Мария Камардина

Знак Саламандры

© Камардина М., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1. О драконах, недобром утре и словах из трёх букв

Без пяти девять. Подхожу к двери с табличкой «Победоносцев Г. И. Начальник Департамента» и слышу, как в приёмной надрывно верещит телефон. Вхожу, не успев сбросить пальто, беру трубку.

– Департамент лицензирования драконоборцев, здравствуйте. Номер заявки назовите, пожалуйста. Да, секунду. Рассмотрение назначено на двадцать пятое, на десять тридцать. Не за что, до свидания.

Переодеться, распечатать отчёты для шефа, отнести в кабинет… Звонок, возвращаюсь с полдороги.

– Департамент лицензирования драконоборцев, слушаю вас. Доброе утро. Здесь какое-то недоразумение, конечно, всё исправим. Я сейчас же свяжусь с секретарём, и он привезёт вам документы. Да, разумеется.

Звоню на внутренний номер секретаря – не берёт трубку. Звоню на мобильный – «абонент вне зоны доступа сети». Так, ну достало.

Свериться со списком внутренних номеров, набрать три цифры.

– Девочки, доброе утро, это Катя. Где у нас опять Саша? В какой ещё магазин?! Нет, я ещё не ругаюсь. Я начну ругаться, если он не перезвонит через пять минут. Время пошло.

Отнести шефу отчёты, напомнить о совещании в Министерстве, выслушать недовольное ворчание о том, что у него вагон работы и ни на какое совещание он идти не хочет.

Ну конечно, а кто пойдёт? Я, что ли?

Звонок на мобильный.

– Сашенька, золотце. Если я ещё раз услышу от твоего телефона, что ты не абонент, я тебе пришлю персональное проклятие по электронке, неделю чесаться будешь. А ну быстро перезвонил Кожемякину и объяснил, почему разрешение на копьё до сих пор не лежит у него на столе! Не мне объясни, ему. Иначе шефу будешь объяснять, я твою задницу прикрывать больше не буду.

Отчёты, отчёты, отчёты… Распечатать, отнести в канцелярию, забрать входящие документы. На середине лестницы – звонок на мобильный от шефа.

– Да, Георгий Иванович. Нет, Георгий Иванович. Ну хорошо, я дура. Мне уже идти в отдел кадров? Как зачем, заявление на увольнение писать. А, я ещё не настолько дура? Как скажете.

Сашку испепелю.

– Ты что творишь, мерзавец?! Ты знаешь, что мне сейчас Победоносцев сказал?! Ноги в руки и бегом к Кожемякину, у него турнир международный, а на копьё лицензии нет! И имей в виду, чтоб проткнуть тебя, ему лицензия не нужна. Бе-гом!

Пять минут тупо перебираю документы, ни на чём не могу сосредоточиться. Так, чаю, срочно. С шоколадкой… нет, шоколадка кончилась. И как теперь работать?

Кое-как работаю без шоколадки, от цифр уже в глазах рябит.

Звонок.

– Да. Успел? Поздравляю. С тебя шоколадка. За то, что шеф не на тебя наорал. Да я вообще ангел. До встречи.

Обед. Не отвечаю на звонки, дайте же поесть спокойно! Не отвечаю, не отвечаю, не отве…

– Департамент лицензирования драконоборцев, здравствуйте. Нет, он ушёл на обед. Нет, после обеда его тоже не будет, у него совещание в Министерстве. Завтра утром. Ничем не могу помочь. До свидания.

Пять минут, как закончился обед, из канцелярии приносят жалобу – помощнику начальника Департамента невозможно дозвониться, к начальнику невозможно попасть на приём, копия жалобы направлена в Министерство.

Ну что за люди…

Новая стопка заявок. Сколько ж людей всерьёз хотят сражаться с драконами! Заявление, характеристики копья, госпошлина, справки от нарколога и психиатра… А щитов нет. Чья заявка? Ага, ООО «Добрыня» снова отличились. Когда они список документов выучат, хотела бы я знать.

– Здравствуйте, вас беспокоит Департамент лицензирования… Да-да, я. Уже узнаете по голосу? Может быть, и причину звонка угадаете? Не позже вторника, иначе всё вернём. До свидания.

Забить заявки в базу, назначить даты рассмотрения. О, Сашка, с шоколадкой. Жизнь налаживается…

Шеф вернулся. Тоже с шоколадкой? И я всё-таки не дура? Очень рада это слышать. Кожемякин победил своего пятнадцатого дракона и выиграл турнир? За него тоже рада. И за хорошее настроение министра рада, и за солнышко на улице…

Шесть часов. Наконец-то. Отключить компьютер, одеться, попрощаться с шефом, выйти на улицу.

Звонок.

– Департамент… тьфу, то есть привет, мам. Да, куплю. Да, зайду. Хорошо.

Прийти домой, поужинать, посмотреть фильм, лечь спать.

Всю ночь во сне отвечать на звонки драконов, желающих получить лицензию на отстрел драконоборца Кожемякина.

Может, пора сменить работу?..

* * *

Говорят, что утро добрым не бывает.

Нет, я допускаю, что существуют счастливчики, которые могут даже в будний день валяться в тёплой постельке с пушистым котиком до тех пор, пока любимый человек не принесёт свежесваренный кофе со сливками, печеньками, поцелуями, а может, и чем-то погорячее.

Но это никак не про меня.

Моё утро начинается с будильника, продолжается будильником, а в особо запущенных случаях им же и заканчивается – тогда приходится выскакивать из дома в первой попавшейся одежде, ненакрашенной и голодной. Но это редко. В основном за вторым звонком следуют тапочки, зубная щётка, электрический чайник с заедающей кнопкой и пара бутербродов – запихнуть в себя в восемь утра что-то большее я не в состоянии.

Ещё одна причина, по которой моё утро далеко от доброго, – телевизор. Не то чтобы мне интересны новости, но я предпочитаю заранее быть в курсе ерунды, которую сегодня будут обсуждать в канцелярии. Успех работы в большом коллективе во многом складывается от умения поддержать важные для людей темы, и пусть лучше это будут новости, чем чужая личная жизнь. Можно, конечно, запереться в кабинете, благо, что в приёмной у шефа я сижу одна. Но о том, что могут выдумать о человеке, по каким-то причинам не желающем общения, я, к сожалению, уже имею неплохое представление.

Телевизор бубнит фоном, чайник щёлкает кнопкой, нож стучит по разделочной доске, а колбаса закончилась, надо будет забежать в магазин после работы. Киваю информации о том, куда на сей раз отправился с официальным визитом президент, показываю большой палец новости о запуске очередного космического корабля, почти перестаю слушать на фразе «переходим к местным новостям»…

Вздрагиваю.

Оборачиваюсь.

Выдыхаю.

Дикторша продолжает бодро щебетать про «пятнадцать лет назад», «городские мероприятия» и «макет в натуральную величину», пока экран демонстрирует празднично украшенную площадь и толпу молодёжи в слишком тонких для зимы балахонах. На фоне уныло торчит почти собранная городская ёлка – с некоторых пор в середине декабря ей приходится ненадолго уступать общественное внимание.

Танец элементалей, флешмоб к годовщине Контакта.

Чтоб его.

Выключаю телевизор. Есть уже не хочется, но надо. Жую хлеб с сыром, почти не чувствуя вкуса – и думаю.

Пятнадцать лет назад на Землю пришли элементали.

Официальная версия говорит, что пришли они не сами. Дескать, на Большом адронном коллайдере перестарались с экспериментами, открылся портал в иное измерение, а уж оттуда полезла всякая дрянь – и лишь благодаря вмешательству тех, кого впоследствии назвали Старшими Элементалями, всё это не привело к катастрофе.

О том, с какой именно стороны на самом деле открылся портал, простым людям, конечно, неизвестно.

Я, как человек на государственной службе, конечно, поддерживаю официальную версию, а как здравомыслящее существо с юридическим образованием, предпочитаю держаться фактов.

Факт первый – некоторые люди обрели способность к магии. Правда, в основном это способность видеть энергию, а не управлять ею, настоящие сильные маги, как в книжках, очень редки.

Факт второй – в мире появились драконы, духи и прочие сверхъестественные существа. Хотя вероятно, что не все из них появились – часть просто стала видимой для одарённых.

Факт третий – в преданиях разных народов упоминаются и драконы, и магия, и элементали, а значит, дело не только в коллайдере.

Факт четвёртый – повседневная жизнь большей части человечества почти не изменилась.

Увы, я отношусь к меньшей части – как и все сотрудники Министерства по делам сверхъестественного, где я должна появиться уже через полчаса.

Сунуть в сумку косметичку и телефон, натянуть сапоги, застегнуть пуховик. Вперёд.

От дома до работы всего четыре остановки. Я люблю ходить пешком, но в сегодняшний мороз ноги сами сворачивают на автобусную остановку, забитую сонными, выдыхающими пар людьми. Десять минут ожидания нужной маршрутки, десять минут флешмоба «почувствуй себя килькой в банке», светофор, дурацкая скользкая плитка под каблуками…

Министерство по делам сверхъестественного занимает угловое здание на пересечении улиц Дзержинского и Королёва – три этажа, нежно-розовая краска на фасаде, статус памятника архитектуры. За пластиково-стеклянной дверью меня привычно встречают рамка металлоискателя, бдительный взгляд охранника и дурацкое зеркало, которое вечно отражает меня на два размера шире, чем на самом деле. Проскальзываю мимо, прижимаю карточку к турникету – тот пиликает и на несколько секунд меняет красный огонёк на зелёный.

Ну здравствуй, родная контора.

Налево – общая министерская канцелярия. Заглядываю в приоткрытую дверь, здороваюсь – моё мнение насчёт доброты зимнего утра среды коллеги разделяют, но ритуал есть ритуал. Направо – длинный коридор с рядом дверей, прямо – лестница, к которой я и топаю, оставляя на полу мокрые следы растаявшего снега. По пути продолжаю врать про утро встречным – те, кто уже успел выпить кофе, улыбаются почти искренне.

Кабинеты Департамента лицензирования драконоборцев находятся почти в самом конце коридора, дальше только бухгалтерия и отдел кадров. О задачах Департамента легко можно догадаться из его названия – мы выдаём разрешения на оружие (в том числе на производство и продажу), на отстрел определённых видов, на участие в турнирах… Ну, или не выдаём, это уж как получится. Организация этих самых турниров тоже в некоторой степени лежит на нас. Моя работа в основном бумажная, но в штате есть ещё несколько инспекторов, которым приходится кататься на проверки.

За пятнадцать лет все связанные с Контактом явления постепенно вошли в жизнь, обросли законами и правилами. И если Старшие Элементали в человеческие дела вмешиваются редко, то драконов можно встретить практически каждый день – они неплохо ассимилировались. Возле памятников параллельно с голубями теперь толкутся стайки серых иглозубов того же размера, из речки можно выловить синекрылого водника, а в число сельскохозяйственных вредителей попали бурые полозы – шустрые твари размером чуть крупнее вороны, стая которых за десять минут запросто может уничтожить урожай яблоневого сада.

Есть, конечно, драконы и покрупнее, но в города они обычно не лезут. На территории нашей области, например, водится изумрудный шилохвост – очень красивый дракон, размером примерно с павлина и такой же расцветки. Есть и другие, видов пятнадцать. Охота разрешена почти на всех, но выдача лицензий зависит от величины популяции, времени года и прочих факторов. Тех же полозов можно отстреливать хоть круглый год, вот только они, к сожалению, мало кого интересуют. Так что Министерству сельского хозяйства приходится драконоборцам ещё и доплачивать за истребление этих паразитов.

Однако большая часть драконоборцев занимается своим делом не из-за государственных премий. Дело в том, что драконы – существа материальные только наполовину. Можно взять обычное охотничье ружье и получить вполне материальную чешуйчатую тушку (и штраф вдобавок). Но куда интереснее отправиться на бой с чудищем, вооружившись особым копьём, сделанным по технологии элементалей. Суть в том, что дракон, поражённый таким копьём, не умирает в привычном нам смысле слова, а возвращается в свой мир. А вместо него остаются камни-дракониты. Свойства их до сих пор не изучены до конца, но, насколько мне известно, эти камушки успешно используют при изготовлении лекарств и медицинских приборов. И платят за такие сувенирчики неплохо.

Звучит бредово, но в нашем продвинутом цивилизованном мире оказалось немало желающих охотиться по старинке, с мечами, копьями и луками. Изготавливать по той же технологии огнестрельное оружие почему-то нельзя – не то элементали запретили, не то мощностей не хватает. Но наши охотнички и тому рады – не поверите, сколько людей всерьёз хотят сражаться с драконами просто потому, что сказка, романтика и всё такое.

Помимо охоты существуют драконоборческие состязания и турниры. Туда могут привезти кого-то покрупнее, горыныча, к примеру. Сказки не врут – они действительно огнедышащие и трёхголовые, правда, мозгов маловато, даже если из всех трёх голов сложить. Опасная тварь, но и трофейный камень-драконит выйдет куда крупнее, чем от того же полоза. Мой шеф, к примеру, за свою драконоборческую карьеру завалил троих горынычей, тем самым копьём, которое висит на стене в кабинете.

Иногда ужасно жалею, что у меня копья нет.

– Катенька! Какая встреча! Добрейшего утра!

Дверь Департамента сертификации заклинаний, артефактов и зелий распахнута настежь. Табличка гласит, что кабинет занимает Кощеев К. К., однако начальник Департамента, неприятный тощий старик, вызывает у меня куда меньше эмоций, чем его помощник.

– Здравствуйте, Сергей Олегович.

Высокий статный брюнет, предмет грёз примерно трети женского коллектива Министерства, задирает брови и аккуратным движением поправляет галстук.

– А чего так официально? – Не дожидаясь ответа, он выходит и пристраивается рядом. Неслышно вздыхаю, потом долго пытаюсь выдохнуть – одеколон у него приятный, но слишком уж его много, на мой вкус. А до вожделенного копья ещё полкоридора, да и неприлично это, тыкать в коллег острыми предметами… – Тут говорят, с пятнадцатого новый фильм в прокат выходит, фантастический детектив. Как насчёт в пятницу вечером…

– Нет.

– В субботу?

– Нет.

– А если…

– Морозов, отвали от девушки, – вклинивается в нашу содержательную беседу третий участник. – Если тебе слово «нет» непонятно, то я другое знаю, тоже из трёх букв.

Сашка стоит у нашей двери, полностью перекрывая мне путь к копью. Этого я в галстуке ещё ни разу не видела, а полосатый джемпер выглядит так, словно с утюгом никогда не встречался. В руках у него – у Сашки, не у джемпера – какие-то бумажки. Обычно я спускаюсь в канцелярию за входящими сама, но это, видимо, что-то срочное. Ура, работа!

Радость, видимо, явственно отражается на моём лице. Сашка тут же перестаёт сверлить взглядом Морозова и, пока я сражаюсь с заедающим замком, очень серьёзным тоном принимается пояснять: вот это от Ассоциации драконоборцев, к новогоднему турниру, а это от Кожемякина, вчера передал, а это…

– Вы бы, Александр, за словами следили, – выдаёт наконец Сергей, чтоб его, Олегович.

Сашка на миг умолкает, замок поддаётся, и я заныриваю в кабинет, подальше от всех этих разборок. Тоже мне, Рыцарь Мятого Джемпера против Рыцаря Галстука в горошек…

Разборок, впрочем, не следует – в коридоре появляется Георгий Иванович, и парни мигом принимают деловой вид. Шеф здоровается и проходит через приёмную в свой кабинет, Сашка со своими документами шагает за ним и захлопывает дверь перед носом у оппонента. Я стараюсь не вздыхать слишком уж облегчённо, расстёгиваю пуховик и распахиваю шкаф.

Да уж, доброе утро… Если день начинается с Морозова, ничем хорошим это не закончится. Понятия не имею, что он во мне нашёл. Хотя информбюро «Одна Бабка Сказала», базирующееся в канцелярии, осторожно намекает, что романтикой тут и не пахнет. Просто морозовский шеф собирается на пенсию, а его помощник, конечно, надеется занять его место, а я…

Тоже надеюсь, чего уж там.

Вот только Кощеев на пенсию собирается уже года три и всё никак не уйдёт. Да и решение, в случае чего, за министром, так что лучше б Серёженька его в кино приглашал. Хотя кто его знает, может, и приглашает – не его самого, конечно, а его двоюродную племянницу из бухгалтерии. Симпатичная девочка, рыженькая такая…

– Сильно достаёт? – интересуется вдруг Сашка, вывалив документы на мой стол.

Старательно хлопаю ресницами – в зеркале за Сашкиной спиной отражается каноничная блондинка из анекдотов.

– Кто?

– Этот… – Сашка кивает на дверь. – Олегович. Если что, говори, набью морду.

И улыбается, зараза такая. И я улыбаюсь – типа ага, всё понятно, мужская шутка, очень смешно.

– Не надо, – говорю на всякий случай. Сашка кивает.

– А насчёт субботы…

– Нет.

Другие слова из трёх букв я тоже знаю, но Сашка в некоторых вопросах сообразительнее Морозова.

– Ну и ладно, – легко соглашается он. – Тут просто Лерка, сестра младшая, с кавалером поссорилась, а билеты остались. Пойду девчонкам предложу, что ли…

На языке вертится совет предложить билет Морозову, раз уж обоим так хочется в это несчастное кино, но грубить человеку с такой улыбкой не хочется. Так что я просто киваю и отворачиваюсь к монитору. Спустя пару мгновений хлопает дверь, а потом звонит телефон, и я разрешаю себе забыть о всяком-лишнем-постороннем.

– Департамент лицензирования драконоборцев, доброе утро. Да, документы уже у меня. Перенести? Хорошо, я уточню у инспектора…

Просто работа.

Ничего личного.

Никогда.

Глава 2. Об отчётах, сплетнях и кофейных автоматах

Годовой отчёт – страшная вещь. Вроде бы работаешь, работаешь, хочешь вывести результаты работы в красивую табличку, на радость высокому начальству, мол, выдано лицензий столько-то, отказов – столько-то, жалоб – столько-то. А чёртова программа большими красными буквами пишет поперек формы: «Ошибка!» – и чуть ли не фиги крутит, злорадно хихикая.

Может, кстати, и крутит. С тех пор, как в технический отдел Министерства по делам сверхъестественного начали принимать мелких духов в рамках программы социализации, я уже ни в чем не уверена. Разве что в том, что все данные придётся пересчитывать вручную.

На часах половина восьмого. Все нормальные люди давным-давно дома, только мы с шефом сидим и пытаемся разобраться, что не нравится программе на этот раз. До часа икс ещё полторы недели, но пока ты разберёшься во всех новых кнопках! И кто это только придумал, обновлять базу перед сдачей отчёта…

– Катенька. – Шеф выглядывает из кабинета. Вздыхает, снимает очки и трёт переносицу. – Сделай кофейку, пожалуйста.

Эх, чего только не сделаешь для любимого начальства…

Киваю и встаю. Начальство уходит обратно в кабинет воевать с отчётом с таким видом, будто на битву с трёхголовым змеем идёт. Провожаю его взглядом, тоже вздыхаю. Ладно, Катерина, собралась – и на амбразуру.

В коридоре тихо, свет горит только на лестнице. Кофейный автомат в углу приветливо светит лампочками. Интересно, а у духов до каких рабочий день? Может, повезёт и удастся получить то, что запрограммировано производителем?

Тихонько, стараясь не стучать каблуками, подхожу к шайтан-машине. Чёрный, с двойным сахаром, ткнуть в кнопку, отскочить и зажмуриться на всякий случай… нет, вроде пронесло. Автомат благосклонно сообщает «Ожидайте» и начинает урчать и булькать, как и положено приличной технике. Кофе в стаканчике, зелёная лампочка подмигивает задорно. Облегчённо вздыхаю, протягиваю руку…

Ах ты ж, кикимора сушёная!

Струя из крана бьёт в лицо, противореча конструкции автомата и законам физики. Увернуться не успеваю, спасибо, хоть не кипяток. Белая блузка в коричневых пятнах, юбка мокрая, стою, как дура, вцепившись в стаканчик, потому что, если руки будут свободны, ей-богу, плюну на воспитание и образование, возьму швабру, да ка-а-а-ак…

А в здании мы с шефом, оказывается, не одни. Сашка выскакивает из соседнего кабинета, глаза – по пять рублей. Смотрит на меня, и глаза ещё больше становятся. А блузка-то мокрая насквозь…

Вот только посмей что-нибудь ляпнуть!

Сашка, видимо, по моему лицу понимает, что ещё немного – и я буду убивать. С особой жестокостью. Соображает быстро, я ещё в шоке, а он уже метнулся в кабинет за пледом, завернул меня, усадил на диванчик у стены, попутно отдал вышедшему на шум шефу кофе. Ща, говорит, разберёмся – и идёт к автомату.

Подходит, стучит по глянцевому боку машины согнутым пальцем.

– Барышня, – говорит укоризненно. – Вам не стыдно?

Дух, отвечающий за автомат, что-то булькает в ответ, и в интонациях мне слышатся кокетливые нотки. Барышня там или нет, не знаю, кроме техников духи редко кому показываются. Но практика такова, что, если к автомату подходит шеф, всё работает как часы. Попробуй пошути с человеком, у которого копьё на стене висит! Чай, автомат – не дракон, одного удара хватит. С девчонками из канцелярии дух шуршит, хихикает и насыпает сахар вполовину меньше нормы, потому как все на диете – полное взаимопонимание. А уж когда до стаканчика кофе снисходит Сашка, автомат едва ли не мурлычет и рисует сердечки на кофейной пенке – собственно, поэтому девочки и решили, что дух тоже девочка.

А вот мне пришлось перейти на чай, и все три министерских автомата обходить по стеночке – стоит чуть ближе пройти, те ворчат, булькают и трясутся. Канцелярия считает, что кофейная барышня ревнует, якобы потому что Сашка мне оказывает знаки внимания. Век бы жила без его внимания, теперь вот блузку отстирывать, новую, между прочим. И как я теперь домой пойду, на улице минус десять?

Сашка воркует с автоматом, а я заворачиваюсь в плед поплотнее и тихонько шмыгаю носом. Устала страшно, словно не лицензии на драконов печатала, а от самих драконов отбивалась. Отчёт этот ещё… а на носу – Новый год, у всех праздник, а я сижу на работе, и ведь даже у чёртова автомата с кофе есть какая-то личная жизнь, а я… а у меня…

– Катенька… – Снова шеф. – Ох, ну что ты, ну не плачь… Соколов, воды девушке принеси, чего застыл?! Ну-ну, милая, успокойся, бывает…

Да не хочу я успокаиваться, дайте раз в год поплакать в свое удовольствие!.. Георгий Иванович садится рядом, гладит по голове, а я утыкаюсь ему в плечо и реву дальше. Как маленькая, ей-богу…

Успокаиваюсь я всё-таки быстро. Нет, не надо меня провожать, и подвозить не надо, я сама вызову такси, и вообще, я всё сама. Возвращаю Сашке плед и ухожу в кабинет, задрав нос. Пусть не думает, что… ничего пусть не думает! Ой, мамочки, а тушь-то как размазалась…

Упрямо сижу с отчётом ещё час. Шеф перед уходом с наигранной весёлостью что-то говорит о праздниках, мол, ударно поработали – надо будет и отметить ударно!

Шли б они, эти праздники. И шло б оно всё.

Блузка высохла, юбка высохла, отчёт сошёлся. Можно идти домой. Выключаю компьютер и свет, выхожу в коридор. Тут уже совсем темно, даже автомат охрана отключила от сети, ни одной лампочки не горит. Запираю дверь, роняю ключи, ругаюсь себе под нос, наклоняюсь, шарю по полу…

А потом за спиной вдруг загорается свет – призрачный такой, тусклый, явно не электрический.

– Дура ты, Катерина.

Пугаться я уже не в состоянии. Подбираю ключи, медленно выпрямляюсь, оборачиваюсь.

На крышке кофейного автомата сидит… Барышня. Полупрозрачная, зеленоватая, с косой до пояса и в длинном сарафане. Сидит и светится. Ну надо же, снизошла до простых смертных.

– Сама такая, – бурчу в ответ. – Имей в виду, ещё раз такое устроишь – накатаю жалобу в это ваше Бюро.

Барышня качает головой и тяжко вздыхает. Смотрит внимательно, будто сказать чего хочет, но не уверена, что до дуры дойдёт. И я на неё смотрю. Уйти бы, конечно, ну её, ненормальную…

Но если пугаться у меня сил нет, то на любопытство всегда хватает.

– Тебя как звать-то?

Барышня склоняет голову к плечу:

– Настасья.

Голос у неё красивый, мелодичный и вызывает ассоциации с русалками. В голову лезут непрошеные мысли, что не в автомат бы её, а на пароход – широкая река, живописные берега, восхищённые туристы, и прекрасная дева поёт, допустим, про Стеньку Разина и княжну…

– И какого лешего тебе от меня надо?

Настасья снова вздыхает, убеждается, что не собираюсь я ни сбегать с воплями, ни возвращаться в кабинет, чтоб написать жалобу, ни даже просто уходить. И начинает рассказывать.

Она, оказывается, раньше работала у какой-то старушки – за техникой присмотреть, что-то починить, ну и компания пожилому человеку. А старушка та страсть как любила сериалы про любовь, день-деньской смотрела. Эту тоже приучила, и имя она же придумала – уж больно прозрачная девица на Настеньку из фильма «Морозко» похожа… Вот только старушку внуки в другой город забрали, а барышню не взяли. Их тоже понять можно, не все хотят, чтоб по дому привидение такое вот шастало.

Бюро по социализации сверхъестественных существ, что у нас на втором этаже, предложило барышне работу в министерских кофейных автоматах. Тут люди привычные – в Министерство без минимального дара и двухмесячных курсов не берут, так что пугаться никто не будет. Настенька только порадовалась – мол, пообщаюсь с живыми людьми…

А потом оказалось, что живые люди – куда как скучнее, чем сериальные. И взялась наша барышня изменять мир к лучшему. Всего-то и надо, что немного магии добавить в кофе – совсем чуть-чуть, только чтобы настроение создать. И даже без магии можно, там намекнуть, здесь чуть задержать выдачу вожделенного стаканчика, тут отключить автомат на профилактику, чтоб заставить на другой этаж идти…

И ведь не то чтобы не получается. Светка из канцелярии скоро замуж выйдет. Шеф с женой ругаться перестал. Татьяна, секретарь министра, скоро в декрет уйдёт. А вот Катенька Платонова – дура дурой. Мне тут намекают-намекают уже всем Министерством, а я не пойму никак. И облила меня барышня сегодня только для того, оказывается, чтоб Сашка меня домой отвёз. Он, мол, вон какой – симпатичный, добрый, заботливый. А я вся самостоятельная, никого мне не надо – ну вот и Новый год буду теперь одна отмечать, а она со мной возиться больше не собирается.

Язык показала и обратно в автомат – вж-ж-жух! Он аж подпрыгнул, бедный.

Кикимора.

Духам, между прочим, нельзя на людей влиять. Даже немножко. Даже с добрыми намерениями. Вот простужусь сейчас из-за неё и точно напишу жалобу в это их Бюро, пусть возвращают своё чудо в тот лес, откуда взяли.

А на улице, между прочим, темно и холодно. Интересно, автобусы-то ходят ещё? Надо бы и правда такси вызвать. Тыкаю замёрзшим пальцем в телефон, диспетчер обещает, что машина скоро будет. Знаю я их «скоро». Оборачиваюсь на здание – надо было внутри подождать, а сейчас-то охрана не пустит уже…

Телефон неожиданно пиликает, я чуть ли не подскакиваю. Похоже, водитель совсем рядом был, повезло. Топаю вдоль улицы, стуча зубами и шмыгая носом, вот точно простужусь, что ж холодно-то так… А-а-апчхи!

– Будь здорова!

Поднимаю взгляд – Сашка. Стоит, улыбается.

– Подвезти?

– Меня такси ждёт, – отмахиваюсь я, ища взглядом нужные три цифры на номерах припаркованных поблизости машин. Вот оно, кажется…

Сашка ухмыляется и распахивает дверь машины:

– А я и есть такси.

Хлопаю глазами. Сверяю номер и цвет – тёмно-серый, ага, а в марках я не разбираюсь от слова «совсем». Очень хочется позвонить ещё раз диспетчеру и попросить другую машину, но…

– Леший с тобой. Вези.

Сашка улыбается в два раза шире. Плюхаюсь на сиденье, пристёгиваюсь, откидываюсь на спинку. В салоне работает печка, счастье-то какое…

– Ты ж на госслужбе, – бормочу я, когда Сашка устраивается на водительском месте и заводит мотор. – Какое ещё такси?

Он некоторое время молчит, выруливая на дорогу. Кошусь краем глаза – вид смущённый.

– Ну, меня тут как бы нет, – говорит наконец. – Это Виталька как бы работает, подрабатывает то есть. У него в такси знакомая, мы договорились, что оформлен он, а езжу я… Иначе не взяли бы. Ну, ты бы хотела, чтоб тебя вёз восемнадцатилетний водитель?

Я и этого водителя не очень-то хочу… Неопределённо пожимаю плечами, а Сашка продолжает болтать, словно оправдывается. У него младшие брат и сестра, Витальке недавно исполнилось восемнадцать, Лерке – шестнадцать. Отец умер пять лет назад, старшему пришлось крутиться, чтоб помогать матери, за любую работу брался, ПТУ едва на тройки окончил, потом в армию…

А потом приятель, один из наших, драконоборческих, инспекторов, подсказал насчёт Министерства.

– Дар у меня небольшой, но тут-то не привередничают. – Сашка снова ухмыляется и притормаживает у светофора. – Курсы закончил, работаю. Петров помог на вышку устроиться, вот пытаюсь отчёт по практике пилить…

Вот, значит, почему он в соседнем кабинете сидел. Петров – дядька хороший, и как инспектор, и по-человечески. У него тоже дети, четверо, кажется – ещё б он не проникся Сашкиной историей.

Некоторое время едем молча. За окном мелькают фонари и заснеженные деревья, Сашка тихонько мурлычет что-то себе под нос, я постепенно отогреваюсь и всё больше хочу спать. До дома всего-ничего, сейчас снова на мороз вылезать, брр…

– Завтра схожу в техотдел, – неожиданно говорит Сашка, когда машина мягко вкатывается во двор между двумя хрущёвками. – Пусть побеседуют с этой, из автомата. Слишком активная она в последнее время. Дождётся же, пожалуется кто-нибудь – и вылетит на вольные хлеба. Жалко будет, забавная она. Чего только к тебе привязалась…

Многозначительная пауза повисает в воздухе. Конечно, он тоже в курсе всех намёков, шуточек и сплетен. И да – как там эта кикимора сказала? – симпатичный, добрый, заботливый. Но если она всё то же самое техникам выложит, сплетен станет втрое больше. А если выложит Сашке…

– Не надо, – говорю нехотя. – Мы с ней пообщались, и она больше не будет. Всё, приехали. Сколько там с меня?..

Несмотря на возражения, выдаю положенную сумму, без сдачи даже. Сашка бурчит, что лучше б на чай пригласила, но я уже выскакиваю из машины и делаю вид, что не слышу. Взлетаю по ступенькам, набираю код, пальцы путаются в кнопках, и всё чудится, что он вот сейчас окажется за плечом…

Прислоняюсь спиной к закрывшейся двери. Выдыхаю. Закрываю глаза.

Нет уж, никаких чаёв. Знаем мы, чем этот чай заканчивается.

Перед сном достаю из холодильника шприц-ручку – раньше, говорят, в таких выпускали инсулин для диабетиков, но современные лекарства на основе драконьих камней разбираются с этой болячкой куда эффективнее.

Когда-нибудь, наверное, мою проблему тоже решат.

Убеждаюсь, что внутри не осталось пузырьков, всаживаю в бедро иглу, морщусь – снова будет синяк. Но это ерунда, один маленький укольчик в неделю – не самая высокая цена за возможность нормально жить и работать. Эх, знала б эта Настасья, с кем пытается своего замечательного Сашеньку свести, наверняка подлила бы мне в кофе яду.

Но она не узнает.

И никто другой тоже.

Надеюсь.

Глава 3. О новогодних подарках и неприятных воспоминаниях

Мне подарили дракона.

Ну, то есть шефу подарили, на юбилей, решили проявить оригинальность – мол, бывший драконоборец, ностальгия, все дела…

Не учли одного – у жены шефа на драконов аллергия. Он и из драконоборцев-то ушёл в своё время именно поэтому. Кому ж понравится, когда приходишь домой с работы, а любящая супруга вместо того, чтоб обнять, шарахается в сторону, зажимает нос и вопит, чтоб шёл в душ немедленно?

Так вот, ностальгия ностальгией, но вышло как в мультике про кота. Супруга встала в позу, мол, раз тебе этот дракон так нравится, выбирай – или он, или я. Шеф, разумеется, выбрал жену, в его возрасте резкие перемены в личной жизни для здоровья вредны. А дракона приволок на работу.

Знала бы – слегла с простудой, пусть бы к кому другому со своей щедростью заявился!

Но откуда ж мне было знать.

Так вот, захожу в кабинет, а у меня на столе нечто. Круглый такой аквариум, литров на десять, на красивой резной подставке, а внутри – что-то красное, блестящее…

Живое.

Шевелится!

Если б шеф из кабинета не вышел, точно сбежала бы.

– Катенька, – говорит. – Я, конечно, рановато, но Новый год-то близко совсем… В общем, вот. Мой тебе подарок к празднику.

Выдыхаю аккуратненько, подхожу ближе, присматриваюсь к шевелению за стеклом. А шеф вещает – ты, мол, Екатерина, девушка одинокая, а это неправильно. Девушкам непременно нужно о ком-то заботиться, чтоб не зачерстветь душой и не растерять свою природную нежность и доброту…

Вот интересно, где ж он у меня нежность и доброту нашёл, да ещё и природные?

Плюхаюсь в кресло.

– Вообще-то, – говорю медленно, – я и о себе могу заботиться. А дракона в «однушке» держать негде. И вообще, я с этой вашей работой дома не появляюсь, какие уж тут питомцы.

Существо в аквариуме поднимает чешуйчатую морду, смотрит любопытно – а глазищи как у другого мультяшного кота. И не поверишь, что рептилия, так и хочется погладить…

– Может, вы его кому другому подарите, а? – уточняю вслух, стараясь, чтоб голос не очень жалобно звучал. – Вон, хотя бы Сашке. У него дар на обращение с животными, я помню, он говорил. А ещё собака, три кошки и попугай, дракону место тоже наверняка найдётся. – Шеф кривится, и я быстро добавляю: – А мне вы лучше помощника дайте, давно обещали.

И вместе с креслом от стола и от дракона откатываюсь подальше, а то глаза глазами, а вдруг он огнедышащий?

Шеф морщится, но не сдается. Дракончик маленький, говорит, карликовый, специальная домашняя порода. Создание нежное, хрупкое, и никаким кошкам его доверять нельзя. А что касается Сашки, то пусть я его забираю вместе с драконом. Начальнику Департамента всё равно положено два помощника, приказ он хоть сегодня подпишет.

И пока я сижу и глазами хлопаю, он в кабинет – шасть! Типа разговор окончен.

М-да уж, удружило с подарочком дорогое начальство. Спасибо, хоть не Змей Горыныч.

Дракончик прижимается носом к стеклу, смотрит с интересом. А красивый. Если мне память не изменяет, китайский коралловый – такой весь красный, на морде и вдоль спины золотистые шипы, и хвост длиннющий, а у тех, что постарше, ещё усищи. Не больше котёнка размером, и вырасти большим он действительно не должен.

– А назову я тебя Гошей, – говорю дракону, и голос мстительно повышаю, чтоб в кабинете слышно было. Там шумно вздыхают, но молчат. Чудненько. Осталось набрать приказ на помощника…

Стоять. Это что же, мне теперь с Сашкой в одном кабинете сидеть?!

Нет, он хороший. Адекватный, временами. Симпатичный. Не дурак. Но…

Блин.

А может, шеф на то и надеется, что я откажусь?..

Сижу и думаю, кручу в пальцах карандаш. Дракон поднимается на задние лапы, цепляется передними за край аквариума и шею любопытно вытягивает. Фыркает, тянется ещё дальше – цап! Еле успела пальцы отдёрнуть. Схватил карандаш и уволок к себе, грызёт, ворчит, как щенок, только стружка во все стороны.

Лапочка.

Открываю в компьютере шаблон и начинаю набирать приказ, пока шеф не передумал. Ну и что, что Сашка. Ну и что, что олух влюблённый. Воспитаем.

А будет приставать – натравлю дракона.

* * *

Ручной дракон – это, разумеется, круто.

Пока не заведёшь его себе.

Нет, плюсы, конечно, тоже есть. Например, можно почувствовать себя героиней древней легенды или, наоборот, современного фильма – как же, прекрасная дева с драконом на плече! Причём любоваться все интересующиеся будут исключительно издалека – комнатные породы редко бывают огнедышащими, а вот зубы и когти никто не отменял.

Поэтому на работу я уже третий день хожу пешком, несмотря на мороз. Вы пробовали впихнуться в маршрутку с драконом? Не пробуйте. Лучше поберегите нервы – и свои, и окружающих, и драконьи тоже.

Да-да, у драконов тоже нервы. И исключительно нежные – первые пару недель питомца следует всюду носить с собой, чтоб не грустил в одиночестве и привыкал к хозяйке. Все последующие недели тоже – потому что уже привык и теперь от одиночества грустит вдвое сильнее. Хорошо ещё, что они по какой-то причине теплокровные и спортивной сумки с тёплой подстилкой зверю хватает для комфорта. Не представляю, как бы таскала с собой по морозу целый террариум.

И да, если что, передарить его кому-нибудь другому уже не выйдет. Драконы, даже искусственно выведенные, привязываются намертво всего за несколько дней, если у хозяина есть магический дар, и чем он сильнее, тем крепче связь. Двусторонняя, к слову – доводилось слышать истории, как разлучённый с дракончиком человек сходил с ума.

Прививок ему нужна куча. От сквозняков беречь. От жары тоже. Часто не купать. Корма только определённых фирм, на курицу аллергия, от свинины запор, от молочного понос. Кстати, сажать дракона на плечо можно разве что перед зеркалом, ну или на камеру. Потому что, как уже отмечалось выше, когти. Причём если сам дракончик крупнее кошки вряд ли вырастет, то когти с кошачьими не сравнить. Если испугается и вцепится – только зашивать. Не блузку, заметьте – её проще выкинуть сразу.

Так что если вы вдруг решили завести дракона – подумайте ещё раз.

Хотя, если честно, то не так уж всё и плохо. Это я до дурноты начиталась отзывов с форума драконоводов, и теперь заранее всюду вижу подвохи, а Гошка в меня ещё ни разу не вцеплялся, хотя что там за три дня знакомства можно определить? Но пока что он производит впечатление существа мирного и дружелюбного. Только кошек почему-то боится – вчера столкнулись у подъезда с соседской сиамкой, так дракон с головой нырнул в сумку и не появлялся, пока в квартиру не вошли. Мне кажется, он бы и на молнию там застегнулся, но у него классическая кошачья проблема – лапки. Хотя вполне возможно, что и научится.

Между прочим, китайские коралловые прекрасно дрессируются. Только я ещё не решила – плюс это или наоборот.

– … Гоша, неси карандаш! Умница, хороший мальчик! А линейку? Вот молодец! А дырокол? Ну вообще крут! Держи конфетку!

Конфетки драконам, как ни странно, можно. В отличие от тех же кошек, драконам сладкое только на пользу. Как бы ещё научить его не брать угощение у посторонних…

– Катюш, ну ты чего грустная такая? Гошка, а ну, неси хозяйке конфету! Неси-неси-неси… Оп-па, молодец!

Выдрессировать Сашку на помощника начальника Департамента тоже удалось быстро – сообразительный, зараза. Вот только теперь притворяться, что я сильно занята работой, не выходит никак, доступ к базе есть у нас обоих, и нолики в списке новых заявок видны не только мне. А раз работы нет, никто не мешает воспитывать дракона. Гошка, предатель, счастлив безмерно – ну кто ещё ему разрешит скакать по кабинету и слюнявить канцтовары?

Я упорно делаю вид, что готовлю шефу доклад для годового совещания: тексты, графики и нормативная документация на весь монитор. А сама продолжаю читать с телефона форум, на котором очередная счастливая обладательница карликового дракончика эмоционально плачется на судьбу: питомец оказался ревнивым до жути и судьбу, в смысле официального жениха, подпускать к любимой хозяйке отказывается. И бедняжке теперь хоть разорвись. Дракона не бросишь – зачахнет с тоски, жениха тем более – банкетный зал уже оплачен, и билеты в свадебное путешествие тоже…

Везёт же людям.

Гошка запрыгивает на стол, торжественно кладёт конфету возле моей руки и искательно заглядывает в лицо, ожидая похвалы. На Сашку я старательно не обращаю внимания, но чую, что он-то на меня смотрит. Поощрять его не хочется, но как не похвалить эту умильную мордаху, когда он вот так таращится снизу вверх своими глазищами?

Глажу дракона по спинке, тихонько воркую – ты ж моя умница, ты ж моя лапочка… Он в ответ урчит, выгибается и довольно жмурится. Летать Гошка не умеет, да и крыльев у него, как у всякого уважающего себя китайского дракона, нет, хотя, конечно, домашние драконы к Китаю отношения имеют столько же, сколько кошка сфинкс – к Египту. А вот прыгает и бегает он довольно шустро, в том числе по потолку и стенам.

И по рукавам, ай!

Гошка укладывается у меня на плечах, обернув хвост вокруг шеи, довольно урчит и тычется в ухо сухим шершавым носом. Я медленно выдыхаю – надо обязательно отучить его от привычки взбираться на меня для выражения сильных чувств. Это пока он маленький, а как вырастет тушка в пять-шесть кило весом?

Впрочем, тушка пока ещё не выросла, а когда дракон вытягивает шею, чтоб снова заглянуть в глаза, понимаю, что сердиться на него не получится. Прижимаюсь щекой к теплому чешуйчатому боку, чмокаю в подставленный нос, Гошка счастливо жмурится, и я тоже жмурюсь от переполняющей меня нежности, и за что ж я тебя, заразу, люблю-то?

За что он меня любит – тем более непонятно.

Открываю глаза – и встречаюсь взглядом с Сашкой. И лицо у него такое, и улыбка такая… Ой, не краснеть, не краснеть, не краснеть!

Прячусь за монитор, щёки горят, ну зачем надо так смотреть, а?! Сашка молча встаёт, вот сейчас подойдёт и скажет…

Вышел из кабинета.

Ф-ф-ф-фух.

Медленно выпрямляюсь и выдыхаю. Аккуратно снимаю с себя дракона, сажаю на стол. Так же медленно разворачиваю конфету, ем, вкуса не чувствую, но, кажется, шоколадная.

А потом открываю форум и вбиваю вопрос: «Как научить дракона ревновать?!»

Ответьте, пожалуйста.

Очень надо.

* * *

Сегодня четверг. У кого-то другого это просто день перед пятницей, но у нас с девочками из канцелярии сложилась своеобразная традиция – в обеденный перерыв я спускаюсь к ним с тортиком или коробкой печенья, они заваривают чай, и мы целый час с удовольствием болтаем о разном. Это очень удобно, потому что, во-первых, именно в канцелярию со всех этажей и кабинетов стекаются разнообразные новости конторы, а во-вторых, когда всю неделю сидишь одна в кабинете, ужасно хочется общения на темы, исключающие драконоборцев.

Главная новость этого четверга заключается именно в том, что я уже четвёртый день сижу не одна. Обсуждать даже рабочие взаимоотношения с Сашкой совсем не хочется, однако тут меня выручает Гошка. В самом деле, какой мужчина сравнится с настоящим драконом?..

– Ой, какая прелесть! А чем ты его кормишь? А печеньку ему можно? А погладить? Какой тёпленький!

Я предпочитаю думать о сотрудницах канцелярии как о «девочках», хотя возраста они разного. Например, Юля только в этом году получила диплом, рыжие волосы стрижёт коротко, носит узкие джинсы и стразы на ресницах, а ещё каждую неделю рисует шедевры на длиннющих ногтях – как себе, так и коллегам. Света оканчивает вышку в следующем году, предпочитает платья и блузки в цветочек и заплетает шикарные тёмные волосы в затейливые косы. Обычно обе сидят у окошек на приёме документов, а ещё уже четвёртый день занимаются отправкой почты, что их не слишком радует.

Тем, чтобы внести входящие в базу и рассортировать по департаментам, заведует Олеся. Ей немного за тридцать, у неё каре до плеч и едва заметный макияж, зато заметные духи, иногда даже слишком, и яркая бижутерия. Каждый вечер муж встречает её с работы. Людей непосвящённых может удивлять контраст тощего мелкого Димки и Олеси с пышными формами, но ведь они счастливы вместе – а что ещё надо?

Начальник канцелярии – Валентина Владимировна, один из старейших сотрудников Министерства. Это высокая полная дама с неизменно доброй улыбкой, словно у всеобщей бабушки. Её дар проявляется именно в общении с людьми, пять минут – и вам уже хочется выложить все детали своей жизни, поделиться секретами и искренне покаяться за неправильно заполненные почтовые формы. Даже министр лично приходит советоваться с Валентиной Владимировной, что, несомненно, говорит о высочайшем уважении.

Гошкой очарованы все, а он повышенное женское внимание к своей небольшой персоне воспринимает благосклонно – принимает угощение и довольно урчит. Между делом я узнаю, что высокое начальство устраивает новогодний корпоратив в ресторане, младшим служащим разрешили занять с той же целью актовый зал, Ольга Игоревна из бухгалтерии составляет список желающих и собирает деньги на праздник, а на бывшее Сашкино место возьмут новую девочку, вот буквально сегодня утром приходила на собеседование в отдел кадров. Причём замминистра, говорят, привёл её лично и был не слишком доволен – по слухам, занять она должна была не то место, которое Сашка освободил, а то, которое он занимает сейчас.

Киваю задумчиво, отпиваю чай и делаю вид, что рассматриваю серебристую ёлочку на столе. За те три года, что я работаю с Победоносцевым, вопрос о втором помощнике поднимался несколько раз, но Георгий Иванович даже не пытался рассматривать кандидатов, уверяя, что и так справляется. Он-то, конечно, справляется, а вот мне порою приходится задерживаться после работы. Нет, я шефа люблю и уважаю, но что ж там за девочка такая, что он предпочёл срочно взять в помощники первого попавшегося Сашку, лишь бы не её?

Интересно.

Разговор снова сворачивает на тему праздников. В канцелярии особенно отчётливо чувствуется дух Нового года: на окнах висят бумажные снежинки, под потолком колышется разноцветный дождик, на стенах, ручках шкафов и ветках фикуса поблёскивают разноцветные шарики. Гошке на шею повязали бантик из мишуры, и он смешно крутит головой, пытаясь её как следует обнюхать. Сашка, явившийся в середине обеда, демонстрирует, как дракон по команде приносит карандаш и встаёт на задние лапы. Работать в такой атмосфере совсем не хочется, но до вожделенных каникул ещё целая неделя, и отчёт в понедельник сдавать…

На часах без пяти два, я начинаю прикидывать, что пора мыть кружку и возвращаться на свой третий этаж, как вдруг дверь открывается.

– Добрый день, девочки, – произносит начальница отдела кадров, оглядывается и под всеобщее фырканье добавляет: – И мальчики тоже. Что, Саша, сбежал от коллектива, а чай пить сюда приходишь по старой памяти?

– Чего это сбежал? – притворно возмущается Сашка. – Меня практически мобилизовали! Катерина Пална одна с этим монстром никак не справится, тут нужны особые навыки!

Он подхватывает с пола Гошку. Тот неожиданно недовольно фыркает, одним неуловимым движением выкручивается, соскальзывает по Сашкиной штанине и взлетает ко мне на колени. Я машинально глажу его по макушке между шипами, но дракон не реагирует, настороженно глядя на дверь. Начальница кадров делает два шага вперёд, освобождая проход, и из-за её спины показывается пухленькая кудрявая шатенка в брючном костюме цвета спелой черешни.

Я давлюсь чаем и кашляю.

Девушка ловит мой взгляд, и её приветливая улыбка медленно выцветает.

– Это Алёна Ильина, – продолжает начальница кадров, – с сегодняшнего будет работать с вами на отправке почты. – Тут она замечает взгляды присутствующих, оглядывается на свою спутницу, потом смотрит на меня. – А… Вы знакомы?

– Да, – медленно произносит новенькая. – Мы вместе учились в школе.

Голос её звучит несколько деревянно. Впрочем, я сейчас вообще говорить не способна, но меня выручает Сашка.

– Очень приятно познакомиться, – это он Алёне. – Я Александр, раньше тут работал. Если что, обращайтесь, подскажу, что смогу… А сейчас нам бы с Катериной Палной того, на рабочее место, а то начальство слопает без соли.

Встаю, поудобнее перехватываю Гошку, молча киваю и выскальзываю за дверь. По лестнице поднимаюсь чуть ли не бегом, чудом не падаю с каблуков головой вниз, но обходится без травм. В кабинете плюхаюсь в кресло, закрываю глаза и медленно, глубоко вздыхаю. Из-под ресниц гляжу на Сашку, который устраивается за своим столом с крайне деловым видом – и не пытается задавать глупые вопросы.

Как хорошо, что шеф взял в помощники его.

Как плохо, что Алёна теперь будет работать тут.

Гошка тычется носом в мою щёку, Сашка предлагает принести кофе, я бездумно киваю, а потом таращусь на закрытую дверь.

Мне страшно.

Глава 4. О вымогательстве и пьяных откровениях

Жила-была девочка, которая не умела давать сдачи. И кое-кто думал, что это смешно.

Обычная история, в общем-то.

Общительным ребёнком я никогда не была, любым тусовкам предпочитала тихие вечера дома, с книжкой или за компом. Не курила, не бухала, не гуляла с мальчиками… Ну, почти. Да ещё и училась хорошо – ну как с такой общаться?

Серая мышь, белая ворона.

Алёна – та другое дело. С людьми она всегда сходилась легко, вокруг неё было полно подружек и парней. Симпатичная, обаятельная, да ещё и дочка богатых родителей, которые по первой просьбе выделяли деньги, покупали дорогие шмотки и косметику и разрешали всё вообще. Королева класса и заводила, по одному слову которой окружающие, за редким исключением, были готовы почти на всё: сбегать с уроков всей толпой, подстраивать пакости нелюбимой учительнице…

Дразнить белобрысую заучку в очках.

Это было давно, но…

Было.

И было ещё кое-что.

Заставляю себя улыбнуться и выпрямить спину, смотрю мимо Сашки в зеркало – там должна отражаться красивая, уверенная в себе женщина, грамотный специалист, которого ценят начальство и коллеги. И нет, я не бледная, просто помаду неудачно выбрала, а про румяна забыла.

Сашка оборачивается на зеркало, потом смотрит на меня. Внимательно так, зараза, смотрит. Я поспешно опускаю взгляд в чашку с ромашковым чаем и обнаруживаю, что Гошка уже сунул туда наглую морду.

– У нас были… разногласия, – формулирую я наконец, вылавливая дракона из чая. – Знаешь, как оно бывает – если девочка в старших классах не красит глаза и волосы, остальные начинают косо на неё смотреть. Гоша, фу так делать!

Дракон обиженно фыркает, выкручивается из моих рук и перепрыгивает на Сашку. Тот не глядя перехватывает тушку поудобнее и поднимает брови, забежавшая к нам Олеся фыркает, но кивает:

– Мальчикам не понять, ага.

Мы с многозначительными усмешками переглядываемся. Жаловаться мне не хочется, совсем. Десять лет прошло, я изменилась – она тоже могла измениться. Если начать ябедничать, это будет выглядеть не слишком хорошо, к тому же может спровоцировать ответные откровенности. Лучше помолчать, выждать, присмотреться…

– Десять лет прошло, – повторяю вслух. – Как будет работать, понятия не имею. Но она умеет быть милой. Да и не так уж сложно – почту отправлять, вот даже Александр Евгеньевич справлялся.

Александр Евгеньевич, судя по лицу, очень хочет съязвить в ответ, но тут у него пиликает телефон. Звонит Света – нужно помочь новенькой разобраться в почтовой программе и папках. Учитывая, что и программу, и папки Сашка настраивал сам, возразить не получается, да и основной работы у него пока нет.

На то, чтобы отцепить дракона от рубашки, уходит минут пять. Я списалась с драконозаводчицей, по её словам, Гошка из всего выводка был самый ручной и плюшевый, ревновать не будет точно и кусаться вряд ли – разве что в шутку. Зато на магию он реагировал острее прочих, весь в папу, чемпиона в драконьих соревнованиях по поиску каких-то хитрых кристаллов.

Пока не знаю, хорошо это или плохо.

Дверь за Сашкой и Олесей закрывается. Гошка оглядывается, совсем по-человечески вздыхает и ныряет в свою сумку – мол, скучно у вас тут, лучше посплю. Я тоже тихонько вздыхаю и скрещиваю пальцы на удачу.

* * *

Следующие несколько дней проходят вполне мирно. Я не строю иллюзий и понимаю, что Алёну обо мне тоже наверняка расспросили, однако та не спешит с громкими разоблачениями, и уже за это я ей благодарна. С работой у неё пока ладится не особо, хотя девочки рады помочь, а Сашке приходится спускаться в канцелярию два-три раза в день. Он не особенно протестует, хотя и удивляется – проблемы регулярно возникают на моментах, которые он точно уже объяснял, а она записывала.

Нашёл чему удивляться – не Морозову ж она глазки будет строить.

Впрочем, о личных отношениях коллег я думать не хочу, да и некогда. Тем более что именно сегодня Сашка свалил с шефом и инспекторами проверять готовность стадиона к новогоднему турниру, а Настасья соизволила сделать мне кофе. Вкусный, между прочим – умеет ведь!

И вот сижу я, попиваю кофе, разбираюсь с документами, тихонько ругаюсь себе под нос на некоторых, которым нужно было сдать заявки на турнир вот буквально за три дня до праздников, а значит, мне надо их оформить и отправить вот прямо сегодня…

И тут входит Алёна:

– О, привет! А Саша…

– Привет. – Я вскидываю руку, не отрываясь от монитора. – Погоди секунду.

Быстренько забиваю в форму оставшиеся данные. Боковым зрением вижу, как Алёна с интересом оглядывается. Украшением кабинетов Департамента традиционно заведует шеф: он как-то купил на распродаже три коробки разноцветных новогодних дракончиков и теперь перед праздниками всякий раз напоминает, что их нужно развесить. Раньше этим занималась я, но в этом году новые члены коллектива освободили меня от этой обязанности – игрушки из коробки по Сашкиной команде Гошка приносит с не меньшим энтузиазмом, чем канцтовары.

Засовываю большой конверт в принтер, жму на печать и разворачиваюсь к посетительнице с нейтральной улыбкой. Сегодня она в полупрозрачной шёлковой блузке и обтягивающей юбке до колена – белой, кожаной, поскрипывающей при каждом движении.

– Хорошо, что ты зашла – у меня как раз срочная отправка. А Сашка с шефом по работе уехал, будут после обеда.

– А-а-а, – разочарованно протягивает Алёна, – ясно. А у него рабочий телефон не отвечает, я вот хотела спросить по программе, а девочки заняты. Ты же знаешь его мобильный? Можешь сказать?

Рабочий телефон выключила я после пятого звонка, но не признаваться же. Что касается мобильного, странно, что Сашка сам не выдал любопытствующей барышне номерок, но раз нет – значит, были причины, перевешивающие и юбку, и блузку, и то, что под ними.

– Извини, чужие номера без разрешения хозяина я стараюсь никому не давать, – улыбаюсь чуть шире. – А в чём дело, может, я подскажу?

Алёна косится на меня с сомнением и переступает с ноги на ногу, отчего юбка снова отчётливо скрипит. Но моя дружелюбная улыбка выглядит вполне искренней, и она всё же начинает излагать. Проблема оказывается пустяковая, хотя с непривычки новичку ничего не стоит запутаться во всех формах. Попунктно объясняю процесс и даже лично записываю на листок инструкцию.

– Ой, я, кажется, никогда это не запомню! – сетует Алёна, вглядываясь в монитор. – Спасибо большое! Я всех уже достала вопросами, даже думала, что Саша специально телефон выключил, чтоб не приставала!

Она смеётся. Я тоже улыбаюсь и напоминаю про мой конверт – если почта не уйдёт сегодня, кое-кто точно пропустит турнир. Причём заявитель об этом прекрасно знает, дозвониться до него мне удалось, хотя и с третьего раза, но являться за документами лично целый генеральный директор ООО «Чешуйка-холдинг» считает ниже своего достоинства, а подчинённые ужасно заняты подготовкой. Тоже мне, большие шишки. Сам Кожемякин не постеснялся на этот раз явиться лично – а потом ещё почти час с шефом чаи гонял в кабинете, вспоминая былые подвиги.

Алёна прижимает конверт к груди обеими руками, заверяет, что непременно всё отправит, и снова благодарит за помощь.

– Я-то думала, – произносит она почти без паузы, – ты на меня дуться будешь. Ну, знаешь…

Я замираю, чувствуя, как Гошка под столом запрыгивает ко мне на колени и возится там, грозя порвать брюки когтищами.

– Нет, – говорю медленно, – не буду. Пусть прошлое останется в прошлом, не нужно о нём говорить. Хочешь, – открываю ящик стола и вынимаю коробку, – шоколадку мира?

Алёна улыбается, но едва успевает протянуть руку, как на стол взвивается Гошка. Конфеты разлетаются в стороны, дракон успевает схватить штуки три, прямо с фантиками, и шустро ныряет в приоткрытую дверь кабинета шефа.

– Ах ты… Бандит невоспитанный!

В сердцах хлопаю ладонями по столу и принимаюсь собирать конфеты. Хихикающая Алёна присоединяется, попутно расспрашивая про Гошку – как он у меня появился, где он спит и что ест… Я, пользуясь возможностью сбросить эмоции, ругаюсь, надеясь, что до спрятавшегося в кабинете паршивца дойдёт вся степень его неправоты. Нет, ну как будто нарочно момент подгадал, паразит чешуйчатый!

Наконец конфеты собраны. Штук пять перекочевали в карман скрипящей юбки – страшно подумать, как она будет их оттуда доставать. Одну конфету Алёна предлагает вернувшемуся Гошке, но тот подозрительно морщит нос, фыркает и прячется за монитор. Алёну, впрочем, это нисколько не обескураживает.

– Такой милый, – произносит она сюсюкающим тоном. – Такая лапочка… А может, ты его мне подаришь?

Хорошо, что я не успела сунуть конфету в рот, не то непременно бы подавилась. Слов я сразу не нахожу, а Алёна, пользуясь моим молчанием, рассуждает – мол, дракона мне фактически навязали, я только и делаю, что на него ругаюсь. А она давно просила такого у родителей, но те считают, что она поиграется и бросит, пристраивай его потом, как ту хохлатую собаку.

– Но собака была глупая совсем, – жалуется Алёна. – Ничего делать не хотела, тявкала всё время, и гулять с ней надо. Да и собака – это совсем не модно. А дракон – совсем другое дело! Тем более тебе он не нужен…

Я понимаю, что нужно что-то сказать, но в голове, как назло, ничего приличного. Гошка словно понимает, о чём речь, издаёт тонкий тревожный свист, в единое мгновение оказывается у меня на плече и прячет морду под волосами. Я морщусь и едва сдерживаю ругательство – а потом вспоминаю.

– Нет, – говорю по возможности спокойно. – Дракона нельзя никому передарить, к людям с даром они привязываются на тонком уровне.

Алёна выглядит разочарованной.

– Но тебе ведь не так давно его вручили, – замечает она, и я кожей ощущаю едва заметное изменение интонации. – Он наверняка не успел сильно привязаться. Тебе что, жалко?

Королева недовольна, как знакомо. На миг я возвращаюсь на десять лет назад – но тут же усилием воли выдёргиваю себя в реальность и мило улыбаюсь.

– Просто это мой дракон, и всё. – Алёна кривит пухлые губки, и я говорю быстрее, чем успеваю подумать: – И кстати, к людям с сильным магическим даром они привязываются очень быстро.

Алёна первой отводит взгляд, и я с удивлением понимаю, что боялась, оказывается, не только я – это вполне взаимно. Что ж, логично.

– Хорошо, – нехотя произносит она, – я поняла. Передай, пожалуйста, Саше, чтобы…

– Чтобы что? – живо интересуется Сашка, входя в кабинет. Алёна притворяется смущённой и начинает что-то лепетать о программе, формах, телефонах и «но Катя мне уже объяснила, кажется, поняла, пойду…».

Сашка провожает её взглядом, пожимает плечами и стаскивает куртку. С мокрого мехового воротника на пол сыплются снежинки вперемешку с каплями, и волосы тоже мокрые и потому кажутся не русыми, а совсем тёмными. Действительно, зачем нужна шапка…

Подавляю в себе воспитательный порыв и в двух словах объясняю про затруднения с почтовыми формами, умолчав о попытке вымогательства дракона. Сашка поднимает взгляд к потолку, вздыхает и лезет в компьютер. Спустя минуту на мою внутреннюю почту приходит файлик – в нём почти слово в слово та инструкция, которую я писала для Алёны.

– В следующий раз просто распечатай, – советует Сашка. – В пяти экземплярах, раз с третьего раза до неё не доходит. – Он мрачно утыкается в экран, но почти сразу поднимает голову. – Надеюсь, ты ей мой номер не давала? Нет? Вот и чудно.

Я удерживаюсь от шуточки на тему многообразия способов, которыми девушки привлекают внимание парней, и молча протягиваю ему коробку с оставшимися конфетами. Гошка тут же покидает своё укрытие и следует за шоколадом, Сашка немедленно расплывается в улыбке и делится первой же развёрнутой конфетой, а я думаю, что если уж кому и передаривать дракона, то уж точно человеку с даром общения с животными. Кто-то типа Настасьи немедленно предложил бы очень логичный вариант, но…

Нет.

Как бы ещё перестать радоваться мысли, что Сашке не нравится Алёна…

* * *

В Министерстве есть немало людей, которые умеют и любят организовывать праздничную движуху, и этот Новый год не становится исключением. Алёну, как самую молодую по стажу сотрудницу, нарядили Снегурочкой – впрочем, если она и отказывалась, то только из кокетства, быть в центре внимания она обожает. В роли Деда Мороза неожиданно согласился выступить собственно Морозов, и даже моё привычное раздражение по отношению к нему растворяется в пузырьках от шампанского. Шутки, конкурсы, тосты, танцы, ёлка под потолок, хлопушки с серпантином, танцы и музыка, заглушающая не только разговоры, но даже собственные мысли…

Выбираюсь в коридор отдышаться и дать отдых ушам и мозгам, прислоняюсь к стене. Пузырьки роятся в голове, мешая собирать слова в связные мысли, но мне в кои-то веки и не хочется мыслить связно. Легко, весело, празднично – уж что-то, а право на отдых я точно заработала!

Прикрываю глаза, делаю глубокий вдох – и по запаху знакомого одеколона понимаю, что я тут уже не одна. Шампанское внутри меня успевает улыбнуться до того, как я соображаю, что у меня, кажется, проблема.

Проблема ловит мой взгляд, ухмыляется и приглаживает растрёпанные волосы ладонью. Поверх синей рубашки блестит красная мишура – я настолько привыкла видеть дракона у Сашки на плечах, что в первый миг мне мерещится, что это он и есть. Но Гошка не любит шум и потому дремлет в кабинете, а значит, спасти прекрасную принцессу от идущего в наступление рыцаря совершенно некому.

– Катюш… – Сашка ловит меня за обе руки и улыбается ещё шире. – Может, потанцуем?

Глаза у него почти такие же синие, как рубашка, и ладони тёплые, а пузырьки в голове шуршат и лопаются, разгоняя рациональные соображения и иррациональные страхи. Просто потанцевать, ничего же не случится, это ничего не значит…

Пытаюсь привычно сжать кулаки, чтобы сосредоточиться. Сашка, приняв невольное рукопожатие за ответ, притягивает меня ближе, и, чтобы смотреть ему в глаза – не на губы, в глаза, только в глаза! – приходится запрокинуть голову.

– Сашенька, – выдыхают пузырьки в голове, – а что будет, если напоить тебя отворотным зельем?

Его ладони отчётливо вздрагивают и разжимаются. Делаю шаг назад, не отводя взгляда – он всё ещё улыбается.

– Ну, если ты умеешь быстро делать уколы, то, возможно, ничего страшного. – С пузырьками в голове думать трудно, я хмурюсь, и он поясняет: – Аллергия. Отвороты, привороты – одна байда. Зверская штука, между прочим, одна девочка в десятом классе как-то приворожить попыталась, так в реанимации еле откачали. Теперь всегда приходится с собой шприц таскать, мало ли.

Я мотаю головой, пытаясь разогнать пузырьки, и потихоньку проникаюсь осознанием. А ведь была мысль попросить Настасью что-нибудь такое наворожить с кофе да подсунуть ему стаканчик… Ох, чур меня!

