Николай Зайцев, Вадим Ревин

Пластуны. Золото империи. Золото форта

Золото империи

С присягой вере и царю,

Присуду и родной державе

Вы службу верную свою

Несете под орлом двуглавым.

Пусть ваши семьи далеко,

Родные хаты и станицы,

Но чувство долга высоко

Под небом северной столицы.

Пролог

Солнечный диск, цепляясь теплыми лучами за редкие облака-барашки, медленно скатывался с небосвода.

Закат в эту пору в предгорной местности был по-особенному красив. Сочная темно-оранжевая краска разливалась по водам реки Марты и, казалось, разносилась течением по многочисленным ерикам и затонам. Вся живность, чуя приближение вечера, замирала в плавнях и зарослях чакана. Лишь изредка слышалась перекличка лысух и чирков, да чапура, охотясь на чабака, издавала свой типичный грубый хриплый крик, похожий на низкое короткое карканье.

Небесное светило, не торопясь, покидало свой небесный трон, бросая последние, но все еще яркие и теплые лучи на окрестности, словно проверяя, все ли в порядке там, на земле. Горные склоны, стоящие стеной по ту сторону Марты, отбрасывали тени на близлежащие леса и перелески. На дальних постах в недвижимый летний воздух потянулись струйки дыма. Казаки, несшие дозорную службу, готовили ужин: кулеш или шурпу – то, что быстро и сытно.

Со степи, нарядной в это время года, одетой в лазорево-сиренево-серебристые тона, доносилось громкое ржание пасущихся коней. Терпкий запах вольных просторов, замешанный на чабреце, полыни и конском кизяке, легким суховеем доносился до станичных угодий.

Станица Мартанская, расположенная на левом притоке реки Кубани, отдыхала после летнего рабочего дня. Девки да бабы с семенушниками в руках собирались небольшими группами, чтобы всласть полузгать семечки да обсудить все станичные новости. Казаки кто шел на станичный Майдан, побалакать за жизнь, послушать станичных стариков, кто, наладив снасти, отправлялся на реку Марту, порыбалить на вечерней зорьке. Малые казачата гуртовались, чтобы погонять «чижа». Мирная жизнь чувствовалась во всем. И в спокойствии, в котором пребывала станица, и в тихом течении реки Марты, обрамленной зоной широколиственных предгорных лесов, несущей не торопясь свои воды к матушке Кубани. Именно эта река и определила название для станицы. Название реки произошло от древнеадыгейского слова «амард» или «амарт» – «крутой склон (склоновая)».

Основана станица была в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. До этого здесь был черченеевский (одно из племен адыгов) аул Псегуб. Во времена Кавказской войны большинство черченеевцев сопротивлялись русским войскам. А в ноябре одна тысяча восемьсот пятьдесят первого года генерал Григорий Рашпиль, заручившись поддержкой горцев – хамышеевцев (еще одно племя адыгов), провел экспедицию по принятию присяги на верность Российской империи черченеевцами.

Все черченеевцы, населявшие эти места, присягу приняли, один только аул Псегуб отказался. В наказание за свою непокорность весь поселок был сожжен русскими войсками. Через два года после основания в станице Мартанской была построена и освящена церковь во имя Михаила Архангела. В которой, спустя время и на радость самих станичников, настоятелем был определен отец Иосиф.

Билые – Марфа с Миколой да маленьким сынишкой Димитрием – не торопясь прогуливались по станичной улице. «Здорово живете», «Здоровэнькы булы» – то и дело слышались приветствия станичников. «Слава Богу, и вам того же», – отвечали Марфа с Миколой. Даже малой Димитрий, семенивший за батькой, останавливался, наклонял в ответ на приветствия свою голову и звонким детским голосом говорил: «Слява Богу!», делая акцент на характерное «г».

Незаметно семейство Билых вышло к берегу реки Марты. Хотелось уединения. Побыть друг с другом. Совместное житье с родителями да и строгие станичные правила не позволяли открыто показывать свои чувства. Солнце клонилось на закат, оставляя на воде золотисто-оранжевые блики.

Марфа, шедшая до этого чуть поодаль от Миколы, как того требовали традиции, обняла мужа руками и прижалась к его спине. Маленький Димитрий резво подбежал к берегу реки и, поднимая лежащие на песке ветки, стал бросать их в воду.

