Олег Мушинский

Маяк Петра Великого

В России инспектор всегда прав. Вот в Европе он — человек маленький. Довелось мне по случаю бывать в Англии, так у них в Скотланд-Ярде инспектор всего на один ранг старше сержанта. Мелкая сошка, что и говорить. У нас же в России всё наоборот.

Маленький человек, став инспектором, сразу превращается в гиганта. Инспектор из Санкт-Петербурга выступает, словно колосс, и все вокруг него кажутся скромными букашками, которых он того и гляди раздавит. Ну, а инспектор, назначение которого утвердил самолично Государь Император, и вовсе человек-гора!

Надо сказать, что Вениамин Степанович Гаврилов и без императорского назначения выглядел как гранитная скала: под два метра ростом, крепкий и широкоплечий, а сверх того абсолютно лысый. Его костюм-тройка, рубашка под ним, галстук, ботинки и даже зонтик — всё это было одинакового тёмно-серого цвета. Говорил Вениамин Степанович так уверенно, словно бы опирался на несокрушимую стену из аргументов. Причём когда этих аргументов не было, всё равно казалось, как будто они были, просто ещё не прозвучали.

Вот и в этот раз он уверенно сказал:

— Это, Ефим, убийство. Тщательно продуманное убийство.

И, разумеется, оказался прав.

* * *

Для меня эта история началась за день до убийства. Если быть совсем точным, то в ночь на седьмое октября 1908 года. Примерно в половине первого на окраине Кронштадта обокрали дом Фроловых. Добычей вора стало столовое серебро общей стоимостью рублей на сто и скатерть со стола. В ней он, по всей видимости, унёс краденое.

Унёс недалеко. Городовой Матвеев, подоспев на крик «держи вора!», увидел убегавшего от дому мужчину. Догнать он его, к сожалению, не смог, но рассмотреть успел. Вор был невысокий и худой — Матвеев употребил слово «плюгавенький», и никакого свёртка в руках не держал. Более того, с этим серебром он вряд ли сумел бы развить такую прыть. Матвеев-то у нас бегун известный, даже призы выигрывал. Удрать от него с грузом — затея безнадёжная.

Собственно, от него и налегке редко кому удавалось сбежать. В этот раз вору, можно сказать, повезло. Он сходу перемахнул через забор, а Матвеев там замешкался. Ненадолго, но этого времени хватило, чтобы беглец успел скрыться в темноте. Однако, опять же, сигать через забор лучше налегке.

Вот так по всему и выходило, что вор припрятал добычу где-то неподалёку. Отсюда идея с засадой напрашивалась сама собой. Тем же вечером я изложил её Вениамину Степановичу, тот минуту подумал и сказал:

— Действуйте, Ефим.

Я спросил, будут ли какие-нибудь указания, и в ответ услышал фразу, которую мне потом доводилось слышать излишне, на мой взгляд, часто:

— Напоминаю вам, Ефим, что я приехал в Кронштадт для того, чтобы инспектировать вашу работу, а не делать её за вас. Вы ведь, согласно платёжной ведомости, агент сыскной полиции, а не мальчик на посылках. Вот будьте любезны и соответствовать.

Я сказал: «слушаюсь!» и отправился соответствовать.

По правде говоря, жилище Фроловых не выглядело местом, где можно было серьёзно поживиться. Нет, конечно, это была не хибара, а деревянный дом в два этажа, хотя он определённо знавал лучшие времена. К дому примыкал маленький дворик. В нём были туалет, колодец и дровяной сарай с покатой крышей. Её я и выбрал в качестве наблюдательного пункта.

С крыши был отлично виден вход в дом, весь двор и часть улицы поверх забора. Сам забор изрядно покосился и местами держался опираясь исключительно на сорняки, которые вымахали с него ростом. Бороться с ними тут было некому. В домике обитали две сестры-старухи — обеим далеко за девяносто — да племянница их Катерина двадцати лет отроду. Девушка была симпатичная, но такая худенькая, что я совершенно не представлял её с косой в руках. Она, судя по сорнякам, тоже.

Зато я очень хорошо представлял себе, что именно легкомыслие девушки навело преступника на дом. Матвеев описывал его как прилично одетого человека: костюм, галстук, который на бегу выбился наружу, начищенные до блеска ботинки. Последнее городовой заметил, когда тот перемахнул через забор перед самым его носом. Такой человек больше походил на гостя, чем на вора.

Правда, сама Катерина визит ночного гостя с жаром отрицала, однако её горячность убедила меня в одном: он был для неё человеком не случайным, и девушка всё ещё надеялась на возвращение вороватого визитёра. Я не стал её разочаровывать, тем более что и сам на это рассчитывал.

Едва стемнело, я устроился на крыше. Трое городовых, получив строгий наказ без команды носа не высовывать, прикрывали меня с улицы, не оставив вору ни единого шанса на повторное бегство.

Вскоре после полуночи в дверях появилась Фёкла Ильинична, младшая из двух сестёр. В руках она держала лопату.

— Ну и ну, — не удержавшись, прошептал я, после чего мысленно поздравил себя с быстрым раскрытием дела.

Воровато оглянувшись по сторонам, бабка засеменила к забору. Я подобрался. Спустя час выяснилось, что поздравления были преждевременны. Бабка прошерстила все сорняки вдоль забора от угла дома почти до самого сарая, но без видимого результата. Наконец терпение у неё лопнуло — от моего к тому времени тоже мало что осталось — и, бросив в сердцах лопату на землю, старуха ушла обратно в дом.

Я разочарованно вздохнул и уставился в ночное небо. По небу плыли тучи, похожие на тени огромных аэростатов. Сами аэростаты, а вместе с ними и мои мысли, были в далёком Берлине. Там сегодня должен был состояться финал международного перелёта воздушных шаров. Тридцать два аэростата из разных стран, и только меня там не было! А у меня бы, небось, шар не лопнул на высоте, как у тех бестолковых испанцев. Я снова вздохнул и замер.

С улицы послышались шаги. Я осторожно выглянул. У калитки остановился мужчина. Лунный свет едва пробивался сквозь тучи, и мне удалось разглядеть лишь то, что он был среднего роста и носил широченное пальто с белым меховым воротником.

Мужчина вытащил из кармана не то монетку, не то пуговицу и бросил её в окно на втором этаже. Тихо звякнуло стекло. Метательный снаряд упал в сорняки под домом. Я склонен считать, что это всё-таки была монетка, поскольку мужчина не поленился залезть в сорняки и, чертыхаясь, отыскать там свою потерю. Для вернувшегося за добычей вора он вёл себя малость шумновато, да и комплекцией никак не подходил под описание, которое дал мне Матвеев.

Спустя минуту из дома выскользнула Катерина. Она выскочила за калитку и, прикрыв её за собой, прижалась к ней спиной. Мужчина с грацией контуженного медведя скакнул к девушке. Минут десять они шептались. Точнее, шептала в основном Катерина. Мужчина, когда ему представлялся шанс вставить слово, бубнил что-то себе под нос и смешно пожимал плечами — вначале левым, потом правым. Затем Катерина вновь скрылась в доме. Мужчина громко вздохнул и, понурив плечи, побрёл прочь. Я проводил его взглядом и вытащил из кармана часы. Было ровно два часа ночи.

На крышу сарая запрыгнул серый кот. Заметив меня, он возмущённо мявкнул и в два прыжка перебрался под крышу. Я подумал, что это не такая уж плохая идея — начал накрапывать мелкий дождик, но тут вновь появилась Фёкла Ильинична.

На этот раз бабка держала в руках керосиновую лампу. Стекло лампы было замотано тряпкой, но спереди оставалась щель, превращая лампу в подобие фонаря. Фитиль едва горел, и свет был неярок. Бабка определённо не хотела, чтобы её кто-то заметил.

— Ну что, Фёкла Ильинична, — прошептал я. — Вспомнила, где лежит серебро?

Поначалу казалось, что да. Бабка первым делом отыскала лопату и решительно направилась к туалету. Она подступила к этому невзрачному домику с таким энтузиазмом, с каким, наверное, начинающий археолог раскапывал свою первую гробницу. Вот только сокровищ там не оказалось.

Отставив лопату к стене, бабка окинула взглядом двор и с не меньшей решимостью переключилась на кусты смородины. Те мирно соседствовали с сорняками у забора, и в темноте я не мог разобрать, где кончалось одно и начиналось другое. Бабка, подсвечивая себе лампой, начала прочёсывать исключительно смородину. Я ждал. Бабка шуршала в зарослях не менее четверти часа, и нашла там свой радикулит. Так и уползла в дом, согнувшись, ведьма старая.

Едва она скрылась в доме, в небе окончательно потемнело, загремело и налетел такой ветер, что я запросто мог улететь в Берлин своим ходом, и даже поспел бы к финалу.

С каждым новым шквалом мне казалось — вот теперь точно унесёт! Вместе с крышей. Я уж, грешным делом, представлял себе завтрашние заголовки в газетах: «Ефим Кошин летал по небу, будто ангел». Или не ангел. В своём чёрном плаще я бы, скорее, сошёл за беса, да и бабка моя всегда про меня говорила: «худой как чёрт». В общем, это зависело от зубоскальства газетчиков.

Могли бы, к примеру, и такое написать: «Ефим Кошин проплыл рекордную дистанцию на крыше сарая». Хлынул такой дождь, словно кто-то наверху решил, что настало время второго потопа и этот дождь — ответственный за его водоснабжение. Поливало так, что я порой чувствовал себя не только пловцом, но и ныряльщиком. Особенно ближе к утру. Помнится, за день до того я читал в газетах про американский экипаж, который вместе со своим воздушным шаром упал в море, и газеты от души позубоскалили над едва не утопшими воздухоплавателями, так сказать, наглядно показав, что было бы, попадись я им на карандаш.

Но вот чего бы они точно не написали, так это: «кража столового серебра у Фроловых раскрыта». Вор, к сожалению, не воспользовался возможностью вернуться под шумок за добычей. То ли затаился, то ли махнул рукой на столь скудный улов. Когда буря утихла, а на востоке забрезжил рассвет, я стёк с крыши на улицу.

Рядом, словно бы из ниоткуда, возник городовой Матвеев.

— Рановато ты, — сказал он. — А хотя какая разница? Не придёт он. Хотел бы — давно бы наведался.

— Что значит — рановато? — удивился я и обернулся.

На востоке было темно. Должно быть, я принял за рассвет последнюю молнию уходящей бури, но лезть обратно, на мокрую крышу, не было никакого желания. В борьбе с собственной совестью я положился на монетку. Подбросил, поймал — выпала решка, и я махнул рукой.

— Да, наверное, — сказал я городовому. — Тоже думаю, что не придёт, но вы с ребятами всё-таки присматривайте за домом. Мало ли что.

Матвеев кивнул. Мол, конечно, само собой.

— Ну, тогда бывай, — добавил я, и побрёл докладывать, что идея с засадой оказалась неудачной.

* * *

Тем временем над городом занимался настоящий рассвет. Дождь всё ещё накрапывал, но уже редкий и мелкий. С деревьев за ночь облетели последние листья. Вдоль по Соборной улице их прибило к тротуару, и получилась узенькая золотая тропинка на безысходно-чёрном фоне. Трава на газоне зеленела по-прежнему, будто ещё на что-то надеялась вопреки календарю. Ветер сгонял тучи прочь, расчищая путь солнечным лучам. Точь-в-точь наш дворник. Тот тоже, бывало, всю ночь куролесил, а утром глядишь — как ни в чём не бывало, исправно мёл себе двор.

На улицах было немноголюдно. Большей частью всё те же дворники спешили прибрать учинённый природой беспорядок. У Гостиного двора двое торговцев торопливо перебрасывали с повозки свой товар под крышу. Рядом, лениво поглядывая по сторонам, скучал пузатый городовой.

За углом я свернул в сквер, и там мне навстречу попался какой-то оборванец. Он явно спешил, хотя едва переставлял ноги. Поначалу я принял его за нищего. За сквером находился Андреевский собор, где служил отец Иоанн, и эта братия завсегда подтягивалась к его выходу. По времени, кстати, он должен был скоро появиться, но оборванец шёл не к собору, а от него.

Едва мы с ним разминулись, как впереди раздался вскрик. Звали на помощь. Кричали, скорее всего, не у собора, а чуть левее, возле канала, но за изморосью я там никого не разглядел. Оборванец, втянув уши в плечи, торопливо засеменил прочь.

Высматривая, кому же понадобилась помощь, я поспешил к каналу. Как оказалось, кричала совсем юная барышня. Одета она была явно не по погоде: лёгкая шляпка, белое платье и кофточка поверх него. Последняя, промокнув под дождём, больше походила на подтаявший снег, прилипший к парковой статуе, чем на предмет гардероба. Сходство тем более усиливалось, что барышня застыла у ограды совершенно неподвижно. Вцепившись в чугунную решётку, она напряжённо всматривалась вниз.

Что тут стряслось — спрашивать не потребовалось. Рядом с барышней на перилах ограждения висела белая рубашка. Ветер вяло трепал мокрые рукава. Под оградой прямо в луже валялись брюки. Поверх них — видимо, чтобы не уплыли — стоял сапог. Второй сапог, точно забытый часовой, понуро мок рядом. На углу я заметил тёмно-зелёное полупальто. Хозяин одежды, по всей видимости, плескался сейчас в канале. Барышня, казалось, была готова нырнуть туда же.

— Стойте! — крикнул я.

Барышня стремительно повернулась.

— О, Боже мой! — воскликнула она. — Скорее!

Барышня бросилась мне навстречу, но тотчас споткнулась и упала. Шляпка слетела с её головы. Я успел заметить золотистые волосы, которые обрамляли лицо подобно ангельскому ореолу, но как следует разглядывать её, увы, было некогда.

Из канала донёсся хриплый вскрик, за которым последовал плеск. Я подскочил к ограде и успел заметить две руки, уходящие под воду. Барышня начала подниматься на ноги. Бедняжку так шатало, что она в любой момент могла грохнуться в обморок. Опираясь о мостовую левой рукой, барышня протянула ко мне правую.

— Оставайтесь там! — скомандовал я, торопливо сбрасывая одежду.

Стоило снять плащ, как холодный ветер сразу пробрал меня до самых костей. Я поёжился и скинул сапоги. Когда вслед за ними последовали брюки, барышня тактично отвернулась. В этот момент руки вновь появились над водой, а вслед за ними на поверхности показался и их обладатель — юноша с курчавыми, как у барышни, светлыми волосами.

— Держись! — крикнул я ему, перебираясь через ограду.

Канал отгораживала высокая решётка с острыми наконечниками. По счастью, некоторые прутья отсутствовали. Зачем горожане с упорством, достойным лучшего применения, регулярно их выпиливали — до сих пор не понимаю, но конкретно в тот момент я был благодарен этим безвестным правонарушителям. Выдохнув, я одним рывком протиснулся по ту сторону. Юноша вскинул руки над головой и так быстро ушёл под воду, словно кто-то утянул его снизу. Я нырнул следом.

Надо заметить, что октябрь месяц у нас в Кронштадте — далеко не купальный сезон, а в этом году осень выдалась особенно хмурой. По утрам стояла такая стынь, словно природа уже репетировала зиму. Вода в канале оказалась просто ледяная, да ещё и грязная. Ничего не видно! Искать тут можно было только наощупь, а наощупь я нашёл лишь дно — илистое и ровное. Вынырнув, чтобы глотнуть воздуха, я увидел, как барышня показывала мне руками через прутья: он где-то там!

Увы, но и «где-то там» дало тот же результат. Повезло мне только на пятый раз, да и то, по правде говоря, случайно. Я всплывал на поверхность, потеряв всякую надежду спасти бедолагу и подумывая, что надо бы выбираться отсюда, покуда сам не окочурился, когда зацепил чью-то руку. Тонкая, с маленькой ладонью, она вполне могла принадлежать девушке. Молясь, чтобы это оказалась не барышня, нырнувшая-таки в канал, я потянул найденное тело наверх.