Сашка жмурится, трёт лицо ладонями, вздыхает и снова смотрит на меня.

– Совсем достал, да? Ты, если что, лучше словами скажи, без крайностей.

Улыбка его выглядит вымученной, да и моя, верно, не лучше. Пауза затягивается, я пытаюсь подобрать слова, облизываю пересохшие губы…

Из распахнувшейся двери актового зала вырывается поток музыки, и выпархивает Алёна, счастливая, раскрасневшаяся, и глаза сияют ярче подвесок на голубом Снегурочкином кокошнике. Я отмечаю, что парадный кафтан, или как оно там называется, она сняла, а длина платья позволяет определить, что на ней не колготки, а чулки – белые, узорные, чуть выше колена.

– О-о-о, вот вы где! – Она цепко хватает Сашку за руку и продолжает чуть заплетающимся голосом: – Александр Евгеньевич, как не стыдно! У нас так мало кавалеров, девушки хотят танцевать, а вы прячетесь!

Я поспешно обрываю зрительный контакт и иду к лестнице. Окликать меня никто не пытается, а спустя несколько секунд за спиной хлопает дверь, отрезая звуки праздника. На негнущихся ногах поднимаюсь на третий этаж – там уже темно. Подхожу к двери кабинета, останавливаюсь, несколько секунд смотрю в темноту перед собой.

– Подслушивала? – спрашиваю, не оборачиваясь. Ответа не жду, но кофейный автомат на втором этаже не так далеко от актового зала.

Под ногами медленно проявляется зеленоватое сияние. Дух протяжно вздыхает, автомат булькает.

– Не пойму я, чего тебе надо. Такой парень хороший – а ты как селёдка мороженая!

Пузырьки в голове сердито бурлят. Сама не успеваю понять, как оказываюсь у самого автомата, встаю напротив осуждающе хмурящейся Настасьи, заношу руку…

Опускаю руку.

Оседаю на пол.

Прислоняюсь к автомату спиной, прижимаюсь затылком, закрываю глаза, и какая-то часть сознания тихо радуется, что юбка на мне длинная и с тёплой подкладкой…

Я не хочу об этом говорить, тем более с этой кикиморой. Но и молчать уже не могу. Пузырьки шумят в ушах, я едва слышу собственный голос – и чувствую, как по щекам катится тёплое.

Жила-была девочка…

И жил-был мальчик, которому показалось забавным поиграть с нею в любовь.

А она, дура, и поверила.

Нет, сперва всё было хорошо. Мы гуляли за ручку, я смотрела влюблёнными глазами, а он дарил дешёвые гвоздички и несколько раз водил в кафе и кино. Мне казалось, что это счастье, что вот так и должно быть, я посвящала ему стихи с кривыми рифмами и соглашалась хранить наши чувства в тайне от одноклассников…

Я не знала, что все в курсе.

Я не знала, что этот олух поспорил с приятелями и весь класс делает ставки, когда ему удастся меня завалить – не знаю уж, кто выиграл.

Я не знала, что он параллельно встречается с другой девчонкой – а та, как более опытная, подсказывает ему, как быстрее вскружить голову глупой серой мышке, и щедро делится результатами с подружками.

А когда я узнала…

Он умер.

Не сразу, конечно. Сперва я просто увидела, как он с ней целуется. Это, кажется, тоже было подстроено – иначе откуда в безлюдном обычно сквере в считаные минуты собралась толпа? Потом они говорили – и он, и она, и другие девчонки, и смеялись, и показывали пальцем…

А потом вдруг потемнело, и невесть откуда налетевший ветер бросил волосы мне в лицо.

Я не видела, как он упал – но видели очень многие.

Настасья потрясённо молчит, и я знаю, о чём она думает.

– Суд меня оправдал, если что. Медкомиссия сказала… – Я зажмуриваюсь крепче, вспоминая официальную формулировку. – Вроде как от сильных эмоций проснулся дар, это никак нельзя угадать или проконтролировать, а у парня была редкая непереносимость магических волн с определёнными характеристиками, – делаю ещё одну паузу, вздыхаю. – Мне полгода, до самого выпускного, делали уколы, каждый день, чтобы никого больше случайно не зацепило.

Снова пауза, длинная, тоскливая. Гошка, видимо, чует моё присутствие, и я слышу, как он шебуршит за дверью кабинета, пытаясь надавить на ручку. Дверь поддаётся, дракончик выскальзывает в коридор и взбирается мне на колени. Я глажу его по макушке.

– А дальше? – помедлив, уточняет Настасья.

Я шмыгаю носом, скашиваю глаза вправо и вижу край зелёного подола. Что ж, раз уж начала, надо заканчивать.

– А дальше, – произношу жёстче, чем хотелось бы, – был кошмар. Меня в глаза называли ведьмой и убийцей. Многие боялись, но под терапией я вообще ничего не могла, и кое-кто это понял. Я приходила домой из школы и рыдала. Каждый день. Полгода.

Я снова умолкаю. Прозрачная ладонь невесомо касается моей руки.

– Извини. – Я не отвечаю, а Настасья продолжает: – Но сейчас-то всё в порядке? Ты ведь получила диплом, и работаешь, и…

– Да, – хмыкаю зло, – меня выпускают к людям.

Это, конечно, благодаря маме. Она целый год после школы таскала меня по врачам, от психологов до редких в то время специалистов по магии. Мне меняли лекарства, назначали процедуры, заставляли вести дневники и делать упражнения…

Не скажу, что меня вылечили – от магии нельзя вылечиться. Однако в итоге врачи пришли к выводу, что я действительно не опасна, в том числе и потому, что дар уже проснулся, а значит, всплеска такой же силы можно не ждать. Мне посоветовали походить на курсы по управлению силой и выдали справку, что я могу работать с людьми, даже с детьми и подростками.

Но я не пошла на курсы. Вместо этого я держу в холодильнике упаковку шприц-ручек с прозрачным раствором, который отлично глушит лишние проявления магии. Способности видеть Настасью мне хватает за глаза, и без того прекрасно обошлась бы. Один укол в неделю – и можно не бояться, что я опять кого-нибудь убью.

Иногда мне снится, как падает Сашка. Тогда я просыпаюсь в слезах и в тысячный раз клянусь, что больше никогда не буду влюбляться.

Настасья молчит и тихонько гладит меня по руке. Я не чувствую прикосновения, но становится легче. Немного – и ненадолго.

– Может, – неуверенно произносит она, – стоит ему рассказать?

Я резко убираю руку.

– Что это изменит? Он будет знать, почему я от него шарахаюсь – дальше что? Он начнёт шарахаться от меня? Или героически бросится на амбразуру? А что, если я действительно не смогу себя контролировать? Слушай, – я разворачиваюсь к ней так резко, что Гошка сваливается с коленей на пол, – а сделай отворотное зелье мне, а? Никаких лишних чувств, никаких рисков – всем будет лучше!

Настасья смотрит на меня неверящим взглядом, а потом бросает:

– Дура.

Зелёное сияние гаснет, я остаюсь в полной темноте. Пузырьки в голове тихо тают. Утыкаюсь лбом в колени и всхлипываю.

Дура.

Пьяная.

Нашла с кем откровенничать.

– Не говори никому, – прошу.

Автомат сердито булькает, но не возражает. Да и не тот это секрет, чтобы выдавать всем встречным. Вот разве что Алёна…

Нет, она не скажет. Она помнит, что я сделала – и не знает, в какой дозировке я принимаю лекарства. На то, чтобы не провоцировать, у неё хватит и ума, и осторожности.

А что касается Сашки…

Подумаю об этом завтра. Или послезавтра. Или ещё когда-нибудь – главное, не сейчас.

Сейчас слишком больно.

Глава 5. О скандалах, интригах и расследованиях

А вот скандалить директор ООО «Чешуйка-холдинг» является лично, в первый же после праздников рабочий день. Шеф принимает народ по вторникам, средам и пятницам, но этот тип, угрожая пожаловаться самому министру, умудряется прорваться сквозь канцелярию и охрану, вломиться в кабинет и от души высказаться насчёт непрофессионализма, несоблюдения сроков и несоответствия занимаемой должности.

Из себя директор мелкий, круглый, с пышными чёрными усами на красной физиономии и мерзким высоким голосом. Из его воплей я понимаю, что свои лицензии его команда так и не получила. Почта, что ли, под Новый год шалит? Под непрекращающиеся обвинения вежливо улыбаюсь, лезу в базу, вбиваю номер заявки…

Оформленное по всем правилам отправление спокойненько висит в списке с пометкой «сформировано».

Теперь мне тоже хочется орать, но тут из курилки возвращается шеф. Расплывается в улыбке с видом «ба-а, какие люди!» и под локоток уволакивает скандалиста к себе. Спустя пять минут выводит, всё такого же красного и мрачного, но притихшего.

– Вот, – говорит, – Екатерина Павловна сейчас найдёт ваши документы, если их не успели отправить, и выдаст под роспись. Вы же, Андрей Степанович, паспорт и приказ о назначении на должность не забыли?

Директор злобно сопит что-то насчёт «в машине оставил», зыркает на меня и выметается из кабинета. Шеф качает головой и ободряюще улыбается. Я пытаюсь объяснить насчёт конверта, но он только отмахивается.

– Они бы всё равно на этот турнир не прошли, он медстраховку на команду не продлил вовремя. Потому и с оформлением лицензий затянул, надеялся успеть, а теперь психует. – Я тихонько выдыхаю, а шеф шутливо грозит пальцем: – Но бумажки ему найди и вручи, хорошо?..

Гошку с собой не беру, хотя тот смотрит жалобно и явно не горит желанием сидеть на столе. Спускаюсь до первого этажа, проговаривая про себя мантру «у новичков случаются косяки, это не смертельно, ничего личного». Перед дверью канцелярии делаю глубокий вздох, делаю вежливое лицо, вхожу…

– О, вот Кате тоже надо сходить! – радостно восклицает Алёна.

Я слегка теряюсь:

– Куда?

– Ну к гадалке же, – поясняет она таким тоном, будто сто раз уже говорила. – Очень крутая, прямо насквозь всё видит – про любовь особенно! Я с ней уже троих парней бросила!

Аргумент, однако. Повезло парням.

– И четвёртого бросишь, – с доброй усмешкой говорит Валентина Владимировна, не отрываясь от документов.

– И брошу, – отвечает Алёна с вызовом. – Она же сказала, что всё равно расстанемся! Я ему не принадлежу, пусть не думает. А ещё он мне после корпоратива скандал устроил, представляете?! Меня Саша просто до дома подвёз, а этот…

Напоминание о Сашке возвращает меня к мыслям о работе. Я перевожу взгляд с Алёны на её стол – тот завален конвертами так, что страшно представить, как она там может что-то найти.

– И ещё она мне новую любовь предсказала. – Алёна расплывается в предвкушающей и какой-то хищной улыбке. – Говорит, уже совсем рядом, и я его знаю… – Она лениво потягивается и снисходительно так смотрит на меня. – У тебя ведь нет никого? Так сходи, она точно поможет. Скажешь, что от меня, сделает скидку…

Из всех мыслей, которые роятся в голове, самая чёткая звучит как «Она меня бесит».

– Новую работу она тебе, случайно, не предсказала?

Валентина Владимировна первой реагирует на интонацию, чутко поднимает голову и укоризненно смотрит на меня. Алёна удивлённо округляет глаза:

– А что такое?

Замечаю по ту сторону окошка злосчастного чешуйчатого директора и стискиваю зубы, чтобы не орать. Подхожу к столу, начинаю перебирать конверты.

– Документы, – шиплю сквозь зубы. – Которые я просила отправить. Где?!

На меня хлопают глазами, в которых светится искреннее недоумение. Я называю номер заявки, не особенно надеясь на понимание, и цепляюсь взглядом за дату на конверте в руках. Это ж ещё за два дня до моего…

Жаль, что я не взяла с собой дракона. Ну и что, что кусаться не умеет, зато считывает моё настроение и отлично рычит. Увы, на сей раз рычать приходится самой.

– Ты заходила к нам в кабинет, я тебе объясняла порядок… Я три раза напоминала потом!

– А-а-а, – вспоминает она и тут же фыркает. – Ну так срок отправки корреспонденции – пять рабочих дней, выходные не считаются. – Она демонстративно начинает загибать пальцы, громко считая вслух: – Среда – раз, четверг – два, пятница – три, а сегодня понедельник, и незачем так паниковать. Вон там твой конверт.

Нужная мне стопка такой высоты, что чудом держится вертикально. Я стараюсь вытянуть нужный конверт предельно аккуратно, но всё равно вызываю небольшую бумажную лавину.

– Я же сказала – срочно! – говорю беспомощно. Да, всё верно, срок отправки именно такой – хоть что-то она запомнила верно! А то, что между рабочими днями полторы недели каникул…

– Все так говорят, – с видом оскорблённой невинности парирует Алёна, даже не пытаясь собирать рассыпавшиеся конверты. – Я на всё Министерство одна, если все будут без очереди лезть…

Она победно оглядывает коллег – и натыкается на взгляд торчащего в окошке директора. Тот зловеще шевелит усами:

– Катерина Пална! Это же наш конвертик, да? А вы знаете ли, барышня…

Он переключается на Алёну и заново заводится насчёт жалоб и профнепригодности. Юля у окошка вжимается в кресло и жалобно оглядывается. Собравшаяся за скандалистом очередь из трёх бабок – откуда только взялись! – осуждающе кивает и поддакивает. Я выскакиваю из канцелярии, оббегаю пост охраны, чтобы оказаться по ту сторону окошка, и на ходу вскрываю конверт. Надеюсь, у Алёны хватит ума помолчать…

Нет, конечно.

– Андрей Степанович! Ваши документы!

Директор, увлечённый руганью, пытается от меня отмахнуться, но по ту сторону окошка я уже вижу Валентину Владимировну, которая мягко, но решительно отодвигает Алёну в сторону. Света во втором окошке отвлекает на себя бабок – я улавливаю что-то насчёт ведьминского профсоюза и почётной Бабы-яги прошлого года.

Хорошо, что я не взяла с собой дракона. Не хватало, чтоб он перепугался и таки в кого-нибудь вцепился – ладно ещё в дуру Алёну, а если в кого из посетителей?..

– А жалобу я напишу, точно напишу, – напоследок обещает директор. Презрительно фыркает сквозь усы в сторону канцелярии, потом оборачивается ко мне. – И на вас тоже, вот лично на приём к министру приду!

Я молча слежу, как он расписывается в бланке – размашисто, резко, три буквы, летящий росчерк, – и привычно прикидываю, что писать в объяснительной, если этот тип всё же исполнит угрозу. Нужно реестр распечатать, чтоб видно было, когда именно я передала конверт. Интересно, соседние департаменты в курсе, как у нас отправляется почта? Хотя… Ну не ябедничать же на неё. В конце концов, вторую неделю человек работает, а Валентина Владимировна уже в курсе проблемы, она и присмотрит. Но шефу скажу, пусть знает, если что.

Вежливо выпроваживаю директора и на обратном пути натыкаюсь на Алёну – руки скрещены, губки поджаты. Стоит, каблуком стучит:

– Извиниться не хочешь?

Мечтаю, ага.

Молча обхожу её и иду к лестнице.

– Ты специально, да? – летит мне вслед. – Специально приволокла сюда этого психа, чтоб он на меня наорал!

Ну конечно. И конверт спрятала тоже я, такая вот сволочь.

– Да ты!..

Я останавливаюсь, пальцы до боли стискивают перила, в висках колотится пульс, кончики пальцев жжёт, и дыхание перехватывает. Делаю вдох сквозь зубы, оглядываюсь через плечо, и Алёна вдруг решает не продолжать. Смотрит зло и испуганно, кривит губы, а потом разворачивается и уходит в канцелярию, хлопнув дверью. Я отрываю ладонь от перил, почти ожидая увидеть на полированном дереве не то обугленные отпечатки, не то борозды от когтей…

Ничего.

Кажется, нужно увеличить дозу лекарства.

Кажется, у меня будут проблемы.

Кажется…

Мне наплевать.

* * *

После скандала с «Чешуйкой» проходит целая неделя. К вечеру пятницы я успеваю позлиться, понервничать, успокоиться, прикинуть варианты других мест работы и пересказать все свои мысли по поводу сложившейся ситуации Настасье. Та уже почти привычно называет меня дурой, наливает кофе с какими-то хитрыми специями и, пока я сижу рядом на подоконнике, наслаждаясь вкусом, пересказывает сводку новостей – сотрудники, обсуждая свои дела, ничуть не стесняются кофейного автомата.

Алёна, разумеется, за неделю пожаловалась на меня всем, с кем успела познакомиться за время работы. Однако всерьёз её обиды мало кто воспринял, зато сроки отправки собственной почты потянулись проверять все, а Кощеев ещё и не поленился дойти до кабинета замминистра, чтоб высказать честное мнение по поводу его протеже. О чём именно они говорили, Настасья не слышала – старик почти никогда не повышает голос, а дверь всегда запирает. Однако после этой задушевной беседы замминистра вышел из кабинета злющий и с красными ушами.

Зато вот Морозов, кажется, принял проблемы новенькой близко к сердцу. Настасья уверяет, что они ходят вместе в курилку и там о чём-то шушукаются, и я слышу в голосе слабо замаскированную надежду. Ей, своднице этакой, не нравятся оба, и как было бы славно, если бы они стали парой и не мешали другим! Вот если добавить в кофе, скажем…

На этом месте уже я называю её дурой. Да, техники при ежемесячной проверке автомата не обнаружили следов посторонней магии, значит, воздействие если и было, то совсем слабенькое. А вдруг ещё у кого-то такая аллергия, как у Сашки, а ей до сих пор просто везло? И вообще, одной-единственной жалобы хватит, чтобы нарушительницу вышвырнули из Министерства – и тогда мне снова не с кем будет поговорить по душам. Оно мне надо?

В ответ на мою реплику Настасья смущённо опускает глаза и теребит косу, а на щеках отчётливо проступает густой зелёный румянец.

– Получается, – тихонько уточняет она, – мы… подруги? Настоящие?

Я секунду думаю – и киваю. Настасья зеленеет пуще прежнего, и мы ещё долго тихонько молчим вдвоём в темноте коридора.

Ёлки, серьёзное государственное учреждение – а такой дурдом!

* * *

То, чего я боялась, случается в понедельник.

Правда, я об этом узнаю не сразу, и вообще мне не до того: в начале года массово заканчиваются сроки лицензий. Ещё открывается сезон охоты на льдистого иглохвоста, поэтому заявки сыплются как из рога изобилия, а по приёмным дням в кабинете постоянно толпятся какие-то мужики. На странные взгляды коллег я начинаю обращать внимание только к среде, а в четверг мне из канцелярии звонит Олеся.

– Катюш, – говорит она смущённо, – мы тут это… В пиццерию на обед собрались, так что наше чаепитие отменяется. Алёна пригласила, – добавляет она поспешно, словно боится, что я напрошусь с ними.

Не больно-то и хотелось – хотя странно.

Я уже почти собираюсь выйти к Настасье за шпионскими данными, но тут в кабинет является Сашка.

Он против обыкновения мрачен и молчалив – даже Гошка это чует и не бросается навстречу. Я обычно стараюсь не вмешиваться в чужую жизнь – захотят, так расскажут сами, чего навязываться. Но когда мне без единого слова кладут на стол пачку документов, не выдерживаю:

– Что-то случилось?

Сашка делает смешной жест – будто не решил, покачать головой или пожать плечами. Дракон сердито фыркает и пятится, а потом и я улавливаю лёгкий запах табака. Он не курит, но иногда ходит в курилку с нашими инспекторами просто за компанию, а Гошка такое очень не любит, потому, мне кажется, и шарахается: что от инспекторов, что от Алёны, что от Морозова.

Стоп. Курилка. Алёна с Морозовым.

По спине бежит холодок. Я выпрямляюсь и подхватываю Гошку, чтоб занять руки.

– Саш?..

Он по-прежнему на меня не смотрит. За стол не садится, подходит к окну, словно там сквозь метель можно что-то рассмотреть.

– Да мне тут наговорили… Неважно.

Дракон у меня на руках тихонько ворчит – звука я не слышу, только чувствую вибрацию. И начинаю злиться:

– Как-то тебя слишком перекосило от неважного.

Сашка снова пытается пожать плечами. Я понимаю, что у него может быть масса причин для плохого настроения, но самый худший для меня вариант уже всплыл в голове.

– А ты идёшь с канцелярией в пиццерию? – уточняю небрежным тоном.

Он шумно вздыхает. Оборачивается:

– Не хочу. Ильина звала, но после того, что она наболтала…

Снова пауза. Да будешь ты говорить нормально, в конце концов, или нет?!

– Про меня наболтала?

Голос звучит хрипло. Сашка наконец-то смотрит мне в глаза, и я на него смотрю и злюсь – на него, на ситуацию в целом, на Алёну, на дурацкий свой дар, на элементалей, которых, чёрт побери, никто не звал в этот мир…

– Если она сказала, – медленно произношу я, чувствуя, как Гошкины когти впиваются в руку, – что я ведьма, которая убила человека… То это правда.

Сашка смотрит на меня так, будто ждёт, что я рассмеюсь и признаюсь, что пошутила. Я шиплю сквозь зубы и запоздало отрываю от себя возмущённо верещащего дракона. На рукаве – несколько дырочек и мелкие красные пятна, на руке – короткие неглубокие царапины.

– Я думал, что… – начинает Сашка, но я зло перебиваю:

– Неправильно думал. Иди уже в свою пиццерию. Можешь им там всем передать, что я принимаю лекарства. А ещё в отделе кадров лежит справка, и в ней написано, что я безопасна для окружающих, – ловлю себя на желании оскалиться и добавляю: – Или нет. Так что знаешь, если я и пойду на свидание с кем-то с работы, то это будет Морозов. Его, если что, не жалко, правда?

Я почти сразу жалею о сказанном. Сашка медленно вздыхает, шевелит губами – а потом в два шага подходит к двери, выхватывает из шкафа куртку и рюкзак и выходит.

«Дура», – звучит у меня в голове голос Настасьи.

Мне ничего не остаётся, кроме как согласиться.

В обед я нервно съедаю целую плитку белого шоколада и слегка привожу мысли в порядок. Ну хорошо, допустим, теперь все знают. Не нужно воображать о себе слишком много – большинству как было на меня наплевать, так и останется. Начальство, разумеется, в курсе, все нужные документы действительно лежат в личном деле. Опасаться, что повторится ситуация десятилетней давности, глупо – в Министерстве по делам сверхъестественного работают не бестолковые школьники, а серьёзные люди, которые всякого повидали, одной ведьмой их не напугаешь. К тому же с точки зрения закона я действительно не виновата, а если объяснить ситуацию с моей точки зрения, ещё посмотрим, на кого будут косо смотреть.

А перед Сашкой надо будет извиниться.

Я уже решаюсь выйти и получить заслуженный нагоняй от Настасьи – но тут слышу в коридоре голоса. Слов не разбираю, но интонации Морозова не узнать сложно. Потом звучит женский смех, а потом вдруг вклинивается ещё один знакомый голос, властный и уверенный. По мере того, как его обладатель приближается к двери, он становится громче.

– … потому что работать надо, а не сплетничать!.. – гремит Победоносцев, и я, кажется, понимаю, чем вызвано его раздражение.

Возвращаюсь за стол едва ли не бегом. Шеф входит в кабинет первым.

– А ты не слушай никого, поняла?! – рычит он, не переключив интонацию. Потом замечает мой ошарашенный взгляд и смягчается. – Пусть себе дураки болтают, ты про себя знаешь, кто ты есть – за это и держись. – Он строго грозит пальцем, потом улыбается высунувшемуся на шум Гошке. – А ты смотри, защищай хозяйку!

Дракон фыркает с самым боевым видом. Дорогое начальство обводит кабинет взглядом, натыкается на вошедшего следом Сашку и неодобрительно качает головой, а тот в ответ разводит руками, в каждой – стаканчик с кофе. По окончании этого молчаливого диалога шеф уходит к себе и запирает дверь, а Сашка ухмыляется и ставит стаканчик с латте на мой стол, с чёрным – на свой.

– Информацию нужно получать из достоверных источников, – нравоучительно изрекает он, стаскивая сперва рюкзак, потом куртку. Швыряет и то и другое на тумбочку, поворачивается ко мне, опирается обеими ладонями на стол, наклоняется, и я вжимаюсь в спинку кресла, но оно уже придвинуто к стене, и деваться некуда…

Сперва я думаю о том, что чёрта с два теперь стану извиняться. Потом – что уже десять лет ни с кем не целовалась. Потом…

– Соколов, – говорю хрипло, когда всё-таки удаётся вывернуться. – Ты не охренел ли?

Он ухмыляется, нахально садится на край стола, крутит в руках бумажный кофейный стаканчик – такой красно-белый, полосатый, у Настасьи все стаканы такие. Делает пару глотков. Гошка подбирается поближе, шумно втягивает воздух и недовольно фыркает.

– Всё может быть… Но тебя я не боюсь, не надейся.

Я придвигаю к себе кофе, пока его не расплескал дракон, не зная, как реагировать. А Сашка как ни в чём не бывало продолжает говорить – мол, обратился к шефу, тот сперва рассердился, потом объяснил, потом… Что?!

– Дал телефон твоей мамы, – с довольным видом повторяет он, кончиком пальца гладя по макушке Гошку – тот поставил передние лапы к нему на колено и недоверчиво принюхивается к стакану. Странно, не замечала за ним раньше интереса к кофе. – А ты ей обо мне рассказывала, да? Она тоже очень рассердилась насчёт Ильиной и попыталась меня переубедить. У неё получилось.

Я закрываю ладонями горящее лицо. Ну, Георгий Иванович… Ну, мама!.. Где, спрашивается, конфиденциальность, тайна личной жизни и всё такое?! Ей звонит совершенно незнакомый мужик – а она берёт и всё обо мне выкладывает! А если бы это маньяк был?!

– С канцелярией я пообщался, – продолжает маньяк, и я едва удерживаюсь от стона. – Кратенько, без подробностей, но так, чтоб прониклись. А тут сейчас столкнулся с этими… Знаешь, еле сдержался, – в голосе его проскальзывают хищные нотки. – Девушек, конечно, не бьют, но, если б шеф не появился, Морозову бы я пластику носа обеспечил.

– Псих, – говорю я, не убирая ладоней от лица. – Там же камеры висят, запись ведётся…

И вообще никогда не понимала этой идеи – бить кому-то морду из-за девушки. Но мысль о том, что ради меня кто-то может кому-то врезать, отчего-то греет.

Псих фыркает, потом вздыхает.

– Кать. – Он осторожно тянет меня за запястье. Я выглядываю между пальцами – лицо у него серьёзное. – Ты мне нравишься. – Он кашляет, делает паузу, я не реагирую, и он продолжает: – Если всё дело в этом… Я не боюсь. И ты тоже не бойся, ничего со мной не случится.

Он говорит это так твёрдо, что мне вдруг хочется верить. В самом деле, ну чего я боюсь, а? У меня есть справка, и лекарства, и мне уже не пятнадцать лет, в конце концов, я взрослая женщина и могу себе позволить…

Много чего могу.

Сашка берёт меня за руку, смотрит в глаза. Улыбается, и мне вдруг становится тепло-тепло, и тоже хочется улыбаться и говорить какие-то глупости…

А потом Сашка снова кашляет.

Хлопает себя ладонью по груди, потом с недоумением эту самую ладонь рассматривает. Опять кашляет, хрипло, тяжело, втягивает воздух со странным сипящим звуком, и смотрит на меня, и хватается за горло, а потом тычет пальцем куда-то в сторону своего стола…

А потом он роняет стаканчик – и падает сам.

Глава 6. О стаканах, подозрениях и темноте

Он ведь только что обещал, что с ним ничего не случится. Ну вот как можно верить этим мужикам?!

Вскакиваю. Кресло по инерции откатывается назад, врезается в стену и возвращается, чуть не опрокинув меня обратно, едва успеваю схватиться за стол. Давай, девочка, соберись – он ведь говорил про аллергию, и про шприц говорил, знать бы где…

Сашка пытается приподняться, снова выразительно тычет пальцем. На боковом кармане его рюкзака вижу нашивку с красным крестом, молния заедает на середине, у меня дрожат руки, шеф выглядывает из кабинета – рявкаю насчёт скорой и всё-таки вытаскиваю кончиками пальцев шуршащий пакет. Шприц, второй, упаковка спиртовых салфеток, картонная карточка с номерами телефонов на одной стороне, а на другой…

Хорошо, что он умеет писать инструкции.

Хорошо, что я умею делать уколы.

Плюхаюсь на колени в лужу кофе. Рукав он уже закатал, остаётся оттащить за хвост тревожно чирикающего дракона и отогнать дурацкую мысль: «Слава богу, не надо снимать штаны!» Сашка морщится, когда я всаживаю иглу ему в плечо, лицо у него красное, из глаз текут слёзы, и мне жутко от звуков, с которыми он втягивает воздух. Но он дышит, всё ещё дышит и всё ещё в сознании…

Ну почему, почему я умею убивать магией, а не лечить?!

Я продолжаю сидеть на полу, сжимать его руку и вслушиваться в дыхание, пока меня не отодвигает врач из скорой. Шеф помогает подняться, и я заставляю себя слушать, что мне говорят. Да, я делала укол, вот по этой инструкции, вот эти препараты. Да, я доеду с ним до больницы. Да, я сообщу родным. Да, это моё животное, федеральным законом от такого-то числа с таким-то номером внесены поправки, позволяющие драконам-фамилиарам сопровождать хозяев в общественных местах, в том числе…

Мой механический монолог прерывает шеф, что-то говорит врачу на ухо, тот морщится, но кивает – сперва ему, потом мне. Сашку выносят из кабинета, я едва успеваю поменять туфли на сапоги и бегу следом, на ходу пытаясь надеть пуховик и не уронить ни сумку, ни рюкзак, ни Сашкину куртку. Гошка вцепился мне в плечи и нисколько не способствует процессу, но мне почему-то страшно оставлять его в кабинете.

Хорошо, что больница недалеко.

Хорошо, что в середине рабочего дня на дорогах не так много машин и те послушно уступают дорогу, стоит вякнуть сирене.

Двигатель гудит, ингалятор деловито жужжит, прозрачная маска закрывает Сашкино лицо, и я не слышу его дыхания, только кашель иногда. Ужасно хочется взять его за руку, но рядом сидит фельдшер, немолодая женщина в синей куртке. Она смотрит в окно, что-то мурлычет себе под нос и выглядит такой спокойной, что я тоже потихоньку успокаиваюсь, и Гошка перестаёт вздрагивать на каждый хрип.

В больнице Сашку тут же куда-то уволакивают. Документы он, к счастью, носит в рюкзаке, и мне всего-то нужно отдать их медсестре, а потом ещё надо позвонить его маме, и шефу тоже, а ещё…

Фельдшер берёт меня за руку, смотрит в глаза и сочувственно улыбается.

– Да откачают твоего парня, девонька, не бойся. И всё у вас будет хорошо, долго и счастливо, уж поверь, у меня на такие дела нюх.

Я начинаю возражать, что он вовсе не мой парень, мы просто вместе работаем, но она только качает головой и накрывает мою ладонь своей, и я умолкаю, чувствуя, как теплеют щёки, и внутри почему-то становится уютно.

Долго и счастливо.

Ну что ж, попробуем.

* * *

На работу я возвращаюсь только под конец дня. Сперва пришлось ждать Сашкиных родных, чтоб отдать вещи, потом снова ждать, – пока Сашкина мама брала штурмом приёмный покой и администрацию, чтоб выяснить, как там дела. Потом я хотела сбежать, но не успела, и пришлось выслушивать благодарности – если б я не сделала укол сразу, то проблем могло быть куда больше. А так полежит ещё несколько дней, и выпишут…

Шеф милостиво позволил мне не возвращаться, но мысль о том, что мне эти несколько дней работать за двоих, отрезвляет. Лучше немного напрячься сейчас, чем быть заваленной с головой в начале недели, и уж точно лучше возиться с охотничьими лицензиями, чем сидеть дома в одиночестве и придумывать себе всякие ужасы.

А ещё мне позарез нужно кое с кем поговорить. Жаль, что регламент не позволяет ей покидать автомат ещё час после окончания рабочего дня.

Лужу в кабинете уже вытерли, но на моём столе ещё стоит сиротливо полосатый стаканчик. Сажусь напротив, сверлю его взглядом. Гошка выбирается из сумки и сворачивается у меня на коленях, совершенно игнорируя посудину – а ведь Сашкиным стаканом он, помнится, интересовался. Можно ли пустить дракона по следу той заразы, что подлила в кофе… Кстати, что именно? Приворотное зелье? Отворотное? Анализы на магические аллергены будут готовы только в понедельник, теории строить пока рановато. И всё же…

Первый кандидат, конечно, сама Настасья. Кофе из её автомата, да и насчёт магии «для настроения» она мне проговорилась. Другой вопрос, что про Сашкину аллергию она уже знает, и сомнительно, чтобы решилась травануть человека, для которого рисует сердечки на кофейной пенке. Вот для Морозова она могла бы миндаль перепутать с цианидом, по чистой случайности. Да и то – в прошлый наш разговор я, надеюсь, была достаточно убедительна, когда объясняла, почему не надо делать ничего такого.

Второй очевидный кандидат – Алёна. Потому что она мне не нравится и потому что строила Сашке глазки, и чулки «а-ля Снегурочка» на корпоративе я тоже хорошо помню. Вот только не помню, чтобы ей активно отвечали взаимностью. Ну помог он ей с программой, ну подвёз разок, а ей ведь явно не банальной вежливости хочется, ей вон великую любовь нагадали! И, насколько я знаю Алёну, ждать и надеяться совсем не в её стиле. Вот только как можно умудриться что-то подлить в стакан посреди коридора, при условии видеонаблюдения, да ещё на глазах у жертвы, не говоря о свидетелях?

И ведь всегда остаётся вариант, что аллергия проявилась на что-то ещё, мало ли магии в Министерстве по делам сверхъестественного. Есть и артефакты, и зелья, и…

Я.

Но если б я использовала магию, я бы об этом знала, правда?

Кошусь на дремлющего дракона. Тот, чуя внимание, поднимает морду и приоткрывает один глаз, потом зевает, облизывается и сворачивается поудобнее. И реагировал он в тот момент всё-таки на кофе, а не на меня… С другой стороны, должен ли вообще дракон-фамилиар реагировать на хозяина?

С ума сойти можно.

Чтоб поберечь этот самый ум, вырубаю рабочие телефоны и звук на мобильном, запираю дверь изнутри и маниакально вгрызаюсь в работу. Время от времени внутри что-то вздрагивает и болезненно замирает, и хочется не то разреветься, не то срочно набрать номер Сашкиного брата, вдруг что-то изменилось. Он, конечно, и сам пообещал позвонить, если будут новости, но мало ли…

Пару раз за дверью кто-то скребётся, в смысле, стучится, но шеф у себя, а больше мы никого не ждём. О том, что Сашку увезли на скорой, наверняка уже знают все, но у меня нет никакого желания обсуждать этот факт и вообще с кем-то разговаривать. Сорвусь, психану, наору на кого-нибудь – носи им потом цветы на могилку.

Вот-вот, уже психую.

С большой кружкой успокоительного чая просиживаю до семи часов. Шеф перед уходом делает безуспешную попытку выгнать меня домой и даже обещает подвезти, хотя ему совсем в другую сторону, но в конце концов покидает кабинет, ворча что-то про бестолковую молодёжь. Для верности выжидаю ещё полчасика, слышу, как по коридору проходит охранник, выключающий на этаже свет. Ещё пять минут подожду, нет, лучше десять, а может, даже…

Не помогает этот чай, ну вот ни капельки!

Стоит мне высунуть нос из кабинета, как над кофейным автоматом разливается знакомое свечение.

– Это не я! – быстро тараторит Настасья, не дожидаясь вопросов. – Не я, честное слово! Нет, ну я же знаю, что ему ничего такого нельзя, я же всё понимаю, и как ты вообще могла подумать, мы же подруги, вот не ожидала такого…

– А ну, тихо! – рявкаю шёпотом и оглядываюсь. Конечно, если Настасья выбралась наружу, значит, на этаже никого больше не осталось, и всё-таки.

Она умолкает, обиженно надувает губки и складывает руки на груди, пока я лихорадочно пытаюсь сформулировать вопрос – причём так, чтоб мне на него ответили, а не облили кипятком, барышня-то у нас горячая. Вздыхаю, усаживаюсь на подоконник. Некоторое время смотрю перед собой.

– Врач сказал, – говорю, и голос звучит совсем тихо и хрипло, – что ему очень повезло. В том смысле, что лекарства были при нём и нашёлся человек, который умеет делать уколы. Я упомянула про привороты и всё такое, а он ответил, что там, наверное, лошадиная доза была и «вот ведь сила чувств у кого-то!».

Настасья медлит, потом усаживается рядом, и сквозь её подол просвечивает подоконник.

– Это правда не я, – говорит она жалобно. Я киваю – сама не верю в её злонамеренность, хотя, конечно, прецеденты-то были, вкупе с чистосердечным признанием. Наверное, я доверчивая дура, но хочется успокаивать себя фразочками про магическое чутьё.

– Он ведь после обеда брал кофе в этом автомате, так? – дожидаюсь осторожного кивка, задумчиво щёлкаю пальцами. – Тут три шага до кабинета. Кто и как?

Дух пожимает плечами, пуская по сарафану переливчатые разводы. Я зажмуриваюсь, пытаясь сосредоточиться. Ну да, если она сидит внутри автомата, то мало что видит – но слышать точно должна была больше, чем я сама.

– Как думаешь, Алёна могла?..

Настасья молчит. Я почти уже решаюсь открыть глаза, когда она неуверенно произносит:

– Ну… Она тоже брала чёрный.

Ага, уже что-то. Кошусь на барышню, та разглаживает складочки на колене с самым сосредоточенным выражением на лице.

– А давай-ка по порядку, ладно?

Порядок выходит следующим: сперва с обеда вернулся Морозов. Зашёл в кабинет, о чём-то переговорил со своим шефом – Настасье показалось, что на повышенных тонах. Потом вышел за кофе, и почти сразу на этаж поднялась Алёна.

– Она, кажется, не в духе была. Сказала что-то такое, мол, не работает план, всем наплевать, а Соколов вообще явился в пиццерию и нахамил. А он ей – мол, погоди, всё получится, мы только начали. – Она прикусывает губу. – Потом… Потом она взяла кофе, но не уходила, тут недалеко стояла, а потом пришёл Сашка…

Сашка тоже пришёл сердитый и недовольный. Настасья следила за ним, пока автомат готовил кофе, и всё это время он смотрел куда угодно, только не на Алёну. А когда второй стаканчик наполнился…

– … тут Морозов к нему подошёл и сказал так, знаешь, с издёвочкой, мол, что ж ты, Соколов, приличным девушкам хамишь? А он в ответ – приличным как раз не хамлю, только приличные сплетни не распускают и на всех встречных мужиков не вешаются. А тут эта тоже подошла и говорит… – Она смущённо умолкает и искоса глядит на меня. – Я не буду пересказывать, ладно? А Морозов ей поддакнул, а Сашка так к нему подошёл, за воротник сгрёб…

– Погоди, – перебиваю я. – Как за воротник, если у него кофе в руках?

Настасья хмурит брови:

– Ну… Кофе он, наверное, поставил куда-то… Да вот хотя бы сюда.

Она хлопает прозрачной ладонью по подоконнику, потом смотрит на меня, и мне кажется, что думаем мы об одном и том же. В самом деле, если Сашка оставил стаканчик без присмотра и пошёл разбираться с Морозовым, у Алёны было время.

– Она бы не успела. – Настасья мотает головой. – Тут почти сразу Георгий Иванович пришёл и всех разогнал, она бы не посмела при нём что-то подливать.

– Но если она тоже взяла чёрный кофе, – подхватываю я, – то подменить стаканчик могла вполне, так?

Она сумрачно кивает и тут же вскидывает голову:

– Так это в полицию нужно! Рассказать всё!

Я хмыкаю.

– Ну конечно. Приду я к ним и скажу – мне тут кофейный автомат сообщил, что вот эта девушка отравила вот этого парня, и нет, сама я ничего не принимаю, да? – Настасья явно хочет возразить, и я прибавляю: – К тому же, пока ещё не готовы анализы, может, и не было никакого приворота. Может… – Я запинаюсь, но заканчиваю: – Может, это опять из-за меня.

Звучит как-то глупо. Настасья фыркает и демонстративно закатывает глаза, потом задумывается.

– Мне бы хоть посмотреть на тот кофе, – говорит она наконец. – Может, что-то смогла бы почуять.

Я собираюсь сказать про лужу и уборщицу, но тут приоткрывается дверь кабинета, и в полоске света показывается Гошка. Крутит головой, замечает меня и деловито топает к нам, шкрябая по полу когтями. Подходит ближе, примеривается запрыгнуть Настасье на колени, пролетает насквозь и озадаченно крутит мордой, торчащей из подола зелёного сарафана. Настасья смеётся и гладит его по макушке – ну, пытается, во всяком случае, – а потом ахает, и я присматриваюсь внимательнее. От её руки на драконий нос падает свет, так что становится видно зажатый в зубах полосатый стаканчик.

Дракон перепрыгивает на мои колени, роняет добычу в мою ладонь и брезгливо отфыркивается. Я заглядываю внутрь – стакан пуст, и непонятно, откуда Гошка вообще его вытащил. Магию-то он чует, да только какая из дракона экспертиза?..

Настасья наклоняется ближе и принюхивается. А потом словно бы уплотняется, протягивает руку и, к моему удивлению, берёт стакан двумя пальцами. Я и не знала, что духи так могут…

– Это же из моего автомата стакан, – снисходительно поясняет она, оценив выражение моего лица. – Я там много чего могу… Фу, дрянь какая!

Я едва успеваю подхватить падающий стаканчик. Настасья косится на него с выражением отвращения и страха одновременно, потом передёргивает плечами и долго смотрит перед собой.

– Я бы не смогла такое сделать при всём желании, – произносит она медленно. – Это человеческая магия. Сложная, сильная. Опасная.

– Всё-таки приворот?

Она неопределённо пожимает плечами, потом нехотя поводит ладонью над стаканчиком:

– Возможно… Я всё-таки не специалист.

Она щурится на дверь кабинета в другом конце коридора – специалисты сидят именно там. Не факт, что в зельях разбирается сам Морозов, зато его шеф точно в теме. С другой стороны, уж кто-кто, а начальник Департамента сертификации заклинаний, артефактов и зелий с приворотами ассоциируется слабо. Нет, про Кощеева у нас разные слухи ходят, конечно…

– Кощеи обычно красными девицами интересуются, а не добрыми молодцами, – говорю вслух. – Вот если б приворожили Алёну…

– Ну не скажи, – задумчиво тянет Настасья. – Лучше уж добрый молодец, чем такая вот жаба. Я вот в одном сериале видела… Что ты на меня смотришь так, нетолерантно?

Я возмущённо вскидываюсь, она хохочет.

– Давай сюда эту пакость, – говорит она наконец, и я ставлю стаканчик на протянутую ладонь. – Попробую переговорить кое с кем из знакомых… Не спрашивай, тебе знать не положено.

Пожимаю плечами. Мне и видеть-то её не положено, если уж на то пошло. Хорошо бы, конечно, провести официальную экспертизу, но в полицию идти пока что действительно не с чем. Не говоря о том, что заявление должен подавать сам пострадавший, в крайнем случае – его врач, если в анализах обнаружится что-то совсем уж запрещённое. Но даже если б заявление и было, брать официальные показания с духов – процедура нудная и сложная, а пустой стакан – так себе улика.

Нужны более весомые доказательства.

* * *

Перед тем, как зайти в канцелярию за утренней порцией корреспонденции, я нажимаю пару кнопочек на телефоне.

– Доброе утро, – сообщаю безрадостно и утыкаюсь в лоток с документами.

– Доброе утро, Катюш, – кивает Валентина Владимировна.

Остальные ограничиваются осторожным «привет» – все, кроме Алёны, разумеется. Она демонстративно утыкается в экран, но я отлично вижу её отражение в стеклянной дверце шкафа.

Гошка соскакивает с моего плеча и взбирается на стол к Олесе, потому что успел выучить, кто в этом кабинете хранит вкусняшки в тумбочке и не против поделиться с милым дракончиком. Та немедленно тает – а попробуй не растай, когда он таращится снизу вверх своими глазищами! – и начинает ворковать и сюсюкать. Атмосфера несколько разряжается, и через некоторое время Света решается нарушить молчание:

– Кать, а… Что там с Сашей?

Я вздыхаю, потом тихонько шмыгаю носом. С Сашей там, к счастью, всё хорошо. С утра его перевели из реанимации в обычную палату и даже разрешили телефон, о чём он мне лично сообщил голосом хриплым, но вполне бодрым. На следующей неделе, если анализы будут в порядке, даже обещали выписать. Но мне сейчас демонстрировать бодрость не нужно.

– Мы только знаем, что его на скорой увезли, – осторожно говорит Валентина Владимировна. – А что случилось, почему…

Повисает выжидательная пауза.

– Аллергия, – отвечаю, не поднимая взгляда. – Сильный приступ. Хорошо, что приехали быстро, а то ведь могли и не успеть…

Ещё одна пауза, в которую всем заинтересованным предлагается представить самостоятельно, что бы было, если б медицинская помощь не подоспела вовремя. Отражение Алёны в стекле прикусывает губу, но вопрос, которого я жду, задаёт Юля:

– А на что аллергия?

– На магию, – отвечаю я. Делаю паузу и добавляю: – Приворотную.

Девочки ахают. Валентина Владимировна печально кивает – она, похоже, в курсе. Логично, должен же он был кого-то предупредить, пока тут работал, просто на всякий случай.

Разговор прерывается появлением посетителя с бумагами. Я стараюсь не скрипеть зубами – вечно ковыряться в лотке с входящими я тоже не могу, уважительных причин торчать в канцелярии полдня у меня нет…

– Ох, ёлки зелёные, – говорит Юля, отворачиваясь от окошка. – У нас в колледже девчонки баловались подобными штучками, одна даже замуж успела выскочить, пока зелье не выветрилось… Страшно подумать, что могла бы вместо свадьбы – да на похороны!

– В тюрьму, – мрачно поправляю я. – Причинение смерти по неосторожности, статья сто девятая, часть первая.

Уголовное право у нас преподавали очень хорошо, до сих пор половину статей помню. Алёна в отражении злобно на меня косится, я подхватываю свои документы и оглядываюсь в поисках дракона. Гошка уже прикончил Олесину печеньку, но со стола не уходит – крутит головой, принюхивается, недовольно фыркает.

Света бросает быстрый взгляд на Алёну, а потом смотрит на меня и неожиданно подмигивает.

– Глупости это всё, – громко говорит она. – Если парень нравится, есть масса способов привлечь внимание и без магии.

– Ага, – говорю. – Например, дать лопатой по голове – и в ЗАГС связанным.

Девчонки смеются, Валентина Владимировна улыбается. Я тоже улыбаюсь и тихонько выдыхаю – наверное, я всё-таки зря боялась, что после раскрытия всех моих тайн придётся увольняться. Тему эту пока никто не поднимает, но вот чуть позже, пожалуй, можно будет и объяснить спокойно…

И тут не выдерживает Алёна.

– По мне, – говорит она, старательно глядя в свой монитор, – лучше уж решиться на приворот, чем стать старой девой с десятком… драконов. За свою любовь надо бороться – всеми способами!

Она с вызовом оглядывает коллег. Те смущённо медлят, вспоминая, видимо, все прочитанные любовные романы, где воспевалась эта идея.

– Это не любовь, – говорю уверенно. – Это эгоизм маленькой девочки, которая хочет новую куколку. Знаешь, такая: «Ма-а-ам, купи-и-и!» – и получасовая истерика на весь магазин.

Она наконец смотрит прямо на меня.

– Если я в детстве хотела куколку, – говорит снисходительно, – моя мама покупала мне всё и сразу. Это тебе, бедняжке, рассказывали, как нехорошо говорить «хочу», когда у родителей мало денежек. Грустно жить в нищете, правда?

– Ну так попросила бы у мамы и мужика тоже, – предлагаю зло. – Есть же такие, которые с любой готовы за деньги. В твоём случае, правда, деньги нужны очень большие, приворотное зелье наверняка дешевле. Грустно жить, когда ты сама нахрен никому не нужна, правда?

Алёна делает вдох – и вдруг мило улыбается.

– Не докажешь, – говорит она. – Ты просто меня терпеть не можешь, вот и выдумываешь всякое, чтоб настроить всех против меня. Я-то думала, что люди с возрастом умнеют, а ты как в школе дулась и обижалась, чуть слово тебе скажи, так и продолжаешь. Сама, небось, и подлила ему это зелье, ты ж с ним в кабинете сидишь, я его и не вижу почти.

Смотрит она прямо на меня, и от её улыбочки мне хочется кричать, пальцы холодеют, в затылке скапливается жаркое и колючее от осознания, что я всё-таки дура. Надо было не в лобовую атаку идти, а тихонько переговорить с девочками, может, удалось бы обыскать её вещи… Хотя тоже наверняка бесполезно, не стала бы она приносить зелье на работу после вчерашнего.

Гошка вдруг коротко рявкает. Я оборачиваюсь – а он смотрит на потолок, потом вдруг резко переводит взгляд на шкаф, на стену, потом соскакивает на пол и крутит головой, принюхиваясь, смотрит на Алёну, в два прыжка добирается до стола, заставив её отшатнуться, а потом…

Алёнина сумка падает с тумбочки. Из неё с мягким звоном выкатывается флакончик. Он замирает у моих ног, я машинально его подбираю, этикетка блестит, словно рыбья чешуя, прочитать почему-то никак не удаётся, и я смотрю на Алёну, и она на меня смотрит, и в глазах её страх, и злость, и вызов.

– Это не моё! Это ты мне подбросила… Дракон твой!

Лампы на потолке начинают мигать и потрескивать, я ощущаю пульс в кончиках пальцев и бегущий по спине холодок. Оглядываюсь на календарь, пытаясь посчитать, в какой день мне нужно было делать укол…

Алёна зло и резко взмахивает рукой, спихивая Гошку со стола, и тот с жалобным писком шмякается на пол.

У меня на миг темнеет в глазах.

Ближайший монитор отрубается со вспышкой.

Из-под стола тянет палёным.

Я роняю документы и флакон, изо всех сил стискиваю кулаки. Нет, только не снова, только не это, я могу держать себя в руках, могу, слышите?! Голова кружится, я вижу Алёнино лицо в рамочке из темноты – белое-белое лицо с распахнутым ртом и провалами глаз. Внутри ворочается что-то тёмное и злое, что-то, что нельзя выпускать, и я хватаю это за шкирку и мысленно рявкаю «нельзя!», потому что это мой дар, он должен меня слушаться, я должна его удержать, я сильная, я справлюсь. У меня слезятся глаза, и пальцы сводит, и я лишь на мгновение зажмуриваюсь…

А потом слышу короткий вскрик – и грохот падения.

Глава 7. О правах, решётках и картах

Иногда мне снятся сны – не кошмарные, просто неуютные. В них тёмные коридоры, пыльные бетонные полы, окна без стёкол, из которых видно пасмурное небо и пустыри с высохшей травой. Я брожу по бесконечным одинаковым комнатам и помню, что мне нужно отыскать кого-то, но все встречные люди незнакомы. Я не знаю, где выход, я не знаю, как здесь очутилась – знаю лишь, что кто-то идёт следом, отставая на один поворот, и боюсь обернуться…

В следственном изоляторе на полу вытертый линолеум и потрескавшаяся плитка, а на окнах решётки. Вот и вся разница.

Я хочу проснуться.

Полицейские вежливы, даже внимательны. Наверное, потому, что я без вопросов делаю что скажут. Какая-то часть меня цинично ухмыляется, мол, мальчики просто боятся опасной ведьмы и не хотят неприятностей, но мне почему-то хочется думать про соблюдение прав задержанных, законность, справедливость и всякое такое. К тому же устроить неприятности кому бы то ни было я уже не в состоянии.

Часы на стене показывают половину второго. Государственный защитник, совсем молоденькая девочка, нервничает больше меня. Я односложно отвечаю на вопросы, хотя и знаю, что ей-то нужно рассказать все подробности. Беда в том, что вспоминать подробности мне сейчас не хочется, совсем не хочется, потому что если я буду вспоминать, то меня накроет истерика, а эта долбаная магия…

Нет, не думать.

Магия надёжно заперта – сразу по прибытии меня осмотрел врач, взял кровь для анализа и сделал нужный укол. Наверное, нужный. Во всяком случае, согласие на медицинское вмешательство я подписала не глядя. Юрист во мне тихонько матерится, но это неважно, главное, что дар молчит, и девочка-адвокат ничем не рискует, и парни за дверью тоже.

Бездумно пялюсь в столешницу. Мои руки на тёмном дереве кажутся совсем белыми и хрупкими, цепочка между браслетами наручников сверкает в холодном свете лампы. Совсем недавно читала Пратчетта, и один из его героев уверял, что нужно быть очень вежливым со стражами порядка, потому как, если ты сам протянешь руки, это гарантирует, что их не скуют за спиной, что было бы весьма неудобно. В чём смысл наручников в моей ситуации, понятия не имею.

Начинаю перебирать звенья цепочки, они брякают по столу. Адвокат умолкает на полуслове и нетерпеливо вздыхает:

– Екатерина Павловна, вы ведь понимаете, что происходит?

Конечно, понимаю, дорогая моя. Я убила человека. Снова.

Успокоительное мне тоже дали, но истерическое хихиканье пробивается сквозь равнодушие и сонливость. Хочется кричать, хочется плакать, хочется царапать стены ногтями – судя по состоянию краски, кто-то до меня этим уже занимался.

Хочу домой.

С трудом фокусирую взгляд на бейджике адвоката:

– Анна Игоревна… Я плохо себя чувствую. Можно перенести наш разговор?..

Вместе с последним словом с губ срывается всхлип. Я не могу больше разговаривать, не могу здесь сидеть, заприте меня где-нибудь и дайте уже побыть одной, чтоб вас всех!..

Гошка, свернувшийся клубком в тесной проволочной клетке, вскидывает голову и тихонько свистит. В тюрьму драконам тоже можно, но так, чтобы не доставлять проблем окружающим. Он и не доставляет, сидит тихонечко, разве что иногда вскидывается и начинает крутить головой, будто кот, следящий за мухой. Я припоминаю, что в канцелярии он вёл себя похоже, но тут же запрещаю себе вспоминать и пытаюсь улыбнуться.

Губы словно одеревенели.

Анна Игоревна неуверенно пожимает одним плечом и принимается листать кодекс, пестреющий цветными закладками. Я пытаюсь вспомнить что-то из лекций по уголовному процессу, но их у нас было немного, а то, что запомнилось, выветрилось из головы сразу после зачёта, тем более что по работе мне это совершенно не нужно. А вот адвокат по уголовным делам наверняка скоро запомнит все эти сроки, нормы и права с обязанностями…

– Вас должны допросить в течение суток после задержания и в моём присутствии, – произносит она наконец. – Я могла бы попросить капитана провести допрос сегодня, и потом можно попробовать убедить его позволить вам уйти домой на ночь, под расписку, естественно…

Я резко перестаю хотеть домой. Потому что шеф наверняка уже сообщил обо всём родителям, и они приедут, а я…

Зажмуриваюсь и сглатываю:

– До результатов экспертизы мне лучше… побыть здесь.

Адвокат неодобрительно вздыхает, потом чем-то шуршит:

– Результаты экспертизы в самом лучшем случае будут завтра к обеду… ну ладно, как скажете. Я постараюсь зайти с утра, мы всё обсудим и решим, что говорить на допросе, хорошо?

Я чувствую, как тёплая ладонь касается моих пальцев, и открываю глаза. Адвокат тут же отдёргивает руку, но слегка наклоняется ко мне и даже пытается улыбнуться.

– Пока нет никаких доказательств, что в смерти Ильиной виноваты именно вы, – говорит она неожиданно твёрдо. – А презумпцию невиновности никто не отменял. Держитесь за это.

Я молча киваю и слежу, как она убирает в папку бумаги, застёгивает сумку, идёт к двери, переговаривается с охранниками. Так же молча встаю, когда рослый парень в камуфляже произносит: «Платонова, на выход». Молча иду за ним, зная, что второй где-то за спиной, и плитка под ногами позвякивает отколовшимися кусочками, а линолеум глушит шаги, а на зарешеченных окнах блестят обрывки новогоднего «дождика».

Снаружи снова валит снег.

Я хочу проснуться.

* * *

А на ужин в тюрьме макароны. С тушёнкой.

Гошка от них воротит нос, и специальный корм в отдельной мисочке ему нравится ничуть не больше – наверняка самый дешёвый. Меня уже предупредили, что за содержание дракона будет выставлен отдельный счёт, ибо государство обязано обеспечивать всем необходимым преступников, а не их домашних питомцев. Но корм, по крайней мере, есть, а клетку разрешают открыть – при условии, что я сама буду отвечать, если дракон кого-то цапнет.

Опасения, что меня тоже посадят в условную клетку с решёткой во всю стену, как показывают в кино, не оправдались: тут все стены нормальные, и дверь тоже, хотя и с решётчатым окошком. В камере стоят три железные двухъярусные кровати, под окном – стол со скамейкой, уголок с «удобствами» отгорожен невысокой стенкой. Напротив через коридор такая же дверь, за ней сидят какие-то нетрезвые мужики, которые при виде меня бурно радуются: пытаются знакомиться, пошло шутить и требуют «выглянуть в окошко». Я забиваюсь в дальний угол, который не просматривается сквозь решётки, и слышу, как один из моих сопровождающих что-то говорит «соседям». Пьяный голос удивлённо уточняет: «Че, правда? Офигеть!»

«Наверняка опасной ведьмой пугает», – думаю зло. Очень стараюсь не скрипеть зубами и ни на кого не смотреть, пока второй охранник снимает с меня наручники.

– Придержите зверя, – просит он, вынимая из кармана тонкий ошейник с длинной цепочкой.

– Он не кусается, – говорю машинально.

Полицейский хмыкает:

– Я тоже всем так говорю, когда гуляю с доберманом. Почему-то не верят.

Он с сомнением разглядывает драконью шею, потом застёгивает тонкое металлическое кольцо поперёк Гошкиного пуза. Тот удивлённо крутит мордой, пытаясь понюхать непривычное украшение. Полицейский цепляет второй конец цепочки к стоящей на столе клетке, улыбается и выпрямляется.

– У нас тут в основном вот такой контингент, – говорит он, кивая в сторону коридора, и мне слышатся извиняющиеся нотки. – Вы не бойтесь, к вам мужиков не посадят, а эти в целом смирные, и дежурный рядом, если что.

Не хочу представлять себе это «если что».

– Спасибо, – выговариваю хрипло.

Он чуть приподнимает брови, потом кивает и удаляется. Я слышу, как в замке поворачивается ключ, выжидаю полминуты, а потом стягиваю сапоги и с ногами влезаю на койку. Заворачиваюсь в серое шерстяное одеяло, прислоняюсь спиной к стене, закрываю глаза и чувствую, как Гошка, звеня цепочкой, влезает мне на плечи и затихает.

Не хочу думать. Ни о чём.

Успокоительное всё-таки действует, я успеваю задремать и проспать часа три-четыре. Потом приносят те самые макароны и горячий чай, и я потихоньку пытаюсь соображать о случившемся.

Получается плохо.

Нельзя было идти на конфликт, нельзя было ругаться, нельзя было поддаваться на провокацию этой… Нет, я даже мысленно не могу назвать имя и не разреветься. Стискиваю зубы, запрокидываю голову, нет, не сейчас… Я ни в чём не виновата, и ничего такого я не хотела, и да, разозлилась, но нет, у меня даже мыслей не было, чтобы решить проблему настолько радикально. Да, она дура и стерва… была, во всяком случае, но ведь это не повод!

«Ты просто меня терпеть не можешь, – звучит в голове знакомый капризный голос. – Как в школе…»

Как в школе.

Закрываю лицо ладонями. Со школы прошло столько лет, а я…

Всё ещё её ненавижу.

Как тогда.

Больше, чем тогда, потому что сейчас она устроила мне куда большие проблемы. А презумпция невиновности – отличная вещь, которая работает с другими людьми, вот только договориться с собственными комплексами куда сложнее.

Интересно, сможет ли Сашка теперь сказать, что меня не боится?

Я вот боюсь.

* * *

От размышлений меня отрывает шум в коридоре: визгливые женские голоса поют, хохочут и огрызаются на охрану. А потом дверь распахивается настежь, и камеру заполняет цыганский табор: цветастые юбки и платки, звон украшений, смех, запахи дыма, духов и алкоголя. Тут же становится шумно и тесно, мужики напротив оживляются, три смуглые девицы помоложе бойко им отвечают через окошко – я понимаю в лучшем случае половину слов, не считая мата. Охранник что-то рычит насчёт порядка, но кто б его, беднягу, слушал…

– Ай, красавица! – замечает меня старшая из цыганок, высокая полная тётка в зелёном платье и распахнутой шубе. – Чего одна сидишь, грустишь? А хочешь, на любовь погадаю? Всё-всё узнаешь, Маргарита врать не будет!

Она широко улыбается, демонстрируя зубы – через один золотые. Меня окутывает облако духов, и в запахе чудится что-то про джунгли и диких зверей. Я морщусь и плотнее заворачиваюсь в одеяло:

– Не надо, спасибо.

Она, не слушая, плюхается рядом. Я отвожу взгляд, кажется, на них лучше не смотреть, и не вступать в разговор – загипнотизируют, выманят ценности. Хотя из ценностей у меня с собой только дракон и есть, сумку со всем содержимым, включая телефон, я ещё по приезде сдала «на хранение».

Гошка высовывает нос из-под одеяла и тут же получает свою долю внимания.

– Ай ты какой хороший! Ай, славный! Бахти, ты гляди – будет тебе друг, не скучно будет!

Я только сейчас замечаю у неё на запястье браслет с цепочкой, уходящей под шубу. Гошка боязливо принюхивается, а цыганка извлекает на свет своего питомца – он пухлый, белый и красноглазый, размером чуть больше крысы, и мордочка вытянута по-крысиному. Потенциальным другом он не интересуется совсем, сворачивается клубком на хозяйских ладонях, зевает, демонстрируя полную пасть тонких острых зубов, и укрывается короткими крылышками.

Цыганка укоризненно тычет его пальцем в пухлый бочок:

– Эй, не спи!

Дракон издаёт короткое ворчание и сворачивается плотнее. Удивительно, как можно спать в таком шуме – девицы у двери уже поют хором. Хорошо поют, даром что пьяные, даже мужики затихают.

– Ему не холодно? – интересуюсь я. Чешуя у Бахти только на спине и хвосте, бока и пузо лысые, как у сфинксов. Лапки он поджал под себя, и мне их не видно, но одного взгляда на свернувшееся существо хватает, чтоб появилось желание укутать его потеплее.

– Не бойся, красавица, он парень горячий! Потрогай, а?

Маргарита роняет питомца на колени, ловит меня за руку и прижимает ладонь к драконьему боку – тот и впрямь тёплый, как кружка с горячим чаем, и бархатистый. Гошка ревниво фыркает и суётся поближе, на меня извергается целый водопад слов, из которых я смутно соображаю, что имя «Бахти» означает «счастливый» или «удачливый», а цыганки мирно гуляли, никого не трогали, а менты, ах-ах-ах, придрались к девочкам, слово за слово, сунули в машину, запихнули за решётку… Я машинально киваю, не особенно вслушиваясь, Гошка, звеня цепочкой, взбирается мне на плечи, я глажу Бахти кончиками пальцев – удивительно приятный на ощупь зверь…

– Ты не убийца, – неожиданно чётко и безо всякого акцента говорит Маргарита. Я чувствую жёсткие пальцы на запястье, вскидываю голову, встречаю её взгляд, и она серьёзно повторяет: – Не убийца. Я видела глаза убийц, девочка, у тебя не такие.

Я пытаюсь освободиться, но не выходит. Цыганка переворачивает мою руку ладонью вверх, тычет в неё длинным наманикюренным ногтем.

– Страх вижу, – продолжает она. Пение словно отодвигается на задний план, я слышу каждое слово. – Силу вижу. Огонь вижу, но не смерть. Нет её рядом с тобой, и нет на тебе вины.

Я ошалело хлопаю глазами и снова пытаюсь высвободить руку. Маргарита поднимает голову, и я запоздало вспоминаю, что не надо смотреть в глаза. Но смотрю – у неё глаза тёмно-серые, строгие, и от этого взгляда по спине бегут мурашки. Гошка негромко рычит. Бахти как ни в чём не бывало перебирается на мои колени и сворачивается уже там.

– Говори, – велят мне, и я чувствую, как слово отдаётся в голове вибрацией. А потом…

Говорю. И думаю.

Про школу.

… Тот всплеск был куда сильнее нынешнего, и всё-таки из двух десятков человек пострадал только один, у которого и так были проблемы со здоровьем. Алёна стояла рядом, но с нею ничего не случилось…

Про зелье.

