дней или лет, — думал Соклей, — я сделаю то же, что Фалес, и разбогатею так, что смогу позволить себе заниматься чем угодно. И смогу собрать все свои замётки и воспоминания и записать их. Смогу. И сделаю".

В гостинице их ожидал хаос. На удивление, его причиной стал не Телеф, ушедший в соседний бордель. Хозяин на плохом греческом орал на Москхиона, а бывший ныряльщик отвечал ему тем же.

Москхион с явным облегчением повернулся к Соклею.

— Хвала богам, ты вернулся, молодой господин. Этот человек считает, что я совершил нечто воистину ужасное, а я никогда не хотел причинять вреда, никому.

— Поругание! Богохульство! — кричал Итран. — Он оскорбляет единого бога!

— Успокойся, о наилучший. Прошу тебя, успокойся, — сказал Соклей по-гречески и переключился на арамейский: — Да снизойдет на тебя мир. Да снизойдет мир на всех нас. Расскажи своему рабу. Я все исправлю, если смогу.

— Он оскорбляет единого бога, — повторил трактирщик на арамейском, но уже не так яростно.

— Что случилось? — спросил Соклей у Москхиона, стараясь воспользоваться относительной тишиной и спокойствием.

— Я проголодался. Хотел кусок мяса, давно не ел его. Хотел свинины, но этот глупый варвар никак не мог меня понять.

— О, боги. — Теперь Соклей понял, в какую попал переделку. — И что ты сделал потом?

— Я попросил у этого прохиндея черепок, чтобы нарисовать картинку, господин, — продолжил Москхион. — "Черепок" он прекрасно понял, фурии его побери. Отчего же не мог понять "свинина"? Он дал мне черепок, и я нарисовал это.

Он показал Соклею осколок горшка, на котором кончиком ножа нацарапал изображение свиньи. Соклей и не знал, что моряк так хорошо рисует. Но он, безусловно, обладал талантом.

— А дальше что? — спросил Соклей.

— Дал ему, и у него случился припадок. В это время как раз пришел ты, молодой господин.

— Видишь ли, они не едят свинину, — сказал Соклей. — Они считают свинью нечистой. В Иудее мы видели свиней не больше, чем статуй, ты помнишь? Поэтому он разозлился, он подумал, что ты оскорбляешь его и его бога.

— Ну, успокой несчастного дуралея. Я не хотел ничего плохого, только ребрышек или чего-то подобного.

— Попробую. — Соклей повернулся к Итрану и заговорил по-арамейски: — Мой господин, человек твоего раба не хотел никого оскорбить. Он не знает ваших законов. Он просто хотел есть. Мы едим свинину, у нас это не запрещено.

— А у нас запрещено, — кипятился Итран. — Свиньи все делают нечистым. И потому и свиньи, и свинина запрещены в Иерусалиме. Даже этот рисунок, вероятно, нечистый.

Иудеям нельзя делать изваяния людей, поскольку человек сотворен по образу и подобию их бога, а его изображение запретно. Рассуждая подобным образом, Соклей понимал, как рисунок нечистого животного мог быть нечистым сам по себе. Но все же он сказал:

— Это всего лишь рисунок. Ты же воевал за Антигона. Ты знаешь, что ионийцы едят свинину. Москхион не хотел никого оскорбить. Он извинится. — Он прошипел по-гречески: — Скажи ему, что ты страшно огорчен.

— Я страшно голоден, — буркнул моряк, но все же склонил голову перед Итраном: — Прости, приятель. Не хотел тебя расстроить, Зевс тому свидетель.

— Ладно, — глубоко вздохнул Итран. — Ладно. Забудем. Нет, погодите. Дайте мне его, — Соклей протянул ему черепок, и хозяин бросил его на пол и изо всех сил наступил. Под его сандалией осколок разлетелся на мелкие кусочки. — Ну вот. Уничтожен навеки.

Соклею было жаль видеть, как разбивается такой хороший рисунок, но ради сохранения мира он промолчал. Гекатей из Абдеры не хотел, чтобы он спровоцировал беспорядки, и сам Соклей не хотел того же от Москхиона.

— Что это все значило? — спросил Гекатей. — Я не понял того, что говорилось по-арамейски. Соклей объяснил, и Гекатей воскликнул: — Молодец! Ты везучий! Везучий и умный. Иудеи просто впадают в бешенство, когда дело касается свиней.

— Да, я догадался. Но это было просто недоразумение.

— Большую часть времени недоразумения здесь заканчиваются кровью. Хорошо, что господин Итран немного осведомлен об эллинских обычаях, иначе все могло обернуться куда хуже.

Пока Гекатей говорил, подошла Зильфа. Итран по-арамейски объяснил жене, что происходит. Соклей прислушивался к ним вполуха. Само звучание арамейского напомнило ему об истинности слов Гекатея: это не его страна, не его люди. Его может легко постичь беда, катастрофа, возникшая из какого-нибудь пустяка, вроде моряка, соскучившегося по мясу. И кого же ему звать на помощь?

Некого. Совсем некого.

— Мы выбрались, — сказал он Гекатею, — и это главное.

Второй эллин что-то ответил, но Соклей его почти не слышал. Он смотрел на Зильфу. Муж рассказывал ей о произошедшем, и, насколько Соклей мог понять, его версия событий значительно отличалась от того, как они виделись Москхиону, самому Соклею и Гекатею из Абдеры.

Она такая же чужеземка, как и любая из иудеек, напомнил себе очевидное Соклей. Но, на его взгляд, гораздо красивее всех прочих. Это не должно было иметь такого большого значения. Однако, имело.

Она случайно встретилась с ним глазами. Соклей знал, что следовало бы отвести взгляд: разглядывание чужой жены до добра не доведёт. Если не на собственном опыте, то, путешествуя с Менедемом, он должен был это усвоить.

И все же… Он смотрел и не мог перестать. Чем дольше он оставался в Иерусалиме, тем лучше понимал безумие Менедема, так раздражавшее его раньше. Скулы Зильфы, то, как приоткрывались её губы при дыхании, сияние глаз, темные, как полночь, кудри…

Соклей знал, о чем думает, глядя на нее. Но что проносилось в её голове? Он был уверен, что она может читать по его лицу с той же легкостью, как он читал надписи на родосской агоре. И тогда она должна сказать об этом опасному, покрытому шрамами Итрану, и нависшая над Соклеем угроза падет на его голову.

Она ничего не сказала, и Соклей задался вопросом, почему. Москхион вышел из гостиницы, бормоча, что согласен на баранину, если уж нельзя раздобыть свинину.

— Я должен записать, что видел сегодня, чтобы не забыть. Радуйся, — сказал Гекатей из Абдеры и удалился.

Соклей уселся на стул.

— Вина, пожалуйста, — сказал он по-арамейски.

— Вот, — Итран нацедил ему из кувшина. Он налил чашу и себе, и прочел короткую молитву перед тем, как выпить. Глядя, как Соклей проливает несколько капель на пол в дар богам, содержатель гостиницы вздохнул. "Ты всего лишь эллин, и ничего не понимаешь", — вот что означал этот вздох.

— Да пребудет с тобой мир, — Соклей не просто произнес общепринятую формулу вежливости, он от души этого желал. — Мы не хотели тебя оскорбить. У нас свои обычаи.

— Да, я знаю, — ответил Итран. — Ты не можешь не быть тем, кто ты есть. И тебе мир.

Сказал бы он это, если бы заметил, как Соклей смотрит на Зильфу? Вряд ли.

На следующий день у иудеев был шаббат. Утром никто не разводил огня, это считалось работой. Гекатей отправился в крепость, поговорить со знакомым офицером Антигона. Соклей хотел посмотреть, что найдется на рыночной площади, но понимал, что она будет пуста. Он по-прежнему считал здешний обычай пустой тратой времени, но иудеев не интересовало его мнение.

Не найдя себе полезного занятия, Соклей остался в гостинице. Из вчерашнего хлеба, масла и вина вышел сносный завтрак. Аристид и Москхион отправились в бордель проверить, соблюдают ли тамошние женщины день отдыха. Когда стало ясно, что эта парочка задерживается, Телеф заёрзал на стуле.

— Ты ведь сегодня никуда особенно не собираешься? — спросил он Соклея через некоторое время.

— Я? Утром я хотел быть в Македонии, а к обеду в Карфагене. А что?

— Ха, — усмехнулся Телеф. — Ну, если ты никуда не идёшь, полагаю, я тоже могу отправиться к девкам. Я имею в виду, вряд ли ты попадешь в беду, сидя в гостинице, так ведь?

— Как повезет, — серьезно ответил Соклей. — Если появятся стимфалийские птицы или гидра, мне придется с ними сражаться, поскольку я что-то не видел Геракла в здешних краях.

— Ха, — снова сказал Телеф и поспешил удалиться из гостиницы, возможно, не столько ради женщины, сколько чтобы избавиться от Соклея.

Соклей спрятал улыбку. Он желал общества Телефа не больше, чем Телеф его. Соклей поднял руку, Зильфа кивнула и спросила:

— Да? Что?

— Может ли твой раб попросить ещё одну чашу вина, пожалуйста? — спросил он на арамейском.

— Конечно, я принесу. — Поколебавшись, она добавила: — Не обязательно так церемонно выражать такую простую просьбу.

— Лучше слишком церемонно, чем недостаточно, — ответил Соклей. Зильфа поставила вино перед ним на столик, и он сказал: — Благодарю тебя.

— Пожалуйста. Ты лучше говоришь на нашем языке, чем любой иониец из тех, кого я знала. Вчера это очень помогло. Ты сумел показать, что твой человек не хотел ничего дурного своим рисунком нечистого животного. Могла быть беда, большая беда.

— Её лицо омрачилось. — Некоторые ионийцы смеются над нами из-за наших верований. Мы не смеемся над другими за то, во что они верят. Они не такие, как мы, но мы не смеемся.

— Я знаю, во что верю, — сказал Соклей, потягивая вино.

— Во что? — серьезно спросила Зильфа.

— Я верю, что ты прекрасна, — Соклей и сам не знал, что собирается это сказать, пока не услышал свои слова.

Зильфа уже собиралась уйти, но резко повернулась к нему. Если она рассердилась, Соклею грозят проблемы посерьезнее, чем те, из которых он помог выпутаться Москхиону. Но её голос оставался спокойным и даже весёлым:

— А я верю, что ты слишком долго не был дома. Может, тебе стоит пойти следом за твоими друзьями.

Соклей склонил голову, а потом вспомнил, что нужно помотать ей.

— Я не хочу. Тело женщины… — он пожал плечами. Пытаться рассказывать Зильфе о своих чувствах на едва знакомом языке — сплошное разочарование. Он задался вопросом, смог бы Менедем чего-нибудь добиться в схожих обстоятельствах. Тем не менее, Соклей собрался с мыслями и продолжил: — Тело женщины не так важно. Сама женщина, которая мне нравится, важна.

Если Зильфа вскрикнет и побежит к мужу, он уже наговорил себе на огромные неприятности. Но она осталась на месте.

— Такое уже бывало. Случается, что путешественник столь добр, что считает меня красивой, и потом из-за этого он думает, что влюблён в меня. Но это просто глупость. Как ты можешь думать, что неравнодушен ко мне, если даже меня не знаешь, не знаешь обо мне ничего важного?

Подобные вопросы Соклей частенько задавал Менедему, когда тот воображал, что влюбился в какую-нибудь девушку, попавшуюся ему на глаза. То, что вопрос вернулся к нему, могло бы показаться забавным, если бы Соклей посмотрел на ситуацию под нужным углом. Но сейчас он был совершенно не в настроении.

— Я знала, что важно, — возразил Соклей. Зильфа хихикнула. Он понял, что использовал женскую форму глагола, как говорила она. — Я знаю, — повторил он, уже правильно. — Знаю, что ты добрая. Знаю, что терпеливая. Знаю, что щедрая. Я знаю, что все это хорошо для женщины. — Он криво улыбнулся: — Я знаю, что мой арамейский плох.

Она улыбнулась, но тут же вновь посерьезнела.

— Другой иониец пытался дать мне деньги, чтобы я дала ему свое тело. Такое уже бывало, и с нашими и с чужестранцами.

— Если я бы хотел женщину, которую могу купить, пошел бы со своими друзьями, — сказал Соклей.

— Да, я тебе верю. Ты странный, ты это знаешь? Ты делаешь мне комплименты, от которых мне хочется краснеть. Я жена содержателя гостиницы, я не часто краснею. Я слишком много видела и слишком много слышала. Но я думаю, что ты говоришь честно. Не думаю, что ты говоришь, чтобы просто затащить меня в постель.

— Конечно, честно, — сказал Соклей. Менедем бы не стал, но он опытный соблазнитель. А Соклею в голову не приходило говорить неправду.

Зильфа снова улыбнулась.

— Сколько тебе лет, иониец?

— Двадцать семь.

— Я думала, ты моложе. — Соклей задумался, похвала это или нечто иное. Может, она и сама не знала. — Мне никто ещё не говорил такого.

— Даже твой муж? — удивился Соклей. — Ему бы следовало.

— Нет, — огорченно ответила Зильфа. — Когда никто не говорит таких слов, ты о них и не скучаешь. Но когда кто-то начинает… Я не собираюсь спать с тобой, Соклей, сын Лисистрата, но думаю, что ты все равно сделал мой брак холоднее.

— Я этого не хотел, — сказал Соклей.

— Нет. Ты хотел соблазнить меня. Это было бы проще, чем заставить задуматься, почему я не слышала похвалы с тех пор, как стояла под брачным покрывалом.

— Oimoi! — воскликнул Соклей по-гречески, но Зильфа уловила значение, как он и рассчитывал. Он продолжил на арамейском: — Я не хотел сделать тебя несчастной. Прости меня.

— Не думаю, что ты сделал меня несчастной, — сказала Зильфа. — Я думаю, что была несчастна много лет, даже не подозревая об этом. Ты заставил меня это увидеть. Я должна поблагодарить тебя.

— Я удивлен, что ты не сердишься, — сказал Соклей. Когда кто-то указывал ему на то, чего он раньше не замечал, обычно он был благодарен. Однако большинство людей злились, когда кто-то менял их представления о мире. Именно это отличало тех, кто стремился к философии, от простых смертных.

— Сержусь? Нет, — покачала головой Зильфа. — Это не твоя вина. Это вина Итрана, что он принимает меня как должное, как кровать, в которой он спит, и моя, за то, что я позволяю ему и даже не замечаю. — В её глазах вдруг заблестели слезы. — Может, если бы кто-то из наших детей выжил, все было бы иначе.

— Мне жаль, — сказал Соклей. Многие семьи разделяли горе Зильфы. Дети умирали очень часто, и религия не запрещала хоронить их в стенах города, в отличие от тел стариков.

— Все в воле единого бога, — сказала Зильфа. — Так говорят священники, и я им верю, но не могу понять, почему он захотел, чтобы мои малыши умерли.

— Мы, ионийцы, задаёмся теми же вопросами. Мы не знаем. И я не думаю, что мы можем узнать. — Соклей допил вино и протянул ей чашу. — Можешь налить мне ещё, пожалуйста? — Обычно он был весьма умерен в употреблении неразбавленного вина, но волнение давало о себе знать.

— Конечно. Ты почти и не пил, — отозвалась Зильфа. Соклею так не казалось, но он промолчал. Она наполнила его чашу и свою тоже. Он плеснул немного на пол, совершая либатий, а она пробормотала над вином иудейское благословение. Оба выпили. Зильфа криво улыбнулась:

— Ну вот, мы заливаем вином наши печали, потому что никто из нас не получил того, что хотел.

— Забавно, правда? Ну, или должно быть забавно, — заметил Соклей. Сладкое и густое вино пилось очень легко. Соклей подцепил ногой ещё один табурет и подтащил к своему столу. — Вот. Не нужно стоять. Если у тебя нет других дел, можешь посидеть со мной.

— Думаю, да, — Зильфа примостилась на краешек табурета, как настороженная птичка. Она залпом допила вино, встала, чтобы налить себе ещё и снова села. — Не знаю, зачем я пью, — заметила она, вглядываясь в рубиновую жидкость. — Ничего ведь не изменится.

— Да, — согласился Соклей, который и сам чувствовал нечто подобное. — Но пока пьешь… — Обычно он говорил подобные слова, но сейчас вдруг обнаружил, что восхваляет вино.

— Да, ненадолго, — согласилась Зильфа. — Ненадолго даже то, что ты считаешь глупым, кажется… не таким уж плохим.

Соклей мог бы ответить по-гречески: "Поэтому люди прибегают к вину, как к оправданию, чтобы совершать то, о чем даже и не помыслят в трезвом виде". Но знал, что на арамейском не сможет выразить такую сложную и далёкую от мира купли-продажи мысль. Но кивок, который он вовремя сообразил использовать вместо привычного ему жеста, вполне передал суть.

— Ещё вина? — просила Зильфа. Её чаша снова опустела.

Он же осушил вою только наполовину. Соклей сделал глоток и кивнул. На Родосе он никогда не пил так много неразбавленного вина по утрам, но сейчас он не на Родосе. Скорее всего, весь день у него будет тяжелая голова, но что делать.

Зильфа встала и наполнила кувшин вином. Подошла к Соклею, чтобы наполнить его чашу. "Люди прибегают к вину, как к оправданию, чтобы совершать то, о чем даже и не помыслят в трезвом виде", — подумал Соклей. Опережая его мысли, правая рука обвилась вокруг талии Зильфы.

Она могла закричать. Могла разбить кувшин об его голову. Она могла сделать массу вещей, которые необратимо привели бы его к катастрофе, но не сделала ничего, даже не попыталась освободиться или оттолкнуть его руку. Просто наклонила голову и промурлыкала.

— Вино.

— Вино, — согласился Соклей, — вино и ты, ты прекрасна. Я бы сделал тебя счастливой, если бы смог. Если ты позволишь.

— Глупости, — возразила Зильфа. Но с кем она говорила, с ним или сама с собой? Соклей не понимал. Не понимал до тех пор, пока она не поставила кувшин на стол и не села ему на колени.

Его руки обняли её в радостном удивлении. Он поднял лицо, и она склонилась к нему. Их губы встретились. Она пахла вином и собственной сладостью. Она застонала.

Поцелуй длился и длился. Соклей думал, что опьянел от вина, но по сравнению с этим вино — это ничто. Его рука скользнула к ней под одежды. Двинулась мимо колена, по гладкой коже бедра туда, где сходятся ноги.

Но эта рука, устремившаяся к ей интимным местам, должно быть напомнила ей, какую игру они затеяли. С тихим испуганным стоном она отдернулась и соскочила с его коленей.

— Нет, — сказала она, — говорю тебя, мы не окажемся в моей кровати.

Будь она рабыней, он мог бы повалить её на пол и взять силой. Такое порой случалось и со свободными эллинками, например, когда они возвращались ночью с религиозных шествий. Поэты писали комедии о сложностях, следовавших за такими злоключениями. Но Соклей никогда не думал о применении силы в первую очередь. А уж использовать её против местной в городе, полном варваров… Он тряхнул головой.

Он не смог сдержать долгий злой выдох.

— Если ты не собиралась доводить дело до конца, не стоило и начинать, — сказал он. Пульсация в промежности подсказывала ему, как сильно он этого хотел.

— Прости, — ответила Зильфа, — я хотела немного сладости, не очень много, а чуть-чуть. И не думала, что ты… — она умолкла. — Я не подумала.

— Да. Ты не подумала. И я тоже, — вздохнул Соклей. Он одним глотком допил остатки вина. — Наверное мне после такого сходить в соседний квартал.

— Наверное да, — ответила Зильфа. — Но скажи мне, иониец, что мне теперь делать?

И на этот вопрос, как бы Соклей не гордился своим умом, ответить он не мог.

* * *

Менедем не спешил осмотреть красильни, расположенные на окраинах Сидона. Он придумывал разные оправдания, но реальная причина в том, что эти красильни, которыми славились финикийские города, воняли так жутко, что приближаться к ним не хотелось.

Когда ветер дул не как надо, вонь накрывала город. Но Сидон, как и многие города Внутреннего моря, имел и кучу других неприятных запахов, разбавлявших этот. Кроме красилен, в нём невыносимо и непреодолимо воняло разлагающимися моллюсками.

И как могло прийти в чью-то голову, что, если этих моллюсков раздавливать, они дадут жидкость, которая после правильной обработки становится великолепной финикийской пурпурной краской, — размышлял Менедем. Некоторые изобретения казались ему естественными. Всякий видит, что дерево плавает, а ветер дует и может что-то передвигать. От этого один шажок до плотов и лодок. Но пурпурная краска? — Менедем покачал головой. Просто невероятно.

Ему хотелось, чтобы Соклей был рядом.

Завидев финикийца, разбивающего молотом раковины, он окликнул:

— Радуйся! Ты говоришь по-гречески?

Тот только покачал головой. Однако, он знал, о чём Менедем пытался спросить, поскольку произнёс что-то на арамейском, и родосец смог уловить слово "иониец". Финикиец указал на хижину, стоявшую неподалёку. Потом выдал ещё одну фразу, полную шипения и хрипов. И Менедем опять разобрал местное название эллина. Может, там есть кто-то, говорящий на его языке? Во всяком случае, он на это надеялся.

— Благодарю, — произнес он. Финикиец махнул рукой и вернулся к своему занятию. Спустя мгновение, он остановился, подобрал кусок плоти и кинул в рот. Свежее опсона и не получишь, подумал Менедем.

Менедем открыл дверь хижины. На него уставилась пара финикийцев — плотный и тощий. Плотный заговорил раньше, чем Менедем успел хоть слово произнести.

— Ты, должно быть, тот самый родосец. Гадал, когда ты сунешься к нам.

По-гречески он говорил легко и бегло, но речь такая, будто учился он у какого-то преступника.

— Да, ты прав. Я Менедем, сын Филодема. Радуйтесь. А вы, господа…?

— Я Тенастарт, сын Метена, — сказал финикиец потолще. — А это мой брат Итобаал. Жалкое шлюхино отродье по-гречески не говорит. Рад знакомству с тобой. Ты желаешь краску купить?

— Да, — сказал Менедем. — А где ты выучил греческий так… хорошо?

— Да так, приятель, то тут, то там, — отвечал Тенастарт. — В своей жизни я в разных местах побывал, уж поверь. В городах Эллады… Но ты же пришёл не за тем, чтобы слушать, как я языком мелю.

— Всё в порядке, — сказал ему заслушавшийся Менедем. — Ты позволишь задать тебе один вопрос?

— Разумеется, — горячо согласился его собеседник. — Давай.

— Скажи мне во имя богов, о наилучший, как ты переносишь такую вонь? — выпалил Менедем.

Прежде, чем отвечать, Тенастарт сказал Итобаалу что-то на арамейском, и братья расхохотались. А Тенастарт опять перешёл на греческий:

— Все нас об этом спрашивают. И не важно, кто они — финикийцы, эллины или даже персы, когда я был ребёнком. Все спрашивают.

— А ты даёшь всем один и тот же ответ? — спросил Менедем. Тенастарт провёл много времени среди эллинов, и потому склонил голову, а не кивнул, как делали варвары. — И каков же этот ответ? — спросил Менедем.

— Хочешь правду? Так правда в том, что мы оба провели столько времени над этими раковинами, что вони не замечаем. Разве что в тот раз, когда я ненадолго отсутствовал. Ну немного воняло, когда вернулся. Но с тех пор замечаю вонь не больше, чем воздух.

— Думаю, да, — сказал Менедем. — Только трудно поверить.

Тенастарт опять сказал что-то на арамейском. Его брат кивнул. Итобаал показал на работника, крушившего раковины, коснулся своего выдающегося носа и пожал плечами. Должно быть хотел сказать, что и тот не замечает вони гниющих моллюсков.

Да и Менедему она уже не казалась такой ужасной, как тогда, когда он впервые пришёл в красильню. Однако, он был далёк от того, чтобы не замечать вонь. Хотел бы он не обращать на неё внимания, как эти братья-финикийцы.

— Так ты пришёл сюда, чтобы поболтать про мерзкую вонь? — спросил Тенастарт. — Или у тебя есть к нам дело?

— Давай о деле, — согласился Менедем. — Сколько хочешь за сосуд твоей лучшей краски?

Когда сидониец ответил, Менедем ахнул.

— Это же возмутительно!

— Такие дела, приятель, — развёл руками Тенастарт. — Мне надо на что-то жить, как и всем остальным.

Но Менедем покачал пальцем у него перед носом.

— О, нет, дорогой, так не пойдёт. Не выйдет, и я скажу тебе, почему. Финикийцы по всей Элладе торгуют пурпурной краской по такой же цене, и это после накруток посредниками. А сколько тогда они тебе платят?

— Должно быть, ты говоришь о торговцах из Библа или Арвада, — легко возразил Тенастарт. — У них краска хуже качеством, поэтому и цена меньше.

— Нет, так не пойдёт, — покачал головой Менедем. — Во-первых, говорят, что краски из Библа и Арвада нисколько не хуже сидонийских. После Тира ничьи краски лучшими не назовёшь. Во-вторых, я сам видел, как сидонцы торгуют за ту же цену.

Тенастарт улыбнулся, продемонстрировав отсутствие передних нижних зубов.

— Нравишься ты мне, родосец, вороны меня забери, если вру. У тебя кишка не тонка. Но скажи, с чего мне назначать эллину ту же цену, что и своим? — он перевёл эти слова Итобаалу, и тот закивал.

— Хочешь знать, с чего? — спросил Менедем. — Я скажу. Серебро всегда серебро, вот с чего. А теперь будь любезен, сообщи это и своему брату на арамейском.

— Ты дерзкий, — сказал Тенастарт, однако, звучало это скорее восхищённо. Они с Итобаалом перекинулись несколькими фразами на скрипучем родном языке, режущем ухо эллина. Когда закончили, Тенастарт назвал другую цену — чуть более половины от предыдущей.

— Ну, это получше, — сказал Менедем. — Хотя не думаю, что цена хорошая, и со своих ты берёшь ещё меньше, но уже лучше. Однако, сразу спрошу, возьмёшь серебро или устроим мену?

— Ты пришёл сюда на акатосе, — ответил Тенастарт. — А значит, под скамьями гребцов имеешь тюки с товарами. Что есть у тебя, и что ты за это хочешь?

— Двоюродный брат забрал благовония в страну иудеев, — сказал Менедем, — но и у меня довольно много осталось. На торговой галере можно перевезти товара больше, чем на вьючном осле.

— Ты говоришь про розовую эссенцию, которую производят родосцы? — спросил Тенастарт, и Менедем наклонил голову. Сидонец продолжил: — Хорошая штука, её к нам привозят нечасто. Вы продаёте её в крошечных сосудах из глины, так?

— Да. Она концентрированная, поэтому малого количества хватает надолго, — ответил Менедем.

— И что ты хочешь за один из этих сосудов? Нет, погоди, — Тенастарт поднял заляпанную краской руку. — Давай прикинем, сколько сосудов благовоний пойдёт за один горшок краски. Когда говоришь про сосуды, а не про оболы и драхмы, это как-то более дружески выглядит, неважно, так оно или нет.

Менедему беседа дружеской не казалась долго. Тенастарт высмеял первую предложенную ему цену. Менедем выразил презрение к цене Тенастарта. Каждый называл другого разбойником, происходившим из давнего рода воров и пиратов. Каждый утверждал, что другой думает только о собственной выгоде в ущерб всей сделке. Оба, без сомнения, были правы.

Но капля за каплей их предложения приближались друг к другу. И чем ближе, тем сильнее они ругали друг друга. Спустя какое-то время, Менедем, улыбаясь, сказал Тенастарту:

— А ведь весело, ты согласен?

Тенастарт вскочил со скамьи и крепко обнял Менедема.

— Эллин, если ты останешься в Сидоне хотя бы на год, я сделаю из тебя финикийца, забери меня вороны, если нет.

А потом назвал очередную цену, ненамного лучше предыдущей.

Становиться финикийцем Менедем не хотел, но говорить об этом — невежливо. Он назвал Тенастарту свою новую цену. Тенастарт разразился проклятиями в его адрес на греческом и арамейском. Они оба рассмеялись, что не помешало им продолжить кричать друг на друга и пытаться получить лучшую цену для себя.

Когда в конце концов они ударили по рукам, оба взмокли от пота.

— Фух! — выдохнул Менедем. — Теперь мы оба скажем, что нас обманули, а затем каждый из нас сделает кучу денег на полученном. Но если мы когда-либо ещё встретимся, никто из нас этого не признает.

— Так это и делается, — согласился Тенастарт, — а ты хорош, эллин. Забери меня фурии, если нет.

— Ты тоже хорош, — ответил Менедем. В глубине души он подумал, что ободрал Тенастарта, а тот без сомнения думал, что ободрал Менедема. Отличная сделка.

Глава девятая

Когда Соклей и моряки с "Афродиты" покинули Иерусалим, Телеф тяжело вздохнул.

— Неплохой город, даже учитывая, что я не понимал их языка. — сказал он. — Вино очень хорошее.

— И весьма крепкое, кстати, — вмешался Москхион, — его приятно пить не разбавляя, если немного привыкнуть.

— Совсем неплохое, — согласился Телеф, — и девушки тоже дружелюбны, или притворялись дружелюбными, увидев серебро. — Он взглянул на Соклея, — ты возлёг с одной из них, пока мы там были, молодой господин?

— Да, было разок-другой, — честно ответил Соклей, — девушки в том борделе, это просто девушки в борделе, насколько я понял. Ничего особенного, так или иначе.

О Зильфе он бы так не сказал, но он и не собирался обсуждать жену трактирщика со своими спутниками. Во-первых, ничего не было, а во-вторых, если бы и было… Он тряхнул головой. Менедем всегда хвастался своими похождениями. Соклей иногда думал, что его брат занимался этим в основном для того, чтобы потом хвастаться своими успехами. Если я когда-нибудь соблазню жену другого мужчины, надеюсь мне хватит ума молчать об этом.

— А долго ещё нам добираться до этого Энгеди? — спросил Аристид.

— Не дольше пары дней, — ответил Соклей. — Это место должно находиться на берегу того, что они называют Асфальтовым озером или как-то так. Об этом озере рассказывают массу небылиц. Например, что оно настолько солёное, что в его воде ничто не может жить. А если зайти в озеро, то человек не может утонуть из-за количества соли в воде, он будет плавать на поверхности, как плавает яйцо в миске, если в воду добавить много соли.

— Люди часто говорят всякие глупости, — заметил Аристид, — ты сам веришь во всё это?

— Пока не знаю, верить или нет, — сказал Соклей. — Иногда странные вещи оказываются правдой, взгляни на павлина. Или, например, вспомни череп грифона, который мы купили в прошлом году. Кто бы мог подумать, что грифон — это не просто легендарное чудовище, пока мы его не нашли? Но я не собираюсь волноваться об этом сейчас, ведь я все увижу своими глазами через день-другой.

— Согласен, это правильно, — ответил Аристид, — А то место, куда мы направляемся, думаешь, оно же не такое большое как Иерусалим?

Соклей покачал головой.

— Думаю, что так. Иудеи говорят, что Иерусалим самый большой город в их землях.

— Не густо, — заметил Телеф.

Он обо всём говорил с пренебрежением. Даже если что-то удивляло его, он не подавал виду. Но в этот раз Соклей склонен был с ним согласиться. По сравнению с Афинами, Родосом или Сиракузами Иерусалим не казался таким уж большим. Даже Сидон со своими высокими строениями превосходил эту местную столицу. Однажды, и довольно скоро, полагал он, люди и вовсе забудут про Иерусалим. И даже храм иудеев потеряет свою важность, поскольку человечество повсеместно перенимает эллинский образ жизни.

Когда-нибудь на этом алтаре принесут в жертву свинью, и никому не будет дела. Ныне мир принадлежит нам, эллинам.

Дорога из Иерусалима в Энгеди сначала шла на юг через холмистую местность, в которой находился главный иудейский город, а затем поворачивала на восток к Асфальтовому озеру. Соклей спросил у нескольких разных людей в Иерусалиме, как далеко находится Энгеди и получил несколько вариантов ответа. Никто в этой стране никогда не измерял расстояния должным образом, как делали землемеры Александра во время его завоевательных походов. В конце концов, подумал Соклей, кто бы не правил иудеями Антигон или Птолемей, ему придется сделать эту работу, а до тех пор мнение любого человека будет считаться равным мнению другого и будет защищаться со всей возможной страстью. Хотя точное расстояние осталось весьма сомнительным, Соклей полагал, что Энгеди находится в двух днях пути от Иерусалима, как он и сообщил Аристиду.

Полуденную жару Соклей и его команда переждали в маленьком городке Вифлееме. В таверне они купили вино и запивали им хлеб, купленный ещё в Иерусалиме. Дочь хозяина таверны, девчушка лет десяти, все смотрела и смотрела на них, пока несла вино к столу. Соклей готов был поставить на то, что она никогда не видела эллинов.

— Мир тебе, — сказал он по-арамейски.

Она моргнула.

— И тебе мир. — Девочка так удивилась, что вряд ли смогла бы выдавить что-то иное, чем привычное приветствие. Её черные глаза казались огромными на худеньком чумазом личике, тем не менее обещавшем вскорости стать весьма красивым.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Мариам, — прошептала она. Затем, очевидно набравшись смелости, она спросила, — а как зовут тебя?

— Я Соклей, сын Лисистрата, — ответил он. Смешное звучание иностранного языка заставило её хихикнуть. Она ускакала прочь, а Соклей спросил хозяина.

— Почему ты назвал её именем, означающим "горькая"? Она выглядит весёлым ребенком.

— Да, теперь да, — ответил мужчина, — но рожая её моя жена едва не умерла. И несколько недель после родов я думал, что она умрет. Вот почему, чужестранец.

— О, благодарю тебя, — сказал Соклей, удовлетворив любопытство. Затем, вспомнив о манерах, добавил, — я рад, что твоя жена не умерла. Благодарю ещё раз.

Но трактирщик продолжал хмуриться.

— Она прожила ещё три года, а затем погибла от… и произнес слово, бессмысленное для Соклея. Тот развел руками, показывая, что не понял. В ответ иудей выгнул спину, закинул голову и изо всех сил стиснул зубы. Неплохая пантомима. Соклей вздрогнул.

— А, это столбняк, или тетанус, как мы его называем, — сказал родосец, — мне очень жаль, друг. Трудная смерть, я видел такие случаи.

Пожав плечами, трактирщик ответил:

— Наш Бог так решил, и так оно случилось. Да будет благословенно великое имя Его по всему миру, который создан по воле его. — То, как он произносил эти слова, звучало молитвой, выученной наизусть. Соклей собирался расспросить его об этом, но Москхион отвлек его, начав выяснять, о чем они говорили, и Соклей не спросил.

Он не вспоминал об этом разговоре до момента, пока он и матросы не покинули Вифлеем, а вспомнив, раздраженно заворчал. Затем он загнал мула на вершину невысокого холма, взглянул на восток, и перед ним открылся прекрасный вид на Асфальтовое озеро.

Первое, что бросалось в глаза, это то, как глубоко внизу казалась вода. Холмы вроде не особо высокие, но озеро находилось будто бы гораздо ниже их. Телеф тоже смотрел в ту сторону.

— Во имя богов, — сказал он, — это самое уродливое место из всех, что я видел в жизни.

И хотя Телефу нравилось ругать всё, что он видит, это не значит, что он всегда неправ. Например, сейчас он оказался прав. Соклей размышлял о том, что он тоже видит местность настолько уродливую, что не видел прежде ничего и близко подобного. Холмы, среди которых они продвигались, спускались к озеру серией утесов из красноватого кремня на которых почти ничего не росло. Ниже этих утесов шел темно-жёлтый известняк, абсолютно бесплодный.

Равнина же между холмами и озером была ослепительно белой.

— Знаете, что мне всё это напоминает? — заговорил Москхион, — Бывает, ставят сковороду с морской водой на солнце — вода испаряется, и на дне остается соль, будь я проклят, если это не такое же.

— Ты прав, — ответил Соклей. Но сковороды не особо велики. Здешние же соляные равнины, если это они, тянулись стадий за стадием. — Похоже, что здесь собралась соль половины мира.

— Жаль, что она не стоит столько, чтобы стоило её грузить с собой обратно. — сказал Аристид, — она просто лежит там внизу и ждёт, пока кто-нибудь её соберет. Не нужно возиться со сковородками.

— Если бы так много эллинских полисов не находились у моря, можно было бы заработать на этом, — ответил Соклей, — а в текущих условиях… Он покачал головой.

В лучах солнца Асфальтовое озеро светилось золотом. За ним на востоке виднелись холмы из красноватого камня. Выезжая утром из Иерусалима, Соклей не замечал этого, но они становились все заметнее по мере того, как солнце, поднимаясь, освещало их под другим углом. Ни холмах не росло ни деревьев, ни даже кустарника. Асфальтовое озеро и почти всё, что окружало его, выглядело совершенно мертвым.