К счастью — хотя какое уж тут счастье?! — барышня по-прежнему металась в панике за оградой. Рука принадлежала юноше. Бедолага был бледен и, казалось, уже не дышал. Остекленевшие глаза смотрели в никуда. Я встряхнул юношу — насколько, конечно, можно было его встряхнуть в нашем положении — но без всякого толку.

Взгляд по сторонам прибавил моему настроению минорности. По обе стороны от меня вставали облицованные гранитом стены. Ровные, гладкие и очень высокие. Взобраться по ним без посторонней помощи лично мне представлялось задачей непосильной.

— Эй, внизу! — раздался зычный бас.

Я поднял голову. Через ограду мне махал рукой моряк в чёрном бушлате. Едва я повернул к нему голову, как моряк тотчас сбросил мне верёвку. Её конец плюхнулся в воду прямо перед моим лицом. Я вцепился в него что оставалось сил, стараясь при этом не выпустить юношу.

— Тащи! — крикнул я.

На самом деле у меня получился не крик, а какой-то всхрап, но меня услышали. Верёвка натянулась. Нас с юношей буквально выдернули из воды и мигом вознесли наверх. Поначалу я подумал, что матрос не кто иной как Илья Муромец, однако он оказался просто расторопным малым, успевшим привлечь на помощь ещё троих прохожих.

Один из них подскочил слева и, схватив юношу под руки, выволок его на твёрдую почву. У меня ещё хватило сил выползти самому, хотя на этом они и закончились. От холода не попадал зуб на зуб. Юноша по-прежнему не подавал признаков жизни. Барышня с криком бросилась к нему на грудь. Она тормошила беднягу, называла по имени — Андреем — и ругала на чём свет стоит за то, что он, зараза такая, надумал покончить жизнь самоубийством. Юноша не отвечал.

Вокруг, как водится, невесть откуда появились зеваки. Точно выпали с неба вместе с последними каплями дождя. Солидный мужчина в чёрном костюме принёс мою одежду и помог мне натянуть её на себя. Притопал тот самый городовой, что дежурил у Гостиного двора — с его комплекцией глагол «прибежал» был бы абсолютно неуместен — и, грозно покрикивая, быстро оттеснил зевак.

— Надо послать за доктором, — предложил кто-то из них.

— Послали уже, — отозвался сердитый бас.

И верно.

— Пропустить! — прокаркал кто-то за спинами зевак. — Пропустить! Все пропустить врач!

Этот голос был мне хорошо знаком. Он принадлежал доктору Азенбергу. Сам доктор был из немцев и носил двойное имя — Клаус Франц, однако в Кронштадте, так уж повелось, к нему обращались Клаус Францевич.

На самом-то деле у батюшки нашего доктора тоже было двойное имя — Лев Альберт. Именно так! И вот попробуйте-ка выговорить: Клаус Франц Львович Альбертович. Тут и язык сломать недолго. Вот у нас и переиначили. Доктор давно привык и нисколько не обижался. Тем более что у них в Германии величать по отчеству и вовсе не принято.

Зеваки расступились, пропуская доктора, и вновь сомкнули ряды за его спиной.

— Барышня, пропустить врач, — попросил доктор.

Она даже головы не повернула. Городовой попытался тактично отстранить её от тела, да куда там! Барышня вцепилась намертво. У доктора тут и вовсе не было ни единого шанса. Маленький и жилистый, он, если бы не седая бородка клинышком, вполне сошёл бы за подростка. Мне же лично Клаус Францевич больше напоминал голодающего гнома. Его неизменный тёмно-синий камзол, по словам самого доктора, считался невероятно модным в Германии. Считался, по крайней мере, когда Клаус Францевич был ещё молод, но, вообще-то, с тех пор много воды утекло.

— Барышня, пропустить! — снова прикрикнул доктор.

Он опустился рядом с юношей на колени, не обращая внимания на то, что оказался прямо в луже, однако свой саквояж поставил туда, где посуше. Барышня продолжала тормошить утопленника.

— Ладно, будет! — строго прикрикнул на неё моряк.

Та удивлённо подняла голову. Моряк приобнял её за плечи и отстранил от тела.

— Вот так вот, — уже тише и куда добрее промолвил он.

Доктор незамедлительно склонился над юношей. Зеваки подались поближе. Городовой прикрикнул на них, и те отпрянули обратно. Пока Клаус Францевич колдовал, моряк, аккуратно свернув верёвку в кольцо, протянул её мне:

— Ваша? — спросил он.

Я отрицательно помотал головой.

— Где вы её в-взяли?

— Да вон, прямо тут на углу валялась, — моряк махнул рукой туда, где канал делал поворот. — Я ещё подумал: как кстати. Прямо по размеру, да и крепкая, не гниль какая-нибудь. Не иначе, ваш ангел сегодня не дремал на посту.

В ответ я смог только кивнуть.

— Поди, обронил кто, — сказал городовой. — Сегодня торговля рассуетилась спозаранку.

— Ну, тогда ищите, чья пропажа, — ответил моряк, отдавая ему верёвку. — А у меня, извините, служба.

Он лихо козырнул на прощание, и так быстро исчез за толпой, словно растаял в воздухе. Я же чувствовал, что превращаюсь в ледяной памятник самому себе. Доктор медленно поднял голову.

— Ну что там, Клаус Францевич? — простучал я зубами.

Как морзянку отбарабанил. Барышня моментально умолкла, вся обратившись в слух.

— Я сказать плохой новость, — вздохнул доктор. — Он умирать. Вы, Ефим, должен греться. Быстро! Иначе будет ещё один плохой новость. Тут я не могу помогать. Простите.

Последнее было обращено к барышне. Она медленно кивнула, стоически воспринимая «плохой новость», но не удержалась и спрятала лицо в ладонях. Я набросил ей на плечи свой плащ. Холодный ветер тотчас грубо напомнил, сколь непрактично благородство. Его поддержал доктор, велев мне незамедлительно убираться куда-нибудь в тёплое место. То есть, велел, конечно, со всей своей немецкой тактичностью, но суть была именно таковой.

— Иначе быть вам, Ефим, полный каюк! — пообещал он.

Надо сказать, в этом я с ним был полностью согласен.

* * *

От места происшествия до полицейского отделения было рукой подать. Не прошло и десяти минут, как я, переодевшись в сухое, сидел в начальственном кабинете. В углу пыхтел самовар, а Вениамин Степанович самолично заваривал нам чай.

Это дело он никому не доверял. Только один раз, сразу по приезде, Вениамин Степанович отведал чаю, который специально для него заварил наш бессменный дежурный Семён. Приличный чай, кстати, я себе домой такой же покупаю. Однако, едва Вениамин Степанович сделал первый глоток, в воздухе запахло суровыми карами. Во взгляде инспектора явственно читалось: «ежели вы рассчитывали вытурить меня из Кронштадта вот этой вот пакостью, то вы, братцы, сильно просчитались». Впрочем, тогда гроза прошла стороной, но с тех пор Вениамин Степанович заваривал чай самостоятельно.

Купил он его, кстати, тоже сам, у китайцев в Гостином дворе. Причём за такие баснословные деньги, что, по мне, так они ещё должны были поднести инспектору фарфоровый сервиз, а не просто кланяться с хитрющими улыбками на физиономиях!

— Итак, что там стряслось, Ефим? — спросил Вениамин Степанович, когда священнодействие — иначе процесс заваривания чая в его исполнении никак нельзя было назвать — завершилось, и он поставил передо мной кружку. — Пейте и рассказывайте. Именно в таком порядке.

— Спасибо, — сказал я и осторожно отхлебнул.

Чай был горячим, но уже не кипяток, и у него был странный привкус. Из кружки ощутимо тянуло палёным. А ведь китайцы знали, кому чай отпускали. Семён их сразу предупредил, кто их важный покупатель и чем это может для них кончиться, так что вряд ли они бы осмелились столичному инспектору втюхать какую-нибудь дрянь.

Я сделал ещё глоток, решил, что на вкус всё-таки неплохо, даже оригинально, и сказал:

— Да, в общем, рассказывать толком нечего, Вениамин Степанович. Когда я появился, бедняга уже тонул и спасти его, увы, не удалось.

В этом была вся суть, но инспектору подавай детали: кто где стоял, что делал, что говорил. Я понимаю, в сыскном деле всякая мелочь должна быть на своём месте, но не раздувать же ради этого из мухи слона! Вот, скажите на милость, какая, к примеру, разница: «спасите» или «скорее» кричала барышня? Я, пока подробно изложил всю историю, успел обсохнуть и допить чай.

— Хорошо, Ефим, — сказал инспектор. — Последний вопрос. Почему он тонул?

Я даже не сразу нашёлся, что ответить. Вроде бы, это было совершенно очевидно.

— Так вода леденющая, Вениамин Степанович. Руки-ноги свело, и привет. Да и пловец из него, прямо скажем, неважный. Барахтался кое-как, да и только.

— Это объясняет, почему он утонул, — недовольно проворчал инспектор. — А вот почему он вообще в канале оказался?

— Наверно, он — самоубийца, — ответил я.

— Наверно? — строгим тоном переспросил инспектор.

— Барышня ругала его как самоубийцу, — сказал я. — Но действительно ли он сводил счёты с жизнью или она так оценила его идею искупаться — тут я сказать не берусь. В любом случае, случайно он в канал упасть не мог. Там решётка. Дырявая, правда, но не настолько, чтобы её не заметить. К тому же, он разделся. Значит, собирался прыгать.

— Скорее всего, — согласился инспектор. — Но, возможно, у него были для этого какие-то другие причины.

— Например, барышня, — усмехнулся я. — Которая решила избавиться от настойчивого кавалера и перебросила его через двухметровую решётку.

— Как версия это вполне допустимо, — неожиданно согласился инспектор. — Но в ней, Ефим, есть два изъяна: слабый мотив и слабая физическая подготовка самой барышни. Она не смогла бы перебросить через решётку даже такого, как наш утопленник. Если только заставила перелезть самому. Вы не заметили у неё в руках, к примеру, пистолет?

— Нет. Да не она это, Вениамин Степанович, — вступился я за девушку. — Стала бы она тогда на помощь звать?

Инспектор покачал головой.

— Ну, звала-то она, положим, не слишком активно, — сказал он. — Другая бы на её месте сиреной завывала.

— Главное, дозвалась, — возразил я. — Всего одним криком, можно сказать.

— Да, это важно, — согласился инспектор. — Но это не объясняет, почему юноша оказался в канале. Почему, Ефим?

Его указательный палец, как револьвер, нацелился на меня, требуя незамедлительного ответа. Вот так сходу у меня была только версия о самоубийстве.

— Не иначе умом тронулся, — сказал я.

Инспектор сложил пальцы домиком и задумчиво уставился поверх них на свою кружку с чаем. Она была достойна особого внимания: размером с пивную, из синего фарфора с золотым узором. Если повернуть её к себе ручкой, то слева красовался герб Российской империи, а справа — императорский вензель. По слухам, это был подарок от самого государя.

— Положим, ум — потеря серьёзная, — констатировал инспектор. — Действительно, есть о чём сожалеть. Опять же, без него глупости всякие легче совершаются. А с чего он так вдруг умом тронулся, вы, конечно, не знаете?

Я пожал плечами.

— Тогда спросите у свидетельницы, — сказал инспектор. — Где, кстати, эта красавица?

— В приёмной, — ответил я. — Семён обещал найти ей что-нибудь накинуть на плечи. Она тоже малость промокла под дождём.

— Вот как? — произнёс инспектор. — Хорошо, зовите её сюда.

Не успел я подняться со стула, как в дверь постучали и в кабинет заглянул Семён. Высокий, на голову выше меня, франтоватый и всегда одетый с иголочки, сейчас он более всего напоминал кота в самом конце марта. Глаза потухли, лапы заплетались, и только грудь, исключительно по привычке, колесом. В руках Семён держал объёмистый свёрток и пару сапог.

— Ну, что там барышня? — сразу осведомился инспектор.

— Плачет, Вениамин Степаныч, — ответил Семён. — Сейчас в приёмной потоп будет почище, чем на улице.

— Только этого не хватало, — проворчал инспектор и отхлебнул чаю: — Что-нибудь по делу есть?

— Так точно, — ответил Семён. — Наш утопленник — Золотов Андрей Викторович, шестнадцати лет отроду, уроженец Нижегородской губернии. Барышня — его родная сестра Маргарита Викторовна. Из других родственников — дядя, он же — отчим, Золотов Артём Поликарпович. Имеет какую-то третьеразрядную торговлю в Кронштадте. Вот… Тело, как вы распорядились, доставили к нам в холодную, а это вот его вещи.

Семён положил на мой стол свёрток, а сапоги поставил рядом.

— Есть что-нибудь интересное? — осведомился инспектор.

— Виноват, Вениамин Степаныч, не смотрел, — ответил Семён.

— Ефим, посмотрите, — сказал инспектор.

Я развернул вещи утопленника на столе. На первый взгляд, тут было всё, что я успел заметить у ограды. Поиск по карманам принёс мне серый конверт из парусины. Внутри оказался лист плотной бумаги, сложенный вчетверо. От воды он нисколько не пострадал.

На листе был карандашный рисунок, выполненный, надо сказать, с немалым мастерством. Я сразу узнал Андреевский собор и угол канала, где недавно искупался. Над каналом, именно там, где утонул этот Золотов, возвышалась гигантская каменная арка. Мне сразу показалось, будто бы я её где-то видел, но никак не мог вспомнить, где именно. По крайней мере, не у собора точно. Ничего подобного там не было.

Под рисунком чёрными чернилами была сделана надпись: «максимальная сила седьмого октября». Буквы были такими мелкими и угловатыми, что поначалу я принял их за орнамент. Сама же надпись мне ни о чём не говорила. Семёну тоже, а вот инспектор сразу нахмурился. Оборотная сторона листа оказалась чистой.

— Это всё? — спросил инспектор. — Ни денег, ни документов, ни предсмертной записки?

— Нет, больше ничего, — ответил я.

— Что ж, придётся работать с тем, что есть, — сказал инспектор. — И, кстати, я хочу сразу обратить ваше внимание на дату.

— Сегодняшняя, — отозвался я. — Может быть, имелась в виду буря этой ночью? Если он собирался топиться, то у него были все шансы сделать это даже не прыгая в канал.

— Но он туда прыгнул, — возразил инспектор. — Причём уже после того, как прошла буря. Это, Ефим, делает вашу версию несостоятельной.

Других предположений у меня не было. Должно быть, это отразилось на моём лице, поскольку инспектор нахмурился и покачал головой.

— Мне это представлялось очевидным, — сказал он. — Впрочем, ладно, это не самая важная деталь. Сообразите по ходу расследования.

Последняя фраза со всей очевидностью подразумевала, что расследование предстоит проводить именно мне. Так оно и оказалось.

* * *

Расследование я начал со знакомства с Маргаритой Викторовной. Теперь наконец у меня появилась возможность рассмотреть её как следует.

Барышня была очень худенькой и очень красивой. В белом платье, с прекрасным лицом и ореолом золотистых волос, она казалась мне ангелом. Старый пуховой платок на её плечах, который Семён раздобыл не иначе как в чулане, топорщился в разные стороны, будто ощипанные крылья, но барышню это не портило. Даже напротив, прямо-таки взывало желание выступить на её защиту.

Когда Семён пригласил барышню в кабинет, инспектор любезно предложил ей чаю. Она отказалась. Инспектор кивнул и погрузился в бумаги, всем своим видом давая понять, что всё последующее ему совсем не интересно. Я придвинул стул для посетителей к своему столу.

— Сюда, пожалуйста, — сказал я.