… Этикетку на флакончике я так и не разглядела, но Алёна всё-таки испугалась, когда он выкатился. Нужно рассказать следователю, чтобы изготовителя могли отловить, аллергия как у Сашки – вещь редкая, но вдруг ещё кому-то не повезёт?..

Про скандал.

… Мы поругались при свидетелях, я почувствовала присутствие магии – это все имеющиеся факты, и для обвинения их недостаточно. Я же юрист, чтоб меня, нужны доказательства, нужна экспертиза! Я официально признана не опасной для окружающих, я прохожу обследование раз в год, а пропущенный укол повлиять ни на что не мог – инструкция к препарату допускает плюс-минус пару дней при приёме…

Пальцы на моём запястье разжимаются. Маргарита улыбается ласково, как маленькой девочке, а потом гладит меня по голове.

– Дурочка, – говорит она насмешливо. – Ай, дурочка молодая, неопытная, сама себя боится, силы своей не знает…

Веер карт с чёрными рубашками ложится на зелёный подол. Цыганка выхватывает несколько штук, показывает мне по одной:

– Это ты, видишь? – Бубновая дама смотрит на меня с лукавой полуулыбкой, склонив голову к плечу – золотистые косы, точёный носик, в тонких пальцах цветок. – Светлая, но глупая. Учиться надо, думать надо, принимать себя надо, какая есть – иначе до беды недалеко!

Я передёргиваю плечами – реклама курсов по овладению даром мелькает в ленте регулярно, но где гарантия, что там действительно чему-то научат? Возразить не успеваю, мне в лицо тычут следующую карту. Король треф глядит в сторону, будто ему до меня и дела нет, в правой руке меч, левая на кромке щита, и кольчуга выглядывает из-под алого плаща. Сразу видно – человек делом занят…

– Князь будет с тобой говорить ласково, убеждать и уговаривать. Не верь, не соглашайся, Князь себе на уме, о своей выгоде думает! А ты – не его, ты наша!

Задать вопрос я не успеваю тоже. Маргарита ворошит карты, выхватывает одну, смотрит на неё задумчиво и тут же прячет. Я успеваю увидеть, что это тоже дама, черноволосая, с зелёным покрывалом на голове – того же цвета, что юбка цыганки.

– Вот сюда смотри! Вот твоё!

У бубнового валета на руке сидит птица, а ухмылка кажется такой знакомой, что теплеют щёки. Цыганка расплывается в улыбке и грозит пальцем:

– Твой-твой, всё вижу! Судьбу не обманешь, не спрячешься, сама глупостей наделаешь – самой и отвечать придётся.

Она сгребает карты одним движением и прячет, будто бы их и не было. Я мотаю головой, пытаясь сосредоточиться, глупо верить на слово незнакомой тётке, надо расспросить, и в гадания я тем более не верю, но вдруг…

Глаза начинают закрываться. Я отчаянно пытаюсь проснуться, но меня щёлкают по носу.

– Спи, – приказывает Маргарита, и я медленно, словно сквозь кисель, опускаюсь на подушку. – А мы тебе споём…

Что она говорит дальше, я не понимаю, но песня цыганок вдруг становится громче, а потом обрывается. Спустя несколько секунд тишины я слышу звон и новую песню и разбираю слова «наша» и «ведьма», но спорить уже не могу, а мелодия такая красивая, и голоса звучат так невероятно, что захватывает дух и хочется плакать. Я прижимаю к себе Гошку…

И отрубаюсь.

Глава 8. О предположениях, вениках и внезапном

Утром никаких цыганок в камере нет, а я в кои-то веки чувствую себя бодрой и отдохнувшей. Даже странно – нервотрёпки за прошедшие два дня было столько, что в обычном режиме хватило бы на пару месяцев, однако ощущения такие, словно я прочитала обо всём этом в книге. В процессе сопереживание героям было на максимуме, но вот история закончена, можно расслабиться, выпить чаю, спокойно выбрать новую книжку…

Судя по декорациям, ждёт меня криминальный детектив с фэнтезийным уклоном. Лучше бы юмористический, пусть даже самый тупой – но как бы полноценный хоррор не отхватить.

Никогда не мечтала быть героиней книги.

Некоторое время уходит на попытку привести себя в порядок, благо что расчёску и косметичку я из сумки забрала. В камере сумрачно, но за окном уже потихоньку разгорается рассвет, и свет включать не хочется. Устраиваюсь за столом, опасливо заглядываю в зеркало. Тушь я вчера, конечно же, не стёрла, и теперь она успешно имитирует синяки под глазами – краше в гроб кладут, право слово. Может, оставить так, пусть меня и дальше все жалеют?..

Хотя деградировать до существа, способного вызывать у окружающих разве что жалость, я ещё успею.

Пока я сражаюсь с остатками косметики, становится ещё светлее. Краем глаза замечаю под столом что-то яркое, наклоняюсь и, к собственному удивлению, подбираю с пола сбежавшую от хозяйки бубновую даму. Тонкий гладкий картон льнёт к пальцам и кажется тёплым, а на рубашке обнаруживаются номер телефона и надпись: «Маргарита. Гадалка. Позвони, важно».

Переворачиваю карту, перевожу взгляд с дамы на собственное отражение – то скептически кривится. Ну да, ну да, одной вон уже нагадали великую любовь. А что, если Алёна к ней и ходила, а она теперь хочет мне отомстить за потерянного клиента? Хотя если б хотела, придушила бы во сне, делов-то. Да и вряд ли богатенькая девочка из хорошей семьи опустится до цыганских гаданий, она бы выбрала кого-то пореспектабельнее…

Впрочем, мне-то сейчас гадать вообще бессмысленно.

Поколебавшись, убираю карту в косметичку – не знаю зачем, но выбрасывать не хочется, вдруг пригодится. Из-под одеяла запоздало выбирается сонный Гошка и запрыгивает на стол, чтобы потереться носом о мою щёку. Я обнимаю его, и мы тихонько сидим вдвоём и смотрим, как на рябине за окном выясняют отношения синицы. Небо переливается розовым и золотистым, ветки деревьев покрыты инеем, и так тихо вокруг, так спокойно, что хочется верить, будто всё волшебным образом наладится.

Бывают же добрые чудеса в жизни…

* * *

В меню сегодня овсянка на молоке, а в качестве культурной программы – допрос. Сегодняшний охранник оказывается крупнее вчерашних, а лицо, если отбросить вежливость, вполне достойно звания бандитской рожи: широкое такое, квадратное, с крупным хищным носом и шрамом, тянущимся через подбородок до уголка рта. Он подхватывает Гошку и засовывает в клетку вместе с цепочкой, после чего кивает мне на выход. Я послушно шагаю следом, но на полпути вспоминаю, что он кое-что забыл:

– А… наручники?

Мужик останавливается, потом медленно так оборачивается и смотрит. Из-за шрама мне кажется, будто он ухмыляется – а может, и не кажется.

– А зачем?

– М-м-м… Чтобы я не сопротивлялась?

Нет, точно ухмыляется.

– А вы будете?

Нет, ну в целом-то моя макушка ему в лучшем случае до плеча достаёт, но знаю я, чем заканчиваются такие вот заигрывания с правилами. Тут наручники забыл, там без напарника вышел, здесь поверил на слово без расписки или пистолет на предохранитель не поставил – а потом ищешь другую работу, и это в лучшем случае. Оно, конечно, идея, что правила существуют, чтобы их нарушать, близка душе человека с юридическим образованием, но этот-то должен быть на нужной стороне закона!..

На этом моменте я спохватываюсь и обрываю мысленный монолог девочки-отличницы, привыкшей работать с идиотами. В данный момент охранник-то на нужной стороне закона, а вот я сама, увы и ах… Вздыхаю, опускаю взгляд и из чистой вредности бурчу:

– Ну… Я могла бы.

– Не надо, – серьёзным тоном просит он и выходит.

Уговорил, не буду.

За дверью ждёт второй охранник, ненамного уступающий первому по габаритам. Да уж, посопротивляешься с ними… Мне вдруг становится неуютно, и я ёжусь, как от сквозняка. Гошка в клетке снова вскидывает морду, следя за невидимой мухой. Может, он так на магию реагирует? Должна же здесь быть какая-то защита.

Допросная комната оказывается тёмной и тесной. Мои сопровождающие туда даже не заходят, и мне хочется глупо хихикать над мыслью, что большие мальчики боятся застрять в маленьком помещении. Вряд ли дело в этом, но…

Но мне, похоже, снова стоит выпить успокоительного. Или какое нужно лекарство, чтоб начать наконец всерьёз воспринимать реальность? Нагорожу сейчас следователю чуши, и он меня вместо тюрьмы в психушку отправит. Остаётся только и надеяться, что адвокат не даст меня в обиду.

А может, это ворожба цыганок на меня так действует? Я ведь понятия не имею, ни как распознать магию, ни как ею пользоваться. Вчера Маргарита заставила меня рассказать о произошедшем, но ведь в теории выходит, что и следователь может, ведь вряд ли делами, связанными с магией, занимается человек без дара. И ладно, если он захочет услышать реальные факты – а если удобные?

Окончательно накрутить себя я не успеваю. Дверь распахивается во всю ширь, и в комнате появляется незнакомый мужчина – лет сорока пяти, плотный, круглолицый, с собранными в хвост тёмными волосами:

– Доброе утро, Екатерина Павловна!

Фраза сопровождается улыбкой, которая почему-то вызывает ассоциации с довольным львом. Да и во всём облике новоприбывшего сквозит что-то хищное, хотя хищник этот явно не голодная дикая тварь – скорее, сытый и ухоженный домашний любимец, готовый в любой момент показать когти. Одет он не по форме: кожаный пиджак блестит в свете ламп, тёмная рубашка отливает синим, даже джинсы, кажется, слегка поблескивают, не говоря о начищенных ботинках.

– Капитан Князев, – представляется он, приподнимая очки с затемнёнными стёклами. – Олег Андреевич.

Я молча киваю. Капитан роняет на стол папку с документами, улыбается чуть шире и усаживается напротив. Щурится на дракона в клетке, хмыкает, снова смотрит на меня.

– Адвокат, к сожалению, задерживается. Снег, пробки, сами понимаете. – Он разводит ладонями и тут же сцепляет пальцы в замок. – А меня, к сожалению, через два часа будут очень ждать в другом месте. Я бы предложил вам пока что побеседовать, так сказать, неформально, чтоб мне иметь какое-то представление о деле.

– Без протокола и записи? – интересуюсь я. Голос звучит хрипло, Князев тут же придвигает к себе графин с водой, наливает стакан и протягивает мне.

– Без протокола, увы, никак. Вы же первая сможете пожаловаться, что я, такой-сякой, не провёл допрос в срок, а мне от начальства по шапке прилетит. А если не вы, – опережает он мои возражения, – так милейшая Анна Игоревна. Кстати, если вы с ней решите, что всего того, что вы мне сейчас скажете, говорить было не надо, то от показаний, данных в отсутствие адвоката, имеете право отказаться.

– Я ведь вообще имею право их не давать, – вспоминаю я. Князев снова хмыкает.

– Не свидетельствовать против себя, – поправляет он и вынимает из папки лист бумаги. – А вот полный список всего, на что вы имеете право, со всеми ссылками на статьи, извольте ознакомиться и расписаться. И особенно попрошу обратить внимание на седьмой пункт.

Князев стучит по бланку, почему-то средним пальцем, отчего на нём вспыхивает искрами вычурный перстень с россыпью мелких камней. Я перевожу взгляд на листок. Седьмой пункт выделен жирным шрифтом и гласит, что подозреваемый или обвиняемый имеет право на…

– Вызов Саламандры, – проговариваю вслух, чтобы убедиться, что мне не мерещится.

Капитан терпеливо кивает.

– С нас нарочно требуют напоминать, при каждой встрече. Некоторые, знаете ли, не верят, думают, мы тут шутки шутим. Хотя многие просто боятся, и я их очень даже понимаю…

Я нервно сглатываю – и тоже понимаю.

Высшие элементали вмешиваются в жизнь простых людей очень редко. В основном к ним обращаются главы государств: вроде как для консультаций по поводу достижения всеобщего благоденствия. Можно и не обращаться, но те, кто своевольничает при принятии решений, затрагивающих судьбы большого количества людей, имеют все шансы получить свою консультацию с выездом – а иногда и последующей кремацией. Можно поставить в заслугу пришельцам, что на Земле практически прекратились военные конфликты, да и жизнь внутри стран медленно, но уверенно движется к лучшему. Конечно, имеются и недовольные, вопящие о негуманоидном вмешательстве, но желающие вопить находятся при любом режиме и в любой стране.

Подавляющее большинство людей никогда в жизни с элементалями не сталкиваются, однако шанс на это имеется у всех, и он закреплён в законе. Если кого-то ошибочно обвинили в совершении преступления или, напротив, несправедливо оправдали виновного, а законных способов разрешить проблему нет – или кажется, что нет, – пострадавший имеет право на высшую защиту. Занимаются этим обычно Саламандры – считается, что они всегда видят правду и не приемлют лжи, им не нужны ни доказательства, ни признания. Если человек, воспользовавшийся правом на вызов, невиновен, его отпускают немедленно. Если виноват…

Что ж, приговор вершится ещё быстрее.

Я ёжусь и обнимаю себя за плечи, Гошка в клетке беспокойно поднимает голову и тихонько свистит. Капитан успокаивающе улыбается.

– Выпейте воды, – говорит он. – И не нервничайте, вас никто не заставляет решать сейчас, их хоть в зал суда можно вызвать, даже самой последней инстанции. Да и, честное слово, я бы на вашем месте не спешил. Был у нас один активист, чуть ли не на первом допросе потребовал высшей справедливости, потом пришлось пепел из всех углов выметать. И дело-то было – тьфу, на пару лет колонии, не больше… А у вас пока что вообще ничего не известно.

Я беру стакан обеими руками, стараясь не думать о том, что туда могли подлить какую-нибудь сыворотку правды. Делаю осторожный глоток – вода ледяная. Князев тем временем вынимает из папки ручку и щелчком отправляет ко мне через стол так, что она останавливается точнёхонько рядом с бланком. Я вытряхиваю из головы образ Саламандры, сжигающей человека заживо, и поспешно просматриваю прочие пункты. Ставлю подпись, подтверждая, что права мне зачитаны и разъяснены. Капитан улыбается шире и жестом фокусника меняет листки – расписка исчезает в папке, на стол ложится бланк протокола. Рядом с ним возникает маленький серебристый диктофон.

– Ну что же, начнём?..

И мы начинаем.

Как давно я знакома с Ильиной Алёной Григорьевной. В каких мы были отношениях. Что послужило причиной конфликта – тогда, в школе. Как она проявила себя в работе. Не было ли у неё конфликтов с кем-то ещё из коллег…

Я честно отвечаю на все вопросы, стараясь по возможности быть объективной и не скатываться в обиды. Капитан понимающе кивает, снова улыбается – мне кажется, что сочувственно. Я даже нахожу в себе силы рассказать о Сашке и его аллергии, а Князев вздыхает, качает головой и мельком упоминает какой-то схожий случай – вроде как парень пытался приворожить девушку, а ту, увы, откачать не успели, так он едва с крыши не бросился, бедняга…

– А почему вы решили, что приворожить Соколова пыталась именно Ильина?

Я поджимаю губы, пытаясь сформулировать ответ так, чтобы не упоминать Настасью.

– Она… пыталась строить ему глазки, – выговариваю наконец, чувствуя, как внутри что-то напрягается при воспоминании обо всех этих её декольте и якобы возникающих проблемах с программой. Капитан складывает пальцы домиком и внимательно смотрит поверх них, будто ждёт продолжения. – И он встретил её в коридоре перед кабинетом, и Сергея Морозова… Но этот-то точно не стал бы Сашке ничего такого подливать.

Князев продолжает смотреть, и я вдруг начинаю нервничать. Наконец он кивает и пробегает взглядом текст протокола.

– Вы упоминали, что стаканчик с кофе был вам знаком. Вы считаете, Ильина как-то могла повлиять на качество напитка из автомата?

Пожимаю плечами:

– Она могла подменить стаканчик, пока парни выясняли отношения… Знаете, можно затребовать в техническом отделе записи с видеокамер, там будет видно, делала она что-то или нет!

– Мы затребовали. – Капитан добывает из папки ещё несколько листков. – И даже посмотрели. Ильина действительно некоторое время находилась рядом с тем несчастным стаканчиком… Двадцать семь секунд, если быть точным. – Он делает паузу и снова поднимает взгляд. – В то время как вы, Екатерина Павловна, в тот же вечер провели в обществе кофейного автомата, вернее, обслуживающего его духа, тридцать четыре минуты и пятнадцать секунд. Аналогичные случаи были зафиксированы тринадцатого января, а также двадцать первого и двадцать девятого декабря. Как вы это поясните?

Я прикусываю губу:

– Мы… просто дружим.

Князев высоко задирает брови:

– С кофейным автоматом?

– Ну… да. – Звучит по-идиотски, я и сама это понимаю, поэтому быстренько перевожу тему: – А что было во флакончике, который выкатился из сумки Ильиной? Я почувствовала, что там что-то магическое, и потому…

Капитан склоняет голову к плечу, потом быстро просматривает документы в папке.

– Свидетели, – произносит он наконец, – никакого флакончика не видели. И при осмотре места происшествия ничего найдено не было. А что касается магии, то приступ ваш действительно был сильным… Да, насколько я понимаю, вы накануне не принимали свои лекарства?

Я чувствую, как по спине бегут мурашки, и выпрямляюсь. Некстати вспоминаются слова Маргариты – Князь, дескать, себе на уме. Хотя не факт, что она имела в виду именно капитана, фамилия распространённая… Но ведь флакончик точно был, не галлюцинации же у меня!

Князев откидывается на спинку стула и трёт переносицу под дужкой очков. Потом наклоняется к диктофону и отчётливо произносит:

– Перерыв на десять минут.

После чего жмёт кнопку, делает отметку в бланке и некоторое время молчит.

– Поймите правильно, Екатерина Павловна, я очень не хочу основывать свои выводы на предположениях – да и права не имею, если уж на то пошло. Но пока всё складывается так, будто…

Стискиваю кулаки, пытаясь держать себя в руках.

– Я начала ревновать, попыталась приворожить Сашку, а когда не вышло – расправилась с соперницей с помощью магии, предварительно устроив показательный скандал, чтобы свалить неудавшийся приворот на неё. Так?

Капитан качает головой и косится на диктофон.

– Вы этого не говорили, я этого не слышал. Однако… – Он тяжело вздыхает и перестаёт улыбаться. – Насколько я понимаю из вашего личного дела, вы не так уж часто сталкиваетесь с противоправной магией. А мне, к сожалению, доводилось расследовать разное… Знаете, порою бывает достаточно на эмоциях выкрикнуть «чтоб ты сдох» – а иногда хватает и простой мысли, чтобы получить результат.

– И труп, – глухо добавляю я. Ногти больно впиваются в ладони.

– И труп, – кивает Князев. – Конечно, это не убийство как таковое, да ещё очевидный магический аффект. И разумеется, мы будем ждать результатов экспертизы и проведём беседу с вашей, кхм, подругой из кофемашины, и запросим из больницы анализ крови Соколова. Но просто чтобы вы знали – чистосердечное признание в подобных случаях ускоряет процесс и позволяет смягчить наказание, вплоть до условного. Вы ведь не хотели её убивать, правда?

Я вздрагиваю и мотаю головой. Он сочувственно улыбается, и я закрываю глаза, чтобы не видеть этой улыбки. Маргарите я доверять не могу – но и капитану верить нельзя тоже. Если я подпишу признание, ему-то, конечно, будет проще – ничего не надо расследовать, никого искать, даже, может, экспертизу можно будет отменить, не знаю. И да, наказание смягчат…

Но я не хочу всю оставшуюся жизнь знать, что убила человека.

Второго.

Я залпом выпиваю полстакана ледяной воды и кашляю, пытаясь отдышаться. Потом снова качаю головой:

– Я подожду экспертизы.

Князев снова разводит ладонями – мол, как пожелаете – и тянется к кнопке диктофона, но в последний момент передумывает.

– Я бы очень не советовал вам, – произносит он, – пользоваться правом, указанным в седьмом пункте.

Я замираю – и всё-таки киваю. Сомнения сомнениями, но как-то не хочется, чтобы меня выметали веником из всех углов. Капитан ухмыляется, и мне на какой-то миг снова чудится довольный хищник, загнавший в угол бестолковую добычу. Но сказать он ничего не успевает.

Дверь с шумом распахивается, и на пороге появляется адвокат в таком виде, будто прорывалась пешком через снежный буран в чаще леса: лицо раскраснелось, волосы растрёпаны, на синем пальто белые погоны…

– Олег Андреевич! Мы ведь договаривались!..

Капитан приподнимает брови, изображая удивлённое внимание, но Анна Игоревна вдруг замирает, поворачивает голову, и мне отчётливо видно, как её рот приобретает форму буквы «о».

– Вы ведь не могли без меня, – проговаривает она еле слышно, таращась на что-то в конце коридора. – Это же нарушение… Это же…

Она бросает на меня взгляд, полный ужаса, потом мы обе смотрим на Князева – тот недоумённо хмурится.

– Анна Игоревна, драгоценная, а что, собственно…

Адвокат молча делает шаг вперёд, освобождая проход. За её спиной я, к собственному изумлению, вижу Сашку с растерянной и виноватой улыбкой, а рядом с ним, цепко держась за рукав его свитера, стоит девушка в чёрном платье, тонкая, бледная, с распущенными белыми волосами. Она обводит комнату медленным взглядом, смотрит на меня – и вдруг улыбается, и в глазах её вспыхивает огонь, и по платью бегут язычки пламени.

– Здравствуйте, – говорит Саламандра высоким, чуть хрипловатым голосом. – Кто из вас будет Е-ка-те-ри-на?

Внутри что-то звонко щёлкает, затылок изнутри опаляет жаром. Что, дорогая, хотела чуда? На, кушай полной ложкой, да смотри, не обляпайся…

Все взгляды скрещиваются на мне.

Я встаю.

Что ж, надеюсь, они хотя бы возьмут новый веник.

Глава 9. О желаниях, полномочиях и вторжениях

Первым приходит в себя Князев.

– В законодательстве, – тяжело произносит он, – закреплено право подозреваемого на освидетельствование с участием высших элементалей, однако это не обязанность. Ходатайства Платоновой Екатерины по данному вопросу в материалах дела не имеется. В связи с чем…

Саламандра плавно поворачивает голову и глядит на него огненными глазами, не переставая улыбаться. Капитан запинается, и мне кажется, что он сейчас шагнёт назад, но он лишь упрямо наклоняет голову.

– Кто вас вызвал?

Огненный взгляд перемещается на Сашку, тот расправляет плечи. Князев подозрительно щурится на него, потом снова смотрит на Саламандру.

– Данный субъект не относится к участникам уголовного дела, следовательно…

– Красный Камень, – певуче произносит Саламандра, – слышит каждого.

Капитан выглядит так, словно хочет выругаться. Адвокат прижимает ладонь к губам. Я очень не хочу смотреть на Сашку, но взгляд помимо воли утыкается в его лицо. Он в ответ ухмыляется – нервно, но задиристо.

– Идиот, – произношу одними губами. Хочется сказать больше, хочется кричать, и Гошка в клетке реагирует на моё настроение жалобным свистом, но горло словно сжимает невидимая рука, запирая все возражения.

Красный Камень на самом деле тёмно-серый, почти чёрный. Этот здоровенный круглый булыжник стоит в сквере неподалёку от центральной площади. Считается, что он исполняет желания, и постамент вокруг него заполнен крошечными разноцветными свечками в плошках, на которых суеверные личности сжигают записки с просьбами. Глупость, на мой взгляд, но если кому-то так проще…

Однако есть желание, которое Камень выполняет всегда.

Вызов элементаля.

Если бы я решилась на освидетельствование, то по моему ходатайству специальный сотрудник в течение суток приехал бы к Камню и приложил руку к светящемуся алым отпечатку ладони на его боку. Саламандра явилась бы на зов, её бы со всем почтением доставили на место допроса, оформили нужные документы и обеспечили необходимые условия для проведения, хм, следственного действия.

Однако право на вызов имеется не только у подозреваемого и обвиняемого: те, кто считает его виновным – или не виновным, – тоже могут попытать счастья и решить вопрос быстрее. Вот только в случае ошибки тот, чья ладонь коснулась камня, будет испепелён на месте, такой вот штраф за ложный вызов. Камень со всех сторон обвешан табличками с предупреждениями, но жаждущие высшей справедливости всё равно находятся.

По этому поводу тоже есть куча норм, правил и разъяснений, но прямо сейчас я понимаю только три вещи.

Если я откажусь от освидетельствования, Сашка умрёт.

Если я соглашусь и окажусь виновной, он, идиот такой-сякой-разэтакий, умрёт тоже, во имя этой долбаной справедливости, и выметать из этой комнаты нас будут одним веником.

А если я выживу…

Сама его придушу, честное слово!

Анна Игоревна кашляет и мрачно, если не сказать зло, глядит на Сашку:

– Вы вообще кто такой?

– Жених её, – нагло отвечает тот и подмигивает так, что я тоже закашливаюсь.

Нет, точно придушу!

Князев смотрит на меня, явно колеблясь. Мне на миг становится его жалко – ему, бедняге, при любом исходе дела кучу отчётов писать.

– Вы не обязаны, – начинает он, но я перебиваю:

– Согласна.

Саламандра отпускает Сашкин рукав и перемещается: вот только что она стояла у двери, а вот уже рядом со мной. Смотрит снизу вверх – она ниже меня почти на голову – и улыбается. Зубы у неё острые, треугольные и загнуты внутрь. Капитан что-то булькает насчёт протокола, но огненные глаза словно тянут к себе, и по спине проходит дрожь, и ждать нет никакого смысла. Саламандра протягивает руку, сплетает пальцы с моими, и я успеваю ещё подумать, что для огненного существа у неё очень холодная ладонь…

Меня накрывает волна образов и ощущений.

Это совсем не больно. Я знаю, что всё ещё стою посреди комнаты – и в то же время невесомо парю где-то в облаках, мне мягко, уютно и спокойно. Чьи-то ласковые руки гладят моё лицо, касаются висков, нежные пальцы забираются под черепную коробку, но мне всё ещё не больно и не страшно, и я с любопытством наблюдаю, как мою память разбирают на маленькие аккуратные кусочки. Мимо проплывают воспоминания, обволакивают тёплым туманом: иногда я успеваю разглядеть лица, иногда вижу лишь цветные пятна, из звуков до сознания добирается лишь слабое эхо, но эмоции того или иного момента чувствуются так ярко и остро, что я узнаю каждый.

Любовь, восторг, страсть, жар внутри – такой, что ноги подгибаются и губы расплываются в глупой улыбке…

Страх, обида, предательство, глухая боль, и хочется свернуться в плотный клубок прямо на полу и тихо выть…

Возмущение, ярость, гнев, до крика, до колючих искр на кончиках пальцев, и реальность прогибается под напором освобождённой магии…

Ненависть, желание мстить, и грань полного безумия так близко, и все внутренние запреты вот-вот лопнут, словно мыльный пузырь – но нет, нет, я знаю, я не хочу этого, я способна себя удержать!..

Огненный взгляд пронзает насквозь, пламя вспыхивает внутри, больно и остро, я слышу собственный вскрик, и грохот, и звон, и испуганные голоса…

А потом возвращаюсь.

Первым делом я вижу лежащий на полу стул. Потом в поле зрения возникает лицо Князева, и крошечная часть мозга, пришедшая в себя раньше прочих, соображает, что капитан рванул ко мне, роняя мебель, и это его руки поддерживают меня под локоть. Но смотрит он не на меня, яростный взгляд сверлит кого-то за моей спиной – кого-то большого и тёплого, к кому я прижимаюсь обеими лопатками и чья рука, судя по всему, лежит на моей талии. Очень хочется двинуть локтем, чтобы этот кто-то не наглел, но руки и ноги, кажется, держатся на тонких растянутых резиночках, как у старой куклы, и если меня отпустить…

Ой, нет, пусть лучше держат.

Окончательно прихожу в себя, когда возмущённый творящимся безобразием Гошка с сердитым чириканьем взлетает мне на плечо – никакой цепочки на нём уже нет. Я на миг прижимаюсь к нему щекой, потом медленно поворачиваю голову и встречаю взгляд Саламандры. Она улыбается.

– Оправдана, – говорит она мягко. А потом протягивает ладонь, позволяя Гошке ткнуться в неё носом. – Не бойся, маленький братец. Я её не заберу.

Тот, кто за моей спиной, шумно вздыхает и прижимает меня крепче. Князев что-то бормочет себе под нос, судя по интонации – матерное. Адвокат хлюпает носом. А я продолжаю смотреть на Саламандру, потому что дракон свистит, тихо и нервно, и я сама откуда-то знаю, что это не всё.

– Ты не убивала, – произносит она таким тоном, что я точно предчувствую последующее «но» и задерживаю дыхание. – Но ты – наша. И ты связана с убийством. Найди виновного. Я приду, когда позовёшь.

Её ладонь ложится на моё запястье, скользит под рукав блузки, я ничего не соображаю и тупо смотрю, как движутся тонкие пальцы под тканью.

– Нет! – рявкают у меня над ухом так, что в голове звенит, и тут же руку обжигает боль. Я охаю и шиплю, пытаясь закатать рукав, но меня в четыре руки оттаскивают назад и ужасно этим мешают, и дракон впивается в плечо когтями, чтобы не свалиться…

– Да отпустите же!..

Слушаться никто и не думает, но хотя бы перестают тащить. Я ссаживаю Гошку на стол, потом тяну рукав вверх, то и дело морщась. След от прикосновения Саламандры болит, словно ожог, да и выглядит похоже – красное пятно на коже, а в центре…

Рисунок. Крошечная, с мизинец, ящерка из чёрных и золотых завитушек. Красивая.

– Знак Саламандры! – шипят слева задушенным голосом – кажется, кто-то сейчас упадёт в обморок. Справа матерятся в голос. Я поднимаю голову, чтобы задать вопрос, а лучше несколько…

Саламандра исчезла.

С полминуты в комнате царит придавленная тишина. Князев наконец-то отпускает мой локоть и падает на ближайший стул, Гошка ворчит и пятится обратно к клетке. Капитан снимает очки, кладёт их на стол, наливает себе воды и залпом выпивает. Потом закрывает лицо ладонью, теряя весь свой хищный лоск, и я вижу перед собой просто человека, задолбавшегося в край.

– П…ц, – резюмирует он почти без выражения. – Простите, дамы. Екатерина Павловна, мои поздравления. Нам с вами сейчас предстоит оформить некоторое количество документов, может быть, ваш, извините за выражение, жених, – он зло зыркает на Сашку поверх пальцев, – пока подождёт в коридорчике? А то, знаете ли, кулаки уж больно чешутся, не при Анне Игоревне будет сказано.

– Да щас, – огрызается Сашка и прихватывает меня за плечи. – Катюш, ты как?..

Я вырываюсь и делаю шаг к столу:

– Заткнитесь. Оба.

Мужики, кажется, переглядываются – Сашкиного лица я не вижу, но пространство вокруг словно искрит. Я медленно подхожу к столу, опираюсь на него обеими ладонями. Потом оборачиваюсь к адвокату:

– Анна Игоревна, можно ваш кодекс?

Она на миг замирает, потом суетливо кивает, отлипает от стены и принимается копаться в сумке. Искать нужную статью долго не приходится, тут тоже приклеена закладка, маленькая, розовая. Я некоторое время пытаюсь продраться сквозь текст, ужасно жалея, что передо мной бумажная книга, а не электронный справочник. Ну где я сейчас возьму пятнадцатую статью Закона «О взаимодействии с высшими элементалями», на которую ссылается кодекс?..

– У меня есть нужная литература, – негромко говорит адвокат. – Комментарии, справочники, судебная практика. Это очень редкий случай, но если коротко…

Если коротко, меня крупно подставили. И даже пожаловаться некому.

Я опускаюсь на стул, и Анна Игоревна вводит меня в курс дела, нервно огрызаясь на попытки Князева дополнять. Поставленный при свидетелях Знак Саламандры делает меня как бы представителем элементалей, в нашем случае по конкретному уголовному делу. Полномочия у меня самые широкие, и понятно, с чего морщится капитан – я отлично представляю, сколько головной боли может доставить дилетант, путаясь под ногами специалистов. Да половина современных детективов в мягких обложках как раз про это…

– Она сказала, что я не виновата, – говорю больше для себя, чем для окружающих. – Но это всё-таки убийство. Как?.. Там ведь не было больше никого, кроме нас и сотрудников канцелярии.

Анна Игоревна пожимает плечами и зыркает на Князева:

– Что с экспертизой?

– Нет ещё экспертизы, – огрызается тот. – Через двадцать минут встречаюсь с Коноваловым… И не надо на меня так смотреть! – вдруг взрывается он. – Работа у меня такая, понимаете?! Ра-бо-та! Если я сегодня не успею перехватить эксперта, заключения придётся ждать до понедельника, потому что хрена лысого он будет работать в воскресенье! Можете сколько угодно думать, что злой следователь хотел обидеть бедную девочку и нарочно проводил допрос без адвоката, но думайте это, чтоб вас всех, молча и отвернувшись к стенке!

Снова повисает тишина. Гошка фыркает, соскакивает со стола и взбирается на Сашку. Я не смотрю на него, опасаясь закатить истерику прямо тут, лишь краем глаза вижу, как он пожимает плечами и отворачивается.

Князев глубоко вздыхает и встаёт.

– Катя, – говорит он тоном ниже, – вы не переживайте, не так всё страшно. Хрен с ними, с документами, езжайте домой, отдохните, выспитесь. В понедельник заглянете ко мне, вот вам, кстати, визитка, уже будет и экспертиза, и все постановления оформлены, только подписать… Главное, помните, что заставить вас кого-то всерьёз искать не может ни Саламандра, ни всё Министерство внутренних дел, ни даже сам Президент. И санкций никаких не будет. Расценивайте вот это, – он легонько касается моей руки, – как рекомендацию.

Что-то внутри меня очень хочет возразить. Под рукавом пульсирует боль, и я точно знаю, что капитан прав не во всём. Однако в голосе его звучит искреннее сочувствие, и да, выспаться мне совершенно точно нужно…

– Езжайте, – повторяет Князев. – И вы, Анна Игоревна, выходной ведь, в конце концов. Охрану я предупрежу. И поеду к эксперту, если он ещё не успел свалить.

Капитан сгребает со стола документы, проходит к двери, берётся за ручку и замирает. Я поднимаю голову и ловлю его взгляд, он морщится.

– Через час родители Ильиной приедут за телом. Вот у них – проблемы. А у нас с вами, Екатерина Павловна, всё хорошо. До встречи.

С этими словами он выходит, в последний миг придержав дверь, чтобы не грохнула.

Мне тоже очень хочется материться.

* * *

За дверью нас ожидают всё те же охранники. Анна Игоревна убегает вслед за Князевым, что-то бормоча про протокол, с полпути возвращается, тоже вручает мне визитку и, клятвенно пообещав в ближайшее время выслать нужные материалы, убегает снова. Охранники с абсолютно пофигистскими выражениями лиц проводят меня обратно в камеру, чтобы забрать косметичку, а потом в крошечную комнатку недалеко от выхода, где мне возвращают куртку и сумку со всем содержимым по описи.

Первым делом хватаюсь за телефон. Там, конечно, куча неотвеченных вызовов: два от шефа, шесть от мамы, а ещё три…

Сашка делает вид, что всецело занят общением с драконом. Гошка сидит у него на плече и тычется носом в ухо, словно торопится рассказать о своих злоключениях – корм невкусный, одеяло колючее, а клетка, а цепочка!.. Изо всех сил стискиваю зубы, чтобы не устраивать разборки прямо тут, на глазах у толпы полицейских. Умом-то я понимаю, что всё вроде бы закончилось хорошо, обвинения сняты, можно ехать домой…

Но под рукавом болит и чешется, и мне всё ещё хочется орать.

И нет, не закончилось. Что бы там ни говорил Князев, всё только начинается.

На улице у выхода меня, как оказалось, ждут родители. Мама немедленно набрасывается с объятиями, папа жмёт руку Сашке с таким видом, словно они уже сто лет знакомы. Интересно, они-то что знают о ситуации? Судя по тому, что мама, отпустив меня, бросается к Сашке, они уверены, что отважный (и слабоумный, походу) рыцарь спас прекрасную (относительно) деву как минимум от злобного дракона… Хотя нет, дракона он тоже спас.

А злобная тут я – ещё бы ноги держали нормально и глаза не закрывались…

Рыцарь тем временем подгоняет коня, и меня грузят на заднее сиденье. Дороги домой я решительно не помню, прихожу в относительное сознание уже в собственной прихожей. Автопилот гонит меня по привычному маршруту – душ, полотенце, пижама, мягкое тёплое одеялко, и вроде бы выспалась нормально, что ж меня так выруба-а-а-ает…

Я только успеваю подумать, что это не очень вежливо – дрыхнуть, когда в доме гости, надо встать и хотя бы всех выгнать. А потом под одеяло пробирается Гошка, сворачивается под боком клубком и урчит, и меня отключает окончательно.

Когда я наконец просыпаюсь, в комнате уже совсем темно. Пытаюсь нашарить на тумбочке возле дивана телефон, но попадается только будильник. Зелёные светящиеся циферки любезно сообщают, что времени – половина десятого. Я тихо выдыхаю с сонной мыслью, что можно дрыхнуть дальше, но организм неожиданно возражает. Приходится разыскивать в темноте тапочки и топать в сторону санузла, отмечая краем сознания, что на кухне горит свет и оттуда доносятся шорохи, плеск воды, звон посуды и бульканье закипающего чайника. Наверное, мама осталась за мной присмотреть, соображаю я, на ощупь находя дверь в тёмном коридоре. Вот и Гошка из-под одеяла смотался – как это, там чай собираются пить, да ещё наверняка с вкусняшками, и без него?..

При мысли о чае организм напоминает, что у него есть и другие потребности, а завтрак был очень уж давно. Кое-как умываюсь, стараясь не особенно смотреть в зеркало, топаю на кухню. Нос улавливает запахи котлет и выпечки – мама всегда много готовит, когда нервничает, – и я чувствую укол совести. Могла бы и рассказать всё подробно, прежде чем завалиться дрыхнуть.

Первым меня замечает Гошка, соскакивает с табуретки и с радостным чириканьем лезет обниматься. Подхватываю дракона, делаю ещё один шаг…

– Привет, – говорит Сашка, выглядывая из-за холодильника. – Чайку? Или кофе сварить? Ты садись, щас я тут быстренько…

Я беспомощно хлопаю глазами, не находя слов, только чувствую, как теплеют щёки. Вот я стою тут вся такая лохматая, в пушистых тапочках и розовой пижаме, а этот гад на моей кухне моет мою посуду, надев мой, блин, фартук с котятами, и рассказывает, что моя мама, оказывается, очень интересно жарит котлеты, надо будет обязательно взять у неё рецепт…

Да это уже не осада понравившейся девушки, это полномасштабное вторжение!

Сашка выключает воду, вытирает руки о фартук, ловит мой взгляд, и я осознаю, что, если придушу его прямо сейчас, некому будет сварить мне кофе. Прислоняюсь к холодильнику, нервно хихикаю, закрываю лицо ладонями, всё ещё пытаюсь держать себя в руках, потому что не дело это, истерить при посторонних…

А потом меня обнимают, крепко-крепко. И гладят по спине. И говорят:

– Да реви уже, чего там. Что я, плачущих девушек не видал?..

И мне ещё больше хочется его убить, но вместо этого я утыкаюсь носом в его плечо.

И реву.

Глава 10. О подозрениях и чувствах

Мне, конечно, раньше дарили цветы. И конфеты. И шампанское. И даже здоровенная корзина с фруктами была, от племянника маминой подруги, за помощь с дипломом. По понятным причинам ни в какую романтику это не вылилось, и все появлявшиеся в моей жизни парни по большей части тихонько её покидали. Я-то думала, что заслуга в этом моя, потому как я вся такая холодная, с тёмным прошлым и гнетущим чувством вины – но, как выяснилось, тёмное прошлое не способно устоять против котлет, плюшек и свежесваренного кофе. А уж вымытая посуда, не говоря о возможности пореветь…

И да, мужчина в кухонном фартуке – это… интригует.

Мужчина сидит напротив и увлечённо гоняет в телефоне нарисованных монстров. Живой монстр сидит у него на коленях и тоже пялится в экран, время от времени подбадривающе чирикая. Я пью кофе мелкими глоточками и думаю, что надо бы проявить твёрдость духа и отправить кое-кого домой, но за окном ночь, зима и вообще мороз под двадцать градусов. И снег. И лёд на дороге. И пускать его на свой диван за пару котлет я, разумеется, не стала бы, но папа, помнится, складывал на антресоль туристическое снаряжение, а там и коврик надувной, и спальник, и даже, кажется, походная подушка есть – а если нет, можно взять с дивана декоративную.

Но сперва надо выяснить, заслужил ли кое-кто эту самую подушку, или стоит его ею же и удавить.

– Саш.

– М-м-м?

– Какого лешего?

– Поясни-и… Ах-ты-ж-зараза-прости-не-тебе-на-получи!..

Лопаточка для жарки лежит на раковине, но тянуться за нею далеко, а вставать лень. Сашка прослеживает направление моего взгляда и ухмыляется, но телефон откладывает и пододвигает ко мне блюдо с плюшками.

– Скушай булочку, от сладкого настроение поднимается и мозг лучше…

– Зачем ты с ней связался?

Он пытается изобразить удивление. Я со стуком ставлю на стол кружку, закатываю рукава халата и пижамы и выразительно тычу пальцем в нарисованную ящерку. Сашка скучнеет и отводит взгляд:

– Ну… Как-то вышло вот так… Может, лучше всё-таки плюшку, а? Всё ж хорошо закончилось.

Я подавляю порыв рявкнуть, что ничего ещё не закончилось, а наоборот. Делаю вдох, выдох, опираюсь локтями на стол:

– А почему ты вообще не в больнице? Тебя же до вторника должны были продержать.

Сашка поднимает взгляд к потолку.

– Сбежал, – признаётся он нехотя. – Почти. Написал заявление, что отказываюсь от госпитализации, ответственность за свои жизнь и здоровье беру на себя, всё такое… О, лекарство ж надо выпить!

Он стремительно подрывается, роняя дракона, и выскакивает в коридор. Гошка возмущённо фыркает и запрыгивает ко мне на колени. Я снова берусь за кружку и думаю, что если этот нехороший человек вот сейчас возьмёт и сбежит, то я…

Попрошу маму, чтобы не давала ему рецепт котлет, вот.

Хотя стоило так напрягаться с посудой и прочим, чтоб в итоге сбежать?..

Из коридора доносятся шуршание, шипение и резкое «вжих-вжих». Через минуту Сашка возвращается, кладёт что-то передо мной на стол и принимается с весьма деловым видом потрошить упаковку таблеток. Я морщусь, опускаю взгляд…

Передо мной на столе лежит карта – знакомый бубновый валет с птицей на запястье.

– Я тебе вчера звонить пытался, – говорит Сашка, не поднимая глаз. – А ты не абонент. В итоге позвонил вечером твоей маме, она мне и рассказала. Я чуть в окно не сбежал, как был, в пижаме… – Он кривится и вытряхивает на ладонь таблетку. – Медсёстры ещё эти… «Все вопросы к дежурному врачу, врач будет завтра, больной, немедленно вернитесь в палату!» Снотворным угрожали, прикинь? Хотя надо было согласиться, наверное… А утром пришла она.

Он кивает на карту в моей руке и отворачивается, чтоб налить воды. Я смотрю ему в спину и со странным равнодушием думаю, что теперь понятно, почему утром цыганок не оказалось в камере.

– Я сперва подумал, что тоже медсестра. Пульс пощупала, давление померила, халат этот белый. Начал говорить, что мне надо уйти, а она…

А она достала карты. Я прикрываю глаза и почти наяву вижу, как Маргарита раскладывает по больничной койке яркие прямоугольнички и говорит, говорит, говорит… А потом уходит, оставив на тумбочке бубнового валета, а в кое-чьей бестолковой голове – мысль о Саламандре.

– Хочешь сказать, что вот так пришла к тебе незнакомая тётенька, велела рискнуть жизнью… Жизнями. – Голос вздрагивает, и я запиваю неприятные слова глотком кофе. – И ты послушно побежал? То есть я всё понимаю, но нельзя было подождать хотя бы результатов экспертизы?

Сашка медленно оборачивается и криво усмехается:

– Она сказала, что если я не пойду сейчас, то больше тебя никогда не увижу. – Я открываю рот, и он поспешно поправляется: – То есть не в том смысле, что угрожала. Скорее как предсказание. Я поверил. Я, знаешь ли, такие вещи чувствую.

Он снова умолкает, запивает таблетку. Я смотрю на карту и пытаюсь отогнать неуместный вопрос – как же она гадала с неполной колодой, дама же осталась у меня?.. И зачем всё это вообще? Очевидно, что Маргарите от меня что-то нужно, но вот что…

Коротко рассказываю Сашке о своей встрече с цыганками, и некоторое время мы молчим, пялясь друг на друга.

– Может, и правда позвонить ей? – предлагает он. – Вдруг чего полезного скажет.

Звонить подозрительной тётке мне совсем не хочется, но мысль всё же здравая. Теперь уже я выбираюсь в коридор потрошить сумку. Помню, что клала карту с номером телефона в косметичку, но на ощупь в темноте ничего не находится. Возвращаюсь на кухню, вытряхиваю на стол всё содержимое сумки: расчёска, зеркальце, упаковка бумажных платочков, мятные леденцы, горсть мелочи, визитки следователя и адвоката, убежавшая помада… Две помады, и тушь, и флакончик мицеллярной воды.

А косметичка расстёгнута, и внутри только палетка с тенями. Но ведь карту я точно убирала внутрь, и молнию застёгивала, и на полу в камере ничего не было, когда я уходила. Нет, оно, конечно, тюрьма, и всякие криминальные элементы там водятся в ассортименте, но вот чтоб украсть из чужой косметички игральную карту и больше ничего не тронуть…

Мистика.

Сашка жмурится и широко зевает, прикрывая рот ладонью.

– Ладно, утро вечера мудренее. Завтра влезем в сеть, сейчас у всякой уважающей себя гадалки личный сайт есть. – Он косится на окно, потом на часы, потом на меня. Вздыхает и решается: – Выгонишь?

Я бы и рада, наверное. Но тут наконец просыпается совесть и начинает нудеть, что человек вот только что из больницы, весь день занимался моими делами, чуть не помер в процессе, но вытащил из изолятора, до дома довёз, ужин приготовил… А на часах половина двенадцатого, и куда я его выгоню, ему же за руль нельзя, он так зевает, что как бы челюсть не вывихнул!

Тоже вздыхаю и качаю головой:

– Только без глупостей, ясно?

Сашка расплывается в такой довольной улыбке, что я немедленно начинаю жалеть о своём решении. Но ему хватает ума помолчать, и я иду добывать из антресоли спальник, а из шкафа запасное полотенце. На кухне звякает посуда, потом хлопает дверца холодильника, и снова звяканье, плеск воды, какое-то шуршание. Ёлочки-иголочки, что ж ты хозяйственный, а…

Интересно, если взять и выйти за него замуж, он так и будет мыть посуду по доброй воле или превратится в тыкву? Хотя он мне ничего ещё и не предлагал. И вообще, какое «замуж», когда вокруг такое творится!..

Не о том я думаю.

Сашка проходит из кухни в ванную, включает воду. Я быстренько скидываю халат, залезаю под одеяло, отворачиваюсь носом к стенке, пытаясь не придавить забравшегося следом дракона. Но, как только закрываю глаза, вижу перед собой огненный взгляд Саламандры.

Она сказала: «Найди виновного». Сказала: «Ты наша», и цыганка говорила то же самое. И что, интересно, они обе имели в виду – неужели мою бестолковую магию, которую я еженедельно глушу уколами? В цыганской песне было что-то про ведьм, но не могу же я в самом деле считаться ведьмой, я ведь почти ничего об этом не знаю!

И как я могу быть связана с убийством? Если Саламандра сочла меня невиновной, значит, мои эмоции и вызванный ими магический всплеск ни при чём. Но кто тогда? Откуда мне начинать?

Древние римляне говорили – ищи выгоду. Если смотреть со стороны, я действительно самый подходящий кандидат, и мотивы у меня есть. Но мир же вокруг меня не вращается, в конце концов. Сходим с пьедестала, осматриваемся вокруг…

Девочки из канцелярии? Да, они были рядом в момент убийства. Но каждая – на своём рабочем месте, и, насколько я успела понять, ни одну Алёна не выбесила настолько, чтобы принимать крайние меры. Да и не пошли бы они с нею в пиццерию, если б испытывали сильную неприязнь… Разве что пошли и отравили.

Вместо Саламандры мне представляется лицо Валентины Владимировны с укоризненной улыбкой. Нет, она бы не позволила разводить в канцелярии серьёзные конфликты. Если учитывать её дар сглаживать негативные эмоции, вообще удивительно, как мне удалось сорваться. Впрочем, у нас-то с Алёной нелюбовь давняя и крепкая…

Была.

Поворачиваюсь на другой бок, Гошка недовольно шебуршится за спиной. Тут же хлопает дверь ванной, а в коридоре щёлкает выключатель. Я замираю и наблюдаю из-под ресниц, как Сашка в темноте чуть ли не на цыпочках проходит к разложенному на полу спальнику. Свет уличного фонаря пробивается сквозь тюлевую занавеску, на пару мгновений обрисовывая силуэт – искры на мокрых волосах, плечи, спина…

Дальше я зажмуриваюсь и усиленно делаю вид, что мне совсем неинтересно. Подумаешь, полуголый мужик. Мне тут о серьёзных вещах думать надо, между прочим!

– Приятных снов, – слышится у самого уха.

Я подскакиваю от неожиданности, и вместо поцелуя в щёчку получаю лбом в висок, аж звёздочки перед глазами замелькали. Первая мысль – выгнать его отсюда нафиг, хотя бы на кухню, но, пока я шиплю, потираю голову и подбираю слова, Сашка успевает шустренько упаковаться в спальник и сделать вид, что всегда там лежал, да ещё Гошка выскальзывает из-под одеяла и укладывается поверх гостя, свернувшись в клубок.

– Спокойной ночи, – ворчу сквозь зубы и снова отворачиваюсь к стенке.

В темноте лица не разглядеть, но я уверена, что он опять ухмыляется. Зараза.

Ладно, дракон с ним, думаем дальше. Кто у нас следующий в списке подозреваемых? А вот сам Сашка и пусть будет. Она его по пустякам дёргала? Дёргала. Соблазнить пыталась? Я притормаживаю, пытаясь оценить идею объективно, и честно признаюсь, что не знаю. Ну, были, конечно, и чулки, и декольте, и с корпоратива её пришлось подвозить. Допустим, достала совсем, да ещё и болтает много. Правда, самому Сашке от её болтовни ни жарко ни холодно, но если предположить, ну так, на секундочку, что у него ко мне действительно чувства… Мог он, допустим, подсыпать ей какой-нибудь отравы?

Ага, а потом сам же выпил приворотное зелье, чтоб с гарантией получить алиби. Заранее позаботился, чтоб рядом был человек, умеющий делать уколы, и… Заодно у объекта нежных – ха-ха! – чувств жалость вызвал.

Сердито фыркаю под одеялом, осознавая бредовость своих построений. Нет, набить морду сопернику – это он может, но чтоб убивать…

– Ты чего там шебуршишь? – шёпотом интересуется Сашка.

Я замираю, но признаюсь:

– Список подозреваемых составляю.

– Ого, – удивляется он. – И кто на первом месте?..

– Ты, – отвечаю мстительно.

С пола доносятся сдавленное бульканье и кашель. Я злорадно ухмыляюсь и закрываю глаза, но через полминуты тишины он снова подаёт голос:

– Ты только это… Если решишь, что точно я, раньше восьми утра никого не вызывай, ладно? А то опять не высплюсь.

– Лучше подожду экспертизы, – мрачно огрызаюсь я, накрываясь с головой.

Самая здравая мысль, между прочим. Может, у неё просто инфаркт случился… Хотя нет, не похоже, да и Саламандра сказала – убийство. Ладно, мне пока всё равно не спится… Кто там у нас ещё есть? Морозов? Настасья же видела, что они с Алёной часто встречались, может, там что-то романтическое и возникло. Вот он приревновал к Сашке и решил, мол, не доставайся ж ты никому. Сотрудник Департамента сертификации заклинаний, артефактов и зелий наверняка в курсе, чем из перечисленного можно прибить так, чтобы и следов не осталось, и подозрения на себя не навести. Вдруг, пока мы ругались, он стоял под дверью канцелярии и подслушивал, выбирал подходящий момент, чтоб на меня свалить?..

Хотя это вряд ли. Князев же смотрел видеозаписи с министерских камер, такой момент он бы не пропустил. Да и что там Морозов, Алёна ведь говорила, что у неё парень есть. Ну, был, пока не бросила. И к гадалке она ходила, кстати говоря, а та нагадала ей любовь… Может, и зельем поделилась, для надёжности предсказания?

Надо поговорить с девочками, вдруг они какие-то подробности слышали, о парне, о гадалке. И зелье – не померещился же мне этот флакон! И надо забрать у Настасьи тот стаканчик и отдать Князеву, чтоб проверили на опасную магию. И результаты Сашкиных анализов забрать из больницы. И…

Темнота.

Тишина.

Далеко-далеко мерцают звёзды – крупные, холодные, красивые.

Неживые.

Здесь спокойно, упорядоченно. Здесь действуют правильные законы и никто не способен их нарушить. Здесь гармония пришла к совершенству и можно бесконечно растворяться в идеальном покое.

Здесь…

Скучно.

Но можно и по-другому.

Хватает одного движения, да что там – одной мысли. Окружающий мир расцветает радугами, вихрями света, водоворотами чистейших эмоций. Любой намёк на движение меняет мир – словно поворачиваются цветные стёклышки в калейдоскопе, и цветные драконы носятся вокруг, то становясь частью узора, то разбивая его на кусочки. Можно плыть по течению, любуясь возникающими вокруг картинами, можно менять рисунок – этот мир так пластичен, так легко поддаётся! Но созданное исчезает спустя мгновение, растворяется в чужих идеях, и что с того, что твоя новая идея снова всё изменит?..

Скучно.

Можно вернуться. Можно закрыть глаза. А можно…

Огонь, не гаснущий ни на миг, обжигающий изнутри.

Камни, сквозь которые так тяжело идти.

Звуки, резкие, громкие, сливающиеся в дикую какофонию, которая режет уши.

Цвета, рассыпанные хаотичными пятнами.

Эмоции – пронзающие насквозь, рвущие на куски, их много, они повсюду, и нужно закрыться, сосредоточиться, собраться…

На-у-чить-ся…

Научить…

Несправедливость. Неправильность. Больно, больно, больно, уничтожить!..

Удержаться.

Удержать – хрупкий мир с неправильной, нелогичной гармонией, танцующий на грани…

Такой красивый.

Такой сложный.

Такой…

Больно. Больно!..

– … Катя! Катенька, проснись, всё хорошо, всё хорошо, я рядом, слышишь? Ну не плачь, всё хорошо, всё в порядке, давай, просыпайся, это просто сон, просто дурацкий сон, чш-ш-ш, всё хорошо…

Сперва я начинаю слышать – сквозь бормотание доносятся завывания и всхлипывания. Потом осознаю, что завываю собственно я, но остановиться не могу, меня колотит, и не падаю я только благодаря рукам, обхватившим меня за плечи. Слёзы текут по лицу ручьями, нос заложен намертво, и единственная надёжная опора в тёмной комнате – Сашка. Он сильный, тёплый, и к нему можно прижаться всем телом, пока оное не вернётся в реальность со всеми потрохами. Перед глазами пляшут звёзды, и цветные сполохи, и языки пламени, и Знак Саламандры на руке горит огнём, так что хочется скулить от боли…

– Ну-ну-ну, тише… Это просто сон, и ничего больше. Проснулась? Хочешь, водички принесу?

Я пытаюсь покачать головой, снова судорожно всхлипываю и вцепляюсь в Сашкино запястье обеими руками, потому что не могу выразить словами, насколько страшно оставаться одной в тёмной комнате. Он, кажется, понимает, перестаёт бормотать и просто сидит рядом, гладит меня по спине, пока я не успокаиваюсь настолько, чтобы дойти до ванной и умыться. А потом подхватывает меня на руки, несёт в комнату, укладывает на диван и ложится рядом, потому что я всё ещё не могу его отпустить, не могу прийти в себя, не могу вернуться…

Перед глазами вспыхивает лицо Саламандры – тонкое, бледное, с нечеловеческой улыбкой и пламенем в глазах. Если она чувствует эту долбаную несправедливость вот так…

Удивительно, что она никого так и не сожгла.

Но она помогла мне – а значит, я теперь обязана помочь ей.

Я прижимаюсь виском к Сашкиному плечу и закрываю глаза.

… Больше этой ночью снов не было.

Глава 11. О жанрах, магии и версиях

Утром я просыпаюсь первой и обнаруживаю, что отлежала шею, используя Сашку вместо подушки, да и спина ноет от непривычной позы. Интересно, как женатые люди умудряются спать рядом годами? Может, есть какая-нибудь спальная йога для супругов – ну, помимо той книжки, что первой приходит на ум?

Умудряюсь выбраться из-под одеяла, не разбудив ни Сашку, ни дрыхнущего поверх него Гошку. Кажется, мой дракон на ревность не способен в принципе, хоть ты сама начинай ревновать. Вот так заводишь питомца, а он и на ручки ко всем идёт без вопросов, и вкусняшки берёт от чужих, и спит с кем попало…

Хотя по последнему пункту я, выходит, ничуть не лучше.

Пока все спят, успеваю привести себя в порядок, сварить кофе и удобно устроиться на кухне с ноутом, чашкой и плюшкой. В почтовом ящике уже висит письмо от адвоката с кучей вложений, и я принимаюсь выяснять, во что конкретно я вляпалась.

В первом файле краткая история появления элементалей и описание их разновидностей. Пробегаю его по диагонали: стихии, отличия, взаимодействие с людьми… Последнее – прерогатива Саламандр, духов огня, именно они чаще всего упоминаются в человеческом законодательстве и участвуют в различных правовых процедурах. Чем занимаются все прочие, известно мало, однако бытует мнение, что каждый элементаль представляет собой в первую очередь не личность, а связь между нашим миром и какими-то тонкими реальностями. Чем крепче связи, тем больше поступает в мир магической энергии, тем больше удивительных существ может в нём обитать, тем больше одарённых людей рождается. Кроме того, в обязанности элементалей входит присматривать за тем, как именно используется подаренная ими энергия, и следить за благополучием мира в целом, что бы это ни значило.

Из комнаты доносится шебуршание. Я прислушиваюсь – ужасно непривычно осознавать, что помимо меня в квартире есть кто-то ещё. «Кто-то», судя по звукам, одевается и топает в сторону ванной. Переливаю оставшийся кофе из турки во вторую чашку, пока не остыл, для Гошки достаю с полки пакетик с драконьим кормом и высыпаю содержимое в миску. Осознаю в процессе, что у меня дрожат пальцы, и спешно возвращаюсь к ноуту.

Ничего ведь не было. Подумаешь, истерика, подумаешь, кошмарный сон. Нет никаких причин чувствовать себя неловко и нервничать от мысли, что вот он сейчас войдёт и скажет…

– Доброе утро!

Угукаю, не отрывая взгляда от экрана. Просто утро, просто дружеские посиделки с кофе, просто мы оказались в сложной ситуации… Вернее, оказалась я, ему вообще не надо в это лезть.

А мне – придётся.

Сашка тоже не рвётся общаться, а утыкается в телефон. Я чуть успокаиваюсь и заставляю себя вникнуть в текст. Увы, о том, как именно элементали воспринимают мир, там ничего нет. Жаль, было бы интересно выяснить, насколько мой сон соответствует реальности. Сама я вряд ли полезла бы к Саламандре с лишними вопросами, учитывая, что она может сделать, да и всё моё любопытство на момент встречи сосредотачивалось на том, удастся ли мне выжить. Но ведь должны были за пятнадцать лет найтись какие-нибудь журналисты, учёные-исследователи, маги, в конце концов?

Хотя у нас и самих магов не до конца исследовали, чего уж там.

Краем глаза замечаю какое-то шевеление, перевожу взгляд с экрана на собственную руку. Показалось или ящерка изменила позу? Краснота вокруг неё пропала, рисунок и рисунок, но стоит отвести взгляд, как движение снова мерещится – не то хвостик изогнулся, не то глазки вспыхнули алым… Не может ведь быть, чтобы оно было живым! Или может?..

Кладу руку так, чтобы не видеть рисунка, и открываю следующий файл. А, смотрите-ка, это не у меня глюки – это реальное свойство. Описание гласит, что Знак Саламандры всегда представляет собой чёрно-золотой рисунок ящерицы длиной от двух до десяти сантиметров. Внешне похож на обычную татуировку, но в отдельных ситуациях изображение может сопровождаться различными визуальными эффектами, в частности, иллюзией движения и свечения – например, когда представители власти решат проверить, настоящий это Знак или подделка.

О желающих подделывать символику элементалей в файле ничего не говорится, но логично предположить, что такие встречаются. Знак даёт носителю максимальные полномочия в рамках порученного дела, включая проход туда, куда обычно никому нельзя, ознакомление со всеми документами, допрос свидетелей и сбор доказательств безо всяких протоколов и понятых. Прямое нарушение уголовного процесса – однако считается, что Саламандра отмечает исключительно честных и законопослушных граждан, которые не будут злоупотреблять правами и поддаваться эмоциям. А может, элементали просто следят за своими протеже круглые сутки, потому и протоколы не нужны?..

Ещё раз внимательно смотрю на Знак, но ящерка притворяется обычным рисунком. Зато Гошка, управившись с завтраком, лезет на руки, ставит передние лапы на стол и суёт нос в экран. Чтоб ты там понимал, а! Отодвигаю зверя от клавиатуры, пока он мне ничего не понажимал, он в ответ фыркает, тычется носом мне в руку…

Ай!

Руку простреливает, словно электрическим током – слабо, но ощутимо. Гошка шарахается в сторону и обиженно чирикает. По чёрным и золотым завиткам рисунка теперь уже отчётливо пробегают алые искры – это она что, защищается так?..

Сашка отрывается от кофе и телефона:

– Чего такое?

Я осторожно тычу в рисунок пальцем, но ничего не происходит. Магия, чтоб её…

– Тут написано, – Сашка поворачивает ко мне экран телефона, – что Знак Саламандры может при необходимости защищать носителя. А ещё может атаковать магией, хотя как именно, толком не объясняется.

Я киваю и прокручиваю файл дальше. Так, действительно, защита – на носителя Знака почти не действует ментальная магия, в частности, гипноз, заклинания иллюзий и всяческие привороты.

– Теперь никакие цыганки мне не страшны, – комментирую я, выделяя мышью нужный фрагмент. Подошедший Сашка заглядывает мне через плечо и хмыкает.

– Вызов Саламандры, электрические удары, атака пламенем… Да уж, к тебе теперь подходить опасно.

Я пожимаю плечами, удерживаясь от замечания, мол, совсем недавно кто-то уверенно заявлял, что меня не боится. Ещё возьмётся доказывать…

– Нигде не написано, что все эти способности даются одномоментно, и пользоваться ими никто не учит. Смотри – тут есть частота проявления реакции…

Судя по статистике, самостоятельно испепелять кого-то носителям Знака приходится редко – буквально три случая за пятнадцать лет. Чаще всего Знак работает именно для связи, когда искомый преступник обнаружен. Это хорошо, мне бы не хотелось кого-то самостоятельно жечь – потом всю жизнь кошмары будут сниться.

Ещё Знак способствует развитию собственного магического дара носителя, если оный имеется, в связи с чем в ходе расследования не рекомендуется принимать препараты, подавляющие активность магии. Я издаю невнятное шипение – ага, забыла одна такая сделать укол…

– Она же сказала, что ты не виновата, – напоминает Сашка, когда дочитывает до поставленного мной курсора. – И Знак сам может скорректировать энергопотоки.

Угу, и испепелит кого-нибудь ненужного он тоже, судя по всему, сам. Я поёживаюсь от мысли, что ненужным может оказаться слишком близко подошедший Сашка, потому что я от его присутствия нервничаю, а как именно Знак определяет опасность, не знаю. А этот ещё и наклоняется, и ставит ладони на стол по обе стороны от меня…

Он что, сам не догадывается, насколько вот это всё сейчас невовремя?!

– Мне надо встать, – говорю по возможности ровно.

Он медлит несколько секунд, но руки убирает, и я выскальзываю из-за стола, чувствуя, как колотится сердце. Подхватываю кружку, отворачиваюсь к раковине, включаю воду:

– Тебе вообще необязательно во всё это лезть.