Казак, ощутив близость супруги, слегка отклонил голову назад. Марфа, прижимаясь к спине мужа еще сильнее, поцеловала его в плечо. Микола улыбнулся и закрыл на мгновение глаза. Затем, высвободившись из объятий жены, привлек ее к себе и страстно впился своими губами в ее губы. Казачка вся зарделась, сердце бешено застучало, из груди вырвался тихий стон.

– Коханый мой! – чувственно произнесла супруга, глядя на мужа томным взглядом. Казак тихо рассмеялся, лихо тихонько гикнул, дурачась, подхватил ее на руки и пошел к берегу, где играл с веточками сынишка – строя не то шалашик, не то крепостицу. Зайдя по щиколотку в реку, Билый опустил жену в воду. Черевички сразу намокли. Марфа засмеялась в легком волнении и, зачерпнув пригоршню воды, брызнула на Миколу. Тот ответил тем же, и через минуту оба, мокрые и радостные, вновь стояли обнявшись. Димитрий, не понимая своим детским разумом, что делают родители, но видя их настроение, подбежал, громко смеясь. Руки его сжимали тонкий надломанный стебелек камыша. На верхушке еще остался белесый пух соцветия.

Билый взял сына на руки, перехватился удобно и обнял жену, привлекая к себе. Так, в молчанье, они долго смотрели: на горы, лес, дальний пост, где нес дозорную службу односум Иван Колбаса, на реку Марту, качающую в своих водах оранжево-золотистые лучи солнца.

Марфа счастливо вздохнула, проникаясь моментом, прижимаясь к плечу Миколы, тихим, вкрадчивым голосом произнесла:

– Божечки ж мий! Яка красота! Блещить, як то золотые монеты сыплет! – В минуты волнения она переходила на родную каждому станичнику балачку.

Казак крепче прижал супругу к себе, коснулся губами ее темно-каштановых волос, пахнущих летом и степью, и глубокомысленно ответил:

– Не все то золото, что блестит.

В дуновении теплого ветерка, донесшего полынно-чаберный дух со степных просторов, послышалось конское ржание. Микола повернул голову в сторону степного шляха, ведущего до соседней станицы, где располагалось атаманское правление, а там и до самого Катеринодара. Верстах в двух над степью клубилось пыльное облачко, медленно продвигающееся в сторону станицы Мартанской. «Всадник, – мелькнуло в голове у Билого – Идет наметом, значит, срочные вести везет».

Облако пыли приближалось. Действительно, по шляху, ведущему от Атаманского войскового правления в сторону станицы, мчался всадник. Копыта коня так быстро мелькали, что казалось – животное скользит над землей, не касаясь ее. Человек размахивал правой рукой и что-то кричал. Но подъесаул Билый не мог разобрать в сливающемся с топотом копыт крике вестового, какое именно известие казак вез.

Всадник приблизился настолько, что среди клубов пыли уже можно было различить его фигуру. Это был Рудь, посланный накануне станичным атаманом в Атаманское войсковое правление. К бабке не ходи, Василь везет важное известие. И судя по всему, это донесение касалось его, подъесаула Билого, иначе вестовой прямиком направился бы в станицу и не подавал настолько отчаянные знаки, привлекая внимание.

– Вашбродь! Господин подъесаул! Дядько Микола! – донеслось отчетливо до слуха Билого. Марфа в легком напряжении еще крепче прижалась к супругу. Микола слегка отстранил ее и еле слышно ругнулся в сторону: «Ну, затараторил, шельма!»

Лицо его стало серьезным. Он вновь из любящего мужа и отца превращался в несгибаемого воина, готового к любым испытаниям.

– Микола, ридный, шо там?! – с волнением в голосе спросила супруга. – Неужто беда яка?! Вийна?

– Полно, Марфа! Какая война? – убедительно ответил Билый. – Беда по-иному выглядит, да и приходит иначе. Никак пакет важный с правления Василь доставил.

Хоть и был уверен подъесаул, что вряд ли Рудь скачет со сполохом, но внутренняя чуйка держала его в некотором напряжении. Микола, выждав мгновение, добавил:

– Сейчас и узнаем, с какими вестями односум вернулся!

Казак успокаивающе тронул жену за плечо и пошел навстречу всаднику.

Вестовой осадил коня, спешился, проворно спрыгнув.