Барышня едва заметно кивнула и опустилась на самый краешек стула.

— Я, наверное, должна вам всё рассказать, — почти прошептала она.

— Должны, значит, расскажете, — уверенно ответил я. — А мы вас внимательно выслушаем.

На моём столе лежала карта Кронштадта, расчерченная подробнейшей схемой ночной засады. Я убрал её с глаз долой. Затем вынул из ящика бумагу, перо и чернильницу.

— Я… — начала барышня и запнулась, неуверенно посмотрев на меня.

— Ах да, простите, — спохватился я. — Ефим Родионович Кошин, агент сыскной полиции. Ваше имя, Маргарита Викторовна, мне известно. Я буду заниматься вашим делом… то есть, делом вашего брата, так что рассказывайте всё смело и без утайки.

Барышня послушно закивала. В её руках появился кружевной платочек. Я даже не заметил, откуда она его вытащила. Не иначе как из рукава. Промокнув глаза, она уже увереннее обратилась ко мне.

— Я должна сразу поблагодарить вас, Ефим Родионович…

— Вы, Маргарита Викторовна, как-то слишком легко делаете долги, — сказал я. — Давайте-ка по порядку. Как случилось, что ваш брат оказался в канале?

— Он прыгнул туда, — тихо ответила барышня.

— Почему?

— Боюсь, Андрей решил покончить с собой, — последовал печальный ответ. — Он к этому давно шёл. Я, конечно, присматривала за братом, но…

— Да, финал я видел. И что же его толкнуло на такой шаг?

Барышня замялась.

— Нехорошо, конечно, за глаза плохо говорить про людей, — неуверенно сказала она. — Только вот по-другому мне и сказать нечего будет, — тут она сделала паузу, после чего всё-таки решилась и выпалила единым духом: — До самоубийства Андрея довёл наш дядя.

— Вот как? — удивился я.

— Наверное, мне лучше рассказать всё с самого начала, — сказала барышня.

— Похоже, так будет лучше, — согласился я.

Барышня снова вздохнула, после чего начала рассказывать:

— Мы сами из Нижнего Новгорода. Четыре года назад наши родители погибли. Утонули. Говорят, это был несчастный случай. Лодка перевернулась. Нас с Андреем люди вытащили, а больше никого. До сих пор помню этот ужас.

— Он имеет отношение к нынешнему делу? — уточнил я.

Плохих воспоминаний ей сегодня и без трагедий детства хватало.

— Её брат тоже утонул, — подсказал Семён.

Барышня подарила ему благодарный взгляд.

— Спасибо, Семён, — прошептала она. — Да, наверное, я начала слишком издалека. Но тут я должна рассказать вам про завещание отца, а без него, то есть без его гибели, боюсь, что рассказ будет неполным.

— Достаточно указать сумму завещания, — вмешался я.

— Двести пятьдесят тысяч, — легко ответила барышня. — По крайней мере, в такую сумму оценили коммерцию отца.

Я тихо хмыкнул. Что и говорить, деньги немаленькие. Пару недель назад в Петербурге налётчики взяли баню штурмом, со стрельбой из револьверов, а в кассе там всего пятьдесят рублей было. Ради четверти миллиона, наверное, и тяжёлую артиллерию подтянули бы.

— И кому всё это богатство завещано? — спросил я.

— Отец завещал всё дяде, — последовал ответ. — Но там есть несколько условий. Дядя должен был заботиться о нашей маме, а в случае её смерти… — тут барышня запнулась, но быстро совладала с собой. — О нас с братом. Сразу после похорон дядя продал дело отца, а нас усыновил и привёз в Кронштадт.

— Ясно, — сказал я. — Дальнейшая судьба этих денег вам известна?

Барышня опять закивала. Прямо как китайский болванчик, что стоял у инспектора на столе.

— Да, — произнесла она. — Большую часть денег дядя вложил в своё предприятие, а пятьдесят тысяч положил в банк под процент. Это, Ефим Родионович, наши с Андреем деньги. Я не сказала вам? По завещанию, когда нам с братом исполнится восемнадцать лет, дядя должен каждому из нас выплатить по двадцать пять тысяч. Как написал отец, чтобы мы могли устроиться в жизни. Я завещания не видела, но Андрей его читал. Он на юриста учится… учился, так что разбирался в этих делах.

Она поникла и закрыла лицо платком. Её плечи задрожали. Я, честно говоря, малость растерялся. Это мокрое дело совсем не по моей части. Тут у нас Семён специалистом слыл. Надо отметить, не зря он таковым считался. Всего несколько фраз, переполненных участием, но не отягощённых смыслом, помогли барышне взять себя в руки.

— Итак, Маргарита Викторовна, продолжим, — спокойно, как будто ничего не было, сказал я. — Даже пятьдесят тысяч — сумма серьёзная. Тут возможны любые варианты. Простите за нескромный вопрос, вам когда исполняется восемнадцать лет?

— Через две недели, — ответила барышня. — В завещании был пункт, что если я выйду замуж раньше, то эти деньги сразу же должны быть выплачены в качестве приданого.

— А вы собираетесь замуж? — спросил я.

— Если бы нашёлся достойный человек, — тут она глянула на меня поверх платка и снова спрятала за ним глаза, — тогда, конечно, собралась бы. Только не думаю, что дядя бы это одобрил. Он считает, что с женитьбой никогда не следует торопиться, а без его одобрения я замуж выйти не могу.

Вообще-то, конкретно по этому пункту я с её дядей был полностью согласен, но вслух говорить этого, конечно, не стал.

— Хм… — произнёс я. — Скажите, а что за человек ваш дядя?

Барышня вздохнула, глядя в пол.

— Наверное, я должна вам сказать, что характер у него тяжёлый, — ответила она. — Даже слишком. Он вообще человек суровый, чуть что не по нему, сразу в крик. А в последние дни вообще как с цепи сорвался. Я лишний раз боюсь ему на глаза попадаться. С Андреем они постоянно ругались. Вчера так кричали друг на друга, что их, должно быть, слышали на улице.

— По поводу чего?

— Из-за денег.

Дальше со слов барышни нарисовалась банальная картина. Купец, сверх прочих недостатков, оказался человеком прижимистым, если не сказать больше. Какие-то средства он выделял детям на расходы, но этого было мало даже в возрасте тринадцати лет, а теперь и вовсе казалось сущими крохами. Как сказала барышня, «расходы в этом возрасте чуть-чуть другие».

Просьбы о повышении содержания, как правило, заканчивались скандалами, а то и побоями. Андрей стал поигрывать в карты, надеясь хоть так поправить своё финансовое положение, но без особых успехов. Семён на это проворчал, что лучше бы он нашёл себе работу или службу какую.

— Так мы работали, — возразила барышня. — Я в лавке товар продавала, Андрей бумагами занимался, но дядя нам ни копейки за это не платил. Говорил, что это, мол, семейное дело, мы и так на себя работаем. Когда он помрёт, нам же больше останется. Только он по-прежнему живой, а Андрея уже нет.

Семён покачал головой. Моё мнение о купце тоже упало до весьма низкой отметки. Больше с целью отвлечь барышню от неприятной темы, чем с каким-то иным прицелом, я развернул найденный в кармане у утопленника лист бумаги.

— Откуда это у вас?! — вскинулась барышня.

— Нашли в кармане у вашего брата. Я так понимаю, эта композиция вам знакома.

Барышня кивнула.

— Я могу это забрать? — прошептала она. — Как память о брате?

— Конечно, Маргарита Викторовна, но чуть позже, — ответил я. — Вначале расскажите, что это за рисунок?

Барышня ненадолго задумалась. Потом спросила:

— Вы, конечно, слышали легенду о Петровской арке?

— Вообще-то, нет, — не стал лукавить я.

— Ну, нам Мартын рассказывал, — начала барышня. — Простите, не знаю, как его по батюшке. У него заведение неподалёку от нашего магазина, «У Мартына» оно называется.

— Знаю, — сказал я. — Только я бы не стал верить на слово всему, что он рассказывает. Хотя легенда есть легенда. Как я понимаю, речь в ней шла вот об этой конструкции?

Я постучал указательным пальцем по рисунку.

— Да, Ефим Родионович, — кивнула барышня. — Это Петровская арка. Точнее, маяк в виде арки. Его царь Пётр построить хотел, но не успел.

На этот раз для разнообразия кивнул я, сообразив наконец, о чём шла речь. Про задумку Петра Великого построить маяк в виде огромной арки, под которой бы корабли проходили в Кронштадт, я слышал. Даже видел: в Морском собрании висела гравюра. Правда, особенно я ею не заинтересовался, а потому и не припомнил сразу. Да и сходство не было полным. Арка на гравюре демонстрировала размах замысла, тогда как на рисунке, который я держал в руках, она робко втискивалась в отведённый ей объём.

Однако если из-за каждого замысла Петра Великого в канал бросаться, то в нём от утопленников будет не протолкнуться. У него этих замыслов было столько, что потомкам на полвека хватило и ещё осталось. Эта арка относилась к тем, что остались. Не потянул бюджет российский такую задумку, хотя, согласен, было бы красиво.

— Мартын сказал, что увидеть эту арку может только по-настоящему заблудший человек, — продолжила свой рассказ барышня.

— И ваш брат считал, что это он и есть? — уточнил я.

В ответ снова последовал кивок.

— Да. Он к тому времени к картам всерьёз пристрастился, каждую неделю ходил играть. А в легенде сказано, что если проплыть под аркой, то заблудший непременно найдёт правильный путь. Маяк укажет. Вы, Ефим Родионович, только не думайте, что я сумасшедшая. Я сама в это не верила. Но Андрей верил.

— Да, это важно, — повторил я недавнюю фразу инспектора.

Барышня опять кивнула, прежде чем рассказывать дальше. По её словам, за последний месяц брат ей все уши прожужжал этой аркой. Мол, если бы он только смог проплыть под ней, то тогда бы не только карты забросил, но и вообще бы со всеми проблемами расквитался и стал бы приличным человеком. Дядя его, понятное дело, всецело в этом поддерживал.

— Бесовщина какая-то, — проворчал Семён себе под нос.

Барышня, вздохнув, развела руками. Мол, ну а я-то тут что могла поделать?

— М-да, история, — сказал я. — Стало быть, Маргарита Викторовна, ваш брат основательно загорелся идеей проплыть под этой аркой. С целью, скажем так, обрести правильный путь в жизни и всякие другие блага, какие за этот подвиг полагались. Так?

В ответ последовал ещё один кивок и новая порция истории семьи Золотовых. Рисунок этот барышня видела по случаю, а вот приписку снизу — нет, и что она означала, Маргарита Викторовна не знала. Скорее всего, что в указанный период толку от арки должно было быть больше, чем обычно, но Маргарита Викторовна не поручилась бы за это. Саму картинку утопленник при жизни хранил в своём дневнике, и барышня подумать не могла, что он возьмёт её с собой.

— Ну так я полагаю, он-то думал, что не топиться идёт, — заметил я. — Проплывёт под аркой и выплывет прямиком в лучшую жизнь.

— Ага. Только он плавать не умел. Это настоящее самоубийство было, но он же упёртый, как баран! Простите.

— Ничего.

Дальнейшее было очевидно. Излишне доверчивый, как сказала Маргарита Викторовна, Андрей сразу поверил в сказку, а регулярные скандалы с дядей только подогревали его решимость покончить со всеми проблемами одним заплывом. Барышня, справедливо опасаясь, что эта, как выразился Семён, бесовщина до добра не доведёт, старалась как могла присматривать за братом. До сегодняшнего утра ей это удавалось, но после вчерашней баталии с дядей, которую Андрей проиграл вчистую, он больше ничего не хотел слушать. Всё, что могла сделать Маргарита Викторовна — это побежать за ним, когда тот поутру выскользнул из дому. Даже одеться толком не успела.

— Дальше вы всё знаете, — закончила барышня.

— Не совсем, — возразил я. — Скажите, вы действительно видели нечто похожее на эту арку над каналом?

— Вообще-то, нет. Но Андрей, конечно, видел, иначе бы не прыгнул…

— И тогда вы закричали, — подсказал я.

— Да, — подтвердила барышня. — И я вам очень благодарна за то, что пытались его спасти. Сама бы я, наверное, так и не решилась прыгнуть.

Я призадумался. В общем-то, всё мне в этом деле казалось ясным, за исключением одного: целенаправленно ли отчим доводил племянника до самоубийства или, что называется, не сошлись характерами? Лично я был склонен считать, что ближе к истине второй вариант. Это, впрочем, не отменяло необходимости вправить мозги распоясавшемуся купцу.

— Не волнуйтесь, Маргарита Викторовна, — сказал я. — Разберёмся. Мы и не с такими делами разбирались.

Семён изобразил на лице необходимый минимум для сардонической ухмылки, однако барышня, конечно, не могла знать, что я на службе в сыскной полиции всего две недели и кража у Фроловых была моим первым самостоятельным делом.

— Я вам верю, Ефим Родионович, — прошептала она.

— Замечательно, — сказал я. — Тогда вот как мы с вами поступим. Нужно оповестить вашего дядю, Артёма Поликарповича, о смерти племянника.

— Я готова, — мужественно пообещала барышня.

— Могу составить компанию, — сразу предложил Семён. — Всякие переговоры — это по моей части.

«Барышня красивая по твоей части, — мысленно возразил я. — А тут дело серьёзное».

— Идея хорошая, — произнёс я вслух. — Но мне надо бы на месте осмотреться как следует. И ещё. Маргарита Викторовна, у меня к вам будет просьба.

— Какая?

— Пожалуйста, ничего сами не предпринимайте и не провоцируйте вашего дядю. Будет лучше, если он вообще пока не узнает, что вы дали столь подробные показания.

— Я понимаю, — послушно кивнула она.

— Ну и отлично. Семён, подбери Маргарите Викторовне накинуть что-нибудь потеплее. На улице, чай, не май месяц.

— Будет сделано, — пообещал Семён.

Они вышли. Я оглянулся на инспектора. Тот по-прежнему держал в руках какой-то отчёт, но внимательно смотрел поверх бумаг на меня.

— Что скажете, Вениамин Степанович?

По правде говоря, я ожидал услышать в ответ на свой вопрос всё ту же сентенцию о том, кто тут инспектор, а кто — агент сыскной полиции. Которую, при должном нахальстве, вполне можно было в дальнейшем трактовать как карт-бланш на переговоры с купцом. Однако инспектор отложил лист в сторону и заявил:

— Это, Ефим, убийство. Тщательно продуманное убийство.

Должно быть, моё удивление отразилось у меня на лице. Инспектор покачал головой:

— А я думал, Ефим, вы и сами обо всём догадались. Тут же всё просто.

— Ну, слово «заподозрил» будет ближе к истине, — ответил я.

Ещё ближе к истине было бы слово «сомневаюсь», причём в значении «сомневаюсь, что здесь имело место целенаправленное доведение до самоубийства». С другой стороны, дело о краже у Фроловых тоже представлялось мне простеньким, а на практике я целую ночь мок и мёрз в засаде, а воз, как говорится, и поныне там. Не хотелось бы оплошать во второй раз.

— Но… — я начал фразу, ещё не будучи уверен, что именно хотел сказать, однако мозг заработал в нужном направлении, хотя это направление мне не понравилось. — Но тогда в ближайшие две недели может произойти ещё одно убийство.

— Маловероятно, — немного подумав, ответил инспектор. — Тем не менее, полностью исключать такую возможность нельзя. Поэтому вам следует разобраться с этим делом сегодня же. Действуйте, Ефим.

Я потратил ещё минут десять на то, чтобы выудить у него хоть какие-нибудь догадки. С таким же успехом я бы мог попытаться переспорить египетского сфинкса. Вениамин Степанович ещё раз напомнил мне, кто здесь инспектор. Я в свою очередь напомнил ему, что он здесь ещё и начальник сыскного отделения. А точнее, временно исполняющий его обязанности.