Я не вижу его лица, но прямо чувствую, как он закатывает глаза.

– Классика жанра, ага. Девушка думает, что она вся такая сильная, независимая и может сама решать свои проблемы, велит парню уходить, а он, дебил, верит и уходит, а потом все страдают, а потом снова встречаются и признаются, что были неправы, и все счастливы… Давай без сопливых мелодрам, а? Ты мне нравишься, и я тебе, уж давай честно, тоже нравлюсь. Нафига усложнять?

Я аккуратно отставляю кружку, чтобы не швырнуть на голос, и сую руку с ящеркой под холодную воду. Вряд ли это поможет от внезапного выброса огненной магии, но уж тем более вряд ли Саламандра, при всём её стремлении к справедливости, допустила бы случайную гибель невиновного из-за моих нервов. Суставы на пальцах начинают ныть, и это помогает сосредоточиться.

Нравится ли он мне? Ну хорошо, может, и нравится. И да, у тех, чей магический дар связан с животными, эмпатия прокачивается тоже, и настроение двуногих тварей они считывают не хуже, чем четвероногих, крылатых и даже ползучих. И снова да – не настолько я опасна, как думала, и, наверное, если бы не вот это вот всё…

Но «вот это всё» уже есть. И мне надо искать убийцу – не потому, что мне так уж интересно или я жалею Алёну и её родителей, или, чур меня, страдающую от несправедливости Саламандру. Князев, наверное, хотел меня успокоить, а может, просто не знал, но…

Беда в том, что из тех, кто отказывается выполнять поручение элементаля, почти все сходят с ума – за исключением тех, кто успел покончить с собой.

Долбаная магия.

– Неважно, кто и кому нравится. Прямо сейчас я вообще не хочу решать этот вопрос.

Сашка шумно вздыхает:

– Слушай, ну…

– И тем более я не хочу его решать, когда ты делаешь всё, чтобы я чувствовала себя обязанной и благодарной. Не хочешь мелодрам – не надо, но давай и не превращать это в тупой боевик, где герой спасает героиню и она тут же ему отдаётся на фоне взрывающегося вертолёта.

Нахожу в себе силы обернуться. Сашка кривится и шевелит губами – мои слова ему явно не понравились. Я вдруг чувствую, что всё в моих руках, одного слова будет достаточно, чтобы он вот прямо сейчас оделся и ушёл. С другой стороны…

Я тоже не люблю сопливые мелодрамы.

– Давай так. Ты душишь свои прекрасные порывы как минимум до момента, когда вот эта проблема, – я поднимаю руку, демонстрируя Знак, – как-нибудь разрешится. А я признаю, что мне нужна дружеская – подчёркиваю, дружеская! – помощь, и задвигаю подальше иллюзии насчёт «я всё сама». Свобода, равенство, братство, что там ещё…

– Любовь по разумным расценкам и яйцо вкрутую, – ухмыляется Сашка, и я помимо воли тоже улыбаюсь, потому что нельзя не радоваться человеку, который, как и я, любит и цитирует Пратчетта. – Ладно, я тебя понял. Наш жанр – суровый детектив без намёков на романтическую линию. Только хардкор, только героические напарники. Ты будешь Холмс, я буду Ватсон, это животное, – он тычет сидящего на плече Гошку пальцем в пузо, – сойдёт за собаку Баскервилей… А на завтрак будет овсянка, да?

– Ещё чего. Омлет, сэр. – Я распахиваю холодильник.

– Отлично. – Сашка деловито потирает руки. – Тогда, раз у нас равноправие, сегодня твоя очередь готовить и мыть посуду. А я судебную практику почитаю.

Он устраивается за ноутом и клацает мышкой в следующий файл. Я набираю побольше воздуха… А потом киваю и отворачиваюсь к полкам. Яйца, молоко, зелень, сыр…

Полное равноправие.

Никакой романтической линии.

* * *

За воскресенье мы успеваем изучить все имеющиеся материалы по Знаку Саламандры и связанным с ним проблемам, а ещё обсудить версии случившегося. Вывод неутешительный – без результатов экспертизы все логические построения яйца выеденного не стоят. Поэтому с утра в понедельник Сашка заезжает за мной, и мы отправляемся в гости к Князеву. По дороге отзваниваюсь шефу: тот рад, что и меня, и Сашку выпустили, а вот тому, что мы явимся попозже, не рад совсем, хотя и возразить, по сути, не может. Голос капитана, которому я звоню сразу после, тоже звучит не слишком приветливо, но ему деваться тем более некуда – я ведь так и не подписала документы. Поэтому он всё же объясняет, куда ехать, по какому внутреннему номеру звонить и в какой кабинет подниматься.

При входе на дежурное «по какому вопросу?» демонстрирую Знак – просто чтобы проверить реакцию. Сержант с автоматом, похоже, не в теме, он хмурится, оборачивается через плечо на товарищей. Тут же подходит второй полицейский с погонами старшего лейтенанта, осматривает рисунок и присвистывает:

– Проходите, барышня. Это с вами?

Он указывает на Сашку, я киваю. Пока у нас быстренько проверяют паспорта и записывают в толстый журнал, кто-то из парней помладше почти бегом уносится по коридору. Возвращается с коробкой – по идее, там должен быть некий артефакт, проверяющий истинность Знака.

Нас заводят в отдельный кабинет, где торжественно вынимают из коробки плоский серый камень с углублением в виде отпечатка ладони. Я сперва соображаю, что артефакт того же свойства, что и знаменитый Красный Камень, а потом прикидываю, сколько таких вот камушков пришлось зачаровать элементалям на нужды Министерства внутренних дел. А может, у них массовое конвейерное производство? Хотя, скорее, не у них, а у нас – вырезают на каком-нибудь заводе, а от Саламандр только какая-нибудь магическая ерундовина для зарядки…

Проверка простая – всего-то и нужно приложить ладонь к отпечатку. Камень под пальцами отчётливо теплеет и начинает светиться алым, а ящерка на моей руке внезапно оживает: поднимает головёнку, машет хвостом, изгибается, пуская по спинке алые искорки. Полицейский помоложе бормочет что-то нецензурное, старший пожимает плечами и вытаскивает из другого отделения коробки пачку жёлто-розовых гербовых бланков. Спустя пятнадцать минут мне выдают официальный документ с печатью и подписью начальника, согласно которому я, Екатерина Платонова, имею право совать свой нос в дела городского Управления внутренних дел, конкретно в уголовное дело номер такой-то, и никто не вправе чинить мне препятствия. Я всовываю бланк в прозрачный файлик, убираю оный в сумку и интересуюсь, а где, собственно, мне найти капитана Князева.

Тот обнаруживается в коридоре за дверью.

– Всё-таки решили поиграть в детектива? – невесело уточняет он вместо приветствия. Потом косится на Сашку. – Может, хотя бы на этот раз жених подождёт снаружи?

Сашка делает морду кирпичом – уверена, где-то внутри он точно хохочет. Я морщусь, но качаю головой.

– Представитель элементалей имеет право привлекать к участию в деле третьих лиц по своему усмотрению.

– Имеет, да, – кривится Князев. – Ладно, идёмте.

Кабинет у него небольшой, но светлый, с картой на стене и широким столом посередине – на нём уже ждут подписания протоколы. Рядом капитан выкладывает материалы дела и экспертное заключение в отдельной папке, а потом встаёт у окна и демонстративно отворачивается, сложив руки на груди. Сашка ловит мой взгляд и качает головой – я попросила его на всякий случай обратить внимание на эмоциональное состояние Князева, но пока что всё его неудовольствие можно свалить на раздражение профессионала, вынужденного возиться с дилетантами, когда и без того проблем хватает.

Устраиваюсь у стола, Сашка с деловым видом встаёт рядом, придерживая на плече притихшего дракона. Я включаю камеру на телефоне – поехали.

Первым делом нужно выяснить, от чего всё-таки наступила смерть. Продравшись сквозь формулировки, я понимаю, что ничего не понимаю – фразы очень похожи на те, что я запомнила после случая десятилетней давности. Если коротко, то Алёну и в самом деле убила магия…

Её собственная.

– Разве такое может быть? – спрашиваю вслух.

Князев косится на меня через плечо.

– Может, – нехотя отвечает он. – Вам, кстати, очень повезло, что мы с Анной Игоревной отловили эксперта и он сделал нужный анализ. Ещё час, максимум два – и определить, чьё именно было воздействие, никто не смог бы.

Я делаю вид, что не понимаю намёков, и переворачиваю ещё пару страниц. Эксперт называет основной причиной сильный эмоциональный всплеск, который повлёк за собой всплеск магический – но, если б Алёна могла умереть из-за собственного дурного характера, это случилось бы намного раньше. И Саламандра ведь сказала, что это убийство…

В конце заключения приложены фотографии. Ничего страшного на них вроде бы нет, но от одного взгляда на мёртвое лицо меня пробирает дрожь. На следующей странице фотографии повреждений: пара синяков, ссадина на предплечье, царапины на ноге – у меня, помню, такие же были лет пять назад, когда мама завела котёнка, а тот взял привычку бросаться на ноги и взбираться по ним наверх. Была ли у Алёны кошка?..

Впрочем, даже если и была, вряд ли именно она убила хозяйку.

Перелистываю обратно, вчитываюсь в заключение. Так, проблема в каких-то клетках крови, которые особым образом реагируют на определённые вещества, а потом…

– Существуют препараты, – без выражения говорит Князев, – усиливающие восприятие так называемых магических эманаций. Обычно их используют перед некоторыми хирургическими операциями, если в процессе используются магические инструменты. Для правильного эффекта нужно, чтобы препарат попал в кровь, поэтому колют внутривенно. Предупреждая ваш вопрос – родители Ильиной уверяют, что ничего подобного она не принимала, и следов уколов на теле тоже нет, как и явных следов препарата в крови.

Я прикусываю губу и фотографирую оставшиеся страницы. Если бы Алёна сама приняла опасное лекарство, это опять-таки нельзя было бы назвать убийством. Может, ей тоже что-то подлили? Явных следов в крови нет, но ведь конфликт с магией происходит не на физиологическом уровне, а на тонком…

Который толком всё ещё не изучен.

– Бывают зелья, – неожиданно подаёт голос Сашка, – которые якобы усиливают магический дар. Не может быть что-то в этом духе?

Капитан кривится.

– Бред. Я работаю с магами двенадцать лет, в том числе с незаконными зельями. Какую только дрянь не выдают за чудесные эликсиры… – Он качает головой. – Однако реальных способов усилить дар мне пока не встречалось.

– Так оно, может, и не усиливает, – подхватываю я Сашкину мысль. – Намешали всякого, выдали за усилитель, а оно случайно сработало. У кого-то ведь она брала то приворотное зелье.

– Про приворотное зелье тоже ещё не доказано, – возражает Князев, но я вижу на его лице работу мысли. Он трёт переносицу под дужкой очков, потом вздыхает. – Ну хорошо. Допустим, кто-то ей это условное зелье подмешал, рассчитывая, что она с кем-нибудь поссорится, для сильного эмоционального всплеска. С кем-нибудь, обладающим сильным даром, и всё будет выглядеть…

– Как будто её убила я.

Сашка морщится и переглядывается с Князевым.

– Слишком сложно, – говорит наконец капитан. – Если взять за основу версию с препаратом, то он действует не так уж долго. Насколько я понимаю из показаний свидетелей, вы вообще могли в тот день не вернуться на работу. Это как же надо было подгадать, чтобы подлить зелье ровно в нужный момент, её спровоцировать, вас спровоцировать…

Он умолкает, подходит к столу и перелистывает материалы дела.

– Вот, – говорит, – свидетельские показания. Со слов ваших коллег выходит, что вы поссорились и она упала. Подлить ей что-то втайне друг от друга они сами вряд ли могли бы… Хотя проверить, конечно, стоит.

– Я проверю, – быстро говорю я. – Мы сейчас всё равно возвращаемся на работу, можно будет поговорить с девочками…

– Так они вам что-то и сказали, – вставляет Князев.

– … И поискать тот флакон, – добавляю я с нажимом. – Может, там у неё и не приворот был, а то самое, чем она и отравилась?

– А приворот уже подтверждён? – Князев с неожиданным интересом смотрит на Сашку. Тот пожимает плечами.

– Надо в больницу заехать, забрать анализы. Но у меня-то ни на что другое аллергии никогда не было…

– Аллергия, – нравоучительно произносит капитан, – вещь коварная и может нагрянуть внезапно. – Он выпрямляется и хлопает в ладоши. – Ладно, молодые люди, раз уж вам так не терпится поработать внеурочно… Пусть так, у меня всё равно народу не хватает. Но, Екатерина Павловна, давайте договоримся сразу – без самодеятельности! Чуть что узнали – сразу звоните мне, никуда без моих указаний не лезть. Ясно? У нас тут убийство, а не драка в песочнице. Вас, – он косится на Сашку, – тоже касается. Обещаете?

– А вы тогда пообещайте, – нахально отзывается Сашка, – что обмен информацией будет двусторонним. А то ж мы, если чего знать не будем, как раз запросто влезем именно туда, куда вам не надо.

Капитан качает головой с таким видом, будто поражается Сашкиной наглости, но в итоге всё же кивает:

– Договорились.

Он протягивает руку для пожатия, сперва мне, потом Сашке. Ладонь у него жёсткая и твёрдая, взгляд уверенный, но мне чудится в его глазах насмешка и что-то насчёт юных бестолковых идиотов с шилом в одном месте. Будь я на его месте, возможно, думала бы точно так же…

Но я на своём месте. И мне нужно расследовать убийство.

Знала бы я, как это делается…

Глава 12. О когтях и допросах

После торжественного рукопожатия Князев заявляет, что у него ещё куча дел, и демонстративно лезет за верхней одеждой.

– Было бы побольше времени, – вещает он из недр шкафа, – стоило бы расспросить вас поподробнее. Мы же с вами, Екатерина Павловна, так и не закончили разговор, а с женихом вашим и не начинали даже.

– Да не жених он мне, – огрызаюсь я, вставая и выключая камеру на телефоне.

Случайно попадаю пальцем на иконку диктофона, морщусь и уже собираюсь смахнуть лишнее окошко, но цепляюсь взглядом за дату файла. Князев тем временем выбирается из шкафа с пальто в охапке и насмешливо глядит на Сашку поверх очков.

– Ай-яй-яй, врать в присутствии Саламандры и представителей закона… нехорошо, Александр Евгеньевич.

– Моя личная жизнь, Олег Андреевич, закона не касается, – в тон отвечает тот, сгребая куртку со спинки стула. Потом заглядывает ко мне в телефон. – Чего там?

А там… Я только сейчас вспоминаю, что перед тем, как зайти в канцелярию в пятницу, включала диктофон. Я-то надеялась, что подловлю Алёну на каком-нибудь проколе, а записала в итоге и наш с ней скандал, и момент её смерти, и процесс собственного задержания – вплоть до просьбы дежурного выключить телефон перед сдачей.

Стоит мне объяснить про запись, как Князев, уже распахнувший дверь, оборачивается – пушистый меховой воротник только добавляет сходства с котом, заметившим, как шевелится под одеялом хозяйская нога.

– А ну-ка, ну-ка…

Из динамика доносится дежурное «доброе утро», потом шелест бумаги, щёлканье клавиш, шум машин за окном, Олеся воркует с Гошкой, Валентина Владимировна расспрашивает о Сашке… Собственный голос кажется чужим и неприятным – хуже только снова слышать Алёну и её выпады. Князев косится на меня – ну да, наговорила глупостей, провокаторша доморощенная. Дальше слышу сердитый драконий вскрик, Гошка тут же высовывает нос из сумки, приходится на него шикнуть. Прикрываю глаза: вот ахает Алёна, к которой дракон запрыгнул на стол, вот слышится мягкий удар – это падает на пол её сумка…

– Вот оно!

Останавливаю запись, прокручиваю чуть назад и прибавляю звук, чтобы звон покатившегося по полу флакона стал отчётливее. Капитан отрывисто кивает, продолжая глядеть на телефон, только что ушами не шевелит.

– Это не моё! – кричит Алёна на записи. – Это ты мне подбросила!..

Жалобный писк свалившегося со стола дракона – Гошка воинственно чирикает и пытается выбраться из сумки в поисках неведомых врагов, приходится отлавливать. Треск забарахливших ламп, шум помех, вскрик – на этот раз я совершенно чётко слышу фразу: «Ах ты тварь, да я тебя сейчас!..»

А потом – шум упавшего тела, грохот опрокинутого кресла, несколько секунд абсолютной тишины.

Визг – то ли Юли, то ли Светы.

Невнятный шум – кажется, Валентина Владимировна бросается проверять у упавшей пульс, а я остаюсь на месте, потому что знаю, что никакого пульса уже нет, потому что чувствую…

Сашка протягивает руку и выключает запись:

– Кать, всё нормально?

Я пытаюсь кивнуть и цепляюсь за спинку стула. Меня мутит, и пальцы дрожат, и как-то вдруг очень холодно. Оглядываюсь в поисках верхней одежды, но Сашка первым успевает подхватить мой пуховик, помогает сунуть руки в рукава. У меня начинает болеть голова – кажется, что нужная мысль совсем рядом, нужно только сосредоточиться, и…

Гошка выбирается из сумки на стол, крутит головой, в круглых глазах читается недоумение – похоже, кто-то не узнал себя в записи. А может, услышал что-то, неподвластное человеческому уху? Или вспомнил? И кого конкретно Алёна назвала тварью?..

Князев задумчиво трёт подбородок.

– А перешлите-ка мне эту запись, – велит он. – Есть у меня знакомый человечек, спец по аудиотехнике, попробуем прислушаться получше.

Я киваю и жму нужные кнопки, потом сгребаю дракона в охапку, чтоб сунуть в сумку, причём так, чтобы когти не распороли мне куртку.

– Перед смертью… – говорю медленно, выходя вслед за капитаном из кабинета, – она то ли чего-то испугалась, то ли почувствовала боль… Но следов укола на теле не было, зато были царапины… – Князев оборачивается, высоко задирает брови, переводит взгляд с меня на дракона, и я быстро мотаю головой. – Нет, Гошка её не трогал. Но он за кем-то следил, и там, и потом ещё, когда я разговаривала с адвокатом…

Капитан хмыкает, оттесняет меня от двери и звенит ключами:

– Правильно ли я вас понял, Катерина Пална… Наш подозреваемый – невидимая тварь, которая смазывает когти редким медицинским препаратом?

Смотрит ещё этак, участливо – того и гляди погладит по голове и велит больше отдыхать. В его интерпретации идея и впрямь выглядит бредово. Беспомощно пожимаю плечами, и капитан, убедившись в своём моральном превосходстве, разворачивается и направляется к выходу. По пути он заглядывает в пару кабинетов, отдаёт кому-то распоряжения: почистить и внимательно послушать запись, собрать информацию по препаратам, которые могут усиливать чувствительность к магии, составить список городских ведьм, баловавшихся с приворотными зельями: «Игоряша, вот ты должен помнить – был у нас летом скандал с этими бабками!»

Мы с Сашкой плетёмся следом. Он хмурится и шевелит губами, словно старается что-то вспомнить, я пытаюсь сообразить, есть ли у меня на работе таблетка от головной боли. Гошка возится в сумке, порываясь выбраться наружу, но я его не пускаю – лови его потом по всему управлению…

Сашка вдруг щёлкает пальцами и выпрямляется.

– Есть вид драконов, меняющих окраску, – говорит он вполголоса. – Я для шефа учил недавно. У нас не водятся вроде, но как фамилиара завести кого угодно могли.

– Дикие драконы не становятся фамилиарами, – возражаю я, упихивая Гошкину морду поглубже. – Только местные, специально выведенные.

– Генно-модифицированные, – подхватывает Сашка. – И гены им могут добавлять как от диких драконов, так и… Да хоть от хамелеона! А дрессируются они отлично, и вообще умные. Гоша, сидеть!

Дракон фыркает и пытается просочиться у меня между пальцами. Я снимаю сумку с плеча и впихиваю Сашке, сжимаю ладонями виски – кажется, мозг сейчас взорвётся. Вслед за капитаном мы проскакиваем мимо дежурных на занесённую снегом стоянку и сквозь метель пробираемся к припаркованному в углу двора чёрному джипу. Понятия не имею, что за модель, но Сашка окидывает машину взглядом и присвистывает. Князев оборачивается:

– Вы ещё тут? Катерина Пална, вы бы шапочку, что ли, надели, продует же.

Я мотаю головой – на морозе стало полегче – и глубоко вдыхаю ледяной воздух:

– Про приворот. Насколько такие вещи вообще законны?

Князев шумно вздыхает, отчего снежинки на его воротнике сворачиваются капельками. Потом неопределённо шевелит пальцами.

– Есть некоторая градация, – признаётся он. – На сертифицированные зелья ставится класс опасности, от нуля и до десяти. Слабенькие привороты вполне легально продают, в магазинах розыгрышей или там, к примеру, в интимных товарах, для усиления чувств…

Он косится на Сашку, тот издаёт сдавленное фырканье. Нет уж, не покраснею, и не надейтесь.

– Но такие составы обычно быстро выветриваются, – поспешно добавляет Князев, напоровшись на мой взгляд. – Сутки-двое, не более, да и действуют не на всех. Да не переживайте, найдём мы вашу ведьму. Хотя вы, конечно, поговорите с коллегами, Ильина наверняка что-то упоминала – имя там, адрес…

Я вспоминаю слова Настасьи. «Сильная, опасная дрянь» – так она выразилась. Вряд ли так можно сказать про сертифицированный состав для розыгрышей. А что, если зелье не только сильное, но и нелицензионное? И тот, кто его создал, наверняка не хочет огласки. Если б приворот сработал как надо, то неведомому колдуну или ведьме всё сошло бы с рук, но вот потенциальный жених попадает в больницу, там делают анализ – и тут точно начнутся разборки. Жертва почти что отравления может даже пойти в полицию, а там станут задавать неудобные вопросы, а если Алёна проговорится, у кого приобрела флакончик, то это может вредно сказаться на бизнесе…

А домашние драконы действительно бывают очень умные. Правда, есть ли среди них ядовитые?..

Сильная ведьма, промышляющая нелицензированными приворотами и владеющая ручным драконом-убийцей. Ядовитым и невидимым. Я гляжу на лицо Князева, исполненное ангельского терпения, и понимаю, что вслух этого говорить не буду.

– Поговорим, – бурчу я. При мысли о том, как мы вломимся в канцелярию, голова начинает гудеть сильнее – это ведь придётся сперва им всё объяснять, а потом только задавать вопросы… Сколько ж времени уйдёт! – Кстати, а почему ведьма, а не колдун, что за шовинизм?

– Ну… – Князев разводит руками. – Как-то традиционно сложилось, что привороты – дело женское. Мужчины, когда пытаются привлечь внимание дамы, нарушают закон иными методами – но это не ко мне, это у коллег в соседнем отделе.

Он кивает в сторону окон управления, и я едва удерживаюсь от того, чтобы повернуть голову. Вопросы задавать больше не хочется, да и вряд ли капитан полиции намекает на котлеты и вымытую посуду, скорее уж, на маньяков. Машинально потираю руку с прячущимся под рукавом Знаком, Князев следит за моим жестом, потом снова вздыхает, снимает очки, блестящие капельками растаявшего снега, и принимается их протирать.

– Между прочим, – говорит он нейтральным тоном, – некоторые, кхм, жертвы элементалей добровольно отдавали инициативу полиции и присоединялись к процессу только в конце, для вызова собственно Саламандры. Всем удобно, профессионалы работают, случайных людей не заставляют возиться с уголовщиной, а задание выполнено… Но это, насколько я понимаю, не наш вариант?..

Я первой отвожу взгляд. Да уж, вариант соблазнительный. Страшных снов мне больше не снилось, а если Князев найдёт убийцу сам, мне, в самом деле, не придётся напрягаться. Но стоит лишь подумать о том, чтобы отступить, внутри становится холодно и неуютно. И ведь всегда остаётся шанс, что Саламандры действительно следят за своими представителями через Знак…

– Не наш, – вместо меня отвечает Сашка. – Кать, если мы хотим успеть за анализами, то пора ехать, а то врач только до одиннадцати обещал быть.

– Правильно, – подхватывает Князев. – Вам пора ехать, мне пора ехать. Узнаете что-то – звоните-пишите… Лучше пишите, у меня важная встреча. – Он лезет в машину, хлопает дверью, но почти тут же опускает стекло. – И повторяю – никуда! Без меня! Не соваться! Всё согласовывать! А если вы, Екатерина Павловна, начитались-насмотрелись детективов для… – Он шевелит губами, подбирая эпитет. – Скажем так, для девочек. Так вот – почитайте заодно про ошибку выжившего. И подумайте, сколько девочек реально сумело бы выжить в ситуациях, с которыми сталкиваются героини книг и фильмов. – Он поджимает губы с видом, будто вспомнил что-то неприятное, потом глядит на Сашку. – Вы уж, Александр Евгеньевич, присмотрите за барышней, если всё-таки планируете в женихи. А то ведь мало ли что…

– Так точно, товарищ капитан, – хмыкает Сашка. Я пихаю его локтем, но, пока подбираю достойный ответ, Князев поднимает стекло, и джип с рёвом уносится со стоянки.

Шовинисты.

Я ловлю себя на желании взять и раскрыть дело в одиночку всем назло, но тут же гоню эту мысль подальше. И вообще, глупо отказываться от помощи человека с машиной, и пусть до неё брести минут пять по нечищеному снегу, это всяко быстрее, чем на автобусе.

Так, сперва едем за анализами, потом надо будет поговорить с Настасьей и расспросить народ насчёт гадалки…

Блин, гадалка же!

– Мы не сказали ему про Маргариту! Может, позвонить?..

Сашка щурится вслед уехавшему джипу.

– Да ну к лешему, – решительно говорит он. – Потом скажем, когда на работе со всеми поговорим, ничего не случится, если он о ней узнает вечером. Всё, давай в машину, и хоть капюшон надень, а то уши отморозишь.

Я ещё полминуты сомневаюсь, а потом смаргиваю налипшие на ресницы снежинки и лезу в салон.

Главное, чтобы до вечера действительно ничего не случилось.

* * *

Шеф нашему появлению радуется – на столах уже высятся стопки документов. Мы переглядываемся и молча соглашаемся, что расследование может немножечко подождать. Разве что отправляем Князеву фотки полученных от врача заключений – всё-таки точно приворот, и сильный – и в ответ получаем стикер с поднятым большим пальцем.

А теперь – работа, работушка, как же я по тебе соскучилась…

Новость о нашем возвращении до обеда успевает облететь всё здание, и ровно в час у Сашки звонит внутренний телефон. По громкой связи я слышу Валентину Владимировну. Сперва она, конечно, интересуется его самочувствием, потом осторожно спрашивает про меня, потом намекает, что нас очень будут рады видеть на чай. Сашка корчит мне рожу, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не фыркать. Мы ещё по дороге поспорили: он уверял, что канцелярия непременно сделает первый шаг к примирению, а я, как обычно, сомневалась и опасалась – я ж страшная ведьма, все дела…

Мы спускаемся на первый этаж и переживаем первую волну неестественно бурной радости. Нам наливают чай, угощают конфетами и бисквитами, расспрашивают, ахают… Говорит в основном Сашка, он отлично умеет болтать интересно, но так, чтобы не ляпнуть лишнего. Я изредка вставляю реплики и перебираю в уме список вопросов.

Вот разговор наконец-то переходит на Алёну. Врать коллегам и пытаться вытащить из них нужную информацию обходными путями мы сочли плохой идеей, так что решили говорить как можно ближе к правде – мол, мы помогаем полиции искать убийцу. И ведь нельзя забывать, что этот самый убийца вполне может оказаться среди тех, кого я знаю. Бр-р-р, как подумаю, мороз по коже…

– Мы вчера на похоронах были, – вздыхает Валентина Владимировна. – Такая молоденькая, жить и жить бы ещё…

– Гадалка у неё, похоже, так себе, – замечает Света, – раз не знала про смерть.

– Она же про любовь гадала, – напоминаю я.

– Про любовь тоже наврала. – Олеся многозначительно смотрит на нас с Сашкой, я притворяюсь смущённой, он ухмыляется. – Да и Алёна сама говорила, что с четырьмя парнями рассталась из-за неё, ни с одним долгих отношений не вышло.

Я расспрашиваю про парней подробнее, делая мысленную пометку рассказать капитану и об этом. Может, и нет никакой ведьмы, просто кто-то проявил ревность… Хотя, конечно, если верить Князеву, мужчины выбирают другие методы, но вдруг?..

Увы, разговор почти ничего не приносит – о бывших Алёна не особенно распространялась, да и о нынешнем упоминала вскользь, без эмоций. Зато выражала всяческие восторги по поводу Сашки, вплоть до самого последнего дня. Странно, что при этом она болтала с Морозовым…

– С Морозовым, – Олеся косится на коллег, но решается, – у неё совсем другие дела были.

Валентина Владимировна осуждающе качает головой, но тут вступает Юля:

– Я слышала, как они болтали. Обсуждали план… Короче, хотели, чтобы ты уволилась, сама. Мне даже кажется, что это он ей подал идею, ну, разболтать про тебя… – Она глядит смущённо и виновато. – Мы не хотели верить, правда. И в то, что ты Алёну могла убить, тоже. Ну я так точно не верила! И про Сашу… – Она опускает взгляд, но тут подхватывает Света:

– Да он прямо просил Алёнку хвостом покрутить, чтобы вас рассорить! Она и рада стараться, дурочка.

Я оставляю комментарии при себе и даже не кошусь на Сашку, только изображаю благодарную улыбку:

– Думаете, он мог ей и приворотное зелье принести? Он же вроде как специалист по ним. А потом…

Фразу «сам её и убил» я не договариваю – слишком уж бредово она звучала бы. Хотя кто знает, не стоял ли наш дорогой Сергей Олегович за дверью, когда мы ругались с Алёной?.. Девчонки переглядываются, и я вижу на их лицах почти то же выражение, что было у Князева при прослушивании записи. Ох, не только мне хочется поиграть в детектива…

– Глупости, – сердито говорит Валентина Владимировна. – Серёжка, конечно, бестолочь, но не настолько, чтоб так подставляться. Да и какой он специалист, по бумажкам только. А зелье она могла и у своей гадалки купить.

Увы, рассказать о гадалке подробнее никто не может, Алёна не упоминала даже её имени. Однако идея поискать объявления всем нравится, а когда я сетую, что понятия не имею, откуда начинать поиски, мне торжественно обещают исследовать все подходящие для объявлений сайты и опросить всех подружек в поисках рекомендаций. Валентина Владимировна только головой качает.

– Лучше бы у её родителей спросить, – замечает она. – И про гадалку, и про парней… Да с этим, наверное, полиция справится лучше. Мать-то её вчера всё повторяла, что добьётся для убийцы максимального наказания, а то и…

Она отмахивается и умолкает. Да уж, если родители Алёны считают виноватой меня, то разговаривать вряд ли станут – а ведь идея хорошая.

Напоследок мы пытаемся обыскать кабинет – вдруг флакончик всё-таки куда-то закатился? Гошка принимает в поисках живейшее участие, носится по столам и под столами, однако результата всё это не приносит. Распрощавшись с девочками и пообещав держать их в курсе, мы возвращаемся в свой кабинет.

– Итог неутешительный, – говорит Сашка. – Зелья нет, гадалки нет, зато в список подозреваемых попали какие-то левые парни, да ещё Морозов.

– С парнями, мне думается, лучше справится Князев, – говорю нехотя.

– Сдаёшься? – тут же интересуется Сашка, присаживаясь на край моего стола.

Я отмахиваюсь:

– Нет, но… Хочется ведь, чтобы как в кино. Поговорили со свидетелями, тут же нашли нужные улики, за сорок минут серии все преступники найдены.

– Даже Шерлок Холмс не справлялся за сорок минут, – возражает Сашка. – Ты неправильные сериалы смотришь. К тому же… – Он хищно щурится в сторону двери, за которой ждёт своего часа кофейный автомат, и я добросовестно киваю.

Вечером нас ждёт допрос ещё одного свидетеля.

Глава 13. О зелёном и светящемся

Оставшуюся работу я бессовестно сваливаю на Сашку, а сама пытаюсь сложить всю имеющуюся информацию в логическую схему. Что бы там ни говорил Князев, детективов я читала-смотрела маловато, что девчачьих, что обычных, не слишком жалую этот жанр. Угораздило же попасть в эпицентр расследования.

Первым делом я всё-таки лезу на крупный сайт с объявлениями. Просматриваю раздел «Услуги», обнаруживаю полтора десятка объявлений на нужную мне тему: гадание на картах, гороскопы, снятие порчи, «я не гадалка, я психолог-таролог»… Почти на всех объявлениях есть фото, что существенно упрощает дело, однако среди портретов тётенек разного возраста я Маргариты не нахожу, а отдельное внимание в этой компании привлекает разве что дяденька, предлагающий создание и продвижение сайтов. Интересно, это особая компьютерная магия или просто специалист такого уровня, что объявление в нужный раздел не может залить?

На всякий случай сохраняю список с именами и адресами-телефонами. Здравый смысл говорит, что обойти даже полтора десятка гадалок будет не так уж просто, да и приворотов ни одна не предлагает, серьёзное ментальное воздействие – дело подсудное. Но на спецов Князева у меня почему-то нет надежды. Во-первых, ведьмы, уже привлекавшие внимание полиции, вряд ли будут откровенно нарываться, хотя, конечно, всегда есть шанс наткнуться на рецидивистку или свидетельницу. Во-вторых, капитан был прав, привороты – магия, скорее, женская. И если к ведьме придёт девушка, мечтающая о любимом, это вызовет меньше подозрений и больше сочувствия, чем если по тому же вопросу явится, к примеру, парень, которого Князев назвал «Игоряшей» – бритоголовый лось под два метра ростом с косой саженью в плечах.

С другой стороны, среди мужиков тоже встречаются трепетные и романтические натуры.

Уже собираюсь позвонить Князеву, но передумываю. Напрягает меня мысль, что в предыдущем разговоре я совсем забыла про цыганку – а что, если та как-то на меня повлияла? Убеждала же она меня не верить капитану. Вдруг я при личном разговоре снова про неё забуду?

По некотором размышлении решаю изложить связанные с Маргаритой события письменно. Потом подробно опрашиваю Сашку и его ответы тоже записываю. Добавляю информацию, полученную в канцелярии, прикладываю всё это к списку и скидываю на почту Князеву, три раза проверив, точно ли прицепила к письму нужные файлы. Наконец, распечатываю и письмо, и приложения, складываю в отдельную папку, убираю в стол, выдыхаю. Вот теперь можно подумать о других направлениях расследования.

Открываю в телефоне фотокопии материалов уголовного дела. Родителей Алёны, конечно, тоже допрашивали, но ничего нового я не узнаю. Никаких врагов, по их словам, у бедной девочки не было, двое бывших парней уже давно женились, третий пару лет как переехал в Европу, четвёртый, профессиональный хоккеист, в городе отсутствовал по причине выездной игры. Зато про меня старшая Ильина не постеснялась наговорить всякого: мол, и мальчика десять лет назад соблазнила сама, а потом убила из ревности, и одноклассников запугивала, и к Алёночке как только ни придиралась по работе, скандалы первая начинала, коллег против неё настраивала…

Надо же, тварь я какая.

Внутри что-то вздрагивает, в горле набухает комок. Откладываю телефон, беру обеими руками чашку с остывшим чаем, делаю глоток, зажмуриваюсь. Нет, дорогая, обижаться на женщину, потерявшую единственную дочь, глупо. К тому же версия говорит о том, что убийца, во-первых, едва не прикончил Сашку своим зельем, а во-вторых, попытался свалить вину на меня. Если я не стану пытаться выполнить поручение Саламандры, он – или она – будет только рад. Ну, может, ещё немного порадуется Князев, которому не придётся за мной присматривать…

Нет уж, пусть ищут себе другие поводы для радости.

Снова закапываюсь в протоколы допроса. Среди коллег никто меня прямо не обвиняет. Подозреваю, что тут дорогое начальство постаралось опередить полицию и предупредило народ особенно не болтать. Ещё бы, наличие ведьмы-убийцы в серьёзном государственном учреждении бросает тень на все госструктуры разом. Помнится, пару лет назад был случай – девочка, только-только получившая диплом, устроилась секретарём в городскую администрацию и не сообразила, что фоточки из отпуска в купальнике теперь стоит слать подружкам только в личных сообщениях, а не выкладывать на странице в соцсети. Какие заголовки были потом в газетах: «Чиновница опубликовала откровенные фото!..»

Не удивлюсь, кстати, если в отделе кадров лежит шаблон приказа о моём увольнении задним числом на случай, если бы вина подтвердилась. Всё-таки фраза «бывшая сотрудница Министерства» в тех же заголовках будет выглядеть не так скандально.

Интересно, нет ли такого же приказа на Морозова?..

Перечитываю его показания. Да, с Алёной он общался и ей симпатизировал, но ничего большего, чем обычная дружба, не было и не планировалось. Да, насчёт того давнего конфликта в школе был в курсе, но «это ведь давно было, и люди меняются». Да, об интересе Алёны к Соколову знал, но это, в сущности, не его дело, он на работу ходит не для того, чтоб сплетни собирать…

«На вопрос об отношении к подозреваемой Платоновой свидетель признался, что испытывает к ней романтические чувства, в её вину не верит, поскольку из материалов личного дела знает, что магический дар Платоновой не представляет опасности для окружающих».

Ах ты ж, поганец!

На грохот кулака о стол вскидывается Сашка, смотрит вопросительно.

– Морозов, – тяжело выговариваю я. – Алёна не стала бы сама болтать, знала, что может меня спровоцировать.

Говоря всё это, выбираюсь из-за стола и иду к двери, но Сашка успевает раньше, прихватывает меня за плечи:

– Ты куда?

– В отдел кадров. Если этот тип влез в моё личное дело – а там русским по белому сказано, что магия под контролем и, даже если меня взбесить, я не опасна…

Сашка прижимает дверь спиной и на миг задумывается.

– Хочешь сказать, что это он её уговорил начать распускать слухи? – скептически уточняет он. – Типа месть за то, что ты с ним в кино идти отказалась?

Я закусываю губу, пытаясь вспомнить, что говорила Настасья про Алёну и Морозова. Вроде бы у них был какой-то план…

– Нет, – говорю медленно. – Он просто хочет убрать меня с дороги. Если его шеф всё-таки уйдёт на пенсию, два основных кандидата на замену – как раз Морозов и я.

И ведь если подумать, то новая версия вполне логична. О том, что мы с Алёной вместе учились и был какой-то конфликт, Морозов мог узнать хоть от канцелярии, хоть в тех же кадрах. Заинтересовался, познакомился поближе, расспросил – после того скандала с неотправленной почтой Алёна на эмоциях могла пожаловаться на меня приятелю, если даже молчала раньше. Серёженька снова отправился в кадры – ему там аж две глазки строят, – обаял, выпросил почитать личное дело, выяснил, что ничего такого страшного от меня ждать не придётся. А потом уговорил Алёну раскрыть секрет, надеясь, что я под влиянием общественного давления либо уволюсь, либо хотя бы не стану мешать ему продвигаться по службе. Да и начальство из этих самых слухов может сделать какие-то выводы не в мою пользу.

Присаживаюсь на край стола, тру виски – голова начинает гудеть от непривычного напряжения. Сашка устраивается рядом, выслушивает мои предположения, потом берёт из подставки карандаш и крутит в пальцах.

– Ну допустим, – с некоторым сомнением говорит он. – А на кой ему было надо подливать мне зелье? Или они стаканы перепутали?

Передёргиваю плечами – от мысли, что Морозов хотел приворожить меня, а Сашка попался случайно, становится как-то зябко. У меня-то нет «спасительной» аллергии. Однако это предположение опять укладывается в версию – привлечь моё внимание с помощью билетов в кино не получилось, в ход пошли методы посложнее. Убедить влюблённую деву не чинить кавалеру препятствий в карьере, занять пост, а потом уж по обстоятельствам, в зависимости от мощности зелья. Можно жениться, можно не жениться…

Сашка косится на дверь с таким выражением лица, что уже мне хочется его ловить и не пускать.

– Эта идея тоже не сработала, – говорю поспешно. – Только добавила проблем.

– И тогда он решил убить свидетельницу и свалить всё на тебя?

Карандаш с хрустом ломается.

– Это просто предположение, – напоминаю на всякий случай. – Ничем не доказанное.

– Угу.

Сашка швыряет обломки карандаша в урну с такой силой, что та подпрыгивает. Потом глядит на часы, на дверь кабинета шефа, на собственные руки – и встаёт.

– Докажем, – мрачно обещает он. – Во сколько там наша барышня заканчивает работать?..

Ждать Настасью приходится ещё два часа – сегодня коллеги из соседних кабинетов почему-то не спешат домой. Мы успеваем переделать все рабочие дела, кратко рассказать о своих приключениях заглянувшим к шефу инспекторам, выслушать новости о запланированных в феврале-марте драконоборческих турнирах и поспорить по поводу методов учёта редких видов драконов, не подлежащих отстрелу в этом году. Заодно мне рассказывают кучу слухов о Саламандрах, их Знаках, их взаимоотношениях с людьми и не только…

Постепенно все расходятся, остаёмся только мы и Победоносцев, который надевает пальто и ворчит. Мол, что-то его помощники стали слишком часто задерживаться на работе, надо бы вам, Александр, учиться как-то вне офиса устраивать личную жизнь, чтобы девушка не скучала!

– Ну так а что я сделаю, – Сашка разводит руками, – если моя девушка – трудоголик? Она вон в начальники соседнего департамента готовится, всё свободное время зелья изучает, мне только и остаётся, что рядом сидеть да кофе приносить по требованию!

Я собираюсь высказаться в духе, что приносить кофе и дракона можно научить, но шеф неожиданно фыркает. Поправляет перед зеркалом меховую шапку, ловит в отражении мой взгляд.

– Катенька, – говорит подозрительно ласково, – Кощеев на пенсию уже лет десять собирается, да всё никак не уйдёт. Столько желающих его сменить было – всех пересидел, старый пень, и ещё стольких же пересидит. И всё это время охает, что устал, на здоровье жалуется… – Победоносцев разворачивается ко мне, косится на Сашку, потом понижает голос. – И будет дальше жаловаться, нравится ему смотреть, как молодёжь друг другу палки в колёса ставит. Я ему сразу сказал, чтоб тебя не трогал, а другим он мозги пудрит только так. Ты девушка умная, карьера от тебя никуда не денется, так что не ведись.

С этими словами он подхватывает свой портфель, ещё раз поправляет шапку и выходит, оставляя нас с Сашкой хлопать друг на друга глазами. Это что же, ещё и Кощеева в подозреваемые записывать?..

– Интересно, – говорю вслух, – а были ли раньше в Министерстве случаи необъяснимых смертей сотрудников?

– Это всё-таки Министерство, а не проклятый старый дом с привидениями, – возражает Сашка. Трёт переносицу, косится на часы. – Но надо записать, чтоб не забыть, и проверить. Кстати о привидениях – не пора?..

Настасья в коридоре проявляется не сразу. Я-то думала, что она явится при первой же возможности, недаром же автомат сегодня интригующе булькал всякий раз, как я проходила мимо. Приходится стучать и звать минут пять, прежде чем в темноте начинает проявляться знакомое зеленоватое сияние – над автоматом, в углах, над каждой дверью, вокруг погасших светильников. Из сияния начинают проступать лица – искажённые, вытянутые, с провалами на месте глаз и ртов, на грани слышимости проявляется не то стон, не то вой, и я вдруг осознаю, что Сашка прижимает меня к себе, а я вцепилась в его рукав, так что пальцы свело…

Ну нет, так дело не пойдёт.

Отлипаю от Сашки, выпрямляюсь, медленно закатываю рукав. Стоны переплавляются в шелест – будто ветер гонит по асфальту сухие листья, всё ближе, ближе… Стискиваю зубы, касаюсь кончиками пальцев почти невидимой в темноте ящерки.

– Я – носитель Знака Саламандры, – говорю хрипло. Шелест становится громче, и я тоже повышаю голос. – Именем Высших Элементалей, давших вам дорогу в мир, именем первородных стихий – проявитесь или сгиньте!

Ящерка на моей руке вспыхивает золотом – а потом вдруг становится совсем темно. Я успеваю подумать о том, как вся эта иллюминация должна выглядеть на камерах, а ещё о том, что министерские духи для допуска к госслужбе приносят особые магические клятвы и навредить человеку никак не могут. Интересно, если б у меня инфаркт случился от их выходок, это считалось бы за вред?..

– Настя, покажись, – прошу устало.

Пару мгновений ничего не происходит, а потом сияние разливается заново, теперь уже без звуковых эффектов. Прямо напротив меня стоит чем-то ужасно довольная Настасья, а с ней ещё десятка полтора условно человеческих фигур, тоже прозрачных и зеленоватых.

– Они, – кофейная барышня тычет большим пальцем себе за спину, – отказывались мне помогать. У них, мол, регламент, они, мол, только с техотделом общаются, и показываться никак нельзя, и без испытания нельзя…

Остатки страхов во мне в единый миг вытесняет злость.

– Так вот это всё, – я делаю неопределённый жест, – было испытание? На что, интересно?!

Духи отшатываются – от моей руки разлетаются золотистые искры. Настасья победно улыбается.

– Саламандра признала её достойной, – бросает она через плечо. – Мы подчиняемся воле элементалей и обязаны помогать носителю Знака. А ты, Тимочка, можешь засунуть свои принципы…

Стоящий рядом с ней коренастый бородатый мужик издаёт невнятное шипение и делает шаг вперёд.

– Трепло ты, Наська, – гудит он басом в сторону моей подруги. Потом поворачивается ко мне и коротко, неглубоко кланяется. – Тимофей. Старший дух техотдела.

– Екатерина, – машинально отзываюсь я, но он отмахивается:

– Знаем. И про тебя, и про этого, – он кивает на Сашку, – и про убийство. Не наше это дело, лезть в человеческие отношения…

– Но носитель Знака Саламандры имеет право приказывать, – с милой улыбкой заканчивает Настасья.

Мы с Сашкой переглядываемся. Что-то я не помню такого пункта в материалах, присланных адвокатом…

– Мало кто об этом знает, – словно в ответ на мои мысли, бурчит Тимофей, поглаживая бороду. – И лучше бы дальше не знал тоже. Помочь мы поможем, но никому ни слова, ясно? Чтоб никаких официальных допросов, протоколов и всякого такого. А на тебя, финтифлюшка, – он зыркает из-под косматых бровей на Настасью, – я первым же делом докладную составлю, и за прошлые шалости тоже!..

– Но я могу приказать этого не делать? – поспешно уточняю я.

Настасья показывает Тимофею язык. Тот пожимает плечами:

– Можешь. Но приказ будет действовать только до тех пор, пока действует Знак.

– Тогда, – встревает Сашка, – в ваших интересах помочь нам разобраться с этим делом поскорее. Так что там с зельем?..

С зельем, увы, ничего не проясняется. Надежда, что мне немедленно назовут адрес и имя автора приворота, рассыпается в один момент: министерские духи рабочее место покидают редко и что-то расследовать по своей инициативе точно не стали бы. Тимофей повторяет всё то, что я уже знаю от Настасьи, – магия сильная, сложная и совершенно точно человеческая. Когда мы с Сашкой начинаем задавать наводящие вопросы, выясняется немного подробностей: готовила зелье женщина, не юная, но и не старуха, «холодная и звенящая, как лёд и хрусталь, но пустая». На попытку выяснить, что сие означает, Тимофей разводит ручищами, да и Настасья смотрит виновато.

– Мы чувствуем остаточный магический след, – поясняет она. – Он… Ну вот такой. Ведьма это, сильная – и точно не из министерских.

След, значит. Я окидываю взглядом коридор, в котором существенно потемнело – все духи, кроме Настасьи и Тимофея, разошлись по рабочим местам. Да, у них регламент и обязанности, покидают здание они редко… Но ведь могут же!

– Насть… А найти этот след в городе вообще возможно?

Настасья на секунду задумывается, а потом с энтузиазмом кивает и начинает объяснять, что духов в городе много, что время от времени они общаются и что вот лично у неё есть приятели в других кофейных автоматах… Тимофей прикрывает глаза ладонью и качает головой, но мы уже набрасываем план: министерские духи должны будут пообщаться со знакомыми в городе и выяснить, не имеется ли где-нибудь ещё похожий след. Вдруг удастся наткнуться на производителя или хотя бы на других клиентов!..

На вопрос о планах Морозова и его разговорах с Алёной ответить толком тоже никто не может. Тимофей поясняет, что слушать человеческие разговоры духам не запрещено, но нежелательно, и о том, что услышано в ходе выполнения обязанностей, они рассказывать не имеют права. Я цепляюсь за формулировку – очень уж она похожа на ту, что содержится в моём собственном служебном регламенте, – и мне нехотя отвечают, что да, на официальные расследования уполномоченных органов запрет не распространяется.

Дальше мы с Тимофеем некоторое время спорим, можно ли меня считать уполномоченным органом. Предложение вот сейчас пригласить следователя вызывает у духов ещё меньше энтузиазма, чем необходимость выбалтывать мне служебные секреты – я-то хотя бы своя, министерская. В итоге мы договариваемся так: они обещают слушать разговоры сотрудников, которые касаются напрямую убийства, а также отдельно – все разговоры Морозова и Кощеева. Я в свою очередь обещаю не сдавать Князеву источник полученной информации.

– Камеры-то наше общение всё равно зафиксируют, – напоминаю мрачному Тимофею. Тот отмахивается – оказывается, камеры уже полчаса пишут пустой коридор, и неужели же я думала, что духи техотдела такие дураки, чтобы подставляться?.. Это вон только отдельные бестолковые девицы головой не думают, прежде чем правила нарушать!

Наконец Тимофей нас тоже покидает, пообещав, что поручения будут выполнены по возможности скоро. Сашка отправляется прогревать машину – мне предлагается спуститься минут через десять, что-то у него там барахлит. Из кабинета выползает дракон, снова пытается запрыгнуть на колени к Настасье, сидящей рядом со мной на подоконнике, сердито фыркает, когда не получается, перебирается ко мне. Некоторое время мы сидим молча, и я надеюсь, что Тимофей не стал переключать камеры на реальность – просто так, из вредности.

– Ты больше не боишься? – спрашивает наконец Настасья, и я понимаю, что она имеет в виду отнюдь не расследование.

– Боюсь.

Гошка сворачивается на моих коленях клубком, но не спит, таращит в темноту светящиеся глаза. Я начинаю размышлять, не мог ли он тогда, в канцелярии, следить за кем-то из духов, но Настасья на мой вопрос качает головой – технических духов заметить нельзя, если они сами того не хотят.

Мы ещё некоторое время молчим, потом у меня пиликает телефон – Сашка сообщает, что машина готова и можно выходить. Я подхватываю дракона под пузо и встаю.

– Не надо бояться, – говорит мне в спину Настасья. – Лучше решиться и пожалеть, чем всю жизнь жалеть, что не решилась.

Я оборачиваюсь, намереваясь ехидно поинтересоваться, что такого технический дух может знать про человеческую жизнь, но на подоконнике уже никого нет, и только зелёные искорки тают в воздухе.

Глава 14. О морозах, вранье и проблемах

Князев звонит мне на следующий день, ближе к обеду.

– Катенька, – говорит он, и в интонации мне слышится некоторая угроза. – Вы не могли бы вот прямо сейчас выйти на улицу? Мы тут с коллегами посовещались, и нам до зарезу нужно узнать ваше мнение по одному вопросу.

Под окном и впрямь маячит знакомый чёрный джип, а возле него – трое мужиков. Выглядит всё это не слишком обнадёживающе, сразу приходят на ум всякие бандитские разборки из фильмов. Вот так села девушка в машину к знакомому, и…

До обеда всего пятнадцать минут, но сегодня бросать работу не хочется. Вторник – день приёмный, у шефа уже полчаса торчат представители какого-то экологического фонда и пытаются продавить очередные ограничения по снаряжению драконоборцев. Вечно им то копья слишком длинные, то щиты слишком толстые, то доспехи чересчур огнеупорные… Попробовали бы они выйти на арену против горыныча в том картоне, который предлагают использовать!

– А ваш вопрос не подождёт до обеда? – интересуюсь я, косясь на дверь, из-за которой доносятся голоса с откровенно скандальными интонациями.

– Нет, ну если вы передумали участвовать в расследовании, то мы, конечно, не настаиваем, – с готовностью отвечает капитан. – Мы же профессионалы, как-нибудь справимся сами.

Зар-р-раза.

– Сейчас выйду, – говорю мрачно.

Сашка, притворявшийся, что работает, тут же ловит мой взгляд:

– Что там?

Я с тоской вспоминаю, что врать ему бесполезно, как бесполезно и просить остаться караулить шефа и посетителей – одну он меня не отпустит. Отправлять одного его тоже не вариант – какие-никакие права и полномочия есть только у меня, и Князев запросто может этим воспользоваться.

Кратко объясняю ситуацию, одновременно добывая из шкафа пуховик. Как и ожидалось, Сашка даже не задаётся вопросом, нужно ли мне сопровождение, только тоже сперва косится на дверь, стремительно пробегает пальцами по клавиатуре и лишь потом встаёт.

– Шефа предупредил, – поясняет он. – Не факт, что он прочтёт, конечно…

В кабинете что-то падает, мы замираем, но спустя несколько секунд разговор возобновляется. Я чувствую, как под рукавом нетерпеливо перебирает лапками нарисованная ящерка, и сую в карман куртки телефон. У шефа, если что, копьё есть, боевой опыт и безграничные запасы терпения – сомнительно, чтобы последнего хватало господам полицейским.

Снаружи холодно, с неба сыплется редкий снежок, под ногами там, где не скользко, выразительно похрустывает – так называемые крещенские морозы, судя по прогнозам, продлятся до четверга. Я на ходу застёгиваю куртку под горло и нащупываю в карманах перчатки, Сашка ёжится и натягивает шапку на уши. А вот стражи закона шапками пренебрегли. Самый мелкий из компании натянул капюшон, сунул руки в карманы и шмыгает красным носом, самый крупный кутается в шарф и курит – дым срывается с губ густыми клубами, делая парня похожим на паровоз. У Князева мех на воротнике отчётливо поседел от инея, а в волосах белеют снежинки.

При нашем появлении капитан расплывается в приветливой улыбке. Глаз его мне не видно за потемневшими стёклами очков, но я снова ловлю себя на ощущении, что за мной наблюдает охотящийся хищник.

– Доброго денёчка, – мурлычет он, – Екатерина Павловна. И Александр Евгеньевич с вами, очаровательно… Позвольте представить моих коллег. Это вот Игоряша. – Мрачный бугай за его правым плечом коротко кивает, роняет окурок в снег и давит его носком ботинка. – А это – Семён Семёнович.

Я удивлённо гляжу на того, что в капюшоне – невысокий, щупленький, ему с виду и двадцати не дашь. Он в ответ демонстративно закатывает глаза, потом виновато улыбается и пожимает плечами. При этом толстая папка с документами, которую он держит под мышкой, едва не выскальзывает, но в последний момент парень успевает её подхватить. Князев косится на него через плечо и грозит пальцем, потом снова смотрит на меня.

– Уж простите, Катерина Пална, что отвлекаем вас от вашей, без сомнения, важной работы, но вот у нас тут имеется любопытный документик.

Не отрывая от меня взгляда, он вскидывает руку и щёлкает пальцами – Семён тут же протягивает ему какую-то распечатку.

– Извольте взглянуть, двадцатое число.

Я беру в руки листок – он оказывается копией какого-то журнала, заполненного от руки. Даты, список фамилий, подписи, номера…

– Вот тут. – Князев с любезной улыбкой указывает на нужную строчку. – Пятнадцатая камера, а вот и ваша фамилия…

Под строчкой с записью «Платонова Е.П.» ещё три фамилии, напротив каждой стоит цифра пятнадцать. Я сдвигаю брови, поднимаю взгляд на капитана – тот продолжает улыбаться с таким видом, будто показывает что-то очевидно забавное, и ждёт, когда до меня дойдёт. Добросовестно гляжу на строчки – понятия не имею, какими должны быть цыганские фамилии, но…

Стоп.

– Их было четверо, – говорю медленно, не отрывая взгляда от листка.

– Вас, – поправляет капитан, и я мотаю головой:

– Нет, их. Я помню, была гадалка, Маргарита, и три молодые девушки, они песни пели…

Я зажмуриваюсь, припоминая детали. У одной цыганки ещё бубен был, маленький, с колокольчиками, у другой красное платье и красный платок, а третья, самая молодая, почти не пела, больше смеялась и дразнила мужиков из камеры напротив.

– Молодые, верно, – вкрадчивым тоном соглашается Князев и снова щёлкает пальцами. В следующей распечатке содержатся данные девиц с датами рождения – одна моя ровесница, остальные моложе. Динара, Алмаза, Богдана…

Никакой Маргариты.

Князев смотрит на меня поверх очков, снисходительно так. Я в единый миг зверею, но ящерка под рукавом всё ещё копошится, помогая отвлечься от эмоций.

– Уж не хотите ли вы, Олег Андреевич, сказать, что я вру?

– Ну зачем же так грубо, – укоряет капитан. – Однако документы – вот они, и надо бы выяснить, отчего ваши показания с ними расходятся. Да ещё и карта с номером телефона так неудачно потерялась… – Сашка молча вынимает из кармана свою карту, и Князев, не сбиваясь с тона, кивает. – А на этой, тоже весьма неудачно, наверняка не сохранилось никаких отпечатков. Но мы проверим, благодарю. – Он аккуратно забирает картонный прямоугольник, держа его кончиками пальцев за рёбра, и опускает в подставленный подчинённым пакет. – Кстати, персонал больницы тоже не помнит никакой Маргариты. Зато препараты, которые вам, Александр Евгеньевич, пришлось употребить, в качестве побочного эффекта могут вызывать галлюцинации, особенно если на употребление накладывается сильный стресс.

Мы с Сашкой переглядываемся. В том, что цыганка была, до сих пор не было ни малейших сомнений, однако…

Под рукавом что-то колется – а потом начинает чесаться.

– Хотите сказать, что мне в изоляторе тоже вкололи какой-то галлюциноген? – скептически уточняю я, потирая руку. – И я могу написать по этому поводу заявление и приложить его к материалам дела?

Князев бросает короткий взгляд на мою руку, и на его лице мелькает выражение досады, но почти сразу оно снова сменяется улыбкой.

– Цыганки, как вам известно, нередко владеют гипнозом, – поясняет он. – Хорошо, что ничего ценного с вами в камере не было. Ну и, насколько я понимаю, вы с Александром Евгеньевичем… м-м-м, достаточно тесно общаетесь, чтобы поделиться впечатлениями.

Под рукавом жжётся. Я делаю вид, что не понимаю намёков, и перевожу взгляд с капитана на его подчинённых. Игоряша абсолютно пофигистски таращится куда-то в конец улицы, занятый своими мыслями, Семён смотрит сочувственно и, встретив мой взгляд, снова пожимает плечами и всё-таки роняет папку. Я опять прикрываю глаза, собираясь с мыслями.

Да, можно приплести к делу гипноз. Да, можно приложить справку о побочных эффектах лекарств. И уж тем более можно сочинить правдоподобную теорию о том, что бестолковые дилетанты, желая придать себе веса, выдумали сказочку о всезнающей цыганке, способной без труда проникнуть что в тюремную камеру, что в больницу. Карта и вовсе слабое доказательство, такую колоду где угодно купить можно. Даже я могу сформулировать отчёт так, что никто не придерётся – ну, кроме меня самой.

Князев снимает очки, достаёт из кармана платочек и начинает протирать стёкла, неспешно так, вдумчиво.

– Скажите честно, – говорю медленно, – вы просто хотите меня отстранить.

Мысль, которая формулируется в голове, слишком неприятна, чтобы её озвучивать – а ещё мне как-то не верится, что начальник отдела по борьбе с правонарушениями магического характера до этого сам не додумался.

– Честно, – капитан на миг отрывается от своего занятия и прижимает ладонь к груди, – очень хочу. Теперь в особенности.

Жжение под рукавом стихает. Я перевожу взгляд с лица капитана на его перстень – кажется, или камешки на нём светятся? Точно, светятся, и было бы странно, если бы у капитана полиции не было никаких средств для определения, правду ему говорят или нет. Сильные амулеты, конечно, кому попало не раздают, но вот какой-нибудь простенький, который, скажем, в ответ на откровенное враньё меняет цвет – или нагревается…

Как Знак Саламандры.

– Вы знаете, если подумать, то я и сама с удовольствием всё это бросила бы, – говорю громко и почти радостно, стараясь не морщиться – ящерка неслабо так обжигает руку. Перстень начинает светиться отчётливее, капитан коротко глядит на него, потом – укоризненно – на меня. Несколько секунд мы сверлим друг друга взглядами, потом он вздыхает, качает головой и надевает очки.

– Вы подозреваете, что мы имеем дело с сильным магом, – говорю отчётливо. – Из тех, что были до Контакта. Никто иной не смог бы отвести глаза вашей охране, сбить настройку камер и почти сразу повторить тот же подвиг в больнице на другом конце города.

Князев, прежде чем ответить, прячет руки в карманы.

– Я бы вам, Александр Евгеньевич, очень советовал подумать, прежде чем совершать серьёзные шаги, – говорит он, не отрывая от меня взгляда. – Слишком умная жена – это, знаете ли, страшно. На собственном опыте проверено.

Я кривлюсь – зараза как есть, – толкаю локтем Сашку, который уже открыл рот, чтоб ответить, и щурюсь на Семёна. Тот опасливо косится на начальство из-под капюшона и еле заметно кивает. Князев, заметив мой взгляд, оборачивается и качает головой.

– Семён Семёныч, – протягивает он с подозрительно знакомыми укоризненными интонациями, и мне хочется фыркать от внезапного узнавания. Люблю старые фильмы.

– Ну холодно же, Олег Андреич, – жалобно произносит Семён и делает забавный жест головой и плечами – будто пытается поглубже забраться в капюшон и при этом не вытаскивать руки из карманов. – Вы ж сами сказали, что хрен она согласится, чего тянуть-то? Нам же ещё сегодня гадалок этих опрашивать…

Игоряша оживает и пихает товарища плечом – не сильно, но тот едва удерживается на ногах и вынужденно умолкает. Князев демонстративно стряхивает иней с воротника, делая вид, что не заметил невербального общения подчинённых, а потом, словно смирившись с происходящим, поднимает взгляд на меня – жёсткий, серьёзный.

– Как я уже сказал, – совсем иным тоном произносит он, – отпечатков на карте наверняка нет, а если бы и были, то в нашей базе мы их не найдём. Маги, имевшие способности до Контакта, очень хорошо умеют прятаться – или работают на соответствующие органы, но это, скорее всего, не наш вариант. Единственная зацепка – вы, Екатерина. Она дала вам телефон – значит, желала пообщаться, и, вероятно, это желание всё ещё в силе.

Я молча киваю. Насколько я помню лекции по истории магии, появление элементалей дало людям доступ к магической энергии, однако некоторые умели пользоваться ею и раньше – а Контакт только увеличил их возможности. В первые годы, пока мир только приспосабливался к магии, а законов про неё толком не было, некоторые особо продвинутые пытались стать Тёмными властелинами – или светлыми, или полосатыми, кому на что хватало фантазии. Были и революции, и военные столкновения… Впрочем, в ходе разборок быстро выяснилось, что даже самый сильный маг не устоит против современного ракетного комплекса, а элементалям не нравится, когда кто-то откровенно нарывается. Одних магов уничтожили армии, других – высшая магия, третьих удалось отловить и даже судить…

Но чрезмерным честолюбием страдали далеко не все. И то верно, если твои предки сотни лет скрывались по лесам и учили тебя тому же, сложно вот так взять и изменить привычкам. А вот сварить сильное сложное зелье по рецепту из прабабушкиной книги такая ведьма может запросто – а болтливые свидетели для неё даже опаснее, чем для обычной гадалки, втихую приторговывающей приворотами.

Полиция такую не найдёт, если она сама не захочет. Но позвонить она просила меня – значит, шанс и впрямь есть.

– Что я должна сделать?

Князев показывает на листок, который я всё ещё держу в руке, и коротко, чётко обрисовывает план работы. Гадалки, которых упомянул Семён и которых полицейские уже начали опрашивать, имеют соответствующие лицензии, проходили проверки и точно не являются древними ведьмами – однако подсказать что-нибудь интересное всё равно могут, так что парни сейчас отправятся дальше по списку выяснять насчёт приворота. А вот опрос цыганок из камеры ложится на меня.

– Они могут что-то о ней знать, – задумчиво говорит Князев. – Судя по вашему рассказу, работали они вместе и успешно отвлекали свидетелей и охрану от происходящего в камере. Вот у этой, – он стучит пальцем по имени, – лицензия на мелкую магию есть, в том числе на гадания. В лоб спрашивать не надо, притворитесь клиенткой…

Я внимательно слушаю и стараюсь запомнить всё, что он говорит, хотя и опасаюсь, что на нервах половину забуду. Попросить, что ли, письменную инструкцию… Ящерка под рукавом притихла, только изредка руку покалывает, словно в неё впиваются невидимые коготки. Кстати, о невидимках – а не может ли быть, что карту с номером телефона стащила та же тварь, что уволокла Алёнин флакончик?..