– Господин подъесаул! – подбегая к Билому и отдавая честь, выпалил Василь.

– Оставь! Не на параде и не в строю, – остановил его прыть Микола и, кивнув на пакет в руках приказного, добавил: – Докладывай без формы, что там?

– Не томи, Василь, – прошептала Марфа.

– Пакет с войскового правления. Что там, не ведаю, но на словах намекнули, что вас касаемо! – отчеканил вестовой.

– Ясно! – ответил Микола и голосом, не терпящем возражения, добавил: – Так какого ты беса не к атаману прямиком, а ко мне?! – Выгоревшие на солнце брови его сурово сдвинулись.

– Так я, – замялся Василь, – вам сообщить сперва хотел! Я подумал, что так правильнее. Ведь вас касается же сообщение.

– Так я…. Сперва хотеть нужно приказ вышестоящего начальника исполнить, а не демагогию здесь разводить! – слегка повысив голос, сказал Билый. – Атаман пакет ждет, а ты здесь. Живо в станицу! Исполнять!

– Есть!

Приказной повернулся, щелкнув задниками ичиг. Быстрым шагом направился к своему коню. С ходу впрыгнул в седло, и через минуту его силуэт скрылся в клубе пыли.

– Доложи, что я буду через четверть часа! – выкрикнул Микола вслед удаляющемуся Василю.

– Шо там, Микола? Шо может быть? – спросила Марфа, когда Билый, поборов в себе негодование халатностью Василя, подошел к ней.

– Пакет срочный. Что в нем, неизвестно. Но каким-то образом касается меня, – спокойным, но серьезным голосом сказал подъесаул.

Марфа ойкнула, прижав ладонь к губам. На ее лице появились черточки неподдельного волнения.

– Ну, ну, сердешная! – попытался успокоить ее Микола. – Главное, что войны нет. Остальное ерунда!

Бабье сердце подсказывало, что неспроста тот пакет везет Василь атаману. Чувствовала перемены в их тихой, мирной жизни, и от этого тревожно становилось на душе.

– Бери малого на руки и идите до хаты, – распорядился Микола, вскакивая на коня. – Я хамылем до батьки. Узнаю, что да как.

Билый поцеловал наскоро супругу, взъерошил волосики на голове сынишки, развернулся и, слегка сгибая ноги в коленях – привычка пластунов, – помчался в станицу.

Василь, получив взбучку от господина подъесаула, пустил коня во всю прыть, стрелой домчался до станицы и, почти не сбавляя напора, сопровождаемый недоуменными взглядами станичников, пролетел на своем ахалтекинце до хаты станичного атамана, Ивана Михайловича Билого.

У хаты осадил коня:

– Тпрууу, чертяка скаженный!

Приказной, выпрыгнув резво из седла, накинул узду на плетень, и, наскоро отряхнув пыль с черкески, со всей силы постучал в ворота. Прислушался. Но кроме того, как сердце набатом било в груди, сначала ничего не услышал.

С минуту, показавшейся Василю вечностью, он стоял в ожидании, и вновь с силой затарабанил в дубовые доски, из которых были сделаны узорчатые ворота.

– Чего шумишь?! – раздался внезапно окрик.

Михась вздрогнул, увлеченный занятием – управлялся с овцами на базу, наконец-то услышав стук, воткнул вилы в стожок свежего пахучего сена и направился к воротам.

– Пакет срочный атаману! – ответил в запале Василь, прыгая чертиком не хуже своего нетерпеливого коня. Горячая и буйная пара была словно создана друг для друга.

– Ну заходь, раз срочный! – отворяя калитку, сказал, зевая, Михась. Утро не заладилось и сейчас хотелось завалиться в сено. И если бы не настойчивость друга, то непременно так бы и сделал.

– Чего сонный такой?! – с ходу спросил приказной, нетерпеливо толкая приятеля в грудь. – Спать надо ночью, а не хамылять по пластам!

– Не учи, – протянул казак, снова давя в себе зевок.

Василь Рудь и Михась Билый были почти одногодками и не раз по мальству вместе с другими станичными подпарубками то рыбалили в ериках Марты, то гоняли в чижа, а то просто шаландались по окраине степа от нечего делать, гоняя тушканов да байбаков.