Указывая на восток за озеро на изрезанные красноватые холмы, Аристид спросил:

— Это всё ещё часть Иудеи, или те земли принадлежат другой стране, полной разнообразных варваров?

— Не знаю точно, но уверен, что это иудейская земля. — ответил Соклей. — Но, глядя на неё, я бы сказал, что вряд ли она полна чем-то, кроме, быть может, скорпионов.

— Кстати, скорпионы здесь больше и противнее, чем дома в Элладе. — сказал Телеф, — на днях в Иерусалиме я раздавил вот такого, — он показал большой палец и передернулся. — Я уже почти захотел начать носить сандалии.

Следующую четверть часа он, Москхион и Аристид озирались во все стороны, держась подальше от камней, вероятно скрывавших скорпионов, и от теней или веток, казавшихся жалящими паразитами.

Даже Соклей, который ехал на муле, и чьи ноги вообще не касались земли, нервно поглядывал вокруг. Вдруг по дорожной пыли пронесся скорпион и скрылся в расщелине среди камней быстрее, чем кто-либо успел его убить. Одной только ругани Телефа должно было с избытком хватить на то, чтобы скорпион убил себя сам.

Постепенно дорога, ведущая вниз к солончакам, сделалась настолько крутой, что Соклею пришлось спешиться и идти рядом с мулом. Животное переставляло ноги с большой осторожностью. Также вёл себя и вьючный осел, ведомый Аристидом. Мало-помалу родосцы и их животные спускались с холмов.

Примерно на половине пути вниз Телеф остановился и указал на юго-восток,

— Смотрите! Да заберут меня фурии, если это не зелень, внизу, прямо у края Асфальтового озера. А ведь я думал, что здесь вообще ничего нет.

— Не могло здесь не быть совсем ничего, иначе никто не стал бы здесь жить, — ответил Соклей, — наверное, это Энгеди.

— Как они могут что-то выращивать здесь, если вода в озере соленая, да и все вокруг засыпано солью? — спросил Телеф.

— Пока не знаю. Выяснить это будет интересно, как мне кажется. — ответил Соклей. — Может у них там пресные родники. Посмотрим. — Телеф выглядел недовольным, но промолчал.

На соляной равнине солнце жарило с невероятной силой. Соклею приходилось щуриться — отражавшиеся от соли лучи Гелиоса ослепляли. Сам воздух казался непривычно плотным и тяжелым, с присущим морю привкусом соли, который не ожидаешь почувствовать так далеко от побережья. На самом деле, здесь он ощущался сильнее, чем где-либо.

Над их головами пролетел ворон, и Москхион заметил, что в этих краях даже птица должна носить с собой бурдюк с водой.

Соклей рассмеялся, но сразу осекся. Путешественник, оставшийся здесь без воды, долго не протянет. Солнце и соль, должно быть, забальзамируют его не хуже едкого натра, которым пользовались египетские мастера ритуальных дел. Направляясь к Энгеди, Соклей отчаянно желал выбросить подобные мысли из головы.

* * *

Менедем извлёк из промасленного кожаного мешка рулон восточного шёлка, полученного от Закербаала, сына Тенеса, и поднял ткань к солнцу. Диоклей склонил голову в знак одобрения.

— Замечательно прекрасная вещь, капитан. В Элладе мы возьмём за неё хорошую цену.

— Да, я тоже так думаю. — ответил Менедем. — Но кроме денег я думаю ещё вот о чём. Посмотри на ткань! Посмотри какая она тонкая! Тончайший косский шёлк кажется шерстью по сравнению с ней.

— Интересно, как они это делают? — сказал начальник гребцов.

— И мне тоже, — наклонил голову Менедем, — И мне интересно, кто эти люди. Народ по ту сторону Индии. Так сказал Закербаал.

— Даже Александр не узнал, что находится дальше Индии, — сказал Диоклей.

— Александр решил, что за Индией нет ничего, — согласился Менедем. — Таким образом, возвратившись в Элладу, он мог сказать, что завоевал целый мир, — он опять посмотрел на шёлк. — Он ошибся. Богоподобный, почти герой, полубог, если хочешь, но он ошибся.

— Интересно, привезут ли когда-нибудь с востока ещё такой ткани, — задумался Диоклей.

— Кто же знает, — пожал Менедем плечами. — Я поклялся бы, что нам никогда не видать другой череп грифона потому, что никто в здравом уме не станет платить и за первый. Но вот это… это другое. Ткань прекрасна, любой, кто её увидит, заплатит, и щедро. Так что, может ещё и придёт незнамо откуда, только вот когда? Через год? Через десять или через пятьдесят? Или сотню? Кто знает.

Он представил себе странных варваров, которые сидят за ткацкими станками и ткут этот восхитительный шёлк, рулон за рулоном. Интересно, какие они? Там, за Индией, люди, возможно, совсем особенные. Народ Индии, говорят, чёрен, как эфиопы. Значит, и те, что за Индией, тоже чёрные?

Это всего лишь догадки, сказал себе Менедем и покачал головой. Я могу сделать этих далёких варваров какими сам пожелаю, любого цвета. Например, жёлтыми, если захочу. Его это рассмешило.

— Что веселишься, шкипер? — спросил начальник гребцов и сам засмеялся, когда Менедем пояснил. — Здорово. Наверное, так и есть. А думаешь, у них и волосы жёлтые, как у кельтов?

— Кто знает, — сказал Менедем. — По-моему, волосы у них чёрные, но ты можешь сделать их такими, как тебе нравится. Чего сейчас хочу я — так это представить, как будут продаваться краска и этот шёлк, когда мы вернёмся на Родос.

— А на берегах Эгейского моря пойдёт ещё лучше, — заметил Диоклей. — Чем дальше от Финикии, тем лучшую цену возьмём.

— Возможно, оно так и есть, — согласился Менедем. — Может, в следующий мореходный сезон мы сможем отправиться в Афины, — он опять засмеялся. — И это разобьёт сердце моему кузену, согласен?

— О, да, он ужасно расстроится, — фыркнул Диоклей. Потом, найдя, что одного смешка недостаточно, громко расхохотался.

— А вот я не против туда пойти, — вздохнул Менедем. — Там, в Афинах, можно всевозможными способами прекрасно проводить время. Если мы придём в порт в начале сезона, тогда сможем пойти в театр посмотреть трагедии и комедии, которые ставят на празднествах Дионисия. Афинский театр ничто не может затмить.

— Да, театр — прекрасный способ провести день, — согласился келевст. — Ещё у них полно разных винных лавок, в борделях славные девушки, а если предпочитаешь разнообразие, то и мальчики тоже. Хороший город.

— Мальчики иногда неплохи, — сказал Менедем. — Хотя я не из тех, кто на улице гоняется за хорошенькими юнцами.

— Зато гоняешься за жёнами, — сказал Диоклей, но в голосе слышалась снисходительность — он не упрекал, как вечно делал Соклей.

— Я думаю, с жёнами повеселее, по крайней мере, с большинством из них, — Менедем поморщился. — Меня преследует жена трактирщика. Я не дам ей себя поймать. Карга старая.

— Не удивляюсь, что ты там не остаёшься надолго.

— Ничего удивительного. Если бы не постель… — вздохнул Менедем. — Не хочется всё время, пока мы здесь, спать на досках.

— Меня никогда это не беспокоило, — сказал Диоклей.

— Я знаю. Но ты даже сидя спокойно спишь. Я так не смогу, даже под страхом смерти.

— Всё дело в привычке, — пожал плечами начальник гребцов. — А я привык к этому, когда работал гребцом: прислонишься к борту, прикроешь глаза и дремлешь. Потом это начинает казаться так же естественно, как растянуться в кровати.

— Может быть — для тебя, — Менедем глянул на пирс. — Если там не эллин, то я — жёлтый варвар. — Он повысил голос. — Радуйся, друг! Как нынче твои дела?

— Неплохо, — отозвался незнакомец, дорическая медлительность его речи почти не отличалась от того, как говорил Менедем. — А как поживаешь ты?

— Бывало и хуже, — вздохнул Менедем. — Чем я могу тебе помочь?

— Скажи, это ты не так давно продавал книги в казармах?

— Я, наилучший, — склонил голову Менедем. — Осталось совсем немного. А почему же ты не покупал раньше?

— Не мог я, вот почему, — сказал незнакомец. — Я конник, и только что возвратился из рейда по холмам за разбойниками.

На левой руке и ногах гостя были характерные для конника шрамы. У гоплита руку защищал большой круглый щит, но всадник не мог позволить себе такую большую и тяжёлую вещь.

— Надеюсь, рейд выдался удачный, — сказал Менедем. — О разбойниках ни один торговец доброго слова не скажет.

— Мы выкурили пару гнёзд, — ответил эллин. — Но это скорее заставит их держаться подальше и быть осторожнее, чем избавит от них. На тех холмах разбойничьих банд хватит на тысячу лет. Там слишком много укромных мест, слишком много поблизости городков и дорог. Ничего не поделаешь. — Он снова вернул разговор к тому, что его интересовало: — Так у тебя ещё остались книги?

— Пара. Одна из книг "Илиады", где богоподобный Ахиллес сражается с могучим Гектором. Другая из "Одиссеи", в которой находчивый Одиссей встречается с циклопом Полифемом.

— Я хотел бы обе, — с тоской сказал конник. — Что может быть лучше книги, чтобы убить время. Но ты же заломишь за них огромную цену, поскольку мне негде ещё их купить, кроме как у тебя?

— Ты не сможешь внушить мне чувство вины, о благороднейший, — сказал Менедем. — Я торгую не для того, чтобы терять деньги, как и солдаты воюют не для того, чтобы терпеть поражение. Можешь получить обе за тридцать пять драхм. Не будем торговаться, никакого обмана, именно столько платили мне солдаты из гарнизона.

— Папай! — воскликнул конник. — Все равно — это целая куча денег. — Менедем не ответил, а просто стоял и ждал. Другой эллин нахмурился. Менедему это выражение показалось знакомым: так выглядит человек, уговаривающий самого себя. И точно, конник сказал: — Ладно. Ладно! Я их возьму. Ты считаешь по две драхмы за один сидонский сикль?

— Да, — ответил Менедем. Такой курс слегка отклонялся в пользу покупателя, и Соклей, наверное, посчитал бы с точностью до обола, но Менедему не хотелось утруждаться. Он взял серебро, достал из мешка две последние книги и отдал коннику.

— Благодарю тебя, — сказал тот. — Я буду читать их, пока не развалятся на куски. Я бы заплатил даже больше за книги Геродота, где персы и эллины вступают в схватку. Но у тебя ведь их нет?

— Прости, нет. — Менедем надеялся, что смог скрыть замешательство. Даже Соклей бы не догадался продавать в Финикии книги по истории. Покупатели не устают его удивлять. Конник отправился восвояси, и Менедем окликнул его: — Ликийский окорок? Отличное масло?

— Нет, благодарю. Я уже потратил все, что намеревался. Кое-кто любит вкусно поесть, а я лучше почитаю, — ответил солдат и ушел.

— Жаль, что Соклей неведомо где. Мог бы заполучить себе друга на всю жизнь, — сказал Менедем Диоклею.

— Ты прав, — согласился келевст. — Я умею читать, но редко доводилось этим пользоваться. Обычно можно узнать все, что требуется, просто разговаривая с людьми.

— А я наслаждаюсь Гомером, и думаю, что люблю его ещё больше из-за того, что могу прочесть сам, — сказал Менедем. — Так же и с Аристофаном, и даже в большей степени, поскольку не могу в любое время услышать его на агоре, как Гомера. Но я не ухожу в свиток папируса с головой, как Соклей.

— Могу сказать, он знает кучу интересных вещей, — заметил Диоклей. — И, как ни странно, иногда это очень кстати.

— Я знаю, — Менедем постукивал пальцами правой руки по бедру. — Достаточно часто, чтобы я не поддразнивал его за чтение слишком уж жёстко. — Пальцы двигались вверх и вниз, вверх и вниз. — Да, слишком…

Прежде чем вернуться в гостиницу Седек-ясона, Менедем купил колбасу в половину локтя длиной — кишку, набитую рубленым мясом, сильно пахнущим чесноком и тмином. Ещё он взял маленький хлеб с запечёнными оливками — ситос к опсону, подумал он и усмехнулся. Узнай об этом Соклей, сказал бы, что Менедем — опсофаг, который деликатес предпочитает главной еде. Это колбаса должна идти с хлебом, а не наоборот.

Жена Седека-ясона бросила колбасу Менедема в горячее масло, дешёвую бурду, какой всегда пользуются трактирщики. А кроме того, на этом масле уже не раз готовили, прежде чем в него попала эта колбаса. Таверна и улица перед гостиницей наполнились чадом. Не то, чтобы совсем противным, но сильным.

Эмастарт выудила колбасу из масла при помощи деревянных щипцов, выложила на блюдо и понесла Менедему. Опуская тарелку на стол перед ним, она ухмыльнулась и произнесла "фаллос".

— На греческом колбаса не так называется, — возразил Менедем. Название колбасы — physke — звучало довольно похоже, она действительно могла ошибиться. Во всяком случае, Менедем на это надеялся.

Однако, ухмылка Эмастарт, ставшая шире, и выражение её глаз сказали ему, что она не ошиблась.

— Фаллос, — повторила она и продолжила на ужасающем греческом. — Тебе иметь больший фаллос уже? — глаза скользнули по промежности Менедема.

Он опустил взгляд на внушительной длины серовато-коричневую колбасу на столе перед собой.

— О, боги, надеюсь, что нет! — возмутился он. — Да я тебе что, осёл? — он сам считал Эмастарт совершенной ослицей, но по другой причине.

— Нет, ты мужчин, — она льстиво выделила это слово, так и не подняв взгляд к лицу Менедема.

В харчевне сидели ещё двое посетителей. Однако, они были финикийцы, и не показывали вида, что понимают по-гречески. Раз так, Эмастарт могла их и не стыдиться. Надеясь её приструнить, Менедем спросил:

— Где твой муж?

Она ответила презрительным взглядом. Менедем не раз видел подобное выражение лица у женщин, которые интересовались им и совершенно не беспокоились о своих мужьях. Это было последнее, чего он хотел от Эмастарт.

Она сказала "он пить", изобразила как будто берёт обеими руками чашу, подносит ко рту, а потом шатается, словно много выпила. Менедем фыркнул. Он не хотел, но не мог ничего поделать — отличная пантомима. Она добавила: "Домой совсем нет приходить".

— Ааа, — равнодушно протянул Менедем. — Очень мило. — Он выпил немного вина, зевнул. — Я очень, очень устал. Сегодня лягу пораньше, — и театрально зевнул ещё раз.

Эмастарт ждала. Не произнесла ни слова. И Менедему это не нравилось. Он хотел, чтобы она поверила. Тогда не явится посреди ночи скрестись в его дверь. Раньше он бы порадовался, если ночью женщина придет к его двери. Надеялся, что так опять будет, надо только забыть досадную клятву, которую дал Соклею. Но радоваться Эмастарт — это и вообразить невозможно, даже если она выйдет во двор голой. Особенно если выйдет голой.

Наконец, она оставила его в одиночестве, правда, оглядывалась через плечо, уходя. Есть пришлось второпях и зевать почаще, чтобы она не усомнилась в том, как сильно он устал. Колбаса, хоть и не такая, как он ел в Элладе, оказалась вкусной. Каждый раз, как Менедем подносил кусок ко рту, Эмастарт проводила языком по губам. Эта безмолвная непристойность выглядела куда хуже и отвратительнее всех забавных похотливых выдумок Аристофана.

Закончив есть, Менедем поспешил уйти из питейной в тесную и душную комнату, где спал по ночам. Он даже лампу не потрудился зажечь. Просто сбросил хитон, проверил, что дверь заперта изнутри и голым улёгся на узкую кровать. К своему удивлению, он быстро заснул.

И нисколько не удивился, когда через какой-то промежуток времени проснулся от того, что кто-то негромко стучится в дверь. Может, если лежать тихо и притворяться, что спит, она уйдёт, подумал он.

Он попытался. Эмастарт не уходила и продолжала стучать всё громче, и, наконец, Менедем засомневался, что это смог бы игнорировать даже покойник. Тихо ругаясь, он встал и пошёл к двери.

— Кто там? — спросил он, ведь оставался один шанс из миллиарда, что там кто угодно, только не жена трактирщика.

Но она ответила:

— То быть я.

— Чего ты хочешь? — поинтересовался Менедем. — И, кстати, который час?

— Не знать про час, — ответила Эмастарт. — Хотеть binein.

Закашлявшись, Менедем отступил от двери. Он не ожидал, что так удивится её знакомству с этим самым мерзким и непристойным греческим глаголом, но удивился. Значение у этого слова — взять силой, и невозможно поверить, что женщина скажет такое мужчине, но, когда такое говорит Эмастарт, в такое поверишь.

— Во имя богов, уходи, — сказал он. — Я слишком устал.

— Хотеть binein, — повторила она, — хотеть binein!

Она почти кричала, не заботясь о том, что её услышат другие несчастные постояльцы этой гостиницы. Неужели, всё это время, разливая вино, она думала о соблазнении Менедема?

— Нет, — сказал он. — Не сейчас. Уходи.

— Войти, — отозвалась финикийка. — Хотеть binein! Быть хорошо.

Интересно, женщины себя так же чувствуют, когда к ним пристаёт какой-нибудь отвратный мужчина? Менедем уже имел об этом некоторое представление — в юности, на Родосе от него не отставали поклонники. Тогда он испытывал, в основном, презрение к тем глупцам. Теперь он чувствовал досаду и страх — ведь в своём городе и среди своего народа Эмастарт могла навлечь на него кучу проблем. Сейчас он боялся её впускать, чтобы она не объявила, что это он её пытался насиловать, а не наоборот.

Она начала ещё что-то говорить, но прежде, чем закончила, постоялец в соседней комнате закричал на арамейском. Менедем не понял ни слова, но мог поклясться, что он велит ей заткнуться и дать ему хоть немного поспать. На месте того постояльца Менедем бы сказал именно так.

Эмастарт сердито завопила в ответ. Постоялец оказался достойным противником. Они с женой трактирщика во весь голос обменивались репликами. Менедем не мог следить за их спором, но звучало эффектно. Арамейский с его гортанными звуками и шипением был просто создан для ругани.

Их перепалка разбудила остальных постояльцев гостиницы, и скоро друг на друга кричали уже человек шесть или семь. За следующие четверть часа Менедем лишился последней надежды поспать, но развлёкся.

Но наконец ссора стихла, и Менедем испугался — не начнёт ли Эмастарт опять скрестись в его дверь. К его огромному облегчению, этого не случилось. Он крутился и вертелся на узкой неудобной постели, и всё же заснул.

Настало утро, и за столом в питейной Менедем обнаружил Седек-ясона с чашей вина. Трактирщик выглядел малость потрёпанным, и Менедем задался вопросом, сколько же он выпил за эту ночь. Но это неважно. Седек-ясон говорил по-гречески лучше, чем его жена. Вот это имело значение.

— Мне жаль, наилучший, — сказал ему Менедем, но я сегодня должен вернуться на свой корабль.

— Ты говоришь, остаёшься до следующей луны, — ответил трактирщик. — Ты уже платишь за остаёшься до следующей луны. Назад серебро не получаешь.

В другом случае, Менедем бы разозлился, но здесь он только пожал плечами.

— Прекрасно, — ответил он, готовый платить и больше, чем пара драхм, за то, чтобы сбежать из этой гостиницы. Собрав пожитки, он двинулся обратно на "Афродиту". В каком-то смысле там неудобно. В другом… он не мог больше тянуть с возвращением на галеру.

* * *

Соклей впервые увидел снег, когда отправился учиться в афинский Лицей, но даже в Афинах снег был редкостью. Он думал, что знает о жаре все, но Энгеди на берегу Асфальтового озера заставил его усомниться в этом.

Стоило выйти на улицу, как солнце почти физически набрасывалось на него. Он весь день не снимал широкополую шляпу и будто бы чувствовал, как вес солнечных лучей прижимает её к голове. Даже воздух казался тяжелым, плотным и пропитанным солнцем.

Но несмотря на удушающую жару, ядовито-соленое озеро и простирающуюся вокруг пустыню, Энгеди расположился посреди клочка самой плодородной земли, что ему доводилось видеть. Соклей предполагал, что причиной здешнего изобилия служили бившие из-под земли источники.

За стенами Энгеди среди прочего росли хурма и хна. Соклей знал, что из их сока делают целебный бальзам со сладким запахом, которым славится город. Но не знал, как. Никто за пределами Энгеди этого не знал. Он тряхнул головой. Добравшись до Иудеи, он выяснил, что это не совсем верно, бальзам также делали и в городе под названием Иерихон.

Соклей пожал плечами. Это снадобье всегда называли "бальзам из Энгеди". Если он купит его здесь, может смело говорить, что товар самый что ни на есть настоящий.

Хурма росла и перед домом Елифаза, сына Гатама, главного изготовителя бальзама в Энгеди. В здешней ужасающей жаре тень деревьев казалась вдвойне приятнее.

На стук Соклея дверь открыл худой чернобородый раб.

— Мир тебе, мой господин, — произнес он на арамейском с акцентом, неуловимо отличавшимся от иудейского.

— И тебе мир, Меша, — ответил Соклей. Меша принадлежал к моавитянам — кочевому племени, обитавшему в пустыне к востоку от Асфальтового озера. Соклей не знал, какой несчастливый случай сделал из него раба. Скорее всего, его пленили во время набега — Меша выглядел человеком, который может ограбить просто забавы ради.

— Да будет Хемош благосклонен к тебе, иониец, — сказал Меша. Хемош — имя моавитянского бога, Соклей с радостью узнал бы о нем побольше, но Меша упоминал его лишь украдкой. Елифаз не одобрял других богов в своем доме, кроме того невидимого, которому поклонялись иудеи. Ещё тише моавитянин добавил: — Желаю тебе обвести моего хозяина вокруг пальца. — Может, он и был рабом, но не смирился с этим.

Во дворе Елифаза тень давала ещё одна хурма и бледная смоковница с ободранным стволом. Иудей ждал в её тени. Высокий и крепкий, лет сорока: Соклей заметил первые белые пряди в его темной бороде.

— Да пребудет с тобой мир, иониец, — поздоровался он.

— И тебе мир, мой господин, — вежливо отозвался Соклей.

— Благодарю тебя. — Елифаз, сын Гатама хлопнул в ладоши: — Меша, неси вино. — Раб кивнул и поспешил прочь. Елифаз пробормотал себе под нос что-то, подозрительно похожее на "пожирающий ящериц дикарь". Может, он любил Мешу не больше, чем моавитянин его.

Вино оказалось неплохим, но не более. Соклей, не привыкший к неразбавленному вину, пил с осторожностью. После полагающейся вежливой болтовни он сказал:

— Вот сосуд с прекрасными родосскими благовониями, что я упоминал, когда мы встречались вчера. — Его арамейский становился все лучше с каждым днём.

— Дай же мне ощутить их аромат, — серьезно сказал Елифаз. Соклей протянул ему маленький сосуд. Елифаз вытащил пробку, понюхал, тронул край горлышка и потер друг о друга большой и указательный пальцы. — Я вижу, там есть жир. Что за жир?

— Оливковое масло, господин, ничего кроме, — ответил Соклей.

— А, — лицо Елифаза осветила улыбка. — Нам дозволено использовать оливковое масло, как ты понимаешь. Если бы это был животный жир, а особенно свиной, я не мог бы и думать об обмене, каким бы сладким ни был аромат.

— Да, я понимаю, — сказал Соклей. — Но не понимаю, почему. Если бы ты объяснил мне, я был бы тебе премного обязан.

— Наш единый бог велит воздерживаться от свинины и других животных, которые не жуют жвачку и копыта у которых не раздвоены, — сказал Елифаз.

Такого Соклей ещё не знал, но этого ему было мало:

— А почему он так велит вам?

— Почему? — удивленно уставился на него Елифаз сын Гатама. — Кто мы есть, чтобы вопрошать, почему единый бог велит то и запрещает это? Такова его воля, мы можем лишь исполнять её, и мы исполняем. — Похоже, он гордился подобным послушанием.

Соклею это показалось весьма странным. Все равно что человек сказал бы, что горд быть рабом и не желает свободы. Но поскольку он не видел дипломатичного способа сообщить об этом Елифазу, то не стал углубляться. Вместо этого он сказал:

— Можешь обойти весь мир, мой господин, но не найдешь благовоний более сладких, сильных и стойких, чем те, что мы делаем на острове Родос.

— Вполне возможно. Они хороши, — согласился Елифаз. — Но и ты, иониец, не найдешь бальзама лучше, чем мы делаем тут, у Мертвого моря.

— Так вы его называете? — спросил Соклей и Елифаз кивнул. — Я также слышал, что его называют Асфальтовое озеро.

— Называй его как хочешь, — сказал иудей. — Но мы продаем бальзам на вес серебра, один к одному. Как нам сравнить его с благовониями?

По всему побережью Внутреннего моря финикийские купцы просили за бальзам из Энгеди двойной его вес серебром. Соклей хотел оставить часть этой прибыли себе.

— Я не продаю благовония на вес, но сразу флакон, за который рассчитываю получить двадцать сидонских сиклей.

Елифаз рассмеялся.

— Рассчитывать-то ты можешь, но кто же их тебе заплатит? Если думаешь, что я дам тебе за один крошечный сосудик бальзама на вес двадцати шекелей, подумай ещё раз.

— Сосуды такие маленькие, потому что то, что содержится в них, вываривается много раз, чтобы сделать крепче, — сказал Соклей, — и это огромный труд. Такой же тяжелый, как и сбор розовых лепестков для изготовления благовоний.

— Думаешь, бальзам изготавливается без труда? — возмутился Елифаз.

— Туда вложен не только труд, но и секрет. Никто кроме нас в Энгеди не знает, как его делать.

— А как насчет иерихонцев? — поинтересовался Соклей.

— Мошенники! Жулики! Шарлатаны, вот они кто! — вскипел Елифаз. — Наш бальзам, бальзам Энгеди намного лучше, чем их.

— Что ж, господин мой, в каждом ремесле есть свои секреты, — заметил Соклей. — Вы выращиваете тут розы. А делаете ли вы благовония? Что-то мне подсказывает, что нет.

— Наш секрет труднее и важнее, — настаивал иудей.

— Вы и должны говорить именно так, — вежливо ответил Соклей.

Елифаз что-то пробурчал на арамейском.

— Ты хуже финикийца, — сказал он Соклею, и тот улыбнулся, будто принял оскорбление за комплимент, отчего Елифаз забурчал снова. Наконец он сказал: — Даже если дам тебе бальзама на десять шекелей за сосуд, и то будет слишком много.

— Господин мой, я опечален тем, что должен указать столь мудрому человеку на его ошибку, — сказал Соклей. — Но ты должен знать, что говоришь ерунду. Если бы ты действительно верил, что благовония стоят меньше десяти сиклей, то вышвырнул бы меня вон, да и сделке нашей конец. — Соклею до сих пор плохо удавался звук "ш", с которого начиналось слово "шекель".

— Не обязательно. Может, я просто хочу развлечься. И говорю тебе прямо, давно я не слышал ничего столь же смешного, как предложение заплатить двадцать шекелей бальзама за сосуд с твоими благовониями. Думаешь, если ты приехал издалека, а я сижу здесь в Энгеди, то и понятия не имею, что почем?

— Конечно нет, — сказал Соклей, надеявшийся как раз на что-то такое. — Но подумай, хозяин. Как часто родосские благовония привозили в ваш город?

— Никогда не привозили, — ответил Елифаз, — и если цена, которую ты хочешь за них, показательна, то я понимаю почему.

Соклей терпеливо продолжил:

— Но если у тебя единственного будут тончайшие благовония, за сколько ты сможешь их продать? Не думай о цене, думай о прибыли, которую получишь после.

Елифаз обнажил в улыбке желтоватые зубы.

— Я не ребенок, иониец, и не краснеющая девственница на брачной постели. Я знаю все о покупке и продаже. И предположим, я скажу: "Ладно, я дам тебе вес десяти шекелей". Да, предположим, я так сказал. Ты только обругаешь меня, скажешь, что этого мало, назовешь вором.

Соклей тоже улыбнулся. Он увидел возможность.

— Десяти сиклей мало, — согласился он и улыбнулся ещё шире. — Ты вор, мой господин.

По-гречески он однозначно мог бы показать, что это актёрская игра, но по-арамейски мог лишь надеяться на это. Когда Елифаз сын Гатама расхохотался, Соклей облегченно улыбнулся: у него получилось.

— Ты опасный человек, Соклей, сын Лисистрата, — сказал иудей.

— Я не хочу быть опасным. Всего лишь хочу обменяться.

— Ха! Так я тебе и поверил. Так и поверил, — покачал головой Елифаз. — Даже если я предложу за эти мерзкие маленькие горшки десять с половиной шекелей, ты все равно будешь смеяться. Ты нисколько не сбавишь, даже на крошечную монетку из тех, что чеканит наместник.

Вот она, возможность. Соклей понимал, что должен немного уступить или потеряет всякую надежду на сделку.

— Я уступлю ровно настолько, насколько и ты. Если заплатишь мне девятнадцать с половиной сиклей, благовония твои.

— Меша! — закричал Елифаз. Когда раб пришел, он велел ему принести ещё вина. — И немедленно! У нас тут дело, вино поможет его продвижению.

Бормоча себе под нос, раб ушел за вином. Вернувшись, он все ещё бормотал. Когда моавитянин был свободным, были ли у него в услужении иудеи? Набеги через давно установленную границу могут приводить к подобным казусам.

Елифаз торговался так, будто в его распоряжении все время мира. Очевидно, это был его любимый вид спорта. Соклей знал эллинов, так же наслаждавшихся процессом заключения сделки, но сам к ним не относился, хотя и хотел получить самую лучшую цену из возможных.

Лучшей ценой оказались четырнадцать с половиной сиклей. Елифаз сын Гатама упорно отказывался поднять её до пятнадцати.

— Не настолько мне нужны твои благовония, — сказал иудей. — Это уж слишком, я не буду столько платить.

Соклей забормотал себе под нос. Он знал, сколько может выручить за бальзам в Элладе, и сколько за благовония на побережье Внутреннего моря. За бальзам он получит больше, но настолько ли, чтобы оправдать это длинное и опасное путешествие в Энгеди? Может быть. А может и нет.

Однако, раз он уже здесь, оправдается ли его дорога, если вернуться в Сидон без бальзама? Вряд ли он сумеет выторговать цену получше у других изготовителей бальзама. Как и любые ремесленники, они наверняка общаются. И он точно не сможет выторговать цену значительно лучше.

"Ты же не думал, что будет легко? — спросил он самого себя. — Ты же не рассчитывал, что Елифаз скажет: "О, двадцати шекелей маловато, давай я дам тебе тридцать?" — Соклей точно знал, что о таком и не мечтал, но тем не менее, было бы замечательно.

— Четырнадцать с половиной шекелей, — повторил Елифаз. — Да или нет, мой господин. Если да, то по рукам, а если нет, то приятно было с тобой познакомиться. Здесь уже бывали ионийские солдаты, но торговцы — никогда.

— Четырнадцать с половиной, — угрюмо согласился Соклей, не испытывая уверенности, что поступает правильно. — По рукам.

— Фух! — выдохнул иудей. Если это не был вздох облегчения, то что же тогда? — Ты грозный соперник. Хорошо, что твой народ держится подальше от Энгеди. Я лучше буду торговаться с финикийцами.

Так ли это? Или он просто хотел польстить Соклею? Несомненно, ему удалось.

— Ты и сам хорошо торгуешься, — сказал Соклей, нисколько не покривив душой, и протянул руку.

Елифаз принял её. Его пожатие было твердым и крепким.

— Хорошая сделка, — объявил он. — Никто из нас от нее не в восторге, а значит, сделка хорошая.

— Да, — согласился Соклей. — Ещё один вопрос: могу я искупаться в Асфальтовом озере? Оно правда держит пловца так, что он не может утонуть?

— Правда. Конечно, можешь. Оно вон там, — Елифаз указал на восток. — Кто тебе запретит?

— А могу я искупаться обнаженным? Таков наш обычай, но у вас, иудеев, правила иные.

— Можешь. Но будет вежливо, если ты уйдешь подальше от женщин и сразу оденешься, как только выйдешь из воды. И не давай ей попасть в глаза или рот. Будет жечь, очень сильно.

— Спасибо. Я поступлю так, как ты говоришь. — сказал ему Соклей.

Он взял с собой Аристида, чтобы вороватые иудеи не утащили его тунику, после того как он её снимет. В момент, когда вошёл в воду, он вскрикнул от удивления: она была теплой, как кровь, как будто это подогретая ванна. Запах моря ошарашивал. Соклей шёл, пока вода не скрыла его интимные части тела, чтобы удовлетворить иудейские представления о скромности. Затем подогнул ноги и лег на спину.

И снова вскрикнул. Елифаз был прав, более чем прав. Соклей без малейшего труда держал над соленой водой голову, плечи и ступни. На самом деле, когда он пытался опустить торс поглубже, другие части тела, напротив, поднимались из воды. Пока это были лишь его длинные ноги, Соклей не беспокоился, но когда показались чресла, ему пришлось прикрыть их рукой, чтобы не оскорбить какого-нибудь иудея, решившего поглядеть, чем занят чужеземец.

— И как оно? — крикнул Аристид.

— Наверное, самое необычное ощущение в моей жизни, — ответил Соклей. — Все равно, что возлежать на симпосии, только нет никакого ложа и вода не сопротивляется, если я надавлю посильнее. И она изумительно теплая. Хочешь попробовать, когда я выйду?

— Возможно, — ответил моряк. — Я не хотел, но притащиться в такую даль и не попробовать было бы глупо.

— Я с тобой согласен, — ответил Соклей, — но кто-то может считать и иначе.

Примерно через четверть часа Соклей вышел из Асфальтового озера и поспешно натянул хитон, чтобы не оскорбить местных жителей. Забавно, что в половине плетра от него одевался иудей, совершенно никуда не торопясь.

Насколько успел заметить Соклей, иудей был обрезан. Жаль, что нельзя рассмотреть поближе — у Соклея не укладывалось в голове, зачем подвергать себя такой болезненной и обезображивающей процедуре. Иудей, вероятно, сказал бы, что так повелел его бог, поскольку так здесь объясняли буквально всё. Но зачем богу так метить своих людей — загадка.

Аристид скинул свою тунику и вошёл в воды Асфальтового озера. Как и Соклей, он вскрикнул от удивления.

— Да тут можно отталкиваться одним пальцем! — крикнул он. — И ни за что не утонешь.

— Да, но можешь превратиться в соленую рыбу, если просидишь в воде слишком долго, — ответил Соклей. Солнце быстро высушило воду на руках и ногах, оставив соленую корку. Кожа зудела гораздо сильнее, чем после купания во Внутреннем море, а когда он почесался, соль стала жечь. — Нам нужно ополоснуться в пресной воде, когда вернёмся в гостиницу, — сказал Соклей.

— Без сомнения ты прав, — сказал Аристид, — а потом?

— Потом мы вернёмся в Иерусалим, — ответил Соклей, — а оттуда — в Сидон. А оттуда… — он и Аристид произнесли это слово хором, — на Родос.

* * *

Впервые за всё путешествие Менедем ощутил, что устал. Всё намеченное в Сидоне, он выполнил. Обычно это значило, что "Афродита" может идти в другой порт, дать ему новое дело. Но не здесь, не сейчас. Он не мог уйти, пока не возвратились Соклей и его эскорт.

То, чем он чаще всего занимался, если скучал в портах, он делать не мог из-за данной кузену клятвы не затевать интрижек ни с чьими чужими жёнами в этом торговом сезоне. А когда Эмастарт сама полезла к нему, Менедем совсем впал в уныние.

Визит в бордель тоже не дал того, чего он искал. Не то, чтобы он плохо проводил время, нет. Но он тратил и время, и серебро, не получая взамен ничего, кроме воспоминаний. А учитывая, сколько раз он всё это проделывал и как много городов на Внутреннем море, Менедем сомневался, что через несколько лет, а то и через несколько дней, эти воспоминания будут для него что-либо значить.

И развлечься в Сидоне сложнее, чем в полисе, полном эллинов. Финикийский город не мог похвастать театром. Менедем даже не мог скоротать время на рынке, как сделал бы в полисе. Эллины постоянно ходили на агору. Люди там встречаются, делятся сплетнями и разбираются с делами более важными. Менедем даже представить не мог эллинский город без агоры.

В Сидоне всё было иначе, это он понял сразу после прибытия. Для финикийцев рыночная площадь — это просто место торговли. Да будь даже всё иначе, незнание арамейского отрезало Менедема от городской жизни.