Сыскное отделение создали всего месяц назад, и должность начальника отделения пока что оставалась вакантной. Кронштадт — город военный. У нас каждую серьёзную должность нужно первым делом со всякими министерствами согласовать. Зато инспектора прислали чуть ли не в первый же день. Вот ему заодно и вручили бразды правления, пока настоящего начальника утвердят, и уже в качестве начальника отделения Вениамин Степанович мог бы принять самое деятельное участие в расследовании.

Увы, все мои доводы оказались тщетны. Инспектор остался непоколебим.

* * *

На мой взгляд, у сыска и воздухоплавания есть одна общая черта — успех во многом зависит от предварительной подготовки. Слишком уж велика цена ошибки. Импровизация на месте, конечно, штука хорошая, да только с ней, как говорится, раз на раз не приходится.

Вон, к примеру, этим летом дирижабль в воздухоплавательном парке испытывали. Мотор в полёте отказал, и как ни импровизировали пилоты, а несколько заводских труб посшибали. Повезло ещё, что летуны были люди военные и при исполнении, а то бы за такую импровизацию заводские бы им бока-то намяли. Обратно свой дирижабль они, точно бурлаки на Волге, доставляли волоком.

Поэтому, оставив барышню на попечение Семёна, я первым делом отправился проведать Клауса Францевича.

Его практика была рядом с полицией, в соседнем доме. Я прошёл через двор. Так короче, хотя нельзя сказать, что удобнее. После дождя двор больше напоминал озеро. В дальнем углу у стены, подобно серым карельским скалам, высилась помойка. Над ней кружили чайки. В отдалении рядком сидели голуби — ждали своей очереди. Высоко в небо ударил и тотчас же пропал луч света. Поначалу я подумал, что это пожарники всё ещё пытались наладить свой прожектор, но потом решил, что нет, это где-то дальше.

Поднявшись на второй этаж, я старательно вытер ноги, и только после этого позвонил. Доктор, по счастью, не был занят.

— Ох, Ефим, — приветствовал он меня. — Я ведь сказать вам: оставаться в тепле.

— Что поделаешь, Клаус Францевич, служба, — развёл я руками.

Доктор покачал головой и пригласил меня в свой кабинет. Последний более походил на рабочее место естествоиспытателя, а уж ряд черепов за стеклом, казалось, и вовсе должен был отпугнуть любого заглянувшего сюда больного. Ан нет! Практика Клауса Францевича была столь обширной, что он мог себе позволить снимать отдельную квартиру на Николаевском проспекте. Доктор он был превосходный, но всё же главную его страсть составляли всевозможные легенды да сказания.

Клаус Францевич занимался ими полжизни. Собственно, он и в Кронштадт-то приехал в погоне за какой-то очередной легендой, да так тут и остался. Сам же доктор рассказывал, что, по большому счёту, в каждом приличном городе имеются свои тайны — где-то забавные, а где-то зловещие, со всякими мертвецами — и только у нас, мол, все они исключительно добрые. Не иначе как молитвами отца Иоанна.

Увы, смерть Золотова-младшего в эту благостную картину никак не вписывалась.

— Я так понимать, — сказал доктор, — вы прийти спрашивать меня о бедный мальчик? Я очень его жалеть.

Он сокрушённо вздохнул.

— В общем, да, — ответил я. — Скажите, Клаус Францевич, не заметили ли вы на теле следы побоев?

— Нет, Ефим, — доктор покачал головой. — Никакой следы. Только есть ссадина на левом колене, и я полагать тут след падения. Больше ничего.

Другими словами, доказать факт избиения юноши его отчимом не получится.

— Ладно, тогда второй вопрос, — сказал я. — Точнее говоря, мне нужна ваша консультация по поводу одной легенды.

— Вот как? Слушаю вас, Ефим, — сразу оживился доктор.

Я пересказал ему ту сказку, что поведала нам барышня. Клаус Францевич слушал молча и очень внимательно. Когда я закончил, он покачал головой и изрёк:

— Удивительно.

— Не то слово, — хмыкнул я. — Но вот какая штука, Клаус Францевич. Я всегда считал, да и вы говорили, что тайнами окутаны старинные постройки, но в нашем случае это постройка, которая так и не была построена. Какая-то неправильность получается, вы не находите?

— Здесь всё есть неправильность, — уверенно заявил доктор. — Весь ваш рассказ.

— Доктор, я весь внимание.

Клаус Францевич, оседлав любимого конька, погнал на нём далеко и всерьёз, но мне всё же удалось удержать беседу в рамках следствия. Легенда действительно существовала, но, по версии доктора, выглядела она значительно короче и куда как прозаичнее. Мол, если заблудиться в Кронштадте, то есть призрачный шанс эту арку увидеть.

— И что дальше? — спросил я.

— Дальше — всё, — сказал доктор. — Только шанс увидеть мечта великий Пётр.

— Негусто. И многие её видели?

— Я, увы, не знать ни один случай, — с искренним сожалением сказал доктор. — Ваш Кронштадт нельзя заблудиться. Негде! Я пробовать!

— Но откуда-то пошла же эта история, — не сдавался я.

— Я не знать, Ефим, — вздохнул доктор. — Предполагать: это быть пьяный матрос.

Да уж, когда эта публика начинала чудить, куда там какой-то нечисти?! Вон, три года назад матросы чуть по камушку Кронштадт не разнесли. Войска пришлось вызывать.

— То есть, никакой арки нет и быть не могло? — настаивал я.

— Я этого не говорить, — неожиданно возразил доктор. — Легенда быть. Возможно, пьяный матрос заблуждаться и видеть. Но всё остальное — шелуха. Вы говорить, это говорить Мартын? Так я вам говорить — он много сочинять красивый сказка для барышня.

— С него станется, — согласился я. — А скажите-ка, Клаус Францевич: наш покойный был пьян?

Это, по словам доктора, было маловероятно. Однако столь же маловероятной представлялась ему и способность юноши проплыть под аркой. То, что он не пловец, это я заметил ещё когда его из канала вытаскивал, но вдобавок у Андрея не были развиты нужные мышцы. Клаус Францевич вообще удивлялся, как молодому человеку удалось продержаться на воде хотя бы до моего появления. Разве что с перепугу. Тогда — такое в практике доктора случалось неоднократно — человек задействовал скрытые резервы и совершал то, что обычно ему не под силу.

— Я так, Ефим, думать. Юноша потерять свой рассудок, — констатировал Клаус Францевич.

В таком состоянии он, конечно, мог увидеть не то что арку, но и самого Петра Великого.

— Клаус Францевич, — сказал я. — А нельзя ли определить, с чего это он так внезапно с реальностью раздружился?

— Так скоро я сказать не могу, — ответил доктор. — Я могу предполагать. Юноша слаб. Как вы говорить — хилый.

— Так жизнь у него была непростая, — философски заметил я.

Доктор аж фыркнул от возмущения.

— Непростой жизнь?! Как вы можете так говорить, Ефим?! Он жить в красивый город, в небедный семья. Ваша страна быть велик и богат. Он иметь свой молодость. Он жаловаться?! Ох, Ефим. Я быть военный врач. Мы строить новый страна и воевать Австрия, Бавария, Франция, — перечисляя, доктор резко загибал пальцы на левой руке. — Я в его возраст уже идти в битва при Кёниггреце! Вы, Ефим, не видеть война в глаза, и это есть большое счастье. А я видеть, как такие мальчик сражаться и умирать, когда австрийцы хотеть сбрасывать наша дивизия в река! Я лечить один, а рядом страдать и умирать ещё пять. Вот они иметь непростой жизнь! Они, а не он!

— Полностью согласен, Клаус Францевич, — сказал я. — Жаль, что он не понял этого раньше.

Доктор согласно кивнул и проворчал что-то на немецком. От вознаграждения за консультацию он отказался:

— Ох, Ефим, я есть врач. Я не брать деньги здоровый человек. Я брать деньги больной. И я вам сказать прямо: как вы относиться свой здоровье, я скоро получать мой гонорар.

Я заверил доктора, что при таком подходе не видать ему моих денег как своих ушей, и откланялся.

* * *

Лавка купца Золотова располагалась в самом конце Осокиной площади. На вывеске значилось: «Магазинъ посуды». Дверь открывалась так туго, словно посетителям здесь были вовсе не рады. Однако за дверью действительно располагался магазин.

Всяческой кухонной утвари тут было просто навалом. Вдоль трёх стен от пола до потолка стояли стеллажи с посудой. Перед ними выстроились прилавки с разной кухонной мелочёвкой. Когда мы с Маргаритой Викторовной вошли, из-за центральной витрины вынырнул приказчик. То, что это не купец, я понял сразу. Слишком неуверенно он держался.

Это был маленький худенький человечек, которого, если бы не бородка, вполне можно было принять за подростка. Поверх белой рубахи на нём была накинута безрукавка — такая потёртая, что я совершенно не представлял её на человеке купеческого сословия. Бросив на меня один-единственный испуганный взгляд, человечек пробормотал:

— Чего изволите?

Он произнёс это таким тоном, будто спрашивал: «бить будете?» Потом, заметив за моей спиной Маргариту Викторовну, малость посветлел лицом. Наверно, ещё и добавил про себя: «Слава Богу, не покупатели».

— Здравствуй, Антип, — сказала барышня и, сразу подтвердив мои предположения, представила нас. — Это наш приказчик, Антип. А это — Ефим Родионович из сыскной полиции.

Приказчик обратно спал с лица, пробормотав в витрину что-то вроде:

— А я что? Я ничего.

Не иначе, приворовывал.

— Дядя ещё не ушёл? — спросила Маргарита Викторовна.

— Ушёл, — отозвался Антип.

Барышня кивнула.

— Может, оно и к лучшему, — сказала она и легко сбросила с плеч пальтишко, которое нашёл ей Семён. — Ефим Родионович, не угодно ли чаю?

— Нет, спасибо, — отказался я. — Некогда нам чаёвничать. Если не возражаете, я бы пока осмотрел комнату вашего брата.

— Да, конечно, — согласилась она. — Сюда, пожалуйста.

Мы поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Ступеньки тихо поскрипывали под ногами. Вдоль второго этажа шёл коридор. Из широкого окна в него падал утренний свет. Окно было забрано решёткой. Справа в ряд выстроились три двери.

— Тут дядина комната, — сказала барышня, проходя мимо первой.

Я подёргал за ручку. Дверь оказалась запертой.

— Тут комната Андрея, — барышня остановилась у второй. — А моя там, дальше.

Она открыла третью дверь, заглянула внутрь и кивнула сама себе.

— Всё пристойно, — доложила мне она. — Проходите, Ефим Родионович.

Я вошёл. Комнатушка была маленькая, а большое количество мебели делало её ещё меньше. У одной стены стояла кровать и, ближе к окну, стол с парой стульев. Стол был завален книгами и бумагами. Над ним висела лампа. С другой стороны выстроились три шкафа: один с одеждой и два с книгами. Я прошёлся взглядом по корешкам. Какая-либо система в расстановке книг отсутствовала. Тоненькие брошюры соседствовали с толстыми томами, а учебники — с беллетристикой.

В бумагах на столе царил такой же хаос. Здесь валялись выписки из учебников и выступлений адвокатов, снабжённые коротенькими пояснениями, расписания занятий и движения пароходов до Ораниенбаума, перечень книг по юриспруденции и даже стихи. Последние все без исключения были о любви и все — отвратительные. Что-то в духе: «Заяц грыз свою морковь, а ко мне пришла любовь». Буквы были мелкие и угловатые. Точь-в-точь такие, как на картинке с аркой.

На всякий случай я уточнил у барышни:

— Это написал ваш брат?

Маргарита Викторовна криво усмехнулась и кивнула.

— Да, он. Нашёл себе зазнобу.

— А кто она? — спросил я.

На этот раз барышня равнодушно пожала плечами.

Я ещё покопался в ящиках стола. Там, тоже без всякой системы, были напиханы тетради, учебники и отдельные бумаги. Предсмертной записки — или даже её черновика — я не нашёл. По всей видимости, Андрей Золотов действительно не планировал утонуть. В дневнике — я обнаружил его в самом нижнем ящике стола — он даже строил планы на будущее. Планы были такие же сумбурные, как и всё остальное вокруг.

А ещё я нашёл между страниц дневника фотографию Катерины Фроловой. Девушка приветливо улыбалась. На оборотной стороне было чисто.

— Вон оно как, — шёпотом отметил я.

А ведь Андрей Золотов полностью подходил под описание Матвеева. Я аккуратно вложил фотографию обратно в дневник и убрал его в ящик стола.

Внизу звякнул колокольчик.

— Полагаю, это ваш отчим, — сказал я.

— Или покупатели, — возразила барышня и, всплеснув руками, добавила: — Ох, Ефим Родионович, простите, я за горем совсем запамятовала. Дядя сегодня собирался по делам отлучиться. Должно быть, уже уехал.

— Вот как, — отозвался я. — Да, жаль, что вы не вспомнили об этом раньше. Но, по крайней мере, мы теперь можем предполагать, что именно означает сегодняшняя дата на рисунке. Кот из дома — мышки в пляс…

Барышня ответила осуждающим взглядом. Я извинился. Она кивнула и сказала, что, если она мне больше не нужна, она бы вышла к покупателям. По её словам, из приказчика продавец как из коровы балерина. Я усмехнулся и ответил, что уже закончил обыск.

По лестнице мы спустились вместе. Внизу я чуть было не споткнулся о чемодан. Рядом с ним стоял саквояж, а поверх обоих лежал зонт.

— Так, а это ещё что? — строго спросил я у приказчика.

По состоянию его духа, меня не удивил бы ответ: «Да вот, магазин грабанул, а вынести вещи не успел», но всё оказалось более прозаично.

— Ах, это дядино, — ответила вместо него барышня. — Неужели вернулся? Может, забыл чего?

— Было бы очень кстати, — сказал я. — Что ж, придётся ему задержаться.

— Это ещё почему? — раздался за моей спиной густой бас.

Я обернулся. Позади лестницы стоял здоровенный мужчина в чёрном пальто. Первый взгляд он метнул на барышню, второй — на меня. Оба они были далеки от симпатии.

— Ну и где ты шлялась? — буркнул он, делая шаг вперёд.

— Дядя… — начала барышня, но он не дал ей договорить.

— Что — «дядя»?! Совсем распустилась! Шляется пёс знает где, пёс знает с кем. Вот сейчас всыплю обоим, да так, что мало не покажется!

Он замахнулся кулаком.

— Не советую, Артём Поликарпыч, — сказал я. — Во-первых, дам сдачи, а во-вторых, само по себе нападение на сотрудника полиции — очень серьёзное правонарушение.

— Полиции? — озадаченно протянул купец; его кулак опустился. — Эво оно как. Чем обязан?

Я собрался было произнести кратенькую речь, которую подготовил по дороге — новость-то из печальных — но барышня меня опередила:

— Дядя, Андрей мёртв.

Готов поклясться! Первое, что промелькнуло в его глазах — радость! Потом он принялся кричать. Мол, как допустили, почему не уследили и тому подобное. Я мысленно отвёл ему на этот концерт пять минут, и купец аккуратно в них уложился. Откричавшись, он шумно выдохнул и спросил, как оно приключилось. Я вкратце обрисовал ситуацию.

— Самоубийство, значит, — вздохнул он. — Нехорошо это. Батюшка наверняка отпевать откажется, в расходы введёт… А ты что же за братом не углядела?!

Последнее относилось уже к барышне.

— Я старалась, — ответила она, виновато опустив глаза.

— Старалась она, — фыркнул в ответ купец. — Вижу я, как ты старалась! Бездельница!

— Вы, Артём Поликарпович, лучше ответьте, куда сами смотрели, — сказал я.