Вместе учились в Министерском училище, открытом в первый год существования станицы. А после его окончания Василь Рудь, не проявлявший большого рвения к наукам, занялся обучением ремеслу коваля, Михась Билый, под нажимом отца, Ивана Михайловича, в ту пору уже занимавшего должность выборного атамана станицы, продолжил обучение, окончив, как и старший брат Микола, мужскую гимназию.

Жизненные пути бывших приятелей разошлись, но чувство братства, типичное в казачьей среде, связало их, как, впрочем, и других их сверстников, на всю жизнь.

Рудь заозирался, ища взглядом атамана на базу.

– Да у хати батько, иди ужо, – опережая немой вопрос Василя, сказал Михась. – Аккурат сейчас за бумагами сидит. Только постучи, прежде чем входить в хату. А то батько дуже не любит, когда без стука-то!

– Да знамо дело, – отмахнулся Василь. – Что я, совсем дурной – без стука к атаману соваться! Не впервой!

Вспомнилась ему история, когда выполнял Рудь свое первое поручение и на радостях, что справился быстрее, чем гадал, без стука вбежал в хату атамана.

Иван Михайлович как раз в этот момент кумекал над очередной цидулкой в атаманское правление. Василь и слова произнести не успел, как Билый, нахмурившись и стукнув своим пудовым кулаком по столу так, что опрокинул чернильницу, стоявшую у края, спустил на оторопевшего казака всех собак. Крепко запомнился ему этот случай. Мало того, так еще и дед Трохим, когда младший из рода Рудь вернулся домой, прочитал лекцию, оттянув своими костлявыми, но словно лещетки крепкими пальцами ухо Василя. «Сукин ты сын. Бисова душа, – по чем зря отчитывал дед внука. – Меня, старого казака, перед атаманом позорить! Шоб ты варился и воды три дня не было! Еще раз позволишь к начальству по панибратству, а не по форме докладывать, шкуру спущу!»

Крепко досталось тогда Василю. Урок был выучен. Поднявшись на крыльцо атаманской хаты, казак краем глаза увидел через открытое окно сидящего за столом атамана. Склонившись над листом бумаги, тот что-то писал, макая то и дело перо в чернильницу. Василь негромко, но так, чтобы было слышно, кашлянул и постучал в дверь. Иван Михайлович оторвался от своего занятия и посмотрел в окно. Цветастая ситцевая занавеска заколыхалась в легком дуновении ветерка. Через окно был виден участок база и сада.

– Входите, кто там! – властно сказал атаман.

Приказной оправил черкеску, подтянул пояс с кинжалом и, сняв запыленную папаху, вошел в хату. Перекрестившись на образа в красном углу, Василь поздоровался:

– Здоровенькы булы!

– Да слава Богу! Слава Богу! – ответил Иван Михайлович. – С чем пожаловал в такой час?! Михась! Слышь?! Принеси квасу! Друг твой упрел. Только обмороков мне не хватало.

Казак покачал головой, но на шутку не обиделся – батька он такой, за всеми все видит: пить действительно очень хотелось.

– Мигом! – донесся голос сына с база.

– Давай. Продолжай.

– Господин атаман! Ваше поручение выполнено! – отрапортовал Василь.

– Всё? – удивленно спросил старший Билый. Иногда молодежь его пугала – шума и возни много, а из-за чего – непонятно.

– Никак нет! – чеканя каждое слово и стоя навытяжку, доложил Рудь. – Пакет срочный для вас!

– Вот ведь скаженный! Так чего ты тянешь! – недоуменно выкрикнул Иван Михайлович. – Давай сюда скорее!

Приняв из рук вестового пакет, Билый с минуту вертел его в руках, то поднося к носу, словно принюхиваясь к тому, что лежало внутри, то смотря на него со стороны, вытянув руку. Пыхтел и даже покрякивал, задумчиво собирая густую бороду в пятерню. Затем, решившись, положил пакет на стол, взял нож и одним ловким движением вскрыл сургуч с оттиском войсковой печати.

Рудь, недоуменно наблюдавший за такими приготовлениями к важному делу, отмер, шелохнувшись.

– Эх, Василь, Василь, – не злобно проговорил атаман, – никак тебя жизнь не учит. Сначала о пакете доложить следовало, а уж затем о том, с чем я тебя посылал! – И, посмотрев в сторону обескураженного приказного, махнул рукой: – Та!