И уж конечно, он не мог пойти потренироваться в гимнасии, поскольку гимнасиев в Сидоне имелось не более, чем театров. Гимнасий — место, где упражняются голыми, а как может быть иначе? Но финикийцы не ходят голыми. Насколько Менедем понимал, они не упражнялись и не старались держать тело в достойной форме. Те, кто занимался тяжёлой работой, казались подтянутыми. Но более обеспеченные и ведущие сидячую жизнь, толстели. Менедем подозревал, что если бы они не прикрывались от лодыжек до шеи, то выглядели бы ещё менее привлекательно.

В конце концов, Менедем подыскал таверну, где пили македоняне и эллины Антигона. По крайней мере, там он мог говорить, и, что важно, на родном языке. Это помогало ему, но и только.

— Весёлые там ребята, — сказал он Диоклею утром на "Афродите". — Я и не знал, что с ними так славно, пока не провёл время, слушая их разговоры.

— Кто, солдаты? — фыркнул келевст. — Я бы сказал тебе, шкипер.

— Я согласен, когда они рассказывают, как провернуть меч в чьём-то животе, чтобы точно убить — это просто профессиональный разговор, — продолжал Менедем. — Убивать врагов — их работа. Но когда они начинают обсуждать, как лучше пытать пленного, чтобы тот выдал, где серебро… — он содрогнулся, несмотря на жару.

— Это тоже часть их работы, — заметил Диоклей. — Половину времени им задерживают оплату. Да единственная причина, по которой им хоть изредка платят — они разбегутся, если им вообще не платить, и офицерам это известно.

— Это я понимаю, — возразил Менедем. — Я о том, что на меня нагоняет ужас то, как они об этом говорят. Как горшечники, обсуждающие, каким способом лучше приделать ручки к чаше.

— Ублюдки они, — равнодушно произнёс Диоклей. — Да и как вообще можно хотеть стать солдатом, если ты не ублюдок?

Келевст был не так уж неправ. Он редко ошибался, обладал здравым смыслом и был далеко не глуп. Тем не менее, Менедем думал: "Во имя богов, как же мне не хватает Соклея". Он не мог обсуждать что-то с Диоклеем так, как с двоюродным братом.

Несмотря на то, что солдаты заставляли Менедема желать, чтобы они были варварами (хотя македоняне и так недалеко от них ушли), он продолжал часто посещать их таверны. Возможность поговорить по-гречески манила, и он не мог удержаться.

Однажды ему случилось зайти в нее прямо за казначеем Антигона.

— О, родосец! Приветствую, — холодно произнёс Андроник. — Избавился наконец от своего невероятно переоцененного оливкового масла?

— Да, волей Зевса, — зло ухмыльнулся Менедем. — На самом деле, продал почти всё. И цену взял куда лучше, чем предлагал ты. Некоторые люди заботятся о том, что едят.

Андроник только усмехнулся.

— Моя работа — держать солдат сытыми и за как можно меньшие деньги. Я должен следить и за тем, и за другим.

— Ну, разумеется, ты тратишь на это как можно меньше серебра, о наилучший, — ответил Менедем. — Но если бы ты хорошо кормил своих людей, они бы не шли покупать ко мне, так? Я продал им всю ветчину и копчёных угрей.

— Ветчина? Копчёные угри? — вмешался солдат. — Этого нам от Андроника не видать, жди хоть сотню лет.

Казначея это нисколько не тронуло.

— Да, не видать, — подтвердил он, — это ненужная роскошь. Если солдат её желает, пусть тратит на нее свои деньги. Ячмень, солёная рыба и масло — этого достаточно, чтобы поддерживать форму.

— Не удивляюсь, что наши солдаты дезертируют, — произнес кто-то, судя по грамотной аттической речи, видимо, офицер. — Если мы даём им только необходимое, а Птолемей — что они хотят, так кого же они предпочтут? И кого предпочтет любой, у кого мозгов хоть немного больше, чем у курицы?

— Солдат, который нуждается в роскоши, чтобы сражаться — никчёмный солдат, — продолжал настаивать Андроник.

— А разве солдат не нуждается в чём-то приятном, хоть иногда? — парировал другой офицер.

— Антигон не желает, чтобы его деньги разбрасывали направо и налево, — заметил казначей. Судя по тому, что Менедем слышал, так и и было.

— Однако, Антигон и не желает, чтобы его людей доводили до дезертирства, — ответил другой офицер. — Несчастный солдат — плох в бою.

Менедем допил своё вино и махнул человеку за стойкой, чтобы принёс ещё чашу. К осуждению Андроника присоединился другой солдат, судя по речи, явный македонянин, за ним ещё один, и ещё. Вскоре уже половина таверны кричала на казначея.

Андроник всё больше злился.

— Вы не понимаете, что говорите! — огрызался он. Рассерженное лицо раскраснелось.

— Понятно, что нам достаются отбросы, которые никто другой есть не станет, — сказал солдат. — Сколько денег ты накопил, покупая дешёвую дрянь, и посылая отчёты о том, как мы хорошо едим?

— Ни обола, Зевсом клянусь! Это ложь! — заявил Андроник.

— Забери меня фурия, если так, — ответил солдат. — Кто хотя бы раз слышал о казначее, который не тащит себе всё, что только можно?

— Сколько серебра мы вытряхнем из Андроника, если его перевернуть и как следует потрясти? — спросил ещё кто-то. — Клянусь, что немало.

— Даже и не пытайтесь, — взвизгнул казначей Антигона. — Вы не посмеете! Только троньте, и я вас вверх ногами распну, клянусь богами! Что, не верите? И думать не смейте тронуть меня, это может стать худшей ошибкой всей вашей жизни.

Менедем поднёс чашу к губам, быстро осушил, потихоньку встал со скамьи и выскользнул из таверны. Он хорошо знал, что такое пьяная драка. Пусть Соклей и считает его дикарём, но драки в тавернах никогда не входили в число его любимых увеселений, как у многих моряков с "Афродиты".

Не успел Менедем отойти от таверны и на десять шагов, как нарастающий гул голосов, треск ломающейся мебели и звон разбитой посуды возвестили начало драки. Весело посвистывая, он прошёл по узким улочкам к гавани, к своей торговой галере, надеясь, что Андроник получит всё, что ему причитается и ещё немножечко сверху.

* * *

На этот раз Соклей с сотоварищами подошел к Иерусалиму с юга.

— Мы снова остановимся в гостинице Итрана? — поинтересовался Москхион.

— Да, я собирался пробыть там день-другой, — ответил Соклей. — То, что хозяин говорит по-гречески, весьма кстати для меня, а тем более для вас, поскольку вы совсем не знаете арамейский.

— Кто это не знает? — Москхион выдал гортанную непристойность, прозвучавшую намного хуже, чем что-либо по-гречески.

Соклей поморщился.

— Если это все, что ты можешь сказать, лучше уж не раскрывай рта, — сказал он, и Москхион загоготал, довольный произведенным эффектом.

— Я могу попросить хлеба, вина или женщину, — вклинился практичный Аристид. — Что ещё нужно? — Он выучил пару полезных фраз и больше его ничто не интересовало.

— А ты, Телеф? — спросил Соклей. — Ты хоть что-нибудь запомнил?

— Только не я. Я не собираюсь издавать звуки, как будто подыхаю от удушья. Когда вернёмся к Итрану, снова попробуешь затащить Зильфу в постель? Думаешь, на этот раз получится?

Соклей попытался сохранить достоинство:

— Понятия не имею, о чем ты. — Он надеялся, что не покраснел, или что хотя бы борода скрыла внезапный румянец. Откуда моряки узнали?

По сравнению с хриплым, бесстыдным смехом Телефа арамейская непристойность Москхиона казалась совершенно невинной.

— Без обид, но конечно знаешь. Думаешь, мы не заметили, как ты мечтаешь о ней? Да ладно! Я тоже считаю, что на этот раз все получится. Ты ей нравишься, уж поверь. Иногда они просто скромничают, вот и все. Надо только надавить посильнее, и получишь, что хочешь, — он недвусмысленно покачал бёдрами.

Москхион и Аристид согласно склонили головы. Соклей задался вопросом, означало ли это, что его шансы действительно высоки, или просто все трое ошибаются?

"Скоро узнаю, — подумал он. — Должен узнать". Награда стоила риска. Внезапно он начал понимать Менедема лучше, чем хотелось бы. Как же теперь бранить его, если знаешь, почему он так поступает?

Соклей попытался уговорить себя, что, в отличие от брата, он ничем и никем не рискует, пытаясь выяснить, пойдет ли Зильфа с ним в постель. Но, также в отличие от Менедема, он учился в Лицее и знал, как бороться с самообманом. Он прекрасно понимал, что лжет самому себе. Утешительно и приятно, но лжет.

Что, если Зильфа рассказала Итрану, что Соклей пытался её соблазнить? Что тот сделает, когда родосцы снова появятся на его пороге? Не захочет ли размозжить Соклею голову кувшином вина, или проткнуть его копьем или любым другим оружием? Предположим, что все наоборот. Предположим, Итран на Родосе неподобающе отнесся к жене Соклея (если бы у него была жена). Что бы он сделал с обидчиком? Нечто такое, что тот запомнит на всю жизнь, долгую или короткую.

И тем не менее, Соклей повел моряков с "Афродиты" в гостиницу, которую они покинули всего несколько дней назад. Пробираясь по узким извилистым каменистым улочкам Иерусалима, он говорил себе, что это безумие. Время от времени ему приходилось спрашивать у прохожих дорогу, подкрепляя просьбу крошечными серебряными монетками. Никто не схватил его за тунику и не закричал: "Не ходи туда! Наверное, ты и есть тот влюблённый иониец, которого поклялся убить Итран!" Соклей решил, что это хороший знак, хотя и признавал, что снова пытается себя обмануть.

— Вот та улица, — сказал Аристид, когда они, наконец, свернули на нее. — Мы только что прошли бордель, и впереди гостиница Итрана.

— Да, это она, — глухо отозвался Соклей. Его сердце выскакивало из груди, живот скрутило. Он чувствовал, что совершает ужасную ошибку. Соклей открыл рот, чтобы сказать, что нужно пойти в другое место.

Но было слишком поздно, из дверей вышел сам Итран с корзиной мусора и вывалил его на улицу рядом со входом. Он собирался вернуться внутрь, но заметил приближающихся к нему четверых родосцев. Соклей сжался и прикинул, не достать ли лук Менедема, хотя он не успел бы натянуть тетиву, и уж тем более выстрелить, прежде чем Итран ринулся к ним.

Но вдруг хозяин гостиницы… помахал им.

— Радуйтесь, друзья мои, — закричал он по-гречески. — На Асфальтовом озере все прошло благополучно?

— Неплохо, благодарю тебя, — ответил Соклей, беззвучно выдыхая от облегчения. Что бы ни произошло, Зильфа ничего не рассказала.

— Останетесь на пару дней? — с надеждой спросил Итран. — Мои старые комнаты свободны. — Соклей понял, что тот хотел сказать "ваши комнаты".

— Благодарю, — сказал он и кивнул, как делали в здешних местах. Перейдя на арамейский, он добавил: — От всего сердца благодарю тебя, мой господин.

— Я твой раб, — также по-арамейски ответил Итран. — Проси, что хочешь, и оно будет твое.

Арамейский был просто создан для цветистых обещаний, которые никто не собирался выполнять.

Интересно, что было бы, если бы я сказал: "Пусть твоя жена греет мою постель до отъезда в Сидон, — подумал Соклей. — Хотя нет, не интересно. Разница между любезными обещаниями и реальностью стала бы очевидной в одно мгновение".

Пока эти раздумья наполняли голову родосца, Итран закричал:

— Зильфа! Наливай вино! Ионийцы вернулись!

— В самом деле? — донёсся мягкий низкий голос его жены. — Добро пожаловать.

— Да, — горячо закивал Итран. Он снова перешел на греческий, чтобы моряки с "Афродиты" тоже поняли: — Мы вы все очень рад. Входить, пейте вино. Рабы позаботятся о ваших животных.

Телеф, Аристид и Москхион были бы рады немедленно воспользоваться приглашением, но Соклей сухо сказал:

— Разгрузите осла, прежде чем мы начнем пить. Мы проделали за товаром слишком долгий путь, чтобы дать его кому-нибудь украсть, тогда проще было оставаться на Родосе.

Моряки хмуро повиновались. Всего через несколько минут они уже сидели и пили налитое Зильфой вино. В комнате было темно, свет проникал только сквозь дверной проем и пару узких окон. Из-за полумрака и толстых глинобитных стен внутри гостиницы было намного прохладнее, чем в пекле снаружи.

— Гекатей ещё здесь? — спросил Соклей Зильфу, снова наполнявшую его чашу.

Она покачала головой.

— Нет. Он уехал на следующий день после тебя, отправился домой, в Египет. — Она небрежно пожала плечами. — Он умный человек, но не настолько, насколько думает.

— Полагаю, ты права, — согласился Соклей, задаваясь вопросом, не скажет ли она то же самое о нем самом, когда он уедет в Сидон. Так или иначе, он понадеялся, что такого не случится. Поскольку моряки с акатоса почти не знали арамейского, Соклей мог говорить свободно, и воспользовался этим, добавив: — Я думаю, ты прекрасна.

— А я думаю, что тебе не следует говорить такое, — тихо ответила Зильфа. Снаружи, во дворе застучал Итран, вероятно, чинил дверь одной из комнат. Поток гортанных арамейских ругательств возвестил, что он попал себе по пальцу.

Аристид залпом осушил чашу с вином.

— Что скажете, если мы навестим девушек вниз по улице? — по-гречески спросил он. Москхион и Телеф согласно наклонили головы, и все трое заторопились прочь из гостиницы.

— Куда это они? — поинтересовалась Зильфа.

— В бордель, — ответил Соклей. Итран всё колотил во дворе, и пока он этим занимался, всем было очевидно, где он находится. — Я не хотел уезжать. И я рад, что вернулся.

— И скоро снова уедешь.

Соклей пожал плечами и кивнул. Он уже почти привык к этому жесту.

— Да, это так. Я бы хотел, чтобы все было иначе, но это так. — Он дотронулся до её руки, всего лишь на мгновение. — У нас мало времени. Разве не стоит воспользоваться им?

Зильфа отвернулась от него.

— Ты не должен говорить такое. Ты заставляешь меня думать о том, о чем не следует.

— Ты думаешь, что я думаю, что ты прекрасна? Думаешь, что я думаю, что ты мила? Что я хочу любить тебя? Тебе следует об этом подумать, потому что это правда.

Все ещё не глядя на него, Зильфа заговорила очень тихо:

— Я не должна слушать такое от тебя. Я никогда раньше такого не слышала. — Она засмеялась. — Я слышала подобное от мужчин, которые хотели переспать со мной. Какая жена содержателя гостиницы такого не слышала? Но ты… ты говоришь серьезно. Ты не лжешь мне, просто чтобы затащить в постель.

— Да, я серьезно. И я не лгу.

— Не следует говорить такое всерьёз, — настаивала Зильфа. — Я никогда не слышала такого от тех, кто говорил серьезно.

— Никогда? — Соклей вздёрнул бровь. — Ты уже говорила. Твой муж должен был говорить тебе такие слова.

С улицы продолжал доноситься стук молотка.

— Итран хороший человек, — сказала Зильфа, будто Соклей это отрицал.

Он ничего не ответил, позволил словам повиснуть в воздухе, дал ей услышать их ещё и ещё раз внутри себя. Она закрыла лицо руками, плечи её дрожали. На миг Соклей пришел в ужас. Если она заплачет достаточно громко, чтобы услышал Итран, что Соклей с ним сделает? Неизвестно, но точно ничего хорошего.

— Я думаю, — сказала Зильфа, — я думаю, что лучше тебе сейчас уйти в свою комнату.

— Я лучше буду сидеть здесь, пить вино, говорить с тобой и смотреть на тебя, любоваться твой красотой, — ответил Соклей.

Иудейка резко обернулась к нему. Её темные глаза сверкнули.

— Я же сказала — иди в свою комнату, — огрызнулась она. — Ты вообще понимаешь меня?

— Я понимаю, что ты говоришь. Я не понимаю почему ты так говоришь, — ответил Соклей. В который раз вопрос "почему" стал самым важным.

Но он не получил ответа.

— Уходи! — потребовала Зильфа, и Соклей не мог ответить ей отказом в её гостинице, в её городе, её стране и с её мужем неподалеку. Он залпом допил вино и поспешно вышел, направляясь в свою комнату. Итран помахал ему, Соклей ответил, иначе бы трактирщик что-нибудь заподозрил. Часть его стыдилась, что он ведёт себя так дружелюбно с человеком, чью жену хочет затащить в постель. Однако, другая часть… Увидев во дворе большой камень, эта часть хотела размозжить им Итрану голову.

Он вошёл в комнату и закрыл дверь, продолжая кипеть внутри. Стук молотка Итрана не стал тише. Соклей вышагивал в тесной комнатушке, чувствуя себя в западне. Что он может сделать? Разве что лечь спать, но ему не хотелось, или шагать и злиться. Этого он тоже не хотел, но все равно делал.

Спустя целую вечность стук прекратился. Соклей продолжил мерить шагами комнату, жалея, что не пошел в бордель с моряками. Но если он сейчас пойдет туда, они узнают о его неудаче с Зильфой, а ему не хотелось унижаться прямо сейчас. Лучше пусть это случится попозже.

Кто-то постучал в дверь. Обратив, наконец, внимание на звук, Соклей понял, что стучат уже некоторое время. Он подивился, почему моряки так рано вернулись из борделя. Но за дверью оказались не они, а Зильфа.

— О, — растерянно сказал Соклей, — это ты.

— Да, я, — она проскочила внутрь мимо Соклея, застывшего, будто он только что увидел Горгону и превратился в камень. — Ты ненормальный? — спросила она, — закрой дверь. Быстрее!

— О, — снова произнес он. — Да, — он сделал, как она сказала и снова обрел способность двигаться, хотя и немного вяло.

— Итран куда-то ушел. Раб куда-то ушел. Так что…

Зильфа на мгновение умолкла. Во мраке крохотной комнаты её глаза казались огромными. Внезапно она злым жестом сбросила сначала верхнюю одежду, а потом и нижнюю рубашку.

— Скажи, что ты любишь меня, — попросила она, — скажи, что считаешь меня прекрасной. Заставь меня поверить в это хотя бы на мгновение. —

Она грубо и хрипло рассмеялась, словно кто-то ломал пучок сухих веток. — Это будет не трудно. Никто больше не скажет мне подобных слов.

— В самом деле? — спросил Соклей, и Зильфа кивнула. — Ты раньше говорила об этом, и это очень плохо. Плохо для тех, кто не использовал такой шанс. Ты прекрасна, и я буду любить тебя так сильно, как смогу.

— И говори со мной, — отвечала она, — говори мне все эти слова. Я хочу их слышать.

Вообще-то большинство женщин желали, чтобы Соклей молчал, пока занимался с ними любовью. Поговорить до или после — нормально. Во время? Никогда раньше никто не просил его разговаривать во время. Если бы он мог говорить на греческом. На арамейском он не знал, как сказать и десятой части того, что хотел сказать ей.

Но Соклей постарался. Между поцелуями и ласками он уверял её, что она самая прекрасная и очаровательная женщина из всех, что все, кто упустил возможность сказать ей об этом — просто ослы, идиоты, тупицы. И он верил во всё, что говорил. Он ласкал языком мочку её уха, шею, темные соски, его пальцы гладили её между ног. Зильфа выгнулась и тяжело задышала.

Когда он вошёл в нее, Зильфа зашипела, он никогда не слышал, чтобы женщина издавала подобные звуки. Она почти мгновенно достигла пика наслаждения и повернула голову так, чтобы подушка заглушила её стон, а Соклей всё продолжал и продолжал, Зильфа снова воспламенилась и ещё раз задышала часто-часто, и застонала, позабыв, что нужно сдерживаться. Соклею стоило бы напомнить ей про это, но его захлестнул собственный экстаз, неотвратимый, как лавина.

— Я люблю тебя, — снова сказал он, прежде чем волна экстаза накрыла его с головой.

Зильфа разрыдалась и оттолкнула его.

— Я согрешила. Я грешница и дура, — она одевалась с немыслимой скоростью. Одевшись, она продолжила. — Ты уедешь завтра. Если ты не уедешь завтра, я расскажу Итрану о том, что мы наделали. Я согрешила. О, как же я согрешила.

— Я не понимаю, — сказал Соклей.

— Что тебе не понятно? — ответила Зильфа, — Я злилась на мужа из-за того, что он не говорил мне приятных слов и сделала ошибку. Я согрешила, и теперь единый бог накажет меня за это.

Соклей и ранее слышал, что иудеи говорят о грехе. Это что-то типа религиозной нечистоты у эллинов, но страшнее. Он понял, что Зильфа решила, что её вредный бог злится на неё.

— Я сделаю так, как ты скажешь, — сказал он со вздохом.

— Так будет лучше для тебя, — она бросилась к двери. Она не хлопнула дверью, а прикрыла, и Соклей рассудил, что наверняка она не собирается устраивать сцену. Он снова вздохнул. Он поимел её, ублажил, но она все равно несчастна. А он счастлив? Нужно подумать. Часть его однозначно рада. Остальная часть? Он не был уверен насчет остального.

Глава десятая

— Говорят, что финикийцы сжигают своих детей, если дела идут плохо, — рассказывал Менедем солдату, с которым попивал вино, — Но так ли это? Они на самом деле приносят такую жертву богам?

— Воистину, — ответил наёмник. Его звали Аполлодор, он приехал из Пафоса, с Кипра, и говорил на старомодном островном диалекте. — Истина в том, родосец, что именно так они и поступают во имя своей веры, и любой, кто откажется или спрячет своего ребёнка, будет разорван на части, если только просочится слух о подобном своеволии.

— Безумие, — проворчал Менедем.

— Ага, похоже на то, — согласился Аполлодор, — но, послушай, если бы варвары вели себя цивилизованно, тогда они бы перестали быть варварами, а казались бы, скорее, эллинами.

— Наверное. — К тому времени Менедем уже выпил достаточно, чтобы его сознание немного затуманилось, а может быть и не немного. — Когда мой брат вернётся из Иудеи, я без сожалений распрощаюсь с этими местами.

— Вернёшься домой? — спросил пафосец. Менедем кивнул. Аполлодор махнул финикийцу-трактирщику, заказывая ещё вина. Парень кивнул и махнул в ответ, что понял, и принес кувшин вина. Наёмник повернулся к Менедему. — А ты не думал остаться здесь?

— Только в ночных кошмарах, — ответил Менедем. Большинство из которых крутилось вокруг Эмастарт. Он боялся, что жена трактирщика будет являться ему ночами и спустя годы, визжа — Binein! Binein! Он не знал другой женщины, с которой идея совокупления казалась бы ещё менее привлекательной.

— Не как торговец, я имею ввиду. Не как купец, — продолжал Аполлодор, — а солдатом, воином.

— За Антигона?

— Воистину, за Антигона, — ответил наёмник. — Он великий человек, величайший в наши поганые времена. За кого же ещё махать мечом?

— Я бы с радостью сражался за Родос, как и каждый мужчина, если он не полный трус стал бы драться за свой полис, — ответил Менедем, — но я никогда не думал стать наемником, — сильно преуменьшил он свое отношение к этому вопросу.

— Мой дорогой, да ведь это самая лучшая жизнь! — воскликнул Аполлодор, — еда и жильё в мирное время, оплата опять же. И не забывай про трофеи, когда гремят барабаны, и ты идёшь на войну.

— Нет уж, спасибо, — ответил Менедем, — я мирный человек. Не хочу никому создавать никаких проблем и не вступаю в драку ради удовольствия.

— Честное слово, это просто глупо! — воскликнул Аполлодор, — Как же иначе показать миру, что ты лучше, чем твой противник?

— Взяв серебро, которое он хотел придержать, — ответил Менедем. — Зная, что оставил его в дураках.

— В дураках? — презрительно отмахнулся наёмник. — Оставь его рабом или трупом. А серебро добудешь, продав мерзавца.

— Понятно. Такая жизнь подходит тебе, — сказал Менедем. — А я так жить не могу. Я хочу не этого.

— И зря. Ты вполне мог бы стать солдатом. Я вижу, ты крепкий и ловкий. Такие ценятся больше, чем просто здоровяки, не слушай никого, кто скажет, что это не так.

— Да мне это всё равно, не хочу я носить копье, меч и щит, — сказал Менедем.

— Так выпей ещё вина, — ответил Аполлодор и махнул трактирщику, чтобы тот снова долил чашу Менедема, хотя там ещё оставалось на четверть.

Менедем уже был достаточно пьян, но рассудок ещё работал. "Он старается меня напоить, посильнее напоить, — думал он. — А зачем он так делает?" Перед ним появился ухмыляющийся виночерпий с кувшином.

— Погоди, — сказал Менедем, накрыл свою чашу ладонью и обернулся к наёмнику. — Думаешь, сумеешь вусмерть меня напоить и сделать солдатом, пока я не соображаю, что случилось?

Аполлодор изобразил удивление и растерянность. Менедем много раз видел, как подобное делали гораздо лучше.

— Да зачем же мне делать такое зло, наилучший? — невинно поинтересовался наёмник.

— Уж не знаю, зачем, но могу сделать некоторые предположения, — ответил Менедем. — Какую плату ты получаешь за каждого нового рекрута?

Он продолжал следить за солдатом с Пафоса. Конечно, Аполлодор вздрогнул, хотя и сказал:

— Понятия не имею, о чём ты, друг мой, ведь я поистине хотел лишь приятной беседы, которой мы оба могли бы весь день наслаждаться. Я и не надеялся встретить такого приятного компаньона в столь жалком месте.

— Звучит прекрасно, — сказал Менедем, — но я не верю ни слову, — Он осушил свою чашу и опустил обратно на стол. — Больше не желаю вина, — сказал он трактирщику на греческом. Потом, на всякий случай, добавил два слова на арамейском: — Вино? Нет!

Соклей был гордился мной, — подумал он, поднимаясь чтобы уйти.

— Подожди, дружище, — Аполлодор положил руку ему на плечо, — Честное слово, ты ошибаешься, и этим обидел меня.

— Я не стану ничего ждать, — ответил Менедем, — Прощай.

Но когда Менедем собрался уходить, Аполлодор крепко вцепился в него.

— Стой, — потребовал наёмник. — Оставайся и пей.

Голос больше не звучал дружелюбно.

— Отпусти меня, — потребовал Менедем. Солдат продолжал удерживать его, и Менедем попытался освободиться борцовским приемом, Аполлодор применил самый распространенный контрприем. Менедем подумал, что наемник сейчас немного узнает о его ловкости. Ещё один финт, внезапный рывок, захват…

— Всё! — взвизгнул Аполлодор, когда запястье выворачивалось все сильнее и сильнее. Оба понимали: нажми Менедем чуть сильнее, и оно сломается. Аполлодор заговорил очень быстро: — Ты неверно понял мои намерения, приятель, и…

— Думаю, я их правильно понял, благодарю, — Менедем ещё чуть-чуть согнул запястье наёмника. Что-то хрустнуло, но не кость, а сухожилие или что-то вроде того. Аполлодор ахнул и побледнел, как рыбье брюхо. — Я умею пользоваться и ножом. Если пойдёшь за мной, то очень, очень пожалеешь. Ты меня понял? А? — он ещё немного нажал.

— Да! — прошептал Аполлодор. — Забери тебя фурии, да!

— Хорошо, — Менедем отпустил. Он не поворачивался к солдату спиной, но Аполлодор так и остался сидеть, потирая вывихнутое запястье. — Прощай, — сказал ему Менедем ещё раз и покинул таверну.

На этот раз за его спиной не вспыхнула драка. Уходя, он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что Аполлодор не передумал и не решил погнаться за ним, и что у пафосца не нашлось тут друзей, желающих сделать эту работу за него. Никто не вышел из таверны. Менедем ухмыльнулся. Могу поклясться, что нет у Аполлодора друзей, — подумал он.

Свернув за угол, он обнаружил винную лавку другого сорта, из тех, где скорее торгуют вином в амфорах, чем в чашах. Припомнив отличное вино, которым угощал его торговец тканями Закербаал, Менедем заглянул в лавку и поинтересовался:

— Говорит ли здесь кто по-гречески?

Хозяин оказался почти ровесником отца Менедема, с лохматой седой бородой, ещё более лохматыми чёрными бровями и огромным крючковатым носом.

— Говорить немного, — ответил он и раздвинул пальцы, показывая, насколько немного.

Для того, что затевал Менедем, особых знаний языка и не требовалось. Он спросил.

— Есть у вас вино из Библа? Хорошее библосское?

— Вино? Из Библа? — переспросил финикиец, словно не был уверен, что расслышал правильно.

Менедем склонил голову. Потом, вспомнив, что он в чужой стране, закивал. Финикиец улыбнулся в ответ.

— Да. Я иметь. Ты… — похоже, он не сумел припомнить, как сказать "попробовать", или "отведать". Вместо этого, он жестами изобразил, будто пьёт из чаши.

— Да. Спасибо, — Менедем снова кивнул.

— Хорошо. Я дам. Я Маттан сын Маго, — сказал виноторговец. Менедем в ответ назвал своё имя и имя отца. Теперь он наблюдал, как Маттан открывает амфору, и обратил внимание на её форму, в каждом городе существовал свой характерный стиль, где-то они были круглые, где-то продолговатые. Взяв из рук финикийца чашу, он принюхался. Определенно, у вина чувствовался богатый цветочный букет, поразивший его в доме Закербаала.

Он сделал глоток. Как и в тот раз вкус вина оказался хуже, чем тонкий аромат, но вино вполне приличное. Менедем спросил.

— Сколько за амфору?

Когда Маттан ответил "Шесть шекелей — сиклей вы говорить", у Менедема едва челюсть не отвалилась. Двенадцать родосских драхм за амфору такого вина — удачная сделка даже без торга.

Но Менедем не желал, чтобы Маттан узнал его мысли. Он, насколько смог, сделал суровое лицо и сказал:

— Я дам тебе три с половиной.

Маттан произнёс что-то едкое на арамейском. Менедем поклонился. Это вызвало у финикийца смех. Они немного поторговались — и ради самого торга, и потому, что каждый был заинтересован в итоговой цене. И, наконец, сговорились на пяти сиклях за амфору.

После того как они ударили по рукам, заключая сделку, Маттан сын Маго спросил.

— Ты так и не сказал. Сколько кувшинов ты хочешь?

— А сколько у тебя есть? — спросил в ответ Менедем.

— Я смотреть.

Маттан пересчитал амфоры библосского, покоившиеся на деревянных полках, протянувшихся вдоль стен его лавки. Потом удалился в заднюю комнату за стойкой. Возвратившись, он сказал: "Сорок шесть". Подтверждая, что число верно, он четыре раза сжал и разжал пальцы обеих рук, а потом показал одну и поднятый вверх указательный палец другой.

— У тебя есть счётная доска? — спросил Менедем. Ему пришлось дополнять вопрос жестами прежде, чем Маттан понял и извлёк доску из-под стойки. Менедем защёлкал камешками по желобам. Вскоре, подняв взгляд на финикийца, он объявил: — Выходит, я должен тебе двести тридцать сиклей.

Маттан сын Маго следил за тем, как он считает. Финикиец кивнул.

— Да, правильно, — произнес он.

— Отлично, — сказал Менедем, — я пойду за деньгами и приведу матросов с корабля, чтобы забрать вино.

— Хорошо, здесь я, — ответил Маттан.

Если бы сейчас на борту "Афродиты" находилась вся команда, они могли бы отнести весь груз за один раз, но поскольку многие развлекались в Сидоне, пришлось сходить трижды. К моменту, когда они закончили таскать тяжёлые амфоры на купеческую галеру, люди взмокли и валились с ног от усталости. Те, кто умел плавать, попрыгали голышом с корабля в воды гавани, чтобы охладиться. Менедем выдал тем, кто носил амфоры, дополнительную дневную плату.

— Умно, шкипер, — похвалил Диоклей, — тебя станут больше любить.

— Они заслужили это, — ответил Менедем, — люди работали как рабы.

— Теперь мы, кажется, неплохо нагружены для возвращения домой, — начал перечислять келевст, — изысканный шёлк, который ты нашёл, пурпурная краска и теперь это прекрасное вино.

— Только об одном мы забыли, — произнес Менедем.

— О чём? — нахмурился Диоклей, — мы всё собрали, больше ничего в голову не приходит.

Менедем ответил одним словом.

— Соклей.

* * *

Соклей оглянулся на Иерусалим с гребня холма на северной стороне, откуда он впервые получил хороший обзор главного города Иудеи. Он вздохнул. Рядом с ним расхохотался Телеф.

— Ну и как она в постели, хороша? — поинтересовался он. Аристид и Москхион усмехнулись и придвинулись ближе, чтобы услышать ответ Соклея.

После краткого размышления он ответил:

— Не знаю, — как он мог промолчать, когда эти моряки уже знали куда больше, чем ему хотелось. — На самом деле не знаю. Но ведь это иначе, когда… когда ты это не покупаешь?

Аристид склонил голову.

— Слаще всего, когда отдаются по любви.

Менедем всегда так считал и потому гонялся за чужими жёнами вместо или в дополнение к походам по борделям. Теперь, соблазнив Зильфу, Соклей его понял. Он снова вздохнул. Он её не забудет, но вполне возможно, что она проведет остаток жизни в попытках забыть его. Соклей хотел бы совсем не этого, но так уж вышло.

Телеф снова хрипло и похотливо рассмеялся.

— Как по мне, все равно, лишь бы перепало.

Двое остальных моряков тоже засмеялись, а Москхион согласно склонил голову.

В одном Телеф прав. Удовольствие от самого акта для мужчины не слишком отличается, спит он со шлюхой, собственной женой или кем-то ещё. Но его значение, что мужчина ощущает по отношению к себе и партнерше впоследствии, может и должно сильно отличаться.

Если бы тут был Менедем, Соклей продолжил бы спор, а с Телефом не стал. Чем меньше он говорит с моряком, тем лучше.

— Давайте-ка пошевеливаться. Чем быстрее пойдем, тем скорее вернёмся в Сидон и на "Афродиту".

Аристид, Москхион и Телеф одобрительно заворчали.

— Клянусь богами, как же хорошо будет поговорить по-гречески с кем-то ещё, кроме нас, — сказал Москхион.

— Точно, — согласился Аристид. — Нас уже тошнит от голосов друг друга. Ой, не хотел тебя обидеть, молодой господин, — поспешно добавил он, взглянув на Соклея.

— Не переживай. Я знаю, что вас от меня тошнит.

Он умолчал об очевидном следствии, но Аристид догадался сам:

— Тебя от нас тоже, да?

И снова Соклей оказался перед дилеммой: нелицеприятная правда или откровенная ложь, но решил не выбирать ни то, ни другое. С хитрой ухмылкой он спросил:

— И как только тебе такое в голову пришло?

Моряки рассмеялись. Всё лучше, чем оскорбить их или обойтись как с тупицами.

Они отправились в путь. Через некоторое время Телеф предложил:

— Думаю, нам надо держать оружие наготове. До сих пор все шло гладко, обидно будет, если нас ограбят, когда мы почти вернулись в Сидон.

Соклей хотел бы возразить, что он беспокоится по пустякам, очень хотел, но не мог.

— Хорошая идея, — с сожалением сказал он.

В пути он и так не убирал далеко лук Менедема, а сейчас вынул его из колчана и накинул тетиву. Сам колчан со стрелами он носил на левом боку, перекинув кожаный ремень через правое плечо.

— Ты похож на скифа-кочевника, — заметил Аристид.

— Это колчан выглядит так, будто принадлежит скифу-кочевнику, — тряхнул головой Соклей. — поскольку мы пользуемся такими же. Полагаю, мы позаимствовали у них идею. Но скажи мне, драгоценнейший, где это ты видел скифа верхом на муле? — Моряки снова расхохотались. Соклей, абсолютно равнодушный к тому, на ком он едет, тоже посчитал эту мысль забавной.

К полудню на дороге им повстречались шестеро иудеев, молодые мужчины, довольно оборванные и все вооружённые копьями и мечами. Они внимательно осмотрели Соклея и его товарищей. Родосцы ответили тем же, обозначив, что не хотят драки, но вполне способны дать отпор, если потребуется.

Проходя мимо друг друга, обе компании наполовину сошли с дороги. Никто не хотел давать повод для ссоры.

— Мир вам, — окликнул иудеев на арамейском Соклей.

— И вам мир, — ответил один из них.

Кто-то пробормотал кое-что другое, чему Соклей обрадовался ещё больше: "Не стоит с ними связываться". Пара его сотоварищей кивнули.

Тем не менее, Соклей несколько раз оглядывался, проверяя, не преследуют ли их иудеи. Один раз он увидел, что иудей тоже оглядывается.