— А я что? — переспросил он. — А что я?!

И снова стал кричать. И снова уложился в пять минут, за которые я узнал, что он, оказывается, день и ночь в трудах и заботах. Средства детям выделяет, учителей нанимает — словом, он решительно отказывался понимать, в чём его можно упрекнуть. При этом купец постоянно пожимал плечами, да так забавно — начинало левое, а правое подпрыгивало за ним вдогонку. Где-то я уже это видел. Почти вспомнил, но Маргарита Викторовна меня сбила с мысли:

— Я пока поднимусь к себе, переоденусь, — спокойно сказала она.

Ей, определённо, подобные шумные сцены были не в новинку. Купец её уход проигнорировал. Я ждал, пока он выдохнется, и тут меня осенило. Точно так же пожимал плечами здоровяк в пальто на свидании с Катериной Фроловой.

— Артём Поликарпыч, — произнёс я, когда купец начал выдыхаться. — Давайте-ка ближе к делу.

Он хмуро посмотрел на меня, но кричать перестал.

— Давайте, — бросил он и прошёл вглубь магазина, на ходу скидывая пальто.

Сзади подскочил приказчик. Он вскинул руки, и хозяйское пальто накрыло его с головой. Как бедняга не упал, я так и не понял. Не иначе, опыт. Так и не высунув носа наружу, приказчик переместился ближе к вешалке, встрепенулся, и через секунду пальто уже висело на крючке. Купец тем временем открыл дверь позади прилавка.

— Прошу, — коротко буркнул он и первым шагнул внутрь, так что было непонятно: мне это он или самому себе.

Я проследовал за ним. За дверью находилась комната, по всей видимости, служившая конторой. Чуть ли не половину всего пространства занимал громадный стол с письменным прибором и целой стопкой папок для бумаг. Вдоль стен высились шкафы. Дверцы на всех были деревянные и запирались на ключ. По крайней мере, замочную скважину я приметил на каждой без исключения.

Купец бухнулся на стул. Тот жалобно скрипнул под его весом. Я, не дожидаясь приглашения — оно, похоже, всё равно не последовало бы — сел на второй. Купец молча уставился на меня.

— Что ж, — сказал я. — Во-первых, конечно, позвольте выразить вам сочувствие с таким горем…

Он коротко кивнул и совсем по-деловому добавил:

— Ты давай действительно ближе к делу.

— Извольте, — согласился я. — Вы, кстати, куда собирались?

— В Москву, — недовольно проворчал купец в ответ.

— Надолго?

— На месяц. Чего туда-сюда по каждому вопросу каждый раз мотаться? Сниму комнату, поживу там, пока всё не улажу. Здесь пока Маргаритка за делами присмотрит. Хотя теперь-то какая уж тут поездка.

— Это верно, — подтвердил я. — И я настоятельно прошу вас Кронштадт до окончания следствия не покидать.

— Не боись, не сбегу, — буркнул купец. — Давай к делу. Хлопот мне прибавили, а день, чай, длиннее не стал.

Парой вариантов предстовшего с ним разговора я запасся заранее, но ни один не показался мне подходящим, и я решил сымпровизировать.

— Скажите, Артём Поликарпыч, в каких отношениях вы состояли с Катериной Фроловой?

— Ты Катюшу не замай! — снова взвился купец.

Грохнув сразу обоими кулаками по столу, он вскочил на ноги и стал орать, что не позволит кому ни попадя совать свой нос в его дела. Чуть на меня не бросился. Я даже пожалел, что револьвер с собой не взял. Он — кабан здоровый, а комнатушка маленькая. Тут не развернёшься. На моё счастье, купец больше по крику был мастер. Высказавшись, он устало плюхнулся обратно на стул. Тот снова скрипнул.

— Это — моё личное дело, — сказал купец напоследок.

— Преступление — деяние общественное, — поправил я его, ловко ввернув услышанную недавно цитату от инспектора. — А Фроловых обокрали.

Здесь я ожидал нового взрыва с криками, однако купец только покачал головой.

— Эво оно как. А я-то думал, чего она меня не привечает как раньше, в дом не приглашает. Уж грешным делом подумал — разлюбила, — тут он вновь начал закипать: — Только не говорите, будто бы меня подозреваете. Я человек небедный, сами видите. Да я ей сегодня же весь убыток покрою!

Я окинул взглядом скромную конторку и, честно говоря, признаков богатства не усмотрел. Впрочем, под описание вора он всё равно подходил мало, в отличие от племянника. А ведь счастливый соперник в любовных делах мог оказаться вполне себе мотивом для убийства, ничуть не хуже двадцати пяти тысяч.

— Небедный, говорите, — протянул я, собираясь с мыслями. — А вот по нашим сведениям, племянники ваши далеко не шиковали.

— А чего их баловать-то? — пробасил в ответ купец. — В чёрном теле, чай, не держал. Выучил обоих. Андрей в институт пошёл, а там, думаете, юристов за спасибо растят? Нет, только и успевай денежку выкладывать. Я уже сам подумываю книжную лавку открыть. А Маргаритка наша? Хотела научиться рисовать — нанял учителя. Четыреста рублей содрал, мазила хренов, а она — бац! Передумала. Решила податься в машинистки, — последнее слово он сказал как сплюнул. — Но я опять препятствий чинить не стал. В делах, чай, пригодится, да только пока одна инвестиция получилась. Польза ещё когда будет, а деньги уже сейчас — вынь да положь! И никуда не денешься. Время сейчас такое. Везде своя наука требуется. А что, её даром на углу раздают?! Нет, все эти студенты или при деньгах должны быть, или работать вечерами.

— Ваши, как я понимаю, работали, — сказал я. — Только вы им, как нам известно, за работу не платили.

— Не платил, — неожиданно не стал отпираться купец. — Деньги-то им на что? На всякие расходы мелкие, а на то я и так давал. Каждый месяц давал.

— А им хватало?

— Ну, мил человек! — даже удивился он. — Деньги — это ж такая вещь, которой завсегда мало. Хоть мульён дай — мало будет. Промотать — дело нехитрое.

— Что ж, неужели так много проматывали? — как можно небрежнее осведомился я.

— Да не так чтобы слишком, — признал купец. — Только вот Андрей последнее время в карты играть повадился. Хоть и по маленькой, а деньга всё одно улетала.

Я малость прищурился.

— Вы, я вижу, даже в курсе, по каким он ставкам играл?

— Так должон быть, — развёл руками купец. — Они ж на моём попечении оба. Да и ходил он к Мартыну, я того как облупленного знаю. Заходил на днях к нему. Просил, чтоб Андрея моего от своего клуба отвадил. А то я не знаю, что у него за клуб такой. Жулик на жулике, и Мартын у них — главный пройдоха! Только лыбится, змей, без конца, а как по делу заговорили, так с места не сдвинешь. Мол, насильно он никого за шкирку играть не тащит, но и двери у него, мол, для всех открыты. Вот кого ловить надо, а не со мной тут лясы точить!

— Придёт время, до всех доберёмся, — сказал я. — А здесь мы не лясы точим, как вы изволили выразиться, а проводим следственную работу.

— Что-то не вижу пока никакого следствия, — с некой долей язвительности пробасил купец.

Не иначе как уверенность обрёл. Это он зря. Хотя, быть может, это я зря позволил ему оправиться.

— Желаете следствия? — спросил я. — Извольте. Самоубийство вашего племянника уж больно подозрительно выглядит.

Тут он прищурился. Глазки стали щёлочками, на скулах желваки заиграли. Сразу понял, куда я клонить собираюсь.

— Никак, убийство подозреваешь?

— Именно, Артём Поликарпович, — сказал я. — Есть подозрение, что не так всё просто в этом деле. Вот скажите, кому смерть Андрея была выгодна?

Купец огляделся, словно ожидая увидеть убийцу в своей конторке. Жаль, зеркала там не было.

— Кому?

— Так вот ведь и выходит, что более всех — вам. Во-первых, по достижении восемнадцати лет вы должны были выплатить Андрею двадцать пять тысяч.

— И что? — перебил купец. — Должен был, уплатил бы. Я сам полмильёна стою. У меня деньги на обоих в банке лежат, в дело просятся, а не трогаю.

— Как вы сами недавно сказали, — спокойно продолжил я. — Денег много не бывает. Хотя в этом плане у них свой плюс всё-таки есть. Их поделить можно. А вот Катерину…

Наверное, надо было повернуть к этой новой версии как-нибудь поделикатнее, а я поторопился. Вскочив на ноги, купец метнул в меня папку с бумагами. Я едва увернулся. Удачно, кстати, потому как вслед за папкой Золотов на меня бросился сам. Я рефлекторно пихнул ногой вперёд свободный стул. Купец налетел на него и вместе с ним рухнул на пол. Стул с громким хрустом испустил дух.

— Убью! — проревел купец и начал подниматься.

Я смахнул на него со стола все папки. Купец зарычал и, поднявшись на четвереньки, отряхнулся, точь-в-точь как собака. Бумаги разлетелись по всей комнате.

— Буйствовать изволите? — осведомился я. — Это вы напрасно.

— В шею! — прохрипел купец. — В шею гнать! Хлыщ поганый! Убью!

Я понял, что беседа расклеилась окончательно, и вышел, громко хлопнув за собой дверью.

— Дядя опять сердится? — донёсся откуда-то сверху ангельский голос.

Маргарита Викторовна стояла на самой верхней ступеньке. Она уже успела переодеться в золотистое платье с кружевами и взирала сверху, словно опечаленный ангел.

— Похоже на то, — признал я. — Извините.

— Да Бог с вами, Ефим Родионович, — барышня развела руками. — Дядя от любой искры готов вспыхнуть. Да вы и сами видите, что он за человек.

— Вижу, — сказал я. — На сопротивление властям это пока не потянет, но, в принципе, задержать его можно. Пока не остынет.

— В дверь ещё бьёт? — спросила сверху Маргарита Викторовна.

— Нет.

— Значит, уже остыл, — сказала барышня. — Спасибо вам, Ефим Родионович, но пусть он лучше там сидит. Он оттуда добрее выйдет, чем из камеры.

— Вот как? — ответил я. — Что ж, пусть остывает, а мне, Маргарита Викторовна, кое-что проверить надо. Прогуляетесь со мной?

На её лице отобразилась неуверенность.

— Простите, Ефим Родионович, думаю, сейчас я буду нужнее здесь, — сказала она. — А за меня не беспокойтесь. Дядя уже на вас всех собак спустил, теперь он до завтра не опасен. Ступайте смело.

Честно говоря, не хотелось оставлять её одну с этим башибузуком — на приказчика надежда слабая — но барышня уверила меня, что с ней будет всё хорошо. Купец, конечно, будет ворчать, но к этому она уже привыкла, а до рукоприкладства дело не дойдёт как минимум до завтра. Завтра же, если я проявлю должную расторопность в расследовании, купец уже должен будет сидеть в камере и ждать передачи его дела в суд.

Последнее меня слегла успокаивало, и всё же я покинул магазин с мыслью, что ни как сыщик, ни как рыцарь я сегодня что-то явно не на высоте.

* * *

Заведение Мартына я знал хорошо. Бывший моряк устроил нечто вроде «англицкого клуба», на который быстро наложились российские реалии. Сейчас это был, скорее, ресторан. Далеко не из дешёвых, но с приличным обслуживанием, отчего у Мартына предпочитали обедать те, кто не считал в кармане каждый рубль. А ещё те, кто после еды был не прочь перекинуться в карты. Мартын никого не гнал, лишь бы они — это уже на французский манер было заведено — каждые полчаса хоть что-нибудь, да заказывали бы.

Времени до обеда оставалось предостаточно, и посетителей, соответственно, почти не было. Я едва успел оглядеться, как рядом будто из ниоткуда возник официант. Выглядел он так, как не стыдно было бы выглядеть какому-нибудь чопорному англичанину. Не в смокинге, конечно — вместо него была аккуратная чёрная жилетка — но всё остальное — рубашка ослепительной белизны, брюки со стрелочками и лакированные туфли — куда больше подобали бы посетителю. Скажу даже больше: не каждому посетителю этого заведения удавалось похвастаться таким европейским шиком.

— Мартын у себя? — спросил я.

— Хозяин вышедши, — ответствовал официант, вложив в два слова столько провинциального акцента, сколько обычному провинциалу хватило бы на целую речь.

— Я подожду.

— Что заказывать будете?

— Свежие газеты и кружку горячего кофе.

Уточнять, что кофе должен быть по-настоящему горячим, у Мартына не требовалось. Когда я снял плащ, мой заказ уже ждал на столике. Прихлёбывая обжигающий кофе, я бегло пролистал газеты, но ничего интересного на глаза не попалось. Международный перелёт воздушных шаров официально закончился. В Берлине — точнее, в его окрестностях — благополучно финишировали одиннадцать экипажей. Ещё трое потерпели крушение. Где до сих пор болтались остальные — газетчики не знали и их это нисколько не волновало.

— Надо же, — раздалось над самым ухом, — как летит время.

Рядом со мной стоял Мартын. Когда я в детстве зачитывался английской книжкой про Остров сокровищ, то тамошнего Джона Сильвера представлял именно в его облике. Правда, нога у Мартына была только сломана, но так неудачно, что он всё равно ходил с костылём.

— Да-а, — продолжал тем временем Мартын. — Был Ефимка — да весь вышел. Ефим Родионович, агент сыскной полиции. А давно ли бил мне стёкла из рогатки?

— Во-первых, давно, — ответил я. — Во-вторых, здравствуйте.

— Здоров будь, — сказал Мартын, устраиваясь на стуле напротив. — Откушать пожаловал или по делу купца Золотова?

Я хмыкнул. Слухи, конечно, у нас разносятся быстро, но чтоб настолько…

— Про купца-то откуда знаете?

— Видал случайно, как ты из его лавки выходил, — пояснил Мартын. — Про твою службу слыхал, а еще зеленщик рассказал, будто бы племяш Золотова в канале утоп. Я, конечно, не агент, — он произнёс это слово с ударением на «а». — Но сложить одно с другим сумею. Помнишь, как тебя с рогаткой вычислил?

— Вы мне до самой смерти об этом напоминать будете? — фыркнул я.

— А мне, старику, одни воспоминания и остались, — развёл руками Мартын. — Как кофей?

— Отличный, — похвалил я.

— Это хорошо. А то привезли мешок из Голландии, хвастались, будто самый что ни на есть замечательный, только я ведь бывал в тех краях. Не растёт там кофея. Вот я и решил проверить. Стало быть, можно брать.

Я усмехнулся.

— Ладно, будем считать, что кофе проверить я вам помог. Теперь за вами очередь.

Мартын издал звук, который — будь он раз в десять тише — можно было назвать хмыканием.

— А палец тебе, как и раньше, в рот не клади. Хорошо, Ефимка, то есть, прости старика, Ефим Родионович, с чем пожаловал?

Взгляд у Мартына стал внимательный, с прищуром, будто что-то внутри меня он высматривал. Почему-то в детстве мне всегда казалось, что такой взгляд только бывает у пиратов, чтобы добычу в чужих трюмах видеть. Однако, поступив на службу, я быстро убедился, что таким хищным прищуром каждый второй чиновник может похвастаться.

— Скажите, Мартын, вы племянника Золотова, Андрея, хорошо знали?

— Да как тебе рассказать? — Мартын задумчиво огладил реденькую бородёнку. — Бывал у меня регулярно, но общаться мы почти не общались. Здоровался он всегда вежливо. Вот «до свидания» забывал говорить. Кушать заказывал редко. Цены, мол, у меня кусаются. А сам пятьдесят рублей зараз мог в карты спустить. Нет, не скажу, что он мне нравился. Вот сестрёнка у него — умница, а он — нет.

— Сестрёнка? Вы говорите о Маргарите Викторовне?

— А других, вроде, и не было.