Через секунду, словно забыв о казаке, станичный батька снова взял пакет в руки и достал из него аккуратно сложенный лист бумаги. Рудь почувствовал, как заалели краешки ушей, и с усилившимся интересом стал наблюдать за всем, что происходило. Кто знает? Может, и он когда-нибудь так сядет в кресло.

Атаман пробегал глазами по листу бумаги, на котором ровными строчками красовался каллиграфически написанный шрифт. В конце письма стояла круглая войсковая печать – такая же, как была на сургуче. Иван Михайлович, читая, то слегка хмурился, то широко открывал глаза, а в конце письма его губы растянулись в довольной улыбке. Он разгладил усы, мельком глянул на казака и снова прочел все письмо от начала до конца.

– Ага! Так – то! Ай маладца! – раздавалось в тишине хаты.

Видно было по всему, что новости добрые. Василь стоял навытяжку, боясь задать вопрос. «Сколько бы ни продлилось, буду ждать!» – пронеслась мысль.

Иван Михайлович, дочитав, снова аккуратно сложил лист бумаги. Взяв в руки конверт, чтобы положить письмо внутрь, он удивленно крякнул и повернул бумажный склеенный сверток. Из него выпал еще один, сложенный так же, как и предыдущий, лист бумаги. Билый раскрыл лист, и вновь улыбка отразилась на его лице.

– Ай, да добрые ж вести привез ты, Василь! – хлопнув ладонями, воскликнул атаман. – Ох и добрые! – И, повернувшись к образам, истово перекрестился. – Слава Богу за всё!

– Дозволь, батько? – Дверь хаты отворилась, и на пороге возникла фигура старшего сына. Прежде чем появиться перед очами отца, Микола тщательно вычистил пыль с бешмета и шаровар и натер голенища ичиг. В руках он держал кувшин квасу и шепнул Василю, не разжимая губ: – Отомри. Пей.

Приказной принял кувшин и с благодарностью отошел в угол.

– Аааа, сынку! – радостно воскликнул Иван Михайлович. – Ну проходь, проходь! Хотя постой! Кликни за одним и Михася. Шоб опосля десять раз не повторять одно и то же. Да живей!

Что-то важное заметалось в воздухе. Птицей забилось в светлой комнатке. Миколе передалось волнение отца. Но судя по его настроению, вести, которые привез Василь, обещали быть добрыми. Подъесаул вышел на крыльцо и, повернувшись к базу, позвал брата:

– Михась! Батько кличет! Ходи до хаты!

– Так овцы же?!

– Живо стараться!

– Есть!

Михась положил охапку молочая овцам, отер рукавом бешмета пот со лба и нехотя пошел к хате. Кивком головы задал немой вопрос Миколе, тот, пожимая плечами, так же, не произнося ни слова, ответил, мол, не знаю, требует батька к себе – значит, надо исполнять.

Глава 1

Через минуту оба брата, перекрестившись на образа, стояли перед Иваном Михайловичем. Чуть в стороне так же, по стойке смирно стоял Василь. Глаза остекленели. Кувшин на лавке. Готов исполнять любой наказ. Только не выгоняйте – дайте послушать последние добрые новости.

Подъесаул, глянув на приказного, невольно улыбнулся, но тут же спрятал улыбку в кулак, делаясь серьезным. Момент требовал блюсти дисциплину. Да и отец выглядел слишком торжественным.

– Сынки.

– Батько, – эхом отозвался младшенький. Отец сердито свел брови, но слишком делано. Разулыбался.

– Ну шо, сынки! – начал Иван Михайлович. – Добрые вести пришли в нашу хату. Такие добрые, шо лучше и не бывает!

– Да уж не томил бы ты нас, – отозвался Микола. Сам думая: «Неужто крест пожаловали?»

Братья переглянулись и затем вдвоем посмотрели на Василя. Тот, заметив их взгляд, слегка помотал головой. Мол, нет, хлопцы, не знаю ничего, хотя и пытался ребус разгадать.

Иван Михайлович светился и пыхтел, как новый самовар. Взял в руки первое письмо и, смахнув на радостях слезу, прочитал вслух. Это был приказ войскового атамана о направлении подъесаула Билого Николая Ивановича, за особые заслуги, для прохождения службы в Собственном Его Императорского Величества Конвое сроком на три года, с определением во Второй Кубанский казачий эскадрон.