Капитан, секунду подумав, кивает и, кажется, чуточку светлеет лицом.

– Если тварь одна и та же, – поясняет он, – то вам ничего не угрожает. Вряд ли Маргарита дала вам карту, чтобы потом её же украсть, следовательно… Но мы всё равно будем где-нибудь поблизости, на всякий случай.

Договориться насчёт даты мы не успеваем – у меня звонит телефон.

– Екатерина, – в голосе Победоносцева звучит неприкрытое раздражение, – где вас носит?

Я начинаю объяснять насчёт полиции, но он перебивает:

– В кабинет, немедленно! Оба!

Встревоженно кошусь на Сашку. Ой, не нравится мне, каким тоном шеф говорил, ой, влетит нам… Что ж такого сделали эти экологи, что так его достали?

С Князевым договариваемся созвониться вечером, чтобы он тоже успел определиться со своими планами, раз уж к гадалке нам идти вместе. Возвращаемся чуть ли не бегом, в голове роятся самые худшие подозрения – судя по Сашкиному лицу, он тоже перебирает мрачные варианты.

Стоит нам подойти, из кабинета выскакивает Гошка, молниеносно взбирается на моё плечо и прячет морду под волосами. Следом выглядывает Победоносцев – он явно нервничает, даже злится.

– Ты, – он тычет пальцем в Сашку, – забери животное. Документы на столе – в базу, срочно, и отчёт по пятнадцатой форме. А ты, – он переводит взгляд на меня, – идёшь со мной.

– Куда? – севшим голосом уточняю я, пытаясь снять с себя верещащего дракона и не порвать при этом воротник.

Шеф устало вздыхает и помогает мне снять куртку.

– К министру, Катенька. К министру. Даже не думай. – Он свирепо смотрит на Сашку и суёт куртку ему в руки. – Сидишь тут, отвечаешь на звонки и переносишь всех посетителей на любой другой день. И если мне кто пожалуется, что тебя нет на месте, я тебе!..

Он показывает кулак. Сашка кривится, ловит мой взгляд – смотрит он точь-в-точь как Гошка, отпускать меня не хотят оба. С другой стороны, а что они сделают, против министра-то?..

– Георгий Иванович, – говорю жалобно, – что случилось?

Он только сердито машет рукой, потом подхватывает меня под локоть и буквально тащит за собой – коридор, лестница, снова коридор, сочувственный взгляд секретаря в приёмной, двойные двери из тёмного дерева, триколор и герб на стене за спиной министра, сам министр – усталое, неприкрыто мрачное лицо, расстёгнутый пиджак, пальцы, нервно теребящие кончик галстука…

– А-а-а, – скрипит неприятно ехидный голос слева, – вот и наша опасная ведьма-убийца.

Я поворачиваю голову. В кресле в углу сидит Кощеев – худой, сгорбленный, абсолютно лысый старик в строгом тёмном костюме. Он кладёт обе ладони на набалдашник трости, выпрямляется и растягивает бледные губы в улыбке – желтоватая кожа в пигментных пятнах выглядит ужасно тонкой и обтягивает кости лица так, что, кажется, способна порваться от малейшего движения. Красные глаза, окружённые сеточкой морщин, глядят на меня, не отрываясь.

– Что ж вы так неаккуратно, Катенька?.. – уточняет он с притворным участием в голосе. – Если уж убивать кого, то тихонечко, чтоб никто не видел, никто не слышал, никто прикопаться не мог – а вы что же?..

Шеф за моей спиной с грохотом закрывает дверь. Министр поднимает голову и смотрит на меня в упор. Я облизываю пересохшие губы и хочу сказать, что ни в чём не виновата, есть результаты освидетельствования, есть постановление, есть Знак Саламандры, в конце концов!.. Но горло вдруг словно сжимает ледяная рука – и я еле-еле могу дышать, не то что говорить. Подкатывает паника, я пытаюсь обернуться, найти Кощеева взглядом, но пошевелиться тоже почему-то не могу…

Старый маг хихикает – тихо, хрипло, и по спине от этого звука бегут мурашки.

Кажется, у меня проблемы.

Глава 15. О потенциальных пожарах и чужих любовницах

Пытаюсь сделать глубокий вдох, чтоб успокоиться, но воздух проходит в горло еле-еле, словно на груди лежит что-то тяжёлое. Начинает кружиться голова – то ли от страха, то ли от недостатка кислорода. Мамочки, что делать-то…

Так, спокойно, без истерики.

Ничего со мной не случится. Не при министре же, в конце концов, и у него вон камера над столом висит. А за камерой, кстати, духи присматривают, и, даже если запись отключили, они всё равно видят и могут передать Сашке, Князеву, адвокату, ну хоть кому-нибудь, кто сможет…

Так, цыц. Думаем головой.

Я не виновата ни в чём. Меня проверяла Саламандра, все документы в порядке, и, если мне дадут слово сказать, я им объясню, что… Хотя если Кощеев и впрямь убийца, будет ли ему дело до моих объяснений? И ведь запросто может оказаться, что он был магом ещё до Контакта, и ни министр, ни шеф с ним ничего не сделают, а может, они все вообще в сговоре…

Да будешь ты соображать наконец, блондинка тупая?!

Стискиваю зубы, заставляю себя выровнять дыхание. Я – представитель элементалей. У меня Знак Саламандры. Хрен они мне что сделают. Значит, очередная идиотская проверка, и ведь духи тоже у кого-то учились…

Прикрываю глаза – на это сил хватает, – сосредотачиваюсь. Ящерка под рукавом откликается, стоит лишь о ней подумать, мягкое тепло бежит по руке к основанию шеи. Чудится, что в сознании возникает некий вопрос, но я, хоть убей, понятия не имею, как общаться с живой татуировкой. Саламандра, тварь негуманоидная, могла бы и инструкцию выдать к своему подарочку! А эти, блин, нашли кого пугать, взрослые ведь мужики, должны лучше меня знать, на что способен носитель Знака, мало мне Князева с его идиотскими шуточками!..

В виски словно впиваются иглы, глазам становится горячо, в голове что-то вспыхивает, щёлкает, и я, в последний момент снова перепугавшись, успеваю мысленно рявкнуть: «Только не убивать! Никого!»

Меня снова обдаёт теплом, а в следующий миг кто-то справа охает и матерится.

Шеф. Не знала, что он так умеет… Хотя что с них, драконоборцев, взять.

Осторожно открываю один глаз, тут же вытаращиваю оба. Вокруг меня полыхает огонь – правильная сфера живого пламени. Греет, но не обжигает, хотя паркет вокруг начинает потихоньку темнеть и палёным пахнет. Двигаться я снова могу, но смотреть на Кощеева не хочу. Ящерка царапает кожу коготками, и мне чудится, что она раздражена не меньше меня и готова броситься.

Интересно, много ли пепла выйдет из Кощеева?..

Смотрю на министра:

– Вы хотели меня видеть, Максим Викторович?

Губы пересохли, шевелить ими больно, и горло тоже сухое, голос звучит зло и хрипло. Водички бы, но влажность внутри моей сферы нулевая, кажется, что на меня со всех сторон направили кондиционеры в режиме обогрева.

Министр вынимает из кармана платочек и вытирает лоб. Ага, напугался? Вот будете знать, как обижать хрупкую девушку!

– Катя…

Краем глаза вижу, как шеф тянет ко мне руку, но тут же отдёргивает. Снаружи-то оно, похоже, вполне жжётся. А не устрою ли я пожар, интересно? И как, интересно, вот это всё теперь выключить?

Память, не проникнувшись напряжённостью момента, подкидывает продолжение: «И откуда, интересно, взялась эта тряпочка?..» Меня тянет на нервный смех, я и в самом деле чувствую себя маленьким бестолковым Пятачком, у которого по странному стечению обстоятельств есть ружьё. Да я же сама теперь огнемёт ходячий!..

Кощеев в своём кресле мерзко хихикает.

– Я ж говорю – ведьма, – довольно скрипит он. – Правда, на убийцу не тянет, кишка тонка… Может, вас поучить, как правильно, а, Катенька?

– Переигрываешь, Костя, – резко бросает министр. – Екатерина, будьте любезны, погасите эту… Иллюминацию. Поговорим как разумные взрослые люди.

То есть сразу как разумные и взрослые было нельзя, да?!

Раздражение выплёскивается через край, огонь вспыхивает ярче – сквозь него уже сложно разглядеть окружающих, а вот паркет начинает дымиться. Я снова пытаюсь установить контакт с ящеркой, но на сей раз она меня игнорирует. Чувствую, как пульсируют кончики пальцев, как разгорается внутри сердитое пламя и откуда-то извне приходит странное, чужое желание – показать силу, чтоб не смели возражать, чтоб не думали даже сомневаться!..

Нет-нет-нет, это неправильные пчёлы, неправильный мёд и совершенно неправильные мысли. Носителю Знака Саламандры многое позволяется в рамках расследования, однако ж за сожжённое здание Министерства меня точно по головке никто не погладит. Я, может, и хотела уволиться, но не так же радикально!..

– Екатерина?..

Стискиваю кулаки, зажмуриваюсь, но так становится только хуже. Огонь будто становится ближе, и я невероятным образом слышу, как он поёт – слабое, низкое гудение, словно кто-то тихонько водит пальцем по гитарной струне. Кажется, ещё немного – и я угадаю мелодию…

В голове моей опилки, да-да-да – нельзя слушать и поддаваться тоже нельзя, чем я только думаю. Встряхиваюсь, направляю всю силу воли в Знак, чувствую, как снова впиваются в руку когти – сила не хочет уходить, не хочет подчиняться…

– Катенька, мы уже убедились, что вы горячая девушка, но нам же сейчас пожарных вызывать придётся.

– Костя, уймись наконец! Екатерина!

Стоит слегка отвлечься, как сила идёт на прорыв. Я едва успеваю удержать основной поток – не знаю, что я сделала, и не знаю, какими словами это описать, но сквозь паркет прорастает лишь единственный крошечный язык пламени, который шеф с руганью давит носком ботинка. Над головой начинает тоненько верещать датчик задымления. За пределами кабинета слышится грохот, я оборачиваюсь, упуская ещё пару огоньков, двери распахиваются…

В кабинет влетает Сашка с копьём наперевес.

Дальше всё случается очень быстро. Сашка, не останавливаясь, бросается на Кощеева, тот размазанной чёрной тенью подрывается с места. На мгновение время будто замирает, сквозь стену огня я очень чётко вижу, как они стоят, вцепившись в копьё – то самое, из кабинета шефа, и искорки бегут по древку, собираясь на кристаллическом наконечнике, – а потом чёрная тень снова размазывается, разворачивается, сбивает Сашку с ног, и тот летит…

На меня.

А я…

Не хочу снова везти его в больницу.

Эта мысль – даже не мысль, сгусток эмоций – оказывается спасением, пламя гаснет в доли секунды. А потом в меня впечатывается Сашка, сгребает в охапку, и дальше мы летим уже вдвоём, стремительно, но недолго. К счастью, падает он не сверху, а рядом, иначе в больницу пришлось бы везти уже меня. Я замираю, уткнувшись носом в его плечо, и он большой, тёплый, пахнет знакомым одеколоном, и хочется не то прижаться крепче и разреветься, не то идиотски хихикать, потому что в голове из связных мыслей крутится только дурацкое: «Сова, открывай, медведь пришёл!»

Шеф высказывается примерно в том же духе, разве что вместо медведя у него нецензурное обозначение полярного лиса. Министр после короткой паузы просит секретаря закрыть дверь. Кощеев хмыкает:

– Вы бы, Георгий Иванович, не выражались при детях. А вы, Александр, поднимите даму с пола.

Голос его звучит как-то иначе, спустя секунду я соображаю – старческое дребезжание пропало. Сашка что-то злобно шипит, но встаёт и тянет меня за собой.

– Копьё отдай, – мрачно требует шеф. – И заканчивай балаган. Что там твоя проверка?..

Кощеев без возражений протягивает оружие хозяину, держа тяжеленное копьё легко, будто тросточку. Изменился не только голос – давешний хрупкий и скрюченный старичок уступил место высокому мужчине не старше сорока. Он откидывает назад отросшие тёмные волосы, выпрямляет спину, а потом ловит мой взгляд, и на губах, так и оставшихся тонкими и почти бескровными, появляется самодовольная улыбка.

– Всё верно, – произносит он. – Магия Саламандры, никаких сомнений, хотя и собственная сила проглядывает. Вам бы, Катенька, на курсы какие походить, а лучше – нормального наставника найти. Потенциал хороший, жалко на самотёк бросать.

В голове стремительно проносится разговор с Князевым и сопутствующие ему мысли и догадки. «Маги, имевшие способности до Контакта, – сказал капитан, – очень хорошо умеют прятаться – или работают на соответствующие органы».

– А вы, – медленно произношу я, – хорошо в этом разбираетесь?

Улыбка становится шире. Кощеев кивает, медленно, не отрывая от меня взгляда, и я чувствую, как глазам снова становится горячо, словно на огонь смотрю.

– Константин Кириллович, – недовольным тоном поясняет министр, – работает на Особый отдел.

– На полставочки, – тут же поправляет маг прежним дребезжащим голоском. – Возраст, знаете ли, давно уж на пенсию пора, но куды ж, если специалистов нет…

– Да тебя если отпустить, ты со своим стажем пенсионный фонд разоришь, – ворчит шеф, ощупывая древко копья. – Ну, Соколов… Орёл, мать твою, птица гордая! А если б сломал?!

Сашка злобно сопит у меня над ухом, но молчит, разве что крепче сжимает мою руку. Я соображаю, что Особый отдел – это как раз те люди, которые занимаются в том числе и доконтактными колдунами, а также обычными, если размер проблемы не соответствует уровню местной полиции. Министр обводит всех усталым взглядом и предлагает садиться. А потом чётко, коротко и без эмоций начинает рассказывать.

Донос на меня пришёл не ему, а в федеральное Министерство. Мол, такая-сякая, страшная, ужасная и весьма коварная, а полиция коррумпирована насквозь, потому и отпустила, наврав про Саламандру и сляпав поддельные документы. На этом месте я вспоминаю князевскую машину, сравниваю с размером своей зарплаты и хмыкаю – чтоб предложить капитану приличную взятку, мне пахать и пахать. А кредит на такое точно не дадут.

Министр делает паузу и косится на меня, потом почему-то на Сашку. Сидящий напротив Кощеев снова ухмыляется и крутит в пальцах какой-то амулет – гравированное металлическое яйцо на цепочке.

– Иногда проще соответствовать мифу, чем идти против него, – поясняет он, поймав мой взгляд. – Приходится подбирать соответствующие аксессуары. Или вот над златом чахнуть, кстати, Максим, что там с дополнительными премиями?..

Тему премий министр игнорирует – а жаль, мне тоже интересно. Хотя и про донос рассказ занимательный – анонимный автор утверждает, что если начальство ничего не сделает с ведьмой на госслужбе, то он не постесняется обратиться в СМИ и устроить по этому поводу большой красивый скандал. Если б проблема касалась только меня, решить её было бы несложно, но в распоряжении Особого отдела имелся также кое-какой компромат на Князева…

– Любовница у него, говорят, ведьма, – мурлычет Кощеев. – Абы кого он, конечно, выгораживать не стал бы…

Я чувствую, как теплеют щёки, и тут же стискиваю под столом Сашкину руку, краем глаза отметив выражение его лица. Он кривится, но не комментирует.

– Меня не надо выгораживать, – говорю хрипло. – Саламандра подтвердила мою невиновность, а документы…

Кощеев отмахивается:

– Документы документами, а проверить силу Знака – оно завсегда надёжнее. Скандальчик-то мы замнём, но не хотелось бы, чтоб в рядах нашей доблестной полиции оказался ненадёжный элемент. Хотя подозрения в его адрес всё равно имеются… Но вам об этом знать не положено.

– Это напрямую касается моего расследования, – парирую я. – Дело Ильиной ведёт Князев, и как мне, спрашивается, доверять человеку, которому Особый отдел не доверяет?

Кощеев поднимает указательный палец.

– Особый отдел, – наставительно произносит он, – не доверяет никому. И вам того же советует. Так что вы на досуге поинтересуйтесь, что там у уважаемого капитана с личной жизнью, авось эта информация тоже пригодится для расследования… Ну, или так, для себя – вдруг место вакантно, а вы ж у нас вон какая горячая девушка.

Он так многозначительно шевелит бровями, что мне хочется плеваться, и теперь уже Сашка сжимает мою руку.

– Ну хорошо, – говорю медленно. – Тогда ответьте на другой вопрос.

Коротко рассказываю про Маргариту. Кощеев заинтересованно подаётся вперёд и складывает пальцы домиком. Яйцо на цепочке свисает с указательного пальца и оказывается как раз под «крышей» – мне чудится, что узор на металле шевелится, но мелко, не разглядеть.

– Интер-р-р-ресно… – Он вдруг выпрямляется, делает неуловимый жест, заставляя цепочку закрутиться вокруг пальцев, и стискивает кулак. – Вопрос за вопрос. Я могу навести кое-какие справки – имя и внешность она могла поменять, но пара идей имеется. А вы взамен расскажете, почему министерские технические духи ходят за мной по пятам, второй раз за день защитный контур ставить приходится.

Ну ещё бы доконтактный колдун не заметил слежку… Я тихонько вздыхаю, кошусь на министра, но всё-таки объясняю насчёт Настасьи и уговора с Тимофеем. Кощеев радостно ухмыляется и несколько раз хлопает в ладоши.

– Ай, молодцы! И договорились, и подозреваемых назначили, и план составили… Я его чуточку скорректирую, хорошо?

Не дожидаясь ответа, он тянет из кармана телефон и почти сразу преображается в старика, я аж вздрагиваю от неожиданности. Пока на том конце не взяли трубку, Кощеев свободной рукой делает жест в сторону обгорелых пятен на полу, и те послушно затягиваются. А ведь он наверняка мог и огонь погасить сам, соображаю я. Но почему-то не стал…

– Серёженька? – ласково говорит маг в трубку. – Милый мой, зайди, пожалуйста, к Максиму Викторовичу да захвати синюю папочку с моего стола. Я хотел отчётец представить, да забыл, вот уж память моя…

Мне почему-то становится очень жалко Морозова.

… Отвечать на заданные вопросы он, конечно, не хочет – мол, даже у министра нет полномочий на допрос, и в чём его вообще обвиняют, и что за произвол. В ответ на это Кощеев сперва демонстрирует своё яйцо – блин, звучит-то как – и сообщает, что внутри находится очень редкое зелье, значащееся в реестре под номером… Комбинация цифр и букв лично мне ничего не говорит, но «Серёженька» резко бледнеет.

– Вы не имеете права, – упрямо произносит он, глядя снизу вверх на нависшего над его креслом начальника. – Использование сыворотки правды… Без протокола… Без определения суда…

– Я – не имею, – легко соглашается Кощеев и выпрямляется, насколько позволяет старческая личина. – Катенька, а подойдите сюда, к нам. И ручку вашу, пожалуйста!

Я послушно протягиваю руку и закатываю рукав, чтобы Знак было видно. Морозов косится на ящерку затравленно – та в ответ выпускает сноп алых искорок, – а Кощеев неожиданно вкладывает сосуд с зельем мне в ладонь.

– Теперь, надеюсь, права и полномочия всех устраивают?

Морозов наконец смотрит мне в глаза – и мне заранее не нравится то, что он собирается сказать.

На сей раз пламя получается вызвать совсем легко. Морозов давится непроизнесёнными словами и вжимается в спинку кресла. Я наклоняюсь, слегка, чтобы не подпалить ещё что-нибудь, и потенциальный убийца начинает верещать дурным голосом – «уберите её», «сгинь, ведьма» и всё такое. Я изображаю улыбку и наклоняюсь ещё немного:

– Ты убил Алёну?

Я уже знаю ответ – но позволяю ему сказать самому. Нет, не убивал, она сама подставилась, дура. Да, донос отправил, с неотслеживаемого электронного адреса, но идея, опять же, была не его. Да, Алёна не могла обвинить меня в своей же смерти, зато сумела красиво расписать про страшную ведьму в Министерстве, которая запугивает сотрудников. Список якобы запуганных – ну да, характер у меня тяжёлый, а нечего косячить и мешать мне спокойно работать. Приворотное зелье, которое опять-таки хотели свалить на меня – мол, Алёне понравился парень, а я вот чисто назло ей решила его опоить, да перестаралась с дозой…

Я гашу пламя, выпрямляюсь и вздыхаю. Очень хочется растереть лицо ладонями, но там же косметика, размажется боевой раскрас индейца – а меня и так уже все боятся…

– И что, всё ради того, чтобы выжить меня с работы? Зачем так сложно-то, блин?!

Морозов слегка отлипает от спинки кресла и косится на своего начальника. Тот выглядит неожиданно смущённым – а стоящий за его спиной Победоносцев выразительно кривится. Я вспоминаю его слова насчёт кощеевских развлечений. Вот ведь, довёл парня, старый интриган!..

– Где она взяла зелье? – неожиданно встревает Сашка. Точно, это ж самое важное!..

Морозов некоторое время мнётся, потом сознаётся:

– Сказала, у матери. Та вроде как дружит с какой-то сильной ведьмой, и зелье ей только по большому секрету делают. Очень просила никому не говорить.

Кощеев кивает, потом задумчиво трёт нижнюю губу. Лицензирование зелий – его прямая обязанность, а вот отлов незаконных производителей – уже дело полиции, насчёт которой у Особого отдела есть некоторые сомнения.

– А знаете что, Катенька, – неожиданно говорит он, – займитесь этим сами. В рамки вашего дела это зельеварение вполне укладывается. А мы за вами приглядим, вдруг что интересное и по нашей линии найдётся…

Из его тона я понимаю, что моё согласие никого не интересует. Расписки о неразглашении секретных сведений появляются на столе словно бы сами собой. Что ж, он, в отличие от капитана, хотя бы не пытается отодвинуть меня подальше.

– Князеву тоже ничего не говорить? – хмуро интересуюсь я, просматривая бланк. Запрещается мне, в общем-то, разглашать данные о личности Кощеева, но имеется и размытая формулировка «иные сведения, полученные в ходе расследования». – Он ведь дело ведёт.

Кощеев подозрительно хитро ухмыляется:

– А как решите, Катенька. Как решите. Вам ведь Саламандры доверяют – и кто я такой, чтобы спорить?..

Сашке тоже велят подписать бланк, а на Морозова Кощеев как-то хитро машет рукой, отчего у того на миг стекленеют глаза.

– Не та папочка-то, Серёженька, – укоризненно говорит маг в ответ на ошалело-сонный взгляд подчинённого. – Я синюю просил, а это ж красная… Сбегай, дорогой, принеси нужную! И перед Катенькой извинись, не стоит девушкам такое говорить, и гадости писать тоже не стоит… Но попозже, попозже, а сейчас документы, будь ласков!

Как и когда папка на столе изменила цвет, я не заметила. Морозов послушно берёт её обеими руками – взгляд у парня совершенно ошалелый, и мне снова становится его жалко. Но в дверной проём он вписывается и дверь за собой закрывает.

– Я на тебя докладную напишу, – тяжело произносит министр, про которого все забыли. – Чтоб мозги сотрудникам не пудрил. Что ты с ним сделал?

– Чары забвения, – скучающим тоном поясняет Кощеев. – Будет помнить, что донос написал и получил за это втык, а про зелье – уже не будет, да и не надо ему. Не смотри так, это стандартно и по инструкции. Или ты скандала хотел? Так я могу устроить! Что там, говоришь, насчёт премий?..

На этой оптимистичной ноте Победоносцев выпихивает нас с Сашкой в коридор и тихим рыком напоминает про работу. Учитывая, что копьё всё ещё у него в руках, повторений не требуется.

– Ты как про Кощеева-то узнал? – тихо интересуюсь я, пока мы поднимаемся на свой этаж. Сашка пожимает плечами, озирается, но всё-таки признаётся:

– Влез в систему видеонаблюдения с компа, нашёл камеру в кабинете министра. А там… – Он красноречиво разводит руками, и я ёжусь, представляя, как это всё выглядело со стороны. На видео ж непонятно, сама я загорелась или помогли. – Ну, я копьё схватил – и рванул.

Он смущённо улыбается, и мне от этой улыбки становится тепло-тепло. Ну и пусть, что защита мне на тот момент была не нужна – сама мысль о том, что меня есть кому защитить, согревает изнутри не хуже огненной силы Саламандры.

– Герой, – усмехаюсь я.

– Ну, какой есть. – Он с довольным видом кивает, потом вдруг мрачнеет. – Слушай… А Гошку-то я в кабинете запер. Как бы он там чего…

Мы переглядываемся и дружно ускоряем шаг.

С работой удаётся управиться до прихода шефа – и с уборкой тоже.

* * *

Князев звонит мне под конец рабочего дня. Я долго думала, как сформулировать интересующий меня вопрос и стоит ли вообще об этом говорить. Верить в то, что капитан и впрямь прикрывает незаконную деятельность некой ведьмы по личным причинам, мне не хочется – не потому, что Князев, несмотря на все шуточки, мне симпатичен, а потому, что я предпочитаю, пока не доказано иное, быть наивной дурочкой, верящей в законность, справедливость и неподкупность стражей порядка.

С другой стороны, это может быть совсем не та ведьма, что мне нужна, а если даже и та, вдруг Кощеев для того мне и рассказал это всё, чтоб спровоцировать капитана и дать зацепки Особому отделу?..

Так ничего и не придумав, решаю задать вопрос в лоб.

– Скажите, Олег Андреевич, – говорю, когда вопрос насчёт посещения гадалки решён, – а правда, что у вас любовница – ведьма?

На том конце повисает молчание. Я успеваю пожалеть, что через телефон не могу воспользоваться ни Знаком Саламандры, чтоб проверить слова собеседника на ложь, ни сывороткой правды, которую Кощеев мне подарил вместе с яйцом – дескать, пригодится. Потом из трубки слышится откашливание.

– Простите, Катенька, а какое ваше дело? – интересуется капитан таким тоном, что в паузе перед словом «дело» я отчётливо слышу непроизнесённое слово «собачье».

– Никакого, – соглашаюсь я, накручивая на палец цепочку от яйца. – Это товарищи из Особого отдела любопытствуют. Они, знаете ли, думают, что это я. Любовница, в смысле. Так правда?..

На сей раз пауза тянется дольше.

– Любопытной Варваре, – произносит наконец Князев, – на базаре нос оторвали. Вы и так уже с ногами влезли в мою работу, может, хоть личную жизнь в покое оставите?..

– Да без проблем, – заверяю я. И добавляю мстительно: – Если вы пообещаете оставить в покое мою.

Капитан шумно вздыхает.

– Ну хорошо, – говорит он, и в тоне его звучит усталость – уж не знаю, насколько искренняя, но на секунду мне становится его жалко. – Приношу свои извинения за бестактность. Перед Александром Евгеньевичем при встрече тоже извинюсь… И посочувствую. А что касается Особого отдела… Знаете, Катенька, если бы вы были моей любовницей, я бы повесился.

С этими словами он отключается. Да чтоб тебя, заразу.

Александр Евгеньевич, слышавший весь разговор по громкой связи, хмыкает.

– А что мы будем делать, если любовница есть, причём та самая? – интересуется он.

Этот вопрос мы уже обсуждали. Сашке показалось весьма подозрительным, что Князев с самого начала добивался от меня чистосердечного признания, да и Маргарита не зря велела вытаскивать меня из изолятора с использованием крайних средств – опасность мне наверняка грозила. А теперь капитан пытается отстранить нас от расследования – и лично он, Сашка, более чем уверен, что затею с цыганками капитан придумал нарочно. Доказательств, что они действительно связаны с Маргаритой, нет, только домыслы, зато я вроде как буду при деле и под присмотром.

Я откидываюсь на спинку кресла и шумно вздыхаю.

– Поехали по домам, – говорю. – Мой мозг на сегодня рабочий день закончил.

Сашка пожимает плечами и отворачивается к монитору, а я прикрываю глаза и всё-таки ещё немножко думаю.

Если бы я была любовницей Князева…

Я бы его отравила, честное слово.

Глава 16. О чае, слониках и хвостах

Результат работы духов оказывается не слишком утешительным. От Кощеева им пришлось отвязаться, да и Морозов теперь интереса не представляет, раз уж про зелье он не помнит. С моей точки зрения, глупо было стирать ему память – в суде он теперь выступить не сможет. С другой стороны, если я найду убийцу и вызову Саламандру, никакой суд и не понадобится…

С тем, чтобы поискать зелье по городу, духи в целом справились. Настасья диктует мне список, всего-то пять пунктов, однако адреса не простые – три коттеджа, две квартиры в элитных домах. Просто так с вопросами туда не заявишься.

Зелье сильное, нелицензионное и, скорее всего, дорогущее, абы кто покупать не станет. Логично предположить, что по адресам найдутся скорее клиенты, чем производитель, тем более что никакой разницы в энергетических следах духи не почуяли, а производство, по идее, должно фонить сильнее. К тому же сама ведьма должна была себя обезопасить и поставить защиту. Но для бизнеса пять флакончиков на город, пожалуй, маловато – а вот для дружеской услуги сгодится.

Дом Алёниных родителей тоже в списке имеется, что подтверждает версию насчёт клиентов – или подруг, если верить Морозову. В конце концов, ведьмы тоже люди, им надо с кем-то общаться. Да и слегка нарушить закон ради любимой подружки не так уж зазорно, по мнению многих. Я вон сама хоть и признанная бука с комплексом отличницы, и в подругах у меня кофейный автомат, всё ж не сдала Настасью начальству – а моя мама со своей компанией вообще друг за дружку кому угодно глотки порвут. Так что ведьма могла и на женихов погадать, и зелье сварить при условии, что все будут молчать…

Другой вопрос: на кой им это самое зелье сдалось?

В начальной школе мы с Алёной учились в параллельных классах и жили в соседних подъездах. Это потом её отец поднял бизнес, купил коттедж и разбаловал дочь, а тогда мы бегали в одной дворовой компании. И никто ни разу не слышал, ни от всезнающих бабок, ни от самой Алёны, что её родители ссорились. Наоборот, Марину, её мать, всем девчонкам ставили в пример – мол, и по дому всё успевает, и с дочкой, и мужу в делах помогает, бухгалтерию ведёт и за собой следит. Даже когда в семью пришли деньги, а к соседям – зависть, ничего плохого про личные отношения Ильиных никто не говорил.

Но если у них в семье всё хорошо, зачем нужно зелье? Для Алёны? А зачем тогда её убивать – и могла ли решиться на такое подруга матери?

– … Тебе всё-таки нужно поговорить с её родителями, – убеждённо говорит Валентина Владимировна, когда я с гудящей от кучи вопросов головой спускаюсь в канцелярию на четверговое чаепитие. – Им-то точно важно, чтобы убийцу нашли.

В памяти всплывают копии протоколов допроса, приходится приложить некоторые усилия, чтоб не морщиться. Беру чашку обеими руками и легонько дую на плавающий по поверхности чая листик – пахнет малиной и мятой.

– Они считают убийцей меня, – отвечаю мрачно и щёлкаю по носу Гошку, который сидит на моём плече и старательно принюхивается к чашке. Ему, между прочим, заварили персональный чай – красный и китайский, пахнущий молоком, и даже нарочно разбавили холодной водой, чтоб дракончик не обжёг наглую морду. Но чужое, конечно, намного интереснее.

Валентина Владимировна смотрит на меня с лёгкой укоризной и гладит по макушке статуэтку фарфорового слоника – на её рабочем столе и полочках вокруг него этих слоников с десяток, разных цветов и размеров. Кажется, слон в фэншуй символизирует спокойствие, рассудительность и мудрость.

– Они же ничего не знают, – напоминает она и берёт в руки другую статуэтку, выкрашенную золотой краской и изображающую слониху с малышом. Я невольно присматриваюсь: у обоих на спинках цветные эмалевые попоны со стразами, на ногах – узорные браслеты, на бивнях – кольца, на головах – шапочки… – Нет ничего хуже для матери, чем гибель ребёнка.

Я неопределённо пожимаю плечами, ссаживаю дракона на колени и отпиваю чай. Вроде бы и не поспоришь, но общаться с Ильиными у меня нет никакого желания. И Князева, как назло, не пошлёшь – обещала же духам не выдавать источник информации…

Он, кстати, ни вчера, ни сегодня не звонил – а ведь завтра идти к цыганкам, мы с Сашкой нарочно на полдня отпросились. Адрес-то я помню, но идти в логово потенциальной ведьмы без прикрытия полиции как-то страшновато. Остаётся надеяться, что капитан не настолько на меня обиделся, чтобы согласиться с мыслью «нет человека – нет проблемы».

И как только ему и его коллегам удаётся постоянно общаться с родственниками жертв преступлений? Мне вот к цыганкам идти не так страшно, как попасться на глаза Марине Ильиной.

– В субботу девять дней, – подаёт голос Олеся. Крутит в пальцах последнюю шоколадную печеньку, украдкой косится в зеркало, вздыхает, а потом щёлкает языком, привлекая внимание Гошки. Тот тут же теряет интерес чаю, соскакивает на пол и со всех лап спешит за угощением. Интересно, могут ли драконы толстеть?.. – Марина Антоновна звонила, звала на поминки и на кладбище. Мне вот тоже не хочется, но как-то…

Она смущённо умолкает и скармливает Гошке печеньку. Валентина Владимировна согласно кивает:

– Правильно, вот тебе и повод. И потом, какими бы ни были отношения, всё-таки учились вместе, работали, а так и не попрощались, да ещё обиды остались… Смерть всё списывает, Катенька. – Она тихонько вздыхает и отставляет статуэтку. – А если так уж боишься… Хочешь, я с тобой подойду?

Я на секунду задумываюсь, хотя уже знаю, что деваться мне некуда. Кладбище – не самое удобное место для разговоров, но, если Валентина Владимировна со своим даром сможет приглушить лишние эмоции, выйдет удачно. Да мне всего-то и нужно узнать имя и адрес той самой подруги – всё прочее Князев выяснил ещё на первом допросе.

– Ну хорошо, – говорю, – договорились. Давайте где-нибудь в городе встретимся, а то я совсем не знаю, как туда ехать…

Залпом допиваю чай и думаю, как было бы хорошо, если б цыганки завтра подсказали, где искать убийцу. Может, и не пришлось бы никуда в субботу ехать, людей нервировать… А ведь некоторые, я слышала, умеют гадать на чайной заварке. Попробовать, что ли, выяснить, что день грядущий мне готовит?

Но на дне чашки никакого будущего, только мокрые слипшиеся листья. Ладно, может, хоть чаем угостят.

* * *

Чаем меня угощает Семён: наливает в крышечку от термоса что-то тёмное, красно-коричневое, пахнущее лесом и ягодами. Поясняет, что в составе какой-то эликсир от ментального воздействия, который хорошо пить горячим и перед самым выходом на дело – эликсир-то хороший, но действует недолго. Он же проводит инструктаж: вот эту штучку приколоть на воротник свитера с изнанки, вот эту положить в карман, вот эту пимпочку нажать в случае опасности… Князев не вмешивается – барабанит пальцами по рулю, смотрит прямо перед собой. Зато Игоряша пару раз оборачивается и встревает с поправками, отчего младший по званию морщит нос и краснеет ушами, но не возражает. Сашка, притиснутый к окну, смотрит мрачно: присутствовать в составе группы поддержки ему разрешили, а вот сопровождать меня – нет.

– Вроде всё. – Семён вздыхает, косится на начальство и на миг зажмуривается, шевеля губами, словно просматривая невидимый конспект. Игоряша хмыкает и отворачивается, Сашка вскидывается:

– А может, я всё-таки…

– Александр Евгеньевич, – тусклым голосом окликает Князев. – Без самодеятельности. Мы ведь договорились – либо вы слушаетесь, либо прямо сейчас отправляетесь домой. С дверью, если что, поаккуратнее, она заедает. И животное прихватите.

– Так точно, – бурчит Сашка, но к двери не прикасается, а пытается поймать мой взгляд через голову Семёна. Я ободряюще улыбаюсь, хотя внутри всё завязывается узлом, несмотря на принятое успокоительное. Впрочем, из всей нашей компании только Игоряша и выглядит спокойным, чего уж там.

Гошка, правда, вообще спит. Я уточнила у заводчицы, можно ли давать ему успокоительное – очевидно, что, когда я нервничаю, он нервничает тоже и дома оставаться один не станет, а в серьёзном деле недрессированный дракон может скорее помешать, чем помочь. Таблетку пришлось прятать по очереди в три шоколадные конфеты, первые два раза он благополучно выплёвывал лекарство и очень удивлялся моему недовольству. Но сейчас он, по крайней мере, спит, и под охраной четверых мужиков с ним точно ничего не случится.

А меня защищает Знак Саламандры. Ну, я на это надеюсь.

Машина остановилась за два дома, чтобы не вызывать подозрений, и до нужного подъезда идти минут пять. Иду, вернее, шкандыбаю на каблуках, про себя вспоминая разные нехорошие слова: лёд на тротуаре толщиной в два пальца, про придомовую дорогу и говорить нечего, только на джипе и проедешь. За что местная управляющая компания деньги получает, непонятно, но ругаться на них очень удобно – отвлекает. Вот и домофон сломан, и лампочка на лестничной площадке не горит, а в лифт мне вообще заходить страшно, хорошо, что только третий этаж…

Лестница соответствует общему антуражу – на ступеньках песок и окурки, на облезлых зеленовато-бурых стенах – нецензурщина, видимо, тоже в адрес управляющей компании. Двери на этаже выглядят прилично, но стоит нажать на кнопку дверного звонка, как открывается не одна, а сразу три. За той, напротив которой я стою, обнаруживаются сразу четыре улыбчивые тётки в возрасте от пятидесяти и старше, из-за двух других выглядывают любопытные, но, стоит обернуться, прячутся.

– Здравствуй, красавица! – скалится цыганка, открывшая мне дверь. Она низенькая, кругленькая, в полумраке прихожей таинственно поблёскивают золотые зубы, золотые кольца в ушах и золотая же вышивка на платье. – Ты не потерялась, нет?

– Здравствуйте, – говорю по возможности спокойно. – Мне нужна Алмаза, мы договорились встретиться в два. Она обещала погадать…

– Ай, так что ж ты стоишь на пороге? – перебивает меня хозяйка. – Заходи, милая, заходи, золотая, сейчас всё будет!..

Меня в восемь рук втягивают внутрь, дверь захлопывается за спиной. Тётки тараторят без умолку, пока мои глаза привыкают к полумраку, а уши – к шуму, с меня уже стянули куртку, разрешили не снимать сапоги – «прости, драгоценная, сегодня не успели ещё убраться» – и поволокли куда-то вглубь квартиры, как оказалось – на кухню. Надеюсь, микрофон мне Семён выдал надёжный, и в этом гвалте можно будет что-то разобрать…

В кухне со светом тоже не очень, шторы на окне задёрнуты, лампы не горят – только свечи в разнокалиберных плошках, и то половина погасла. В ароматической лампе на холодильнике тлеет какая-то дрянь, притворяющаяся не то апельсином, не то бергамотом, но всё перебивают запахи старой еды и каких-то трав. Меня усаживают за стол, застеленный потёртой бархатной скатертью неопределённого цвета, спрашивают, какой я предпочитаю чай, тут же, не дожидаясь ответа, что-то наливают в большую кружку с отколотой ручкой, ставят передо мной, уговаривают не побрезговать угощением, а то все страшно обидятся и гадание не пойдёт. Беру кружку в руки – на скатерти остаётся мокрый кружок, – под рукавом тут же начинает пощипывать. Спасибо, я уже догадалась, что пить тут ничего не стоит.

Рядом со мной плюхают плетёную вазочку, видимо, с печеньем. Я киваю, улыбаюсь, вытягиваю из обломков и крошек более-менее целый крекер и делаю вид, что отпиваю чай. Пахнет он заправским веником.

– А когда подойдёт Алмаза?

Цыганки начинают гомонить громче – кажется, их уже не четыре, а больше, и в коридоре у двери кто-то торчит. Общий смысл болтовни сводится к тому, что Алмаза, такая-сякая, куда-то вышла и никому не сказала, ах-ах-ах, но я могу не беспокоиться, погадать мне может вот хоть Диана, она так гадает, так гадает – всё сбывается! Жене губернатора гадала, жене мэра гадала, все довольны, никто не жаловался!..

Я мысленно перебираю адреса и имена – кажется, ни мэра, ни губернатора в представленном духами списке нет, хотя мало ли, на чьё имя куплены дома и кто там живёт. Пока я соображаю, кто-то, возможно та самая Диана, успевает цапнуть меня за руку и развернуть ладонь вверх.

– На любовь гадать, красавица?.. На любовь – триста, дополнительные вопросы – ещё по сто, ай, вижу, всё вижу, совсем рядом суженый твой…

– Ты чай-то пей, пей, от всего сердца…

– Только деньги вперёд, золотая, магия жадности не терпит, не выйдет гадание удачным, если жадничать…

– Алмазу ждать не надо, она девка ветреная, пообещает – да и забудет…

«И ты забудешь», – невесомо шуршит где-то в районе затылка. Это что же – меня зачаровать хотят? Под рукавом жжётся и чешется – магия магии рознь, моя вот не терпит вранья.

– Я бы всё-таки хотела встретиться с Алмазой, – говорю, одновременно пытаясь освободить руку, но пальцы гадалки сжимаются крепче. – Я могу подождать.

– Так нет её, золотая, и не будет сегодня, незачем ждать, да и суженый ждать не станет… – Она тычет в мою ладонь ногтем. – Видишь, да? Есть один, добрый, ласковый, заботливый, а есть другой, тёмный, заворожит-зачарует, пойдёшь с ним – всё потеряешь… Сама не поймёшь, не выберешь, сердцем чуять надо…

Я встречаю её взгляд. Перед глазами на пару мгновений всё плывёт, я чувствую тошноту и успеваю рассердиться на Семёна – это так, что ли, должен работать его чай, если есть воздействие, то вырвет?! Но в следующий же миг в голове проясняется. Ну что же, раз слова они понимать не хотят…

Позволяю себе слегка расслабиться, делаю вид, что поправляю рукав – и мысленно выпускаю ящерку. Под рукавом скользит что-то горячее, а потом цыганка ахает и сама отпускает мою руку. Под расстёгнутойманжетой переливается красным и золотым Знак – настоящая огненная саламандра, притом весьма сердитая.

– Ведьма! – шипит цыганка, вскакивая с табуретки.

Насколько я могу судить в полумраке, её подружки тоже перестают улыбаться, и на несколько мгновений повисает благословенная тишина. Я тоже встаю, прикидывая, не пора ли звать группу поддержки. С другой стороны, бросаться на меня пока никто не пытается…

– Где Алмаза?

Ответом мне служит хор ругательств – половина на русском, вторую я разобрать не могу, но и не очень хочется. Вой поднимается до небес, ко мне тянутся руки, я машинально отшатываюсь, вскидываю руку – с пальцев срываются искры, и свечи на столе вспыхивают вдвое ярче. Цыганки шарахаются – не очень далеко, но за спинами женщин я различаю несколько мужских силуэтов. Паршиво, однако – но не устраивать же пожар, в конце концов, здесь же люди!

– Уходи, ведьма! – цедит гадалка, и народ за её спиной слегка расступается. – Убирайся и не возвращайся больше!

Дальше следует непонятная мне фраза, не то заклинание, изгоняющее ведьм, не то снова ругательство. Идти сквозь толпу мне очень не хочется, магия магией, а если там у кого нож? Хотя «если» – это слишком оптимистично. Впрочем, страха я не чувствую, только досаду за невыполненное задание. И ведь если тут я ничего не узнаю, завтра точно придётся ехать на кладбище…

Руку дёргает вправо, в голове снова, как и при разборках с Кощеевым, возникает ощущение вопроса. Кажется, речь идёт о какой-то запертой двери… Точно, дальняя от кухни комната, и там девушки, молодые, их не хотят выпускать…

Не знаю, кто злится сильнее, я или ящерка. Но стена магического пламени вырастает почти до потолка, вызывая лавину испуганных вскриков и ругани. Гадалка стоит ближе всех, огонь отгораживает её от своих, и я снова ловлю её взгляд, а вместе с ним ощущение страха, ненависти, бессилия…

– Выпустите их, – говорю хрипло и зло. – Или я вызову настоящую ведьму, и она спалит тут всё к лешему.

– Сама сгоришь, – шипит цыганка, но без прежней уверенности.

Я улыбаюсь и качаю головой:

– Вы пытались на меня влиять. Пытались помешать носителю Знака – знаешь, что это? – Ящерка фыркает снопом искр, цыганка отчётливо вздрагивает. – Позови Алмазу. Мы уйдём, и я никого не трону. Иначе…

В дальнем конце коридора слышится шум, и сквозь толпу едва ли не с боем прорывается высокая стройная девушка в красном платье. По платью я её и узнаю, а ещё по пришедшему от Знака ощущению правильности. За спиной первой девушки робко прячется ещё одна, пониже и более пухленькая. Гадалка рядом со мной вдруг разражается потоком ругани, девица в красном отвечает не менее резко, вокруг ахают и шипят – а потом я ловлю взгляд второй девушки…

В голове что-то щелкает. Слова мне по-прежнему незнакомы, но смысл я улавливаю. Речь идёт о некоей Старой Ведьме – по ощущениям именно так, с большой буквы. Старшим цыганкам, которые снова говорят чуть ли не все разом, очень не нравится, что младшие с нею связались, и ещё меньше нравится, что они связались со мной, да ещё притащили в эту квартиру. Алмаза огрызается в смысле, что не боится ни ведьмы, ни магии, учить её больше некому, а провести всю жизнь, гадая глупым курицам на женихов, она не хочет.

Я несколько раз различаю слово «Князь», искажённое акцентом – похоже, наши предосторожности не сработали, и машину всё-таки засекли, да и парни, которые всю неделю опрашивали гадалок, добавили подозрительности. Насколько я могу судить, подпускать полицейских вообще и Князева лично к своим делам цыганки не хотят: «Вцепится как клещ, пока не насосётся, не оторвёшь!»

Девушки явно колеблются, приходится вмешаться самой. Я гашу огонь, вызывая всеобщий вздох облегчения – по крайней мере, примерно так я ощущаю исходящую от них эмоциональную волну.

– Я не из полиции, но я ищу убийцу, – говорю громко. – Старая Ведьма, – надеюсь, речь о Маргарите – может мне помочь. Дайте мне адрес или телефон, и я уйду, и полиция к вам не сунется.

Гадалка оборачивается ко мне, недоверчиво кривит губы. Потом переглядывается с другими. Алмаза задирает подбородок, её подруга смущённо смотрит в пол.

– Мы всё равно уйдём, – говорит Алмаза по-русски. – Вы не посмеете мешать – ни Старой Ведьме, ни Саламандре!

Гадалка сплёвывает на пол.

– Дуры, – говорит она с выражением, но уже без прежнего напора. Потом глядит на меня. – И ты тоже дура, раз связалась с Ведьмой и Князем. Но дело твоё, иди, ищи. И вы, – она прожигает девушек взглядом, – идите. Расскажите ей, раз уж она так хочет в это лезть. Только помни, золотая, против Старой Ведьмы никакой огонь не поможет, ничьи чары не спасут. Иди и не смей возвращаться, а если кто придёт по твоему следу, прокляну!

Последнее слово звучит тяжело и гулко, словно цыганка крикнула в колодец. По спине бегут мурашки, но девушки уже ловят меня за руки и тащат к выходу. Я и сама чувствую, что нужно уходить, и прямо сейчас, иначе помимо недобрых взглядов в спину мне воткнётся что-то материальное.

На улице так светло и свежо, что я на некоторое время зажмуриваюсь и просто дышу. Девушки отпускают меня, я вспоминаю про куртку, но её тут же суют мне в руки.

– Ты прости, – устало говорит Алмаза, пока я одеваюсь. Голос у неё приятный, с этакой томной хрипотцой, и акцент едва заметен. – Я боялась, что придёт кто-то от Князя, решила встретиться у тётки, чтоб свидетели… Богдана отговаривала, но я не думала, что они вот так.

Она сердито машет рукой на окна. Даже не оборачиваясь, я чувствую на себе взгляды, и ящерка под рукавом снова выпускает когти. У соседнего подъезда я замечаю Игоряшу и Сашку и быстро отвожу взгляд. Признаваться, что я, собственно, и есть «кто-то от Князя», мне не хочется, перевожу разговор сразу на нужную тему:

– Я надеялась, что Маргарита будет здесь.

Девушки мотают головами.

– Она не цыганка, – тихо поясняет Богдана, кутаясь в шубку. При дневном свете она оказывается не черноволосой, как подруга, а, скорее, тёмно-русой. – Иногда приходит, помогает, но наши её боятся.

– Запрещают нам с нею видеться, – подхватывает Алмаза. – Ругаются. Но совсем запретить не могут, Старая Ведьма барона от смерти спасла, давно, но ей все теперь должны. И не только за это.

– И чего они, – киваю в сторону подъезда, – от меня хотели?

– Опоили бы, – неуверенно говорит Богдана. – Заставили забыть адрес и имена. Прямо против Ведьмы не пошли бы, не бойся… Знают, что она хочет с тобой говорить. Почему к нам пришла, не к ней?

Вздыхаю и объясняю насчёт не то потерянной, не то украденной карты. Девушки переглядываются.

– Она всегда сама приходит. – Алмаза обводит взглядом заваленный снегом двор, словно надеется, что Маргарита вот сейчас выйдет из-за ближайшего куста. – Приводит в надёжное место, специально для занятий…

– А потом мы забываем дорогу, – признаётся Богдана и тихонько шмыгает носом.

Я открываю рот, но Алмаза меня опережает:

– И мы не знаем, когда она в следующий раз придёт. Но про тебя скажем и про карту. Ты ей нужна, а зачем – не знаем. Вот только смотри, – она тоже косится на соседний подъезд, а потом строго сдвигает смоляные брови, – пока за тобой «хвост», вряд ли она с тобой встретится. Только один на один, поняла? С Князем она связываться не хочет.

Да я бы и сама с ним не связывалась – но не травить же его, в самом-то деле!..

Я снова вздыхаю и пытаюсь выяснить хотя бы то, зачем они приходили в камеру и как её покинули, но Старая, чтоб её, Ведьма весьма профессионально чистит своим подопечным мозги. Похоже, что и впрямь доконтактная. Я бы заподозрила, что цыганки врут – но ящерка не реагирует, а значит, дело наше так никуда и не продвинулось.

Напоследок я диктую Алмазе номер телефона и прошу позвонить, как только удастся свидеться с Маргаритой. Та согласно кивает, а потом вдруг ловит мою ладонь, всматривается в неё и улыбается.

– Тётка права была, – говорит с хитрым прищуром. – Суженый совсем рядом, большая любовь ждёт тебя… Слушай сердце и никого другого не слушай, поняла?

Я недоумённо киваю, девицы снова переглядываются, хихикают и, не прощаясь, уходят. Я слежу, как они идут под ручку, цепляя полами шуб макушки сугробов и ветки кустов, и думаю, что в последнее время развелось очень уж много народу, которому есть дело до моей личной жизни.

И ведь если б была у меня эта самая личная жизнь – или хотя бы время на неё!..

Глава 17. О лилиях, могилах и катке

В магазинчике возле дома я покупаю пару белых лилий. Продавщица без лишних вопросов повязывает на них чёрную ленту, а я пытаюсь решить, нужно ли обернуть их в бумагу, или сдохший от мороза букет для кладбища подойдёт даже лучше.

В конце концов решаю, что везти куда бы то ни было увядшие цветы не слишком-то красиво. Тем более что ехать приходится автобусом – Сашка обещал сестре и матери повозить их по магазинам, – а Валентина Владимировна на робкое замечание о такси легкомысленно отмахивается. Хорошо ещё, что день выходной, но не праздничный, и в сторону кладбища народу едет не слишком много, а то были бы у меня не только подмороженные лилии, но и поломанные. Хочется из чистой вредности думать, что большего Алёна и не заслужила, но…

Смерть действительно всё списывает.

На кладбище снежно и ветрено, сквозь редкие разрывы в облаках нет-нет да и проглядывает солнце. У входа торгуют еловыми венками и искусственными цветами, в том числе и лилиями – вот и стоило возиться с живыми. Гошка высовывает морду из сумки и любопытно таращится по сторонам, пока мы хрупаем по заснеженной дорожке мимо продавцов, мимо будки охраны, мимо сарайчиков с рекламой памятников, мимо обнесённых оградками сугробов с крестами на макушках…

Не люблю кладбища. В этом я, пожалуй, не оригинальна, кто их любит-то? Разве что какие-нибудь оккультные маньяки, тёмные колдуны или вовсе некроманты. Хотя последних зимнее кладбище вряд ли радует – пока откопаешь того, кого надо поднять, всё ценное себе можно отморозить. Возможно, именно поэтому Департамент традиционных практик, как стыдливо именуют в Министерстве специалистов по подобной магии, разъезжается на отдых как раз в январе-феврале. Новички всякий раз приятно радуются, когда в ноябре видят график отпусков, а потом страдают и матерятся, оставаясь в одиночку против толпы граждан, жаждущих выяснить, что имел в виду почивший прадед, когда писал в завещании: «Хрен вам всем!»

Ладно, это всё чушь, лишь бы не думать о том, что впереди.

Валентина Владимировна уверенно ведёт меня на окраину кладбища, к серому корпусу крематория. Нужная могила неподалёку, груда свежих венков выделяется в ряду сугробов с торчащими между ними пиками оградок. Мы осторожно пробираемся по слегка притоптанной тропке и останавливаемся возле белого с серебром креста с датами рождения и смерти. К нему лентой привязано фото в чёрной рамке, и Алёна смотрит с него так светло и радостно, что у меня начинает щипать в глазах.

Чёрт, ей было всего двадцать пять. Была бы я позлее и поциничнее, могла бы подумать, мол, так стерве и надо, не сделает больше никому гадостей. Но у живой стервы хотя бы есть шанс одуматься и исправиться.

Наверное.

Пока я неловко обдираю с лилий бумагу, Валентина Владимировна начинает говорить: здоровается, рассказывает, что девочки вот совсем скоро подъедут, и «а вот Катенька к тебе пришла, она сейчас помогает полиции…». Меня передёргивает. Ещё и поэтому не люблю ходить на кладбища – посетители начинают говорить с памятником, будто с живым человеком, а ты стоишь, как дура, и хочешь сквозь землю провалиться от неловкости. Гошка очень кстати выскакивает из сумки, проваливается по шею в сугроб на соседнем участке и возмущённо верещит, я пытаюсь его оттуда выловить, не потеряв при этом цветы. Оборачиваюсь с драконом в охапке, собираясь извиниться, и едва не роняю его обратно.

Над венками в морозном воздухе переливается зыбкое перламутровое пламя.

Валентина Владимировна ловит мой взгляд, мягко улыбается и продолжает говорить – спокойно, негромко, убаюкивающе. Рассказывает, какие новости на работе, как девочки помогают мне в поиске гадалок, как себя чувствует Сашка: «Нет, милая, что ты, он не сердится, он у нас парень отходчивый». Пламя льнёт к её рукам, будто соскучившаяся по ласке кошка, снежинки на венках сворачиваются каплями, Гошка неодобрительно чихает, но в сумку вернуться не пытается.

– Клади цветы.

Это сказано совсем другим тоном – резким, строгим. Я встряхиваюсь и укладываю лилии у подножия креста, пока Валентина Владимировна удерживает рядом с собой колдовской огонь, но стоит лепесткам коснуться снега…

– Ты-ы-ы!

Пламя взвивается выше. Я отшатываюсь и вскидываю руку в защитном жесте, Гошка взвизгивает, взлетает мне на плечо и пытается пробраться за пазуху. Под рукавом жжётся и колется, с пальцев прямо сквозь перчатку срываются искорки, Валентина Владимировна продолжает говорить, я не понимаю слов, но придерживаю силу. Белое пламя окутывает мою ладонь, от перчатки пахнет палёным, и я снова слышу голос.

«Помоги-и-и… Найди-и-и… Души-и-ит…»

Меня обдаёт волной тоски, обиды, какой-то внутренней боли, от которой хочется кричать. Я покачиваюсь, дышать становится тяжело, на горле будто смыкаются невидимые ладони. В свою очередь стискиваю кулак, собираю пламя в горсть и чувствую, как в центре ладони пульсирует Знак, пытаясь нащупать цель. Здесь есть что-то, чужое и тёмное, смотрит на меня из перламутрового пламени, смеётся, вызывая звон в ушах, и я уже не пытаюсь удержать огонь…

Сила Саламандры расплескивается по венкам таким же прозрачным пламенем. Неприятные ощущения почти сразу проходят, Валентина Владимировна оказывается совсем рядом и мягко давит на мою руку, вынуждая её опустить. Несколько мгновений по венкам ещё пляшут перламутровые язычки, потом всё стихает. Гошка наконец расколупывает мой воротник и ныряет под куртку, едва успеваю придержать.

– Что это было?..

Валентина Владимировна неодобрительно вздыхает.

– У племянника приятель здесь сторожем работает. Говорит – светится по ночам, может, безобидно, а может и до дурного дойти. Мается она, уйти не может, и чую я, на убийцу это завязано.

Я медленно наклоняю голову. Знак тоже это чует, нервничает, и я стягиваю перчатку, провожу ладонью по кресту, по венкам – ящерка не то хочет убедиться, что враг отступил, не то пытается запомнить его получше. Еловые иглы колют пальцы снаружи, магия пощипывает изнутри, и хочется взять мыло и мочалку и оттереть с рук всю эту дрянь…

– А родители ещё отпевание заказывать не хотели, – сообщает Валентина Владимировна, глядя на мои манипуляции. – Мол, сами некрещёные, и она тоже, только из уважения к бабке согласились. Поговорю с ними, если батюшку ещё раз звать не захотят, так хоть некроманта, а то ведь…

Я сглатываю – в горле совсем пересохло – и думаю, что мне бы сейчас очень пригодился вчерашний чай с эликсиром от воздействий.

– А вы… – спрашиваю осторожно, боясь поверить, что она и есть нужная мне ведьма, но Валентина Владимировна мягко качает головой.

– Дар у меня слабенький для таких вот экспериментов. Раз успокою, два успокою, а что на третий раз будет… – Она вздыхает и начинает пробираться между оградками к дороге. – Он у меня уже после пятидесяти открылся, – добавляет через плечо. – Где ж тут силе быть. Хорошо, что ты сегодня пришла. Сила Саламандры чистая, хоть немного, да полегчает ей.

Ящерка под рукавом сидит тихо, значит, не врёт. Я бреду по тропке следом, удерживая под курткой копошащегося Гошку – когда магия притихла, ему, конечно, снова стало любопытно. Сколько же всего может Знак Саламандры – и где, ёлки зелёные, взять полную инструкцию?!

– Вы ведь с ней говорили. Она знает кто?..

Валентина Владимировна выбирается из придорожного сугроба и отряхивает полы дублёнки.

– Не знает, Катюш, – вздыхает она огорчённо. – Или сказать не может. После смерти мало чего остаётся, вот у неё осталась обида. – Она оглядывается на белый крест и добавляет: – Хорошо, что Саша не пришёл. Не знаю уж, была ли там какая любовь, но несчастно влюблённые девицы и после смерти на многое способны.

Я киваю, пытаясь уложить в голове новые факты. Алёна или то, что от неё осталось, просит меня о помощи и хочет найти убийцу. Но какое ей дело до происходящего, если она всё равно уже умерла?..

Валентина Владимировна в ответ на вопрос пожимает плечами:

– Есть разные ритуалы, завязанные на смерть. Я-то мало что об этом знаю, это тебе лучше к Костику обратиться.

Я на миг притормаживаю, пока не соображаю, что она имеет в виду Кощеева. Чур меня от его советов…

– А вы, если что, в полиции можете подтвердить, что она ещё тут?

Она снова пожимает плечами:

– Толку-то от меня… Но если думаешь, что поможет, расскажи своему следователю, вдруг у него специалисты получше найдутся.

– Он не мой, он свой собственный, – ворчу я, вспоминая недовольную физиономию Князева и прикидывая, что и как ему сообщить. Пожалуй, можно так прямо и сказать – коллега уговорила посетить могилку безвременно ушедшей, а та, оказывается, всё до конца никак не уйдёт…

Крепче прижимаю к себе Гошку и решительно отгоняю мысли о привидениях и зомби. Пусть уж действительно Князев возится с этим феноменом, мало мне было прижизненных Алёниных капризов. Очень кстати на дороге показываются чёрный микроавтобус и ещё несколько машин, я стараюсь сосредоточиться на предстоящем разговоре, однако одна мысль успевает зацепиться в голове.

Если Алёна привязана посмертным ритуалом, то кто-то этот ритуал должен был провести. И вряд ли это безобидная гадалка.

А ведь она, как подруга Марины, может и на кладбище сегодня заявиться…

От этой мысли меня пробирает дрожь, но отступать уже поздно. Из автобуса вываливается десяток человек, сбиваются в кучку на более-менее расчищенном пятачке. Из машин тоже начинают выходить люди – эти мне незнакомы, эти тоже, а вон Олеся с девчонками, её муж обещал их подвезти…

Валентина Владимировна подхватывает меня под локоть и тянет в сторону, давая путь толпе. Я набрасываю капюшон, чтоб снизить вероятность узнавания, и застёгиваю воротник, а то ещё Гошка выскочит в ненужный момент. Мимо идут люди с сосредоточенными лицами и букетами, пробираются между оградками, встают вокруг груды венков. Я наконец нахожу взглядом Алёниных родителей: Марина в длинной серебристо-серой шубе и чёрном платке, Григорий в коротком чёрном пальто и с непокрытой головой – а полысел дядя Гриша с нашей последней встречи…

Долго народ не задерживается – положили цветы, сказали по паре слов и обратно, чего мёрзнуть-то зря. Валентина Владимировна, как мы с нею договаривались, отлавливает Ильиных и отводит в сторонку, по пути объясняя насчёт альтернативного расследования и Саламандры. Меня в капюшоне узнают не сразу, зато я успеваю присмотреться к лицам и снова огорчиться приметам приближающейся старости на лице дяди Гриши – уголки рта опустились, щёки обвисли, вокруг глаз и на лбу чётко видны морщинки… Особенно это заметно в сравнении с женой – идеальный макияж на её лице скрывает и возраст, и приличествующую случаю бледность, и следы слёз, если таковые имелись. Выглядит она лет на тридцать пять, не старше, особенно когда улыбается.

А ведь улыбается же.

– … Очень хорошо, – доносится до меня её голос. – Если участвует Саламандра, она выведет всех на чистую воду, сколько было случаев.

Я чуточку приободряюсь – если Ильины доверяют Саламандрам, возможно, не всё так мрачно, как я себе навоображала. Валентина Владимировна упоминает о нескольких вопросах, которые представитель Саламандр хотел бы задать, Марина несколько раз кивает и снова улыбается.

– А лилии вы принесли, да? – говорит она, обращаясь ко мне. – Спасибо, так мило с вашей стороны. Алёночка любила…

Она умолкает, глядя на меня расширившимися глазами. Узнала, стало быть. Я скидываю ненужный уже капюшон и коротко киваю:

– Здравствуйте.

Её лицо под слоем макияжа дёргается и кривится. Выглядит жутковато, словно с кожи вот-вот начнут отваливаться куски штукатурки. Дядя Гриша молча кивает мне и берёт жену под руку, но она словно не замечает.

– Ты! – наконец выдыхает она. – Явилась, значит, дрянь такая, не постеснялась.

Ящерка под рукавом беспокойно царапает кожу невидимыми когтями, и я сама с трудом подавляю желание вызвать магический огонь, столько злобы звучит в голосе Марины.

– Я её не убивала, – говорю твёрдо. – Саламандра…

– Саламандра, ну конечно, – перебивает она, кривя губы. – Вот, значит, в чём дело. Только я понадеялась, что тебя, тварь, спалят с твоим хахалем вместе, а он вон чего выдумал, Саламандрами прикрыться. То-то он тебя на допросе выгораживал! Или не он, а ты сама? Скольким ты там дала, шлюха, за такое-то враньё?! Всей ментовке в три смены?!

Она пытается сделать шаг ко мне, но муж не отпускает.

– Марина, успокойся, – говорит он негромко, крепко удерживая её за локоть. – Катя, уйди. Пожалуйста.

Я ловлю его взгляд, молча киваю и обхожу их по дуге, придерживая под курткой рычащего Гошку – тот не любит, когда на меня орут. Ничего я тут не узнаю, да ещё люди начинают оборачиваться – и они уж точно на стороне скорбящей матери, разбираться не станут…

– Пожалуйста?! – визжит она мне вслед. – Пожалуйста?! Эта сука убила твою дочь, а ты ей «пожалуйста» говоришь! Тварь, да чтоб ты сдохла в муках, да чтоб тебя… Отпусти меня, отпусти, слышишь, я ей собственными руками рожу расцарапаю, глаза её наглые, ишь явилась, с цветочками!.. Что, порадовалась материнскому горю, полюбовалась, а?..