— Ага, — я задумчиво потёр подбородок. — Ну, в отношении неё наши взгляды совпадают. Кстати, она говорит, будто бы вы ей легенду про Петровскую арку рассказывали.

— Я рассказывал? — переспросил Мартын. — Хотя постой-постой. Было такое дело. Она же тут вместе с братом бывала, смотрела, чтобы не заигрывался особо, но сама-то не играла. Чего ей за чашкой чаю скучать одной? Вот по случаю и травил ей всякие байки. Про русалок, про чудеса морские, про маяк этот петровский. Наверно, раза два или три про него пересказывал, ну так это ей-то, барышне, интереснее, небось, чем про девок морских.

Отхлебнув из чашки — уж не знаю, откуда он на самом деле, но в тех краях действительно знали толк в хорошем кофе — я продолжил:

— Значит, рассказывали Маргарите Викторовне. А её брат мог слышать ваш рассказ?

— Так он рядом сидел, — неспешно ответствовал Мартын. — А слушал или мимо ушей пропускал, этого тебе сказать не могу.

— По всему выходит, что слушал, — сказал я. — Что ж, с этим ясно. Значит, говорите, Маргарита Викторовна за братом постоянно приглядывала?

— Получается, так. По крайней мере, последнее время — точно. Он ведь тут, помнится, как-то в дым проигрался. На тридцать тысяч в долг.

— Вот те раз! — удивлённо протянул я. — Было с чего канал прыгать.

— Да нет, с того раза не было. Тут такое дело, шулер у меня завёлся, — Мартын произнёс это так, словно речь шла о тараканах. — И давай внаглую гостей раздевать. А у меня так дела не делаются. Он сыграл да сбежал, а у меня клуб, репутация. В общем, попросили его вон через чёрный ход.

— Не убили? — без особого интереса спросил я.

— Да нет, что ты. Так, рёбра малость посчитали.

Я недоверчиво покачал головой.

— Проверить можешь, — ничуть не обиделся Мартын. — Я тебе по книге посмотрю, какого числа то было, а ты потом на пароходе сверишься. Когда тело грузили, оно ещё материлось.

— Если материлось, значит, живое, — согласился я. — А дальше что было?

— Да ничего не было. Деньги проигравшим вернул все до копейки, и всего делов. Зла никто на меня вроде не затаил.

— Андрею тоже?

— Конечно. Как сейчас помню, две расписки было — на десять и на двадцать тысяч. Я лично обе Маргарите и отдал с извинениями. Они тогда оба заходили, ну, я и улучил момент, чтобы он не видел.

— А почему? — не понял я.

— Потому что у него глаза горели, — пояснил Мартын. — А скажу тебе, Ефимка, ежели у игрока глаза горят, так он до последней копейки отыгрываться будет. Только не отыграется. Азарт в этом деле только помеха. Вот, очень кстати, полюбуйся, — он с недовольным лицом кивнул в сторону дверей.

Я повернул голову. У дверей робко жался оборванец. Явно не из тех, по кому здешние цены.

— Купчик, между прочим, — бросил Мартын. — Тоже в дым проигрался, и всё отыгрываться ходит. Рубль где-то наскребёт, квасу стаканчик закажет и, пока не вышвырну, так и сидит.

Рядом с оборванцем нарисовался официант. Казалось, ещё секунда, и вылетит купчик за дверь, её же головой открыв, но политика открытых дверей у Мартына соблюдалась неукоснительно.

— Деньги есть? — строго спросил официант.

Купчик согласно закивал и получил разрешение пройти. Точнее, просеменить, оглядывая посетителей просящим взглядом. Мол, не дадут ли монетку?

— Погодите-ка, — сказал я. — А я его этим утром видел.

Мартын тотчас щёлкнул пальцами. Официант сгрёб купчика за шиворот, и спустя буквально секунду тот уже сидел у нашего столика. Не за ним, но рядом. Надо бы этого официанта к нам в полицию переманить.

Купчик, скромно потупив глаза, молча ждал. Мне даже жалко его стало, столько покорности в человеке было. С Золотовым бы поделился, что ли.

— Вы не бойтесь, — сказал я. — Вы меня помните? Мы встретились сегодня утром у Гостиного двора.

— Простите, батюшка, запамятовал, — пробормотал купчик, даже не взглянув на меня.

Ну, да ладно, не это главное.

— Нестрашно. Вы шли от Андреевского собора. Так?

— Воля ваша…

— Да или нет?

Уразумев, что это был вопрос, купчик чётко ответил — нет. Шёл он от канала. На Екатерининской увязался за молодой парой. Тут купчик долго и чуть не со слезой стал уверять, что ничего дурного не имел в виду. Пришлось Мартыну на него рявкнуть. По описанию, пара была очень похожа на Золотовых.

— Спешили они очень, — оправдывался купчик. — Еле догнал.

— Зачем? — спросил я.

— Так, денежку малую попросить. Поиздержался я.

— Дали?

— Да. Барышня расщедрилась, двугривенным пожаловала.

Что было дальше, он, увы, не видел. Зажав монету в кулаке, побежал отыгрываться, но никого из игроков в столь ранний час не застал.

— Батюшка, ссудили бы гривенничком, — жалобно попросил купчик. — С утра маковой росинки во рту не было.

— Не давай, — сказал Мартын. — Проиграет всё.

Я немного поколебался, потом дал гривенник официанту.

— Дай ему чего-нибудь перекусить.

Тот глянул на Мартына, получил утвердительный кивок и исчез, точно джинн из арабских сказок. Купчик, получив разрешение, понуро побрёл следом.

— Так на чём я остановился? — спросил я. — Ах да. Золотов-младший, стало быть, с тех пор проигрывался не так сильно?

— И рядом не стоял, — уверенно заявил Мартын. — Маргарита его прямо в ежовых рукавицах держала. В игру, конечно, не лезла, но контролировала жёстко. Игроки, бывало, посмеивались, но лишнего себе никто не позволял.

— Стало быть, перед тем, как в канал прыгать, шансов наделать серьёзных долгов у него не было?

— В моём заведении — точно нет. Ежели кому и должен по мелочи, то там не рубли — копейки. А он, выходит, сам прыгнул?

— Сам, — ответил я. — Вроде как поверил он в вашу байку про маяк петровский. Мол, проплывёт он под ним — и путь правильный увидит, и ещё какие-то блага урвёт. Какие, кстати?

— Да какие там блага? — искренне удивился Мартын. — Это ж маяк, Ефимка. Он только путь указывает. Ты ж сам кронштадтский, такие вещи знать должен.

Я кивнул и оглянулся. Купчик, забившись в угол, торопливо хлебал борщ. Ложка так и летала вверх-вниз. Должно быть, полученный утром от барышни двугривенный пошёл на другие цели. С этой мыслью я распрощался с Мартыном, и вышел из ресторана.

* * *

На улице опять моросило. Я поднял воротник плаща и быстро зашагал по мостовой. Поначалу возникла идея отправиться прямиком к Фроловым и побеседовать ещё раз с Катериной о её ночных визитёрах, чьи имена теперь были мне известны, однако я задумался, и ноги сами принесли меня на угол канала.

На первый взгляд, уже ничто не напоминало о недавней трагедии. Зеваки давно разбрелись. Вещи Андрея прибрали и доставили к нам в полицию. Вдали, сразу за воротами канала, ударил в небо и тотчас исчез луч света. Будто молния сверкнула снизу вверх. Кто-то наверху продолжал бороться с прожектором, найдя в лице светового прибора достойного противника по части упрямства.

И всё же здесь оставалось что-то ещё. Что-то крутилось у меня под самым носом, точно назойливый комар. Я это чувствовал нутром, но никак не мог ухватить. Остановившись там, где я впервые увидел Маргариту Викторовну, я ещё раз окинул взглядом всю панораму.

Разгадка должна была быть где-то рядом. Моё чутьё сыщика подсказывало мне, что чутью Вениамина Степановича можно было доверять, а ему вполне хватило рассказа об утреннем происшествии, чтобы уверенно заявить — здесь произошло убийство. Я такой уверенности по-прежнему не испытывал, но и сдаваться — как тот неведомый механик с прожектором — не собирался, а потому снова и снова прокручивал в голове моё утреннее купание, пристраивая по местам каждую мало-мальски значимую деталь.

Получалось, прямо скажу, с большим трудом, а потом меня и вовсе отвлекли.

Как говорится, на ловца и зверь бежит. Мимо проходила Катерина Фролова. Я окликнул девушку, и та остановилась.

— Ох, это вы, господин агент? — громко воскликнула она. — Ну как, нашли уже наши ложечки?

— Пока нет, но я близок к разгадке, — заверил я её. — И был бы ещё ближе, если бы вы честно отвечали на мои вопросы.

— Ох, скажите, пожалуйста! Это когда я вас обманывала?!

— Вы не обманывали, но и не договаривали, а молчание в нашем деле…

— Ох, да говорили вы мне это уже, — отозвалась Катерина. — Говорили. А я вам сказала…

— Помню, — тотчас остановил я её.

Катерина была девушкой бойкой и за словом в карман не лазала, умудряясь при этом так ничего и не ответить по существу. Вот и сейчас она задорно улыбнулась, готовая пронзить меня стрелами своего красноречия, но теперь-то я был готов.

— Вы, Катерина, утверждали, будто ваши, скажем так, ночные встречи с Золотовыми к краже не относятся.

На лице девушки появилось неподдельное изумление.

— Откуда? — прошептала она.

— Я, Катерина, всё-таки сыщик, — ответил я, постаравшись, чтобы это прозвучало не слишком самодовольно. — Так что я скажу вам большое спасибо, если вы сэкономите моё время и расскажете честно, но без интимных подробностей, о ваших отношениях с обоими Золотовыми и их отношениями между собой из-за вас.

— Ох ты ж, какой ловкий, — Катерина покачала головой. — Ну, по второму я вам сразу скажу, господин агент, что никаких между ними отношений по мне не было. Зачем мне скандалы? А по первому — так я ведь дама свободная.

Я изобразил понимающую улыбку:

— Это не по моей части. Но, извините, Катерина, есть у меня подозрение, что по второму вы, возможно, просто не в курсе.

— Ох, они сцепились? — Катерина удивлённо приподняла бровь.

Судя по всему, девушка ещё не знала о гибели Андрея Золотова, а я, по правде говоря, не хотел быть чёрным вестником.

— Давайте скажем так, — задумчиво произнёс я. — Не всё там гладко в семье, но моё дело — расследование уголовных преступлений.

— Уголовных? — протянула Катерина.

— Именно.

Девушка кивнула — не так, как Маргарита Викторовна, а чётко, основательно — и изобразила на лице серьёзность.

— Ох, хорошо, — сказала она. — Слушайте. Андрюша, конечно, прелесть, но вы же понимаете: он гол как сокол.

— А я слышал, что ему по завещанию родителей приличная сумма причитается, — возразил я.

— Ой, да он их уже давно проиграл. Плохо вы всё-таки работаете, господин агент, — Катерина подарила мне зубастую улыбку, но продолжила серьёзным тоном: — Так вот, беден Андрюша. А я ведь и так — кожа да кости. Поглядите, — и она прокрутилась передо мной, демонстрируя стройную фигурку, даже с поправкой на пальтишко из набивной ткани никак не попадающую под описание «кожа да кости». — Нет, я не против перекинуться парой слов с любезным собеседником, но жизнь предпочитаю строить на серьёзном фундаменте.

— Логично, — сказал я. — А Артём Поликарпович, стало быть, такой фундамент и есть?

— Совершенно правильно. Да и человек он неплохой. Эмоциональный очень, но в определённых случаях это очень даже на пользу. Если бы их обоих можно было склеить в одного человека, я бы мигом за него выскочила.

— Вот как? А скажите, Катерина, Андрей был в курсе ваших прагматичных взглядов?

— Практичных, господин агент, — поправила меня Катерина. — Да, он знал, что вначале богатство, потом я. Согласитесь, было бы нечестно скрывать такое. А теперь, если позволите, я спешу, мне на пристани рыбки обещали привезти. Рада была поболтать! — и она поспешила прочь, но уже на углу обернулась и звонко, на всю улицу, крикнула: — А ложечки наши всё-таки найдите!

Я усмехнулся и проводил её взглядом. Ещё один элемент мозаики занял своё место. Впрочем, он-то был довольно предсказуемым. Когда у юноши, который проводил вечера с девушкой, возникает отчаянная нужда в деньгах, первопричину установить нетрудно. Какое-то время я всерьёз размышлял, не мог ли Андрей в свете такой нужды польститься на «ложечки» старушек, но потом отбросил эту мысль. Тогда бы он действительно пошёл по кражам, вместо того, чтобы гоняться за призрачной аркой.

За воротами канала опять мелькнул луч света. На этот раз он был куда ярче. Должно быть, механик повернул прожектор, и свет ударил мне по глазам. Пожалуй, слово «врезал» будет даже ближе к моим ощущениям. Я отшатнулся и на миг вдруг увидел эту арку.

Аккуратно набросанная чёткими карандашными линиями — точь-в-точь как на рисунке из кармана Андрея — она поднялась вслед за лучом, упираясь в небо двуглавым орлом. Широкое основание сжалось, пытаясь втиснуться по берегам канала, но места ему всё равно не нашлось.

Справа ещё куда ни шло: встало основание, напрочь перегородив Соборную улицу, и упёрлось в ворота пожарной части, а вот слева вплотную к каналу примыкали армейские магазины. Их двери выходили прямо на канал, и там не то что основание арки, там столб фонарный воткнуть было некуда.

Словно возмутившись подобным отношением, арка стремительно уехала прочь. Основание исчезло за кирпичными корпусами, но вершину с двуглавым орлом я видел по-прежнему. Остановившись где-то на берегу, арка из нарисованной вдруг обернулась самой настоящей, белокаменной. Под орлом вспыхнул огонь, да так ярко, что, не ослепи меня вспышка прожектора, это бы сделал он.

Я моргнул. Видение пропало. Я помотал головой. Да уж, ночные дежурства под дождём да кофе на голодный желудок определённо не пошли мне на пользу.

* * *

Всё ещё под впечатлением от увиденного, я вернулся на Осокину площадь. Ветер так коварно изворачивался, что всё равно сумел надуть мне в ухо. Я остановился поправить воротник. Из дверей «Магазина посуды» выскользнул Золотов Артём Поликарпович. Не вышел, а именно выскользнул.

При его комплекции это выглядело забавно. Вначале приоткрылась дверь. В проёме появилась физиономия, располагавшаяся на голову ниже, чем можно было ожидать исходя из роста купца. Зыркнув глазами по сторонам, Золотов бочком выбрался наружу и тихонько прикрыл дверь за собой. Меня он, по всей очевидности, не заметил. Зато узрел городового на площади и застыл в тени дома.

Заинтригованный, я отступил назад за угол. Городовой пересёк площадь по диагонали и скрылся за домами. Купец выждал ещё минуту, снова зыркнул по сторонам и быстро зашагал прочь. Я позволил ему немного оторваться и пристроился следом. На Екатерининской улице купец свернул направо. Если бы он прошёл её до конца, то как раз добрался бы до места преступления.

Купцу оставалось пройти всего три дома, когда он остановился. Я на всякий случай отступил к дверям магазина, готовый юркнуть внутрь, если купец обернётся. Он не обернулся. Лишь посмотрел по сторонам и решительно направился к дверям Морского собрания. Я прибавил шагу. У дверей купец вновь оглянулся через плечо — я укрылся за широкой спиной какого-то моряка, шагавшего вразвалочку впереди меня — и нырнул внутрь. У меня было два варианта: зайти следом, рискуя столкнуться нос к носу с Золотовым, или подождать снаружи. После короткой внутренней борьбы я выбрал первое.

Едва вошёл, как сразу же столкнулся, но не с купцом, а со швейцаром. Тот заступил мне дорогу.