Лицо Миколы менялось при каждом зачитываемом отцом слове. За что?! За что такая честь?! Что он сделал такого?! Конечно, каждый казак мечтал о службе в Конвое с самых ранних лет. Но то были такие далекие несбыточные грезы, что проще было в Америку уехать и селиться там колонией. Может, так оно и будет? Может, Аляска ждет все же в конце жизненного пути? Надо же когда-то успокоиться. Да и поговаривают, шо золота там непочатый край. Золото Аляски, етить. Отпустит ли батько из станицы? Поймет ли?

Но тут новость громом обрушилась с неба, ошеломив казаков.

Еще одна мечта Миколы Билого становилась реальностью. В голове лихорадочно проносились мысли о предстоящих трех годах службы, о столичной жизни, о балах и императоре и о том, что его семья остается здесь. «Нужно не поддаться искушению, а трезво все обдумать», – сказал сам себе подъесаул, а вслух произнес:

– Радостно на душе. Слава Богу за все!

– Ладно, еще вернемся к этому. Более основательно, – спокойным голосом сказал Иван Михайлович и добавил, обращаясь к младшему сыну: – Теперь что касаемо тебя, Михайло.

– Меня? Я шо? Тоже в Конвой?

– Не дерзи. Сначала стань офицером и отличись! Пример есть с кого брать!

– Офицером, – хмыкнул младшенький и с долей ехидства подумал про себя: «Конечно! Нет ничего проще стать среди воинов, людей, закаленных постоянными стычками, то с горцами, то с другими врагами империи, офицером. Пустяк».

Однако Михась сдержал эмоции и удивленно посмотрел сначала на батьку, затем на старшего брата и вопросительно взглянул на Василя. Тот снова слегка приподнял плечи, мол, я-то тут при чем, ни сном ни духом, меня вообще здесь нет.

– Ты, Михайло, направляешься для зачисления в юнкерское училище, так как удостоен непосредственным начальством, – не менее торжественно произнес Иван Михайлович. – Срок обучения два года. А так как ты с аттестатом об окончании восьмилетней гимназии, то имеешь полное право поступать сразу же в старший класс. Но советую не торопиться и начать с младшего класса, как делают большинство. Такой мой отцовский наказ.

– Благодарствую, – сын поклонился.

А затем Михась от радости подпрыгнул на месте и, повернувшись к старшему брату, обнял его:

– Стало быть, вместе поедем! Братко, новость-то какая!

Микола спокойно отнесся к эмоциям брата. Знал по себе, что, вырвавшись из тихой станичной жизни в кутерьму жизни столичной, можно лихо попасть в такой омут, что и не выберешься из него.

– Ну, будя, – остановил он прыть Михася. – Ты радуйся, но рамки держи. На досуге еще потолкуем за жизнь станичную и за училище. Напутствие ты и мое получишь.

– Да уж будешь приглядывать за ним!

– Не сомневайся, батько.

– Да что я вам – дитя малое? Честь рода не запятнаю.

Михась слегка обиделся на слова брата, но виду особо не подал: «Пусть шо хошь думает брательник, а у меня свободная жизнь начинается!»

– Ну шо, сынки. Готовы?

– Когда выдвигаться, батько? – спросил Микола.

– Неделю на сборы даю, натешиться с женой, и про родителей чтоб не забыли! – распорядился Иван Михайлович, скупую смахивая слезу, все-таки двух сынов махом на три года службы отправлять. Атаман уже представил реакцию матери. – А там и в путь с Богом и ангелом-хранителем.

– Есть, – четко, как и подобает офицеру, ответил Микола.

– Понял, – сказал вчерашний гимназист Михась. Сна уже ни в одном глазу как не было. Да еще и приятель Рудь уже подмигивал вовсю, предчувствуя гулянку.

Через открытое окно со двора донесся звонкий смех Димитрия. Иван Михайлович обернулся и подошел к окну. Любил дед внука до беспамятства и баловал порой излишне. «Кровинушка наша! Наследник рода!» – радостно восклицал дед соседям, гордо прогуливаясь с внуком по станичной улице.

– Унучок, – ласково позвал Иван Михайлович внука. – А подь-ка до дида. Шось тебе дам.