Валентина Владимировна пытается придержать меня за рукав, но я вырываюсь и ускоряю шаг. Может, особо просветлённые натуры умеют успокаивать двинутых истеричек и выяснять у них нужную информацию, а меня изнутри трясёт, и, как бы я ни была уверена в своей правоте, каждое её слово словно впивается в горло, набухает комком. В глазах щиплет от обиды и несправедливости, и можно говорить себе, что она мать и у неё горе, но эта мантра уже не работает – зато хочется визжать в ответ, мол, стерва воспитала стерву, и сама виновата, и пусть живёт с этим…

Валентина Владимировна осталась утешать Марину, но я и не собиралась её ждать, меня-то в кафе никто не приглашал. Так что двигаю в сторону выхода, как назло, мимо толпы, микроавтобуса и машин. Быстро киваю девочкам из канцелярии, стараюсь не задерживаться взглядами на прочих лицах, но кое-кого из Алёниных родственников узнаю. Незнакомцы тоже есть – ухоженные женщины в явно дорогих мехах пробираются поближе к источнику шума, по пути кидая на меня презрительно-злые взгляды, суровые мужчины в возрасте морщатся и глядят в сторону, а один с кем-то ругается по телефону, и я, проходя мимо, успеваю услышать что-то про погрузку и кирпичи. Друзья семьи, видимо, бизнесмены и их жёны.

Потенциальные клиенты нужной мне ведьмы – а может, и она сама тоже там.

Жаль, я не умею невооружённым глазом определять людей с даром. Пробую абстрагироваться от воплей за спиной и спросить мнения Знака, но выходит плохо – спалить кого-нибудь ящерка вполне готова, но на конструктив рассчитывать не приходится. Значит, придётся всё-таки поделиться информацией с Князевым, как-то сляпать правдоподобную причину для допроса Морозова. Может, на Особый отдел всё свалить? Типа им показалось подозрительным, что товарищ в последнее время много общался с покойной, решили расспросить с применением спецсредств в моём лице, вот он и ляпнул про подругу-ведьму.

Очень интересно, кстати, с чего бы Марина решила, будто у меня с капитаном что-то есть. Просто выдумать от злобы можно и не такое, но на фоне откровений Кощеева это уже выглядит не просто совпадением. Гадалка, что ли, подсуетилась и выдала версию? Ей-то от себя подозрения отводить надо…

За размышлениями добираюсь почти до выхода с кладбища, останавливаюсь, чтобы пропустить чересчур разогнавшуюся машину, но та неожиданно тормозит рядом.

– Катя. – Дядя Гриша открывает пассажирскую дверь, за рулём я замечаю того мужика, который договаривался про кирпичи. – Постой.

Стою, куда деваться – от машины я не убегу. Впрочем, недовольные мужики вызывают во мне куда меньше эмоций, чем истеричные бабы, даже ящерка притихла. Гошка всё-таки выбирается из-под куртки, и я пересаживаю его в сумку, чтобы не драл воротник когтями.

Дядя Гриша тем временем вылезает из машины и подходит ближе.

– Извини. Марина не в себе, всю неделю рыдает, и сегодня с утра тоже, часа два… Ну, сама понимаешь.

Я добросовестно киваю, не поднимая глаз. Понимаю, конечно, сама бы на её месте наверняка рыдала… Хотя это и не повод бросаться на людей.

– Ты правда… – Он на миг умолкает, словно подбирая слова. Ну, если и он сейчас ляпнет что-то про Князева… Я вскидываю голову, и все мысли, похоже, так явственно отражаются на лице, что собеседник делает шаг назад. – В смысле… Правда, виделась с Саламандрой? Марина хочет сейчас же ехать к Камню разбираться…

Я молча тяну рукав вверх. В куртке это неудобно, но ящерка милостиво спускается на запястье, и по её спине бегут искры, заметные даже при ярком дневном свете. Ясно, чего он примчался – если Марина попробует обвинить меня, её саму спалят к чертям собачьим.

И поделом.

– Ясно. – Дядя Гриша кивает, и я жду, что он свалит с дороги, но он неожиданно строго смотрит мне в глаза. – Что-то удалось выяснить?

Я красноречиво кошусь через плечо – мол, вот такие у меня источники информации. Он в ответ кривится и зло щурится.

– У меня погибла дочь и сходит с ума жена, – напоминает он. – Я верю Саламандрам, но я хочу знать, какая сволочь в этом виновата. Ты, конечно, имеешь право обижаться…

Я вздыхаю и первой отвожу взгляд. Имею – но кому от этого станет легче?..

– У нас есть версии, но пока маловато доказательств.

– Я могу помочь?

Я снова смотрю ему в глаза, прикидывая, стоит ли говорить о привороте. А впрочем, их семейные отношения меня не волнуют, мне убийцу искать надо.

– Алёна на прошлой неделе подлила парню с работы приворотное зелье, – говорю по возможности ровно. – Сильное, нелицензионное. И под большим секретом проговорилась свидетелю, что зелье брала у матери, а той его сделала подруга. Можете узнать кто?

Дядя Гриша на миг замирает, открывает рот, словно хочет выругаться, потом резко и зло двигает челюстью, становясь похожим на сердитого бульдога.

– Подруги эти… – Он смотрит в сторону и сплёвывает. – Ладно. Давай номер, если что узнаю, позвоню.

Ну, хоть что-то. Я диктую цифры голосовому помощнику в его телефоне, надеясь, что не ошиблась. Если зелье подливали именно ему, то против объекта своих чувств он пойдёт вряд ли, а вот сдать мой интерес той самой подруге может запросто. С другой стороны, князевские подручные и так половину городских ведьм на уши поставили…

– Только не говорите никому, – прошу на всякий случай. – И ей, – киваю в сторону крематория, – тоже лучше не надо.

Дядя Гриша сумрачно кивает и прячет телефон.

– А ты давай, – говорит, – ищи. Держи, на всякий случай.

Я беру протянутую визитку, а он вдруг ловит мою ладонь обеими руками и просительно заглядывает в глаза.

– Кать… Я понимаю, что детали расследования раскрывать нельзя, секретность, всё такое. Но я хочу знать, что происходит. Хотя бы в общих чертах. Звони, хорошо? И если нужна будет помощь, тоже звони.

Я осторожно киваю и тяну ладонь из его захвата. Он отпускает не сразу, глядит на мою перчатку, сдвигает брови. Я тоже гляжу – на сером кожзаме отчётливо выделяются тёмные, будто обгорелые пятна. Ну Алёна, блин…

– Ты не куришь ли, часом? – вдруг интересуется дядя Гриша. Я поднимаю взгляд, он вымученно улыбается и грозит пальцем. – Смотри, отцу расскажу.

Гошка высовывает нос из сумки и фыркает, и мне тоже хочется фыркать. Времена, когда сосед дядя Гриша мог пожаловаться на моё поведение папе, давным-давно прошли, но на какие-то пару секунд я чувствую себя маленькой девочкой в мире, полном добрых взрослых.

Вот только взрослая теперь я, и жаловаться на поведение чужих дочерей тоже мне.

Коротко рассказываю насчёт пламени на могиле, предположениях Валентины Владимировны и её предложении насчет батюшки или некроманта, что больше нравится.

– Ей там плохо, – добавляю в конце, и он дёргается, словно от зубной боли. – Я почувствовала… В общем, не затягивайте.

Коротко киваю на прощание, обхожу машину и топаю на выход.

– Спасибо, – доносится из-за спины.

Не оборачиваясь, киваю снова. Дверь машины хлопает, заводится мотор, любящий муж отправляется утешать любимую жену, а мне вдруг становится тоскливо до одури. Наверное, просто устала – сначала магия эта, потом Маринина истерика, потом разговоры, а впереди холодный неудобный автобус, к кладбищу самые древние модели ходят, и хорошо, если будет где сесть, а то ведь набьётся полный салон бабок… Не то чтобы я не уважала старость, но как же хочется полчаса до дома ехать сидя, и лучше не в автобусе, а в машине с печкой, и чтобы кто-то выслушивал мои жалобы на этот долбаный день, говорил, что всё будет хорошо, а в особо тяжкие моменты – обнимал и гладил по голове…

Гошка высовывает морду из сумки, тычется носом мне в ладонь. Я спохватываюсь, оглядываюсь и понимаю, что если вотпрямщас не перестану себя жалеть, то на автобус не успею – вон он, подъезжает к остановке. Вероятность ещё полчаса ждать на морозе следующего весьма бодрит, и я бегу по сугробам, на ходу разыскивая в карманах мелочь на проезд.

Я – сильная.

Я – самостоятельная.

Я справлюсь.

* * *

Сашка звонит часа через три. Я уже успела принять горячий душ, высушиться, пообедать и устроиться на диване с пледом, чашкой чая, коробкой конфет и твёрдым намерением не вставать до самого вечера. Но на вопросы приходится отвечать, и, как бы уютно мне ни сиделось, дневные впечатления снова пробивают брешь в моём спокойствии. Я честно стараюсь не превращать рассказ в жалобы, но Сашка что-то такое всё равно улавливает.

– Ясно, – говорит он деловито. – Щас приеду. У тебя, кстати, какой размер ноги?

– Тридцать восьмой, а что?..

Но в трубке снова звучит короткое «ясно», а потом короткие гудки. Любопытство оказывается сильнее усталости, и я выбираюсь из-под пледа с намерением поставить для потенциального гостя чайник. И конфеты вроде бы ещё остались…

Однако Сашка к чаепитию не расположен.

– Собирайся, – заявляет он с порога. – Гошку лучше в рюкзак, а чай давай в термос… Есть у тебя термос? Иди, одевайся, я сам заварю.

Я только хлопаю глазами, глядя, как он по-хозяйски швыряет куртку на тумбочку, подхватывает выскочившего навстречу дракона и проходит на кухню, попутно рассуждая, что в любых дружеских отношениях должен быть элемент дружеской же поддержки, а если кто-то хандрит, его надо расшевелить и обеспечить позитивными эмоциями, поэтому мы сейчас поедем…

Куда-куда?!

– Соколов, – говорю, кое-как найдя дар речи, – ты всё-таки охренел. Какой ещё каток?

– Центральный, на площади, – поясняет этот маньяк. – Нет, ну была бы ты парнем, можно было бы потащить тебя в бар, но волочь в бар печальную даму… Короче, не то. А тут Виталька со своей девушкой собрался покататься, и меня за компанию позвал, а Лерка с нами не хочет, но коньки у неё как раз твоего размера…

… Нет, кажется, я совершенно не самостоятельная. Мало того что вот этот тип мною вертит как хочет, так ещё и со стоянием вообще у меня проблемы… Ой, мамочки!

Вцепляюсь в ограждение катка, перевожу дыхание. Уже почти стемнело, над площадью гремит музыка и моргают фонарики, радостные люди носятся туда-сюда, кто по одному, кто парами. Виталька со своей девушкой уже куда-то умчался – они оба на коньках держатся отлично, вроде даже в какую-то секцию ходят. А я на них могу только стоять, и то, кажется, недолго… И зачем только этот лёд такой скользкий!..

– Сашка, ты маньяк, – говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я на коньки вставала в последний раз в школе, с подружками, раз пять грохнулась и поклялась себе, что больше никогда. Как ты меня сюда затащил вообще?..

Он ухмыляется, отбирает у меня рюкзак с драконом и перевешивает его на себя.

– Да тут всё просто, вот смотри – ноги ставишь так…

Мимо проносится какой-то лихач, Сашка пошатывается, и я задерживаю дыхание – вот как грохнется сейчас, да прямо на Гошку… Но он всё-таки не падает.

– А ты точно сам умеешь? – интересуюсь подозрительно.

– Я?! – Сашка подбоченивается. – Да я на этом деле кошку съел! Давай, отцепляйся, не стоять же тут весь вечер!

Я смеюсь от неожиданности, теряю бдительность, и он оттесняет меня от ограды. Я охаю и вцепляюсь теперь уже в него.

– Почему кошку-то?

Он ухмыляется и пытается развести руками – получается не очень, потому что на правой руке вишу я, и мы едва удерживаем равновесие. Сашка перехватывает меня поудобнее, его рука бессовестно ложится на мою талию, но я даже не могу возразить, потому что так, кажется, и впрямь устойчивее.

– Собаку жалко. А вот Глафирку, заразу, давно пора не то в суп, не то на воротник!..

Дальше следуют жалобы про шерсть, требования корма в пять утра, наглую полосатую морду, спихивающую хозяина с подушки и пытающуюся умывать оного шершавым языком… Я хихикаю, потом хохочу и тоже что-то рассказываю про Гошкины повадки, а ехать действительно просто, особенно если меня крепко держать. Мы несёмся куда-то в вихре цветных пятен и редких снежинок, и мне вдруг становится хорошо-хорошо, и все проблемы остались за пределами ледяного квадрата, и я уже совсем не боюсь упасть…

А когда я всё-таки пытаюсь упасть, он меня ловит, прижимает к себе и…

Целует.

– Ватсон, – говорю я, когда течение времени восстанавливается и реальность приобретает более привычный вид, чем облако разноцветных искорок, – у нас тут суровый детектив, между прочим. А вы чересчур много себе позволяете.

Сашка тихо смеётся, обхватывает ладонями моё лицо, и я вцепляюсь в его запястья, потому что коленки дрожат.

– Отнюдь, – хрипло возражает он, и от самого звука его голоса по спине бегут мурашки. – Я позволяю себе куда меньше, чем мог бы и хотел.

А потом… Потом мы опять целуемся. И катаемся, и щёки горят от мороза, и мы пьём кофе со сливками и карамелью, и едим сладкую вату и пончики, и снова хохочем над какой-то ерундой, и Сашка покупает мне огромный разноцветный леденец на палочке, и это тоже почему-то ужасно смешно, а у Гошки вся морда в сахарной пудре, и он смешно облизывается, далеко вытягивая длиннющий язык, а потом мы едем домой, и пытаемся попрощаться у подъезда, и снова целуемся, и я вдруг понимаю, что чёрта с два он сейчас уйдёт, а я, кажется, и не против…

А потом у меня звонит телефон.

– Екатерина Павловна, – вкрадчиво говорит Князев, не утруждая себя приветствием, – а расскажите, пожалуйста, чем таким вы сегодня занимались, что мне сегодня три раза звонила Ильина, в смысле, мать её?

Вот уж действительно, мать её!..

Волшебство разбивается, как упавшая с ёлки стеклянная игрушка, я почти слышу звон осколков по полу. Начинаю нехотя объяснять про кладбище и Алёну, надеясь, что разговор закончится быстро, но капитану, как всегда, нужны подробности. Сашка сперва слушает, потом вздыхает, поджимает губы, кивает, ждёт ещё немного…

А потом изображает улыбку, пожимает плечами, мол, всё он понимает, быстро чмокает меня в щёку, отдаёт рюкзак с драконом и уходит к машине. Я стою у подъезда с телефоном возле уха, смотрю, как зажигаются фары, как машина откатывается назад, разворачивается, плавно трогается с места…

– Алло, Екатерина, меня слышно?..

Да чтоб тебя, заразу, лучше б любовнице своей позвонил. Хотя если она у него и была, он её наверняка задолбал – не подколами, так дурацкими вопросами.

– Слышно, Олег Андреевич. Так вот, я поговорила с Григорием Ильиным…

У нас тут, между прочим, суровый детектив и никакой романтики.

Только что ж так погано-то на душе, а?..

Глава 18. О тайнах, хамелеонах и красоте

Воскресное утро начинается довольно поздно с телефонного звонка. Некоторое время я сонно слушаю мелодию, прикидывая, кто может звонить и с кем мне меньше хочется разговаривать – с Князевым, который и так вчера испортил вечер, или с Сашкой, которому теперь будет сложно доказать, что надо ждать с отношениями до конца расследования. Оно, конечно, ничего и не было фактически…

Да ладно, кого я обманываю. Но второй раз я на каток и конфетки не куплюсь, вот.

Телефон умолкает на полминуты и принимается звонить снова. Я тянусь к тумбочке, гляжу на экран – и резко просыпаюсь.

– Я уточнил по твоему вопросу, – произносит в трубке дядя Гриша ещё до того, как я говорю «алло». – Нужно встретиться. Через час в кафе «Шарада» на Октябрьской, приезжай, поговорим.

Я даже не успеваю ответить, как он кладёт трубку. Некоторое время таращусь на экран, потом лезу в сеть выяснить, где та самая «Шарада» вообще находится. Ох, ёлки, это же через полгорода тащиться…

Отбрасываю одеяло на сладко дрыхнущего дракона и бросаюсь в ванную, пытаясь спросонья сообразить, что нужно сделать сначала – умыться или накраситься. В комнате вновь звенит телефон, но разговаривать с зубной щёткой во рту я не могу в принципе, только злобно думаю, что надо поставить отдельную мелодию на каждого абонента. А некоторых вообще закинуть в чёрный список, нервы целее будут!

К счастью, у Князева сегодня выходной – а если Сашка хотел продолжения вчерашней темы, то сам виноват, нефиг было сбегать.

– Привет, подбросишь на Октябрьскую, срочно? Ильин звонил, предлагает встретиться.

Сашка откашливается – видимо, «доброе утро» не в то горло попало.

– Через десять минут буду, – отвечает он мрачно и тоже отключается.

Я пару секунд чувствую раскаяние – со стороны, наверное, может показаться, что я бессовестно эксплуатирую парня, пользуясь его романтическим настроем. Потом гляжу на часы, и совесть уступает место панике – мне ж одеваться ещё!

В процессе я лихорадочно обдумываю предстоящую встречу и, поколебавшись, кладу в сумку кощеевское яйцо. Если дядя Гриша под приворотом, то раскрывать все тайны он вряд ли станет. Не то чтобы мне сильно интересны его взаимоотношения с женой, но вдруг найдётся зацепка насчёт убийцы? Как бы ещё так незаметно подлить сыворотку, чтобы он точно её употребил…

А впрочем, мне есть с кого брать пример.

– Отвлечёшь его, – инструктирую Сашку по дороге. – Можешь, не знаю, выразить неудовольствие, что его дочь тебя до реанимации довела…

Сашка притормаживает перед светофором и кривится:

– Ещё предложу ему иск за моральный и физический ущерб предъявить, ага. Тебе надо, чтоб он показания дал – или чтоб сбежал со скандалом?..

– Ну, тогда сам что-нибудь выдумай, – огрызаюсь я. – Вспомни, что там тебе Морозов наговорил, пока Алёна стаканчики меняла… – Сашка корчит ещё более скептическую рожу, и я закатываю глаза. – Да можешь вообще ничего не говорить, постоишь с трагическим всепрощающим видом, пусть у него совесть сама проснётся!

Он выдаёт расплывчатое «угу», потом вдруг хмыкает и подкручивает громкость магнитолы. Я разбираю слова песни, в которой однофамилец капитана эмоционально обещает прыгнуть со скалы – мол, «тогда поймёшь, кого ты потеряла». Ох уж эти мне намёки…

– «Ведьму и осла» послушай, – бурчу вполголоса из чистой вредности. – Силой я наделена, но на беду любовь моя обречена, всё такое.

Он пожимает плечами, но как раз в этот момент загорается нужная нам зелёная стрелка, и спорить становится неудобно. Повернуть, переехать трамвайную линию, ещё два квартала прямо, найти место для парковки…

«Шарада» занимает первый этаж трёхэтажного дома. Фасад облицован чёрной и белой плиткой, высокие окна затянуты зеркальной плёнкой. Внутри тоже преобладает монохром: пол и мебель чёрные, потолок и стены белые с зеркальными вставками. Цвета добавляют только редкие посетители, и то не все – дядя Гриша в своём пальто удачно сливается с интерьером. Я ловлю себя на желании взять Сашку за руку, но вместо этого стискиваю в кармане яйцо с сывороткой. Кощеев говорил, что хватит пары капель – что ж, проверим.

К счастью, дядя Гриша уже заказал себе кофе. Крошечную чашечку на чёрной столешнице почти не видно, но зато она удачно стоит на краю, и для диверсии мне хватает нескольких секунд, за которые мужики обмениваются рукопожатием и оценивающими взглядами.

– Тот самый Саша, значит. – Дядя Гриша хмурится, потом пытается приветливо улыбнуться. – Ты не сердись на Алёнку. И если что нужно, на лекарства там…

– Обойдусь, спасибо, – бурчит Сашка и тут же отворачивается к подошедшей официантке в чёрно-белом клетчатом платье. – Девушка, можно чаю? С бергамотом?..

Я скидываю куртку и тоже заказываю чай – кофе в последнее время очень чётко ассоциируется с магией. Стоило бы и завтрак заказать, но это позже, сперва – разговор. Так что к заказу я добавляю несколько печенек для Гошки, чтобы не лез на стол, и, не вынимая из сумки телефон, включаю запись. В суде такая не прокатит, но мне хочется иметь возможность переслушать разговор, если вдруг что забуду.

Кстати, есть вероятность, что у собеседника тоже где-то припрятан диктофон. Потому что сперва он принимается выяснять, при чём тут вообще зелье и каким образом это относится к убийце – приходится очень аккуратно следить за формулировками. Упираю на то, что Сашкина аллергия и результаты анализов могли привлечь внимание полиции к изготовителю зелья, хотя в процессе разговора осознаю, что убийство-то как раз привлекло ещё больше внимания. Но другой версии у меня всё равно нет, и, даже если нужная нам ведьма не убивала, всё равно стоит её найти.

Дядя Гриша сосредоточенно кивает и крутит на полированной поверхности стола кофейную чашечку, не пытаясь пить. Я умолкаю и берусь за свой чай, усилием воли отгоняя мысль, что туда тоже могли что-то подлить – не зря ж наш свидетель явился в кафе раньше времени, мог и на кухню зайти, и взятку кому-то дать…

Кажется, у меня развивается паранойя.

– Ну хорошо, – говорит наконец дядя Гриша и всё-таки отпивает свой несчастный кофе. – Зелье действительно есть. Но я не хочу, чтобы эта информация стала известна посторонним, поэтому предупреждаю сразу – всё должно остаться между нами двумя.

Он выразительно косится на Сашку, тот делает морду кирпичом. Несколько мгновений они смотрят друг на друга, потом дядя Гриша вздыхает и поправляется:

– Ну хорошо, тремя.

Он вытаскивает из кармана нечто, напоминающее полированную каменную полусферу с антеннкой и кнопкой, включает – и я каким-то шестым чувством улавливаю движение магии вокруг нашего столика.

– Сфера тишины, – поясняет он. – Для особо важных переговоров. Никто за пределами купола ничего не услышит, средства записи внутри не работают.

Я пожимаю плечами, стараясь не выдать разочарования. Ладно, постараюсь слушать очень внимательно – и опять ведь ничего нельзя говорить Князеву, что ж такое…

Ладно, к делу.

– Алёна действительно брала зелье у Марины? – Я дожидаюсь кивка и некоторое время подбираю слова. – И зачем… В смысле, она его кому-то… подливала?

– Да. – Дядя Гриша смотрит на меня, спокойно и уверенно. – Мне.

Чтобы сформулировать следующий вопрос, слов не хватает – все силы уходят на то, чтобы не переглядываться с Сашкой. А дядя Гриша невесело улыбается, отпивает ещё кофе и принимается рассказывать.

… Женился он по любви и об измене никогда не думал. Алёнка родилась слабенькой, болезненной, и первый год на мужа у Марины не хватало ни времени, ни внимания. Григорий всё понимал, поддерживал, не упрекал, тем более что сам хотел детей и надеялся, что удастся уговорить жену помимо дочери ещё и на сына. Но тут как-то так совпало – тяжёлая рабочая неделя, корпоратив, крепкий алкоголь, весьма настойчивая секретарша с недвусмысленными намёками, чей-то болтливый язык…

Она сказала, что это предательство, что не простит никогда. Собрала вещи, свои и дочери, уехала к родителям. Он полгода уговаривал, умолял, бросил пить и обещал при необходимости уволить из фирмы вообще всех женщин, а не только злосчастную секретаршу, но жена глухо держала оборону. До тех пор, пока не выставила условие.

– … Сказала, что полностью доверять мне не может, но есть у неё подруга, которая делает приворотные зелья. – Дядя Гриша тяжело вздыхает, залпом допивает кофе и щелчком пальцев подзывает официантку, а мы всё-таки переглядываемся.

Элементали пришли пятнадцать лет назад – а зелье, выходит, появилось намного раньше. Похоже, мы и впрямь имеем дело с доконтактной ведьмой…

Дядя Гриша получает новую чашку, некоторое время задумчиво в неё смотрит, потом продолжает рассказ. На зелье он согласился, хотя и не сразу. Сперва думал – глупости, лишь бы жена была спокойна. Посторонних женщин к себе не подпускал, хотя приятели и посмеивались: у всех в секретаршах длинноногие модели, а у него – хлипкий очкарик с бухгалтерским образованием. Впрочем, когда очкарик помог шефу разобраться с махинациями конкурентов, смеяться перестали, а с блажью насчёт строгой верности жене смирились, даже зауважали.

Отношения в семье стали почти идеальными, Алёнка подросла, болезни её как-то сгинули. Марина вскользь упоминала, мол, всё та же подруга помогла, но Григорий только пожимал плечами – в мистику он не верил. Разве что однажды в шутку уточнил, не может ли подруга помочь и со вторым ребёнком, но тут уже помрачнела жена и быстро перевела разговор на другое. Тема была и впрямь болезненной – детей хотели оба, несколько раз Григорий даже отмечал у жены первые признаки беременности, но всякий раз надежда оказывалась ложной. Не помогали ни врачи, ни святые места, которые Марина взялась посещать от отчаяния, ни деревенские бабки…

А потом пришли элементали – и магия тоже не помогла. Верить в неё Григорий по-прежнему не хотел, тем более что его деятельности перемены коснулись не сразу. Но спустя несколько лет поверить пришлось всем.

– … У приятеля история случилась… Неприятная. – Дядя Гриша морщится, словно не желает вспоминать. – Ни с того ни с сего взял, развёлся с женой, оставил двоих детей, женился на молоденькой. Это ладно, седина в бороду – бес в ребро, но потом он весь бизнес на неё перевёл, тут уж мы с мужиками забеспокоились – работать-то с нею нам потом придётся, все ж контрактами связаны. Решили собраться, поговорить, выяснить, что да как… – Он поджимает губы, некоторое время молчит, и я без слов догадываюсь.

Не успели.

Приятеля нашли за городом в болоте, даже каких-то парней отыскали, которые якобы всё дело провернули. У молодой жены, естественно, стопроцентное алиби, знать ничего не знала, с убийцами незнакома, но раз такое дело, то бизнес она лучше продаст от греха подальше. И продала, главным конкурентам почти за бесценок, а сама с новым мужем свалила куда-то в Италию. Друзья погибшего поскрипели зубами, поматерились, но делать было нечего, пересмотрели контракты, стали работать дальше.

Тогда ещё преступления, связанные с магией, не были выделены в отдельную главу Уголовного кодекса и полиция мало что могла. Но Григорий в совпадения верил ещё меньше, чем в мистику. Он задал вопрос жене, та поехала к подруге…

И вернулась с квадратными глазами.

– … Приворожили его, – вздыхает дядя Гриша. – Сильный, сказала, приворот, иначе не повёлся бы. Велела проверить, не появлялось ли в моей конторе в последнее время новых девочек, а у меня как раз чертёжница пару месяцев как пришла, и ведь точно, паскуда, глазки строила, и мне, и заму, и тот вроде даже вёлся, что ему, неженатому…

… Зама успели перехватить до того, как он, очарованный красотой дамы сердца, успел передать конкурентам документы с корпоративной тайной. Ведьма что-то поворожила с его кровью, определила приворот, расколдовала, сказала, что легко отделался. А ещё легче отделался сам Григорий – потому что приворотное зелье, которое она, ведьма, для его жены варит, мощности такой, что все прочие привороты исключает на раз.

Чертёжница, увы, успела сбежать, конкуренты притихли. А Григорий, подумав, обрисовал ситуацию друзьям, параллельно попросив Марину провести беседу с их жёнами. Дамы согласились сразу, мужчин пришлось немного поуговаривать, но заканчивать свои дни в болоте не хотелось никому.

– … Ведьма тоже согласилась. Но поставила условие – мол, никто из мужей не должен знать, кто она такая, даже имени, мало ли что. А если кто проболтается, тому она приворот обратит так, что муж сам уйдёт, без всяких конкурентов. И вот у них уже лет десять такой типа клуб по интересам. – Дядя Гриша морщится и смотрит в сторону окна.

Я некоторое время обдумываю услышанное, потом достаю из сумки список Настасьи с фамилиями и адресами.

– Эти?..

Он смотрит в листок, потом – недоверчиво – на меня.

– Откуда…

– Корпоративная тайна, – вздыхаю я. – Но ведьмы здесь, как я понимаю, нет?

Он качает головой, некоторое время молчит, а потом достаёт из кармана небольшую карточку типа визитной, чёрную с россыпью цветных завитушек, и крутит в руках. Я чувствую, как под рукавом оживает ящерка, и Гошка отрывается от печеньки и тянет любопытный нос – снова чует магию?

– В последнее время, – с некоторым усилием произносит дядя Гриша, – Марина брала Алёнку с собой на эти их посиделки. Они обычно раз в месяц встречаются, типа девичник, все дела. – Он постукивает по столу ребром карточки. – В прошлый раз Алёнка вернулась радостная, болтала без умолку, что вот теперь-то у неё всё сложится, и любовь и счастье… – Он осекается, сглатывает, отпивает кофе и на миг закрывает глаза. – Я слышал, как они разговаривали с Мариной, Алёнка хотела к этой ведьме и подруг пригласить, чтоб им тоже погадали, а Марина отвечала, что Элис кому попало гадать не станет, только по рекомендации своих, и что пригласить можно только одного человека, передав ему свою карту после определённого срока. Вот, мол, сейчас Алёнка замуж выйдет, а лет через сколько-то сможет привести и свою дочку…

Он вздыхает, шумно, прерывисто, и кладёт на стол карточку. Завитушки на ней глянцево переливаются, движутся и складываются в изображение хамелеона, потом распадаются и собираются в буквы VIP platinum, потом появляется название.

Салон красоты «Хамелеон». Да уж, вряд ли Князев искал гадалку тут.

– Марина мне ничего не говорила, конечно, да я и не спрашивал, – продолжает дядя Гриша, справившись с эмоциями. – Но расходы-то по карте я вижу, она этот салон регулярно посещает, и подружки её тоже. Я проверил по базе, действительно, салон, процедуры всякие, косметика, у хозяйки лицензия на это дело, никаких гаданий. Цены там – о-го-го, я сравнивал с другими, но и результат, как говорится, налицо.

Я понимающе киваю – результат действительно хорош, видно и по самой Марине, и по её подругам, бывшим вчера на кладбище. Вот только зачем ведьме, сохранившей Ильиным и семью, и бизнес, убивать их дочь? Тем более что следов зелья в самом салоне духи не нашли, а значит, не нашла бы и полиция…

Вот разве что предположить, что убийца не ведьма, а кто-то из её клиенток – ведь проболтаться Алёна могла не только об изготовительнице зелья, но и о семейных тайнах материных подружек.

Дядя Гриша трёт лоб и заглядывает в свою чашку.

– Не собирался я тебе всего этого рассказывать, – признаётся он, – но…

– Иногда бывает нужно выговориться, – сочувственно говорю я, касаясь его руки, и быстро перевожу тему: – А где вы взяли карту?..

Он отвлекается от чашки, хмурится, потом растирает лицо ладонями.

– У Алёнки в комнате. Марина туда неделю не заходит, чуть что в слёзы, а домработница всё оставляет как есть, только все зеркала позавешивала… – Он качает головой, потом снова глядит в чашку. – Я… говорил вчера со знакомым спецом, ездили ещё раз на кладбище… Сказал, трогать ничего не будет и мне не советует. Сложное там что-то, что распутать может только тот, кто накладывал, чуть не так пойдёт – полкладбища подняться может, лучше подождать месяца два-три, пока само не рассосётся. Я следователю позвонил, говорю, привлекайте любых специалистов, деньги выдам, а он мне – «разберёмся»… Может, и разберётся, кто его знает. Но если два-три месяца…

Он просительно заглядывает мне в глаза. Я вспоминаю перламутровое пламя над могилой, бьющее по нервам ощущение тоски и безысходности, и ёжусь. Никому бы такого не пожелала, даже Алёне.

Сашка берёт карту, крутит в руках, потом суёт её под нос Гошке – тот сперва фыркает, потом негромко рычит.

– Хамелеон. – Сашка многозначительно тычет пальцем в рисунок. – А у подруг вашей жены ручных драконов нет, случаем?..

Приходится упоминать о следах когтей на теле и следах препарата в крови. Дядя Гриша озадаченно сдвигает брови и шевелит губами.

– Нет, – говорит он наконец. – Там из домашних животных только кошки у Арсеньевых, а у Димки Филимонова борзые. Драконов точно ни у кого нет, я бы знал.

Сашка кивает и кладёт карту на стол. Я прикидываю, что ведьма, способная на сильный приворот до Контакта, могла и не пользоваться современными препаратами – с такими способностями наверняка можно сварить нужный состав самостоятельно. Однако это всё лишь предположения, которые только предстоит проверить. И ведь за зелье-то ведьме ничего особенно не грозило, учитывая, что все клиенты соглашались на приём добровольно, а Сашка хоть и попал в реанимацию, но выжил. Ну штраф бы влепили, ну запретили подобную деятельность – хозяйке салона красоты, по идее, ни горячо, ни холодно от такого запрета, если кто и огорчится, так как раз клиентки…

– Я не знаю, точно ли это она, – говорит дядя Гриша, словно прочтя мои мысли. – И дальше бы не лез бы во все эти бабские штучки, пусть бы считали себя хоть волшебницами, хоть добрыми феями, без которых у мужей всё развалится к хренам…

– Но вы хотите найти убийцу, – заканчиваю я. Он кивает.

– Понятия не имею, кому и чем могла помешать Алёнка, – признаётся он после паузы внезапно севшим голосом. – Ну, то есть да, характер у неё… Сама знаешь, конечно. Но чтоб убивать… Должно быть что-то ещё, точно должно быть!..

Я киваю. Что-то должно – но это ещё предстоит выяснить.

Дядя Гриша допивает кофе, расплачивается, желает нам удачи и уходит, в который раз попросив звонить, если что. Мы дружно решаем, что расследование расследованием, а кушать тоже хочется, поэтому заказываем ещё чаю и блинчиков с разными начинками. Для Гошки официантка приносит отдельное блюдце с мелко накрошенным блином, политым сгущёнкой, и присаживается на корточки рядом с ним посюсюкать и поумиляться, как дракон уплетает угощение. Тот воспринимает внимание к себе вполне благосклонно, урчит и облизывает нос тонким языком. А я прикидываю, что если наша версия верна, то ведьмин невидимый дракон должен был самостоятельно проникнуть в здание, оцарапать нужного человека в нужный момент да ещё уволочь именно нужный флакон. Неужели Гошку тоже можно научить такому?..

Надо поинтересоваться у заводчицы, где в городе есть курсы для драконов и их хозяев.

Наконец официантка возвращается к работе, а мы получаем возможность обсудить полученную информацию. Первым делом лезем в сеть и выясняем, что салон «Хамелеон» находится от нас буквально через улицу. Я-то думала, зачем дядя Гриша выбрал такое отдалённое кафе…

– Парикмахерские услуги, маникюр, макияж, омолаживающие процедуры, массаж… – зачитывает Сашка. – О, смотри, тут ещё магазин прикручен!

Я заглядываю в экран его телефона. Приворотными зельями тут, конечно, не торгуют – уходовая и декоративная косметика, духи, какие-то травяные чаи. Цены действительно о-го-го, но под каждой позицией напоминается, что госпожа Элис, потомственная ведьма, создаёт косметику по личным рецептам с применением новейших технологий и травы чуть ли не сама выращивает. Несмотря на цены, восторженных отзывов много, что в магазине, что в гостевой книге самого салона.

– Про клиентов с платиновыми картами ничего не сказано, – разочарованно отмечает Сашка, пролистав сайт до конца. – Только золотые и серебряные предлагают приобрести. И самой Элис среди мастеров нет.

Я киваю – платиновые карты, видимо, имеют лишь те самые подруги из клуба. Ну и мы теперь тоже. Интересно, хватит ли одной карты, чтобы встретиться с хозяйкой лично? И что ей говорить, если спросит, откуда взяли? Кошусь за окно – салона отсюда не видно, но, если верить навигатору, он действительно в двух шагах. Если б пришлось ехать на другой конец города, я бы ещё сто раз подумала, а ещё лучше – свалила заботу на Князева, но совсем ведь рядом, можно же провести небольшую разведку? К тому же вдруг Марина всё же обнаружит отсутствие карты и предупредит подругу, а та возьмёт и исчезнет из города…

Осторожно высказываюсь в том смысле, что хорошо бы зайти в салон сейчас, в глубине души надеясь, что Сашка начнёт меня отговаривать. Но он, к моему удивлению, с энтузиазмом кивает.

– Князеву ты ничего не можешь рассказать, мы же обещали: – Он кивает в сторону выхода, имея в виду дядю Гришу. – К тому же его оперов весь город знает, а самого его тем более. Ты, кстати, тоже засветилась у цыганок. Так что пойду я.

Я давлюсь едва откушенным блинчиком. Сашка терпеливо ждёт, пока я прокашляюсь и сделаю пару глотков чая, а потом добавляет:

– Ну и про тебя наверняка проболтались – если не Алёна, так её мать. А я скажу… Ну, например, скажу, что Алёна сама мне карту и отдала, ещё до попытки приворожить. Хвасталась, что знает сильную крутую ведьму, которая может вообще всё – и судьбу предсказать, и приворожить…

– Ну да, – говорю, – а ты, конечно, порадовался, поверил, взял карту и, как дурак, пошёл к ведьме, которая тебя и отравила фактически? Пообщаться, познакомиться, тоже кого-нибудь отравить…

– А я почём знаю, что это именно она? Да и зелье… – Сашка щёлкает пальцами. – А зелье она могла собираться подлить вообще Морозову, я случайно попался. Оценил масштабы воздействия, решил, что тоже так хочу…

– Так ведь и я могла захотеть, – напоминаю. – Алёна всей канцелярии хвасталась, к какой крутой гадалке ходила. Могла ж она эту карту кому-то из девчонок дать, например. А про меня если и рассказывала, то уж фотографию показывала вряд ли. Представлюсь Светой или Юлей…

Сашка смотрит на меня внимательно и как-то чересчур серьёзно, и под его взглядом я умолкаю. Он вздыхает, качает головой, а потом сгребает карту со стола и поднимается.

– Знаешь, Кать, – говорит он, и в голосе мне слышится горечь, – из нас двоих я больше похож на человека, которому нужно приворотное зелье. Применять по назначению, конечно, не стал бы – так хоть отравиться.

С этими словами он отворачивается и принимается натягивать куртку, а я сижу, хлопаю глазами и пытаюсь построить фразу так, чтобы она не состояла из нецензурных конструкций чуть менее чем полностью.

Сашка, застегнув куртку, оборачивается.

– Полно, Холмс, – ухмыляется он, оценив выражение моего лица. – Мы с вами взрослые самостоятельные люди, и у нас, если забыли, равноправие. Вы уже совались в логово потенциального врага, почему бы не сунуться мне?.. Так уж и быть, включу телефон, чтобы отсюда было слышно, чем я там занимаюсь.

Он демонстративно жмёт кнопку, и мой телефон тут же отзывается радостным пиликаньем. Я мрачно кошусь на него, вздыхаю и жму на приём.

– Только недолго, – говорю, понимая, что иных аргументов у меня всё равно нет. – Просто выясни, на месте ли хозяйка, когда у неё приёмные часы… Про дракона спроси, сотрудницы наверняка в курсе. И не пей там ничего, понял?!

Сашка улыбается шире, приставляет два пальца ко лбу, круто разворачивается на месте и бодрым шагом направляется к выходу. Я всё-таки высказываю шёпотом пару перенятых от Князева словосочетаний, заказываю ещё чаю и принимаюсь ждать.

Глава 19. О подарках, ароматах и нервах

Приходится скрепя сердце признать, что из Сашки сыщик куда лучше, чем из меня. Вместо того чтоб задавать вопросы в лоб, он заявил, что хочет подобрать подарок девушке, и вот уже десять минут охмуряет девочку-администратора – судя по её голосу, вполне успешно. Ну да, мужик, способный с таким интересом обсуждать косметические процедуры, не может не привлечь внимание. Кто бы знал, что он во всём этом разбирается – от сестры, что ли, нахватался?

К беседе присоединяется ещё одна девушка и начинает расхваливать какие-то волшебные процедуры для волос – секретные магические компоненты помогают насытить луковицы питательными веществами, разглаживают волос по всей длине, запаивают секущиеся кончики… Я хмыкаю, перебрасываю через плечо собственный хвост, сгребаю в кулак кончики – ага, прям вижу, как без запаивания питательные вещества так и шарашат наружу. Сашка, впрочем, слушает внимательно, уточняет варианты ароматизаторов, пытается выяснить, что подразумевается под магическими компонентами – мол, а вдруг аллергия. Его уверяют, что все средства проходили сертификацию, тесты на аллергены перед процедурами обязательно проводятся, а вот есть ещё гипоаллергенные средства, есть подарочные сертификаты на любую сумму, есть комплексы из нескольких процедур – омолаживающие, питательные, релаксирующие, для подготовки к фотосессии, для свадьбы…

Отчетливо слышу в наушнике очень тяжкий вздох.

– До свадьбы нам как до Луны пешком, – признаётся Сашка печально. – Тут бы, блин, из френдзоны выйти… Девчонки, а есть что-то такое, чтоб вот наповал впечатлить, а? Я уже и с цветами, и с конфетами, и с плюшками, и посуду даже мыл – не знаю, хоть ты ей приворотное зелье тайком подливай!

Разговор меняет тональность, голоса девушек становятся сочувственными, а я мрачно думаю, что вот цветов и конфет не было, нефиг заливать, даже в кафе приходится самой расплачиваться. Оно, конечно, можно было бы и ещё посидеть, тем более что чай у них вкусный, но Гошке тут надоело, и он уже два раза пытался сбежать наружу, еле успела отловить.

Оплачиваю счёт и выбираюсь на улицу. Пока мы чаёвничали, пошёл снег, крупные хлопья лезут в лицо и превращаются на тротуаре в мокрую противную кашу. Бреду вдоль дороги в сторону салона, одновременно пытаясь успокоить упорно лезущего из сумки дракона и краем уха слушая, как в качестве приворотного зелья Сашке рекомендуют какие-то чаи и ароматические смеси, на которые сейчас хорошие скидки, а для обладателей клиентских карт есть особенные предложения…

– А, кстати, – спохватывается Сашка, – карта у меня есть.

Я прижимаю наушник к уху и прислушиваюсь внимательнее. В разговоре наступает пауза – мне почему-то кажется, что девушки переглядываются. Наконец одна подаёт голос:

– Ну, раз такое дело… Знаете, вам лучше обсудить это с хозяйкой. Госпожа Элис платиновых клиентов лично консультирует по позициям, которые в общем каталоге отсутствуют. Если хотите, я уточню, сможет ли она вас сейчас принять.

Сашка, разумеется, хочет. Девушка отсутствует недолго и приглашает гостя в кабинет. В наушнике слышны шелест, шорох, шум, похожий на звук фена, потом становится тише, потом звучит негромкая музыка…

– Добрый день, – произносит приятный женский голос. – Проходите, присаживайтесь. Чаю? Вера, принеси, пожалуйста… Я – Элис, а вы?..

Слышатся шаги, потом звук закрывающейся двери.

– Александр, – несколько сдавленным голосом отвечает Сашка.

– Александр, – мягко повторяет хозяйка, и в голосе её звучит улыбка. – Рада знакомству. И чем же я вам, Александр, могу помочь?

Сашка сбивчиво излагает историю о необычном подарке для неприступной дамы сердца. С девушками у стойки он общался куда свободнее, а тут… Бабу-ягу он там встретил, что ли?

После некоторой паузы Элис уточняет:

– А карточку вы разве не от любимой девушки получили? Они индивидуальные, я помню каждую. Эта принадлежала Алёне Ильиной… – Она на пару мгновений умолкает. – Бедняжка… Вы ведь знаете, что она недавно погибла?..

Сашка, разумеется, знает, и да, очень огорчён, совсем молодая девочка, работали вместе, он ей часто помогал с программой, можно сказать, что дружили… А у него девушка, а девушка как-то им не интересуется, он уж и так и сяк, спросил совета у Алёны – мол, что вам, женщинам, вообще надо, а она разрешила разок воспользоваться карточкой…

– Разрешила. – Голос Элис звучит задумчиво, но в него тут же возвращаются приветливые интонации – уютные, словно обволакивающие. – Понимаете, платиновые клиенты – мои близкие друзья, и эти карты, можно сказать, личные подарки. Очень личные и очень дорогие, заметьте. Я вынуждена забрать у вас эту карту, но ради памяти моей юной подруги для вас сделаю исключение – но только на один раз. Итак, что бы вы хотели?..

Дальше повторяется разговор у стойки – с той разницей, что слова «эксклюзивно» и «магия» звучат чаще, а в перечислениях ингредиентов ещё больше непонятных названий. Приносят чай, я очень надеюсь, что Сашке хватит ума ничего там не пить, и он, похоже, не пьёт – зато приходит в себя и начинает задавать вопросы. Элис отвечает – так мягко и ласково, будто она действительно разговаривает с самым близким другом.

– А вот наш каталог ароматов, – воркует она. – Очень редкие компоненты…

О каждом из компонентов она рассказывает отдельно и подробно, уже не дожидаясь вопросов. Природные афродизиаки, феромоны, капелька магии – никаких приворотов, конечно, ментальные воздействия незаконны. Но вызвать влечение, усилить желание… К сожалению, гарантировать, что девушка влюбится раз и навсегда, Элис не может, но зато даёт стопроцентную гарантию, что процесс ей точно понравится…

Я, не сдержавшись, фыркаю и тут же чувствую в сумке вибрацию звонящего телефона. Машинально расстёгиваю кармашек, соображаю, что звонить мне прямо сейчас никто не может, но вибрация-то есть…

Прямо передо мной с сердитым бибиканьем проносится машина, обдав смесью снега и грязной воды из лужи. Я ахаю, шарахаюсь в сторону, стираю с лица и куртки – белой, блин! – холодные мокрые капли и осознаю три вещи.

Во-первых, я заслушалась и чуть не шагнула на проезжую часть.

Во-вторых, в сумке тихо, на одной ноте рычит Гошка, а смотрит он при этом на вывеску через дорогу – неоновые завитушки на чёрном фоне складываются в хамелеона, непрестанно меняющего цвета.

В-третьих, Сашка подозрительно долго молчит.

От последней мысли мне резко становится неуютно. Я перебегаю улицу, прижимаюсь к кирпичной стене за углом салона – голос Элис продолжает звучать в наушнике, негромко и убаюкивающе, но стоит мне остановиться, она умолкает. А потом начинает говорить снова – совсем с другими интонациями.

– Здравствуй, милый. Огорчена, да – я ведь просила не присылать ко мне твоих мальчиков, они нервируют моих девочек. Лучше приезжай сам, можно этим вечером, я буду рада… Не твой мальчик? – Она ненадолго умолкает, видимо, слушает собеседника. – Тёмненький, симпатичный, Сашей зовут…

Дальше следует пауза подольше.

– Ну хорошо, не заводись, – примирительно произносит Элис. – Я просто уточнила. Так что насчёт вечера? Я буду ждать, очень-очень…

Дальше она мурлычет про закуски, вино и бельё, а я беру себя в руки и пытаюсь думать логически. Похоже, Сашка прокололся на упоминании Алёны… Ох, как же не хватает вот прямо здесь и сейчас Семёна и Игоряши! Как его вытаскивать-то оттуда? И живой он там, вообще?!

Ответ на последний вопрос я узнаю сразу.

– Сашенька-а, – ласково зовёт Элис. Я слышу какой-то звон, Гошка начинает рычать громче. – Давай, золотце, открывай глазки… Понравился аромат? Вот этот, да? Да-а, этот очень горячий, я его тоже люблю…

В наушнике слышится бессвязное бормотание, потом снова звон, потом шорох. Гошка рычит в полный голос и пытается выбраться из сумки, я машинально придерживаю его ладонью – а он вдруг вцепляется мне в палец зубами и, стоит мне отдёрнуть руку, соскальзывает на тротуар и шустрой красной змейкой взлетает по ступеням крыльца салона. Одновременно под рукавом просыпается Знак Саламандры, опаляет кожу огнём, и я понимаю, что времени больше нет.

Соберись, девочка. Этот парень тебе нужен.

Размашистым шагом поднимаюсь по ступенькам и толкаю стеклянную дверь. Передо мной небольшая приёмная, чёрные стены, как и карточка, расписаны цветными узорами. Слева зеркало, справа – стойка, прямо – полукруглая арка, за которой видно ярко освещённый зал. Девочка за стойкой, симпатичная брюнетка с аккуратным каре, расплывается в профессиональной улыбке:

– Добрый день, я администратор Вера, чем могу…

– Можете, – громко говорю я. – Девушка, пятнадцать минут назад сюда зашёл мой жених и до сих пор не вышел. Где он?

Администратор, не переставая улыбаться, что-то щебечет о неприкосновенности информации о клиентах, но я замечаю, как за её спиной переглядываются две другие девушки. Ещё бы, им Сашка так расписывал про свою «великую любоффф», а тут – я, куртка и джинсы в мокрых грязных пятнах, на лице тоже наверняка пятна, и да, кончики, чтоб их, не запаяны…

Кривлю презрительную физиономию, шагаю к арке, одна из девушек бросается наперерез, заслоняя проход в зал.

– Девочки, не бесите, – прошу ласково. – Где этот кобель?! Урод, блин, только отвернёшься, он уже к каким-то бабам…

На меня начинают оборачиваться. Всего зала мне не видно, но прямо напротив арки стоит стол маникюрщицы под яркими лампами. Мастер от работы не отрывается, а вот клиентка, пухленькая дамочка в рыжих кудряшках, поднимает голову и презрительно кривит личико, становясь похожей на пекинеса.

Администраторы наперебой уверяют, что да, заходил молодой человек, но ничего такого, он просто хотел выбрать подарок. Я снова повышаю голос, надеясь, что за визгом никто не поймёт, как меня трясёт, и несу какую-то чушь насчёт того, что подарки он дарит своим шлюхам и, что если мне не скажут, где он, я вот сейчас пойду и сама его, козла такого, найду. Брюнетка Вера уже открыто переглядывается с коллегами и косится куда-то под стол – чёрт, сейчас же охрану какую-нибудь вызовет…

– Гоша, ищи его! – рявкаю я.

Дракон проскальзывает мимо той девушки, что пытается не пустить меня внутрь, она взвизгивает, шарахается, и я тут же этим пользуюсь. Белая плитка и холодные белые лампы вызывают ассоциации с операционной, спасают только развешанные по стенам картины с разнообразными цветными хамелеонами. Налево – парикмахеры и зеркала, в дальней стене две двери, в углу ещё одна маникюрщица. Мне вдруг становится неуютно от мысли, что в зале семь человек с ножницами в руках – и все смотрят на меня. Гошка красной молнией проносится вправо, взлетает по тянущейся вдоль стены узкой лестнице на площадку над залом, взвивается на перила, сердито свистит, и я бегу за ним, пока не поймали…

Когда я оказываюсь на середине пролёта, дверь на площадке распахивается.

– Что здесь происходит?

Я замираю, хватая ртом воздух. Вышедшая мне навстречу женщина красива настолько, что первым в голову приходит эпитет «нечеловечески». В первый миг мне даже чудится исходящее от неё сияние – светится идеально ровная кожа, светятся идеально уложенные золотистые локоны, светится длинное белое платье, – но ящерка тут же реагирует, вспышка магического тепла проносится от запястья к голове, проясняя мысли. Спецэффекты исчезают, красота остаётся – даже как-то неудобно орать на такую…

Администраторы наперебой начинают объяснять. Элис смотрит на меня, и я ощущаю странное раздвоение – одна часть сознания пытается сгореть со стыда за то, что я тут, вся такая лахудра скандальная, мешаю людям работать, вторая же полнится весёлой боевой яростью и чувствует, как пульсирует на кончиках пальцев магическое пламя.

– Девушка, – ледяным тоном произносит хозяйка салона, – вам лучше выйти. Иначе вас выведет охрана.

– Да щас, – огрызаюсь я. Краем глаза вижу, как в зал проскальзывает пара мужчин в строгих костюмах, но одна я отсюда точно не уйду. – Сашка! Выходи, зараза!

Элис демонстративно переводит взгляд мне за спину, но я не ведусь – вряд ли там что-то интересное, помимо охраны, – а решаюсь на прорыв. На каблуках да вверх по лестнице бежать неудобно, но зато этого от меня не ожидали, потенциальная ведьма ахает и прижимается к стене, а я наконец врываюсь в кабинет и…

Запах специй и цветов. Уютный полумрак. Полукруглый стол. Свечи – почему везде и всегда свечи?! Поднос с чашками и чайником, рядом – каталог и шкатулка с какими-то баночками и пузырьками. Кресло с высокой спинкой у стола и в кресле Сашка: на физиономии идиотская блаженная улыбка, рубашка наполовину расстёгнута, куртка валяется на полу… Гошка уже взобрался к нему на колени, поставил передние лапы на грудь и тычется носом в подбородок, но он не реагирует, пока не ловит мой взгляд. Идиотская улыбка становится шире.

– Ка-тень-ка…

Мне хочется рычать. Подхожу ближе, с размаху залепляю ему пощёчину, так что голова перекатывается по спинке кресла. Он вздрагивает, глядит обиженно – и я добавляю с другой стороны. В кабинет вламывается охрана, я вцепляюсь в Сашкину руку и визжу, чтоб вставал немедленно и шёл домой, щедро добавляя эпитетов разной степени цензурности про него, кобеля, его личную жизнь, каких-то баб и ситуацию в целом. В голове бьётся ледяная мысль, что меня должны видеть и слышать прочие клиентки – убивать на глазах у толпы не станут, хотя Алёне ведь это не помогло…

Гошка рявкает на охранника, протянувшего ко мне руку, и недвусмысленно скалит зубы. Мужик неуверенно оглядывается на хозяйку. Та поджимает губы, указывает взглядом на дверь.

– Нам всем стоит успокоиться, – с мягкой укоризной произносит она, и я снова отлавливаю в себе искры стыда за своё поведение. – Давайте присядем, выпьем чаю…

Ага, понюхаем ещё какой-нибудь дряни.

– Я с тобой, мочалка крашеная, в одном поле не присяду, – шиплю сквозь зубы. – Что ты ему подлила, а?! Гоша, домой, живо!

Охранник уже взялся за ручку двери, но дракон успевает выскользнуть. Снаружи визжат, я тяну Сашку за руку, что ж ты лось-то такой тяжелённый… За дверью снова визжат, Элис нервно оглядывается, Сашка кое-как принимает вертикальное положение, но едва не валится на охранника. Тот машинально подхватывает его, выпустив дверь, и я тут же пинаю её ногой, распахивая во всю ширь.

– Пусть уходят. – От голоса Элис за моей спиной снова веет холодом. – Живо, иначе я вызову полицию.

Мне становится смешно от мысли, что может приехать Князев – вот уж кто будет счастлив нас тут увидеть. Тут же соображаю, что это нервы, что срываться нельзя, надо доволочь этого лося хотя бы до машины и вызывать полицию уже самой – и как так нас отпускают, если эта мымра чем-то накачала Сашку?! Хотя кто его, болезного, знает, может, опять какая-то нестандартная реакция на безобидный чай…

Мы спускаемся, я на автомате продолжаю возмущаться про неверных мужиков, которые как напьются, так сразу налево. Клиентки и мастера продолжают пялиться – кто брезгливо, кто сочувственно. Я очень благодарна охраннику, который поддерживает Сашку справа – одна бы я его не выволокла, он же едва ноги переставляет, словно и впрямь в дымину пьяный. Нас вежливо выводят на крыльцо, вручают Сашкину куртку и напоминают, что видеть нас в салоне не рады, а посему хозяйка очень просит не приходить и не провоцировать. Да со всем удовольствием, мальчики, за километр буду вашу шарашку обходить…

Сашка на морозе слегка приходит в себя и даже придерживает взобравшегося ему на плечи дракона. Я подхватываю его под руку и тащу к машине, с ужасом понимая, что сама водить не умею, а его за руль пускать нельзя ни в коем случае. Так, девочка, сосредоточься, главное – найти ключи и запихнуть его внутрь, а потом…

– Чем-то помочь, деточка? – окликают из-за спины.

Я прислоняю Сашку к машине и оглядываюсь. На тротуаре стоит тётенька за пятьдесят, в розовой спортивной куртке, полосатой шапке с помпоном и с палками для скандинавской ходьбы.

– Спасибо, не надо, – отвечаю машинально, отворачиваясь к Сашке и охлопывая карманы его куртки. Он молча мотает головой, морщится, суёт руку в карман джинсов и протягивает мне ключи. Телефон выскальзывает из того же кармана и падает в снег, какое счастье, что он не остался в салоне…

– Ох, мужики, вечно как напьются, так и никакие, а нам потом разгребать, – сетует за моей спиной спортивная тётенька. Я кривлюсь, тычу в кнопку на брелоке, машина бодро пиликает в ответ, но стоит мне протянуть руку к двери, как на запястье ложится чья-то ладонь.

– На заднее сиденье, – едва слышно говорит тётенька изменившимся голосом и тут же снова начинает причитать про всяких пьяниц, с которыми приличные девушки связываются, а потом страдают. Я вздрагиваю, но переспрашивать и размышлять некогда, ящерка под рукавом нервничает и цепляется когтями. Открываю заднюю дверь и с помощью тётеньки утрамбовываю в салон Сашку. Тот пытается вяло возражать и даже сопротивляться, но тётенька, не прекращая своего монолога, залепляет ему очередную пощёчину, от которой он дёргается, затихает и послушно устраивается на сиденье вместе с Гошкой. Я с облегчённым вздохом закрываю дверь, выпрямляюсь, оборачиваюсь…

Передо мной стоит Маргарита.

– Садись, живо, – командует она, кивая на пассажирское сиденье, сама же уверенно распахивает водительскую дверь. – Ещё живее!

Я полминуты медлю – но, даже если эта ведьма привезёт нас к новым неприятностям, сами мы от старых не уедем. Забираюсь внутрь, едва успеваю захлопнуть дверь, как Маргарита жмёт на газ, и машина стремительно вылетает из парковочного кармана на оживлённую улицу. Я судорожно вцепляюсь в ремень безопасности, в любой миг ожидая удара, но мы умудряемся легко проскользнуть мимо несущихся автомобилей и вклиниться в поток.

– Не бойся, – хмыкает Маргарита, выкручивая руль. – Нам просто надо убраться как можно быстрее, пока не успели прицепить слежку. Магию-то я почую, а вот с людьми выходит не всегда… Сам смотри, куда прёшь, милок, бабушка водить начала, когда ещё твоя мамка не родилась!..

Я кошусь в её сторону и снова вижу другое лицо. Вроде бы почти не меняется – но узнать уже сложно…

– Я хотела спросить, – начинаю нерешительно, но она тут же перебивает:

– Потом спросишь, тут небезопасно. И телефон не трогай, Князь подождёт, он, зараза, терпеливый. Вот расскажу тебе кое-что, сама решишь, с кем делиться…

Гошка на заднем сиденье негромко рычит. Я оборачиваюсь, Сашка садится ровнее, прижимается лбом к стеклу, но тут же морщится, запрокидывает голову и принимается шарить по карманам. Из его носа стекает тонкая красная струйка. Это я ему так врезала или ведьма? А может, от благовоний Элис такая побочка?…

Маргарита косится на Сашку в зеркало заднего вида.

– Ничего, милок, потерпи, – хмыкает она, глядя, как он зажимает нос платком. – Будешь зато знать, как всякую дрянь нюхать.

– Я даже… чай… не пил… – гнусаво бубнит Сашка сквозь платок, и я тихо выдыхаю – похоже, очухался.

– А вот чаю мог бы и выпить, – усмехается ведьма. – Ладно, деточки, не отвлекайте водителя во время движения. Разбиться не разобьёмся, а вот нервы окружающим попортим…

Машина несётся по улицам, явно превышая скорость, Сашка сопит в платок, Гошка пристроился у него на плечах и то и дело облизывает то свой нос, то Сашкино ухо. Я нетерпеливо вздыхаю, прячу телефон в карман и щёлкаю креплением ремня.

Кто бы мои нервы поберёг, а?

Глава 20. О прошлых убийствах и нынешних драках

Маргарита снижает скорость только к концу поездки – дороги между типовыми пятиэтажками представляют собой глубокие колеи в слежавшемся снегу, и передвигаться тут лучше всего на тракторе, но он, похоже, в эти места не заезжал уже лет сто. Кривые, много раз обрезанные ясени шуршат высохшими гроздьями семян-«вертолётиков», в палисадниках растут сугробы почти с меня высотой, ели и рябины зябко жмутся к домам – не район, а филиал сказочного леса, разве что здешняя ведьма демократично выбрала вместо персональной избушки обычную хрущёвку.

Сашка выбирается из машины самостоятельно, кутается в куртку, поминутно шмыгает носом. Кровь вроде остановилась, но бурые разводы, несмотря на платок, остались и вызывают ассоциации с усами «а-ля Гитлер». Гошка сидит у него за пазухой, и оттуда время от времени доносится глухое рычание – похоже, реагирует на остатки магии. Я запрещаю себе скатываться в настроение «бедный мальчик, надо его пожалеть» и вместо этого злюсь: сам дурак, нечего было нарываться. Да и некогда сейчас сопли разводить…

– Вон туда. – Маргарита вытаскивает из машины палки для скандинавской ходьбы и тычет в сторону ближайшего подъезда, а потом захлопывает дверь с такой силой, что Сашка морщится.

Квадратик мокрого, слегка присыпанного песочком асфальта перед крыльцом демонстрирует, что снег тут всё-таки убирают – иногда и местами. Я топаю ногами, чтобы стряхнуть с сапог снежную кашу, во все стороны летят брызги, и Маргарита подталкивает меня в спину. Оглядываюсь, чтобы извиниться, но ведьма беспокоится не о заляпанных джинсах: стоит нам подняться на крыльцо, она разворачивается и очерчивает своей палкой полукруг. Голубые искры сыплются на землю, на миг мне чудится запах озона.

– Живее, живее, чего встали. – Она нетерпеливо машет свободной рукой, и мы с Сашкой ныряем в приоткрытую дверь подъезда.

Нас заводят в крошечную «однушку» на первом этаже. Ремонт тут как бы не мой ровесник: обои давно выцвели, на линолеуме пятна и царапины, а в единственной комнате целую стену занимает красно-коричневый ковёр в завитушках. Ох и моли под ним, наверное, не говоря о пыли…

Впрочем, запахов не чувствуется – ни пыли, ни вообще ничего. Маргарита усаживает нас на продавленный диван, явно не понаслышке знакомый с кошачьими когтями, и велит подождать, пока она заварит чай. Возразить я не успеваю, она стремительно исчезает в кухне, а спустя полминуты оттуда доносятся приторно-сладкие возгласы.

– А кто это у нас тут спит, а? Кто такой сонный и плюшевый, кто не выходит встречать мамочку?..

Я соображаю, что когти, оставившие следы на диване, принадлежали не кошке. Гошка взбирается на спинку и принимается сосредоточенно и шумно принюхиваться к обивке, но тревоги не выказывает. Сашка вздыхает немногим тише и куда выразительнее, а я понимаю, что выяснять отношения прямо сейчас не хочу от слова «совсем».

Встаю и прохожу к противоположной стене, делая вид, что ужасно заинтересовалась вышитой картиной, изображающей некий симпатичный гибрид воздушного шара с парусником. Художник, похоже, имел в виду летучий корабль, но без волшебства в совершенно сказочном смысле такая штука вряд ли поднимется в воздух: винты или турбины отсутствуют, для дирижабля маловат объём баллонов, разве что там летающая тарелка в трюме прячется. Сделано, впрочем, красиво: тёплые золотисто-коричневые оттенки, изящные линии парусов, и не вышивка, как мне сначала показалось, а алмазная мозаика, и каждый стразик блестит и переливается. Хватает же у людей терпения…

– Нравится? – интересуется незаметно подкравшаяся Маргарита. Сидящий у неё на плече Бахти принюхивается ко мне, потом зевает и потягивается – лапки вперёд, крылышки назад. – Алмаза делала. Хорошая девочка, усидчивая, исполнительная, что ни скажешь, сразу делает…

Я улавливаю намёк и начинаю объяснять про потерянную карту, но ведьма отмахивается:

– Знаю, уже знаю. – Она проходит мимо меня и ставит на журнальный столик перед Сашкой высокий стакан с каким-то мутным отваром. – Пей, болезный, снимет остаточные воздействия. Да не бойся, не отравлю.