— Молодой человек, вы уверены, что вам сюда? — тихо, но твёрдо спросил он.

— Да. А вам, я смотрю, захотелось сменить обстановку? — нашёлся я. — Так не проблема. Доложу по инстанции, что вы препятствовали полицейскому расследованию, и поедете в Сибирь, будете шишки лущить белкам.

— Так бы сразу и сказали, что по делу, — проворчал он, опуская глаза и отходя с дороги. — Чего пугать-то?

— Только что сюда вошёл купец, — сказал я.

Швейцар одними глазами показал вправо. Золотов стоял в холле, у лестницы, внимательно рассматривая гравюру на стене. Я отошёл в сторону, чтобы случайно не попасться ему на глаза. Швейцар буравил меня неприязненным взглядом. Я его игнорировал. Флотские никогда особенно не жаловали полицейских. Даже когда эти флотские давно списаны на берег и единственная их связь с морем — открывать двери и подавать верхнюю одежду в Морском собрании.

Купец не задержался. Он что-то буркнул себе под нос — громко и совершенно неразборчиво — и решительно направился к выходу. Швейцар, распахнув перед ним дверь, коварно косил глазом в мою сторону. Белок он явно любил больше, чем полицию.

Купец на швейцара даже не взглянул. Я быстро подошёл к гравюре. Если быть более точным, на стене висела целая серия картинок, но купца заинтересовала только одна. Третья справа. На ней красовался уже знакомый мне маяк в виде арки. Вольготно раскинувшись над входом в Петровский док, он занимал всё пространство от Итальянского дворца и аж до дома Миниха. Слева вперёд выдавались Рыбные ряды. Задумчиво почесав затылок, я поспешил на выход, не преминув напомнить швейцару, что в Сибири очень холодно.

Купец быстрым шагом направлялся обратно. Я подумал, что он идёт домой, но он свернул раньше. Перешёл по мостику на Якорную площадь, и так прибавил, что я еле поспевал за ним.

Такой лёгкой рысью мы добежали до Итальянского дворца. Купец буквально вылетел на мост через канал и там встал, как вкопанный, озираясь по сторонам. Не иначе, высматривал, где тут должна была быть эта арка. Судя по гравюре, чуть дальше от ворот, чем сам мост, но в целом место было то самое.

Заметив по другую сторону городового, я махнул ему рукой. Тот посмотрел на меня. Я показал ему на купца, стоявшего посреди моста, и сам двинулся к нему. Моё приближение Золотов проморгал, а вот городового в форме приметил почти сразу, а приметив, стремительно развернулся в другую сторону. То есть навстречу мне.

— И снова здравствуйте, Артём Поликарпович, — как можно радушнее произнёс я. — Ищете что-нибудь? Помочь?

Пролетая в следующий момент над мостовой, я подумал, что Артём Поликарпович всё-таки очень эмоциональный человек. А ещё он не только кричать умеет. Дальнейшие размышления были прерваны встречей с ограждением моста. В голове зазвенело. Я грохнулся на бок. Мимо тяжело протопали ноги Золотова. Затем — форменные сапоги городового. Его свисток воззвал ко мне, как трубы небесные, и я кое-как поднялся на ноги.

Золотов бежал прочь. Городовой едва не наступал ему на пятки. Судя по тому, как купец мне врезал, это не ему от нас бегать следовало, но нынешний расклад был именно таков. Я больше зашагал, чем побежал следом.

Откуда-то сбоку выскочил дворник с лопатой. Купец бежал прямо на него. Дворник замахнулся лопатой. Купец вырвал её у него из рук и врезал ею ему по лбу. Дворник рухнул на землю, а Золотов побежал дальше. Я прибавил шагу. Городовой догнал купца и повис у него на плече. Тот продолжал бежать.

Кто-то в синем костюме, оказавшийся впоследствии таможенником, бросился купцу под ноги. Купец со всего маху грохнулся о мостовую. Городовой покатился дальше. Купец начал подниматься на ноги, но таможенник крепко ухватил его за них и старательно этому мешал. Следом подоспел городовой, за ним — я, а потом ещё пара дворников, прибежавших на свист.

Всей этой компанией мы дружно навалились на купца и с грехом пополам связали его портупеей городового. Задачка оказалась та ещё. Тумаков хватил каждый, не говоря уже о словесных оскорблениях. Матерился купец однообразно, но уж очень громко. Как из пистолета в ухо стрелял.

Наконец мы его скрутили. Я уселся прямо на купца, вытирая пот со лба. В голове ещё слегка звенело. Рядом тяжело дышал городовой с шашкой в руке. Портупею пришлось пожертвовать для общего дела, и он вертел оружие в руках, не зная, куда теперь его девать. Мне б его заботы!

— Куда бежали, Артём Поликарпович? — осведомился я.

Тот прохрипел снизу что-то недоброе. Я вздохнул. Вокруг начал собираться народ. Послышались вопросы: что, мол, тут творится средь бела дня?

— Задержан преступник, — оповестил всех городовой.

— Подозреваемый, — поправил я его. — Хотя сопротивление властям тут налицо.

— Точнее, на лице, — фыркнул кто-то.

Послышался смех. Я осторожно потрогал левую щёку. Она вся горела. Похоже, остряк был прав. Чиновного вида старичок с пенсне на носу затребовал доказать, что я тут «власть». Пришлось предъявить документ.

— Сыскная полиция, — прошелестело по рядам. — А дело-то серьёзное.

И нет бы людям успокоиться на этом и разойтись. Куда там! Толпа прирастала как на дрожжах. Когда я попросил городового найти коляску для перевозки арестанта, ему уже пришлось проталкиваться.

Люди, нисколько не смущаясь, переговаривались в полный голос. Версии о возможных грехах пойманного купца сыпались как из рога изобилия. Кто-то помянул утреннее самоубийство, и я навострил уши, но ничего интересного для следствия не услышал. Даже имя покойного, и то переврали. Другой остряк с претензией на юмор громко строил догадки на предмет того, куда я поскачу на этом борове, если сумею его обуздать.

Затем кто-то признал меня, кто-то купца — Кронштадт город маленький — и остроты стали более адресными. Мол, нашёл Ефимка замену воздушному шару и сейчас на этом нечистом полетит прямиком в Санкт-Петербург, с докладом к самому Государю Императору. Одни просили и их в докладе помянуть, другие просто зубоскалили. Купец подо мной взбрыкивал и щедро осыпал проклятиями всех вокруг.

К счастью, тут подкатила коляска и мы на ней, если быть честным, попросту сбежали.

* * *

— Не буду спрашивать, раскрыл ли ты дело, — фыркнул Семён, когда я ввалился в приёмную. — Всё прямо на лице написано.

— Ну, хоть ты не язви, — попросил я. — Я эту шутку сегодня раз сто в разных вариациях слышал. Лучше запри вот этого вот, — кивнул я на купца, — в камеру. И не в службу, а в дружбу, съезди за Маргаритой Викторовной.

Поникший было купец снова стал кричать и брыкаться, но у нас и не таких буянов по камерам расселяли. Справились. Семён пообещал быть «одной ногой здесь, а другой уже там», и добавил:

— Да, совсем из головы вылетело. Тебя только что инспектор спрашивал.

Значит, не судьба мне передохнуть. Впрочем, какой-то лимит времени мне свыше всё-таки выделили. Инспектора в кабинете не оказалось. Заварив себе кофейку, я устроился за столиком у окна. Своего помещения для простых агентов не выделили, так что отчёты мы писали тут же, под бдительным оком начальства.

Туман в голове малость рассеялся, и я отчётливо увидел всё дело: преступление и преступника, мотив и средство. Да, действительно всё просто. Вздохнув, я отставил кружку и начал аккуратно переносить мысли на бумагу. Дошёл примерно до середины, когда в кабинет вошёл инспектор.

— Я так понимаю, всё готово и можно передавать дело в суд, — сказал он таким тоном, будто ни на йоту не сомневался в положительном ответе.

Не отрываясь от бумаги, я кивнул. Кивок отозвался ноющей болью в голове, заставившей меня поморщиться.

— Сейчас, Вениамин Степанович, — пообещал я. — Рапорт закончу, и будет всё.

Инспектор прошёлся по комнате и остановился у самовара. На какое-то время священнодействие заваривания чая полностью поглотило его внимание, а я практически закончил отчёт.

— За Маргаритой Викторовной вы Семёна послали? — спросил инспектор. — Ладно, пусть прогуляется. Кстати, купца-то за что арестовали?

— Да буянил он не в меру, — пояснил я и осёкся. — Погодите, Вениамин Степанович, только не говорите, что вы и без моего рапорта знаете кто убийца.

— Мне всё было ясно с самого начала, — спокойно ответил инспектор. — Это, как говорил Шерлок Холмс, «дело на одну трубку», — и, заметив мой недоумённый взгляд, добавил: — Он имел в виду, что пока выкуривал трубку — раскрывал подобное дело. Вы не читали рассказы Артура Конан-Дойла?

— Нет.

— Напрасно. Его даже в Китае читают, предпочитая собственным авторам, а это кое-что да значит. Китайцы — народ замкнутый. До них не так-то просто достучаться.

Я хмыкнул. Не знаю, как там этот Холмс, а я, пока бегал туда-сюда, весь на табачный дым изошёл. Скоро рассеиваться буду.

С улицы донёсся стук копыт. Я выглянул в окно. Семён привёз Маргариту в наёмном экипаже. Это правильно. Дождь опять закапал, да и вообще погода к прогулкам не располагала. Не в нашей же карете с решётками её везти. Хотя инспектор вряд ли думал также. Наперёд могу сказать, что Семён включит двадцать копеек в расходы, а Вениамин Степанович их оттуда вычеркнет. Забегая вперёд, так оно и случилось.

— Маргарита Викторовна приехала? — спросил он.

— Да, Вениамин Степанович.

— Пригласите её сюда, и купца тоже.

— Слушаюсь.

Пребывание в камере пошло Артёму Поликарповичу на пользу. Он больше не ругался и не размахивал руками. Когда мы с Семёном доставили его в кабинет, инспектор задумчиво изучал рисунок с аркой, который был найден в кармане Андрея, а Маргарита Викторовна, сидя на стуле, бросала на него встревоженные взгляды из-под бровей. Купцу достался табурет. Семён присел за столик рядом, а я прошёл к своему столу. Купец злобно зыркнул на меня, потом на Маргариту Викторовну.

— Ну что же вы, Артём Поликарпович, — заговорил инспектор, — общественный порядок нарушаете, сотрудников полиции бьёте. Они ведь при исполнении.

— Спужался я, — нехотя признал купец. — Пошёл посмотреть, где Андрей утоп. Мне ж Маргарита рассказывала про его фантазию с маяком, вот я и решил пойти самому глянуть. Ваш-то, — тут он снова злобно глянул на меня, — под меня копал. Только вышел к мосту, а он уж тут как тут.

— Быть может, не зря копал, — тихо сказала Маргарита Викторовна.

Купец побагровел и начал было подниматься, но вовремя одумался. Сел обратно сам.

— Наверняка не зря, — заметил инспектор. — Теперь мы знаем, что Артём Поликарпович Золотов к хулиганству и рукоприкладству склонен. Но сейчас мы занимаемся убийством Андрея Викторовича Золотова, в смерти которого обвиняется присутствующая здесь Маргарита Викторовна.

Барышня вздрогнула и вскинулась.

— Я, Ефим, с вашим рапортом ознакомиться не успел, — продолжил инспектор. — Так что вам слово.

— Как?! — вскинулась барышня. — Неужели вы, Ефим Родионович, верите в то, что я могла убить своего брата?!

— Думаю, не могли, — сказал я. — Иначе избавились бы от него как-нибудь попроще. Без легенды про Петровскую арку и вот этой композиции, — я указал на рисунок в руках инспектора. — Это ведь вы нарисовали?

— Вы можете это доказать? — вопросом на вопрос ответила барышня.

— Конечно, — сказал я. — О ваших уроках рисования мне рассказал Артём Поликарпович, и вряд ли это ваш единственный рисунок. Найдём их, найдём вашего учителя, подключим экспертов и, уверен, они установят авторство. Вот только они сделают экспертизу не бесплатно, а мы, в свою очередь, вчиним это вам в иск.

Барышня кивнула.

— Не нужно. Это я нарисовала. Как запомнила легенду, так и нарисовала, — в её глазах на миг мелькнуло «что, съел?», но тотчас исчезло, уступив место кроткому недоумению. — Но ведь рисование — это не преступление.

— Само по себе — нет, а вот как часть преступного замысла — уже да, — сказал я. — Так же и с легендой. Можно приукрасить сказку ради красного словца, а можно — ради убийства.

— Скажите на милость, и как же я его совершила?

— Сейчас расскажу, — ответил я, моментально оказываясь в центре внимания. — Не знаю, когда вы решили избавиться от брата, но, полагаю, случилось это когда он проиграл в карты тридцать тысяч. Наследство, как я понял, у вас общее, и хотя карточный долг…

— Сколько?! — проревел купец так, что стёкла задрожали. — Убью!

— Успокойтесь, Артём Поликарпович, — сухо бросил инспектор. — Его уже убили.

— Так ведь он и убил, — тотчас вскинулась барышня. — Своими придирками.

— Ах ты тварь!

Сжав кулаки, купец рванулся было к ней, но Семён был начеку. Удар по затылку вернул буяна на место. Барышня, быстро встав, отступила к стене.

— Садитесь, Маргарита Викторовна, — сказал инспектор. — Противоправных действий мы не допустим. Вас будут судить исключительно по закону.

— Простите, Вениамин Степанович, — сказала она, вновь опускаясь на стул. — Но я пока не услышала — судить за что?

На дядю она даже не взглянула. Тот застыл, выпучив глаза и открыв рот.

— Разумно, — согласился инспектор. — На чём мы остановились? Итак, деньги промотаны, легенда рассказана, рисунок нарисован. Дальше, Ефим.

— Один момент, — сказал я. — Деньги не промотаны. Мартын отобрал у шулера расписки Андрея и отдал их Маргарите Викторовне. Однако, судя по моему сегодняшнему разговору с Катериной, до Андрея они так и не дошли.

— Катерина Фролова? — уточнил инспектор.

— Она самая, — ответил я. — Оба Золотовых были к ней неравнодушны. Младший мог бы стать фаворитом, не будь он без гроша за душой. Катерина откуда-то знала, что он всё проиграл.

— Откуда? — сразу спросил инспектор. — Такими вещами обычно не хвастаются.

— Пока не знаю, но непременно спрошу, — ответил я. — Может, проболтался, а может, и подсказал кто. Так или иначе, дела у Андрея в последнее время шли неважнецки. Как недавно заметил Клаус Францевич, на жизнь ему жаловаться было рано, но что-то предпринять — уже пора. Однако был он не «предприниматель» — вон, купец когда в Москву собрался, все дела на Маргариту Викторовну оставил — так что, наверняка просто плыл с печальной миной по течению, пока на горизонте не появилась легенда, способная одним махом решить его проблемы. Думаю, убедить его проделать этот трюк было несложно.

На слове «несложно» Маргарита Викторовна криво усмехнулась и едва заметно покачала головой. По всей видимости, тут я был категорически неправ. Однако перебивать меня барышня не стала.

— Так или иначе, он согласился на дополненный вариант легенды, — акцентировался я на главном.

— Дополненный? — переспросила барышня.

— Оригинал легенды купания не предполагал, — сказал я.

— Андрей считал иначе, — ответила барышня.

— Разумеется, — согласился я. — Иначе бы он в канал не прыгнул.

— То есть, вы утверждаете, что прыгнул он всё-таки сам? — вкрадчиво, будто кошка, уточнила барышня.

Инспектор внимательно посмотрел на меня. Семён оторвался от своих записей и вопросительно изогнул бровь, сигнализуя: мне это записывать?