Димитрий поднял голову, улыбнулся в ответ деду и, опираясь на руки, поднялся на крыльцо. За ним шла Марфа, готовая при каждом случае подхватить, если понадобится, сына. Отворив двери в хату, пропустила вперед ребенка, и тот, ловко перепрыгивая через порог, помчался к деду. Иван Михайлович подхватил любимого внука на руки и прижал к себе:

– Здоровеньки булы, унучок!

– Дидык мой!

– Твой, – добродушно хмыкнул атаман.

– Слява Богу! – громко крикнул Димитрий.

Дед довольно крякнул, оценивая, затем повернулся к красному углу.

– Шо мы первым робым, когда у хату заходым? – вопрошал он внука.

Димитрий с серьезным лицом сложил свои маленькие пальчики в крестное знамение и осенил, не торопясь, лоб, живот и плечи.

– Ай молодца! – воскликнул дед, довольный тем, как внук повторяет то, чему он его учил. – Прям как ты в детстве! – сказал он Миколе. И, повернувшись к столу, увидел все еще стоявшего в ожидании Василя и хмыкнул. – А за тебя-то, Василь, я совсем запамятовал на радостях! Свободен, казак. Спаси Христос. Иди до хаты, отдыхай!

– Есть! – бодро ответил казак, отдал честь, ловко повернулся через левое плечо и быстрым шагом вышел во двор. Через минуту за воротами послышался удаляющийся стук копыт. А затем разбойничий свист с лихим гиканьем. «Ну все, сейчас новость разнесется по станице!» – подумал старший Билый.

– А где мать-то? – спросил Иван Михайлович у снохи, опуская внука на пол. – Куда запропастилась?

– Да вона к шаберке пийшла, – ответила Марфа. – Сказала, что мигом обернется.

– Задерживается что-то. Вечерять пора бы, – добавил глава станицы. – Устал сильно, ноги не держат. Михась, беги за квасом опять. А то Рудь все вылакал, а у меня горло на радостях сводит.

– Зараз, батько!

– Да не беспокойтесь, тато, – сказала Марфа. – Я соберу живо на стол!

– Ну и добре, доченька. Спаси тя Христос! – по-отцовски сказал Иван Михайлович и перекрестился. – Постой, Михась! – оклик отца остановил младшего брата в сенях. – Ну что, сынки, – обратился атаман к сыновьям. – Стало быть, покидаете отчий дом? Засиделись, соколы? Не терпится? Признавайтесь!

– Как покидают?! – удивленно всплеснув руками, воскликнула Марфа.

– Потом расскажу, – сказал словно отрезал Микола. – Собирай на стол. Вправду в животе уже урчит.

Весть о том, что подъесаул Билый удостоился чести быть направленным в царский конвой, моментом облетела всю станицу. Конечно же, не без помощи Василя и деда Трохима, которому дорогой внучек, придя домой, тут же поведал о новости.

– Бери пример, а то будешь всю жизнь вестовым гонять! – с легкой досадой в голосе наставлял внука дед Трохим.

– Да кабы война! Вот там отличился бы!

– Ага, герой. Ретивый шибко! Рано тебе еще. Не всю науку жизни познал. Ишь, офицера на полях захотел получить, – сердито ворчал дед Трохим, но тут он лукавил. Потому что верил в внука и видел, чего тот достоин.

Станица загудела. Даже собаки стали звонче гавкать. Станичники радовались событию, как великому празднику. Не каждому казаку довелось служить в конвое его величества. Были этой чести удостоены единицы – лучшие из лучших. Такая честь если доставалась, то не только казаку, но и всей станице.

Как и полагается, устроили проводы, на которых гуляла почитай вся станица. Не поскупился Иван Михайлович на чихирь да закуски-разносолы всевозможные. Тосты за виновника торжества произносились без остановки. Песни с танцами продлились до полуночи. А на следующий день в хату атамана пожаловала делегация из пятерых стариков во главе с дедом Трохимом.

– Чем обязан такой чести, господа старики? – с уважением в голосе спросил Иван Михайлович после традиционного приветствия. – Проходьте в сад. Там прохладнее. Сейчас Наталья Акинфеевна чайку организует. Али шо покрепче?

Старики заволновались. Кому-то понравилась мысль, но пререкания на корню задавил их староста.