– Эта бы тоже не отравила, – бухтит Сашка, но стакан в руки берёт. – Очень ей нужен труп в кабинете.

– Не отравила бы, – легко соглашается Маргарита, устраиваясь в кресле. – Отымела бы да привязала на тонком уровне, был бы потом как кукольный болванчик – что сказала, то и сделал. Вечно вы, мужики, о технике безопасности забываете в такие моменты. Как же, в штанах жмёт – голову можно отключать.

Сашка краснеет и утыкается в стакан. Мне одновременно хочется смеяться и злиться.

– Сильные ментальные воздействия, – говорю, – запрещены законом. Недаром же она приворотные зелья только для близких подруг делала.

Маргарита пожимает плечами и придерживает Бахти, которому захотелось спуститься на пол. Он важно ковыляет по ковру к Сашке, обнюхивает его ноги, а потом легко запрыгивает на колени и сворачивается клубком. Гошка тут же соскакивает со спинки дивана и тычется в чужака носом, но тот только ещё раз зевает.

– Воздействия-то запрещены, – кивает ведьма, наблюдая за питомцем. – Но это надо ещё доказать. Тем более что развеивается такая дрянь обычно быстро, да и не всякая сумеет… Ладно, обошлось, и хорошо. Зачем к ней полезли, спрашивать не буду, и ругать не буду тоже, это и без меня есть кому сделать.

Я вспоминаю Князева, потом изолятор, и злость окончательно вытесняет всё веселье.

– А вы правда Маргарита?

Она усмехается:

– Ну ты ещё спроси, сколько мне лет, и паспорт попроси. Имя, деточка, в среде ведьм вещь важная, его кому попало не доверяют. Сама потом поймёшь.

Значит, Кощеев был прав насчёт изменённого имени. Хотя кто его знает, действительно ли он сам по паспорту Кощеев…

– Вы… из Особого отдела? Доконтактная?

– Почти, – хмыкает ведьма. – В штат они меня не затащили и не затащат, но сотрудничать приходится. А что касается Контакта, так у меня был свой.

Она тянет рукав вверх, и я чувствую жжение на запястье. На руке Маргариты тоже нарисована ящерка, крупная, почти с ладонь. Не чёрно-золотая, как моя, а светлая, почти белая, похожая на кружевную брошь… Или на шрам.

– Одиннадцать лет назад, – опережает ведьма мой вопрос, – в соседней области ловили маньяка, который убивал девушек с даром и вытягивал из них энергию. Тогда сложнее было, ни экспертиз, ни служебных амулетов, тыкались, как котята слепые… Я сама связалась с Саламандрой и попросила силы. Она дала.

Я закусываю щёку, чтобы удержаться от глупых комментариев. И без вопросов ясно, что если б Маргариту не сочли достойной, то она бы тут не сидела.

– Урода того мы нашли и прах развеяли, – продолжает ведьма. – Знак с меня сняли. – Она трёт кончиком пальца ящерку-шрам. – А полгода назад…

Полгода назад ведьма ездила в колонию для преступников, обладающих даром. По личному, можно сказать, вопросу – старшую сестру Алмазы поймали на изготовлении незаконных зелий. Дело было закрыто, девушка призналась, что действительно хотела подзаработать не совсем законным способом, и Маргарита просто хотела её проведать и завезти гостинцев.

– В её ауре была «чёрная метка». – Ведьма поджимает губы, потом глядит на меня. – Это такое проклятие, тонкое и сложное, носителя очень быстро доводит до смерти, а отследить его почти нереально. Я-то кое-что умею, как увидела, бросилась к начальству, а начальство, разумеется, требует доказательств и проверок… – Она стискивает зубы и кривится. – Не успели спасти. Шла по лестнице, оступилась – и всё. С экспертизой там, конечно, так себе, мол, свернула шею, все дела… Но я видела потом её могилу.

Ведьма умолкает, а я резко вспоминаю прозрачное пламя над венками и, видимо, меняюсь в лице, потому что Маргарита мрачно кивает.

– Два месяца держалось, – произносит она, – тянуло силу. К кому, я не смогла отследить, тамошний спец посмотрел и лезть побоялся, пока нашли кого-то уровнем посильнее, пока он согласился приехать… Вроде как само прошло, в общем, замяли. Но я подняла архивы.

Я возвращаюсь к дивану, сажусь рядом с Сашкой и пытаюсь взять на руки дракона, но тот огрызается, фыркает и продолжает невербальное общение с Бахти – то пытается его вытолкнуть, то облизать, то просто рычит. Ну отлично – вроде хозяйка я, а ревность проявляется по отношению к Сашке…

– Оставь их, – говорит Маргарита, указывая кивком на драконов. – Бахти умеет утешать, успокаивать, а ему сейчас надо… – Она смотрит на отвернувшегося к окну Сашку с некоторым даже сочувствием, а потом снова глядит на меня. – За последние два года в колонии погибло семь девушек-ведьм из нашего города. А попали они туда при активном участии твоего хорошего знакомого. Всё было чётко и по закону, действительно нарушали, сами признались, да и смерти выглядели естественно. А вот их количество – уже нет.

Маргарита стучит кончиками пальцев по подлокотнику кресла. Гошка тут же вскидывает голову, прислушивается, тянется к окну, словно пытается что-то разглядеть снаружи. Ведьма хмурится, а я вспоминаю версию насчёт невидимой твари с когтями. Но не могла же она проникнуть в логово доконтактной ведьмы без её ведома?..

– Я ездила в морг, – продолжает Маргарита, – но на теле Ильиной следов метки уже не было. Тогда мы с девочками решили посмотреть, вдруг и впрямь убийцу поймали… – Мне становится неуютно под её взглядом, но она усмехается. – Вломились в изолятор, а там ты, такой наивный испуганный котёночек. Зато с меткой.

Я нервно сглатываю и кошусь на Сашку:

– Вы поэтому велели ему звать Саламандру?

– Именно. На Знак я не рассчитывала, но и при освидетельствовании она бы выжгла всё лишнее. А так вышло удачно – второй раз проклясть тебя уже не смогли бы.

Теперь уже я хмурюсь:

– Второй раз? Но Князева я увидела впервые на допросе, на следующий день! И Алёна вряд ли была с ним знакома!

– А я разве сказала, что он виноват? – удивляется ведьма. – Нет, Олег наш Андреич пока ни на чём не спалился, либо и впрямь ни при чём, либо очень хорошо маскируется.

– И что, – подаёт голос Сашка, – эта, из салона, реально его любовница? Ну, красивая, конечно, но…

Маргарита снисходительно пожимает одним плечом.

– Кто о чём, а мужики… Не знаю, свечку не держала. Осведомитель у него есть точно, без своего человека в нашей среде не было бы у него таких успехов. Девчонок кто-то сдавал, эта или нет – вопрос особый. Однако с Алёной Ильиной перед её смертью общалась именно она, папаша её ведь сказал тебе, что дочку приняли в этот их клуб.

Она наклоняет голову к плечу, позволяя мне самой сделать выводы. Я открываю рот, чтобы удивиться – дядя Гриша говорил, что его амулет защищает от прослушивания! – потом соображаю, что для сильной ведьмы, сотрудничающей с Особым отделом, вряд ли станут преградой игрушки местных бизнесменов. И достать материалы экспертизы и протоколы допроса ей наверняка не сложно.

Вот только всё равно не сходится: если допустить, что Элис действительно прокляла Алёну за украденное зелье и привлечение ненужного внимания, то сама я с ведьмой до сегодняшнего дня не встречалась. Хотя кто знает, что именно Ильины могли ей обо мне рассказать. На работе-то она начала болтать, только когда Морозов доказал, что я действительно не опасна, а вот поделиться секретом с материными подружками могла вполне. А ведьма решила устранить двух зайцев одним ударом – ненавидеть меня лично ей было не за что, но свалить убийство очень удобно, а для ритуала, вытягивающего силы из жертв, чем больше трупов, тем наверняка лучше…

В ушах отдаётся звон катящегося по полу флакончика, лицо Алёны встаёт перед глазами, и во взгляде – удивление и страх.

«Ты сама подбросила…»

«Дракон твой…»

– Скажите, – говорю хрипло, – а для проклятия непременно нужно личное общение или его можно как-то через кого-то передать? Через что-то?..

– Умница, – кивает ведьма. – Прикосновения к проклятой вещи может быть достаточно. Думаю, флакон действительно подбросили – а потом выкрали, больно вовремя он пропал.

– Но Алёна брала зелье у матери! Не могла же Марина… Или Элис и её хотела убить?!

Я осекаюсь, перебирая в голове факты, рассказанные дядей Гришей. Маргарита мрачно кивает.

– Зелье у матери она брала, когда пыталась приворожить этого охламона. – Она кивает на обложенного драконами Сашку. – И ни на нём, ни на старшей Ильиной нет проклятия. Но история выходит очень тёмная, и нужно будет проверить, чем эти дамы в своём клубе занимались. Эта их странная молодость, мужики, которые приворотное зелье без вопросов пьют… Кстати, у подружек Ильиной детей нет вовсе, а у неё самой нет проблем со здоровьем, раз всех врачей обошла, да и дочку родила как-то. Аборт по закону убийством не считается, но ритуалы есть… Всякие.

Мне становится совсем жутко. Дядя Гриша ведь чётко сказал, что замечал признаки не один раз… Могла ли Марина убивать нерождённых детей по приказу ведьмы? А подкинуть проклятый пузырёк живой и любимой дочери ради продления молодости и красоты?

– Охренеть у них там омолаживающие процедуры для особых клиентов, – бормочет Сашка и залпом допивает свой отвар. Морщится, отставляет стакан, гладит первого попавшегося под руку дракона. – Я и раньше-то всего этого не понимал, а теперь… Лучше уж пусть жена будет страшная. – Он ловит мой взгляд, затыкается, с полминуты думает. – В смысле… Я не это… В смысле, не про тебя!..

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы и не фыркнуть, и не высказаться. Он закрывает лицо ладонями, вздыхает, потом выглядывает между пальцами.

– Я осёл, да?

Угу, а я – ведьма. Но вслух я этого не говорю, только качаю головой и поворачиваюсь к Маргарите, пытаясь сформулировать следующий вопрос. Мысли путаются, голова начинает ныть, от Сашкиного стакана пахнет каким-то веником, да ещё Гошка переключается на меня и в поисках внимания начинает теребить зубами мой рукав. Знак вдруг пышет теплом, горячий комок собирается у основания затылка, и я машинально растираю шею ладонью.

– Душно, – говорю, ни к кому конкретно не обращаясь. – Может, окошко открыть?..

– Может, и открыть, – соглашается Маргарита.

Она встаёт, проходит к окну, отдёргивает тюлевую занавеску, поворачивает ручку, распахивает узкую форточку. Меня обдает сквозняком, жар сменяется ознобом, внутри нарастает напряжение, а ведьма спокойно возвращается к креслу, оставив тюль сдвинутым, опирается ладонями на спинку и начинает рассуждать о ручных драконах – они, мол, пока молодые, очень чутко реагируют на магию, чем сильнее хозяин или хозяйка, тем активнее идёт энергообмен, тем большему можно научить питомца. Гошка выглядит очень перспективным и разумным, если начать с ним сейчас заниматься, читать ему, например, разговаривать, то через несколько лет он может выучить буквы и цифры и словарный запас увеличится. Сам, конечно, говорить не начнёт, но распознавать команды – запросто, а если выработать собственную систему знаков… Сашка начинает что-то отвечать, я не слушаю, чувствуя, как под ладонью вибрирует и вздрагивает драконья спина. Нос Гошка по-прежнему прячет в моём рукаве, когти протыкают джинсы и впиваются в ногу, я тихонько шиплю и пытаюсь отцепить от себя драконьи лапы…

А потом Маргарита смотрит на меня, улыбается и тем же ровным тоном говорит:

– Взять.

Движения Бахти я не улавливаю вовсе, только вижу, как отшатывается Сашка от мелькнувшей через комнату белой молнии. Гошка вырывается из-под моей ладони, встопорщенный спинной гребень вспарывает кожу. Пока я ахаю и таращусь на окровавленную руку, дракон с сердитым визгом проносится по полу, взлетает на спинку кресла, прыгает на раму картины – та срывается со стены, рама от удара трескается и разваливается на части, паруса сворачиваются, стразы брызжут в стороны…

А по полу с воем и рычанием катается клубок из дерущихся драконов. В первый миг мне чудится, что Бахти напал на Гошку, я вскакиваю, но меня перехватывает Сашка:

– Смотри!

Знак снова пышет жаром, глазам становится горячо, я почти вижу вокруг себя всполохи пламени – а потом сквозь них различаю силуэт третьего участника драки. Что-то мерцающее и полупрозрачное, размером с крупную кошку, огрызается и явно хочет сбежать, но на него налетают сразу с двух сторон, прихватывая то за лапу, то за свёрнутый спиралью хвост. Тварь пятится, полыхая пятнами разных цветов, пытается вскочить на стену, со второго раза ей это удаётся, я несколько мгновений вижу силуэт хамелеона на светлых обоях, а потом он начинает таять – и, став невидимым, прыгает.

Сашка дёргает меня назад и в сторону, я едва не падаю, но успеваю выставить ладонь – с пальцев срывается сгусток пламени, обрисовывая вцепившуюся в Сашкину руку тварь. Хамелеон визжит, вспыхивает красным и чёрным и сваливается на пол, Сашка шипит и матерится, пытаясь потушить рукав, Бахти подпрыгивает и хватает врага за хвост, но получает лапой и отлетает в сторону. Огромные круглые глаза твари впиваются в меня, и я очень чётко понимаю, что сейчас она снова бросится. Время словно замирает, я вижу, как расплёскивается по морде хамелеона второй сгусток огня, но он уже на середине прыжка и продолжает лететь на меня, растопырив когти…

А потом справа в него врезается Гошка – и вцепляется зубами в горло.

Тварь верещит так, что я зажимаю ладонями уши. Сашка срывает с дивана покрывало и пытается накрыть лазутчика, словно сетью. Тот вязнет когтями в ткани, воет, дёргается, но Гошка всё ещё держится на его горле, и кровь брызжет в стороны – густая, ало-серебристая, со странным острым запахом. Вой сменяется поскуливанием и хрипом, судорожные трепыхания становятся реже…

Маргарита с невозмутимым видом захлопывает форточку.

– Кстати, дракон, попробовавший крови другого дракона, – тоном лектора изрекает она, – в некоторых случаях может перенять часть его магических способностей. – Она подходит ближе, огорчённо качает головой и подпихивает ногой несколько откатившихся страз. – Дирижабль жалко… Что он там, сдох?

Я опускаюсь на колени возле Гошки и пытаюсь оттащить его от хамелеона. Руки дрожат, левая ладонь всё ещё сочится кровью, дракон недовольно урчит, но врага всё-таки выплёвывает, а потом уворачивается от меня и идёт к Бахти, который сидит на полу у кресла и с недовольным видом умывает поцарапанный нос. От драконьих лап на полу остаются мокрые серебристые следы.

– Руками не хватай, – предупреждает Маргарита, присаживаясь рядом. – Когтищи-то…

Я тут же вспоминаю, что когтищи могут быть ядовитыми, и в испуге оглядываюсь на Сашку. Тот морщится, плюхается на диван, качает головой, мол, живой.

– Руку покажи, – требую я, поднимаясь.

Он пожимает плечами, но послушно вытягивает пострадавшую конечность. Рукав ему опалило неслабо, пятна размазанного пепла на коже мешаются с запёкшейся кровью, но что удивительно – ни следа ожогов, и царапины выглядят уже поджившими.

– Ты огнеупорный, что ли? – интересуюсь я, пытаясь придать голосу хоть какую-то весёлость, но и сама слышу в нём нотки истерики.

– Я – свой, – хмыкает он и в свою очередь ловит меня за запястье, чтобы рассмотреть расцарапанную ладонь. – Да уж… Надо это обработать как-то?..

– Аптечка на кухне, – бросает через плечо Маргарита, продолжая возиться с тушкой. Я присматриваюсь – дохлый хамелеон окончательно проявился и почернел, только на спине и лапах видны тонкие цветные полоски.

Вот, значит, с кого Элис копировала оформление салона.

Сашка притаскивает аптечку. Пока он бинтует мою ладонь, Маргарита вынимает хирургические перчатки, скальпель и пинцет и отделяет от лапы мёртвой твари два пальца с когтями. Складывает их в пакетик с застёжкой, а потом протягивает мне.

– Передашь Князю, – поясняет она. – Пусть тоже своих поднимет и выяснит, что за дрянь у этой пакости на лапах. – Я кошусь на Сашкины царапины, но она качает головой. – Этому ничего не будет, всё, что могло в кровь попасть, ты сама и выжгла. Значит, Знак и впрямь считает его за своего, удачно вышло. А тушку я отнесу одному знакомому спецу, Особому отделу тоже полезно поработать…

Гошка запрыгивает на диван и лезет ко мне на руки. Выглядит он очень довольным собой, и я молча глажу его по спине, не в силах найти слова, чтобы похвалить. С одной стороны, он герой и вообще умница – уж не знаю, чего хотела добиться Элис, отправляя за нами эту тварь, но разделить судьбу Алёны и убить себя своей же магией мне бы не хотелось. С другой стороны…

Чем сильнее хозяин или хозяйка, тем крепче привязывается дракон-фамилиар. Если хозяин гибнет, дракончик это немедленно чувствует и зачастую умирает в течение пары часов. В обратную сторону это действует слабее, однако крыша поехать может запросто, а у Элис она, судя по всему, и так не слишком надёжно закреплена… Я пытаюсь представить, что бы чувствовала, если б какая-то стерва убила моего дракона, и меня снова прошибает озноб, а глаза начинает щипать.

Теперь у неё действительно есть повод меня ненавидеть.

Глава 21. О запечённом мясе и народных методах борьбы со стрессом

Маргарита полдня использует Сашку в качестве водителя, гоняя из одного конца города в другой – то отвезти куда-то тушку хамелеона, то съездить за мрачным недовольным экспертом, то вдруг приспичило с кем-то посоветоваться… По идее, мне никто не мешает отправиться домой, но при мысли о том, чтобы сидеть одной в пустой квартире, меня всякий раз пробирает озноб. Лучше уж покататься в хорошей компании, тем более что попыток меня отослать Маргарита не делает и вообще, как мне показалось, не очень хочет выпускать нас обоих из виду.

Погода к вечеру окончательно расклеивается, мокрый снег сменяется откровенным дождём. Асфальт у дома залит водой, ближайший фонарь не горит, и, хотя машину Сашка подгоняет к самому подъезду, я всё равно умудряюсь влезть в лужу, отчего в сапоге начинает мерзко хлюпать. Зима, блин…

– Останешься у неё, – инструктирует Маргарита Сашку, не интересуясь моим мнением. – Никуда лишний раз не высовываться. Если вдруг что необычное, даже если решите, что показалось, сразу звонить. Ясно? – Она всё-таки глядит на меня. – Номер запиши.

Я послушно лезу за телефоном, слишком уставшая, чтобы спорить. Выясняется, что аккумулятор устал не меньше моего и разрядился в ноль, так что записывать номер приходится Сашке. Он клятвенно заверяет ведьму, что глаз с меня не спустит, я молча киваю, после чего она всё-таки удаляется, буквально растворяясь в темноте двора.

– Идём. – Сашка тянет меня за руку. Я шагаю следом, но на полдороге спохватываюсь, что дома из еды разве что пельмени, пачка кефира да что-то из круп – собиралась ведь зайти сегодня в магазин и наготовить еды на всю неделю, да вот ведь… Опасения ведьмы мне понятны, да и погода не способствует прогулкам, но до круглосуточного гипермаркета рукой подать, даже от подъезда видны призывно светящиеся вывески и стеклянные двери.

Сашка всем видом выражает сомнение, но если позавтракать мы успели в кафе, то обед благополучно пропустили. Я-то, может, и обойдусь кефирчиком, но мама с детства мне внушала и показывала на примере, что мужика надо кормить.

– Пойдём. – Теперь уже я тащу Сашку за собой. – Пятнадцать минут погоды не сделают, у меня даже хлеба нет. Закупимся и бегом назад, никакие враги не догонят…

В гипермаркете светло, уютно, играет позитивная музыка и вкусно пахнет выпечкой. Покупателей не особо много, но даже совсем двинутая ведьма вряд ли решится нападать при посторонних, тем более что где-то наверняка есть тревожная кнопка, вызывающая если не полицию, то охрану. Мы бредём между стеллажами, и я чувствую, как потихоньку расслабляюсь, да и Сашка немного веселеет. Гошка и вовсе доволен жизнью, ходить в магазин он любит – выучил уже, откуда в доме берутся вкусняшки. Сидит в тележке на откидном детском сиденье, крутит головой, принюхивается и время от времени облизывается.

Мы молчим до тех пор, пока я не снимаю с полки сосиски знакомой марки. Сашка перехватывает мою руку, отбирает пачку и кривится:

– Там крахмала больше, чем мяса.

Я пожимаю плечами:

– Зато они быстро готовятся. Я сегодня на что-то сложное в плане готовки уже не способна.

Сашка вздыхает.

– Я умею мясо по-французски запекать, – сообщает он. – И курицу в карамели. Взяли бы ещё фруктов, вино какое-нибудь, тортик… Ну что за жизнь, появляется возможность поужинать с девушкой, а тут – сосиски! Тоже мне, романтика… Какое вино подходит к сосискам?

Хочется брякнуть, что сосиски в этом плане совершенно не привередливы, но желудок тихонько урчит, намекая, что путь к сердцу действительно пролегает где-то рядом. Запечённое мясо и фрукты – оно, конечно, хорошо…

– Чего ж ты вчера сбежал, если хотел романтики? – интересуюсь, стараясь, чтоб в голосе звучало ехидство, а не обида. Сашка тут же смущается, отводит взгляд. Выждав паузу, хмыкаю и отбираю у него сосиски, чтобы демонстративно положить их в тележку. Так, нужно ещё молока взять и яиц…

Я уже почти докатываю тележку до молочного отдела, когда Сашка наконец подбирает слова.

– Я подумал, – неуверенно говорит он, держась за моей спиной, – что если бы ты… Ну…

– Ну? – тороплю я, наклоняясь за пакетом молока.

– Ну, если б ты правда что-то такое хотела, то не стала бы брать трубку, – признаётся он наконец. – А так вроде прямо не послала, но намекнула…

Я медленно выпрямляюсь, оборачиваюсь, прижимая к груди пакеты с молоком и радуясь, что руки таки заняты. Смотрю выразительно, но молча. Сашка решается поднять взгляд, полминуты думает, потом зажмуривается:

– Я опять осёл, да?

Я фыркаю, разворачиваю тележку и, проходя мимо, пихаю его плечом.

– Против тортика, – говорю, – возражений нет.

Гошка в тележке слышит знакомое слово, приподнимается на задние лапы и радостно урчит.

* * *

Возле подъезда нас поджидает сюрприз в виде полицейской машины. Стоит, недвусмысленно мигает красным и синим, рядом курят два мужских силуэта, и мне вдруг становится неуютно. Сашка шумно вздыхает и слегка ускоряется, загораживая меня плечом.

Когда мы подходим ближе, один из силуэтов оборачивается и оказывается Игоряшей.

– Где вас носит-то, – бурчит он, протягивая Сашке ладонь. Тот с виноватой улыбкой разводит пакетами. Полицейский думает, хмыкает, опускает руку и смотрит на меня. – Андреич велел тебя привезти, срочно. Зачем – не сказал, обматерил только. Хорошо, Димыч рядом был, согласился подбросить.

Второй силуэт тоже оказывается полицейским в форме ДПС, на груди и рукавах бликуют светоотражающие вставки. Он отбрасывает окурок, молча кивает, так же молча распахивает пассажирскую дверь и неспешно идёт к водительской.

– А чего он мне не позвонил? – спрашиваю я и тут же вспоминаю про разряженный телефон. Игоряша качает головой.

– Звонил, конечно, только ты не абонент. Потому и нас послал – мало ли что случилось. А вы тут… – Он ухмыляется, красные и синие отсветы на лице придают этой ухмылке зловещий вид. – Счастливые типа часов не наблюдают?

Я вспоминаю про хамелеоньи когти в кармане, кошусь на Сашку и иду было к машине, но он слегка смещается, плечом перекрывая мне дорогу:

– Он мог позвонить мне.

Игоряша закатывает глаза:

– Ой, да блин… Я что, секретарша, чтоб знать, куда и почему он не звонил? Старший по званию отдал приказ, моё дело – исполнять. Поехали уже, холодно стоять, и так вас ждали тут…

– Она никуда не едет.

В Сашкином голосе звучит что-то ледяное и металлическое, это настолько не вяжется с характером, что я замираю и перевожу взгляд на него. Отсветы полицейской мигалки переливаются на куртке и отражаются в глазах – на миг мне чудится, что рядом стоит не человек, а натуральный терминатор. Можно, конечно, злиться на очередной сорванный вечер, да и Маргарита предупреждала, чтоб сидели дома – однако она ж сама велела передать улики капитану…

– Саш…

– Их не Князев прислал, – перебивает он. – А вот кто – вопрос интересный.

Я вспоминаю, что враньё он чует, нервно облизываю губы и отступаю на шаг. Игоряша перестаёт улыбаться, щурит глаза:

– Тебе забыли отчитаться, жених, б… Платонова, давай в машину.

Я качаю головой и делаю ещё один шаг назад. Наступаю в лужу, опускаю взгляд и вижу, как резко движется по асфальту тень от чего-то за моей спиной. Ящерка обжигает руку, я вскрикиваю, Гошка с рычанием вырывается из сумки, Сашка шарахается и роняет пакеты – и полицейская дубинка вместо затылка бьёт его по плечу.

Мне почему-то становится очень жалко яйца в пакете. Потом приходит брезгливый ужас при мысли о том, как придётся отмывать от этих яиц остальные продукты. А потом меня хватают за руку и дёргают вперёд с такой силой, что от боли темнеет в глазах, а на ногах я удерживаюсь буквально чудом. Пытаюсь сопротивляться, получаю подзатыльник, в ушах звенит, сквозь звёздочки в глазах вижу мечущиеся по асфальту тени. Меня вжимают в машину и пытаются впихнуть внутрь, какая-то неоглушённая часть сознания подсказывает обмякнуть и навалиться на противника – Игоряша, не ожидавший такой подставы, роняет меня на землю, джинсы промокают в одно мгновение, к ладоням липнет грязь. Пока он матерится, пытаясь меня поднять, я успеваю присмотреться.

Рядом кипит драка.

Нет, этого всего не может быть. Совсем рядом – освещённый магазин, люди, обязательно кто-то заметит драку и вызовет полицию…

Хотя нет, полиция, чтоб её, уже тут, и, даже если кто-то что-то увидит, мигалка отпугнёт любопытных. От Знака по руке несутся горячие волны, и да, пожалуй, это единственный выход – отогнать этих уродов магией, рвануть к подъезду, запереться, позвонить Маргарите, Князеву, шефу, в конце концов…

Игоряша за шиворот вздёргивает меня на ноги, воротник впивается в горло. В следующий миг я слышу вопль, кое-как поворачиваю голову, вижу, как Димыч срывает со своих штанов Гошку и отшвыривает в сторону. Горло сжимает спазм, кончики пальцев начинает щипать, а потом этот урод с разворота бьёт Сашку в челюсть, тот валится на асфальт…

И не встаёт.

Ах. Вы ж. Суки.

Передо мной вспыхивает огонь – не единой сферой, а рваными протуберанцами. На пару мгновений меня снова ослепляет, ярость клокочет внутри, требуя выхода, я умудряюсь высвободить руку и неловко махнуть ею куда-то назад. Там вопят и матерятся, меня толкают в спину, я вскидываю ладони и успеваю увидеть перед собой перекошенное лицо прежде, чем в него впечатывается сгусток пламени. В памяти всплывают строчки из статьи – что-то насчёт частоты реакций Знака Саламандры на агрессию по отношению к носителю, – и я отстранённо думаю, что, кажется, изменила статистику по испепелениям…

В следующее мгновение по ушам бьёт дикий вой, а от запаха горелого мяса перехватывает дыхание. Я в ужасе распахиваю глаза и вместо ожидаемой груды пепла вижу, как тело в пылающей одежде делает несколько шагов и валится в сугроб. Вой сменяется бульканьем, потом шипением. Я в панике разворачиваюсь, не зная, к кому бросаться, под ногами шипит, испаряясь с асфальта, вода, по лужам пляшут отсветы огня. Цепляю взгляд Игоряши, тот с щенячьим поскуливанием пятится к машине, пытаясь одновременно стянуть тлеющую куртку. Половина его лица тёмная и блестит – я соображаю, что это ожог, а ещё соображаю, что если этот гад доберётся до машины и свалит, то нам обеспечены неприятности, но ведь и жечь целиком его нельзя, нужно, чтобы было что опознать, а ещё лучше – допросить… Магия бьётся в виски, я почти ничего не вижу – только перекошенную ужасом рожу, отражение пламени в глазах, дрожащие губы и что-то мелкое и блестящее на цепочке, выскользнувшее из-под воротника форменной рубашки. Любопытство оказывается сильнее здравого смысла, я шагаю к нему и, пока он вжимается в машину и шарит ладонью по корпусу, пытаясь нащупать дверь, сгребаю в горсть цепочку и присматриваюсь.

Между пальцами искрится серебряный хамелеон с прозрачными глазками-камушками.

Не жечь. Только не жечь его целиком, он нужен, он может рассказать…

Искры срываются с пальцев, прожигая рубашку, полицейский как-то по-бабьи взвизгивает – а потом закатывает глаза и сползает по боку машины в лужу.

Готов.

Я поворачиваю голову и понимаю, что тот, в сугробе, тоже готов.

В голове крутится что-то истерически-дебильное про запечённое мясо.

М-м-а-а-ать, я же…

Я же их…

Пламя гаснет, вокруг резко становится темнее, меня шатает, и я цепляюсь за машину, прижимаюсь лбом к мокрой крыше, чувствую, как под рёбрами огненным ежом ворочается магия Знака. За спиной различаю голос – Сашка орёт, чтобы кто-то приезжал «немедленно и срочно, очень срочно, понимаете?!».

Живой. Хорошо.

Мне хочется выть.

Сашка заканчивает разговор, рявкает на проходящую мимо компанию, чтоб шли дальше – тут, мол, полицейская операция, – подходит ко мне, обнимает и отцепляет от машины. Я разворачиваюсь, утыкаюсь носом в его плечо, дышу, заставляю себя дышать, хотя запах гари забивает глотку.

– Я ведь… Их…

– Тише. – Сашка гладит меня по спине и прижимает крепче. – Я позвонил Князеву, он сейчас явится и будет разбираться, а мы пойдём домой, у нас всё хорошо, мы живы…

Он продолжает бормотать что-то успокаивающее, я жадно ловлю каждое слово, стараясь не думать о произошедшем, и, когда он всё-таки умолкает, меня прошибает озноб. Чувствую движение, слегка отстраняюсь, Сашка подпихивает что-то носком ботинка, и я различаю на асфальте серебристую искорку.

– А любовница, похоже, была не у Князева, – резюмирует Сашка. Я вспоминаю слова Маргариты насчёт кукольного болванчика, послушного воле хозяйки-ведьмы, и закусываю губу, чтобы не разреветься прямо сейчас, только шмыгаю носом.

Игорь, блин… Ну как так-то?!

Однако расслабляться рано. Соберись, девочка, ещё ничего не закончилось.

Князев прилетает спустя пять минут. Матерится он знатно – и в адрес облажавшихся коллег, и в телефон, и просто в пространство. Мне достаётся отдельно, потому что он же, видите ли, велел никуда не лезть и обо всём докладывать, и какого хрена я делаю всё по-своему, и почему нельзя было убить кого-то другого, у него и так работать некому. Требует рассказывать всё, и я собираю последние силы, чтоб не разреветься, и рассказываю с момента, как меня разбудил звонок дяди Гриши. Смутно осознаю, что Сашка обнимает меня со спины, дракон сидит на плече и шумно дышит в ухо, подъезжают ещё машины, какие-то люди ходят вокруг, переговариваются, тоже матерятся, дёргают Князева вопросами, а он огрызается и посылает всех подальше, и у него мокрое лицо и волосы, и дождь даже не думает прекращаться…

– Значит, так, Платонова, – тяжело говорит он, с отвращением разглядывая пакетик с когтями. – Ты под домашним арестом. Саламандры Саламандрами, а два трупа – это два трупа. – Он суёт пакет в карман, стаскивает очки и вытирает ладонью лицо, потом смотрит на меня, устало и зло. – Только попробуй высунуться, не знаю, что с тобой сделаю. Ни на работу, ни в магазин, ни к маме в гости, хоть пожар, хоть потоп – будешь, твою мать, сидеть дома, пока я не разрешу выйти. Постановление завтра привезу. Ты, – он переводит взгляд на Сашку, я спиной чувствую, как тот напрягается, но капитан шумно вздыхает и тоном ниже велит: – Тащи её домой, девка никакая. Посиди рядом, по головке погладь, успокоительного выдай, водки налей, в конце концов… Ну сам знаешь. Пригоню завтра штатного психолога, а пока народными средствами.

– Я тоже под арестом? – хмуро уточняет Сашка. Капитан кривится и отмахивается, а потом мимо нас проходят какие-то мужики с носилками, и я закрываю глаза, потому что не хочу знать, что там лежит, и меня тоже подхватывают и куда-то несут, и сил хватает только на то, чтобы объяснить, в каком кармане сумки лежат ключи, и напомнить про пакеты – вдруг удастся спасти хоть что-то из продуктов? Обидно будет, если всё пропадёт…

Потом меня, кажется, отрубает, потому что в следующий момент я осознаю себя сидящей на табуретке в прихожей, без куртки. Левый сапог валяется рядом, Сашка сидит рядом на полу и пытается расстегнуть молнию на правом, я вспоминаю, что она заедает, машинально тяну руку. Наши пальцы встречаются, я вцепляюсь в его ладонь и понимаю, что меня трясёт.

Два. Трупа.

Два, чтоб их.

Вой рвётся наружу сквозь стиснутые зубы, я складываюсь пополам, обнимаю себя руками, чтобы не дать грудной клетке разорваться. Сашка стягивает с меня сапог, а потом стаскивает меня с табуретки, сажает к себе на колени, прижимает крепко-крепко. Часть сознания вспоминает, что у меня мокрые грязные джинсы, и я пытаюсь отстраниться, но соображаю, что он тоже валялся в луже и вряд ли намного чище…

Сквозь вой прорывается истерический хохот. Я обхватываю Сашку обеими руками, утыкаюсь носом в шею, чувствую запах его кожи, и гари, и…

Духи. Те самые. Что-то острое, пряное, цитрусовое, с терпкими древесными нотами…

Первая мысль – отшатнуться и не дышать. Сашка придерживает меня за плечи, не давая упасть, мы смотрим друг на друга, и глаза у него совсем тёмные, и синяк на скуле, и он медленно облизывает губы, а мне совсем немного нужно наклониться…

– Уверена? – шепчет он, когда мы разлепляемся, чтобы отдышаться. Я чувствую, как его ладонь скользит по спине вниз, а под кофтой бегут мурашки, собираясь в колкий комок у поясницы. Мотаю головой – я ни в чём сейчас не уверена, я не могу говорить, не срываясь на истерику. Зажмуриваюсь, по лицу текут слёзы, и мне страшно, до ужаса страшно быть и чувствовать себя отдельным человеком, я хочу закуклиться, завернуться, спрятаться за кого-то, кто сильнее, кто сможет меня защитить от всего этого безумия…

Ладонь соскальзывает со спины и осторожно движется по бедру, рождая ещё больше мурашек. Тёплые губы касаются щеки, ловя слезинку, и я подаюсь вперёд, прижимаюсь виском к виску, слышу его дыхание, тяжёлое и горячее, и это всё так по-дурацки и так по-книжному – забивать стресс сексом, на эмоциях, на дремучих инстинктах, и я точно-точно пожалею об этом утром…

Но лучше я буду жалеть утром, чем всю ночь вспоминать и сходить с ума от ужаса и чувства вины.

Стягиваю через голову кофту и отшвыриваю в сторону. Резинка соскальзывает с волос, пряди рассыпаются по плечам, горячие ладони прижимаются к лопаткам, соскальзывают на талию, и да, пора уже наконец снять эти дурацкие джинсы, и не только с меня, и рубашка тоже лишняя… Сашка умудряется встать, не выпуская меня из рук, врезается плечом в шкаф, шипит, мне хочется хохотать, и я прижимаюсь к нему всем телом, и он такой горячий, что почти обжигает, и мы вваливаемся в комнату, рушимся на диван и снова целуемся так, что темнеет в глазах. Страхи остаются где-то за порогом, я перестаю думать, и да, завтра я совершенно точно буду жалеть…

Но не сегодня.

Не сейчас.

Глава 22. О блинчиках, кофеварках и фотографиях

Я просыпаюсь в темноте. Снилось что-то невнятное, помню только, что меня кто-то схватил и стало трудно дышать. Пытаюсь пошевелиться, не могу, соображаю, что меня действительно кто-то держит, почти впадаю в панику…

– Тише, тише, – сонно шепчут мне в ухо. – Всё хор-р-рошо…

Я на миг задерживаю дыхание, от прилива адреналина мозг частично просыпается и подкидывает подробности прошедшего вечера. Рвано вздыхаю, прикрываю глаза, пытаюсь выбраться из-под одеяла. Меня тут же прижимают крепче.

– Даже не думай теперь сбежать, – невнятно бормочет Сашка. – Укушу.

От возмущения просыпаюсь окончательно.

– Это, между прочим, моя квартира! – напоминаю, пытаясь пихнуть его локтем. – Никуда я отсюда не побегу, могу только тебя выгнать!

– Ум-м-м… Хор-р-рошо… – мурлычет он, утыкаясь носом мне в затылок. Я некоторое время жду реакции на вторую часть фразы, но этот бессовестный тип, похоже, уже вырубился обратно. Нет, ну что такое, я с ним разговариваю, а он!..

А он шумно вздыхает, подтягивает повыше одеяло, ждёт, пока я повернусь на другой бок и прижмусь щекой к его плечу, обнимает снова, целует в висок, гладит по голове.

– Утром, – говорит он неожиданно чётко. – Утром будем разбираться. А сейчас спи.

И я сплю, и сны больше не тревожат.

Когда я просыпаюсь второй раз, всё ещё темно, а рядом уже никого нет. Снова напрягаюсь, но почти сразу различаю на кухне звуки, которые можно идентифицировать как хозяйственные. На часах половина седьмого, и, по идее, раз уж я всё равно под арестом, можно дрыхнуть дальше, однако сама мысль об аресте срабатывает не хуже чашки крепкого кофе. К счастью, истерить уже не хочется, зато хочется в душ. И как всё-таки жаль, что нельзя вымыть голову изнутри…

Впрочем, вымыться снаружи тоже хорошо, а ещё отогреться и расслабиться под горячей водой. Я стараюсь не думать вообще ни о чём, но в какой-то момент запах выпечки перебивает запах геля для душа, и организм вспоминает, что поужинать вчера так и не удалось. Приходится выныривать, натягивать спортивные штаны и топ и ползти выяснять отношения – отмазываться, что никаких отношений нет, уже не выйдет точно.

Выхожу на кухню. Сашка являет собой идеальную иллюстрацию к какому-нибудь женскому журналу или даже роману: стоит у плиты спиной ко мне, из одежды – трусы и фартук, и фигура такая, спортивная… Прислоняюсь к косяку и просто смотрю, как он выскребает половником остатки теста из миски, выливает на сковородку, крутит её, чтобы блинчик вышел ровным…

– Четыре яйца выжило, – сообщает он, не оборачиваясь. – Сосиски и молоко тоже, хотя без тепловой обработки я бы их есть не рискнул. Батон совсем сдох, в пакет из лужи натекло, а торту повезло, он выше лежал, только сплющился немного.

Делаю шаг к нему, чувствуя себя диким зверьком, который крадётся к кормушке: чуть что – рвану в чащу без оглядки. Ещё шаг, другой, третий, личные границы натягиваются и лопаются мыльным пузырём, когда я, вздрагивая от собственной смелости, кладу ладони на Сашкину спину, обнимаю, прижимаюсь щекой к плечу. Он тоже вздрагивает и замирает, я слышу, как сбивается его дыхание, и сама едва дышу. Что говорить, не знаю, и он тоже молчит, и время тянется, тянется…

Пока не начинает пахнуть горелым.

Сашка шипит и хватается за сковородку, я резко отодвигаюсь и сажусь за стол. На коленях почти сразу материализуется Гошка, урчит и требует свою порцию обнимашек. Я обвожу кончиком пальца чешуйки и шипы на его гребне и ужасно боюсь поднять голову. Сашка вытряхивает горелый блин в мусорку, выключает газ, а потом присаживается на корточки и кладёт руки мне на колени.

– Ты как вообще?

Ёжусь и отвожу взгляд в сторону. На столе тарелка, на тарелке стопка румяных блинчиков, запах такой, что слюной захлебнуться можно – если не вспоминать.

– Нормально, – выговариваю через силу. Почему-то хочется извиняться – уж не знаю, за что конкретно, но, пока я подбираю слова, Сашка ловит мою руку и касается губами запястья.

– Я нашёл на полке чай с пустырником, – сообщает он. – Вон, в жёлтой кружке. Водки нет. – Я поднимаю взгляд, и он поясняет: – Князев же советовал вчера, мол, народное средство.

Подавляю порыв рассказать, куда стоит пойти Князеву с его советами. Сашка серьёзно смотрит снизу вверх, и я всё-таки выговариваю:

– Игоря… жалко.

– Сам дурак, – тут же реагирует Сашка. – И не вздумай себя винить, слышишь? Он полез к носителю Знака Саламандры, не знать о возможных реакциях на агрессию он не мог в принципе. Не говоря о том, что к выбору женщины надо подходить с умом, а раз уж связался с ведьмой…

Прикусываю губу. Он, конечно, прав, кто-кто, а полицейские должны уметь оценивать риски. Намерения их были далеко не безобидны, похищение человека всё ещё уголовно наказуемо, и это я ещё пыталась удержать силу, если б эмоции взяли верх, опознавать было бы нечего. Так что, если рассуждать логически, я в их смерти не виновата, а виноват тот, кто их ко мне послал. Вернее, та – хотя тут не стоит делать поспешных выводов, кулончик в виде хамелеона ничего не доказывает… Наверное.

Но то, что я способна мыслить логически, не значит, что я не могу при этом психовать.

– Ты тоже связался, – напоминаю из вредности. – Не боишься, что привяжу на тонком уровне, будешь делать всё, что пожелаю?

Сашка склоняет голову к плечу, прижимается щекой к моей ладони и смотрит с каким-то весёлым умилением.

– Да я, – говорит, – вроде и так уже делаю… Или госпожа желает чего-то особенного?

И ухмыляется, зараза, да так, что меня бросает в жар. Я фыркаю и пытаюсь отобрать ладонь, а он спихивает на пол Гошку, обнимает мои ноги и кладёт голову на колени.

– Кать…

Он на миг умолкает, а потом продолжает говорить еле слышно – мне даже приходится наклониться, чтобы всё разобрать. О том, что привязался он намертво и уже давно – сам бы ни за что не поверил, что такое бывает, но вот ведь. О том, что привык добиваться поставленных целей, хотя сам себя уже задолбал своим дурацким упрямством. О том, что он, в конце концов, не железный, а издеваться над живым человеком должно быть стыдно, и если мне не жалко его, то пусть я хотя бы пожалею его маму, которая каждый вечер спрашивает, как у нас дела и когда свадьба, а он, бедный-несчастный, даже не знает, что сказать…

Я осторожно, словно боясь обжечься, касаюсь его волос, потом осмелев, зарываюсь в них пальцами. Сашка глубоко вздыхает – я не слышу, только вижу, как поднимаются и опускаются плечи.

– Ничего себе наезд, – замечаю, проводя ладонью по его шее вниз, к завязочкам фартука и чуть дальше. – Ты мне даже предложение ещё не сделал.

Он урчит, почти как Гошка:

– Да я хоть прям щас…

– Да щас, – передразниваю я. Левая ладонь ложится рядом справой, и делать полноценный массаж я не умею, но это сейчас и не надо, а от ощущения, что я действительно имею право вот так прикасаться, гладить, обнимать, внутри сладко и чуточку жутко. – А где кольцо, где цветы? Сидит тут, в одних трусах…

Сашка выворачивает голову и смотрит на меня хитро прищуренным глазом:

– Снять?..

Я снова фыркаю, а потом, уже не сдерживаясь, хохочу в голос, закрывая лицо ладонями и вытирая слёзы, и никак не могу остановиться, и не знаю, виною тому ощущение дурацкого безбашенного счастья внутри, или это остатки стресса выходят, или всё сразу, а Сашка всё пытается напоить меня успокоительным чаем, и это тоже ужасно смешно…

В итоге успокоить меня всё-таки получается без радикальных мер, и мы всё-таки садимся завтракать, а на предложение одеться Сашка пожимает плечами.

– Рубашку ты мне сама сожгла, – напоминает он, сворачивая блинчик рулетиком и окуная его в сметану. – А джинсы я разодрал, когда упал. Перед работой заскочу домой.

Мне становится резко неуютно. Шуточки шуточками, а оставаться на целый день одной, пусть даже и под охраной дракона, очень не хочется. Хотя, конечно, работу тоже должен кто-то делать, и Георгий Иванович ведь не виноват, что у меня нервы и конфликты с законом… Вслух я ничего не говорю, только откладываю блинчик и обнимаю чашку обеими ладонями. Сашка некоторое время молча жуёт, потом вздыхает.

– Я с техотделом договорюсь, чтоб удалённый доступ к базе открыли, – поясняет он. – Мы с шефом уже обсуждали возможность работать из дома, если вдруг что, должно получиться. Ну и вещи какие-то привезти надо, а то, правда, сижу в трусах, как дурак… Я быстро, честно, даже соскучиться не успеешь.

Открываю рот, чтоб сказать, что даже и не собиралась скучать, потом вздыхаю и киваю. Сашка протягивает руку, поддевает кончиком пальца мой подбородок, и я слегка отвлекаюсь – ему, наверное, тоже не так просто поверить, что все эти жесты и прикосновения теперь позволены. Ловлю его руку, прижимаюсь виском к ладони.

– Успею. Но если быстро, то ладно.

Он неуверенно улыбается, я тоже улыбаюсь и быстро утыкаюсь в кружку. Утомил меня этот детектив, пусть Князев со всем этим возится, ему зарплату платят, в конце концов. А я под арестом, я имею право сидеть дома, ничего не делать и…

Сходить с ума от скуки и ощущения невнятной тревоги.

Сперва всё в целом неплохо. Успокоительный чай действует, и меня не бесят ни оставшаяся с завтрака грязная посуда, ни заляпанная жиром плита, ни прочая хозяйственная суета. Даже то, что путающийся под ногами дракон норовит то сменить цвет, то стать полупрозрачным, из равновесия меня не выбивает, я даже не вздрагиваю. Правда, если верить зеркалу, глаза у меня в эти моменты вспыхивают почти натуральным огнём, и я наконец понимаю, откуда берётся это ощущение жара под веками при сильном эмоциональном напряжении.

Полчаса уходит на то, чтобы потренировать новую способность и помечтать о том, как буду смотреть на особо надоедливых персонажей на работе. Небось, тот скандальный директор не посмел бы повышать голос, если б такое вот увидел! И Князев бы придержал дурацкие шуточки…

Хотя этот-то вряд ли.

«Этот» выходит на связь ровно в десять, не звонком, просто сообщением. В ответ на категорическое «Ты где?», как никогда, хочется ответить в рифму, но я сдерживаюсь и высылаю фотки вымытой посуды и запущенной стиральной машины. В ответ приходит стикер с большим пальцем – и всё. Я некоторое время размышляю, не стоит ли позвонить самой, но Князев ведь может быть за рулём, у эксперта, на совещании, в суде, на допросе… Увы, рассказать, кто и зачем их послал, мёртвые полицейские уже не смогут, но наших с Сашкой показаний должно было хватить, чтобы если и не задержать Элис, то хотя бы задать ей несколько вопросов. Будет плохой идеей отвлекать капитана от работы в такой момент.

Наверное.

Ещё через полчаса приходит сообщение от Сашки: «Включи кофеварку». Интересуюсь зачем, но в ответ приходит только лаконичное «Надо», снабжённое подмигивающим смайликом и парой сердечек. Надеюсь, это означает, что он скоро приедет, а то успокоительный чай – это, конечно, хорошо, но не так чтобы надолго.

Обычно я пользуюсь туркой, а то и вовсе пью растворимый, если лень возиться, но агрегат, подаренный мамой, стоит на кухонной полке. Пожимаю плечами, включаю кофеварку в розетку…

– Приве-е-ет!

Нет, всё-таки очень хороший чай. Я только на пару мгновений задерживаю дыхание и вспоминаю несколько непечатных слов, когда рядом появляется Настасья – а ведь могла бы шарахнуться и снести, к примеру, стол.

– Привет, – говорю. – Предупреждать же надо!

Кофейная барышня хитро улыбается. При дневном свете она выглядит непривычно яркой и плотной: коса отчётливо рыжеет, с лица уходит призрачная зелень, зато сарафан наливается тёмным малахитом и блестит.

– Сюрприз! – Она подмигивает Гошке, который ради встречи со знакомой тётенькой забрался на стол, потом заглядывает в кофеварку и командует: – Так, давай кофе и что у тебя из специй есть. И рассказывай, как дела, меня только до обеда отпустили.

И я рассказываю. Настасья ахает, округляет глаза, хмурит брови, а в особо эмоциональных местах прикрывает рот узкой ладошкой. Впрочем, расследование её интересует куда меньше, чем мои отношения с Сашкой – тут она едва ли не светится и требует подробностей, а я смущаюсь и пытаюсь как-то обойти особо интимные моменты. Но это куда веселее, чем переживать о погибших полицейских, и мы упоённо болтаем под офигенно вкусный кофе ещё часа полтора, пока я внезапно не соображаю, что объекта обсуждения что-то долго нет.

Мне вдруг становится холодно.

Прерываюсь на полуслове, хватаюсь за телефон, тот показывает двенадцать часов. С Сашкиного номера идут длинные гудки, но трубку он не берёт. Прикрываю глаза, медленно считаю до десяти, потом смотрю на Настасью. Та, поняв без слов, касается кончиками пальцев бока кофеварки и растворяется в воздухе. Гошка возмущённо фыркает и внезапно растворяется тоже, я замираю, но тут раздаётся подозрительное шуршание в вазочке с конфетами, и нарушителя удаётся отловить даже в невидимом состоянии.

Прижимаю дракона к груди и ещё раз набираю номер. Нет ответа. Опять нет ответа. Снова нет ответа…

Минут через десять Настасья снова проявляется у стола, и мне кажется, что она бледнее, чем была.

– Вышел из здания полтора часа назад, – отчитывается она. Смотрит тревожно, кусает губы, потом решается: – Я пнула Тимку, он глянул записи с камер… У нас же та, что над входом, почти до перекрёстка добивает…

Она на миг умолкает и отводит взгляд, словно не уверена в том, что хочет сказать. А потом твёрдо смотрит на меня и очень ровным тоном поясняет: доехал до перекрёстка, остановился на светофоре, подошла женщина, блондинка в длинной светлой шубе, открыла дверь, села в салон…

– И… Тимка говорит… – Настасья теребит кончик косы и опускает голову. – Говорит, целовались они.

Я чувствую, как начинают дрожать пальцы. Закрываю лицо ладонями, закрываю глаза, ящерка на руке начинает жечься, но, что мне делать – ревновать или бояться, – я понять не могу. Ладно, спокойно, без истерики, вчера напсиховалась, а сегодня лучше не надо, и думать о том, что Сашка идеально вписывается в подозреваемые, не надо тоже. Хотя ведь к Элис он вчера пошёл по доброй воле и духов мог нанюхаться не просто так, а с осознанием последствий, и по морде ему вчера, конечно, дали, но и это могло быть для прикрытия…

– Кать, – почти шёпотом окликает Настасья. – Ты же не думаешь, что… Ну он ведь не мог, он ведь хороший!..

Не глядя нащупываю кружку с остатками кофе, пью залпом, вкуса не чувствую. Хочется отвесить самой себе пощёчину, чтобы мысли пришли в порядок, и в этом мне помогает ящерка – вцепляется так, что я ахаю и едва не роняю и кружку, и притихшего дракона. Но боль помогает побороть ступор, а ещё приходит мысль о том, что огонь Саламандры вчера не причинил ему вреда. А это значит…

Лучше бы он изменял.

Снова беру телефон, листаю список контактов. На сей раз трубку берут почти сразу.

– Виталь, привет, это Катя, – говорю, стараясь придать голосу подобие спокойствия. – Сашка дома?

– С чего бы? – удивляется он. – На работе должен быть… Ну, или не знаю, он с утра был взъерошенный какой-то, я уже уходить собирался, а мама ругалась, мол, предупреждать надо, когда дома не ночуешь… – Он умолкает, потом с совсем другой интонацией тянет: – Погоди-и-и… Так он у тебя, что ли, торчал?

Я морщусь – вот только не хватало ещё и с ним личную жизнь обсуждать!

– Слушай, – говорю быстро, – ваша машина ведь зарегистрирована в базе такси? А диспетчер сможет отследить, где она находится? Очень надо!

Виталька на пару мгновений зависает, потом фыркает.

– Ревнуешь, что ли? Слушай, забей, вот честно – он, когда дома, только о тебе и говорит. Задолбал, – последнее слово сопровождается довольным смешком, и я на миг смущаюсь от ощущения, что Виталька очень рад за брата.

Где вот только этого брата носит…

– На нас вчера какие-то уроды напали, – говорю мрачно. – Не знаю, чего хотели, отбились кое-как… Мне полиция велела дома сидеть, вот сижу и дёргаюсь. Он приехать обещал, уже час как должен быть здесь. Виталь, проверь, пожалуйста, а?

Парень мигом становится серьёзным и, что мне особенно нравится, не задаёт лишних вопросов.

– Ок. Ща перезвоню.

Несколько минут мы с Настасьей нервно пялимся в стол, стараясь не смотреть друг на друга. Гошка всё-таки уволок конфету и шуршит под столом фантиком, я вспоминаю, как он беспокоился перед салоном, и пытаюсь себя убедить, что всё хорошо. Потом телефон пиликает, я успеваю заметить, что пришла какая-то картинка, но тут же перезванивает Виталька.

– Я скинул карту, – говорит он. – Реально на другом конце города, непонятно, что он там забыл, а трубку не берёт… Хочешь, съезжу?

– Нет, не надо, – быстро возражаю я, не хватало ещё втянуть в наши разборки восемнадцатилетнего парня. – Я знакомому из полиции позвоню, он разберётся. Спасибо, маме не говори, пока!

Сбрасываю звонок, открываю мессенджер, на миг замираю, потому что там обнаруживается два непрочитанных сообщения, и оба с картинками, и одно – от Сашки, и мне очень не хочется его открывать…

Настасья заглядывает в экран, ахает и прижимает пальцы к губам.

Воображаемые когти впиваются в кожу, руку сводит судорогой. Я осторожно откладываю телефон, с силой моргаю, пытаясь унять жжение в глазах, растираю предплечье, морщусь от боли. На экране под картинкой появляется новое сообщение – розовощёкий смайлик со смущённой улыбкой.

На фото Сашка целуется с Элис.

Глава 23. О красивом и страшном

Князев звонок сбрасывает после десятого гудка. Я вспоминаю о Маргарите и тут же зло шиплю – номер её остался в Сашкином телефоне, я так и не успела переписать. Настасья смотрит на меня огромными испуганными глазами, я снова пытаюсь дозвониться до Князева, он снова сбрасывает – почти мгновенно. В мессенджере новое фото, чуть более откровенное: расстёгнутый ворот рубашки, белое кружево, интригующе выглядывающее из-под сползающего платья…

Судя по ракурсу, снимает сама Элис. Это и есть её великая месть – соблазнить Сашку и прислать мне подробные фотки процесса?

Гошка под столом начинает рычать. Бросает недоеденную конфету, вспрыгивает ко мне на колени, и я чувствую, как по телу расходится вибрация и как пульсирует на руке Знак Саламандры. Стряхиваю дракона обратно на пол, медленно поднимаюсь, опираюсь ладонями на стол, смотрю на номер Князева в контактах – а что, собственно, я должна ему сказать? Помогите, мой парень целуется с левой бабой?!

Но нет, дело не только в этом. Ревность ревностью, но ящерка обжигает руку, и её злость мешается с моим страхом. Я не просто чувствую опасность, я знаю…

Настасья ахает, я запоздало чувствую запах гари и с усилием отрываю ладони от обугливающейся столешницы, на пластике остаются два чётких тёмных отпечатка. На новом фото платья уже нет, зато можно во всех подробностях рассмотреть и кружево, и выразительную выпуклость под ним, и лежащую поверх ладонь – широкую, мужскую. Извращенка, чтоб её…

Звук, который я издаю, похож не то на рык, не то на вой. Гошка испуганно затыкается, я сажаю его на плечо и сгребаю со стола телефон.

– Ты куда? – догоняет меня в прихожей голос Настасьи. Оборачиваюсь – против света она кажется совсем прозрачной. – Ты же под арестом!

Срываю куртку с вешалки, пытаюсь улыбнуться, но в зеркале отражается кривой оскал – и тот самый не метафорический огонь в глазах.

– Правда? А где постановление? Что-то не помню, чтоб меня с ним ознакомили.

Она растерянно пожимает плечами. Я наклоняюсь за сапогами, секунду думаю и выволакиваю из-под обувной полки походные берцы. Быстро завязываю шнурки, выпрямляюсь, снова пытаюсь улыбнуться.

– Вот за ним я и съезжу. А то Олег Андреевич, видимо, очень занят.

Телефон в сумке жужжит и пиликает новым сообщением, и я стискиваю зубы так, что начинает ныть челюсть. Не хочу смотреть, что там.

– Иди на работу, Насть, – говорю по возможности ровно, на ощупь пытаясь добыть ключи. – Найди там… – Пальцы натыкаются на металлическое яйцо, и я соображаю. – Кощеева найди! И всё ему расскажи. Не знаю, что он может, но если может…

Вибрация телефона толкается в пальцы, я умолкаю и зажмуриваюсь. А потом выскакиваю на площадку, роняю ключи, подбираю, едва не роняю телефон, успеваю краем глаза увидеть новую картинку, пытаюсь трясущимися руками закрыть дверь, с третьей попытки справляюсь и бегу вниз по лестнице, прижав сумку ладонью и больше всего боясь ощутить вибрацию нового сообщения.

На последнем фото – скомканная рубашка в красных пятнах и тонкий серебристый нож с гравированной рукояткой.

* * *

На присланной Виталькой карте почти без удивления обнаруживаю злосчастный салон красоты, но здравый смысл велит ехать к Князеву – во-первых, всё равно по дороге, во-вторых, план с ревнивой истеричкой вчера сработал чисто на внезапности, а если всё, что рассказала Маргарита, действительно дело рук Элис…

Доконтактная ведьма и энергетический вампир в одном флаконе. С чего, спрашивается, Саламандра взяла, что я могу с этим справиться?!

Если бы Элис прямо написала, мол, приезжай одна, иначе ему каюк, я бы, наверное, так и сделала, но этой твари явно нравится играть. Умом я понимаю, что смотреть её сообщения не стоит, но нервы не выдерживают. Листаю картинки, пытаюсь включить мозг и понять, чего она от меня хочет, но, кроме очевидного – поиздеваться, – ничего в голову не приходит. Фон на фото красиво размыт, я только понимаю, что теперь фотографирует кто-то третий, а в помещении полумрак и много чёрного: стены, пол, простыни, шёлковый шарф, закрывающий рот и половину лица, второй такой же, стягивающий запястья…

Красные свечи и лепестки.

Красное кружево в складках чёрной ткани.

Отпечаток красной помады на коже, возле ключицы.

Словно кровь.

Зажимаю рот обеими ладонями, стараясь сдержать очередной рык. Таксист косится на меня в ужасе. Он вообще не хотел никуда ехать, не знаю, что его больше впечатлило – горящие глаза или купюры, которые я швырнула на сиденье. Но довозит он меня быстро, а стоит мне выскочить, как машина срывается с места.

Какой нервный, вы подумайте.

Бегом пересекаю двор управления, парень с автоматом перехватывает оружие поудобнее и пытается что-то сказать, но его сносит с крыльца воздушной волной. Врываюсь внутрь, кожей ощущаю направленные на меня взгляды и стволы, почти привычно окутываюсь пламенем и рявкаю:

– Князев – где?!

Гошка поддерживает меня угрожающим рыком. Сквозь огонь видно не очень хорошо, но среди мужиков в форме возникает некоторое шевеление. Откуда-то доносятся вопли, грохот, топот…

– Платонова, твою мать! – Капитан вылетает из бокового коридора, прорывается сквозь толпу ко мне и без колебаний хватает за руку чуть выше локтя. Пламя недовольно колышется, слегка приседает, и я на миг успеваю подумать, что Знак Саламандры, кажется, принимает Князева за своего, а вот Гошка начинает рычать громче. – Совсем охренела?!

Я морщусь и вырываюсь, пока дракон не успел броситься. Выхватываю из сумки телефон, сую под нос капитану. Тот морщится и брезгливо отодвигает мою руку одним пальцем.

– Катенька, ваши с женихом постельные эксперименты меня…

Он осекается, вцепляется в моё запястье и аккуратно, кончиком пальца сдвигает картинку – вверх, вниз, пролистывает ещё несколько. Я боюсь смотреть, что его заинтересовало, но выражение лица Князева говорит само за себя, даже за очками видно, как округлились глаза. Капитан сдвигает очки на лоб, трёт глаза, выпрямляется, оборачивается…

– Чего застыли?! – рявкает он. – Работы ни у кого нет, что ли?! Михалыч, выдай им лопаты, пусть хоть парковку почистят! А ты, – он на миг ловит мой взгляд, – пойдём. И выруби эту хрень уже!

Он снова хватает меня за рукав и тащит за собой. Я заставляю себя погасить пламя и улавливаю тихие вздохи за спиной. И эти тоже нервные какие-то, а ещё полиция…

Князев впихивает меня в ближайший кабинет, резким жестом выгоняет оттуда троих молодых парней, запирает дверь и хлопает ладонью по столу:

– Садись. Рассказывай.

Я расстёгиваю куртку, опускаюсь на стул и осторожно, как бомбу, кладу телефон на стол так, чтобы не видеть экрана. Князев косится на него с отвращением, как юная барышня – на таракана. Гошка соскакивает с моего плеча и рычит – не то на телефон, не то на капитана. Я быстро объясняю про Сашку – уехал на работу, прислал Настасью, не вернулся, а камера, а машина…

Капитан шевелит губами, словно очень хочет сплюнуть, но не хочет потом убираться.

– Ребята ездили с утра в этот ваш салон, – говорит он почти спокойно. – Девки сказали, хозяйки сегодня не было. По месту прописки какой-то дальний родственник, заявил, что она там не живёт, а где живёт, он не в курсе. Проверили, не врал.

Я сцепляю руки в замок, пытаясь сосредоточиться. Если в салоне её нет, она может быть где угодно…

– Вы же можете… отследить, где телефон?

Он пожимает плечами:

– Примерно с той же точностью, что машину. Номер квартиры не узнаем.

Я прикрываю глаза. Жаль, что Знак Саламандры не компас, разыскать кого-то не поможет, только вот жжётся, зараза…

Жжётся.

Я медленно поднимаю взгляд на Князева. Тот стоит напротив, таращится на экран – я краем глаза вижу, что на новом фото два человека и, кажется, совсем нет одежды. Ладони капитана лежат по обе стороны от телефона, пальцы изогнуты и напряжены, словно пытаются проткнуть столешницу, а вот перстня, который отслеживает враньё, почему-то нет…

Оглядываюсь, встаю, из стоящего на подоконнике кувшина наливаю в стакан воды. Вынимаю из сумки яйцо с сывороткой, откручиваю верхнюю часть, цепочка тонко и неприятно звякает по стеклу.

Со стуком ставлю стакан перед Князевым, чувствую, как дрожат пальцы:

– Пей.

Он смотрит на меня исподлобья:

– Это что?

– Не отравлю. Пей. А то спалю к чертям собачьим.

Он смотрит на меня, хмурится… И вдруг ухмыляется. Кивает. Обхватывает стакан ладонью, медленно подносит к лицу, резко выдыхает в сторону, словно собирается пить чистый спирт. Запрокидывает голову. Вливает в себя воду. Отшвыривает стакан в угол, по полу со звоном разлетаются осколки. Снова опирается обеими руками на столешницу, опускает голову, и выбившиеся из хвоста волосы падают на лицо. Глухо интересуется:

– Скоро подействует?