— Мы заставили их уважать нас, — сказал он остальным родосцам.

— И очень хорошо, — отозвался Москхион. — Я тоже уважаю ублюдков, превосходящих числом, уж поверь мне.

— Если встретим шесть, восемь или даже десять разбойников, ничего страшного, — сказал Соклей. — Такая маленькая группа увидит, что у нас есть зубы. Они могут нас побить, но это будет стоить им половины их людей. Тот человек сказал, что не стоит с нами связываться. Так подумает и большинство остальных.

— А если их будет сорок или пятьдесят? — опасливо спросил Аристид. — Такая шайка растопчет нас и не заметит.

— Шаек по сорок-пятьдесят человек не так много, — опередил Соклея с ответом Телеф. — Это уже почти армия, им нужна своя деревня, ведь прокормить такое количество народа непросто. И против таких больших банд отправляют солдат. Большинство разбойников снова превращаются в крестьян, когда их начинают разыскивать солдаты, а большой шайке такое не провернуть, крайне сложно — слишком многие знают, кто они и где обитают. Она либо разделяется на мелкие группы, либо вступает в бой.

Аристид обдумал сказанное и склонил голову:

— Разумно.

Действительно, разумно. Настолько разумно, что Соклей очень внимательно оглядел Телефа. Откуда у него такие знания о жизни разбойничьих шаек? Не состоял ли он в одной из них? А может, и не в одной? Соклей бы нисколько не удивился. Ему встречались трактаты о таких предметах как кулинария или постройка катапульт, но он никогда не слыхал о таком, где бы говорилось о том, как стать успешным разбойником. Но даже если бы подобная чудовищная книга и существовала, вряд ли Телеф умел читать.

Москхион, по всей видимости, думал о том же.

— Я бросил ремесло ловца губок, потому что работа гребца лучше. А ты что делал, прежде чем стал моряком, Телеф?

— Да так, всякое-разное, — Телеф не стал вдаваться в подробности.

Возвращаться в Сидон эллины решили более западным маршрутом. Они провели ночь в селении под названием Гамзо, таком маленьком, что там даже не было гостиницы. С разрешения местных жителей Соклей развел посреди рыночной площади костер, купил хлеба, масла, вина и, чувствуя себя расточительным, утку. Вместе с остальными он зажарил мясо на огне.

Дети, да и многие взрослые, вышли из домов поглядеть на родосцев. Как всегда, в Иудее, Соклей задался вопросом, видели ли они эллинов раньше. Он поднялся на ноги, поклонился на все стороны и сказал на арамейском:

— Мир всем вам.

Несмотря на то, что он уже торговался, покупая еду, некоторые казались удивленными тем, что он говорит на их языке. Судя по их лицам, кое-кто удивился, что он вообще говорит. Но трое или четверо ответили:

— И тебе мир.

Ответ прозвучал недостаточно тепло. Соклей снова поклонился и сказал:

— Пусть ваш единый бог благословит Гамзо и всех его жителей.

На этот раз лица иудеев осветили широкие улыбки. Все мужчины поклонились Соклею.

— Пусть единый бог благословит и тебя, путник, и твоих друзей, — сказал старик, а остальные согласно кивнули.

— Встаньте, — прошипел по-гречески Соклей. — Поклонитесь им. Ведите себя дружелюбно.

Один за одним моряки встали. Аристид сумел произнести на арамейском "Мир вам", а Москхион оставил при себе свои ужасающие арамейские непристойности. Соклей улыбнулся.

Другой седобородый старик в шерстяном одеянии сказал:

— Вы ионийцы, не так ли? — Соклей не забыл кивнуть. Иудей продолжил: — Мы слышали дурное об ионийцах, но вы кажетесь неплохими людьми, хоть и чужестранцы. Пусть единый бог благословит и хранит вас. Пусть обратит к вам лицо свое и дарует вам мир.

— Благодарю тебя, — ответил Соклей и поклонился. Чуть запоздало остальные тоже начали кланяться. — И мы благодарим вас за щедрое гостеприимство, — добавил Соклей.

— Вам рады в Гамзо, — ответил иудей, по всей видимости, главный в деревне. Он подошел, взял Соклея за руку и расцеловал в обе щеки, затем проделал то же самое с остальными родосцами. Вслед за ним подошли и другие и так же приветствовали Соклея и его спутников. Даже женщины придвинулись ближе, но с ними обошлось без поцелуев и рукопожатий. Вспомнив о поцелуях Зильфы в Иерусалиме, Соклей вздохнул. Он как-то умудрился и порадовать её и одновременно сделать совершенно несчастной.

Решив, что родосцы неопасны, жители Гамзо разошлись по домам, но Соклей все равно сказал:

— Мы разделимся и будем караулить всю ночь. Мало ли что. — Никто не стал с ним спорить, хотя он ожидал, что как минимум Телеф возразит, что один часовой не помешает местным сделать все, что им вздумается. "Может, они начали принимать меня всерьёз", — с гордостью подумал Соклей.

Наутро Телеф ратовал за раннее отбытие. Гордость Соклея возросла. Временами даже этот несносный матрос стал вести себя разумно. Соклей задался вопросом, не его ли примеру следует Телеф.

В третьем часу дня Соклей заметил на Телефе золотой браслет.

— Где ты его взял?

— В той нищей дыре, где мы ночевали, — хитро ухмыльнулся моряк.

Это могло означать только одно. Соклей хлопнул себя по лбу.

— Папай! Ты его украл?

Вот тебе и ответственное поведение.

— Не о чем переживать, — утешил Телеф. — Мы больше не увидим эту деревню.

— Они отнеслись к нам как к друзьям, и вот как ты им отплатил? — Телеф только пожал плечами. Соклей попробовал зайти с другой стороны. — А что, если все мужчины Гамзо пустятся в погоню, чтобы выпустить нам кишки?

Телеф оглянулся и снова пожал плечами.

— Я смотрел. Ни облачка пыли, ничего. Мы уже далеко, они нас не догонят. Клянусь Гермесом, тот тупица, у которого я его украл, ещё даже не понял, что он пропал.

— Неудивительно, что ты клянешься богом воров, — буркнул Соклей, и Телеф снова ухмыльнулся безо всякого раскаяния. Соклей мог бы говорить ещё долго, но решил, что чужеземная дорога — не место для этого. Кроме того, он решил, если жители Гамзо придут за браслетом, без сожаления выдать им и украшение, и самого Телефа.

Эту мысль он оставил при себе, не зная, как отреагируют Аристид и Москхион и не желая рисковать своей властью без необходимости. Но поклялся себе поговорить с Менедемом о том, чтобы бросить Телефа, когда вернётся в Сидон. Человек, крадущий у варваров, которых он больше не увидит, может и не станет красть у своих сотоварищей. Может.

До конца дня Соклей всё оглядывался через плечо, но за ними никто не гнался. С одной стороны, это его обрадовало, с другой — разочаровало. Он мог бы использовать иудеев как предлог, чтобы избавиться от Телефа.

Крестьяне работали в виноградниках и оливковых рощах. Пастухи гнали стада по холмам. В небе кружили ястребы, высматривая мышей и других зверьков, которых могли вспугнуть проходящие стада. Соклей увидел, как один рухнул вниз и поднялся с трепыхающейся в когтях добычей, которая вскоре затихла.

Когда солнце уже опускалось к Внутреннему морю, к родосцам приблизилась ещё одна группа молодых иудеев. Восемь человек, все вооружены. Соклею не понравилось, как они встрепенулись, завидев его со спутниками. Они напомнили ему стаю собак, увидевших больную овцу и решивших её растерзать.

— Давайте-ка сойдем с дороги и пропустим их, — предложил он. — Смотрите, мы можем укрыться за теми валунами, если потребуется.

Он надеялся, что моряки посмеются и скажут, что он боится собственной тени, но они согласно склонили головы. Телеф сказал:

— Хорошая мысль. Они кажутся мерзкой шайкой, я с радостью увижу их спины.

Если даже он посчитал иудеев опасными, это весьма вероятно означало неприятности.

К тому времени как встречные поравнялись с эллинами, те уже спрятались за камнями, достали из поклажи шлемы и нацепили на головы. Иудеи продолжили путь на юг, кое-кто чертил копьем по земле. Доспехов у них не было.

Один помахал эллинам:

— Мир вам!

Некоторые его приятели засмеялись, и Соклею не понравился лающий, издевательский смех. Он не ответил.

— Может, они решат, что мы крепкий орешек, и пойдут дальше, — сказал Москхион. — Ты говоришь, так обычно бывает.

— Надеюсь, — ответил Соклей, глядя на удаляющихся в направлении Гамзо иудеев. — И тем не менее, нам пока не следует выходить. Может, они попытаются вернуться и застать нас на открытом месте. — Он подумал о ястребе и о том, как быстро зверёк перестал биться в его когтях.

Аристид всматривался в щель между двумя большими камнями. Примерно через четверть часа он замер.

— Они идут!

— Вот чума! — воскликнул Соклей. Он проявил осторожность, но все же не верил, что иудеи вернутся и попытаются их ограбить. Но взглянув в южном направлении, он убедился, что Аристид прав. Иудеи неслись по полям к укрытию, где сидели родосцы.

— Стреляй в презренных катамитов! — крикнул Москхион.

Соклей наложил стрелу на тетиву и прицелился в ближайшего иудея. Тот пока не в зоне поражения, но скоро будет. Соклей оттянул тетиву до груди, а затем, в персидской манере, ещё дальше — до уха. Потенциальный грабитель бежал прямо на него, наверное, не замечая эллина среди камней.

Ну что же, — подумал Соклей, и выпустил стрелу. Тетива ударила его по запястью. Настоящие стрелки носили кожаную защиту, Соклей знал про защиту, но не обладал такой. И всё-таки он почувствовал себя настоящим стрелком, когда его стрела ударила иудея прямо в грудь.

Злодей пробежал ещё пару шагов, вцепившись в древко стрелы. Затем его ноги внезапно подогнулись и нападавший рухнул на землю. Остальные иудеи заорали от страха и неожиданности.

— Браво! Отличный выстрел! — закричали и родосцы, — давай ещё разок!

— Попробую, — Соклей снова натянул тетиву, — Набегающие враги и не пытались уворачиваться. Ещё легче было бы, только если бы они совсем остановились. Одним плавным движением он поднял лук, натянул тетиву и выпустил стрелу.

Второй иудей упал со стрелой в бедре и изверг ужасный вопль боли и ужаса. Соклей не думал, что рана смертельная, но раненый уже не боец, это точно. Чего ещё желать?

— Поубивай их всех! — вскричал Телеф.

— Делаю, что могу, — ответил Соклей. Он уже уменьшил соотношение с невыгодного два к одному, до три к двум. Но те иудеи, которых он ещё не подстрелил, опасно приблизились.

Он снова выстрелил, но на этот раз промахнулся, хотя должен был легко попасть. Следующую стрелу он схватил в отчаянной спешке. Времени оставалось только на один выстрел, а затем начнется рукопашная. Он выстрелил снова в того же бандита, и стрела попала тому чуть выше переносицы. Иудей упал, умерев ещё до того, как коснулся земли.

Уже никто не кричал. Выжившие иудеи карабкались к родосцам. Некоторые бросали камни, заставляя греков опустить головы пониже.

— Да будь они прокляты, — прорычал один из грабителей, — они уже слишком дорого нам обошлись.

— Мы должны отплатить! — сказал другой. — Давай же, будь смелей!

Они не могли знать, что Соклей понимает арамейский. Он не ответил на их приветствие. Пока это не имело значения, но могло пригодиться.

Камень ударился о скалу чуть выше его головы и, отскочив, ударил по затылку. Он вскрикнул и увидел, как иудей с мечом движется к нему. Яростное рычащее лицо.

А у Соклея только маленький нож на поясе. Он нагнулся и поднял один из тех камней, что грабитель бросил в него, и со всей силы метнул его в обратном направлении. Камень попал иудею в плечо, и тот грязно выругался. Соклею еле сдерживал дурацкий смех, рвущийся наружу, ругательство было тем же, что и несколько дней назад произнес по дороге Москхион. Родосец схватил ещё один камень, снова бросил в противника и попал по ребрам. После этого иудей решил, что ему хватит, развернулся и убежал прочь, прижимая руку к груди. Соклей надеялся, что ему удалось что-то сломать.

Он завертелся, пытаясь помочь товарищам. Москхион и Телеф бились изо всех сил, Аристида же не было видно среди скал, но времени искать его не было.

— Элелеу, элелеу! — закричал Соклей и бросился на пару иудеев, окружавших Телефа.

То ли крика, то ли звука шагов оказалось достаточно, чтобы напугать их. Они обратились в бегство, как и их компаньон мгновение назад.

— Не думал, что это обойдется нам так дорого, — прокричал один из них, убегая в даль.

— Кажется, мы прогневили единого бога, — отвечал ему подельник.

Соклей подумал, что ограбление путешественников, не причинивших тебе никакого вреда, вполне могло прогневить бога. Он и Телеф переключились на пару, от которой отбивался копьём Москхион. Внезапно эллинов стало больше, чем иудеев, и бандиты бежали. Один из них тоже громко жаловался, что бог их оставил. Соклей понимал, что он говорит, но знание арамейского не имело значения в драке.

Вот так и закончилась эта схватка.

— Аристид, — позвал Соклей.

В ответ он сразу услышал стон. Скорее всего, Аристид уже некоторое время стонал где-то рядом за камнями, но в пылу драки Соклей этого не заметил. Теперь, когда его собственной жизни ничто не угрожало, он стал обращать внимание на происходящее вокруг.

Как и другие родосцы.

— Это плохой звук, — сказал Телеф. У него текла кровь из пореза на руке и поцарапанного колена, но, кажется, не замечал, что ранен.

— Да, — подтвердил Соклей и полез по камням, пока не наткнулся на вперёдсмотрящего "Афродиты". — О, боги, — горестно выдохнул он.

Аристид лежал на боку, обеими руками вцепившись в древко копья, пронзившего ему живот. Кровь стекала по гладкой древесине и скапливалась на каменистой почве под ним. Кровь текла и из его носа и изо рта. Каждый выдох заканчивался стоном. Аристид умирал, но недостаточно быстро.

Из-за плеча Соклея подал голос Телеф.

— Выдерни копьё, и всё кончится. Или так или перережь ему глотку. Так или иначе, нужно покончить с этим.

— Но, — Соклей сглотнул. Убивать врагов из лука на расстоянии — это одно. А оборвать жизнь товарища по кораблю, весёлого, остроглазого моряка, уже почти ставшего другом — это совсем другое.

— Он не выживет, — терпеливо настаивал Телеф. — Если у тебя не хватает духу, молодой господин, отойди, я сам позабочусь о нем. Ничего нового для меня.

Хотя Телеф был прав, Соклей мог бы спорить и дальше, если бы Аристид не смог выдавить одно слово: "Пожалуйста".

— Ты это сделаешь или я? — снова спросил Телеф.

— Я сам, — сказал Соклей. — Он тут по моей вине, мне и разбираться.

Несмотря на свои слова, он снова сглотнул. Соклей опустился на колени рядом с Аристидом и попытался убрать руки умирающего с копья, выпившего его жизнь. Но Аристид не отпускал, и Соклей понял, что "смертельная хватка" — не просто клише из дурной трагедии.

— Вытащи его, — снова поторопил Телеф. — После этого он не проживет и двух минут.

— Нет, — тряхнул головой Соклей. Он задрал Аристиду подбородок левой рукой, а ножом в правой перерезал ему горло. Кровь из раны, горячая, влажная и липкая, забрызгала его пальцы. Соклей со вздохом отвращения отдернул руку.

Аристид немного подергался, но недолго. Его руки выпустили копье, и он затих. Соклей отвернулся, и его вырвало на землю.

— Кровь не на твоих руках, молодой господин, — сказал Москхион. — Ты лишь прекратил его мучения. Он сам просил тебя. Мы с Телефом оба это слышали.

— Это верно, — сказал Телеф. — Ты сделал, что нужно, и сделал как подобает. И ты прикончил троих грабителей, а четвертого ублюдка прогнал. Неплохо для того, кто не слишком опытен в бою.

— Да уж, — согласился Москхион. — Я с тобой ссориться больше не собираюсь.

Соклей его не слышал. Он отплевывался, пытаясь избавиться от ужасного привкуса во рту. Он знал, что скоро это пройдет, а вот уйдет ли чернота из его души — неизвестно. Соклей взглянул на тело Аристида и поспешно отвернулся. Его снова замутило.

Но это было ещё не всё.

— Мы не можем взять его в Сидон, и не найдем дров для погребального костра. Придется похоронить его здесь.

— Прикроем его камнями, — ответил Телеф, — не хочется пытаться копать эту скудную каменистую землю, особенно без подходящего инструмента.

Он был прав и сейчас, и когда избавил Аристида от боли. Прежде чем приступить к работе, Соклей срезал с головы прядь волос и бросил на тело в знак траура. Москхион и Телеф последовали его примеру. Телеф вырвал копье из живота Аристида и забросил куда подальше. Затем трое выживших родосцев тщательно обложили тело камнями, чтобы не дать собакам, лисам и стервятникам подобраться к нему.

Они исцарапали руки в кровь, но Соклей этого не замечал. Он встал у могилы и пробормотал:

— Спи спокойно, Аристид. Прости, что оставляем тебя в чужой земле. Да обретет твоя тень покой.

Москхион бросил в щель между камнями пару оболов.

— Это для паромщика, плата за переправу через Стикс, — сказал он.

— Хорошо. — Соклей посмотрел на запад. Солнце висело над самой линией горизонта. — Давайте пойдем вперёд и будем идти, пока совсем не стемнеет или пока не найдем место для лагеря, которое легко оборонять. А потом… завтра продолжим путь в Сидон.

* * *

Менедем занялся "Афродитой", возился с укладкой сосудов с пурпурной краской, купленной у Тенастарта. Он перетаскивал их подальше в корму, а после — вперёд. Он понимал, что на устойчивость акатоса они особо не повлияют, но всё равно хлопотал над ними.

Укладка амфор с библосским вином представляла собой проблему более интересную. Их было меньше, чем краски, но каждая куда тяжелее. И укладку должным образом не проверить, пока не выйдешь в открытое море.

— Сдаётся мне, шкипер, — сказал ему Диоклей, — что у тебя слишком много свободного времени. Вот и ищешь, чем бы заняться.

— Ну, а если и так, что с того? — Менедем признал то, что вряд ли мог отрицать. — Мне сегодня не хочется пойти и напиться. Раз я здесь бездельничаю, может сделаю что-то полезное. Или завтра всё переделаю, — подумал он. Если так, это будет не в первый раз.

Начальник гребцов тактично не стал на это указывать. А возможно, Диоклей предполагал, что Менедем и сам это знает. Он сказал:

— Когда всё лето торчишь в одном и том же порту, время как-то стирается.

— Это точно, — склонил голову Менедем. — Мне это тоже не так давно пришло в голову.

Один из моряков указал куда-то в начало пирса:

— Смотрите! Кто это там?

— Собака египетская, это они! — закричал Менедем. — Там Соклей, а с ним Москхион и Телеф. Папай! Но где же Аристид?

— Мне это не нравится, — сказал Диоклей.

— Мне тоже. — Менедем сбежал по сходням с "Афродиты" на пирс к брату и морякам.

— Радуйся, о наилучший! Как прекрасно наконец увидеть тебя после того, как ты прошагал насквозь дикие просторы Иудеи. Но где же Аристид?

— Мёртв, — коротко ответил Соклей. За время путешествия он похудел, кожа сильнее обтянула кости лица. Он казался старше и жёстче, чем до того, как отправился в Энгеди. — Разбойники. Позавчера. Копьём в живот. Мне пришлось избавить его от страданий, — он провёл большим пальцем по горлу.

— О, боги! — произнёс Менедем и подумал: неудивительно, что брат выглядит старше. Он обнял его за плечи. — Тяжёлое это дело, мой дорогой, нет ничего труднее. Мне очень жаль. Аристид был хорошим человеком.

— Да. С кем угодно это было бы трудно, — взгляд Соклея скользнул к Телефу, к счастью, тот ничего не заметил. С Аристидом это было трудно вдвойне. Но с такой раной я только избавил его от боли.

— Видишь теперь, что бы вышло, отправься ты в Иудею один? — укорил Менедем.

— Кто знает? — устало ответил Соклей. — Может, идя один, я бы выбрал другую дорогу в Сидон. Может, оказался бы на той же дороге раньше или позже, и вообще не наткнулся бы на тех бандитов. Невозможно точно сказать. Почему бы тебе не принять всё как есть,

Он казался старше, и с Менедемом говорил устало и раздражённо, как взрослый с ребёнком, который просит достать ему с неба луну.

— Ну ладно, прости, что побеспокоил, — обиделся Менедем. — А как торговля? Добрался до Энгеди? Достал бальзам?

— Да, и ещё кое-что сверх того, — ответил Соклей. — Пчелиный воск, расшитая ткань… Я всё тебе покажу, если позволишь нам сгрузить это на корабль. В твоей гостинице есть конюшня для мула и осла?

— Я больше там не живу, — сказал Менедем. — Жена трактирщика пыталась ко мне приставать, и я ушёл на корабль, — он поднял руку, останавливая слова Соклея. — Клятва тут не при чём, хотя думаю, я её сдержал. Я бы ту женщину и без спора не захотел.

— Ну, тогда мы поищем, где оставить животных, — сказал Соклей. — Неважно. В последние пару дней мне ничто уже не казалось важным, кроме как живыми вернуться домой. К воронам всё остальное.

Менедем собрался спросить "Даже прибыль?", но остановил сам себя. Сейчас он не видел смысла заставлять Соклея говорить то, о чём тот мог впоследствии пожалеть. Да, шутки — это хорошо, но не сразу же после смерти хорошего человека. Вне зависимости от деяний Соклея, тень Аристида заслуживала большего уважения.

Его двоюродный брат продолжал:

— Пока мы сюда шли, я собирался тебя удивить, процитировать "Одиссею".

— В самом деле? — ответил Менедем. — Не тот ли кусок, где Одиссей перебил всех поклонников Пенелопы, которая все годы ждала его дома, и занялся с ней любовью, а после рассказал ей обо всех своих приключениях примерно в тридцати строчках?

— Да, собственно говоря, этот пассаж я и имел в виду, — подтвердил Соклей. — И, думаю, не стоит мне удивляться, что ты угадал.

— Пожалуй, не стоит, мой дорогой, — сказал Менедем. — И я не стану благодарить тебя за то, что поставил меня на место женщины. Я, знаешь ли, тут, в Сидоне, не слонялся без дела.

— А я и не говорил, что бездельничал ты, или что Пенелопа бездельничала во дворце Одиссея, — Соклей нахмурился. — Но после того, что произошло с бедным Аристидом, я что-то не расположен ни к каким шуткам.

— Твой двоюродный брат, шкипер, просто зверь, — встрял Москхион. — Восемь разбойников-иудеев напали на нас, целых восемь! Так Соклей сразу застрелил двоих, те даже близко подойти не успели, ранил третьего, а ещё одного отогнал прочь камнями. Если бы он там не повёл себя словно новый Тевкр, мы, возможно, все сейчас лежали бы мёртвые между тех камней.

— Это верно, — согласился Телеф.

— Надо же! — Менедем посмотрел на Соклея так, словно в первый раз увидел. Он-то знал, что брат неплохо стреляет, однако, услышать в его адрес такие слова… поразительно. Ведь Соклей был одним из самых мягких и безобидных людей. Ну, во всяком случае, большую часть времени. Но, возможно, когда на кону его жизнь и свобода, это совсем другая история. Явно совсем другая.

— Я хотел бы успеть больше, — говорил он теперь. — Если бы я пристрелил ублюдка, убившего Аристида, тот был бы сейчас с нами.

— Не вини себя, — сказал Менедем.

— Мы ему все время это говорим, — произнес Телеф, — но он не хочет нас слушать.

— Что же, ему стоит прислушаться, — Менедем смотрел прямо на Соклея. — Тебе стоит. Вчетвером справиться с восьмерыми — само по себе подвиг, мой дорогой. Не бывает, чтобы всё прошло идеально.

— Да оно почти так и было, — сказал Соклей, — пока на пути обратно мы не столкнулись с теми проклятыми разбойниками. — Разве это слишком — просить у богов ещё пару дней удачи?

— Я отвечу, что у меня не стоит об этом спрашивать, — сказал Менедем. — Сгружай товары со своего ослика и переноси на акатос. Бальзам, пчелиный воск, и всё остальное… что ты там говорил?

— Расшитая ткань, — ответил Соклей. Дела, казалось, заставили его снова прийти в себя. — А как у тебя здесь?

— Могло быть хуже, — сказал Менедем, в самом деле, могло быть гораздо хуже. — Но я избавился почти от всего оливкового масла твоего зятя, и по неплохой цене.

Как Соклей ни был измучен и подавлен горем, эта новость его взбодрила.

— В самом деле? Что за беглый безумец его взял?

— Кое-что ушло к солдатам из стоящего здесь гарнизона Антигона после того, как их богами проклятый казначей не пожелал платить достойную цену, — ответил Менедем. — А остальное купил один финикийский торговец, чтобы продать подороже. Книги все разошлись, хорошая у тебя была насчёт них идея. А косский шёлк я выменял на нечто лучшее, — одна мысль о шёлке, полученном от Закербаала, приводила Менедема в восторг.

— Что? Ещё ткань? — удивился Соклей.

Менедем опустил голову. Его брат казался растерянным, а на самом деле был возмущён.

— Что ты пил, дорогой, когда тот финикиец тебя на это уговорил? — поинтересовался он. — Нет ткани лучше косского шёлка.

— Ещё мы взяли на борт несколько афмор библосского вина и пурпурной краски, — продолжал Менедем. — А насчёт косского шёлка ты ошибаешься. Пока мы не приплыли сюда, я бы с тобой согласился, но теперь знаю больше.

— Я должен сам это увидеть, — сказал Соклей.

— Тогда поднимись на борт, о наилучший, и посмотри, — ответил Менедем, направляя Соклея снова на "Афродиту". — Судя по тому, что рассказывал ты и моряки, ты отличный лучник. Лучше никто бы не смог.

— Этого оказалось мало, — безрадостно произнёс Соклей. — Иначе, мы бы все возвратились из Энгеди.

Соклей, как всегда, требовал от себя совершенства. Поскольку он всего лишь человек, достичь совершенства не всегда удавалось. И тогда он винил себя, куда сильнее, чем следовало бы.

Менедем едва не сказал ему это в лицо, однако, хорошо зная брата, предпочёл сдержаться. Вместо этого он просто повёл Соклея к кожаным мешкам с шёлком, сложенным на галере, и, открыв один из них, достал рулон ткани.

Глаза Соклея округлились. Менедем знал, что так будет. Сокрей рассматривал прекрасную ткань, потом потянулся потрогать, потом уверенно опустил голову.

— Да, признаю, ты прав. Коссцам и не снилось такое. Но откуда это? Как это сделано? — любопытство почти привело его снова в чувство.

— Я не знаю, как это сделано, — отвечал Менедем. — Закербаал, финикиец, говорил, что это издалека, с востока. Откуда-то из-за Индии, то ли севернее, то ли восточнее, а может и то, и другое.

— Как и череп грифона, — ответил Соклей.

— Да, я тоже об этом думал, — согласился Менедем. — Но, полагаю, мы ещё увидим, как такой шелк привезут на запад, в земли вокруг Внутреннего моря, но лишь богам ведомо, появится ли когда-нибудь ещё один череп.

Ясно, что Соклею хотелось поспорить с братом, но он, что так же ясно, не стал, а спросил:

— Сколько ты заплатил за это и как много взял?

Когда Менедем рассказал, Соклей снова опустил голову.

— Неплохо.

— Благодарю. Думаю, из этого путешествия мы сможем извлечь немалую прибыль, хоть и не сразу, поскольку большая часть прибыли будет зависеть от продажи в Элладе товаров, что мы купили здесь, — ответил Менедем.

— Да, я с тобой совершенно согласен, — сказал Соклей. — И знаю, где мы сможем взять хорошую цену за часть этого шёлка, а может быть, и за весь — в Саламине.

— В самом деле? — удивился Менедем. — Ты не хочешь, чтобы мы взяли его с собой подальше от Финикии?

— Про другой товар я сказал бы "хочу", — ответил Соклей. — Но припомни, мой дорогой, Менелай в Саламине. Если брат Птолемея не даст нам лучшей цены за необычную и редкую вещь, кто тогда?

Теперь настала очередь Менедема согласиться:

— Да, признаю, ты прав. Я подумал, что ты имел в виду продажу каким-нибудь богачам Саламина. Но Менелай, это точно, особый случай. Да, нам несомненно стоит обратиться к нему, когда возвратимся на Кипр.

— Как скоро мы сможем отправиться? — спросил Соклей.

— Сейчас же, — ответил Менедем. — Вернее, когда Диоклей вытащит всех наших моряков из таверн и борделей. Меня держало здесь только ожидание твоего возвращения. Кроме того, я думаю, ты захочешь продать и осла, и мула, но это не займёт много времени. Диоклей умеет собирать экипаж из притонов, так что, через пару дней мы должны быть готовы. Поверь, я рад отправиться домой.

— Боюсь даже представить встречу с семьёй Аристида, — сказал Соклей.

— Это да, — вздохнул Менедем. — Да, ты прав. Я тоже этого не представляю. Но что поделать, придётся. Как проявил себя он и все остальные во время вашего похода по Иудее?

Прежде, чем отвечать, Соклей оглянулся посмотреть, где Москхион и Телеф. Убедившись, что они не услышат, он сказал:

— Не скажу ни единого плохого слова про беднягу Аристида или про Москхиона. Но Телеф… Он делал всё, что должен был делать, помогал в пути. И конечно, он храбро дрался с разбойниками не на жизнь, а на смерть. Но по пути, когда мы возвращались из Иерусалима, он обокрал иудеев.

— Да неужто? — Менедем взглянул на Телефа, который болтал с другим моряком, и, возможно, рассказывал о своих похождениях. — Почему же я не удивлён?

— Даже не знаю, с чего тебе удивляться, — ответил Соклей. — Лично я нисколько не удивлялся. Только порадовался, что иудеи не погнались за нами, чтобы прикончить. Тогда проблемы у нас были бы посерьёзнее, чем с разбойниками. Обошлось, но могло бы случиться.

— Это да, понятно, — согласился Менедем. — Но сейчас не в этом главный вопрос. Главное — станет ли Телеф красть у своих же товарищей?

— Я и сам размышлял об этом, — сейчас Соклей выглядел очень несчастным. — Но не знаю, какой дать ответ. Третий год он плавает вместе с нами, и могу сказать, что на "Афродите" никто не жаловался на воровство. И всё-таки, случившееся мне не нравится. Совсем не нравится.

— И я тебя за это ни чуточки не виню, — Менедем снова внимательно глядел на Телефа. — Он всегда старается найти путь как можно ближе к краю обрыва, верно? Тот, кто так поступает, когда-нибудь обязательно упадёт, ты согласен?

— Кто скажет наверняка? — слова Соклея прозвучали так же подавленно, как он выглядел. — Остаётся только гадать, согласен?

— Да. Что же нам с этим делать? Хочешь, оставим его здесь, в Сидоне?

Соклей с сожалением покачал головой.

— Нет, полагаю, не стоит. Эллинам он не сделал ничего такого, что я бы мог доказать, хотя от того, как он предложил перерезать горло Аристиду, у меня кровь в жилах застыла. Он говорил, что имел такой опыт, и я ему верю. Думаю, мы должны отвезти его обратно, на Родос. А вот хочу ли я, чтобы он плыл с нами следующей весной… это другой вопрос.

— Согласен. Есть смысл в твоих рассуждениях, — сказал Менедем. — А если станет создавать нам проблемы по дороге домой, всегда можно высадить его на берег в Памфилии или Ликии.

— Ага, и ты представляешь, что тогда с ним случится? — ответил Соклей. — Он станет пиратом, это точно, как то, что мы тут стоим и беседуем. Когда-нибудь мы поплывём опять на восток, а он тут как тут, вылезет из гемолии с ножом в зубах.

— Ну, значит, я предпочту идти на восток на тригемолии, — сказал Менедем. — Тогда, клянусь богами, мы ещё посмотрим, как ликийцы за ней погонятся на своих паршивых и жалких пиратских судёнышках.

— Да, это выйдет забавно, — согласился Соклей. — И знаешь, вполне возможно. Одну тригемолию строят, возможно уже закончили.

— Я знаю, — сказал Менедем. — Но даже если и так, меня вряд ли возьмут на неё капитаном. Да и как такое возможно, ведь мне приходится уходить в плавание каждой весной, чтобы заработать на жизнь. Нет, на ней поплывёт какой-нибудь калокагатос, который может себе позволить вот так растрачивать своё время на службе полису.

— Несправедливо это, — отозвался Соклей.

— С одной стороны — конечно, ведь я этого заслуживаю, — сказал Менедем. Однако, с другой… Ну, кто знает. Богач может позволить себе тратить время так, как я не могу, так почему у него не должно быть шанса? — пробормотал он себе под нос, не желая раздумывать о справедливости. И чтобы окончательно отогнать эти мысли, он позвал: — Диоклей!

— Чего, шкипер? — отозвался келевст, отступивший назад, чтобы не мешать Менедему с Соклеем беседовать наедине.

— Чего? — улыбнулся Менедем. — Мне надо, чтобы вся команда возвратилась на борт, и чем быстрее, тем лучше. Соклей вернулся, так что у нас больше нет причин оставаться в Сидоне.

— Да, — опустил голову Диоклей. — Я знал, что ты это скажешь, на самом деле, я на это надеялся. Пора мне выходить на охоту, ты это мне сообщаешь?

— Именно так, — подтвердил Менедем. — Моряки знают, что им от тебя не спрятаться, а если пока ещё нет — что ж, тем лучше.

Теперь и начальник гребцов улыбнулся.

— Ты прав, шкипер. Я пригоню их на борт, не сомневайся. Это будет даже не слишком трудно. Не так, как в эллинском полисе, где им легко раствориться среди людей.

Он, как всегда, сдержал своё слово. Множество моряков возвратились на "Афродиту" по собственной воле, едва услышав, что торговая галера отплывает на Родос. "Приятно быть там, где по-гречески говорит не жалкая горстка людей", не раз слышал Менедем.

Но некоторые не особо рвались домой. Одного так и не вернули обратно — поступил на службу к Антигону.

— Ну, и счастливо ему оставаться, — сказал Менедем, когда узнал. — Всякий, кто хочет есть то, что приготовит Андроник… — он покачал головой.

Ещё один из моряков связался с местной гетерой. Диоклей вернулся к Менедему с пустыми руками.

— Шкипер, Филон говорит, что скорее останется здесь, — сообщил он. — Говорит, что влюбился и не хочет покидать эту женщину.

— Да неужели? — удивился Менедем. — А та женщина хоть немного понимает по-гречески?

— Вроде да, но не знаю, насколько, — ответил Диоклей.

— Очень хорошо. Тогда возвращайся к нему. Постарайся застать их вместе, — приказал Менедем. — И скажи ему, что платы больше не будет. Скажи, что больше он не получит от меня ни единого обола. Если, услыхав это, женщина его немедля не вышвырнет, может, у них, и правда, любовь. В таком случае, могу сказать, что они друг друга заслуживают.

На следующий день Филон вернулся на борт "Афродиты". Он казался смущённым. Однако, его не слишком поддразнивали. Кто из моряков не влюблялся в портах Внутреннего моря, или не воображал, что влюблён? Не столь уж и многие.

Спустя ещё день, вся команда Менедема была в сборе, за исключением того дурака, что счёл Антигона лучшим работодателем. Многие, просадившие на последний кутеж всё своё серебро, выглядели изнурёнными, но всё-таки они здесь. Соклей возмущался насчёт цены, вырученной за двух животных, которых брал в Энгеди, но разница между ней и тем, что он за них заплатил, была всё же меньше, чем обошелся бы их наём.

Взявшись за рукояти рулевых вёсел, Менедем с улыбкой обратился к своим гребцам:

— Ну что, готовы снова увидеть свой дом и полис?

В ответ они, сидя уже на вёслах, склонили головы.

— Отлично, — сказал им Менедем. — Как думаете, не забыли ещё, что делать с вёслами?

Те снова склонили головы. Некоторым даже удалось улыбнуться. Менедем махнул Диоклею.

— Тогда я отдаю вас келевсту, пускай проверит, так ли это.

— Во-первых, нам стоило бы убрать причальные канаты, — сказал Диоклей. — Хороши мы будем, если начнем грести, пока привязаны к причалу. — Канаты отвязали и втянули на "Афродиту", моряки поднялись по сходням и втянули их за собой. Диоклей возвысил голос: — По моей команде… гребём назад! Риппапай! Риппапай! — Галера скользнула прочь от причала.

— Как идёт? — негромко спросил Соклей.