— Да, я полагаю именно так, — твёрдо сказал я. — Прыгнул он сам. Сил скинуть его в канал у вас, Маргарита Викторовна, не хватило бы. Заставить вы его тоже вряд ли сумели бы. Тут ведь сразу возникает вопрос — как? Пригрозить пистолетом? Даже если бы он у вас был, не факт, что вы стали бы стрелять там, где выстрел наверняка услышат, да и пугать лёгкой смертью человека, чтобы он решился на смерть куда более страшную — это не самое разумное предприятие. Остаётся легенда.

Последовал утвердительный кивок, после чего барышня со знанием дела возразила:

— Тогда, Ефим Родионович, какая же я убийца? Лгунья — возможно. Можете меня за это отшлёпать.

— Я бы с удовольствием, — ответил я. — Но мы будем действовать по закону.

— А по закону, — барышня чуть закатила глаза и процитировала: — Согласно «Уложению о наказаниях», статье 491-й, будучи свидетелем опасности для жизни другого лица и не доставив ему должной помощи, подлежу аресту на срок не более одного, заметьте, Ефим Родионович, всего одного месяца, или же штрафу не более ста рублей. Да и, простите, какую помощь может оказать такая бестолковая барышня, как я? Ну, кроме как метаться и взывать о помощи? Что я, кстати, и делала.

Инспектор покачал головой.

— Это не всё, — не сдавался я. — Вы не просто свидетель. Именно вы привели брата к каналу. Вы отшили нищего, дав ему двугривенный, чтобы он поскорее убрался, вместо того, чтобы попросить о помощи.

— Я… я просто боялась, что кто-то узнает о глупом поступке брата, — вывернулась барышня.

— О нём уже весь город знает, — сказал я. — Что, полагаю, вам и требовалось, иначе бы Андрей нырял в другом месте. Вот это, — я указал на рисунок в руках инспектора, — форменная липа. Или, если хотите, художественный вымысел. Потому как маяку здесь не место. Он должен быть на берегу, но там утром практически никого, а здесь вот рядом — Андреевский собор. Прихожан на службу собирается много, особенно когда служит отец Иоанн.

— Так не многовато ли свидетелей для убийства? — с едва уловимой полуулыбкой спросила барышня.

— Кто-то же должен был вашего брата из канала вытаскивать, — сказал я. — Вряд ли он согласился бы на самоубийство. Нет, он наверняка рассчитывал увидеть «правильный путь» в жизни. Судя по рисунку, ему всего-то предстояло проплыть или даже пролететь, если хорошо оттолкнуться, буквально метр-два, однако из канала без посторонней помощи не выбраться. Поэтому вы прихватили с собой ку.

— Мы? — переспросила барышня.

— Уверен, что принесли её вы. Впрочем, чего гадать? Верёвка немаленькая, в кармане не спрячешь. Нищий, которому вы дали денег, тащился за вами по всей Екатерининской и, конечно, успел её заметить. Сейчас он сидит у Мартына, проедает мой гривенник и проигрывает ваш двугривенный. Мы привлечём его как свидетеля и…

— Хорошо, — барышня кивнула и задумалась. — Как я помню, статья 489 об оставлении в опасности…

— Можно подумать, что это вы учились на юриста, — хмыкнул я.

— Да уж не дурака валяла, — бросила в ответ барышня.

— Не пройдёт, — сказал инспектор. — Я понимаю, куда вы клоните, но там есть специальное разъяснение…

— Нет, — возразила барышня, и улыбнулась.

Улыбка получилась хищная, но твёрдая: мол, меня на мякине не проведёшь.

— Есть, — столь же твёрдо парировал инспектор. — Оно относится к предыдущей редакции уложения, но всё ещё в силе. И оно прямо гласит, что если оставлением в опасности была цель лишить жизни, то в данном случае речь идёт об убийстве, и нам следует смотреть статью 453. Ведь так, Ефим?

Я со всей уверенностью подтвердил, что так, хотя, по правде говоря, лично мне бы пришлось по каждому номеру лазать в томик уложения и читать, чего там понаписано.

— И как обстоит дело с оставлением в опасности с целью убийства? — спросил инспектор.

— Тут я могу только предполагать, — честно ответил я. — Но уверен, что предполагаю верно. Итак, Маргарита Викторовна, сигналом к прыжку послужил ваш крик о помощи. Он должен был привлечь внимание первого же замеченного вами прохожего. Дальше прохожий слышал плеск в канале, героически бросался на помощь и вытягивал Андрея с помощью верёвки. Вот только, крикнув раз, вы сразу замолчали, да и верёвка, не угляди её матрос, так бы и осталась валяться на углу канала, где её быстренько присвоил бы какой-нибудь нищий. Так?

Барышня молча смотрела в пол. Семён старательно скрипел пером. Купец очухался и заозирался.

— А? Что? — пробасил он.

— Помолчите пока, Артём Поликарпович, — попросил инспектор, продолжая разглядывать барышню.

Та подняла голову, собранная и готовая к бою. Я вновь восхитился ею, но на этот раз не внешностью, а умением держаться.

— Суд может и не поверить в вашу версию, — сказала она.

— Но может и поверить, — парировал инспектор. — Вы хотите сделать заявление?

— Да. Если я правильно помню, статья 462 или 463…

— Думаю, 463, — сказал инспектор. — По первой из них регламентируется только наказание за доставление средства к самоубийству, тогда как по второй — подговор к оному лица, не достигшего двадцати одного года, и, опять же, содействие. Максимальное наказание, конечно, сурово, но оно равно тому же минимуму, который полагается за убийство.

— Подговор ещё надо доказать, — задумчиво протянула барышня, явно соображая на ходу. — А за одно только содействие, плюс чистосердечное признание и раскаяние, максимума, полагаю, не должно быть.

— Это верно, — сказал инспектор. — Правда, статья всё равно будет 463.

Барышня кивнула, принимая информацию к сведению. Я хмыкнул. Тело утопленника лежало у нас в холодной, прямо под нами. Согласен, наша профессия предполагает изрядный запас цинизма, но такое жонглирование цифрами над трупом лично мне представлялось уже откровенным перебором.

— Маргарита Викторовна, — сказал я. — Не для протокола. Семён, не пиши. Вам брата хоть немного жалко?

— Очень жалко, — кивнула барышня.

— Но упустить возможность прибрать к рукам полмиллиона было бы ещё жальче, — уточнил инспектор.

— Полмиллиона? — переспросил я.

Барышня мелко кивнула, опасливо косясь на дядю, но тот, похоже, и сам пока не понял.

— Смерть брата приносила ей лишних двадцать пять тысяч, — пояснил вместо барышни инспектор. — Которые можно было бы получить и проще, прижав брата через посредника долговыми расписками. А вот если бы мы арестовали Артёма Поликарповича за доведение до самоубийства лица, оставленного на его попечение, или если бы он, с его-то импульсивностью, прослышав про следствие, подался в бега, то Маргарита Викторовна могла бы распоряжаться всем его предприятием.

— Паскуда, — зарычал купец. — Я ж на тебя все бумаги оформил.

— С седьмого октября? — спокойно уточнил инспектор.

— Ага. Что?! Уже в моих бумагах порылись?!

Вместо ответа инспектор показал ему подпись под рисунком. О том, что самая сила арки должна была наступить именно седьмого октября. Барышня не теряла времени попусту.

Купец рыкнул и бросился-таки на неё. Одну оплеуху она словила. Потом мы с Семёном скрутили его. Пришлось даже разок табуреткой приложить.

— Теперь вы видите, что этот человек опасен для общества? — сказала барышня, потирая щёку ладошкой.

— До вас ему далеко, — строго возразил инспектор. — Семён, отправьте его в камеру. Пусть там в себя приходит. Потом гоните в шею. Нечего казённое место занимать. Ну а вам, Маргарита Викторовна, придётся задержаться у нас до суда.

— В хорошей компании отчего ж не задержаться, — очень спокойно ответила она.

Потом встала и в сопровождении Семёна отправилась в камеру.

* * *

Какое-то время мы молчали. Инспектор пил чай и читал мой рапорт. На его лице застыла гримаса отвращения. Час назад я бы с интересом гадал: это потому, что чай остыл, или это я там чего-то эдакого понаписал. Сейчас же мне было всё равно. Я просто сидел на стуле, пытаясь уложить в голове мысль о том, как сущий ангел обернулся отъявленной дьяволицей. Мысль не укладывалась.

— О чём задумались, Ефим? — раздался голос инспектора.

Отложив рапорт, он смотрел на меня.

— Да так, ни о чём. Скажите, Вениамин Степанович, а как вы сразу сообразили, что это убийство?

— Логика, Ефим, — последовал ответ. — Логика и знание жизни. Начнём с утопленника. Он прожил в Кронштадте четыре года, а плавать так и не научился. Значит, действительно воды боялся. Это бывает. Особенно если чуть не утонул, как нам Маргарита Викторовна рассказывала. Видел я такое, и не раз. Но только если он воды боялся, то должен был страх свой преодолеть, чтобы в канал прыгнуть. А что такое самоубийство? — он щёлкнул пальцами и сам же ответил на свой вопрос: — Это, Ефим, бегство от трудностей. Если он себя смог преодолеть, какие после этого трудности могли его испугать? Да никаких. Нет, будь юноша слаб духом, он бы в петлю полез или яду наглотался. На несчастный случай тоже не похоже. Юноша разделся, рядом заблаговременно приготовлена верёвка. Хорошая верёвка, такая долго бы не завалялась. Плюс картинка с указанием на сегодняшнюю дату как день силы.

— Ну, это уже мистика, — сказал я.

— Это чушь, — строго поправил меня инспектор. — То есть, конечно, в настоящем деле она — важная деталь, как причина, побудившая жертву пойти на поводу у преступника, но сама по себе вся эта мистика не существует. За каждой тайной стоит вполне реальный человек, который не хочет делиться своими секретами. В нашем случае секрет заключался в том, ради чего стоило седьмого октября отправить юношу в канал. Тут были возможны варианты, но даже сама по себе эта дата говорила о том, что купание в канале не было случайным или, скажем, совершённым под влиянием душевного порыва. Оно было подготовлено загодя. С учётом того, что плавать юноша не умел — это было убийством.

— Логично, — признал я.

— Конечно, поведение Маргариты Викторовны могло быть следствием глупости, а верёвку мог очень кстати обронить проходивший мимо торговец, но, как я вам уже говорил, за всякой случайностью прячется своя закономерность, которую необходимо отыскать, — инспектор покачал головой. — Должен признать, преступление у неё получилось почти идеальным. Жертва сама прыгает в канал, сама тонет, и даже с тем фактом, что к каналу эта парочка пришла подготовленной — доказать в суде именно убийство будет не так-то просто.

Раздался стук, и в дверь заглянул Семён. Инспектор поднял голову.

— Прошу прощения, Вениамин Степаныч, — сказал дежурный. — Ефим, там по твою душу бабка пришла.

— Какая бабка? — не понял я.

— Фролова Фёкла Ильинишна. Говорит, пришла каяться.

Инспектор взглянул на часы.

— Как раз вовремя, — проворчал он так, что и не поймёшь — рад или не рад он, что старуха сама в полицию пришла. — Ну, что встал? — фыркнул он на Семёна. — Зови, коли пришла. Чего старого человека в коридоре держишь.

Дежурный тотчас исчез. Дверь распахнулась, пропуская согнувшуюся старушку. Видать, радикулит так и не отпустил. Фёкла Ильинична тяжело опиралась на палку.

Инспектор уступил ей своё мягкое кресло, предложил чаю, а каяться переориентировал на меня. Мол, вот он всё запишет, что вы сочтёте нужным сказать. Бабка первым делом рассыпалась в извинениях, что не сразу пришла в полицию, да так многословно, что пришлось её прервать.

— Фёкла Ильинишна, — попросил я, — ваше раскаяние отмечено и будет учтено. Про ваши ночные поиски с лопатой мне тоже всё известно. Давайте уже по самому факту кражи.

Бабка выпучила на меня глаза.

— Это ж откуда тебе известно, милок?

— Работа такая, — кратко ответил я.

Бабка опять запричитала. Мол, конечно, молодой да грамотный, куда ей за мной угнаться. Кое-как я всё-таки направил беседу в более конструктивное русло.

Как оказалось, в ту ночь бабка мало того, что видела вора, так ещё и опознала его. Это был приказчик из лавки купца Золотова. Купец, как и его молодой племянник, не только через забор беседы беседовал. Катерина их и ближе допускала. Тайком — так она думала! — по ночам впускала то одного, то другого к себе, а рано утром провожала. Дело, как говорится, житейское, молодое, но той ночью влюблённые ненароком спугнули вора.

На профессионала он, по мнению бабки, никак не похож был. Видать, решил за молодым хозяином пошпионить, да как влез в дом — не удержался пошарить по полкам. Тут мы с инспектором переглянулись. По всей видимости, Артём Поликарпович либо знал, либо догадывался о том, что он — не единственный кавалер у Катерины, и установил за племянником слежку.

Соблазн прикарманить кое-что оказался слишком велик — тем более что, работая в посудной лавке, приказчик вполне мог сбыть краденый товар покупателям за его полную стоимость. Но в ту ночь гость не задержался. Катерина его через дверь на кухне выпускала, вот вор и заметался, а заметавшись — малость нашумел.

Бабка, выглянув на шум, увидела, как вор на цыпочках выскочил из кухни, держа в руках огромный свёрток. К дверям он уже не поспевал — там были Катерина с Андреем — и выскочил в окно. Свет Луны, очень вовремя выглянувшей из-за тучи, позволил разглядеть его лицо. Торопливо натянув на себя одежду, бабка с кочергой выскочила из дому — вот ведь не робкого десятка оказалась! — и увидела вора на улице уже без свёртка. Тот тоже её увидел и со всех ног бросился бежать. Угнаться за ним старуха, конечно, не могла, однако смекнула, что вор припрятал добычу где-то во дворе. Сказала бы сразу, и дело с концом. Мы бы обшарили двор и нашли пропажу.

Ан нет! На девяносто шестом году жизни бабка надумала поиграть в Пинкертона! Сама преступника разоблачить решила и ночью, едва стемнело, засела в сенях в засаде. Вор, однако, за добычей не вернулся. Бабке стало скучно и она полезла сама свёрток искать, вобла вяленая! Весь двор перерыла, только к дровяному сараю подходить опасалась.

— Чую, батюшка, бес там затаился! — вещала она треснутым голосом. — И на меня из темноты зыркал. А ну как затащил бы в сарай и что срамное сотворил?!

Инспектор бросил на меня ехидный взгляд из-под бровей. Я его проигнорировал.

Приказчика мы взяли тем же часом. Бедняга так устал бояться, что, едва завидев меня с Матвеевым, сам во всём покаялся. Спрятал он добычу в сарае, в дровах, во втором ряду, под самым потолком. Получается, я всю ночь на ней и пролежал.

* * *

Барышню и приказчика судили в один день.

Нищий действительно видел в то утро верёвку у Золотовых, и это, вместе с долговыми расписками Андрея, найденными в шкатулке Маргариты Викторовны, основательно укрепило позиции обвинения, однако они были по-прежнему далеки от идеальных. Да ещё Артём Поликарпович подсуропил. Не иначе как из вредности пригласил лучшего адвоката. Не самого Плевако, конечно, тот на наше счастье как раз от дел отошёл, но одного из его учеников!

Говорят, прокурор после суда выглядел как Наполеон после Ватерлоо. Впрочем, он тоже был не лыком шит, и совсем отвертеться от наказания Маргарите Викторовне не удалось, однако приказчику за кражу ложек и то больше досталось.

Сам я на суде не был — всё-таки простудился и две недели провалялся в постели.

Content

Олег Мушинский
Маяк Петра Великого