Я пожимаю плечами – понятия не имею, в какой момент дядя Гриша начал говорить о своих тайнах не по доброй воле, а под действием магии. Князев медленно опускается на стул, растирает ладонями лицо, откидывается на спинку, прислушивается к себе, и во взгляде отчаяние мешается с надеждой. Он аккуратно расстёгивает верхнюю пуговицу пиджака, запускает руку во внутренний карман, на миг замирает – а потом вынимает какие-то бумаги и швыряет мне:

– Смотри.

Я поднимаю три сложенных пополам листка, разворачиваю, сперва цепляюсь взглядом за знакомую фамилию, потом остальные буквы тоже складываются в слова… Зачем тут Сашкины анализы?!

Поднимаю взгляд, Князев делает нетерпеливый жест:

– Вон, где маркером обведено.

Откладываю листок, кладу рядом второй. Ага, Дементьев Игорь Сергеевич – это, видимо, Игоряша, и да, подчёркнутые маркером значения совпадают. Видимо, травили, в смысле, пытались приворожить их одной и той же дрянью…

Третий листок содержит анализ крови Князева Олега Андреевича.

Нервно сглатываю. Капитан с ухмылкой разводит руками, потом опирается локтями на стол и прячет лицо в ладонях.

– Пнул вечером эксперта, – глухо объясняет он. – Ты сказала, что Игорь… Я подумал… Да чтоб меня, я ведь сам, своими руками его в этот её салон отправлял, чтобы не светиться лишний раз!..

Он продолжает что-то бормотать о том, что Игоряшу знал четыре года, отличный был парень, умница и девушка у него, пожениться собирались летом, и выходит ведь, что вот это он, Князев, лично виноват в гибели друга, а Знак Саламандры не разбирается в тонкостях, но спалить-то надо было не Игоря…

– Заткнись.

Сопровождаю слово хлопком по столу, капитан умолкает и медленно убирает от лица руки. Смотрит на меня.

– Я всю ночь торчал тут, – произносит он, и голос вздрагивает. – Боялся выйти. Боялся, что она явится, просто поманит, и я… Она звонила, наплёл какой-то чуши, мол, у меня тут работа, парни погибли, надо искать убийц… и не хочу, не хочу, понимаешь?!

Я тянусь к телефону, не смотрю на экран, не смотрю, закусываю губу, смахиваю лишнее, открываю присланную Виталькой карту:

– Значит, она… там?

Он зажмуривается, потом одновременно пожимает плечами и мотает головой. Похоже, не было с утра в салоне никаких ребят.

– Не могу… Против неё… Сука, ну зачем так… – бормочет капитан, потом чуть повышает голос. – Коновалов обещал какое-то противоядие, но это не сегодня, не успевает. Сожрал все средства от ментальных воздействий, какие в кабинете были, Семён у меня аптечку чуть не силой отобрал. Пока ещё есть силы сопротивляться, увижу – каюк.

Он зло машет рукой. Я одновременно сочувствую ему и злюсь, потому что прямо сейчас Сашка в руках этой твари, а мы тут разговариваем, а надо… А не знаю я, что надо, потому что фотки эти дурацкие ещё ничего не доказывают, кроме того, что кто-то хорошо отдыхает, но мне страшно, господи, почему мне так страшно и так холодно, и кажется, что время вот-вот закончится…

От входа доносится несколько хлопков – этакие ленивые аплодисменты. Я подпрыгиваю и оборачиваюсь. Непривычно молодой Кощеев входит в кабинет прямо сквозь запертую дверь, без улыбки смотрит на меня, коротко взмахивает на привставшего капитана каким-то удостоверением – я замечаю только тёмно-зелёную «корочку» и серебряные буквы. Окидывает взглядом разложенные на нём бумажки.

– Отстранён, – коротко бросает он в сторону Князева. Тот скептически изгибает бровь:

– Это по какому же…

– Особый отдел берёт дело под свой контроль. Да, приказа ещё нет, да, напрямую мне ты подчиняться не обязан. А вот ей подчинишься, раз Саламандра участвует.

Кощеев на миг сжимает моё плечо, потом придвигает поближе мой телефон, быстро пролистывает изображения, задерживаясь на некоторых по две-три секунды. Князев кривится:

– То, что девушке изменяет парень, ещё не повод для чрезвычайных мер. Он мог поехать добровольно…

Я вспыхиваю – в буквальном смысле слова. Кощеев на миг окутывается чем-то белым и искрящимся, от него веет холодом, а когда он протягивает руку и гладит меня по голове, слышится шипение, как от раскалённой сковороды.

– Сам-то понял, что сказал? – интересуется маг даже с некоторой жалостью. Капитан замирает, потом шёпотом матерится. Кощеев кивает, вынимает из кармана свой телефон и коротко командует в трубку: – Спецгруппу в боевую готовность, по моему сигналу.

– Я… могу себя контролировать, – хрипит Князев. Кощеев пожимает плечами:

– Тогда рассказывай. Где она, с кем, зачем вот это всё?..

Он кивает на экран. Капитан стискивает зубы, глубоко вздыхает, потом лезет в карман за телефоном и, прежде чем набрать номер, вздыхает ещё раз – а потом его лицо и голос меняются, как по волшебству.

– Верочка? Здравствуй, душа моя, Князев говорит. Как там нынче твоё начальство? Ругалось на меня? Да накосячил, как обычно, это же я. Ага, сбежал в ночи на самом интересном месте и даже вернуться не пообещал. Вот хотел цветы прислать… У себя? С подругами? А-а-а, этот их клуб… Но он же по пятницам вроде! Слушай, да они ж на меня сейчас коллективно порчу наведут… Шоколад? Какой? Ага, записываю… И тебе, конечно, ты же мой ангел-хранитель!

Он отключает связь и как-то оседает, улыбка выглядит жалкой.

– Даже интересно, – произносит он с наигранной весёлостью. – Верная помощница раз за разом сдаёт мне начальницу – это потому, что я такой обаятельный и прикармливаю её шоколадом, или потому, что я зачарованный идиот, который всё равно, чтоб меня, никому ничего не расскажет, и она об этом знает?!

Он грохает кулаком по столу, потом сплетает пальцы в замок, подаётся вперёд и начинает говорить – медленно, с явным усилием, то и дело сбиваясь на попытку защитить и оправдать. Кощеев всякий раз укоризненно качает головой и задаёт уточняющие вопросы – спокойно, вежливо, но капитан кривится, морщится, и, хотя возвращается к теме, для этого явно приходится прилагать нешуточные силы. Я кожей чувствую, как внутри него что-то гнётся, гнётся, ещё немного – сломается…

… Да, экспертиза хамелеоньих когтей показала, что он действительно мог оцарапать Алёну перед смертью и яд похож на те самые редкие медицинские препараты. Но прямых доказательств, что тварь принадлежала именно Элис, не имеется. Нет, никто не опрашивал по этому поводу ту же Верочку, но…

(Пауза, нецензурная брань.)

… Да, Элис как-то упоминала, что собирается с подругами, учит их простейшей магии, но ничего противозаконного, просто… Ну, может быть, немного, но это же были слабенькие зелья…

(Снова пауза, по истечении которой Кощеев участливо интересуется, не такие ли зелья имеются в виду, за которые были отправлены в колонию «вот эти девочки». Мне не видно списка, который он показывает, но лицо капитана искажает болезненная судорога.)

… А то, что следы приворота в анализах совпадают, ничего не говорит об изготовительнице, к тому же ни министерские духи, ни Ильин выступать в суде не станут, а кулон в виде хамелеона к делу не подошьёшь, у него вот такой же…

(Мат безо всякой паузы. Серебряный хамелеончик на оборванной цепочке летит на стол, Гошка прыгает, хватает украшение двумя лапами, рычит. По красной чешуе бегут чёрные и рыжие разводы.)

… Элис не была ведьмой до Контакта, но у неё был учитель… Имя не говорила, просто Наставник, инструкции присылал во сне, очень древние заклинания… Она работала, чтобы ему помочь, и кто б знал, что речь не о деньгах… Но магическое пламя над свежей могилой могут вызывать и другие процессы, а «черную метку» видела только Маргарита, а кто она такая!..

(Кощеев прикладывает палец к губам и качает головой. Князев замирает, растирает ладонями лицо и снова ругается.)

… А Сашка и вчера полез сам, и сегодня мог сам полезть, и да, другие мужики у неё были, и он, Князев, не задумывался и не возражал, а то, что после совместных ночей он чувствовал слабость и давление падало, так это просто…

– Возраст? – участливо интересуется Кощеев. – Таблеточек надо попить… Или зелья какого особого?

Капитан издаёт сдавленный рык и утыкается лбом в сложенные на столе руки. Разговор занял минут пять, а мне хочется сделать то же самое, настолько тяжело видеть и ощущать всегда уверенного в себе Князева морально раздавленным. Сгребаю со стола недовольного дракона, выковыриваю из его когтей цепочку. Маг тут же протягивает руку, несколько секунд разглядывает украшение, пожимает плечами, заглядывает в экран притихшего телефона и нехорошо щурится.

– Учитель, значит. Древний, значит. И штучка эта симпатичная, и ножичек вон тот, на картинке, с узорчиками… Знаете что, дорогие мои? Я лучше объяснительную лишнюю напишу в случае ошибки, чем позволю случиться тому, что, как я подозреваю, уже нависло над нами большой и тяжёлой жо… Простите, Катенька.

– Одной объяснительной не отделаешься, – глухо возражает Князев, не поднимая головы. Кощеев легко пожимает плечами:

– Это уже не твоя забота. Будешь тихо сидеть или охрану к тебе приставить на всякий? И телефончик сдай, чтоб не было соблазна кралю твою предупредить. Посидишь на городском, заодно организуешь…

Он быстро называет номера статей, частей и пунктов. Князев вздрагивает, выпрямляется, несколько секунд они смотрят друг другу в глаза, потом капитан медленно кивает и протягивает телефон – как мне кажется, даже с облегчением.

– Сделаю, – произносит он почти спокойно. – А ты ставь свою охрану, потому что если вдруг… Ну его к лешему, такое счастье.

Я перевожу взгляд с одного на другого, намереваясь задать пару вопросов, но тут снова жужжит пришедшее сообщение, и почти сразу брякает телефон Кощеева. Тот переводит взгляд с экрана на экран, благостно улыбается и подносит трубку к уху.

– Матвеев, работаем. Схема альфа-три. – А потом он легко касается моего локтя, и улыбка его становится хищной. – Нам пора, Катенька, идёмте. Нет-нет, не смотрите, за пожар в Управлении МВД я отвечать не согласен… Ну что такое!

Он почти успевает выхватить телефон у меня из-под носа, но я рефлекторно ловлю его за рукав и вглядываюсь в экран.

Чёрная простыня.

Алые лепестки.

Два знакомых тонких шприца.

Серебристый флакончик.

«Приезжай, попрощаешься. Если успеешь».

Глава 24. О мифологии и жертвоприношениях

К месту нас везёт чёрный микроавтобус с тонированными стёклами. Телефон Кощеев у меня всё-таки отобрал и поставил на беззвучный режим, чтобы я не вздрагивала от каждого пиликанья. Но я всё равно вздрагиваю – чудится, что, когда я не смотрю в экран, сообщения приходят вдвое быстрее, и ящерка под рукавом беспокоится, мечется по руке вверх-вниз, царапаясь коготками.

Стараюсь отвлечься, тискаю дракона. Тот поминутно фыркает и норовит забраться под куртку. Помимо меня и Кощеева в салоне десяток сурового вида мужиков в бронежилетах поверх чёрной формы и круглых шлемах, и вот они-то Гошку явно нервируют. Хочется думать, дело в магии – не может же группа захвата Особого отдела выдвигаться на дело без защитных амулетов, да и оружие, способное справиться с сильной ведьмой, точно должно быть накачано силой.

Кстати, о ведьмах.

– Вы выяснили, кто такая Маргарита? – спрашиваю у Кощеева вполголоса. Тот морщится, некоторое время молчит, потом вздыхает.

– В современной американской мифологии, – произносит он неспешно, и я слышу в голосе дребезжащие стариковские нотки, – имеется такой персонаж, Супермен. Знаете? – Я растерянно киваю, маг хмыкает. – Ну и вот, представьте – живёт себе обычный человек, работает, даже, наверное, налоги платит. Но как только в городе случается какая-то пакость, у человека в одном месте просыпается шило, он рвёт на себе одежду и летит спасать мир, весь такой в красном плаще и трусах поверх штанов. Местная полиция, конечно, без него справиться со злодеями не может – подозреваю, у бедняг всё рабочее время уходит на то, чтобы как-то поадекватнее вписать все его художества в отчёты.

На последних словах в интонации прорывается раздражение, а то и обида. Во мне тоже на пару мгновений просыпается солидарность государственного служащего, скованного рамками норм и правил, но тут Гошка всё-таки пробирается под куртку, и мне становится не до размышлений: тонкий спортивный топ не защищает ни от когтей, ни от шипов.

Кощеев деликатно ждёт, пока я выковыриваю питомца из-под одежды. Потом кивает собственным мыслям и глядит в пространство расфокусированным взглядом.

– У нас в городе тоже живёт один такой вроде бы обычный человек. Приятная во всех отношениях дама, но иногда на неё, знаете ли, находит. До белья поверх одежды, слава богу, пока не доходило, однако в остальном меня не покидает мысль, что этот придурок в плаще её укусил и заразил жаждой подвигов. – Он некоторое время молчит, потом легонько вздыхает. – Держу пари, она непременно попытается поучаствовать в нашей акции, вот только во что это выльется… Я более чем уверен, что ни один американский супергерой не способен наворотить столько дел, сколько простая русская женщина, которой дали доступ к мощной магии. Горящие кони, бегущие избы, мужчины, спешно эмигрирующие подальше от эпицентра…

Хочется огрызнуться, что для шуточек сейчас вот совсем не время, но я не могу не понимать, что маг нарочно пытается меня отвлечь от ситуации. С некоторым трудом вспоминаю, как могла бы отреагировать на подобное заявление раньше, заставляю себя выразительно скривиться. Он замечает, усмехается и грозит пальцем.

– Только не вздумайте считать меня шовинистом. Для своего возраста я более чем прогрессивен и, например, считаю, что вот вы с работой справляетесь куда лучше, чем Серёженька. Я бы вас, Катенька, и в Особый отдел переманил с превеликим удовольствием. Но Георгий меня за такое ковырялкой своей проткнёт и не поморщится, ибо, по его мнению, нечего хрупким девушкам делать в нашей, цитирую, «поганой конторе». Вот уж кто натуральный шовинист. – Маг каверзно ухмыляется. – Светлый рыцарь в блистающих латах, и-эх… Знаете, как сложно колдовать с дыркой в пузе?

Я не сдерживаюсь и фыркаю:

– А что, приходилось?

– И не такое приходилось. – Его лицо становится хищным. – А-а-а, вот, кажется, мы и приехали.

Желание смеяться тут же пропадает. Однако болтовня Кощеева сработала, меня больше не трясёт. Внутри пусто и холодно, и, хотя Знак Саламандры буквально подталкивает меня, я могу отделить собственные чувства от навязанных магией.

Хорошо.

Дверь микроавтобуса бесшумно открывается, и маг придерживает меня за плечо, пропуская бойцов вперёд.

– Держись сзади, – инструктирует он негромко. – Твоя задача – по моему сигналу вызвать Саламандру, больше ничего не потребуется.

Я отмечаю и переход на «ты», и смену интонации – никаких больше шуточек, маг собран и строг.

– А доказательства… – пытаюсь возразить я, но он пренебрежительно отмахивается.

– Доказательств не хватает для суда, – напоминает он. – А для освидетельствования Саламандры более чем достаточно. Если мы вдруг ошиблись, жечь тебя она не станет, лишь Знак отберёт. Зато если не ошиблись… Да, вот ещё что.

Он вынимает из кармана что-то блестящее на длинном чёрном шнурке и без церемоний надевает мне на шею. Скосив глаза, с некоторым содроганием обнаруживаю скалящийся череп.

– Защита, – поясняет Кощеев и щёлкает ногтем по металлу. – Средненький амулетик, стандартное полицейское снаряжение. Было б время, запустили бы разведку, изучили спектр, подобрали потом индивидуальное из спецхрана, но хоть так…

Череп подмигивает светящимся глазом, но тут же гаснет. Гошка принюхивается, морщит нос и фыркает. Маг выскакивает из машины и подаёт мне руку. Я машинально принимаю помощь и замечаю у него под рукавом браслет из таких же металлических черепов. В тёмных провалах глазниц то и дело вспыхивают белые огоньки, как на ёлочке.

– Черепа со светящимися глазами – это скорее атрибут Бабы-яги, – замечаю я, и голос даже почти не дрожит. Маг поднимает голову, и я едва не отшатываюсь – глаза у него почти такие же тёмные и пустые, как у амулетов, кожа побледнела и туго натянулась, нос хищно загнулся, как ястребиный клюв.

– К ней мы, похоже, сейчас и отправимся, – без улыбки сообщает маг и повторяет: – Держись сзади.

Под ногами хлюпает снег вперемешку с грязью. Пока я выбираюсь из лужи на тротуар, спецгруппа успевает куда-то рассосаться. Оглядываюсь – до салона ещё метров пятьдесят. Кощеев тоже оглядывается, кивает паре мужиков в штатском и, сделав мне знак оставаться на месте, подходит к ним поближе, чтобы о чём-то пошушукаться. Ну хорошо, мне тоже есть с кем поговорить…

Перехватываю дракона под передние лапы и строго смотрю в глаза. Он перестаёт раздражённо урчать, повисает послушной сосиской и так внимательно смотрит в ответ, что я готова поверить, будто он действительно всё понимает.

– Спрячься, – говорю. – И будь невидимым, но рядом, понял?

Дракон облизывает нос, потом тянется ко мне и лижет в щёку горячим мокрым языком, хотя знает, что я этого терпеть не могу. Но, прежде чем я успеваю возмутиться, Гошка буквально растворяется в воздухе. Несколько мгновений я держу в руках кусок упитанной такой пустоты, а потом наклоняюсь и выпускаю его на тротуар. Надеюсь, часть про «находиться рядом» он тоже понял – на плитке отпечатков лап не остаётся, и я понятия не имею, куда он делся. Хотя вот ближняя лужа колышется и брызгается весьма подозрительно…

Кощеев возвращается, черты его лица снова плывут, словно маг не решил, в каком виде показываться потенциальным врагам. Наконец он вроде бы определяется, однако личина пожилого начальника Департамента непривычно сочетается с прямой спиной, и руки возрасту не соответствуют – морщин не хватает, пигментных пятен, артрит ещё какой-нибудь можно, чтоб все думали, что дедушка ни на что не годится… Маг, проследив за моим взглядом, кривится и принимается натягивать перчатки.

– Может оказаться, что придётся бегать, прыгать и колдовать, а в молодом теле это делать проще, – поясняет он. – Мне и так теперь три дня отлёживаться, полная трансформация – дело непростое… Ладно, хватит болтать.

Он вцепляется в мой локоть и как-то неуловимо скрючивается, ссутуливается, становясь ощутимо ниже ростом. В его руках, как по волшебству, возникает знакомая трость, звонко стучит наконечником по плиткам.

– Идём, внученька, – сипит маг и с совсем не стариковской силой тащит меня в сторону салона. – Подберём подарочек нашей бабке…

Я нервно сглатываю. План у нас простой – мы с Кощеевым выдвигаемся на разведку, он определяет, точно ли Элис внутри, и если да, то чем занята. При обнаружении опасной магии в дело вступают бойцы и Саламандра, а до тех пор ни тех, ни другую лучше не звать – чем грозит ложный вызов элементаля, я уже знаю и могу представить, что скажет Кощееву начальство, если он натравит магический спецназ на обычных парикмахерш и маникюрщиц.

– Они могут меня узнать, – говорю тихо. Маг хмыкает, мотает головой, а в следующий миг я ощущаю прилив крови к щекам, и по лицу начинают бегать мелкие мурашки.

– Слабенькая личина, но сойдёт, – бормочет он и тут же хлопает меня тростью по ноге. – Руками не трожь!

Пожимаю плечами, хотя желание пощупать нос, ставший, по ощущениям, вдвое больше, велико. Зная кощеевское чувство юмора – может, и хорошо, что я себя не вижу. Думать о предстоящей операции страшновато, цепляюсь взглядом за детали: белые крошки соли на мокрой плитке, резиновые накладки на ступеньках, противные капли на металлических перилах – стоит коснуться, шерстяная перчатка промокает насквозь…

Кощеев толкает прозрачную дверь и шаркает к стойке.

– Здравствуйте, деточки, а подскажите мне… – начинает он жизнерадостно, и взгляды девушек, скользнув по мне, смещаются на него. Я придерживаю дверь, чтобы она не хлопнула, а Гошка успел пробраться за нами, случайно останавливаю взгляд на зеркале и едва удерживаюсь от того, чтоб поморщиться. Нос картошкой, губы толстенные и брови как у Брежнева… На языке вертится ехидное «ну спасибо, дедушка», но я тут же себя одёргиваю. Главное, что девицы за стойкой на меня не смотрят, на остальное плевать.

Кощеев заливается хриплым соловьём, почти как Сашка в наш прошлый визит. Его, правда, девицы слушают не так охотно, по крайней мере, пока он не упоминает сумму, которую готов потратить на радость мифической бабке. Впиваюсь взглядом в его затылок, фиксирую на лице в меру глупую улыбку и изо всех сил вслушиваюсь в окружающее пространство, но никаких странностей не замечаю. Всё как в тот раз – администраторы, мастера, клиенты, негромкая музыка…

Вот только запястье жжёт всё сильнее. Ужасно хочется закатать рукав и приложить к Знаку горсть снега, я стискиваю зубы…

А потом в ногу впиваются когти, я охаю и тут же слышу, как эти самые когти цокают по плитке – через приёмную, через зал, к открывшейся в дальней стене двери… Знак будто дёргает меня за руку, я едва удерживаю равновесие, разрываясь между желанием бежать следом за драконом и приказом держаться за Кощеевым. Из зала доносятся ахи и визги – кажется, Гошка потерял невидимость.

– Внученька! Что ж ты за скотиной-то не следишь?! – возмущается мгновенно сориентировавшийся маг и топает в сторону зала весьма шустро для своей личины, не переставая при этом бормотать что-то успокаивающее, а то и магическое. Во всяком случае, оторопевшие девицы бросаются следом не сразу.

– Дедушка! Ну ты куда! – вскрикиваю я, перегораживая администраторам проход. Кощеев отмахивается, бухтит что-то про дуру, которой нельзя доверить ценного зверя, и весьма резво обходит зал по кругу, наклоняясь, заглядывая под все столы и объясняя всем желающим, что внучка, бестолочь, упустила дорогущего карликового дракона и его надо выманить, а то он же царапается, и кусается, и вообще… Недоумевающие мастера уступают странному старику дорогу, клиентки поджимают ноги, маг беспрепятственно добирается до двери, толкает её тростью, и я вижу перила и уходящие вниз ступени.

– Туда нельзя! – обретает наконец голос администратор, кажется, та самая Верочка. – Мужчина, стойте! Девушка, да отойдите вы уже!..

Она пытается пропихнуться мимо меня, я сдаюсь не сразу, в итоге в зал мы вваливаемся вместе. Хватаюсь за стену, чтобы не упасть, разворачиваюсь…

И ловлю взгляд одной из клиенток.

– Ты-ы!

Марина Ильина вскакивает с кресла, отпихивает парикмахера и хватается за ножницы. Сейчас она не выглядит молодой и красивой, тёмные глаза на перекошенном бледном лице делают её похожей на героиню фильма ужасов, и как вообще она меня узнала сквозь личину?! Ножницы металлически лязгают, я отшатываюсь и успеваю подумать, что она совсем рядом, но Кощеев вдруг оказывается ещё ближе, а в следующую секунду помещение наполняется звоном стекла, грохотом, топотом и визгом. Командир спецгруппы рявкает что-то про «оставаться на своих местах», перепуганные тётки вжимаются в кресла и стены…

– В подвал! – орёт маг, одной рукой указывая направление бойцам, другой удерживая рычащую и бьющуюся Марину. – Щиты на полную! Катя, давай!

Ящерка под рукавом увеличилась вдвое и брызжет искрами. Я пытаюсь накрыть её ладонью и сосредоточиться, но тут Верочка, про которую я и думать забыла, хватает меня за руки и тянет к центру зала. Глаза у неё такие же тёмные и пустые, как у Марины. Я пытаюсь вырваться – точно останутся синяки от её хватки, – но она будто не замечает.

– Пришла, – замогильным голосом сообщает администратор невесть кому. – Пора.

Вспышка внезапной боли ослепляет. Словно сквозь вату слышу крики, чувствую головокружение и тошноту, ноги не держат, пол бьёт в колени. Верочка меня выпускает, но сил встать нет, и я кое-как опираюсь на руки, чтобы не завалиться совсем. Череп на шнурке выскальзывает из-под куртки, повисает перед лицом, смотрит на меня алыми точками, у меня слезятся глаза, и я не вижу ничего, кроме этих точек и белого-белого пола за ними, и холодно, почему так холодно, и сил нет совсем…

А потом вдруг становится тихо-тихо. И в этой тишине я слышу, как по плитке цокают каблуки. Они останавливаются совсем рядом со мной, я вижу кончики белых туфель и край белого же шёлкового подола, а потом чьи-то пальцы впиваются в подбородок, вынуждая меня поднять голову, и по коже проходит волна магической дрожи, стирая личину.

Элис встречает мой взгляд, ласково улыбается, и я, как и в прошлый раз, чувствую собственную никчёмность и невзрачность в сравнении с ней, даже Знак не помогает. Хочется упасть, свернуться в клубок, скулить от накатившего отчаяния, а то и сдохнуть…

Не дождёшься, дрянь.

Стискиваю зубы, пытаюсь отодвинуться, и ведьма с лёгким смешком выпускает меня. Щёлкает по черепу наманикюренными ноготками.

– Удобная штучка, – произносит она. – Надёжная. Инвертировать защиту было непросто, зато теперь бьёт по площади.

Я с трудом поворачиваю голову, в поле зрения попадают подошвы чёрных ботинок с глубоким протектором. Владельца обуви мне не видно, но если похожие амулеты были на всех бойцах…

– Олежка здорово мне с этим помог, даже сумел образец достать, – продолжает Элис. – Кстати, что ж он сам не приехал? А ведь клялся, что любит… Вот они, мужчины. Впрочем, теперь мне и без него хватит, мальчики молодые, сильные, энергии будет много… Не дёргайся, колдун, тогда умрёшь быстро и безболезненно.

Кощеев за моей спиной шипит что-то матерное. Элис щёлкает пальцами, я слышу шелест ткани и стук множества каблуков. Череп наливается тяжестью, будто на шее висит мешок с кирпичами, но мне удаётся поднять голову…

В наступившей тишине со стола маникюрщицы сыплются разноцветные флакончики, раскатываются по полу. Мастера с одинаково пустыми глазами расходятся по залу, клиентки не отстают – одновременно смешно и жутко смотрятся полоски фольги в волосах, потёки краски на лицах, ногти разной длины и цвета… Зачарованные опускаются на колени возле лежащих бойцов, синхронно поднимают руки с зажатыми в кулаках ножницами, десяток разнокалиберных лезвий вспыхивает в свете белых ламп. Только массовых жертвоприношений нам тут не хватало, где эта грёбаная Саламандра и где её магия, когда она нужна?!

От напряжения почти перестаю дышать, внутренности скручиваются в горящий узел, перед глазами вспыхивают и гаснут искры. Медленно, очень медленно отрываю ладонь от пола, вцепляюсь в шнурок, пытаюсь вызвать хотя бы крохотный огонёк в пальцах, слышу, как совсем рядом смеётся ведьма…

А потом ахает, коротко и зло.

В следующий миг в ладонь впиваются острые невидимые зубы, я вскрикиваю, левая рука подламывается, зато в правой всё-таки вспыхивает огонь…

Я лечу на пол.

Череп на обгорелом шнурке летит в сторону.

Сгусток пламени летит в Элис.

Ведьма с искажённым от гнева лицом взвивается на ноги, озирается, швыряет на пол серебристую сеть, по белой плитке бегут огоньки. Я тоже пытаюсь вскочить – чёртов амулет перестал тянуть силу, но с координацией всё ещё проблемы – и чувствую, как по спине на загривок взлетает Гошка. Знак отзывается, новый огненный клубок срывается с моих ладоней, по белому платью Элис расползаются искры и дыры с обугленными краями, по белой плитке тянутся алые разводы.

– Саламандра! – рявкает кто-то за моей спиной, но тут Элис вскидывает руки, я едва успеваю окутаться огненным щитом и с ужасом вспоминаю о ножницах…

Позади меня что-то вспыхивает, кто-то охает. Краем глаза замечаю вставшего слева Кощеева, справа тоже появляется размытая фигура – по запаху духов узнаю Маргариту. Меня дёргают назад, маги слаженно шагают вперёд, ножницы со звоном падают на плитку, тётки хрипят и воют, Гошка рычит в самое ухо, а в другое ухо снова орут про Саламандру, и в этот раз я узнаю Князева. Размышлять, откуда он взялся, нет времени, я снова задираю рукав, прижимаю Знак ладонью, зажмуриваюсь изо всех сил, мысленно пытаясь докричаться до элементалей. Меня пробивает жаром так, что снова кружится голова, если бы не капитан, точно упала бы, но он держит крепко и даже помогает стянуть куртку – Гошка сперва всеми когтями вцепляется в воротник, а потом прыгает куда-то в сторону. Кощеев сдвигается влево, я успеваю увидеть за ним замершие посреди зала фигуры с поднятыми руками: одна в белом платье, другая в чёрном…

Спустя мгновение белая фигура исчезает – а чёрная окутывается пламенем.

Гневный визг Саламандры бьёт по ушам, аж дыхание перехватывает. Хохот ведьмы звенит под потолком, тётки снова вооружаются ножницами – но на сей раз прицельно идут на магов. Кощеев и Маргарита разворачиваются, встают спина к спине…

Но мне надо быть не здесь.

Князев со мной солидарен.

– За ней! – рявкает он и тащит меня за руку к лестнице за дверью, я едва успеваю обернуться и поймать взгляд Маргариты.

– Быстрее! – рычит она. – Мы подойдём, как только… Да быстрее же!

Князев тащит меня через зал, ужасно хочется зажмуриться, но зачарованные женщины словно не обращают на нас внимания, упорно пытаясь добраться до магов. К счастью, на валяющихся без сознания бойцов они не обращают внимания тоже, и надо бы снять со всех эти долбаные амулеты, но я и без того не ус-пе-ва-ю…

Ступени ведут в темноту, снизу доносится еле слышное пение и тянет прохладой. Застывшая у перил Саламандра поворачивает голову, обжигает нас взглядом, а потом вдруг сворачивается, распадается на десяток дымных струек и в единое мгновение вливается в пульсирующий на моей руке Знак.

«Иди, – шелестит в ушах. – Я буду рядом».

И я иду.

Глава 25. О любви и смерти

На лестнице темно и почти тихо. Мне чудится, что стены колышутся, а перила под пальцами липкие и вздрагивают от прикосновений – держаться за них жутко и противно, ощущение, что мы не в подвал спускаемся, а в утробу кого-то огромного и живого. В ушах отдаётся пульс громадного сердца, шелестят, расправляясь, невидимые лёгкие, а сквозь шумы прорываются то еле слышное пение, то шёпот, то далёкий крик. Иногда я разбираю голос Элис, который зовёт по имени и обещает, что, если я приду сама, будет совсем не больно, а если нет – больно будет кому-то другому. Меня знобит, и даже растекающееся от Знака Саламандры тепло не спасает. Хорошо ещё, что Князева магия, кажется, не берёт и он упорно продолжает тащить меня вперёд и вниз, ещё ниже, и ещё…

Блин, да какой глубины этот подвал?!

Стоит сосредоточиться на этой мысли, лестница заканчивается запертой дверью, над которой вздрагивает тусклый синий огонёк. Князев выпускает мою руку и быстро пробегает пальцами по деревянной поверхности, словно ищет секретную кнопку.

– Давай свой огонь, – командует он через плечо.

Я с некоторым запозданием создаю огненную сферу, освещая окружающее пространство – квадратную площадку два на два шага. Капитан возится с замком и чем-то бренчит, а я наконец собираюсь с мыслями достаточно, чтобы удивиться его присутствию. Кощеев ведь велел ему сидеть в кабинете, потому что он зачарован и может быть опасен, так? Но если его привела Маргарита, она, возможно, сняла следы воздействия, и он знает, что делает, когда ломится прямо в логово ведьмы, и Саламандра на него никак не…

Князев перестаёт бренчать и оборачивается. На очках бликуют отсветы пламени, придавая лицу капитана инфернальный вид.

– Я иду первым, – сообщает он не терпящим возражений тоном. – Там наверняка щиты, мне есть чем их пробить. Ты идёшь за мной, подбираешься как можно ближе и выпускаешь Саламандру. Этой, – он на миг умолкает и зло кривит губы, – бежать некуда.

– А ты… – начинаю я неуверенно, но он тут же перебивает:

– Мы тут болтать будем или парня твоего спасать?!

Снизу негромко рычит невидимый Гошка. Я очень, очень хочу возразить, потому что собственные логичные вроде бы доводы здесь, в темноте, кажутся слабыми и неадекватными. Почему нельзя сперва привести в чувство бойцов? Почему нельзя дождаться магов? Почему, в конце концов, не пустить вперёд Саламандру, она что, не пробьёт чужие щиты?!

Князев хватает меня за плечо, встряхивает и зло выдыхает в самое ухо:

– Или хочешь узнать, чем может закончиться человеческое жертвоприношение?!

Я не успеваю даже открыть рот, когда из-за двери доносится полный боли крик.

Мужской.

Взлетает – и обрывается, сменяясь ледяной тишиной.

Я в ужасе замираю, пытаясь выговорить имя, но губы не слушаются. Князев смотрит на меня, кривится – а потом с разворота вышибает дверь ногой. Внутри кто-то визжит, что-то падает, и я уже не думаю, просто ныряю вслед за капитаном в дверной проём, пролетаю сквозь облако искр, на миг различаю в полумраке лицо Элис, прижимаю ладонью Знак…

… И в следующую секунду теряю сознание.

Темно.

Больно.

Горячо.

Перед глазами пляшут огненные и дымные змеи, сворачиваются в клубки, насмешливо шипят – не знаю, как могут смеяться змеи, но эти точно издеваются, сволочи. Дышать тяжело, правая рука болит нестерпимо, словно из неё вырвали кусок как раз в том месте, где прежде ощущался Знак. Кое-как разлепляю глаза, вижу над собой темноту, успеваю испугаться, что совсем ослепла, но тут темнота начинает двигаться, рассыпаться на оттенки, и я соображаю, что это всего лишь тени на потолке, а колышутся они потому, что на полу, наверное, горят свечи. Под лопатками ощущается камень – алтарь? Жертвенник? – под пальцами левой руки нащупывается шёлк, а в складках – что-то лёгкое, прохладное, маленькое. С трудом поднимаю руку, подношу к глазам, вижу алый лепесток, вспоминаю антураж с присланных фотографий…

Вот, значит, где я. Осталось выяснить, где Сашка.

И Князев.

И Элис.

И Саламандра, в конце концов – а может, она уже всё сделала, и рука болит потому, что Знак мне больше не нужен?..

Пытаюсь приподняться, но тут же падаю обратно, во всём теле дикая слабость, от удара затылком о камень в голове слегка звенит, зато включается слух. Совсем рядом кто-то разговаривает – слов не разбираю, но голоса знакомы, и в мужском звучат униженно-просительные интонации, а в женском…

– … Не для того, чтобы всё бросить на середине. Ты же сам меня и арестуешь, милый, разве ты не за этим пришёл? Когда Наставник будет свободен, мне больше не придётся прятаться. А эта к тому же убила моего дракона. Я не стану её жалеть.

Мужской голос отвечает еле слышно, я понимаю, что это Князев, просто потому, что больше некому. Элис в ответ смеётся, я слышу, как по каменному полу цокают каблуки, а в следующий миг слева возникает ведьма, склоняется надо мной и улыбается, одновременно приветливо и хищно.

– Я не хотела бы тебя убивать, – ласково произносит она. – Свернуть шею твоей твари – да. Очаровать и выпить досуха твоего мужчину – с удовольствием. А потом медленно отрезать от тебя по кусочку – ты не представляешь, сколько зелий требуют человеческой крови или плоти. Но Наставнику нужна твоя сила и сила Саламандры. А ещё – новое тело.

Она оборачивается и демонстративно кивает куда-то в сторону. Мне удаётся приподнять голову и разглядеть у стены крест из тёмного дерева – не христианский, а в виде буквы «х» – и привязанного к нему человека. Надеюсь, привязанного…

– Не плачь, – шепчет Элис и кончиком пальца стирает с моей щеки слезинку. – Он будет жить, долго и счастливо. Ты – нет, но ведь отдать себя в жертву ради жизни любимого – не самый плохой финал, правда? Сейчас я принесу твою подружку, и можно будет начинать.

Думать, кого она имеет в виду, мозг отказывается. Смаргиваю слёзы, пытаюсь присмотреться к Сашке: он, кажется, без сознания, мне не видно лица, только тёмную макушку, и верёвки на запястьях, и пятна на груди и плечах, чёрные, алые, белые, маслянисто-блестящие… Магические символы?

Дверь сотрясает удар, и стены, кажется, тоже вздрагивают. Я вспоминаю, что Князев вроде бы вышиб её, но, похоже, ведьма успела укрепить своё обиталище магией. Снова пытаюсь приподняться, я вроде бы не привязана, но тяжесть во всём теле такая, что едва удаётся поднять руку. Камень сквозь тонкий шёлк кажется ледяным, тепло стремительно уходит из тела, меня начинает трясти, и огненная магия никак не отзывается…

Элис снова появляется в поле зрения, ставит мне на живот небольшую проволочную клетку. В первый миг мне кажется, что там заперт Гошка, но существо внутри меняет цвет с алого и золотого на чёрный, потом вспыхивает, потом снова гаснет и краснеет. Ведьма щелкает ногтем по клетке, запертая Саламандра бросается к её руке, бьётся о прутья, ещё раз и снова, по металлу бегут искры, и вот, значит, почему не отзывается Знак – похоже, защита на клетке блокирует нашу связь. Мне хочется выть от боли и от понимания, что ловушка была даже не на меня, на элементаля, и жутко становится при мысли о твари, которая сумела такое провернуть.

Что будет, если учитель Элис, кем бы он ни был, получит новое тело и новую силу? Что это вообще за существо такое, которое не боится противостоять Саламандрам?!

– Скоро будет не больно, – обещает Элис, и я вижу в её руке тонкий серебристый нож – кажется, тот самый, что насторожил Кощеева. За дверью снова слышится грохот, ведьма легко поводит плечами, даже не пытаясь обернуться. – Никто не войдёт сюда, пока я не позволю, даже если Олежка снова решит своевольничать. Но он не решит, правда, милый?

Краем глаза замечаю шевеление.

– Лисёнок, – шепчет Князев, и мне хочется заткнуть уши и не слышать – ни его слов, ни этих умоляющих интонаций. – Пожалуйста… Не надо… Я ведь всё для тебя… Если доказать воздействие… Ты ведь не виновата, это он… Ты ведь не убийца…

Ведьма снова смеётся, протягивает руку, гладит его по щеке.

– Такая лапочка, – умиляется она. – Герой, борец за добро и справедливость. – Она обходит капитана со спины, кладёт ладони ему на плечи – лезвие ножа бликует возле шеи. – Влюблённые мужчины почти так же очаровательны, как зайки и котятки. Но ведь это ты виноват в смерти Игоря. И те девочки попали в тюрьму из-за тебя. И Катеньку ты сам привёл, практически за ручку. Не хочешь, чтобы убивала я – сделай это сам. Лёгкая смерть, последний дружеский подарок…

Я запрокидываю голову, ловя взгляд Князева. Он без очков, губы вздрагивают, и даже в полумраке видно, как блестит от пота лицо. Я не верю, не хочу верить, что он решится, он же сопротивлялся, он же может ей противостоять, он же полицейский, чтоб его, он же… Пытаюсь сказать хоть что-то, но из горла вырывается только тихий хрип. Капитан медленно поднимает руку с зажатым в кулаке ножом, я чувствую, как к боку прижимается что-то горячее и дрожащее. Гошка, бедненький, вот сейчас ты и останешься без хозяйки… Он, кажется, тоже это осознаёт и даже не рычит, только прижимается крепче, был бы он большим и сильным драконом, мог бы всех спасти, а у меня хватает сил, только чтобы пошевелить пальцами, наткнуться на свободную руку капитана, вцепиться, стиснуть, вложить во взгляд всё то, что никак не получается выговорить словами…

Я ведь тоже ведьма. У меня есть своя сила. Да, я не училась её применять, я сама её боюсь, но должно же быть хоть что-то!

Князев вырывает ладонь, словно обжёгся, и делает шаг назад.

– Не могу… – шепчет он. – Так нельзя…

Упавший нож звякает об пол. Элис подбирает его, выпрямляется, с усмешкой качает головой, облизывает губы, разворачивается и залепляет поклоннику пощёчину. Я слышу, как на пол с коротким вскриком валится тело, и задерживаю дыхание. Неужели?..

– Слабак, – жёстко говорит ведьма. – Бесполезная дрянь. – Она ловит мой взгляд и снова улыбается. – Никогда не доверяй мужчинам, моя дорогая. В конце концов всё приходится делать самой.

Ведьма на несколько мгновений прикрывает глаза, и её лицо вдруг озаряется счастливой влюблённой улыбкой.

– Учитель, – еле слышно произносит она. – Любимый… Я готова. Приди ко мне…

По подвалу проносится порыв ветра. Саламандра визжит и воет, рука со Знаком словно горит, и мне тоже хочется выть, но тяжело даже дышать. Темнота сгущается, Элис заносит надо мной нож, громко и размеренно читая что-то на неизвестном мне языке, и я успеваю увидеть, как за её спиной Сашка поднимает голову, и глаза у него светятся, и за дверью снова кричат и грохочут, и это, кажется, всё-таки конец…

А потом Элис вдруг дёргается, издаёт невнятный булькающий хрип, и я вижу на её губах кровь, а за спиной – Князева.

В повисшей тишине на пол снова падает нож.

Элис снова дёргается, пытаясь вырваться, капитан свободной рукой зажимает её шею в захват. Саламандра мечется по клетке, по стенам проходит вибрация, темнота обретает объём и плотность, и я чувствую, что нечто, вызванное волей ведьмы, отчаянно пытается пробиться сюда, сквозь эту темноту, сквозь Сашку, который там, на кресте, рычит и бьётся, сквозь ведьму, которая тоже бьётся и тоже рычит, и кровь на её губах кажется чёрной…

Я осознаю, что Князеву её надолго не удержать, но дать ей вырваться нельзя ни в коем случае. Нужно зачарованное оружие, нужна…

Магия, чтоб её.

Собираю в кулак всю силу воли, прорываюсь сквозь боль и темноту и хрипло выговариваю всего два слова. Тепло из-под бока исчезает, я зажмуриваюсь и молюсь, чтобы дракон меня понял, а в следующий миг холодная металлическая рукоять тычется в ладонь, пра-ву-ю, обжигает, впивается в кожу сотнями игл. Мне снова хочется выть, но некогда, надо бить тем, что есть. В голове мелькает паническая мысль, что Элис, какой бы ни была, живой человек, а воткнуть нож в живого человека…

Надо, чёрт меня побери!

Из последних сил напрягаю мышцы, разворачиваюсь на бок – клетка летит на пол, – понимаю, что падаю, но успеваю выбросить вперёд руку. Серебристое лезвие пропарывает белый шёлк, входит в тело, и тело дёргается, а по пальцам течёт тёплое. Рукоять ножа норовит выскользнуть из ладони, я стискиваю её крепче и посылаю вслед за лезвием всю свою сущность, всю силу, которой прежде боялась, всю накопленную ненависть, всё отчаяние и желание мести – за погибших ведьм, за Алёну и её родителей, за Сашку, за Игоря, за Князева, сдохни, сука, получи!..

Белая вспышка бьёт по глазам, ведьма хрипит, подаётся назад, меня тянет следом, и я точно па-да-ю…

Удар об пол выбивает воздух из лёгких, я застываю, прижавшись спиной к своему недавнему ложу, пытаясь переждать боль и головокружение. Второе тело валится рядом, пространство воет и пульсирует, огненный сполох взвивается к потолку, Князев стоит надо мной на коленях и что-то спрашивает, потом оборачивается, и я вижу, как за его спиной искры и вспышки рвут темноту на части. А ведь там, внутри темноты, Сашка…

Пытаюсь приподняться, Князев придерживает меня за плечи. Гошка взлетает на руки, я машинально прижимаю его к себе, и если ведьма больше не тянет из меня силу, то я могу встать, подойти ближе, и…

– Куда, дура?! – рявкают мне на ухо и тянут назад.

Удержаться на ногах не удаётся, я падаю на колени. Огненные сполохи завиваются в змеиные кольца, стискивают воющую темноту, а потом что-то взрывается, и клочья мрака разлетаются в стороны, растекаются кляксами по полу. Я издаю невнятный писк и пытаюсь вырваться, но держат меня крепко. Вокруг что-то горит, пахнет дымом и почти светло, и я на миг замечаю тонкую фигурку в чёрном платье, прильнувшую к замершему на кресте телу. Ещё миг – и тело со стоном валится на пол, Гошка вырывается из моих рук и несётся к нему, а Саламандра вдруг оказывается совсем рядом.

Смотрит на меня. Улыбается. Переводит взгляд на Князева, сдвигает светлые брови, протягивает руку, и мне хочется кричать и спорить, но я не могу издать ни звука. Только смотрю, как тонкие белые пальчики гладят капитана по лицу, а тот зажмуривается, стискивает зубы…

– Больно? – тихо и хрипло спрашивает вдруг Саламандра. Князев дёргается, открывает глаза, и Саламандра печально улыбается, а потом гладит его по голове. – Терпи. Надо пережить, пережечь… Боль уйдёт, жизнь останется.

Капитан как-то обмякает, упирается ладонями в пол и издаёт не то вздох, не то всхлип. Протягивает руку, касается пальцев Элис. Ведьма лежит лицом вниз, и я радуюсь, что не вижу ни её лица, ни нанесённой мной раны, только торчащую в глубоком вырезе платья рукоять ножа, не ритуального, кажется, вообще складного. Князев снова всхлипывает, и я поспешно отворачиваюсь – смотреть на него почему-то стыдно, и горько, и…

– Сашка, – произношу одними губами, глядя в пол.

– Живой, – отзывается Саламандра. Я кошусь на неё, и она снова улыбается и легонько касается моей руки – только сейчас замечаю вокруг Знака ожог, но боли, странное дело, почти не чувствую. – Мы успели. Он не придёт. Не сейчас. Спасибо тебе.

Она накрывает Знак ладонью, и я напрягаюсь. Всё верно, убийцу нашли и ликвидировали, магия элементалей мне больше не нужна. А ведь я успела привязаться к этой ящерке…

– Рано, – вдруг говорит Саламандра. – Позовёшь позже.

Я присматриваюсь – она убрала только ожог, а рисунок остался, живой и пульсирующий. Хочется задать вопрос, но в следующий миг я слышу стон, улавливаю шевеление у стены и бросаюсь туда едва ли не на четвереньках, а потом от двери снова доносится грохот, и в подвале становится ужасно много народу. Но это всё неважно, а важно то, что Сашка живой, он уже сидит, прислонившись к стене, и глаза у него нормального цвета, и он молча ловит меня за плечи и прижимает к себе, и мне хочется реветь от счастья и облегчения…

Когда я оборачиваюсь, никакой Саламандры в подвале уже нет.

Эпилог

– Летом, – говорю я не терпящим возражений тоном.

Сашка придвигает стул поближе, обнимает меня за плечи и утыкается носом в шею.

– До лета ещё как до Китая пешком, – бурчит он невнятно. – Это ж сколько жда-а-а-ать…

– Подождёшь. – Я захлопываю рекламно-свадебный каталог и отодвигаю его на край стола. – Или ищи более сговорчивую невесту. А я, может, всегда мечтала о свадьбе летом и чтоб красивая фотосессия в красивом платье на фоне парка…

Он фыркает и кладёт голову мне на плечо. Я на миг прижимаюсь щекой к его макушке, потом выпрямляюсь:

– Иди работай, а? Тут ещё два десятка заявок.

Сашка с демонстративной неохотой отклеивается от меня и встаёт. Я не менее демонстративно утыкаюсь в монитор и разворачиваю рабочую базу. Всякий раз, когда он от меня отходит, внутри что-то болезненно дёргается, но я старательно давлю панические настроения.

Всё хорошо, он рядом и никуда уже не денется.

Он обходит стол, потом ловит меня за руку и касается губами пальцев. Кольцо для помолвки ему в рекордные сроки сделал приятель-ювелир по индивидуальному дизайну, и вышло, если честно, что-то волшебное: драконья чешуя вперемешку с лиственным орнаментом и крошечными белыми камушками, а в металл вплетена особая магия, которая не позволяет ни мне потерять колечко, ни злоумышленникам украсть. Сколько пришлось отвалить за эту красоту, я боюсь представить, а Сашка не колется. Но я знаю, что он тоже боится, а ещё знаю, что Элис в момент похищения притворялась мной. Зелье, рассеивающее внимание, у неё тоже было, и считать это всё изменой глупо, но Сашка ужасно на себя злится за то, что не сумел отличить. С кольцом, говорит, сложнее перепутать.

На то, чтобы оформить все документы и разгрести все последствия, ушло несколько дней. Я боялась, что за погибших полицейских и смерть Элис придётся отвечать мне, читала судебную практику и пыталась понять, подпадают ли мои действия под статью о необходимой обороне. Однако Князев с Кощеевым сумели сформулировать дело так, чтобы всю ответственность свалить на Саламандру, а хранящийся в управлении артефактный камень, на котором проверяли подлинность Знака, без проблем подтвердил и мои показания, и слова свидетелей, так что судебное разбирательство мне всё-таки не грозит. Можно, конечно, пострадать и помучиться совестью, но…

Не хочется.

В подвале салона помимо следов ритуала жертвоприношения обнаружилось много интересного – такого, что Кощеев на все вопросы только многозначительно поднимает взгляд к потолку и качает головой. Судя по обмолвкам полицейских, лаборатория, в которой ведьма готовила свои снадобья, тоже была где-то там, но после слов Элис о рецептах зелий мне не очень-то интересно. Учитывая, что пробить защиту до смерти хозяйки не сумели даже маги, неудивительно, что министерские духи не обнаружили следов злосчастного приворота – а вот эксперты отыскали и его, и хамелеоний яд, и много другого всякого.

Чары над могилой Алёны тоже развеялись – об этом мне сказала Валентина Владимировна. Сама я если и рискну явиться на кладбище, то очень нескоро, даже если учесть, что встреча с Мариной мне больше не грозит. Мастерам и клиенткам салона «Хамелеон» повезло, что ни Маргарита, ни Кощеев не били на поражение по зачарованным людям, однако лечиться теперь придётся всем и, насколько я успела понять, долго. Даже мне велено регулярно посещать психолога, а своих подружек Элис приложила куда сильнее.

Дядя Гриша, кстати, прислал мне огромную корзину роз, сказал: «От всех наших». Выяснять, как сказалось отсутствие приворотного зелья на личной жизни его приятелей, я не стала, но сам он жену в больнице исправно навещает. Что поделать, любовь зла.

Кошусь из-за монитора на Сашку. Тот уже увлечённо щёлкает мышкой в базе и параллельно объясняет кому-то по телефону, что в его заявке опять не хватает нужных справок. Гошка дремлет на его столе, свернувшись клубком в лотке для входящих документов, причём шкура у него белая с чёрными крапинками и полосками – точно воспроизводить типографские шрифты он пока не умеет. Я по возможности неслышно вздыхаю и тоже гляжу в базу, но никаких данных перед собой не вижу.

Приворотом Элис так и не воспользовалась, что логично, если учесть, что ей нужно было молодое здоровое тело для учителя. Впрочем, если бы не Саламандра, Сашку вряд ли смогли бы спасти, даже неудачная попытка подселения иной сущности дорого обходится обычным людям. Магия элементалей, к счастью, выжгла всё лишнее, оставив только обрывки чужой памяти – короткие и невнятные, но весьма заинтересовавшие и полицию, и Особый отдел. Ещё бы – древний колдун, в незапамятные времена запертый элементалями в ином измерении, через сны отыскал одарённую девушку, вскружил ей голову обещаниями вечной любви и власти, дал знания и силу… Сашка упоминал об ощущении снисходительной брезгливости, с которым наставник думал о своей ученице, и, наверное, стоило бы пожалеть Элис, если бы не мысль о жертвах, из которых она тянула энергию.

И если верить Маргарите, она такая не единственная.

Мои мрачные мысли прерывает телефонный звонок. Номер незнаком, и мне как-то не хочется отвечать, но я помню, что со страхами надо бороться.

– Да?

– Кать, это Семён, – слышится из трубки. – Тут такое дело… – Он на миг умолкает, я ловлю вопросительный Сашкин взгляд и включаю громкую связь. – С Андреичем плохо, очень. – Он снова медлит и, когда я уже собираюсь сказать, что я не врач, сознаётся: – Увольняют его. Кать, но он же не виноват, это же несправедливо!..

Я чувствую, как под рукавом блузки вздрагивает Знак Саламандры. Вот оно, значит, как…

Шеф на сообщение, что нас снова вызывают в полицию, только мученически вздыхает и отмахивается, и в управление мы прибываем через пятнадцать минут. На меня подозрительно косятся, но Семён уже встречает нас у дверей, так что на сей раз пугать никого не приходится, хотя пара мужиков в форме следует за нами до нужной двери, думая, что я их не вижу и не слышу. Ха, я передвижения невидимого дракона по квартире засекаю с точностью до десяти сантиметров!

– Вот, – скорбно изрекает Семён, распахивая дверь. – Любуйтесь… ну Олег Андреич, ну блин, я ж на минуту только вышел!..

Процессу любования Князевым очень мешает запах – такое чувство, что в кабинете бухали несколько дней подряд, не просыхая. Я прижимаю к лицу платок и, стараясь дышать пореже, заглядываю внутрь. Похоже, моё предположение недалеко от истины.

– Окна хоть открой, – гнусавлю я сквозь платок. Семён зло и коротко отмахивается и первым делом идёт отбирать у начальства бутылку – мне страшно подумать, какую по счёту.

Смотреть на Князева тоже страшновато – рожа опухшая и небритая, глаза заплыли, волосы свисают на лицо неопрятными сосульками. На наше появление он не реагирует никак, от Семёна отмахивается, едва не падая со стула, но бутылку выпускает. Ни закуски, ни даже стакана на столе нет, и я начинаю злиться. Нет, я понимаю, стресс, смерть друга, несчастная любовь – но куда, спрашивается, смотрит его начальство вкупе со штатным психологом?!

– И давно он так? – тихо спрашиваю я, пока Сашка открывает окна. В кабинет врывается злой холодный ветер вперемешку со снежинками, Князев что-то недовольно ворчит и утыкается лбом в сложенные руки.

– Со вчерашнего утра, – сокрушённо вздыхает Семён. – Дело закрыли, документы передали, а как приказ вручили, так и… Не, ну, я понимаю, выговор, ну, отстранили бы, пока служебное расследование ведут, но так-то сразу зачем? Я уж не говорю, что работать за весь отдел теперь мне, но блин… Не по-людски это как-то.

– И пор-рботаешь, – бухтит Князев, не поднимая головы. – А м-ня – на п-п-мойку!.. Вы-ки-нуть… Нахрен я… сд-лся… Я её убил, п-нимаешь?! И Иг-ря… На п-п-мойку…

– Вообще-то, – говорю по возможности спокойно, – их убила я. И их, и ещё того патрульного, что с Игорем вместе был. А вы, Олег Андреевич, так, слегка поспособствовали.

Он приподнимает голову, прожигает меня мутным взглядом и кривит губы в попытке снисходительно улыбнуться.

– Дев-чка… Ты щёсл-шком… Того… М-лодая. Ты не… п-нимаешь.

Отлично понимаю. У меня десять лет было, чтоб понять. И да, я тоже могу сесть и расклеиться – но вот странно, за смерть единственного человека, которого я убила с полным осознанием и по своей воле, мне совсем не хочется раскаиваться. Жаль только, что Элис не успели как следует допросить.

Стаскиваю куртку, бросаю её на ближайший стул, приподнимаю руку – рукав съезжает к локтю, открывая Знак. Князев презрительно фыркает и снова почти ложится на стол, демонстративно так – мол, чхать он хотел и на меня, и на Знак, и на Саламандру. Однако, если я действительно поняла всё правильно, выбора у него уже нет.

– Мальчики, – говорю, – приведите капитана в чувство. А я схожу к начальству… Где оно у вас тут, кстати?

Начальство, крупный такой дяденька с полковничьими погонами, обнаруживается совсем рядом, за дверью, в толпе любопытствующих. Он подтверждает мою догадку – некоторое давление от руководства свыше было, но заявление уважаемый Олег Андреевич написал сам. И да, его уговаривали, и ещё раз да – работать реально некому, так что если Екатерина Павловна поспособствует…

– Я могу вызвать Саламандру, – поясняю я, поглаживая кончиками пальцев беспокоящуюся ящерку. – Но, насколько я понимаю, это уже вне моей компетенции, как носителя Знака, тем более что расследование завершено.

– Да вызывайте хоть чёрта в ступе! – сердится полковник. – Документы мы оформим, и сверху что угодно могут думать, и дров он изрядно наломал, но это же…

– Несправедливо, – тихо заканчивает незаметно появившаяся рядом Саламандра и улыбается тонкими губами.

Мужики замирают. Я ловлю её взгляд, молча открываю дверь и кивком прошу парней выйти – тому, что должно случиться, лишние свидетели не нужны. А потом, повинуясь жесту Саламандры, захожу в кабинет следом за ней, прижимаю дверь спиной, закрываю глаза и очень стараюсь не слышать и не чувствовать, но…

Чувствую.

И слышу.

Пережечь, говорила она. Пережечь и пережить. Вскрыть нарыв, вычистить, убрать всю грязь и боль, скопившиеся за дни, пока пациент пытался утопить горе в работе. Поднять со дна души всё тёмное, что он топил в алкоголе. Сжечь дотла, чтобы не осталось ни крошки, ни капли того груза, что человеческое сердце выдержать не способно.

Саламандра что-то говорит, Князев отвечает – сперва коротко и зло, потом его голос начинает вздрагивать, срываться на всхлипы. По моим щекам тоже катятся слёзы, я их не вытираю и стараюсь вообще не шевелиться, и если мои чувства всего лишь эхо, то как же оно…

Он ведь, чтоб его, взаправду её любил.

И ему теперь с этим жить.

Надеюсь, Саламандра сможет с этим хоть что-то сделать.

Разговор затихает. Я некоторое время жду, потом разлепляю мокрые ресницы. Князев снова полулежит на столе, уткнувшись лицом в сложенные руки, а Саламандра сидит рядом и тихонько гладит его по плечу. Заметив мой взгляд, она встаёт – и вдруг оказывается рядом. Смотрит в глаза. Улыбается:

– Спасибо тебе.

Я не успеваю ответить – она берёт меня за руку, накрывает Знак ладонью, и меня окутывает ощущение невероятного покоя и гармонии с миром. Всю мрачность из мыслей сдувает начисто, а взамен приходит радость, потому что я жива, и Сашка жив, и с Князевым всё будет хорошо, и кусочек справедливости восстановлен – совсем маленький для всего человечества и всех элементалей, но здесь и сейчас это важно и хорошо. Глаза снова щиплет, я улыбаюсь, зажмуриваюсь…

А когда снова открываю глаза, её уже нет, и Знака тоже нет – лишь узор из тонких кружевных линий, как у Маргариты.

Кажется, теперь всё.

Князев отлипает от стола, лезет в карман, вытягивает оттуда большой клетчатый платок и оглушительно сморкается.

– Хрен знает что, – ворчит он, не поднимая глаз. – Вот так захочешь уволиться, отдохнуть, забыть про всех уродов, с которыми приходится иметь дело – так не-е-ет, сиди, родной, вкалывай дальше, без тебя родная ментура никак не справится…

Он встряхивает головой, откидывая назад волосы, морщится, косится на меня. Не знаю уж, что Саламандра с ним сделала, но выглядит он точно лучше, чем был.

Морщусь в ответ, тоже достаю платок, промакиваю уголки глаз – на ткани остаются разводы туши. Ну отлично, меня там жених ждёт, а я долбаная панда, ещё и глаза небось красные…

– Отдохнуть – или без помех повеситься?

Голос мой звучит злобно и даже не вздрагивает на последнем слове. Князев сперва ехидно изгибает бровь, потом задумывается и мрачнеет.

– Ну да, ты бы больше всех огорчилась, – бурчит он, принимаясь собирать волосы в хвост.

– Совсем бы не огорчилась, – киваю я. – Просто Семёна жалко стало.

Он хмыкает, встаёт, идёт к выходу, и я отодвигаюсь, давая ему пройти. У самой двери он замирает, а потом легонько касается моего плеча:

– Спасибо. За всё.

Не хочу знать, имеет ли он в виду помощь в избавлении от любовницы или вызов Саламандры.

– Всегда пожалуйста.

Шмыгаю носом, чувствую, как на плече сжимаются пальцы. Встречаться с ним взглядом не хочется, да и он, судя по всему, к таким подвигам не готов – коротко кивает, выходит. Я жду ещё пять секунд, а потом утыкаюсь лбом в плечо вошедшего Сашки и молча его обнимаю.

– Устала? – шепчет он мне в ухо.

– Угу.

– Хочешь, донесу до машины?

Я на миг представляю себе процесс, потом фыркаю и мотаю головой. Я сильная, самостоятельная женщина и уж до машины как-нибудь доберусь сама, но дышать становится чуточку легче.

Потому что быть сильной женщиной куда проще, когда рядом есть мужчина, готовый вовремя обнять и взять на ручки.

* * *

Снег летел с неба крупными пушистыми хлопьями. Двое стояли на крыше двадцатиэтажного дома и смотрели, как белая пелена укутывает город. Внизу мелькали фары, перемигивались светофоры, кое-где уже зажглись первые фонари…

– Он не отступится. И я тоже не отступлюсь.

Усталый вздох.

– Ты могла бы делать это легально. Всем было бы проще.

– Не всем. Он ищет таких, как я, и я не хочу облегчать ему задачу. Эту девочку он теперь тоже станет искать.

– Я смогу тебя защитить.

Короткий, горький смешок.

– Ты уже пробовал, Костик.

– Я…

Она покачала головой и прижала палец к губам. Он снова вздохнул, раздражённо и глубоко, но все возражения, которые имелись, он уже высказывал неоднократно, и теперь на языке вертелось лишь что-то про упрямых баб. Он прикрыл глаза и досчитал про себя до десяти.

– Твоей девочке нужен наставник, теперь её силу не удержат никакие лекарства. Может быть, ты…

– Нет. Во всяком случае, не сейчас.

– Почему же?

– Если мы будем встречаться часто, ему проще станет нас найти.

– Она ведь даже не знает…

– И хорошо. Меньше знаешь – крепче спишь. Мне пора. Пиши, если что.

– Проводить?

Она усмехнулась и снова покачала головой, а потом развернулась на каблуках, на мгновение превратившись в вихрь из чёрных кудрей, алого шарфика и голубого плаща.

Исчезла.

Он несколько мгновений смотрел на место, где она только что стояла, потом сплюнул вниз, поднял воротник чёрного пальто и уставился на вечерний город.

Он тоже не собирался отступать.

Content

Мария Камардина
Знак Саламандры

Глава 1. О драконах, недобром утре и словах из трёх букв

Глава 2. Об отчётах, сплетнях и кофейных автоматах

Глава 3. О новогодних подарках и неприятных воспоминаниях

Глава 4. О вымогательстве и пьяных откровениях

Глава 5. О скандалах, интригах и расследованиях

Глава 6. О стаканах, подозрениях и темноте

Глава 7. О правах, решётках и картах

Глава 8. О предположениях, вениках и внезапном

Глава 9. О желаниях, полномочиях и вторжениях

Глава 10. О подозрениях и чувствах

Глава 11. О жанрах, магии и версиях

Глава 12. О когтях и допросах

Глава 13. О зелёном и светящемся

Глава 14. О морозах, вранье и проблемах

Глава 15. О потенциальных пожарах и чужих любовницах

Глава 16. О чае, слониках и хвостах

Глава 17. О лилиях, могилах и катке

Глава 18. О тайнах, хамелеонах и красоте

Глава 19. О подарках, ароматах и нервах

Глава 20. О прошлых убийствах и нынешних драках

Глава 21. О запечённом мясе и народных методах борьбы со стрессом

Глава 22. О блинчиках, кофеварках и фотографиях

Глава 23. О красивом и страшном

Глава 24. О мифологии и жертвоприношениях

Глава 25. О любви и смерти

Эпилог