— Тяжело, — отвечал Менедем, а Диоклей продолжал бить колотушкой по маленькому бронзовому квадрату, задавая ритм гребли. — Этого следовало ожидать, ведь она так долго стояла здесь, напиталась водой.

Он толкнул от себя одно рулевое весло, притянул другое. "Афродита" разворачивалась в море до тех пор, пока нос не указал прямо на северо-запад.

— По моей команде… — произнёс Диоклей, и гребцы, зная, что будет дальше, подняли над водой вёсла. — Гребём вперёд!

Ритм поменялся, и теперь, погружая вёсла, гребцы толкали акатос вперёд, а не назад.

Мало-помалу, Сидон и мыс, на котором стоял этот финикийский город, стали уменьшаться за кормой. Менедем понемногу поправлял курс. Он посмеивался над собой, понимая, как неточна его навигация. "Кипр", — сказал он Соклею. Он не сомневался, что приведёт "Афродиту" к этому острову. Но куда, на восточное побережье, или на южное? Это другой вопрос, на который ответить гораздо сложнее.

— "Кипр", — согласился двоюродный брат.

Соклей, стоявший на носу галеры, чувствовал себя не в своей тарелке, осознавая свою несостоятельность как вперёдсмотрящего. Здесь должен бы стоять Аристид с его рысьими глазами. Соклей понимал, что у него зрение, в лучшем случае, среднее. Только он пока жив, а вот Аристид навсегда остался лежать под грудой камней в Иудее. Соклей должен теперь делать всё, что в его силах.

Он пристально смотрел вперёд, ища землю, возвышающуюся над бесконечным ровным горизонтом Внутреннего моря. Он знал, что Кипр может показаться в любой момент, и хотел самым первым увидеть остров. Аристид, конечно, сумел бы. Раз Соклей выполнял работу покойного, он хотел сделать это как можно лучше. Если первым заметит землю кто-нибудь из гребцов, для него это будет унижением.

Наверху за спиной Менедема парус издавал странные звуки, будто вздыхал — он то обвисал, безвольный и плоский, то наполнялся северным ветром. Рей развернули так, чтобы максимально воспользоваться даже таким ветром, а чтобы галера не теряла скорость, и когда он сильно дул, и когда спадал, Менедем оставил по восемь гребцов с каждого борта и менял их как можно чаще, чтобы у них оставались силы на случай, если потребуется удирать или драться с пиратами.

— Пираты, — пробормотал Соклей. Приходилось следить не только за полоской земли на горизонте, но и выискивать паруса и корпусы кораблей. По пути на запад к Кипру, "Афродита" встретилась с парой кораблей, идущих из Саламиса к Сидону или в другие порты Финикии. Все нервничали до тех пор, пока корабли проплыли мимо. В этом море любой незнакомец вполне мог оказаться хищником, ищущим добычу.

Он опять всмотрелся. Что там? Если он подаст голос, а это окажется не земля, он будет чувствовать себя дураком. Если промолчит, и его опередит кто-то другой — ещё большим дураком. Он ещё раз внимательно посмотрел.

— Эй, земля! — крикнул он. — Земля слева по курсу!

— Я её вижу, — отозвался один из гребцов. — Сам хотел сказать, но молодой хозяин опередил меня.

Это замечание заставило Соклея почувствовать себя увереннее.

— Должно быть, Кипр, — подал голос с кормы Менедем. — Вопрос в том, что это за побережье. Может, заметишь рыбачью лодку, Соклей. Рыбаки скажут.

Но им не понадобились рыбаки. Когда приблизились к берегу, Соклей произнёс:

— Забери меня вороны, если это не то самое побережье, которое мы видели по пути из Саламина в Сидон. Ты не мог приплыть точнее, даже если бы насквозь видел через море. Слава тебе, о наилучший!

— Слава, — дружно отозвались гребцы.

Менедем на своей корме замялся, как стеснительный школьник, которого заставили декламировать.

— Благодарю, друзья. Я был поблагодарил сильнее, если бы все мы не знали, что лишь удача привела нас сюда, а не на две-три сотни стадий вверх или вниз по побережью.

— Скромность? — поинтересовался Соклей. — С тобой всё в порядке, мой дорогой?

— Я с радостью признаю заслуги, если они действительно мои, и даже если не мои, но никто об этом не узнает. Но только не в этом случае. Если скажу, что могу провести корабль из Сидона в Саламин каждый раз так же прямо, как летит стрела, вы в следующий раз будете ждать этого от меня и высмеете, когда я не смогу. Я не такой дурак, чтобы заявлять нечто подобное, поскольку окажусь лжецом, как только мы отплывем подальше от земли.

Вскоре из узкой гавани Саламина вырвались пентера с летящим орлом Птолемея на стяге и помчались к "Афродите". Офицер сложил руки перед ртом и крикнул:

— Кто вы?

— "Афродита" из Сидона, направляемся домой, на Родос, — крикнул в ответ Соклей, готовясь к очередному долгому и подозрительному допросу.

Но офицер на военной галере помахал и сказал:

— Вы родосцы? Проходите. Мы помним вас, вы приплывали сюда с запада.

— Благодарю, о благороднейший! — радостно воскликнул Соклей. — Скажи, будь так добр, Менелай ещё в Саламине?

— Да, — ответил офицер Птолемея. — Зачем ты хочешь знать?

— Мы кое-что нашли в Сидоне и надеемся, что он захочет это купить.

— А. Ну, про это я ничего не могу сказать, придется вам выяснить самим, — офицер снова помахал. — Да сопутствует вам удача.

— Ещё раз благодарю, — ответил Соклей. Когда Афродита направилась ко входу в гавань, он вернулся на корму и поделился с Менедемом: — Все оказалось легче, чем я ожидал.

Брат склонил голову.

— Да уж. Боги, как хорошо, когда что-то складывается в нашу пользу. А если Менелаю понравится этот наш шелк…

— Будем надеяться, — сказал Соклей. — Как нам вообще заставить его взглянуть на ткань?

— Покажем его слугам, самому старшему, до которого нас допустят. Если этого окажется недостаточно, чтобы нас привели к нему, то уж не знаю, что ещё придумать.

Соклей восхитился его уверенностью. Торговцу она требуется в полной мере, и Соклей знал, что ему её не достаёт.

— Будем надеяться, что ты прав, — сказал он.

— Если нет, просто продадим её не здесь, вот и всё, — пожал плечами Менедем. — Я надеюсь, что Менелай захочет её купить, ведь он может себе это позволить. Но если не он, купит кто-нибудь другой. — Да уж, уверенности ему не занимать.

Когда братья явились в бывший дворец царей Саламина и нынешнюю резиденцию Менелая, высокомерный слуга сообщил:

— Наместник не принимает торговцев.

— Нет? — переспросил Соклей. — Даже если мы принесли вот это? — он махнул Менедему и тот, словно волшебник, извлёк из мешка прозрачный шелк и показал слуге.

Зазнайка тут же утратил часть своего высокомерия. Он протянул руку, чтобы потрогать шелк, но Менедем отдернул его.

— Это… это косский шелк? Нет, не может быть, слишком тонкий. Но и ничто другое не может быть.

— Нет, это не косский шелк, — сказал Соклей. — А что это, дело не твое, а Менелая. — Чтобы смягчить грубость, он дал слуге драхму. В любом другом доме он счел бы, что переплатил, но только не здесь.

Взятки не хватило, чтобы добраться до брата Птолемея, но она привела их к главному слуге, который заморгал при виде шелка.

— Да, господину лучше самому взглянуть на это, — пробормотал слуга. Через несколько минут Соклей и Менедем предстали перед Менелаем, сыном Лагоса.

— Радуйтесь, родосцы, — сказал Менелай. Он походил на старшего брата не только внешне, но и говорил так же, что, по опыту Соклея, встречалось гораздо реже. — Симий говорит, у вас есть нечто интересное, так давайте же посмотрим?

Птолемей точно так же переходил прямо к делу.

— Конечно, господин, — сказал Соклей и показал ему шелк так же, как показывал Симию.

— Клянусь собакой, это нечто, — присвистнул Менелай и склонил голову. — Воистину, это кое-что. Он не с Коса. Косцы не смогут сделать такой, даже если от этого будет зависеть их жизнь. Откуда он? Вы его приобрели в Сидоне, но только не говорите мне, что это финикийская работа.

— Нет, господин. — Менедем поведал свою историю: — Закербаал, торговец, который мне его продал, говорит, что шелк из страны за пределами Индии, то ли к востоку, то ли к северу. Он знает косский шелк и сказал то же, что и ты.

— Следующий вопрос, сколько вы за него хотите? — Да, Менелай не любил ходить вокруг да около.

— Закербаал сказал, что этот шелк на вес золота, — ответил Менедем. — Но он стоит дороже, поскольку невероятно легкий и тонкий. Я заплатил за него косским шелком, пятикратным весом за каждый отрез. — Соклей бросил на брата острый взгляд: на самом деле Менедем заплатил вполовину меньше. Но откуда Менелаю знать об этом?

И Менедем знал, что делает, поскольку брат Птолемея произнес:

— Значит, говоришь, что каждый отрез этой ткани стоит пяти отрезов косского шелка? Думаю, это справедливо.

Соклей и Менедем одновременно склонили головы почти одинаковым движением, что выглядело странно из-за разницы в росте. Соклей сказал:

— Не совсем, о благороднейший. Мы сказали тебе, сколько заплатили за него.

— А, — улыбка Менелая обнажила крепкие жёлтые зубы. — И говорите, что хотите получить прибыль, так?

Некоторые эллины, особенно те, кому не было нужды беспокоиться об этом, с презрением относились к самой идее получения прибыли. Менелай не был похож на такого, и Соклей надеялся, что и не был таковым.

— Господин, этот шелк не приплыл в Саламин сам по себе, — сказал Менедем. — Мы должны платить команде. Должны заботиться о корабле. И должны как-то жить.

— И кроме того, вы думаете, что у Менелая в руках все деньги мира, да? — он закатил глаза. — Вы просто не знаете, какой скряга мой брат.

— По правде говоря, знаем, — сказал Соклей. — Имели с ним дело в прошлом году на Косе.

— Если подаришь ему часть этого шелка, он не станет сильно переживать о том, сколько ты на него потратил, — вкрадчиво сказал Менедем.

— Сколько его у вас? — спросил Менелай.

— Дюжина отрезов, все такого же размера и качества, как этот, выкрашенные в разные цвета, — ответил Менедем.

Менелай потер подбородок.

— А вы хитрецы, а, родосцы? Да, это может сработать. Симий! — крикнул он.

Слуга появился немедленно.

— Да, великолепнейший?

— Сколько будет стоить рулон хорошего косского шёлка?

— Около мины, господин.

Менелай посмотрел на Соклея и Менедема.

— Это так?

Они переглянулись. Соклей ответил.

— Я бы сказал, что он может стоить немного больше, но, в целом, примерно так.

— Так вы заплатили по пять мин, плюс минус, за каждый рулон этого восточного шёлка?

Родосцы снова переглянулись.

— Скорее, около шести, светлейший. — ответил Менедем.

— И сколько нужно прибавить, чтобы оправдать ваши труды? — спросил Менелай.

— Ещё столько же, — сказал Соклей.

— Что? Двенадцать мин за рулон? Клянусь Зевсом, родосцы, это чересчур! Я накину вам половину и ни драхмой больше.

Соклей на пальцах посчитал, сколько это будет.

— Девять мин за рулон. У нас их двенадцать, значит ты заплатишь… — он бормотал себе под нос, совершая расчеты, — … сто восемь мин за всё?

Почти два таланта серебром, 10800 драхм. Куча денег, как ни считай.

Менелай повернулся к слуге.

— Так получается, Симий? У меня мозги плавятся, когда пытаюсь считать без счетов.

— Да, господин, он посчитал верно, — ответил Симий. — Другой вопрос, станешь ли ты платить.

— Справедливо, — согласился Менелай. — Но, если я поделюсь шелком с Птолемеем, он не станет сильно огорчаться. — Наместник склонил голову, внезапно приняв решение. — Ладно, родосцы, по рукам. Ваш восточный шелк, все двенадцать рулонов, за сто восемь мин серебром, или вы лучше возьмёте золотом? Золото будет намного легче нести.

Египет был богат золотом, тогда как большинство эллинов использовали серебро.

— Какой курс обмена ты дашь? — спросил Соклей. — Зависит от этого.

— Десять к одному, не больше. Нынче вам не дни Филипа Македонского, когда за одну золотую драхму давали двенадцать серебряных.

Он не ошибся, десять к одному был обычный курс. Веком ранее курс доходил до тринадцати и даже четырнадцати к одному.

— Если подождешь, пока мы приведем пару людей, я бы лучше взял серебром, — ответил Соклей. — Как ты сказал, золото за последнее время упало и может упасть ещё сильнее.

— Как пожелаешь, — пожал плечами брат Птолемея. — У меня есть серебро. — Соклей в этом не сомневался. Насколько велика армия на Кипре? Он, наверное, тратил не меньше двух талантов на ежедневную плату солдатам.

— Я пойду на "Афродиту" за моряками, — сказал Менедем. — Ты можешь выделить нам охрану, когда мы понесем деньги на корабль, о благороднейший?

— Конечно, — ответил Менелай. — Боишься получить по голове по дороге в гавань? Я не виню тебя. Саламин порой бывает жесток.

— Благодарю, господин. Если бы ты отказал мне, я привел бы с собой намного больше, чем двоих, уж поверь. — Менедем помахал и заторопился прочь.

Соклей остался наедине с Менелаем и Симием. Обычно он ненавидел подобные ситуации, поскольку был не слишком разговорчив. Но сейчас спросил:

— Господин, охотился ли ты на тигров в далёкой Индии, как твой брат Птолемей?

— Я? Да уж, должен тебе сказать, ещё как! — воскликнул Менелай и разразился охотничьим рассказом, не только заинтересовав Соклея и сообщив ему два-три новых факта о тиграх, но и избавив от необходимости говорить что-либо до момента, когда вернулся Менедем с моряками. Неплохо для десятка слов, подумал Соклей.

Глава одиннадцатая

Менедем подтянул к себе одно рулевое весло и навалился на другое. "Афродита" огибала мыс Педалион, утес, отмечавший юго-восточную оконечность Кипра.

— Это священный мыс Афродиты, можете считать это добрым знаком для нашего корабля, если хотите, — заметил Диоклей.

— Люблю добрые предзнаменования, — ответил Менедем. — И нахожу их везде, где только можно.

— Почему эта часть острова посвящена богине любви? — спросил Соклей. — Разве она вышла из пены морской не на Пафосе? Ведь Пафос далеко отсюда?

— Да, молодой господин, Пафос далеко к западу, — ответил начальник гребцов. — Я не знаю, почему мыс Педалион посвящен ей. Просто знаю, что это так.

По всей видимости, Соклей этим не удовлетворился. Менедем бросил на него взгляд, говоривший: "Заткнись". К его удивлению, брат понял сообщение. Менедем хотел, чтобы моряки считали предзнаменования хорошими. Чем они счастливее, тем лучше работают. Если Диоклей не мог порадовать их настоящим, он мог и придумать добрый знак.

Берега к западу от мыса Педалион покрывал белый песок, дальше, вглубь суши, красная почва обещала богатые урожаи, хотя солнце выжгло поля, ожидающие дождей, чтобы вернуться к жизни. Но вот с ветром у мыса творились странные вещи — он стал порывистым и переменчивым, то по ходу торговой галеры, то против.

— Боги, как я рад, что плыву на акатосе, — сказал Менедем. — Не представляю, как идти вдоль этого побережья на крутобоком корабле. Можно много дней плыть, и никуда не сдвинуться. Впрочем, даже если бы ветер дул в одном направлении, он тебя вынесет на берег, вместо того, куда надо.

— Это нам ни к чему, — ответил Соклей. — Такого нигде не надо. И особенно на берегу, где тебя никто и не знает.

Диоклей склонил голову.

— Именно так. А особенно на этом побережье, где большинство жителей — финикийцы, а не эллины. Китион, ближайший отсюда город, — финикийский.

— Финикийцы ничем не хуже эллинов, если судить по Сидону, — сказал Соклей.

— Я не говорю, что они хуже. Они чужеземцы, — ответил келевст. — На месте финикийского капитана, я бы лучше сел на мель здесь, чем у Саламина, где живут в основном эллины.

— А я бы лучше вообще нигде не садился, — сказал Менедем. — И не собираюсь сейчас.

На другой день он причал в Китоне, купить свежего хлеба. Город выглядел финикийским — сгрудившиеся близко друг к другу здания, люди в шапках и длинных одеждах. Гортанная арамейская речь преобладала над мягкими восходящими и ниспадающими переливами греческой.

— Я могу понять, что они говорят! — воскликнул Соклей. — Когда мы высадились в прошлый раз, я и половины не понимал, а теперь почти всё.

— Ты же сам на этом языке говорил, — сказал Менедем. — Вот почему. Даже я немного начал их понимать! Но, надеюсь, забуду этот язык, как только мы вернёмся на Родос. Мне он больше тогда не понадобится.

— Не хочу забывать! — ответил Соклей. — Я вообще ничего не хочу забывать.

— А я могу назвать несколько вещей, о которых хотел бы забыть, — сказал Менедем, — и прежде всего, Эмастарт, — он смеясь покачал головой. — С ней с выполнением клятвы у меня проблем не было. Как насчёт тебя, наилучший? Раздразнил мужей в Иудее? Ты-то ведь не давал клятвы.

К удивлению Менедема, брат замялся, закашлялся, и вообще смутился.

— Ты откуда узнал? — спросил у него Соклей. — Говорил с Москхионом или Телефом? Разболтали?

— Они не сказали ни слова, мой дорогой, да я и не думал спрашивать, — сказал Менедем. — Но раз так, спрошу у тебя. Кто она? Хорошенькая? Ты же не стал бы этого делать, если она не очень?

— Её муж хозяин гостиницы, где мы останавливались в Иерусалиме, — нехотя объяснил Соклей. — Её звали Зильфа, — он изобразил что-то, напоминающее улыбку, — глядя на неё, я думал, что она самая прекрасная в этом мире.

Менедем громко расхохотался.

— О, да. Это мне хорошо знакомо. Я пытался тебе говорить, но ты же не слушал.

— Я теперь тоже больше узнал, — ответил Соклей. Ясно было, что он предпочёл бы не знать.

Всё ещё смеясь, Менедем спросил:

— Так в итоге, ты её получил?

— Да, на обратном пути из Энгеди, — в словах Соклея не слышалось особой гордости. — Если бы она не злилась на мужа, мне бы ничего не перепало.

— Все они так говорят, — успокоил Менедем. — Может, они даже сами в это верят. Это даёт им оправдание делать, что хотят. Ну, и как оно?

— Лучше, чем со шлюхой, в этом ты прав, — подтвердил Соклей.

— Ну а то, — согласился Менедем.

— Ты мне разное говорил, — сказал Соклей. — Что-то оказалось правдой, а что-то и нет. Знаешь, потом она разрыдалась, говорила, что лучше бы не делала этого. А до того всё было хорошо, и даже лучше, чем хорошо. Но когда мы закончили… — он покачал головой.

— А, одна из таких. Не повезло тебе нарваться в первый же раз, — Менедем сочувственно положил руку на плечо брата. — Что поделать, бывает.

— Наверное, раз уж случилось со мной, — ответил Соклей. — И это выглядело как игра. Неприятно.

— А почему нет? Что же ещё? — Менедем искренне удивился. — По-моему, лучшая игра в мире, но всё же, только игра.

Соклей с трудом подобрал слова для ответа.

— Это не должно быть только игрой. Это слишком важно. Тогда я ненадолго… думаю, я влюбился. Не знаю, как ещё это называть.

— И такое может случиться, — согласился с ним Менедем. Брат счастливым не выглядел, и Менедем его за это не осуждал. Любовь — опасная страсть, которую насылают на людей боги. Он продолжал: — Не думаю, что ты мог остановиться на полпути.

— А разве похоже, что так? — развёл руками Соклей. — Я рассказал тебе всё как есть, всю историю. Уверен, в ней нет ничего такого, что с тобой не случалось.

— Не в этом дело. Смысл в том, что с тобой раньше этого не случалось.

— Согласен, — нет, брат Менедема вовсе не был этому рад. — Теперь я знаю, в чём прелесть твоей игры. Но лучше б не знал.

— А почему? — спросил Менедем. — Теперь тебе стало труднее задирать передо мной нос?

Непоколебимо-честный Соклей опустил голову.

— Да, это основная причина, другой я не назову. Ещё потому, что не уверен, что и теперь смогу удержаться от чего-то подобного. Надеюсь, что да, но кто знает?

— Да ты особенно не переживай, — сказал ему Менедем. — Ты вырвался. Ты больше никогда не увидишь ни ту женщину, ни её мужа. Никто не пострадал. Так из-за чего ты так расстроился? Причины нет.

Соклей был столь же неуклонно щепетилен, сколь и честен.

— Я не сказал бы, что никто не пострадал. Если бы ты только видел Зильфу после того… — он плотно сжал губы. Оглядывался назад, на воспоминания, которые совершенно не доставляли ему удовольствия.

Но Менедем повторил:

— Не переживай из-за этого. Женщины просто так иногда развлекаются. Скорее всего, она о тебе и думать забыла на следующий день после того, как ты покинул гостиницу.

— Не думаю, — возразил Соклей. — Мне кажется, она думала, что любила меня, точно так же, как я думал, что любил её. Потом мы возлегли вместе, и это заставило её решить, что муж для неё важнее. И как ей ещё было это выразить? Винить меня в том, что я не то, или не тот, кем ей показался, — он вздохнул.

— И что, даже если и так? — спросил Менедем. — Какая в этом твоя вина? Ты не виновен ни в чём, дорогой, и говорить больше не о чем.

— И говорить больше не о чем, — упавшим голосом повторил Соклей. — Легко тебе говорить, о наилучший. Куда труднее мне убедить себя самого.

Менедем хотел было сказать брату, чтобы не вёл себя как дурак. Учитывая, сколько раз Соклей ему так говорил, Менедем с нетерпением ждал своей очереди. Но прежде, чем слова успели слететь с его губ, подал голос один из моряков на носу корабля:

— Шкипер, по пирсу идут солдаты, чтобы досмотреть нас.

— Благодарю, Дамагет, — вздохнул Менедем. Китион, может, и финикийский город, но, как и весь Кипр, теперь он подчиняется Птолемею. Здешний гарнизон обязан быть настороже. Да, "Афродита" совсем не похожа на корабль из флота вторжения Антигона, однако, на первый взгляд легко могла сойти за пирата. А с критикой Соклея придётся повременить.

— Вы кто такие, что за корабль? — неизбежный вопрос поплыл по воздуху, едва офицер оказался на расстоянии оклика.

— Мы с Родоса, "Афродита", — отвечал Менедем, сопротивляясь желанию завопить в ответ "А ты кто такой?" Ему случалось делать так раньше, и он узнал то, что и должен был знать: острить с типом, который способен создать тебе кучу проблем, плохая идея. Однако, желание оставалось.

— Где вы побывали, и что у тебя за груз? — спросил офицер Птолемея.

— Сидон, потом Саламин, — сказал Менедем. — У нас библосское вино, пурпурная краска, бальзам из Энгеди, несколько сосудов родосских благовоний и оливковое масло.

— Оливковое? — переспросил солдат. — Да ты, наверное, сумасшедший — возить масло на этом маленьком жалком кораблике.

Всякий, услышав об этой части их груза, говорил то же самое. И Менедем давно уже скрипел зубами каждый раз, когда это слышал.

— Ты можешь так думать, о наилучший, но большую часть масла мы уже продали, — сказал он. — Ты не желаешь попробовать то немногое, что осталось?

— Спасибо, нет, — рассмеялся офицер. — Ну ладно, вы, значит, торговцы. Добро пожаловать в Китион, — он развернулся и двинулся назад, в город.

Внезапный металлический лязг в небе заставил Менедема и добрую часть остальных посмотреть вверх. Он был изумлён.

— Это что такое?

— Летучие мыши, — спокойно ответил Соклей.

— Но я не раз видал летучих мышей, — возмутился Менедем. — Они же мелкие, как садовые сони с крыльями. А эти здоровые, туши как у щенков, а крылья прям как у воронов.

— И всё же, это летучие мыши, — упорствовал Соклей. — У них есть носы и нет клювов. У них есть уши. У них крылья голые, и мех вместо перьев. Кто ещё это по-твоему?

— Они чересчур большие для летучих мышей, — настаивал Менедем. — Да ради богов, ещё чуть-чуть, и были бы размером с ястребов.

— Считаешь, что не бывает таких крупных мышей? — спросил Соклей. Прекрасно. Будь по-твоему, мой дорогой. А это большие птички, которые, случайно, в точности похожи на летучих мышей.

У Менедема вспыхнули уши. Чтобы усугубить ситуацию, Соклей заговорил на арамейском с грузчиком-финикийцем. Тот отвечал многословно, указывая в сторону длинных пологих холмов за Китионом. Соклей поклонился в знак благодарности, в точности, как и сам финикиец.

Он опять обратился к Менедему.

— Это летучие мыши, — сказал он. — Они обитают в пещерах и едят фрукты. По крайней мере, так тот парень сказал. Я сам всегда думал, что летучие мыши едят жуков. Хотелось бы мне остаться, узнать побольше про них. Мы можем?

— Нет, — отрезал Менедем. — Тебе, видать, интереснее узнать про летучих мышей, чем про женщин.

Соклей поморщился.

— Я этого не говорил.

Хоть он и не говорил, но Менедем, пристыженный из-за мышей, был рад слегка отомстить. Невредно потрепать перья двоюродному брату (ну, или мех, раз те твари всё-таки мыши).

Соклей давно знал, что, когда злишься на кого-нибудь на акатосе, проблема в том, что тебе от него не уйти. Корабль не слишком большой. Поэтому, хотя он считал выпад Менедема совершенно несправедливым, не мог уйти и надуться. Единственное место, где можно побыть одному — на крошечной передней палубе, но дуться там Соклей позволить себе не мог. Когда стоишь впереди, приходится исполнять долг вперёдсмотрящего.

Так он и делал — всматривался в воды Внутреннего моря, лишь бы не видеть брата. Но первое же, что лезло теперь ему в голову — будь всё иначе, стоял бы здесь Аристид. Соклей винил себя за то, что глаза у него не такие острые, как у погибшего моряка. И виня себя, позабыл про обиду на Менедема.

На следующий вечер, когда "Афродита" подошла к городу Куриону, летучих мышей над головой стало ещё больше. Соклей делал вид, что не обращает на них внимания. Менедем тоже о мышах не заговаривал. Странное перемирие, но всё-таки перемирие.

Менедем даже постарался проявить дружелюбие, спросив брата:

— Что тебе известно о Курионе? Ты ведь знаешь что-нибудь почти обо всех местах, где мы останавливаемся.

— Боюсь, что не об этом, — ответил Соклей. — Курионский царь Стасанор перешел на сторону персов во время кипрского восстания почти двести лет назад. Благодаря его предательству персы выиграли битву на равнинах у Саламина, и восстание провалилось.

— Похоже, город не особенно знаменит, — сказал Менедем. — Что ещё ты знаешь?

Соклей нахмурился, собирая воедино обрывки воспоминаний.

— Курион — колония высланных из Аргоса, — вспомнил он. — Они тут поклоняются странному Аполлону.

— Верно, молодой господин, — склонил голову Диоклей. — Аполлону Гилату.

— Да, Аполлону Леса! Спасибо, — отозвался Соклей. — Я не смог припомнить подробности. Тебе известно больше, чем мне, Диоклей. Будь добр, продолжай.

— Ненамного больше мне известно, — ответил неожиданно засмущавшийся келевст. — Сам я был здесь всего пару раз. Но я знаю, что обычаи поклонения этому богу странные, и что всякий, кто посмеет коснуться его алтаря, будет сброшен вон с тех утёсов, — он указал на отвесные берега к западу от города. Высотой эти скалы не впечатляли, в Ликии и Иудее Соклей видал покруче и выше. Однако, тот, кто свалится с них, умрёт, ударившись оземь, поэтому их высоты достаточно для наказания за кощунство.

Менедем тут же задал пару вопросов, которые показались Соклею поразительно разумными:

— Чего ради кому-то желать прикоснуться к этому алтарю, и как часто находятся такие безумцы?

— На это я ответить не могу, шкипер, — сказал Диоклей. — Всё, что я знаю — только воспоминания, или то, что мне кажется воспоминаниями о пребывании здесь. С тех пор прошло много лет, и я могу ошибаться.

С моря Курион не охраняло ни единой боевой галеры, или Соклей их не видел. Впрочем, он не особо рассматривал окрестности Куриона. Похоже, весь свой флот Птолемей держал в Саламине, поскольку этот порт ближайший к финикийскому берегу, откуда Антигон мог атаковать Кипр. Если правитель Египта и держал в Курионе свой гарнизон, то командир тут попался самый равнодушный. Кроме грузчиков, которые помогли причалить, команде "Афродиты" никто никаких вопросов не задавал.

— Откуда явились вы? — на старомодном диалекте

спросил у них голый киприот, привязывая канат. — Куда изволите направляться?

Менедем отвечал как обычно:

— "Афродита", с Родоса. Возвращаемся домой из Сидона. Дорийская тягучесть речи брата Соклея казалась ещё заметнее после архаичного говора грузчика.

— Родос, говоришь ты, добрый господин? И Сидон? На юг путешествовали вы далеко, и много там лицезрели вы странных вещей. Как по-твоему, среди них которые самые любопытные?

— Я отвечу, если позволите, — сказал Соклей, и Менедем махнул ему, чтобы продолжал. Он продолжил: — В Иудее, земле в глубине Финикийского побережья, есть озеро, полное такой солёной воды, что в ней человек не тонет. Он плавает по поверхности, а голова, плечи и ступни его торчат из воды.

— Фу! Оставь это! — воскликнул киприот. — За простака меня ты считаешь? Как мошенник ты говоришь! Вода есть вода, солёная или пресная. Ты человека бросаешь в неё, и, если не плавает он, на дно уходит и тонет. Иное против природы. Кто сказал тебе подобную ложь?

— Никто мне не говорил, — ответил Соклей. — Я видел сам, своими собственными глазами. Я сам входил в это озеро, и говорю тебе, оно держало меня благодаря огромному количеству соли.

Как ни старался, он не смог заставить киприота поверить.

— Клянусь Аполлоном Гилатом, встречал я таких как ты в минувшие времена, — заявил он. — Всегда у них наготове небыль, которую ни один человек в округе нашей проверить не может. Оставь это, опять тебе говорю я! Меня не уловишь ты подобным бредом и враками.

Соклею хотелось настоять на том, что он рассказал чистую правду. Но он решил не утруждаться, ибо понимал, что только напрасно растратит время, и, в итоге, сам разозлится. Люди легко ведутся на самые абсурдные россказни местных, но не станут доверять чужаку, рассказывающему правду о далёкой стране. Киприот попросил у него историю о необычном, а получив её, отказался верить.

На корму подошёл Москхион.

— Не переживай из-за этого, молодой господин, — сказал он. — Некоторые просто родятся глупцами, и ничего тут не поделаешь.

— Знаю, — согласился Соклей. — Спорить с таким как он — только зря тратить воздух. Он не поверил бы даже тебе и Телефу.

— Вот почему я и промолчал, — склонил голову Москхион. — Смысла не видел спорить, и всё тут. Вовсе не потому, что не захотел тебя поддержать.

— Ну конечно нет, — ответил Соклей. После того, как мы вместе бок о бок дрались там, среди скал, я никогда бы так не подумал. Мы оба обязаны друг другу жизнью, и не поссоримся из-за дурацкого спора с человеком, который, наверное, ни разу не отходил от Куриона дальше, чем на пять стадий.

— У нас ещё есть время до заката, не сходить ли нам на агору? Посмотрим, что там продают. — предложил Менедем.

— Почему нет? — ответил Соклей. — Никогда не угадаешь. Я бы не поставил на то, что мы найдем что-нибудь стоящее, но могу ошибаться. И прогулка по рыночной площади напомнит, что я снова среди эллинов.

Брат склонил голову.

— Да, я подумал о том же. — Он побежал по сходням с кормы на причал. — Пошли.

Курион был не велик, но стар. Даже улицы покрупнее извивались во всех направлениях. Когда-нибудь, подумал Соклей, его перестроят по гипподамовой системе с аккуратной решеткой улиц, которой наслаждались Родос, Кос и другие новые поселения. Тогда как местные знали все направления, чужеземцам приходилось стараться изо всех сил. Наконец, Менедему и Соклею удалось найти агору.

Люди переходили от прилавка к прилавку, разглядывая овощи, фрукты, горшки, кожу, сети, резьбу по дереву, ткани и сотни других вещей. Продавцы расхваливали свой товар, покупатели высмеивали. По площади слонялись разносчики с вином, фигами, жареными креветками и медовыми лепешками. Там и сям собирались группы людей, споря и жестикулируя. Самая обычная картина для любого эллинского города на побережье Внутреннего моря.

У Соклея на глаза навернулись слезы.

— Во имя богов, не думал, что буду так по этому скучать.

— И я, — согласился Менедем. — Посмотрим, что тут у них?

— Конечно, дорогой. Никогда не знаешь, что найдешь. — Они принялись прогуливаться по агоре вместе. Соклей знал, что надеялся найти: череп грифона. То, что он вряд ли мог оказаться в этом забытом богами городишке, его не волновало. Он надеялся и будет надеяться до конца жизни.

Однако, в Курионе не нашлось и следа подобной диковины. Да и любой другой. Агора была сногсшибательно скучна, по крайней мере для того, кто ищет груз для торговой галеры. Здешний мельник или крестьянин, без сомнения, остался бы от нее в восторге.

Поняв, что не найдет ничего, что захочет купить, Соклей начал прислушиваться к разговорам на агоре. Разговоры — вторая по важности причина, по которой люди приходят на площадь. Из-за кипрского диалекта Соклею приходилось прислушиваться сильнее, чем на Родосе. Чем больше слушал, тем легче ему становилось понимать.

Люди говорили о ставках и рисках. Все понимали, в чем он заключается, и со знанием дела рассуждали о шансах того или иного человека. Кроме того, они говорили о цене неудачи, и тоже не называли, какова она будет.

Наконец любопытство Соклея взяло над ним верх. Он подошел к какому-то местному и сказал:

— Прости, о наилучший, могу ли я задать тебе вопрос?

— Без сомнения, чужеземец. Говори.

— Сердечно благодарю тебя. — Как и на Кипре, здешний акцент заставлял Соклея сильнее, чем обычно слышать собственный дорический диалект. Тем не менее, он продолжил: — Что за ставки, о которых все вы говорите?

— Дотронуться до алтаря Аполлона Гилата без ведома жрецов, конечно, — ответил курионец.

Соклей удивленно воззрился на него.

— Но разве это не верная смерть? Разве за это не сбрасывают со скал? — он указал на запад.

— Воистину так, господин. Если кто будет пойман, неизбежно постигнет его такая судьба. Такова цена неудачи.

— В таком случае, кто же захочет совершить подобное безумие? — спросил Менедем.

Пожав плечами, курионец ответил:

— Такова нынче страсть среди молодежи сего города. Собираясь по двое или трое, они поднимаются к храму, и другие свидетельствуют, как один дерзнёт возложить руку на алтарь, а затем все поспешно удаляются.

— Зачем? — спросил Соклей. И снова местный только пожал плечами. Увидев, что у родосцев больше нет вопросов к нему, он вновь вежливо склонил голову и пошел своей дорогой.

А Соклей все скреб в затылке, вопрос не давал ему покоя, как застрявший в зубах кусочек осьминожьего щупальца. Наконец он сказал:

— Кажется, я понял.

— Не могу сказать такого о себе, — ответил Менедем.

— Вспомни Афины больше ста лет назад, когда Алкивиад с приятелями осквернял Элевсинские мистерии и портил гермы у домов. Вероятно, они не желали причинять вред, а просто веселились, пьяные, и играли в дурацкие игры. Вот и здешняя молодежь занята тем же самым.

— Не такая уж это и игра, если попадешься жрецам, — заметил Менедем.

— Интересно, как они охраняют алтарь. Если это лишь игра, то, может, большую часть времени они смотрят в другую сторону… Хотя Алкивиаду не поздоровилось, когда те, кому следовало держать язык за зубами, проговорились.

— Завтра мы уплывем отсюда. Мы никогда не узнаем.

— Зря ты это сказал. Теперь я буду мучиться до конца жизни.

— Не будешь, если сам не захочешь. А меня волнуют товары на этой агоре. Не вижу ничего, что захотел бы увезти отсюда, — Менедем щелкнул пальцами. — А, нет, беру свои слова обратно. Там был один очень хорошенький мальчик.

— Иди ты к воронам, — сказал ему Соклей. Красота мальчиков привлекала его внимание примерно так же, как красота породистой лошади. Он восхищался, но не желал обладать. Думая об этом, он задавался вопросом, не потому ли так случилось, что в юности он никому не нравился. Может быть, то унижение до сих пор уязвляло его.

Про Менедема же, напротив, писали на стенах по всему Родосу: "Менедем прекрасен", "Менедем лучший", "Мальчик Менедем самый красивый". Он знал, что с Соклеем такого не бывало, но большую часть времени проявлял такт, как и сейчас:

— Что ж, мой дорогой, я его заметил. Но, вероятно, у него нет чести, всего лишь ещё один маленький мерзавец с упругой попкой.

Теперь Соклею захотелось защитить мальчика:

— Ты ничего о нем не знаешь.

— Да, но знаю породу. Кое-кто продает вот так свою красоту, — Менедем снова щелкнул пальцами, — поскольку ничего другого у них и нет.

Соклей хмыкнул.

— Что? Думаешь, я шучу? — спросил Менедем.

— Нет, дорогой, вовсе нет. — В юности, когда Менедем просто купался во внимании, а на Соклея никто и не смотрел, он говорил себе, что у брата есть только красота и, повзрослев, он станет бесполезным. Он ошибался, но это не значит, что это его не утешало.

Они возвратились на "Афродиту". Над ними пролетела одна из огромных летучих мышей.

— У неё острый нос, — сказал Менедем. — Как у хорошенького мальчика, о котором я говорил. Как ты думаешь, летучие мыши считают друг друга красивыми?

Поразмыслив, Соклей покачал головой.

— Что я думаю, так это то, что ты очень странный, раз такими вопросами задаёшься.

— Ну, спасибо! — ответил Менедем, словно Соклей его похвалил. И оба рассмеялись.

Некоторые моряки ушли в Курион напиваться. Впрочем, Диоклея не волновало, что придётся их собирать.

— Я об этом даже не думал, — сказал он, когда с этим было покончено. — Ведь никто не хочет застрять в этом жалком местечке.

Что идеально выражало отношение Соклея к Куриону. Он был рад, когда ранним утром торговая галера покинула городок. Конечно, им придётся на ночь остановиться в каком-нибудь другом маленьком кипрском городе, может даже меньше, чем Курион, но сейчас ему не хотелось об этом думать.

Было почти безветренно, Диоклей командовал гребцами, задавая неспешный темп. Неожиданно он указал в сторону недалёкого берега:

— Что это они там делают?

Соклей посмотрел на утёсы западнее Куриона. По гребням маршировала процессия. Нет, маршировали не все — одного, связанного и упирающегося, тащили к краю обрыва. Соклей похолодел.

— Ты это видишь, Менедем? — его голос задрожал.

Брат склонил голову.

— Вижу. — И мрачным тоном продолжил: — Что же, теперь мы видим, как серьёзно жрецы Аполлона Гилата относятся к прикосновениям к своему алтарю.

— Да уж. — Соклей продолжал смотреть, хотя очень хотел отвернуться. Процессия подошла к краю обрыва. Акатос находился довольно далеко в море, поэтому происходящее приходилось наблюдать не только в миниатюре, но и в жутком безмолвии. До ушей Соклея доносился лишь звук хлопающих о борт корабля волн, да мерные удары вёсел.

Что они говорили там, на вершине скал? Проклинали связанного за осквернение алтаря? Или хуже того — сочувствовали ему, говорили, как жаль, что он схвачен, но теперь придётся ему расплачиваться? Как Фукидиду, записывавшему речи, которых он не слышал, Соклею пришлось решать самому, что правдоподобнее и больше подходит к такому случаю.

Потом, внезапно — Соклей не успел понять, как это случилось — связанный полетел вниз с утёса. В одно мгновение сцена на берегу перестала быть тихой. Вопль ужаса и отчаяния несчастного достиг "Афродиты" через целую стадию морской воды. И ужасающе оборвался. Растерзанное тело лежало у подножия утёса, неподвижное, словно в нём никогда и не было жизни. Курионцы, убившие этого человека и довольные хорошо выполненной работой, двинулись назад, к храму, заниматься другими важными делами наступающего дня.

Моряки негромко переговаривались. Даже если кто-то из них и считал, что тот человек сам виноват в осквернении алтаря, тяжело смотреть на такую смерть, и нельзя это счесть добрым знаком. Диоклей тронул амулет Геракла Защитника, который носил, чтобы отвести от себя зло.

Соклей перешёл назад, на корму, и поднялся наверх. Тихим голосом произнёс:

— Рад я, что мы ничего не купили на агоре этого Куриона.

Теперь, чтобы взглянуть на тело, лежавшее на берегу под утёсами, Менедему пришлось оглянуться через плечо. Спустя мгновение, он снова перевёл взгляд на Соклея и медленно опустил голову.

— Да, — сказал он. — И я.

Перед "Афродитой" над горизонтом медленно поднималась Анатолия, позади уходил в море Кипр. Между ними корабль был один посреди бесконечности. Менедем правил от Пафоса, что на западной оконечности Кипра, к далёкой Анатолии. Это делало путешествие по открытому морю длиннее, чем если бы они ползли вдоль северного берега Кипра, зато на несколько дней сокращало дорогу обратно на Родос.

— Эге, — произнес Соклей. — Похоже, все идёт хорошо.

— Да, неплохо, — ответил Менедем. — Но я уже слышу, как отец ругает меня за то, что я выбрал этот маршрут, — вздохнул он. Чем ближе к Родосу, тем чаще он думал о доме. Он не слишком торопился встретиться с отцом, и какая-то его часть не торопилась увидеть и вторую жену отца. Но какая-то часть очень даже желала вновь повидать Бавкиду, и он точно знал, какая именно.

Соклей поднялся на корму и указал далеко вперёд.

— Отличный ты выбрал курс. Оставив побережье Ликии там, ты проскочил большую часть моря, где кишат пираты.

— Жаль, что я не могу проскочить его полностью. Если бы я мог проплыть прямо с Кипра на Родос, так бы и сделал. Тогда нам вообще не пришлось бы беспокоиться о пиратах.

— Возможно, — ответил Соклей. — Но если бы ты мог так легко пересечь открытое море, не думаешь, что и пираты могли бы?

Менедем об этом не подумал. И хотел бы, чтобы и двоюродный брат тоже не думал.

— Иногда твой разносторонний взгляд — это зло, а не достоинство, дорогой мой.

— Куда катится мир, если нельзя сказать правду, чтобы не услышать в ответ одни придирки? — Соклей возвёл глаза к небу, будто ожидая, что оттуда снизойдут Зевс или Афина и провозгласят его во всем правым.

Но ничего такого не случилось. Может, это доказывало, что Соклей ошибается. А может, то, что боги занимались где-то делами поважнее. Или вообще ничего не доказывало… Менедем отогнал эту мысль до того, как она окончательно сформировалась. И все же, хотел бы он, чтобы хоть раз бог, любой, явил себя ему на земле или прямо ответил на молитву. Так ему было бы куда легче поддерживать в себе веру, пусть искреннюю, но не особенно глубокую.

Так и не позволив себе обдумать этот вопрос, Менедем спросил:

— А как звали того нечестивца, что говорил, будто жрецы придумали богов, дабы заставить людей вести себя как следует?

— Критий, — сразу ответил Соклей. — Он уже девяносто лет как умер, но ты прав, он был нечестив, и не только в этом вопросе.

— Один из приятелей Сократа, да?

Соклей поморщился.

— Да, он какое-то время учился у Сократа, но они разорвали отношения, когда он совершил что-то постыдное, а Сократ публично обличил его.

— Вот как. — Менедем этого не знал. Ему нравилось дразнить Соклея насчет Сократа, но ответ на какое-то время закрыл все возможности. Он видел, что брат пристально наблюдает за ним. Соклей раскусил, что за игру затеял Менедем, а значит, лучше пока её отложить. Когда соперник предвидит, что сейчас полетят стрелы, и вполовину не так весело.

Менедем сосредоточился на управлении "Афродитой". Указав, как ранее Соклей, на вздымавшиеся вдалеке горы Ликии, он сказал:

— Вид красивый, но лучше бы их тут вообще не было.

— Согласен, дорогой, — Соклей прекрасно его понял. — Если бы не они, от ликийцев было бы намного меньше бед. Эти горы прячут разбойников, а устья рек, бухточки и мысы скрывают пиратские корабли. — Он помрачнел. — До этого путешествия я никогда не сталкивался с разбойниками.

— Это потому, что ты мало передвигался по суше, — сказал Менедем. — И никто бы не стал, если бы мог этого избежать.

— В море тоже небезопасно, — возразил Соклей. — Мы прочувствовали это на своей шкуре в прошлом году, когда пираты украли череп грифона.

— Они не хотели его красть. Просто так вышло. Знаю, что потеря не даёт тебе покоя, но они этого не желали. Хочу тебе напомнить, что они собирались украсть наши деньги и все, что имеет какую-то ценность, а нас самих убить или продать в рабство, или потребовать выкуп. Потеря черепа — это блошиный укус по сравнению с тем, что могло бы произойти.

У брата хватило совести устыдиться.

— Да, ты прав, конечно. Не помню, чтобы когда-либо говорил иначе, но если так, прости меня. Но скажу тебе, этот блошиный укус страшно зудит.

— Да знаю, ты говоришь об этом по поводу и без. Со временем от этих слов тоже начинаешь чесаться.

Менедем испугался, не слишком ли он прямолинеен. Иногда, если его погладить против шерсти, Соклей мог дуться нескольку дней, но сейчас лишь произнес:

— Мне так жаль, не буду больше обременять тебя своим присутствием, — и с видом оскорбленной египетской кошки ушел с кормы. Менедем вздохнул. Он несомненно перестарался и теперь должен как-то вернуть Соклея в хорошее расположение духа.

Но пока ему нужно управляться с кораблем, морем и приближающимся ликийским побережьем, а значит, брату придется подождать. Соклей прав в одном: как ни одна армия никогда не изгоняла разбойников с ликийских холмов, так и ни один флот не вычищал пиратов на побережье. Жаль, что "Афродита" не тригемолия, как бы ликийцы боялись её!

Но сейчас он находится на торговой галере, и ему следует проявлять осторожность. К концу дня из моря поднялась гористая местность, высокая и темная от густого леса. Он мог бы попробовать найти город. Мог, но не стал этого делать. У него достаточно еды. Он взял на борт в Пафосе много воды. Он мог позволить себе провести ещё одну ночь в море. Мог и так и сделал.

Матросы не ворчали, только не в виду этого побережья. Может, когда-нибудь люди смогут плавать напрямую от Кипра на Родос. Был бы способ избегнуть хватки ликийских пиратов. Менедем задумался, можно ли на акатос погрузить достаточно хлеба, сыра, оливок, воды и вина для столько долгого плавания. Возможно. А возможно и нет. Появится дополнительный риск, он усмехнулся. В море всегда полно рисков.

Солнце закатилось, и якоря плюхнулись в море. Моряки поглощали припасы, запивая их разбавленным вином. Блестящая выпуклая луна светилась на юго-восточном небе. С наступлением сумерек на небе зажглись звезды. Блуждающая звезда Зевса висела низко на юго-западе. Немного к востоку от него сияла блуждающая звезда Ареса, входящая в созвездие Скорпиона и находилась близко к своему сопернику, красному Антаресу. Блуждающая звезда Кроноса, жёлтая как оливковое масло, светила с юга, немного к западу от Луны.

В ночной тишине набирал силу храп. Соклей пришел с кормы, завернулся в гиматий и растянулся рядом с Менедемом. Вообще-то он пока не хотел спать. Показывая на блуждающую звезду Ареса он прошептал.

— Интересно, почему сейчас звезда намного тусклее, чем весной. Раньше она легко затмевала Антарес. А теперь… — он покачал головой.

— Мне откуда знать, — проворчал сонный Менедем. — Потому, что так, да и всё. Хочешь подняться на небо и посмотреть?

— С радостью, если бы мог.

— Да, если бы. Но поскольку не можешь, может, тогда поспишь?

— Ладно, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил Менедем.

Когда он проснулся следующим утром, на востоке за "Афродитой" начинал пробиваться рассвет.

— Прикосновение розового рассвета, — пробормотал Менедем и улыбнулся, потом зевнул, потянулся и поднялся на ноги. Чуть вздрогнув от холода, взял смятый хитон, который использовал как подушку, надел. Солнце скоро согреет, но ночь холодна. Он подошёл к поручням и помочился во Внутреннее море.

Соклей всё ещё храпел. Он, казалось, как лёг прошлой ночью, так больше и не пошевелился. Диоклей проснулся, поглядел на Менедема с гребной скамьи, где устроился на ночь, и кивнул. Занимался день, моряки понемногу просыпались. Наконец, когда солнце едва встало над горизонтом, Менедем махнул тем, что уже встали, и они принялись будить остальных.

Он потряс за плечо Соклея, чтобы разбудить и его. Брат что-то сонно пробормотал, потом испуганно подскочил, широко открыв глаза. На мгновение в них мелькнул животный страх. Потом рассудок вернулся, а с ним вместе и гнев.

— А чего ты просто не вонзил в меня копьё? — возмутился Соклей.

— Может быть, в другой раз, дорогой, — Менедем постарался говорить поласковее, чтобы ещё подразнить Соклея. Судя по тому, как тот хмурился, это сработало.

Они позавтракали ячменными лепёшками с маслом и сильно разбавленным вином. Моряки, кряхтя от усилия, налегли на подъёмник, поднимая якоря. Их вытащили из воды и закрепили у носа. Менедем проверил ветер. Это оказалось несложно — ветра, можно сказать, и не было. Он вздохнул. Гребцы сегодня отработают свою плату.

Он велел Диоклею поставить по восемь гребцов на борт — достаточно, чтобы держать скорость, но не слишком много, на случай, если свежие руки понадобятся, чтобы удирать от пиратов или же отбиваться. Менедем сплюнул в подол туники, отгоняя недоброе предзнаменование.

Как случалось часто, рыбацкие лодки разбегались от "Афродиты". Им достаточно было одного взгляда на многоножку галеры, рассекающую воды Внутреннего моря, и они видели в ней пиратский корабль. Менедема это всегда огорчало. Впрочем, если бы сам он правил одним из этих мелких судёнышек, то тоже бежал бы прочь от "Афродиты". Всякий, кто рискует свободой и жизнью своей команды — просто глупец.

Утро уже переходило в день, подул ветер и Менедем приказал опустить парус. Он сомневался, что оно того стоило — парус то наполнится ветром и потянет акатос вперёд, то спустя минуту ветер снова стихает, и парус обвисает, как пустая кожа на брюхе у толстяка после того, как его полис попал в осаду и сдался после длительной голодовки.

— Вот чума! — пробормотал он, когда ветер спал в четвёртый раз за половину часа. — Как девчонка, которая соблазняет и не даёт.

Соклей, стоявший достаточно близко, его услышал.

— Я так и думал, что ты это скажешь, — произнёс он.

— Не смею тебя разочаровывать.

Он ещё продолжил бы в том же духе, но Москхион, чья очередь была наблюдать, крикнул с носа:

— Из-за мыса показался корабль. Боги, нет, два корабля! Справа по носу! — и он указал в ту сторону.

Взгляд Менедема метнулся туда, куда указывал Москхион. И всё же, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы разглядеть корабли. Две галеры, мачты опущены, борта и даже весла окрашены в зеленовато-синий, на фоне моря и неба их не просто заметить. Ни один честный шкипер так свой корабль не покрасит.

Соклей увидел то же самое.

— Пираты, — сказал он таким тоном, будто говорил о погоде.

— Боюсь, ты прав, дорогой, — склонил голову Менедем. Он прикинул скорость, с которой приближались эти длинные низкие галеры, и результат ему не понравился. — Я боюсь, что с таким набухшим корпусом мы не сможем разогнаться как следует. Они нас быстро поймают, и этот чёртов порывистый ветер помешает уйти под парусом.

— Значит, придется сражаться, — сказал Соклей.

— Да, — опять склонил голову Менедем. — Я боюсь, что придётся. — Он стал выкрикивать приказания: Поднять парус! Раздать всем оружие! Все на вёсла! Диоклей, как только у нас на каждой скамье будут гребцы, отбивай быстрый ритм. Мы не можем от них сбежать, но должны набрать как можно большую скорость.

— Точно, шкипер, — начальник гребцов показал в сторону приближающихся пиратских судов, между которыми было около пары плетров. — Как по мне, они малость поторопились. Подождали бы ещё выходить из укрытия, и у нас было бы меньше времени подготовиться.

Мы довольно далеко от берега, может, они опасались, что совсем уйдём, — сказал Менедем. — Раз они допустили ошибку, так докажем им это.

— Это триаконтеры, — заметил Соклей. — Всего по тридцать гребцов на каждом, но посмотрите, сколько ещё людей они взяли для абордажа.

— Ублюдки, — буркнул Менедем. — Хватай мой лук, о наилучший. Твое искусство лучника нам очень пригодится.

— Надеюсь, — ответил его брат. — Но, как бы я ни хотел, я не могу перестрелять их всех.

— Знаю. Я бы тоже хотел, — сказал Менедем. — Но чем больше подстрелишь, тем меньше нам придется отбиваться, когда они к нам полезут на борт.

"Если уж полезут к нам на борт, мы пропали", — подумал он. Как и брат, Менедем видел, как много на пиратских судах людей. Может, команда "Афродиты" и отразила бы нападение одного корабля, но обоих? Ни единого шанса. Вслух он этого не сказал, но по лицу Соклея видел, что тому это тоже понятно.

Парус заскользил вверх. Гребцы заспешили по местам. Свободные от гребли приготовили копья, мечи, топоры и дубинки, сложив их там, где можно быстро схватить. Все следили за триаконтерами, приближавшимися к торговой галере. Они тоже понимали, что от такого количества нападавших им не отбиться. Но они уже попадали в стычки на море, и Менедему всегда удавалось что-нибудь сделать, чтобы все остались живы и на свободе.

Что ты станешь делать на этот раз? — спрашивал он себя. И найти мог только один ответ: всё, что смогу. Вслух же сказал:

— Соклей, отвяжи с кормы лодку, а потом иди на нос и стреляй. Если выиграем, может потом за лодкой вернёмся, если нет… — он пожал плечами и обернулся к Диоклею. Брат подчинился. — Увеличь ещё ритм. Только не показывай им всё, на что мы способны, пока не стоит. Дай им подумать, что мы медленнее и неповоротливее, чем на самом деле.

— Понял, шкипер, — келевст возвысил голос, чтобы его все услышали: — Навалитесь, олухи! Если хотите ещё раз развлечься с родосскими шлюхами, делайте, что говорит капитан и я. А ну, навались! Риппапай! Риппапай! Риппапай! — и он задал ритм, колотя молоточком в медный квадрат.

"Афродита", словно собравшись с силами, бросилась навстречу пиратам. Гребцы на акатосе, конечно, не видали противника — они глядели назад, на Менедема и Диоклея. Келевст поступил мудро, напомнив им, чтобы подчинялись приказам. И гребцы полагались на него и на шкипера, доверяли им стать их глазами и разумом. На доверие они ставили свою жизнь и свободу. По беспокойству на лицах некоторых, они это тоже знали.

А потом у Менедема не осталось времени жалеть гребцов. Он повёл галеру прямо навстречу двум триаконтерам. На неё зло и пристально смотрели глаза, изображённые на носах кораблей пиратов. Их тараны взрезали море, поднимая белую пену. Вёсла падали и вздымались — не так слаженно, как на "Афродите", но довольно споро. Оба корабля шли быстрее акатоса. "Но не настолько уж", — сказал себе Менедем. — "Надежда есть".

— Я принесу тебе в жертву что-нибудь ценное, отец Посейдон, — пробормотал Менедем, — если позволишь мне добраться до дома. Обещаю тебе. — Он почти каждый день заключал сделки со смертными, так почему бы не попробовать и с богами?

На море все происходит неспешно. "Афродита" и пираты сближались быстрее, чем рысящие лошади, но до встречи оставалось ещё стадий двадцать — двадцать пять, то есть около четверти часа. У Менедема было время поразмыслить. И у пиратских капитанов тоже, вне всякого сомнения. Менедем подозревал, что знает, как они будут действовать: сохраняя дистанцию между собой, сначала засыпят "Афродиту" стрелами, а потом приблизятся и возьмут на абордаж с обоих бортов одновременно. Учитывая численный перевес, вряд ли их постигнет неудача.

В том, что касалось ответных действий, думы его были мрачнее, чем хотелось бы.

Корабли пиратов приближались. Менедем вдруг услышал крики, увидел блеск солнца на мечах и наконечниках копий. Крики, кажется, не на греческом, но оно и не важно. Когда в прошлом году в Эгейском море их торговую галеру атаковало пиратское судно, на нём оказалось немало эллинов. Они прежде всего — пираты.

Он правил "Афродиту" прямиком на ближайший триаконтер: на тот, что слева. Как пиратский корабль, а за ним и другой, ни меняли курс, Менедем с ловкостью бывалого морехода доворачивал рулевое весло, и носы опять указывали друг на друга.

— Ты решил таранить их, шкипер? — спросил Диоклей. — Теперь выжать из гребцов всё, что можно? Думаю, они способны ещё прибавить, хотя и сейчас выкладываются изо всех сил.

— Посмотрю, что станут делать пираты, и решу, — сказал Менедем. — Не прибавляй скорость, пока я тебе не крикну, независимо от происходящего.

— Понял, — в голосе келевта не прозвучало и тени сомнения, что бы он сам ни думал. И за это Менедем был ему благодарен. Если Диоклей выкажет беспокойство, это, наверняка, передастся гребцам, что сделает плохую ситуацию ещё хуже.

С ближнего пиратского корабля начали стрелять лучники. Стрелы плюхались во Внутреннее море, совсем немного не долетая до "Афродиты". Менедем с кривой усмешкой опустил голову. Лучники всегда начинают стрелять чересчур рано. Впрочем, вскоре стрелу начнут уже жалить. Ещё больше стрел вметнулось в воздух. Недолёт, но уже совсем близко.

Только что время не имело большого значения, и вот уже счёт пошёл на удары сердца, Менедем резко повернул "Афродиту" вправо, нацелясь тараном в борт второму пиратскому кораблю, который он до сих пор игнорировал.

— Давай, Диоклей, таранная скорость! — крикнул он.

— Понял! — без колебаний отозвался келевт. И ускорил ритм: — Ну, парни! Вы можете! Риппапай! Риппапай! Риппапай!

Даже бронзовый Талос долго такого ритма не выдержит. Задыхаясь, обливаясь потом, гребцы отдавали все силы. И акатос внезапно словно взлетел над морем.

Единственным преимуществом Менедема было то, что он знал, что делает, а пиратские капитаны — нет. Будь шкипер ближайшего корабля внимательнее и приготовься он к чему-то неожиданному со стороны "Афродиты", то ему следовало протаранить её, когда та развернулась к его товарищу. Он даже это попробовал, но опоздал на пару ударов сердца, прежде чем начинать разворот, да и внезапный рывок торговой галеры тоже стал для него сюрпризом. И его триаконтер прошёл всего в паре локтей за кормой "Афродиты".

Две стрелы просвистели позади Менедема, но он даже не обернулся. Он надеялся, если его сразят, Диоклей отбросит его тело в сторону и доведёт до конца атаку на пиратский корабль. Менедем направил галеру в точку между носом триаконтера и местом крепления мачты.

Кормчий пиратского корабля должен был начать разворачиваться к "Афродите" или от неё, чтобы таран акатоса пришелся по касательной. Чернобородый разбойник должен был так сделать. Он, возможно, даже успел бы — несмотря на внезапность времени было достаточно. Но Соклей с неверояной скоростью быстрой послал в него три стрелы. Две из них пролетели мимо, но третья попала в шею. Кормчий завопил, схватился за горло и забыл, что надо править триаконтером.

— Эгей! — ликующе вскричал Менедем.

Другой пират отпихнул в сторону раненого кормчего и схватил рулевые вёсла. Слишком поздно. Счёт уже пошёл на удары сердца, а второй корабль опоздал. Менедем услышал их крики, увидел разинутые рты, широко распахнутые глаза… и тут таран врезался. Один из пиратов попытался веслом оттолкнуть акатос — но это все равно что соломинкой отгонять злую собаку.

Хрясь! Менедема качнуло. Три горизонтальных острия тарана впились в борт триаконтера, ломая шипы и пазы соединений, морская вода хлынула в образовавшиеся щели когда-то непроницаемого корпуса.

— Табань! — крикнул Диоклей, и гребцы, ожидавшие этой команды, немедленно подчинились. Сердце Менедема гулко колотилось. Если таран застрял, пираты со своего смертельно раненого корабля могут перебраться на "Афродиту", и, возможно, ещё выиграют эту схватку. Но он облегчённо выдохнул — обошлось. Менедем развернул акатос к второму пиратскому кораблю.

Взвыл гребец, пронзённый стрелой с тонущего триаконтера, другой занял его место. Менедем возблагодарил богов, что это не случилось во время тарана — ему могло не хватить времени, или удар вышел бы менее эффективным. Он заметил ещё одного раненого моряка, не гребца, скрючившегося и державшегося за пронзённую стрелой икру. Должно быть, его ранило при атаке, а Менедем, чьё внимание сосредоточилось только на цели, заметил это только сейчас.

Стрелки на борту уцелевшего триаконтера продолжали пускать стрелы в "Афродиту". Соклей старался им отвечать. Одна из его стрел просвистела прямо перед лицом пиратского кормчего, отшатнувшегося с испуганным воплем, который Менедем услышал с расстояния двух плетров между галерами.

Он также слышал крики о помощи с протараненного корабля, погружавшегося всё глубже в воду. На дно морское корабль не уйдёт, поскольку сделан из дерева. Но вёсла уже бесполезны, весь корпус залит водой. И они на расстоянии многих стадий от берега. Сам Менедем, отличный пловец, возможно, отсюда до земли и доплыл бы. Но многие моряки вообще не умеют плавать.

Второй пиратский корабль мог бы снять с тонущего команду, но этот триаконтер и так переполнен. А кроме того, если он приблизится к тонущему собрату — придётся замереть неподвижно, ожидая тарана от "Афродиты".

Хорошенькая проблема у того шкипера, — подумал Менедем. И он, и капитан второго пирата, осторожно маневрировали — оба корабля теперь не в лучшем состоянии, и гребцы на обоих измучены. Однако, триаконтер всё же быстрее, и Менедему не мог за ним угнаться. Немного погодя он бросил эти попытки, боясь совсем истощить силы своих моряков — тогда они останутся на милость пиратов.

Пока они маневрировали, протараненный корабль продолжал тонуть. Вскоре пираты с него болтались в море, цепляясь за вёсла и всё, что могло плавать. Их крики звучали бы более жалостно, если не знать, что, обернись всё иначе, они людей с торговой галеры не пожалели бы.

Ветер начал усиливаться, на море поднялись волны, и пиратский корабль стал погружался в воду быстрее. Барахтающиеся пираты поднимались на гребнях волн и скользили вниз. Менедем проверил ветер послюнявленным пальцем.

— Как ты думаешь, ветер ещё продержится? — спросил он Диоклея.

— Надеюсь что да, — старший гребец склонился к ветру. Он пошевелил губами, будто бы пробуя его на вкус, затем кивнул. — Да, шкипер, думаю, продержится.

— Я тоже так думаю, — Менедем начал громко отдавать команды, — опустить парус с рея, думаю, эти грязные воры получили то, что хотели. Если оставшийся корабль попытается преследовать нас, мы заставим их пожалеть об этом ещё раз.

Все радовались, измученные, но счастливые. Теперь уже ветер с большей силой гнал галеру вперёд по морю, и Диоклей уменьшил частоту ударов. Менедем оглянулся через плечо. Конечно, один триаконтер спешил к другому, снимать людей. Никто на борту уцелевшего корабля, похоже, даже и не думал про "Афродиту". А если пираты о ней всё же думали — погоня будет долгой. Да и дополнительный вес нескольких десятков людей замедлит ход триаконтера.

Соклей прошёл на корму, помочь моряку, которого ранили в ногу. Менедем считал, что брат разбирался в лечении куда хуже, чем тот сам думал, но тут и лучший лекарь не сделал бы больше. Соклей извлёк стрелу и перевязал рану. Больной, казалось, был признателен за помощь, и Менедем полагал, что вреда Соклей не причинил.

Ещё Соклей отлично пострелял.

— Эгей! — ещё раз окликнул Менедем. — Того пирата, что стоял у рулевых весел, ты очень вовремя подстрелил.

— Я мог бы расправиться с тем мерзавцем быстрее, если бы два раза не промахнулся, — ответил Соклей. — На самом деле, я почти мог до него доплюнуть, но мои стрелы летели мимо, — он выглядел крайне недовольным собой.

— Не бери в голову, — ответил Менедем, — Ты попал в него, и это главное. Они потеряли драгоценное время и не смогли подстроиться под наш удар или уклониться от него. Мы ударили прямо в борт и с максимальной силой. Так таран наносит наибольший урон.

— Думаешь, второй погонится за нами? — спросил Соклей.

— Не знаю, увидим. Надеюсь, что нет, — ответил Менедем. — Я обещал Посейдону богатую жертву, если он выведет нас. Придется исполнить обещание, когда вернёмся на Родос.

— Бог её заслужил, — согласился брат. — А ты заслужил похвалу за свое мореходное искусство. — Он крикнул гребцам: — Ещё раз "ура!" капитану, ребята!

— Эгей! — зашумели они.

Менедем широко улыбнулся и оторвал от весла одну руку, чтобы помахать ею, потом оглянулся назад: второго пиратского корабля не видно. Он не только не преследовал их, но и вообще скрылся за горизонтом. Менедем ничего не сказал — пока ещё рано. Да, он не видит триаконтер, но с него ещё могут разглядеть мачту и парус "Афродиты", а потому продолжим плыть вперёд и посмотрим, что будет дальше.

Ветер свежел, и Менедем, наконец, снял людей с вёсел и пошёл только под парусом. Он подумал, что и пираты сделают то же самое — иначе их гребцы совсем из сил выбьются. Он всё оглядывался назад и по-прежнему не видел никакого паруса.

Наконец он позволил себе вздох облегчения:

— Я думаю, что они уже не гонятся за нами.

— Euge! — снова закричали моряки.

— Как твоя нога, Каллианакс? — с тревогой спросил Соклей.

— Болит так, что хуже некуда, молодой господин, — ответил моряк. — И думаю, ещё долго будет болеть, — тягучий дорический акцент у него был сильнее, чем у многих других. — Ведь не бывает так, чтобы не болело, если подстрелят. Но во имя богов, когда же оно перестанет.

— Это понятно. Но она горячая? Воспалённая? Рана гноится?

— Нет, ничего такого, просто болит.

— Если она не опухла, не покраснела и не загноилась, значит, заживает как следует. Продолжай поливать её вином.

Каллианакс скривился.

— Легко тебе говорить, нога-то не твоя. От вина её жжёт огнем.

— Знаю. Но оно помогает. Ты хочешь лишиться долгосрочного выигрыша из-за недолгой боли? Если рана загноится, ты можешь умереть. Наверняка, ты уже видел подобное.

— Ну, да, но не думаю, что сейчас так будет, — возразил Каллианакс.

— Прошу, не рискуй, — сказал Соклей. Моряк неохотно склонил голову. Соклей решил присматривать за ним: некоторые люди по привычке думают лишь о сегодняшнем дне, забывая о завтрашнем. Он знал это, но не понимал.

Менедем рассмеялся, когда Соклей выразил это вслух.

— Могу привести тебе на это пару причин.

— Просвети же меня, о наилучший.

Менедем только рассмеялся ещё громче.

— О, я тебя знаю, мой дорогой, ты меня не обманешь. Когда ты такой вежливый, это значит, что я не могу тебя просветить. Некоторые люди глупы, вот и всё. Они не станут думать о следующем месяце, даже если дашь им по голове.

— Но они глупы от рождения, или их просто не обучили должным образом? — спросил Соклей.

Он ожидал определенного ответа, так его учили. Но Менедем сказал:

— Думаю, и то, и другое. Некоторые люди глупы, как я уже сказал. Они будут вести себя глупо, хоть учи их, хоть нет. А про остальных, кто знает? Может, кому-то из них можно объяснить, что глупость, а что нет.

Соклей хмыкнул. Неопределённый ответ брата тем не менее оказался вполне разумным.

— Справедливо, — согласился он и хотел уйти.

Но Менедем сказал:

— Погоди, я не закончил.

— Да? Ну, продолжай.

— Спасибо за разрешение. — Саркастическая улыбка Менедема внушала опасения. — Если награда, которую получаешь сегодня, достаточно велика, никто не станет волноваться о завтрашних бедах. После того как Александр выбрал Афродиту прекраснейшей и вручил ей яблоко раздора, предпочтя её Гере и Афине, он в награду заполучил себе в постель Елену. Думаешь, он переживал о дальнейшей судьбе Трои? Вряд ли.

— Опять ты все свел к женщинам, — сказал Соклей. Менедем не выпуская из рук рулевых весел, сделал вид, что кланяется. Но Соклею после недолгого размышления пришлось признать: — Да, вероятно это правда.

— Значит, я тебя просветил?

— Полагаю, да.

— Хорошо, — ухмыльнулся Менедем. — Если снова возникнут такие сложности, просто скажи мне. Я все объясню.

— Да ну тебя к воронам, — буркнул Соклей, отчего Менедем рассмеялся ещё сильнее.

"Афродита" зашла ещё в несколько городков на Ликийском побережье, не столько ради торговли, столько из-за того, что города, охраняемые гарнизонами Птолемея, были единственными безопасными местами для ночевки в этой части света. Если к закату ни одного города не попадалось, галера проводила ночь в море подальше от берега.

Другой причиной, по которой родосцы не особо торговали в городах Ликии, была надежда следующей весной отвезти свои товары в Эгейское море и выручить за них больше, чем могли получить поблизости. Финикийские купцы иногда сами возили досюда свой товар, но лишь немногие добирались до полисов самой Эллады.

Один из офицеров Птолемея в Мире купил пару амфор библосского для своего симпосия.

— Такого ребята ещё не пили, — сказал он.

— Полагаю, что да, — согласился Соклей. — И как тебе тут служится?

— Как служится? — солдат состроил гримасу отвращения. — Если миру потребуется клизма, её следует воткнуть прямо сюда. — Соклей с Менедемом расхохотались. — Ликийцы просто шакалы, и ничего более, но, если их всех перебить, толку не будет, эти горы тут же наполнятся другими шакалами в человеческом обличье. Эта страна просто создана для разбойников.

— И пиратов, — добавил Соклей, и они с Менедемом по-очереди поведали о своей стычке.

— Вам повезло, — сказал офицер, когда они закончили. — Не сомневаюсь, что вы хорошие моряки, и команда у вас прекрасная, но всё равно — вам повезло.

— Я предпочитаю думать, что мы действовали умело, — скромность никогда не входила в число недостатков Менедема.

Соклей сухо сказал:

— Я тоже предпочитаю так думать, но нам, безусловно, повезло, и мы застали пиратов врасплох.

— Мы родосцы, — заявил Менедем. — Если не можем разделаться с подобным сбродом, то и свободы своей не заслуживаем. Наш друг, — он кивнул солдату, — хотел бы вычистить горы, а я хотел бы сделать то же самое с побережьем и сжечь все триаконтеры, пентеконторы и гемолии, что нам попадутся.

— Было бы хорошо, — согласился Соклей.

— Было бы чудесно, — согласился и офицер. — Кажется, ты забыл дышать.

Менедем надул щеки, как лягушка по весне. Соклей и офицер рассмеялись.

— Однако, печально, хоть и неудивительно, что большая часть этого города построена в пятнадцати-двадцати стадиях от моря, — сказал Менедем. — Все тут ждут пиратов, принимают их как должное и даже города планируют с этим расчетом. А это неправильно, как вы не понимаете? — он говорил с несвойственной горячностью.

— Нет, правильно, если стоит цель уберечь город от разграбления, — возразил офицер Птолемея.

— Я понимаю, что говорит мой брат, — сказал ему Соклей. — Он хочет сказать, людям следует бороться с пиратами, вместо того чтобы принимать их как неотъемлемую часть жизни. И я с ним согласен. Ненавижу пиратов.

— О, да я тоже согласен с тем, что людям следует делать. А вот что они на самом деле сделают — совершенно другая история.

Как бы Соклею ни хотелось поспорить с этим, он не мог.

Остаток пути вдоль побережья Ликии прошёл гладко. Один триаконтер, правда, выскочил из устья реки, когда "Афродита" проплывала мимо, но предпочёл с ней не связываться — одиночный пиратский корабль, даже с большой абордажной командой в дополнение к гребцам, вряд ли справится с захватом торговой галеры.

— Трусы! — вопили моряки с "Афродиты", когда триаконтер развернулся обратно к берегу. — Псы шелудивые! Бесхребетные евнухи!

К неимоверному облегчению Соклея эти выкрики не заставили пиратов повернуть назад. Позже он спросил Менедема:

— Зачем они кричат такое? Они что, в самом деле хотят драться с проклятыми ликийцами?

— Не думаю, — ответил брат. — Надеюсь, что нет. Но разве ты не станешь браниться, если враг решит, что не хочет иметь с тобой дела? Хочешь сказать, ты так никогда не делал?

Поразмыслив, Соклей тряхнул головой.

— Нет, не хочу. Но постараюсь больше так не делать. Это просто неразумно.

— Возможно, но и что с того? Люди не всегда разумны. Даже не всегда хотят быть разумными. Порой, ты этого не понимаешь, если хочешь знать мое мнение.

— Люди должны хотеть быть разумными,

— Офицер Птолемея правильно сказал, чего люди должны хотеть, и чего они хотят, это разные вещи.

До Родоса оставался день пути или чуть больше, если к западу от Патары, где они купили ещё окороков на продажу, ветер не будет благоприятным.

— Я подумывал зайти в Кавн, — сказал Менедем, — но к воронам его. Хочу поскорее оказаться в родном полисе.

— Не стану с тобой спорить, — ответил Соклей. — Мы покажем неплохую прибыль, которая станет ещё лучше, когда мы продадим всё, что привезли из Финикии. Никто не сможет сказать, что мы плохо поработали на востоке.

— Ха! — мрачно ответствовал Менедем. — Похоже, ты знаешь моего отца хуже, чем ты думаешь.

Соклей всегда считал, что в проблемах Менедема с отцом отчасти виноват он сам, но знал, что, если сказать об этом брату, тот только разозлится. Поэтому он вздохнул, пожал плечами и склонил голову, пробормотав:

— Может, ты и прав.

Моряки радостно зашумели, узнав, что Менедем намерен плыть прямиком на Родос. Они тоже хотели домой. Когда северный ветер становился неустойчивым, они сами требовали место на вёслах. С ветром или без него, "Афродита" шла, легко рассекая воды Внутреннего моря, как нож — нежное варёное мясо.

Раненая нога не давала Каллианаксу грести. Опираясь на древко копья, он занял место вперёдсмотрящего. Торговая галера всего пару часов как отошла от Патары, когда он закричал:

— Парус! Парус! Прямо по курсу парус!

— Только бы не проклятые богами пираты, не так близко к Родосу, — простонал Менедем и сжал рулевые весла так, что побелели пальцы.

Та же мысль пришла в голову и Соклею. Он стоял на корме неподалёку от Менедема и Диоклея и, как они, пристально глядел на корабль. Помогало то, что солнце у них за спиной. И…

— Мне кажется, он приближается как-то необычайно быстро? — пробормотал Соклей пару минут спустя.

— Это да, — в ответе брата слышалось удивление. — Никогда наяву не видел, чтобы что-то так быстро двигалось. — Он крикнул: — Ради богов, готовьте оружие! Кто бы там ни был, им нас так просто не взять!

Но тут с носа раздался крик Каллианакса:

— На ней фок-парус, шкипер!

— Отставить оружие! — крикнул Менедем. Галера, настолько большая, чтобы иметь кроме паруса на главной мачте ещё и фок, достаточно велика и для того, чтобы нести команду, которая одним махом справится с "Афродитой". На самом деле, это скорее военный корабль, чем пиратский.

Прикрыв глаза ладонью, Соклей заметил:

— А что за знак нарисован на её парусах. Это… это разве не родосская роза? — он сомневался, боясь ошибиться.

Но Менедем, чьи глаза, пожалуй, были острее, чем у брата, склонил голову.

— Она, во имя богов! — на этот раз он крикнул с радостным облегчением. — Один из наших кораблей, парни!

Моряки приветственно завопили и захлопали в ладоши. Однако, спустя мгновение, Менедем продолжал, уже гораздо спокойнее:

— Однако, что за корабль? Не просто трирема — иначе на палубе толпились бы вооружённые моряки, а скамьи гребцов были бы защищены досками от попадания стрел и ядер из катапульты. А для любого другого этот корабль слишком большой и быстрый. Во имя богов, что же это такое?

Соклея озарило.

— К воронам меня, если это не твоя тригемолия, мой дорогой.

— Ты так думаешь? — в голосе Менедема нечасто можно было услышать трепет. — Правда так думаешь?

— А что же ещё? Корабль совсем новый, посмотри, какая светлая у него обшивка.

Что бы это ни был за корабль, но он заинтересовался "Афродитой". Когда он подошёл поближе, Соклей заметил, что на нем три ряда вёсел. Команда убрала задние верхние скамьи гребцов-таламитов, чтобы мгновенно опустить убрать мачту, рей и грот, но пока этого не сделала. Офицер с носа корабля прокричал неизменный вызов.

— Что вы за корабль?

— "Афродита" с Родоса, возвращаемся домой из Финикии, — крикнул Менедем. — А у вас что за корабль? Это, часом, не тригемолия?

— Вы точно с Родоса, если знаете это название, — ответил офицер. — Да, это "Dikaiosyne".

— "Правосудие", — пробормотал Соклей. — Хорошее имя для охотника на пиратов.

Офицер продолжил:

— "Афродита", говорите? А кто у вас капитан, не Менедем ли, сын Филодема?

— Это я, — гордо сообщил Менедем.

— Это же ты придумал такой корабль? Так сказал адмирал Эвдем.

— Я, — ещё горделивее ответил Менедем и ухмыльнулся Соклею. — Теперь я знаю, каково это, увидеть своего ребенка, хоть от меня даже ни одна рабыня не беременела.

Соклей фыркнул и ухмыльнулся в ответ.

Глава двенадцатая

Менедем вместе с Соклеем шел по бедному кварталу в юго-западной части Родоса, недалеко от городской стены и кладбища к югу от нее.

— Хотел бы я не иметь подобной обязанности, — со вздохом сказал Менедем.

— Знаю и чувствую то же самое, — отозвался Соклей. — Тем важнее исполнить её как следует.

— Согласен, — снова вздохнул Менедем.

На улице играли голые тощие дети. Ещё более тощие собаки грызлись из-за какого-то мусора, с опаской поглядывая на детей. Может, боялись, что те начнут швырять в них камни, а может того, что окажутся в чьем-то горшке над очагом. В этой части города такое беспокойство имело под собой основания. Из таверны вышел шатающийся пьянчуга, бессмысленно поглазел на Соклея и Менедема, затем повернулся к ним спиной, задрал тунику и помочился на стену.

— O pat! — окликнул Менедем, указав на одного из детей. Точно так же, "Мальчик!", он обратился бы к рабу.

— Чего надо? — подозрительно спросил мальчуган лет восьми.

— Где дом Аристайона, сына Аристея?

Мальчик принял придурковатый от рождения вид. Не зная, вздохнуть ли ещё раз или расхохотаться, Менедем вынул из-за щеки обол и протянул влажную монетку. Мальчик шустро схватил её и сунул в рот. Его приятели завопили от гнева и зависти.

— Меня, меня! Ты должен был спросить меня!

— Вот, ты получил деньги, — дружески сказал Менедем. — Теперь ответь на вопрос, или я выбью из тебя всю дурь.

Такой язык мальчишка понимал хорошо.

— Иди два квартала, потом поверни направо. Он будет на правой стороне, рядом с домом красильщика.

— Хорошо, благодарю тебя. — Менедем повернулся к Соклею. — Пойдем, дорогой. И берегись собачьего дерьма, не стоит наступать на него босыми ногами.

— Не стоит, — согласился Соклей.

Найти дом красильщика оказалось нетрудно: его выдавала вонь застарелой мочи. Рядом стоял маленький аккуратный домик, который, как и множество других домов в этой части города, служил также и лавкой. На прилавке стояли горшки, не особенно изящные, но крепкие и ровные. Менедем задался вопросом, насколько вонь из красильни вредит торговле горшечника. Помочь она точно не могла.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил горшечник — лысеющий седой человек лет пятидесяти. За исключением бороды он выглядел постаревшей копией Аристида.

— Ты Аристайон, сын Аристея? — удостоверился Менедем.

— Да, это я. Боюсь, ты рассердишься на меня, о благороднейший, но я не знаю ни тебя, ни твоего друга. — Менедем и Соклей представились, и усталое лицо Аристайона осветилось радостью. — Конечно! Капитан и тойкарх Аристида! Клянусь богами, мой мальчик много рассказывал о вас! Я не знал, что "Афродита" уже вернулась, вы его опередили.

Менедем вздрогнул. Все оказалось даже труднее, чем он думал.

— Боюсь, потому мы и пришли, о благороднейший, — сказал он, а Соклей склонил голову.

— Я не понимаю, — сказал Аристайон, но внезапно его глаза наполнились страхом. Он вздрогнул, будто Менедем грозил ему оружием. — Вы хотите сказать, что-то случилось с Аристидом?

— Мне жаль, — с несчастным видом ответил Менедем. — Его убили разбойники в Иудее. Мой двоюродный брат был с ним, когда это случилось, он тебе всё расскажет.

Соклей поведал о бое с иудейскими разбойниками. Ради отца Аристида, он сказал, что тот получил удар копьем в грудь, а не в живот, и умер на месте.

— Уверен, он не почувствовал боли. — Соклей не обмолвился о том, что перерезал Аристиду горло, а просто закончил: — Нам всем очень его не хватает, не только его острых глаз, которые заметили приближающихся разбойников, но и его самого. Он был прекрасным человеком. Я всем сердцем хотел бы, чтобы все вышло иначе. Он храбро сражался, и ранили его не в спину. — Это была абсолютная правда.

Аристайон слушал, не говоря ни слова, лишь пару раз моргнул. Он слышал слова Соклея, но не понимал. Менедем положил на прилавок кожаный мешочек.

— Вот его плата за все путешествие. Знаю, она не заменит вам Аристида, но мы можем сделать лишь это.

Аристайон будто во сне потряс головой.

— Нет, это неправильно. Вам следовало вычесть то, что он уже потратил.

— Не волнуйся об этом, — сказал Менедем. — Во-первых, он тратил очень мало, берег серебро. Во-вторых, это наименьшее, что мы можем сделать, чтобы выразить свое отношение к твоему сыну.

— Когда он умер, все на "Афродите" очень горевали, — сказал Соклей, и это тоже была правда.

Когда он умер. Теперь Аристайон не только услышал, но и осознал. Со стоном он достал из-под прилавка нож. Кряхтя от усилий и от боли, он кое-как отрезал в знак горя прядь седых волос, и она упала на прилавок. Менедем взял нож и добавил к ней собственную. Соклей поступил так же: прядь, которую он отрезал в Иудее, уже начала отрастать, и он без колебаний пожертвовал ещё одну.

— Из моих сыновей выжил только он, — отстраненно сказал Аристайон. Другие двое умерли ещё в детстве. Я надеялся, что он займёт мое место. Может, так бы оно в конце концов и случилось, но он всегда хотел в море. И что же мне теперь делать? Во имя богов, о наилучшие, что мне теперь делать?

Менедем не мог ему ответить и посмотрел на Соклея. Его брат кусал губы, едва не плача. Очевидно, и у него нет ответа. Порой ответов просто не существует.

— Я оплакал отца, — продолжил Аристайон. — Мне было тяжко, но все же это естественный порядок вещей, когда сын оплакивает отца, но когда отец оплакивает сына… Лучше бы я сам умер. — Слезы, катившиеся по его щекам, блестели на солнце.

— Мне жаль, — прошептал Менедем, и Соклей склонил голову. Да, на некоторые вопросы нет ответа.

— Благодарю вас, о благороднейшие, за то, что известили меня, — с вымученным достоинством сказал Аристайон. — Не выпьете ли вы со мной?

— Конечно, — согласился Менедем, больше всего желавший поскорее убраться отсюда. Соклей вновь молча склонил голову. Он хотел исчезнуть ещё сильнее, чем Менедем, если такое вообще возможно. Но им следовало исполнить долг.

— Подождите немного, — попросил Аристайон и скрылся в жилой части дома. Через мгновение он вернулся с подносом, на котором стояло вино, чаша для смешивания, вода и ещё три чаши. Наверное, он сделал их сам, уж очень они напоминали горшки, которые он продавал. Смешав вино, он налил Менедему и Соклею, затем совершил либатий богам. Братья последовали его примеру.

— За Аристида, — сказал он.

— За Аристида, — отозвался Менедем.

— За Аристида, — повторил Соклей. — Если бы он не заметил разбойников, мы все могли бы погибнуть в Иудее, и много раз до этого, в море. Он был очень полезен на корабле, и мне будет его не хватать. Всем будет его не хватать.

— Благодарю тебя, благороднейший, за добрые слова. — Аристайон поднял чашу и выпил. Менедем и Соклей тоже выпили в память о своем товарище. Вино оказалось лучше, чем ожидал Менедем. Как и горшки Аристайона, оно было наилучшего качества из того, что можно купить за скромную цену.

— Никак не пойму, почему так происходит, — сказал Соклей. — Почему хорошие люди умирают молодыми, а дурные живут и живут. — Менедем понял, что тот думает сейчас о Телефе. Соклей сделал ещё глоток и продолжил: — Мудрецы много размышляли об этом.

— Такова воля богов, — сказал Аристайон. — У стен Трои Ахилл тоже прожил недолго, но люди до сих пор слагают о нем песни. — Он прочел первые строки "Илиады": — Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…

Соклей часто препирался с Менедемом о том, заслуживают ли "Илиада" и "Одиссея" столь почетного места в жизни эллинов. Он не всегда был самым тактичным из людей, а временами, особенно в погоне за правдой, становился одним из самых нетактичных. Менедем приготовился пнуть брата, если ему вздумается завести философский спор, но тот лишь снова склонил голову и пробормотал:

— Истинно так, о благороднейший. Так и Аристид не будет забыт, пока жив кто-то из нас, знавших его.

Менедем сделал долгий глоток из своей чаши, беззвучно прошептав Соклею "Euge". Брат только слегка пожал плечами, как бы говоря, что не сделал ничего, достойного похвалы, а всего лишь вёл себя соответственно случаю. Для Менедема это оказалось более чем достаточно. Лишь позже он задумался, не был ли он несправедлив к Соклею.

Братья позволили Аристайону вновь наполнить свои чаши, затем попрощались с ним.

— Благодарю вас ещё раз, о благороднейшие, за то, что пришли рассказать мне… рассказать то, что следовало, — сказал отец Аристида.

— Это наименьшее, что мы могли сделать, — ответил Менедем. — Только жаль, что нам пришлось.

— Да, — тихо согласился Соклей. По отстраненному выражению глаз было ясно, что он снова среди тех иудейских камней. — Да, очень жаль.

В последний раз выразив свои соболезнования Аристайону, они покинули лавку горшечника, и не успели далеко отойти, когда позади раздался женский крик.

— Должно быть, Аристайон рассказал жене, — поморщился Менедем.

— Да, — согласился Соклей. Они прошли ещё несколько шагов, и он продолжил: — Давай возвратимся в твой дом или в мой и напьёмся. У нас ведь больше нет на сегодня дел?

— Нет ничего такого, что не подождёт, — Менедем обнял Соклея за плечи. — Я думаю, это самая мудрая твоя мысль за весь день, наилучший.

— Но будем ли мы думать так же наутро? — спросил Соклей.

Менедем пожал плечами.

— Это же будет утром. Тогда мы об этом и позаботимся.

* * *

Соклей открыл глаза и тут же пожалел. Ему больно было смотреть на льющийся через ставни солнечный свет. Голова раскалывалась. Мочевой пузырь готов был лопнуть. Он полез под кровать за ночным горшком. Облегчившись, Соклей подошёл к окну, отворил ставни и, выкрикнув: "Берегись!", чтобы предупредить прохожих внизу, выплеснул содержимое горшка на улицу.

Потом, всё ещё еле двигаясь, он спустился по лестнице и сел в прохладном внутреннем дворике. Спустя пару минут во двор сунула курносое личико рыжеволосая Фракийка, рабыня семьи Соклея. Он ей помахал и увидел, что она прикидывает, нельзя ли удрать, сделав вид, что не видит его. Решила, что не получится, и подошла к нему.

— Что хотите, молодой господин? — спросила она по-гречески с заметным акцентом.

Время от времени он брал её в постель. Она подчинялась ему, но не наслаждалась, и потому Соклей не делал этого чаще. Не это было у него на уме и сейчас.

— Принеси мне чашу хорошо разбавленного вина и ломоть хлеба, — приказал он.

На её лице отразилось облегчение.

— Я делаю, — сказала она и поспешила прочь. Другие просьбы она исполняла не столь охотно. Соклей не стал даже пялиться на её зад, пока она удалялась в сторону кухни — доказательство того, что вчера он чересчур много выпил. Она мгновенно вернулась с вином и ячменной лепешкой.

— Вот. Лепешка только что из печи.

И правда, ещё тёплая.

— Спасибо, — сказал Соклей, и сделал жест, будто отсылает её прочь. — Ступай. Уверен, у тебя полно дел.

Она кивнула, и оставила его в одиночестве. Он откусил лепешку — вкусная и мягкая, как раз то, в чём нуждался его желудок. Он стал понемногу потягивать из чаши вино. Глоток за глотком, и головная боль утихала.

Соклей почти закончил свой завтрак, когда по лестнице спустился отец.

— Радуйся, — сказал Лисистрат. — Ну, как ты?

— Уже лучше, чем было, когда поднялся, — ответил Соклей. — Вино помогло.

— Жаль, что сейчас не весна, — заметил Лисистрат. — Сырая капуста хороша для больной головы, но сейчас не сезон, — он подошёл и сел рядом с сыном. — Я понимаю, почему вы с Менедемом сделали то, что сделали. Потерять человека тяжело. А иногда, ещё тяжелее сказать семье, что его больше нет.

— Да, — Соклей склонил голову. — Его отец стойко держался, а когда мы ушли, мать начала рыдать… — он схватил чашу и допил остатки.

— Да, тяжёлое дело. Очень тяжёлое. — Лисистрат замялся, потом продолжил: — Я слышал, ты, вроде, героем себя показал в той стычке?

— Из лука я не совсем уж плохо стреляю, — пожав плечами ответил Соклей, — но мне надо было сразить больше разбойников. Если бы я сумел, возможно, и не понадобился бы наш вчерашний визит к Аристайону.

Он пожалел, что вина больше нет. То, что он выпил, помогло унять головную боль, но ещё чаша могла бы разогнать его мрачные мысли. Он оглянулся, ища Фракийку, потом решил, что без неё даже лучше. Мужчине, который с утра набирается, к концу дня грош цена.

— Какие у тебя на сегодня планы? — спросил Лисистрат.

— Схожу повидать Дамонакса и рассчитаюсь с ним, — ответил Соклей. — Оливковое масло пошло лучше, чем я ожидал, но если следующей весной мы пойдём к Афинам, я больше не собираюсь заполнять маслом трюм "Афродиты". Это всё равно, что везти пурпурную краску в Финикию. Если сам он этого не понимает, придётся мне объяснить.

— Ясно, — улыбнулся отец. — Думаю, тебе не будет особенно трудно вбить это ему в голову. Мы с дядей Филодемом уже ему объяснили, что этой весной ему просто повезло. Один раз мы ему это спустили с рук, поскольку у его семьи есть долги, но не позволим постоянно, как якорь, топить доходы нашей семьи.

— Хвала! — обрадовался Соклей. — И как он это принял?

— Замечательно хорошо, — сказал Лисистрат. — Он славный парень, двух мнений тут быть не может.

— Ага, особенно когда добивается своего, — ответил Соклей, заставив отца рассмеяться. Он продолжал: — Надеюсь, я там увижусь с Эринной. Она счастлива с Дамонаксом?

— Вроде да, — сказал Лисистрат. — А ты прошлой ночью не слышал? Через несколько месяцев у неё будет ребёнок.

Соклей склонил голову.

— Нет, не слышал. Какая прекрасная новость! Я знаю, как она хочет иметь семью. — Поколебавшись, он спросил: — А если это окажется девочка, они оставят её или избавятся?

— Не знаю, — сказал отец. — Надеюсь, оставят, но выбор тут за Дамонаксом, а не за мной, — казалось, он обеспокоен. — Печально было бы, очень печально — твоей сестре наконец-то родить ребёнка и потерять.

— Согласен. Я именно так и подумал, — ответил Соклей. Однако, отец прав, у них обоих в этом нет права голоса. Он доел остатки ячменной лепешки и поднялся на ноги. — Пойду к ним прямо сейчас. Все цифры у меня записаны на клочке папируса. Может, мне повезёт, и я застану Дамонакса, пока он не ушёл на агору или в гимнасий. Счастливо оставаться, отец.

— Счастливо, — Лисистрат тоже встал и похлопал сына по спине. — Суда по всему, что я слышал, ты всю дорогу был молодцом там, в Финикии. Не будь к себе слишком строг, никто ведь не совершенен. Совершенство — удел богов.

Все говорили Соклею так же. И сам он много раз это себе говорил. Раз приходится повторять, значит, сам он в это не верит. Поверит ли когда-нибудь? Он пожал плечами и направился к двери.

Дом Дамонокса находился в западной части Родоса, неподалеку от гимнасия. Он был значительно больше и богаче дома Аристайона, но на улицу выходили только снежно-белые стены и вход. Дамонакс получал доход с земель за пределами полиса и не нуждался в лавке перед домом.

Жуя купленный у уличного торговца изюм, Соклей постучал в дверь. Он помнил свой визит сюда на свадьбу Эринны, и ещё один — когда показывал Дамонаксу череп грифона. Соклей вздохнул. Возьми он тогда шесть мин серебра у этого человека, ставшего теперь его зятем, и у пиратов в проливе между Эвбеей и Андросом не было бы шанса украсть череп.

Он постучал ещё раз.

— Иду! — крикнул раб на хорошем греческом. Мгновением позже открылось маленькое смотровое окошечко в двери.

— О, приветствую, господин Соклей! — воскликнул он, открывая дверь, — заходи, господин. Хозяин будет рад тебя видеть.

— Спасибо, — поблагодарил Соклей, — надеюсь, Дамонокс в добром здравии? И моя сестра? Я слышал от отца, что она ждёт ребенка.

— Да, всё верно. Они оба в добром здравии. Сюда, господин, сегодня хороший денёк. Почему бы тебе не присесть на скамью во дворике? Сейчас же оповещу хозяина о твоем визите. — Он крикнул во все горло. — Хозяин! Брат Эринны вернулся из-за моря!

"Брат Эринны", насмешливо подумал Соклей. Наверное, именно так будут звать его здесь до конца жизни. Что ж, вполне логично. Он опустился на предложенную скамью и осмотрелся. Первое, что бросилось в глаза — цветочная клумба и огородик с пряными травами. Соклей улыбнулся. Всё выглядело намного лучше, чем когда он был здесь в прошлый раз, прямо как у него дома. Эринна любила возиться с садом, и везде чувствовалась её рука.

Вернулся раб.

— Хозяин сейчас придет. Не желаешь ли вина, господин, оливок, миндаля?

— Миндаля, — ответил Соклей, — благодарю.

Дамонакс и раб одновременно вышли во дворик. Соклей поднялся и пожал руку зятя.

— Радуйся, — приветствовал Дамонакс, обнажая в улыбке белоснежные зубы.

Он выглядел привлекательным и ухоженным, как и обычно, от умащенной душистым маслом кожи исходил сладкий запах. Будь аромат чуть сильнее, это бы раздражало, однако, всего было в меру, показывая, что Дамонакс — любитель роскоши.

— Радуйся, — ответил Соклей, — мои поздравления!

— Благодарю! — улыбка зятя стала шире. Он выглядел довольным и удовлетворенным своей жизнью и женитьбой.

Соклей надеялся, что всё именно так. Поскольку, в этом случае и Эринна, скорее всего, довольна.

— Присядь, о наилучший, чувствуй себя как дома.

— Благодарю, — ответил Соклей. Раб накрыл на двоих и ушел. Соклей попробовал миндаль. — Обжарен с чесноком. Вкусно! — заметил он, кивая Дамонаксу.

— Да, мне он нравится именно в таком виде. Рад, что и тебе тоже, — ответил тот.

Дамонакс завязал разговор о том о сём, его манеры всегда были на высоте. Только спустя четверть часа болтовни и сплетен о том, что произошло на Родосе за время отсутствия Соклея, Дамонакс перешел к делу:

— Надеюсь, твое плавание оказалось удачным и выгодным?

— Думаю, мы получим весьма неплохую прибыль, — ответил Соклей, — хотя большую часть купленного — бальзам, пурпурную краску и вино из Библа нужно ещё перепродать, чтобы понять, какую точно.

— Понимаю, надеюсь, моё масло хорошо покупали? — он напрягся, но изо всех сил старался скрыть это. В этом цель всего разговора, это уж точно.

— Масло хорошее, — ответил Соклей, — мы продали большую его часть в Сидоне. Вот, что мы выручили за него, — Соклей вытащил клочок папируса, на котором рассчитал, сколько именно принесло оливковое масло.

Когда Дамонакс увидел число в конце расчётов, его лицо озарилось.

— Так это же просто чудесно! — воскликнул он, — это даже больше, чем я ожидал. Я смогу покрыть значительную часть своих долгов.

— Рад это слышать, о наилучший, — заметил Соклей, — но всё-таки, я слышал, мои отец и дядя сказали тебе, что вряд ли мы пожелаем ещё один груз оливкового масла, когда отплывем следующей весной. Я сообщаю тебе об этом сейчас, чтобы ты потом не говорил, что это для тебя неожиданность.

— Но почему, если вы так немало за него выручили? — удивился зять, — вы же заработали на этом.

— Да, это так, но не столько, как за остальные товары, более ценные и не такие громоздкие, — ответил Соклей. — И должен сказать, нам повезло, что мы хорошо закончили этот сезон. Сомневаюсь, что мы смогли бы заработать что-то подобное, отправься мы в Афины. Афины экспортируют масло, нет смысла его туда везти.

Дамонакс грустно присвистнул.

— Ты очень откровенен, не так ли?

— Приходится, как же иначе? — ответил Соклей. — Теперь ты часть нашей семьи. Я вёл для тебя дела, и рад, что неплохо справился. Ты должен понять, почему я не слишком верю, что так получится в другой раз. Я не имею ничего против тебя или твоего масла. Вот если большую партию, на крутобоком судне и без огромных каждодневных затрат на гребцов акатоса — прошло бы отлично. Но "Афродита" неподходящий корабль для перевозки масла. Менедем тоже так считает, даже ещё жёстче, чем я.

— Вот как? — сказал Дамонакс. Соклей опустил голову. Дамонакс фыркнул. — И он капитан, и не он женат на твоей сестре.

— Оба эти утверждения справедливы, — согласился Соклей и продолжил, пытаясь смягчить отказ: — Это не со зла, благороднейший, только в интересах дела. Серебро не выпрыгивает из земли, как солдаты, после того, как Кадм посеял зубы дракона.

— О да, понимаю, — его зять криво улыбнулся. — Мои неудачи за последние пару лет очень болезненно научили меня это осознавать.

Сильно ли он разозлился? Не слишком, иначе выказывал бы это более явно. Эллины презирают тех, кто притворяется, пряча чувства. Как доверять такому? Просто никак.

— Можно мне повидать сестру, хоть на пару минут? — спросил Соклей. — Я хотел бы лично её поздравить.

Как супруг Эринны Дамонакс мог ответить "да" или "нет", по своему усмотрению.

— Разумеется, что тут такого, ведь ты её брат, — пробормотал он. — Почему бы нет?

Он велел рабыне привести жену с женской половины дома.

Судя по тому, как быстро она явилась, Эринна надеялась, что брат захочет её повидать.

— Радуйся, — сказала она, беря его за руку. — Рада видеть тебя.

— Я тоже рад, дорогая, — ответил он. — Выглядишь хорошо. Я рад. И я очень рад, что у тебя будет ребёнок. Несказанно обрадовался, когда отец сообщил.

Она улыбнулась, глаза радостно засияли. Высвободив правую руку, положила её на живот, и Соклей заметил, что её хитон начал немного оттопыриваться.

— Кажется, пока всё в порядке, — сказала она. — Ещё до того, как ты уйдёшь в плавание следующей весной, у тебя появится племянник, — она даже не рассматривала, что может родиться девочка.

— Было бы здорово, — ответил Соклей, а дальше он не знал, о чём говорить. Когда рядом стоял Дамонакс, слышащий каждое слово, они с Эринной не могли говорить так, как в родительском доме. С его стороны было глупо на это надеяться. Судя по выражению лица сестры, она тоже так думала. Соклей вздохнул. — Я лучше пойду. Замечательно, что у тебя будет ребёнок. Я вам обоим помогу его баловать.

На это Дамонакс снисходительно усмехнулся. Эринна улыбалась, но когда Соклей направился к двери, казалась разочарованной. Его это удивило. Он знал, что она, как и он сам, хорошо понимает, что им не поболтать, как в прежние дни. Тогда какой смысл притворяться?

Потом понял — она думает "ты можешь выйти за эту дверь. Можешь пойти в город, куда угодно". Эринна — почтительная жена, а это значило, она должна сидеть здесь. Такие ограничения раздражали её ещё в доме отца. Теперь для неё как для замужней женщины, они стали ещё суровее и жёстче.

— Береги себя, — сказала ему вслед Эринна.

— И ты, моя дорогая, — ответил Соклей. — И ты.

И он, не оглядываясь, заторопился прочь.

Филодем сидел в андроне, попивал вино, ел оливки. Менедем, выходя из дома, хотел было сделать вид, что не заметил, как ему машет рукой отец. Да, хотел, только духу у него не хватило. Он остановился и махнул в ответ.

— Радуйся, отец, — сказал он. — Чем могу быть тебе полезен?

— Поди сюда, — голос Филодема звучал повелительно, как и обычно. — Ты ведь прямо сию минуту не спешишь идти напиваться или развратничать?

Менедем разозлился. Отцу вечно казалось, что он делает что-то плохое. Иногда, конечно, такое случалось, но не всегда же.

— Иду я, — он старался ответить со всем возможным достоинством. — Но на самом деле, я собирался на агору, а совсем не пить, и не к шлюхам.

— Легко такое сказать, — закатил глаза к небу Филодем. — Я всё равно не могу проверить.

Судя по его тону, вопрос проверки был сущей мелочью.

Угостившись оливкой из миски, стоявшей перед отцом на столе, Менедем попробовал отразить удар:

— Это ты тут сидишь над чашей вина.

— Да, но хорошо разбавленного, — парировал отец. — Хочешь попробовать и убедиться?

— Нет, неважно это, — ответил Менедем. — Ты зачем меня звал? — "если не только для придирок", — добавил он про себя. От такого лишь хуже будет.

— Зачем я тебя звал? — переспросил Филодем и отхлебнул вино, возможно, скрывая смущение. А Менедем усомнился, была ли вообще причина или это только чтобы его позлить. Наконец, Филодем произнёс: — Звал поговорить о восточном маршруте. Да, вот для чего. Как думаешь, не стоит ли нам ходить туда каждый год?

Менедем вряд ли мог отрицать, что это законный вопрос.

— Мы-то можем, господин, — сказал он, — только я не думаю, что это будет разумно. Кажется, разгорается война между Антигоном и Птолемеем. В наши дни каждый корабль, направляющийся в Финикию, подвергается риску.

Филодем усмехнулся.

— Если так, то и "Афродиту" нам не следовало посылать.

— Может быть и не следовало, — согласился Менедем.

На это отец не просто фыркнул, а заморгал в изумлении.

— И это говоришь ты? Ты, кто пару лет назад повёл корабль в Сиракузы через карфагенскую осаду?

Менедем с пылающими ушами опустил голову.

— Да, отец, это я говорю. При переходе "Афродиты" до Сиракуз опасность была только одна. Как только мы прошли мимо карфагенского флота — мы в безопасности. Но на пути отсюда до Финикии риск есть на каждом шагу — и от пиратов, и от македонских генералов. Мы попали в переделку, и, думаю, так будет с любым кораблём на этом маршруте. Мы выбрались, а удастся ли это другим… Кто знает.

— Может быть, ты, в самом деле, начинаешь понемногу взрослеть, — пробормотал Филодем, скорее себе, чем Менедему. — Кто бы мог подумать?

— Отец, — нарушил молчание Менедем, он не хотел ссориться без необходимости, а потому продолжил разговор о борьбе наследников Александра: — А сестре Александра Великого удалось выбраться из Сард? Когда мы отплыли на восток, поговаривали. что она хочет сбежать от Антигона к Птолемею. Позволил ли ей это Одноглазый? Мы вообще ничего не слышали об этом ни на пути в Сидон, ни обратно.

— Клеопатра мертва. Я ответил на твой вопрос?

— Ого! — воскликнул не слишком удивленный Менедем. — Так Антигон прикончил её?

— Он это отрицает. Но когда она попыталась покинуть Сарды, его наместник помешал ей. А позже её убили собственные служанки. Они бы не сделали такого без приказа наместника, а тот бы не приказал, не будь на то воля Антигона. Потом он публично казнил их, конечно.

— Мда, — Менедем цокнул языком. — Соклей это предсказал, как только мы услышали, что Клеопатра хочет вырваться из лап Антигона. Она не соглашалась выйти за него замуж и была слишком ценна, чтобы отдать другим соперникам. — Он вздохнул. — Теперь из родни Александра не осталось никого. Эти македоняне просто кровожадные ублюдки.

— Они такие, — склонил голову Филодем. — А твой двоюродный брат — умный парень.

Что значило "ты-то нет". Отец этого не добавил, но Менедем всё равно услышал, и это ранило, как и всегда. Потом Филодем встрепенулся, как пёс, учуявший запах. — Или ты говоришь, что нам нельзя вернуться в Сидон, потому что ты сделал так, что любому кораблю нашей семьи теперь закрыт путь в Сидон? Чью жену ты на этот раз совратил? Командира гарнизона?

— Да ради богов, ничью, — сказал Менедем.

— Неужели? — но Филодем смягчился раньше, чем Менедем успел как следует разозлиться. — Я знаю, ты не врёшь про свои интрижки. Обычно ты ими упиваешься. Ну ладно тогда. Это хорошая новость.

— Я же говорю, не было у меня там чем упиваться, — ответил Менедем. — Это Соклей связался с женой трактирщика в Иудее, а не я.

— Соклей… твой брат… соблазнил чужую жену? — удивился отец. Менедем склонил голову. Филодем хлопнул себя ладонью по лбу. — Папай! Куда катится молодёжь?

— Примерно туда же, куда и вы, и те, кто жили до вас, — усмехнулся Менедем. — Аристофан сто лет назад жаловался на молодое поколение.

— И что с того? — парировал Филодем. — Он был афинянин, всем известно, какие они. А ты и твой кузен — родосцы. Порядочные люди. Разумные.

— А как насчёт Нестора в "Илиаде"? Он тоже возмущался молодым поколением.

Вопрос заставил Филодема задуматься. Он тоже любил Гомера, не меньше, чем сын. Любовь к "Илиаде" и "Одиссее" Менедем перенял у отца. Лучшее, что смог выдать в ответ Филодем:

— Нельзя сказать, что мы, эллины не пошли под откос со времён героев.

— Возможно и так, — сказал Менедем. — Насчёт "под откос" — как много речей на Ассамблее произнёс Ксанф, пока я отсутствовал?

Отец ответил ему кислым взглядом. Ксанф из поколения Филодема, он даже его друг, а ещё он — жуткий зануда, и Филодем не может это отрицать, но надо отдать ему должное, и не пытается.

— Ну, может быть, и слишком много, — ответил он и, опередив Менедема, добавил: — И да, он повторяет одно и тоже каждый раз, как меня увидит.

— А как поживает Сикон? — спросил Менедем. — Я не успел ещё пожелать ему доброго дня, но прошлым вечером угри были очень хороши, ты согласен?

— Угрей я всегда любил, — сказал Филодем. — Сикон — самый лучший повар, — он снова закатил глаза. Повара имели заслуженную репутацию домашних тиранов.

— Он до сих пор не ладит с твоей женой? — осторожно поинтересовался Менедем. Чем меньше при отце упоминать о Бавкиде, тем лучше. Тут он был уверен, но игнорировать её вражду с Сиконом никак не мог. Когда эти двое ссорились, никто во всём доме не мог остаться в стороне.

— Они… пока они не так хорошо ладят, как могли бы, — ответил Филодем.

— Тебе пора с этим что-то сделать, отец, — Менедем снова воспользовался шансом перейти в наступление.

— Вот погоди, когда у тебя будет жена… Когда тебе самому придётся иметь дело с темпераментным поваром, тогда и посмотрим, — возразил Филодем. — Пусть лучше эти двое орут друг на друга, чем на меня.

По мнению Менедема, это были оправдания труса.

— Лучше пусть прекратят орать, — сказал он. — Тебе следует быть пожёстче.

— Ха! — произнёс отец. — Сколько раз я пытался быть пожёстче с тобой? И много ли мне с того пользы?

— Не я гонялся за женщинами этим летом, — сказал Менедем. Отец только фыркнул на это оправдание, но сын продолжал: — И не я загрузил на "Афродиту" уйму оливкового масла. А я не только его продал, но и выручил невероятно хорошую цену.

— Я тебе уже говорил, такого больше не повторится, — сказал Филодем. — Дамонакс и его семья нуждались в серебре от продажи этого масла. Иногда бывает деваться некуда. Родне иногда приходится помогать.

Суда по брошенному на Менедема взгляду, думал он не об одном Дамонаксе.

— С твоего позволения, отец… — попрощался Менедем и вышел из андрона, не подождав, чтобы узнать, позволяет ли Филодем. Так же поспешно он покинул и дом. Если отец его и окликнул, он не прислушивался.

"И почему я расстроен? — думал он. — Что бы я ни делал, ему всё не так. И, зная, что никогда не смогу ему угодить, почему из-за этого огорчаюсь? — Однако, ответ был ясен. — Он мой отец. А если мужчина не может порадовать собственного отца — что он вообще за мужчина?"

Вокруг него прыгали и клевали что-то в пыли воробьи. Менедем замахнулся на одного, тот на пару локтей отлетел, а потом опять продолжил клевать. А тобой отец тоже недоволен — собираешь мало зёрна? Воробей скакал так и этак. Пустельги его беспокоят, хорьки или змеи, только не отец. Эх птичка, ты не знаешь, как тебе повезло.

Стоял тёплый солнечный день, и ставни на верхних окнах открыли, чтобы впустить свет и воздух. Оттуда слышалась музыка — Бавкида негромко пела, пока пряла шерсть. И песня была из тех, которые поют девушки, чтобы скоротать время за не слишком интересной работой. И в голосе, хоть и звонком, не было ничего необычного.

Но этот звук заставил Менедема пожелать закрыть уши воском — как Одиссей, когда тот плыл мимо сладко поющих сирен. Кулаки Менедема сжались так, что ногти вонзились в ладони. Когда ты зол на отца, от этого ещё хуже… а он так часто бывает зол. Он вылетел из дома прочь, словно за ним гнались фурии. И, может, так и было.

* * *

Соклей вошёл в забитый товарам склад Химилкона на пристани и приветственно кивнул финикийцу.

— Мир тебе, мой господин, — сказал он по-арамейски.

— Мир и тебе, — на том же языке ответил торговец, возвращая поклон. — Твой раб надеется, что скромное обучение языку, которое он тебе преподал, хоть капельку пригодилось в твоём путешествии.

— Так и есть, — Соклей нарочито кивнул вместо того, чтобы склонить голову. — Твой слуга явился сюда, чтобы высказать благодарность за твою неоценимую помощь.

Химилкон вздёрнул густые чёрные брови.

— Ты говоришь теперь куда лучше, чем когда уходил в Финикию. Не только более бегло, но и произношение улучшилось.

— Я думаю, это потому, что так много пришлось говорить и слушать, — ответил Соклей, по-прежнему на арамейском. — Но я бы не смог с этом справиться, если бы ты не помог мне в начале пути.

— Ты так добр, господин, добрее, чем нужно, — на лице Химилкона было всё то же оценивающее выражение. Он почесал свою чёрную кудрявую бороду. — Я думаю, большинство людей и не справились бы. Особенно это относится к ионийцам — они считают, что все должны знать греческий, и не особенно стремятся изучать чужие языки.

— Это не совсем так, — ответил Соклей, хотя знал, что это в значительной степени верно. — Даже Менедем выучил несколько слов пока был в Сидоне.

— Правда? — Химилкон опять вздёрнул брови. — Он, наверное, встретил там симпатичную женщину?

— Это нет, вернее, я так не думаю, — Соклей был слишком честен, чтобы врать финикийцу. — На самом деле, это я повстречал там симпатичную женщину. Правда, в Иерусалиме, а не в Сидоне.

— Неужели? Ты меня удивил, — сказал Химилкон. — Вот уж не думал, что в Иудее встречаются хорошенькие женщины, — он не потрудился скрыть усмешку. — Ты заметил, какие странные и нелепые обычаи у тамошних обитателей?

— На своём боге они помешаны, это точно, — отозвался Соклей. — Однако, мой господин, что о них беспокоиться? Им никогда и ничего не добиться, раз они отрезаны от моря на своём маленьком и никому не нужном клочке земли.

— Ты, как иониец, можешь так говорить, — ответил Химилкон. — Твой народ никогда не имел никаких проблем с иудеями. А вот мы, финикийцы — да.

— Расскажи мне об этом, мой господин, — попросил Соклей.

— Был, например, такой случай. Мелкий иудейский царек женился на дочери царя Сидона. Её звали Иезавель, и она хотела продолжать молиться своим богам, живя среди иудеев. Разрешили они ей это? Нет! А когда она всё-таки попыталась, убили её и скормили собакам. Её, царскую дочь и жену царя! Скормили собакам! Можешь представить, что это за народ такой?

— Ужасно, — ответил Соклей. Но история его не сильно удивила. Он с легкостью мог представить, как иудеи вытворяют подобное и продолжил: — Но я полагаю, что они станут более цивилизованными, больше общаясь с нами, ионийцами.

— Может, и так будет, — согласился Химилкон. Наверное он был из тех, кто не любит возражать людям, которые ему нравятся. — Что касается меня, то я поверю в это, только если увижу своими глазами.

Соклей не собирался спорить, тем более что пришёл он только поблагодарить финикийца за уроки арамейского языка. Снова поклонившись, он сказал:

— Твой раб благодарен, что ты выслушал его и теперь должен удалиться.

— Да хранят тебя боги, — ответил Химилкон, кланяясь в ответ. Соклей пошёл на выход со склада мимо полок, набитых сокровищами, и других полок, ещё более плотно набитых всяким хламом. Химилкон, без сомнения, страстно продавал хлам нараве с сокровищами. Торговец до мозга костей.

После темноты логова Химилкона яркое утреннее солнце, сверкающее в водах Великой гавани, заставило Соклея зажмуриться и некоторое время тереть глаза, пока к ним не вернулась способность видеть. Он увидел Менедема, разговаривающего с плотником у причальной стенки в плетре или около того. Приветственно помахав, он пошел к ним.

Менедем хлопнул плотника по спине и попрощался с ним.

— Увидимся, Кхремий.

Затем повернулся к Соклею.

— Привет! Как дела?

— Неплохо, — ответил Соклей, — а у тебя?

— Могли быть хуже, могли быть и лучше, но могли быть и хуже. Это вы с Химилконом так жутко рычали и шипели?

— Я говорил по-арамейски. И ты не можешь отрицать, что моё обучение нам не пригодилось.

— Действительно не могу, — согласился Менедем, — как бы ты соблазнил жену хозяина таверны, если бы не мог говорить на её языке?

— Я не это имел в виду, — ответил Соклей. — Я говорил про пчелиный воск, про бальзам и расшитую ткань, про помощь, которую я тебе оказал в Сидоне. Вот я о чём, а ты? Ничего кроме женщины?

— Я имею право о ней говорить. Я-то с ней не спал, — сказал Менедем. — И вообще я за весь сезон ни с кем не связывался, если не считать шлюх, и не стал бы, поверь. Это ты там весело провёл время.

— Не так уж и весело, — ответил Соклей. — Это было странно и грустно.

Его двоюродный брат затянул печальную любовную песню. Правда, в ней объектом влюблённости был хорошенький мальчик, но это Менедема не останавливало.

— Хватит выть! — оборвал Соклей. — Это было совсем не так.

Нет, само по себе занятие любовью было прекрасно. Он бы с нежностью его вспоминал, если бы после Зильфа не изменила своё отношение. Но она это сделала, и теперь тут ничего не поправить.

— Ну, а как оно было? — ухмыльнулся Менедем.

Не желая ничего говорить в ответ, Соклей перевёл взгляд на море.

— Эй! — произнёс он. — Что там за корабль?

Подобный вопрос всегда привлечёт внимание шкипера торгового судна. Менедем обернулся и тоже посмотрел на море, прикрывая от солнца глаза ладонью.

— Забери меня вороны, если это не "Правосудие" возвращается из похода, — ответил он. — Может, пройдём в военную гавань, посмотрим поближе?

— Почему бы и нет, наилучший? — ответил Соклей, но не сумел удержаться, и добавил: — По пути домой мы едва не посмотрели на него ближе, чем нам хотелось бы.

— Ерунда. Тригемолия создана специально для охоты на пиратов, конечно, она будет подходить к каждой встречной галере и обнюхивать, как собаки друг у друга под хвостом.

— У тебя просто дар вовремя ввернуть острое словцо, — заметил Соклей и кузен досадливо отвернулся от него.

Посмеиваясь они пошли к военной гавани, находившейся чуть севернее от Великой гавани. У обеих построены длинные молы для защиты от ветра и волн. Корабельные доки выстроены в линию, чтобы родосские военные корабли можно было вытаскивать на берег, предотвращая набухание древесины, чтобы корабли оставались быстрыми и легкими. В доках поуже держали триремы-охотники на пиратов, а в широких — квинквиремы, способные сразиться против любого флота, осмелившегося угрожать Родосу.

Менедем указал на "Справедливость", входящую в гавань через северный проход и заметил:

— Для неё не придется строить специальное укрытие, она войдёт туда, куда и трирема.

— Верно, — кивнул Соклей. Тригемолия заставила его задуматься о триреме, полностью избавленной от всего, что могло дать хотя бы драхму лишнего веса. В те дни на триремах устанавливали защиту, за которой гребли верхние гребцы-тараниты, прикрытые от стрел настилом сверху. Но не на "Справедливости", там все оставалось открытым. Кроме того, не вся её палуба была закрытой, что позволяло разместить максимальное количество солдат. От носа к корме шла только узкая полоса настила.

Гребцы "Справедливости" затабанили, остановив корабль прямо напротив укрытия. Из дока вышли обнаженные рабы и привязали толстый канат к кормовой стойке корабля. Один из них обернулся и что-то крикнул внутрь дока. Другие рабы внутри навалились на огромный кабестан, канат натянулся. Мало-помалу они вытянули тригемолию из моря и по наклонной рампе втянули внутрь. Буковые доски защитного фальшкиля заскребли о брусья.

Как только корма корабля вышла из воды, рабы на кабестане остановились. Моряки и солдаты начали покидать "Справедливость", облегчая труд тех, кто вытаскивал корабль. Конечно, относительно облегчая. Соклей не хотел бы утруждать свою спину и толкать одну из огромных ручек кабестана.

Он и Менедем помахали команде тригемолии.

— Приветствую, уважаемые! — крикнул Менедем, — Как прошла охота?

— Хорошо, — ответил моряк, одетый только в набедренную повязку. Он рассмеялся.

— Отплывая с Родоса мы до усрачки напугали одну из наших торговых галер, походившую на пиратскую, пока мы не подошли поближе. Мы уже собрались утопить корабль и отправить экипаж вплавь до Родоса, но они правильно ответили на вопросы и пришлось их отпустить, — произнес от с явным сожалением.

Теперь и Соклей мог посмеяться над этим. Он склонил голову.

— Капитан и тойкарх "Афродиты" к твоим услугам.

— Правда? — Моряк расхохотался и склонил голову в ответ. — Готов поспорить, вы рады, что мы остановились и начали задавать вопросы.

— О да, можно и так сказать, — Согласился Менедем, — Да, можно и так сказать. Как все прошло, когда вы добрались до Ликийского побережья?

— Довольно успешно, — отвечал моряк со "Справедливости", — наш кораблик быстр, как лошадь, скачущая галопом. Мы погнались за одной гемолией, точно пиратской. Обычно эти ублюдки ускользают ото всех кораблей, даже от триремы. Но мы не только удержались за ними, но и догнали в конце концов. В итоге их капитан выбросил корабль на берег. Пираты сбежали в лес и скрылись, но мы высадились на берег и сожгли их корабль.

— Браво! — воскликнул Соклей. — На крест пиратов! На корм воронам!

— Жалко, что вы их самих не сожгли, — добавил Менедем.

— Мы потопили ещё пару других кораблей, вместе с заслуживающих порки отребьем на них, — продолжил моряк, — тот, кто придумал "Справедливость", весьма сообразительный парень, хочу я заметить. А теперь прощайте, друзья, я мчусь глотнуть вина и зайти разок-другой в бордель к мальчикам.

Помахав, с улыбкой он убежал.

— Ну и что ты думаешь об этом, весьма сообразительный парень? — спросил Соклей.

— Я доволен! Пусть пираты теперь берегутся, во имя богов! Вот он, корабль, который им никогда не победить и от которого не скрыться. Надеюсь, что мы построим флот из тригемолий, большой флот. Это сделает жизнь торгового флота гораздо безопасней. А ты что думаешь, дружище?

— Поддерживаю, — ответил Соклей, — немного удачи и твоё имя заслуженно будет жить в веках.

Он ожидал, что теперь кузен ещё больше задерёт нос. Не каждый день от хвалил Менедема, и когда тот удостаивался похвалы, то знал, что она была заслуженной. Но Менедем отреагировал неожиданным образом. Вздохнув он сказал:

— Даже если я стану таким же знаменитым, как Александр, этого будет недостаточно для моего отца. Он останется убежден, что никто никогда не слышал обо мне.

— Должно быть, ты преувеличиваешь, — сказал Соклей, — не может же быть так плохо.

— На самом деле, может быть и хуже. Может и есть, — ответил Менедем.

— Жаль, что так все происходит, — посочувствовал Соклей, — а ведь ты даже не дал ему повода жаловаться в этом мореходном сезоне. Видишь, как удачно всё получилось с твоей клятвой?

— О, да, — в словах брата чувствовался сарказм, а не согласие, — теперь от ругает не только меня, но и все молодое поколение.

— А почему он стал ругаться? — Соклей запнулся, — Ты рассказал ему о Зильфе? — спросил он с тревогой.

— Боюсь, что да, о наилучший. Я сожалею. Ну, то есть, часть меня сожалеет. Он держал тебя за образец добродетели, и мне хотелось показать ему, что ты тоже сделан из плоти и крови, а не отлит из бронзы и не высечен из мрамора. Но он извлёк иной урок. Полагаю, я должен был догадаться, что ничего не выйдет.

— Да, должен был. — Соклей на мгновение разозлился, но гнев быстро прошел. — Ладно, ничего страшного. Уже ничего не поделаешь, и ты ему не солгал. — Он пнул ногой камешек. — Теперь я знаю, в чем искушение, которого не понимал раньше — заставить женщину желать тебя так сильно, чтобы отдаться несмотря на риск. Неудивительно, что тебе нравится ловить рыбку в этих водах.

— Совсем неудивительно, — согласился Менедем. — Хотя на рыбалке ты ешь то, что поймал, а с женщинами все наоборот, то, что ты поймал, ест тебя.

Соклей скривился.

— Зря я это сказал. Я пытался объяснить, что обрел сочувствие к твоим поступкам, и что получил взамен? Двусмысленные шуточки. У тебя в голове один Аристофан.

— О чем это ты, дорогой, — резко отозвался Менедем. Соклей снова скривился. Менедем продолжил серьезнее. — Да, ты прав. Именно этим жены лучше шлюх — они действительно этого хотят. Шлюху может купить любой. Жены — другое дело. Ну, некоторые жены.

— Согласен. Некоторые жёны остаются верными своим мужьям.

— Да, но я говорил не о них. Некоторые жены тоже отдаются первому встречному. На них не стоит тратить время. Взять хоть эту гарпию Эмастарт… — Менедема передернуло. — В этом путешествии вся удача с женщинами досталась тебе.

— Все было не так уж и хорошо.

— А у меня почти совсем плохо, — возразил Менедем. — Я мог бы кое-что улучшить, но… — он тряхнул головой.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего. Вообще ничего. Совсем, — быстро ответил Менедем.

Соклей не сомневался, что брат лжет, но ни за что не расскажет правды.

Из кухни донёсся изумительный аромат, и Менедем последовал за ним, принюхиваясь, как охотничий пес к заячьему следу.

— Что это? — спросил он Сикона, просунув нос в дверь. — Что бы это ни было, ты превзошел сам себя.

— Благодарю, молодой господин, — ответил повар. — Ничего особенного, просто креветки, запечённые с маслом, зирой и луком-пореем.

— И он говорит "ничего особенного". — Менедем вошёл внутрь. — Если бы боги взяли тебя в повара, они стали бы добрее.

— Это так любезно с твоей стороны, — Сикон подцепил в глиняной посудине для запекания одну креветку, ещё в раковине, и протянул Менедему.

— Вот, не хочешь попробовать? До ужина ещё далеко, а ты, наверное, голоден.

— Голоден, — согласился Менедем. Как нередко случалось, его лесть была вознаграждена, и он вышел из кухни, держа креветку за хвост. За порогом помедлил, чтобы очистить панцирь, откусил и блаженно вздохнул. Вкус был так же хорош, как и запах. Лучше просто некуда. Ещё укус — и он дошёл до хвоста. Прикусил, осторожно держа креветку за самый кончик, и мягко потянул изо рта. Плоть с хвоста осталась во рту. Насладившись последним сладким глотком, он бросил наземь обглоданный хвост вместе с панцирем.

— Я надеюсь, ты получил удовольствие.

Судя по тону Бавкиды, она надеялась, что Менедем этой креветкой подавится.

— А. Радуйся, — ответил он юной жене отца. Угощение вдруг показалось не таким уж сладким и сочным. Он продолжил: — Не заметил, что ты вышла во двор.

— Конечно, — сказала она ещё холоднее. — Ты пускал слюни, закрыв глаза.

— Ничего я не пускал, — ответил уязвленный Менедем. — И креветка очень вкусная. Сама убедишься, ужин уже скоро.

— Уверена, Сикон дал тебе креветку исключительно из свойственного ему добросердечия.

Менедем подивился, где Бавкида, такая молодая и, как любая женщина из хорошей семьи, ведущая затворническую жизнь, выучилась подобной иронии.

— А почему же ещё?

— Чтобы задобрить тебя, конечно! — вспыхнула Бавкида. — Пока ты получаешь мелкие подачки, тебе все равно, сколько они стоят. Твой язык доволен, живот доволен, и к воронам все остальное.

— Это несправедливо, — неуверенно возразил Менедем. Достало бы Сикону хитрости на такое? Безусловно. Следующий вопрос, который задал себе Менедем, был сложнее. Достаточно ли я глуп, чтобы на это купиться? Ответ, похоже, совпадал с предыдущим.

— Ты прав, это несправедливо, но что я могу поделать? — казалось, Бавкида сейчас расплачется. Если рабы в моем собственном доме не слушают меня, то кто я, жена или просто ребенок? И если никто из семьи не поддерживает меня против раба, то ребенок ли я или всего лишь рабыня?

В её словах чувствовалась мучительная правда, болезненная для неё, но Менедем ответил.

— Дорогая, у тебя нет союзников, потому что ты воюешь не на той войне. Боюсь, всё дело в этом. Мы легко можем позволить себе хорошо питаться, так почему бы и нет?

Она уставилась на него и разрыдалась.

— О! Ты ненавидишь меня! Все ненавидят меня! — кричала она. Она отвернулась от него и бросилась вверх по лестнице. Секунду спустя в женском помещении громко хлопнула дверь.

— Вот зараза, — пробормотал Менедем. Теперь ему придется примириться не только с Бавкидой, но и с отцом. Филодем раздражался на него по любому поводу, но Бавкида… Он продолжал бормотать в том же духе. Он меньше всего хотел, чтобы она от него убежала, даже если это и наилучший, и безопасный для него ход событий.

Шум хлопнувшей двери привлек во двор его отца.

— Во имя богов, что сейчас-то случилось? — нахмурился Филодем.

Несмотря на отцовское недовольство, Менедем испытывал некоторое облегчение, что первым рассказывает ему о случившемся. Если Филодем поговорил сначала с Бавкидой, то скорее всего никого другого бы уже потом не стал слушать. Менедем в общих чертах пояснил, что заставило её так резко уйти. Он закончил рассказ, ожидая, что отец обрушится на него.

Но Филодем лишь медленно опустил голову:

— Что ж, может, это и к лучшему.

— Что, отец? — Менедем не поверил своим ушам.

— Может, оно и к лучшему, — повторил Филодем. — Её ссора с Сиконом продолжалась слишком долго. Я не хотел совать в нее свой нос, иначе кто-нибудь из них откусил бы его. Но, может, тебя она послушает. Она принимает тебя всерьёз, хоть я и не понимаю, с чего бы.

— Вот спасибо, — пробормотал Менедем. Отец не мог похвалить его, не добавив в мед ложку уксуса. Но он все равно был рад узнать, что Бавкида принимает его всерьёз.

Она не спустилась вниз. Сикон послал ей креветок с белым ячменным хлебом и вином. Когда рабыня вернула блюдо пустым, повар выглядел почти неприлично самодовольным. Менедему хотелось дать ему затрещину. Даже Филодем заметил и сказал:

— Злорадствовать нехорошо.

Каким бы строгим он ни был с сыном, с поваром он обычно оставался мягок. Сикон все понял.

— Хорошо, хозяин, я это запомню.

— Да, уж постарайся.

Облака, плывущие с севера, не только предупреждали о начале сезона осенних дождей, но ещё и несли наступление темноты куда раньше, чем в солнечную погоду. Менедем был рад оказаться на Родосе. Не хотелось бы вести "Афродиту" сквозь дождь и туман, когда в лучшем случае, полусумерки. Он тряхнул головой. Нет, совсем не хотелось. Чересчур легко сесть на мель ещё прежде, чем поймёшь, что к чему.

Он зевнул и пошёл в постель. В эти длинные ночи хотелось свернуться клубком, как лесная соня, и спать, спать… Не успел Менедем погрузиться в сон, как отец тоже поднялся наверх и направился в женские комнаты. Через пару минут там начала ритмично скрипеть кровать.

Менедем натянул на голову гиматий, чтобы не слышать шум. Бесполезно. Через некоторое время все стихло, но заснул он далеко не сразу.

Пробудившись ещё до рассвета, он тихонько спустился в кухню за ячменным хлебом, оливковым маслом и вином, затем сел завтракать на скамью во дворе. Менедем криво усмехнулся, когда его взгляд упал на ступени. Как долго отец проспит после бурной ночи?

Он не вспомнил об этом, заслышав на лестнице шаги. Но спускался не отец, а Бавкида. Увидев Менедема, она остановилась. На мгновение ему показалось, что она уйдет. Однако, после короткой паузы она спустилась.

— Радуйся, — произнесла она, собравшись с силами. — Хороший день.

— Хороший день, — мрачно ответил он. — Как ты?

— Хорошо. — Подумав, Бавкида слегка исправилась: — Вполне хорошо.

— Я рад, — сказал Менедем, будто не слышал исправления. Он не хотел продолжения ссоры. — Вчерашний хлеб ещё вполне хорош, — предложил он. Что бы она ни думала про опсон Сикона, пенять на ситос она не могла… или могла?

Она подошла ближе.

— В самом деле? — ровным голосом спросила она. Менедем склонил голову. Бавкида тихонько вздохнула.

— Ладно, — пробормотала она и пошла в кухню за завтраком для себя.

Когда она вернулась, Менедем подвинулся, и Бавкида, поколебавшись, села рядом. Она выплеснула немного вина в жертву богам, отломила кусок хлеба, макнула его в масло и принялась есть.

Из своей комнатушки вышел Сикон.

— Добрый день, молодой господин. Добрый день, госпожа. — Что бы он ни думал о Бавкиде, раб запомнил предупреждение Филодема, и оставил свое мнение при себе.

— Радуйся, — сказал Менедем. Он задался вопросом, станет ли Бавкида бранить повара за то, что он встал позже нее и ещё не занялся работой. Она редко упускала возможность подогреть их вражду.

Но сегодня она произнесла лишь:

— Добрый день, Сикон.

Явно ожидавший от нее упрека, удивленный и обрадованный Сикон поспешил в кухню. Загремели горшки. Застучали дрова. Бавкида фыркнула от смеха.

— Он показывает, как сильно занят.

— Ну, да, — согласился Менедем. Повару не было никакой необходимости так шуметь.

Бавкида подумала о том же.

— Он просто старый мошенник.

— Ну, да, — снова сказал Менедем. — Но он и очень хороший повар.

— Полагаю, что так, — неохотно согласилась Бавкида и отпила вино. — Мне не нравится ссориться с тобой.

— Мне никогда не нравилось с тобой ссориться, — искренне ответил Менедем.

— Хорошо, — Бавкида сунула в рот ещё кусочек ячменного хлеба. — Это тоже неплохо, — добавила она, и парой у раз быстро слизнула с кончиков пальцев остатки масла и крошки хлеба.

Менедем зачарованно наблюдал.

— Да, точно, — сказал он на мгновение позже, чем следовало. Может, он говорил о хлебе, а может и нет.

К его облегчению Бавкида решила не искать подтекст.

— Сикону ситос удается почти так же хорошо, как опсон.

— Ты не должна говорить это мне, — сказал Менедем. Она удивленно вздёрнула бровь. — Во имя богов, Бавкида, — настаивал он, — ты должна пойти в кухню и сказать это самому Сикону.

Она без раздумий склонила голову.

— Ты прав, должна. Должна и скажу. — Она встала и устремилась в кухню с видом гоплита, идущего в бой. Однако Менедем вряд ли стал бы так смотреть на гоплита.

Он не смог прочесть выражение лица Бавкиды, когда та вернулась.

— Ну как? — спросил он.

— Он спросил, сколько вина я выпила и потрудилась ли разбавить его водой. Что за человек! — Казалось, Бавкида не знает, злиться или смеяться. Через мгновение смех победил.

— Что смешного? — окликнул их уже спустившийся Филодем.

Менедем встал.

— Радуйся, отец.

— Доброго дня, господин, — чопорно, как полагается молодой жене, добавила Бавкида.

— Так что смешного? — повторил вопрос Филодем. Бавкида объяснила, и он хохотнул. — Правильно ли я понял, дорогая, ты пошла к Сикону и сказала ему это? А он так тебе ответил?

— Так и есть, господин, — ответила Бавкида, — Это была идея Менедема.

— В самом деле? — отец одарил Менедема долгим взглядом. — Что ж, хорошо. Пора уже всем вспомнить, что мы здесь живём под одной крышей. — Он отправился в кухню за своим завтраком.

— Спасибо, Менедем, — прошептала Бавкида.

— За что? Я ничего не делал, это все ты, — он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Такой счастливой Менедем её не видел со дня, когда Бавкида вошла в этот дом.

Филодем появился с хлебом и вином.

— Говорил ли я тебе, сын, что собираюсь вечером на симпосий к Ксанфу? Ты тоже приглашен, если захочешь пойти.

— Нет, благодарю, — ответил Менедем, изобразив зевок.

Филодем снова рассмеялся.

— Я ответил его рабу, что ты уже занят, но решил, что всё-таки скажу тебе. Вино, еда и развлечения будут хороши.

— Без сомнения, господин, — согласился Менедем, — только это цена выслушивание пустых речей Ксанфа, и, возможно, не одной. Это больше, чем я готов заплатить, благодарю, но нет. У Сикона на кухне еда нисколько не хуже.

— Не хуже, — согласилась Бавкида, изо всех сил стараясь воздать повару должное. Менедем сомневался, что это продлится долго, но собирался насладиться покоем, пока может.

Филодем тоже выглядел довольным. Он вообще выглядел необычно радостным с самого утра. Менедем вспомнил скрип кровати прошлой ночью.

— Хорошо, — сказал отец, — я выполнил свой долг и рассказал о симпосии. Теперь тебе решать.

— Спасибо что не давишь на меня, — ответил Менедем, обычно его отец предпочитал пролаять приказ и не давал ему возможности сделать собственный выбор. Приказать ему пойти к Ксанфу это слишком даже для Филодема, но отказать было бы невозможно. Понимая это, Менедем тоже решил побыть обходительным.

— Жаль, что сейчас не сезон для капусты, она бы сняла твою головную боль завтра.

— Единственное, что действительно в таких случаях помогает — ещё немного вина, если твой желудок сможет его удержать, — ответил отец. Но, как случалось нечасто, сообразил, что отвергает добрые слова Менедема, и, поправился, сухо добавил: — Спасибо. Сырая капуста лучше, чем ничего, это точно.

В конце дня Филодем, одетый в лучший хитон, но босой, как подобает тому, кто немало лет провёл в море, отправился в дом Ксанфа. Менедем знал, что домой он явится где-нибудь среди ночи, с украшенным лентами венком в руке, с песнями на устах и в сопровождении пары факельщиков, освещающих ему путь по тёмным улицам Родоса.

Ну а я остаюсь дома, — подумал Менедем. — И кто из нас теперь молодой, а кто старый? Но потом он напомнил себе, куда направлялся отец. Правильным словом описал он те речи. В доме Ксанфа таится больше ветров, чем в мешке из воловьей кожи, который царь Эол подарил Одиссею, чтоб помочь вернуться домой. Этой ночью весь тот ветер вырвется. — Менедем засмеялся. Его выбор ему точно нравился больше, чем выбор отца.

А ещё он был абсолютно уверен, что и ужин у него будет лучше, чем у отца, чтобы там ни подавал повар Ксанфа. Сикон принёс с рынка прекрасного ската, и готовит его на сицилийский манер с сыром и киренским сильфием. А ещё печет какой-то лёгкий и пышный хлеб из пшеничной муки на ситос. И довольный Менедем произнёс:

— Такой роскоши не пробовали и цари царей Персии.

Наклонившись к нему поближе, повар сказал:

— Даже жена твоего отца не ворчала насчёт этой рыбы. Как по мне, это высшая роскошь.

После ужина, когда ночь уже опустилась, Менедем поднялся в свою спальню. Но полный живот, против обыкновения, не клонил в сон. Он поворочался на постели, потом опять натянул хитон и спустился во двор, ждать отца — подразнить его, когда тот придёт пьяным и похвалиться прекрасным скатом, которого Филодем упустил.

Вечер стоял тёмный, прохладный и тихий. Сикон и остальные рабы давно отошли ко сну. По небу плыли лёгкие облака, частенько закрывая луну, хотя дождём пока и не пахло. Над головой пролетел козодой, его хриплый крик напомнил Менедему лягушку. Вдалеке заухала сова. Где-то ещё дальше залаял пёс, потом подхватил другой.

Менедем зевнул. Стоило встать с постели — и тут же хочется вернуться обратно. Он засмеялся, глядя на звёзды, и удивлённо остановился — во двор вышел ещё кто-то.

Бавкида, тоже заметившая его движение, изумлённо замерла возле лестницы.

— Кто здесь? — негромко спросила она. Из-за облака выглянула луна. — А, это ты, Менедем? Я хотела подождать твоего отца.

— Как и я, — отозвался он. — Если хочешь, можем ждать вместе. Не дадим друг другу заснуть, а то меня здесь что-то клонит в сон.

— Давай, — Бавкида подошла к скамье. — Тебе не холодно в этом хитоне? Я замёрзла, а на мне-то накидка.

— Вовсе нет, — сказал он, присаживаясь рядом с ней. — Ты всегда можешь легко узнать в толпе моряка. Он босоног и не заботится о гиматии. Я взял с собой на "Афродиту" накидку, только чтобы укрываться ею во сне.

— Ого, — ответила она. Снова заухала сова. Облако закрыло луну. Она бросила взгляд на вход.

— Интересно, когда Филодем вернётся домой?

— Думаю, что не скоро, — произнес Менедем, имевший богатый опыт посещения симпозиумов. — Ксанф обычно наливает сильно разбавленное вино, и нужно выпить приличный объём, прежде чем должным образом напьешься.

— И к тому же им нужно посмотреть на всех флейтисток, танцовщиц и акробаток и кого там ещё он нанял в борделе, — голос Бавкиды оставался тихим, но в нем чувствовалось сдерживаемое ворчание.

— Ну да, — Менедему сделалось неловко, — это то, что мужчины делают на симпосии.

— Я знаю, — в эти два слова Бавкида вложила всё своё презрение.

Всякий ответ в этом случае был хуже молчания. Менедем даже не стал пожимать плечами. Снова выглянула луна. В её бледном свете Бавкида гневно хмурилась, глядя в пол. Что-то мелкое прошмыгнуло по двору, и Бавкида обернулась в ту сторону, как и Менедем.

— Просто мышь, — сказал он.

— Наверное, — отозвалась она, и, чуть вздрогнув, добавила: — Я замёрзла.

Менедем не успел оглянуться, как его рука уже обняла её. Вздохнув, Бавкида прильнула ближе. В следующее мгновение они уже целовались, его руки ласкали ей волосы, её пальцы гладили его щёки, нежная упругая грудь, сводя с ума, прижималась к его груди.

А спустя ещё миг они шарахнулись друг от друга, словно каждый обжёгся.

— Мы не можем, — выдохнула Бавкида.

— Нам нельзя, — согласился Менедем. Сердце громко стучало в его груди. — Но, дорогая, я так хочу!

— И я, — Бавкида склонила голову. Она не собиралась признаваться в этом даже себе и потому тут же сменила курс: — Я знаю, что ты чувствуешь, дорогой Мене, — она снова склонила голову. — Знаю. Но мы не можем. Мы не должны. Это позор! Я стараюсь, я хочу быть хорошей женой твоему отцу. И если кто-нибудь нас увидит… если кто-то видел… — она встревоженно оглянулась.

— Я понимаю, — мрачно ответил Менедем. — О, ради богов, как я тебя понимаю. И знаю, что это неправильно, нехорошо, — он вскочил на ноги и бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и не заботясь о поднимаемом шуме. Дверь своей комнаты он запер на засов, словно отгоняя искушение. Но только оно оставалось с ним вместе, внутри него. Но теперь он знал, что оно угнездилось и в жене отца…

Он снова лёг, но не мог заснуть. Филодем возвратился гораздо позже. Бавкида приветствовала его, как будто ничего не случилось, и Менедем знал, что утром ему тоже придётся. А это будет непросто — это он тоже слишком хорошо знал. Отныне в мире всё будет непросто.

Историческая справка

Действие "Священной земли" происходит в 308 году до нашей эры, и Менедем является исторической личностью. Соклей и остальные члены их семей — выдуманы. Другие реальные люди, появляющиеся в этом повествовании — Менелай, брат Птолемея, кифарист Арейос и Гекатей Абдерский. В число исторических личностей, упоминаемых в романе, но не появляющихся на сцене, входят Птолемей, Антигон, Лисимах, Кассандр, дочь Филиппа Македонского, Клеопатра, Никокреон, царь Саламина и его жертвы, кифарист Стратоник и Анаксарх из Абдеры. Гекатей Абдерский упоминает о выживших иудеев, но весьма скупо. Диодор Сицилийский в своей "Исторической библиотеке", написанной в первом веке до н. э. достаточно много его цитирует. Эта часть трудов Диодора в оригинале не сохранилась, но есть выдержки из нее, сделанные византийским богословом патриархом Фотием I в девятом веке уже нашей эры. Насколько точно извлечение Фотия из извлечения Диодора из трудов Гекатея — предмет ученых споров, но, очевидно, что ответ никогда не будет найден, если только случайно не найдут чудом уцелевший оригинал. Гекатей работал в Египте. Вероятнее всего, сам он никогда не бывал в Палестине, но писателю-новеллисту позволительно слегка изменить историю под себя. Как уж повелось в этой серии книг, я написал большую часть названий и имен на греческий манер, хотя оставил привычные для нас топонимы — Родос, Кипр и пр. Исключение сделано и для Александра Великого и Филиппа Македонского. Два великих македонца всё ещё довлели над тем периодом, хотя Александр к моменту начала этой повести уже пятнадцать лет как умер.

Примечания

1

Епиталама —  (от греч. — свадебный)—  торжественное стихотворение, поэма или песнь в честь новобрачных.

2

перевод Н.Гнедича

3

Какодемон (др. — греч. κακοδαίμων, лат. kakodaimōn от κακός + δαίμων) — бес, злой дух, в противоположность нейтральному духу — демону или благому духу — агатодемону.

4

перевод Н.Гнедича

5

Панкратист — борец. Панкратион — вид спортивной борьбы, включённый в олимпийскую программу в 648 до н. э., вероятно до этого времени неизвестный. Это соединение кулачного боя и спортивной борьбы как в стойке, так и на земле.

6

Корселет — легкий доспех из металлических пластин или льна, прикрывающий грудь.

Благодарность

Благодарность

Понравилась книга?

Поблагодарите переводчиков

Карта 5599005046981994 Яндекс Деньги 410011291967296

PayPal и др: https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199

Content

Гарри Тёртлдав
Священная земля

Справка по весам, мерам и деньгам

Карта

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Историческая справка

Примечания