– Пришли мы к тебе, Иван Михайлович, по сурьезному вопросу, – ответил за всех дед Трохим, уполномоченный стариками быть в роли старшего. – Стало быть, «покрепче» отменяется.

– Добре. Тогда чайку с чабрецом и липовым цветом, – предложил Иван Васильевич и, обратившись к игравшей с Димитрием супруге, добавил: – Наталья, голубушка, сделай нам со стариками чайку да медка положи.

Наталья Акинфеевна, передав внука снохе, взялась заваривать чай.

– Мед в этом году на редкость тягучий и ароматный, – обращаясь к сидевшим на лавке под раскидистой липой старикам, заключил атаман. Те в ответ покачали утвердительно головами. Иван Михайлович, как водится, спросил за здоровье, за житье-бытье. Старики с удовольствием рассказали каждый о своем, не забыв упомянуть о радушии главы станицы.

– Так что вас привело ко мне, господа старики? – разливая чай в кисайки, вновь поинтересовался Иван Михайлович.

– Мы много времени у тебя не займем, атаман, – начал дед Трохим. – А суть нашего визита вот в чем. Миколе и почитай всей станице честь выпала в столице, в царском конвое служить. Сколько помню, из Мартанской только прадед Гамаюна такой чести удостаивался. Не каждому, стало быть дано. Служить в этом конвое почетно. Казак всю станицу, почитай, представляет. А для этого нужно казака и одеть, и обуть, и на доброго коня посадить.

Иван Михайлович, уважая традиции, слушал не перебивая, лишь догадываясь, к чему клонит дед Трохим.

– Так вот, мы своим стариковским советом посовещались и постановили, – продолжил дед Трохим, засунув ложку меда в рот и отхлебнув с кисайки горячего, душистого чаю. – Миколе твоему из станичного табуна самого лучшего коня выдать в подарок. Чтобы служил и честь станицы не уронил.

– Это вы, господа старики, никак за Кургана балакаете? – спросил Иван Михайлович, прищурив глаз.

– За него самого, – отозвался дед Трохим, а остальные старики утвердительно закивали седыми головами. – Сила в нем, выносливость, да и резвости не занимать. Всем коням конь. С таким не стыдно будет и рядом с ампиратором проехаться!

– Хороший конь!

– Вожак табуна!

– Племенной, шайтан!

– Ну что ж, – после недолгой паузы ответил Иван Михайлович. – Раз так, то будь по-вашему, деды. С честью Микола примет такой подарок от станицы и будет хранить, как зеницу ока. Потому что это больше, чем память. Это он Родину с собой увозит, станицу.

– Хорошо сказал, атаман, – закивали головой старейшины. Понравились им слова.

Провожая стариков, Иван Михайлович пожал руку каждому и обнялся по-православному троекратно. «Спаси вас Христос, господа старики. Мир хатам вашим», – напутствовал на дорогу дедов казак.

Марфа, узнав от Миколы новости, никак не хотела его отпускать, всплакнула украдкой в подушку. Но делать нечего. Такова судьба казачки. Казак на службе, казачке ждать его потребно. Свыкнется, не впервой.

Вечером, за трапезой, за которой собралась вся семья, Иван Михайлович, держа в руках пиндюрку с чихирем, произнес тост, в котором упомянул за свой род, овеянный славой, перечислив до седьмого колена предков. Затем сказал речь и за подвиги Миколы, благодаря которым тот удостоился чести служить, и напоследок сказал напутственное слово обоим сыновьям:

– Казацкое побратимство, сынки, крепче всего на свете. Это стержень, на котором стоит наш народ. Не забывайте об этом. Найди себе, сынку, верного товарища – и никакая людская сила тебя не возьмет. Так говорил мне ваш дед, Михайло Билый. Вот и вам желаю того же: чтобы в жизни станичной не потерялись, а товариществом верным обзавелись. В былые времена, – начал рассказывать отец притчу, – много у кого из казаков далеко за морем, в плену находились близкие им люди: друг, сестра, брат, отец, мать или невеста, и каждый казак охотно пренебрегал опасностью и даже отдавал свою жизнь за свободу своих дорогих и близких людей. Побратимство у казаков всегда находилось в большом почете. Народные рассказы сохранили много случаев о том, когда казак, отыскав своего побратима в неволе и не имея средств, чтобы его выкупить, шел сам на каторгу с тем, чтобы турок выпустил его побратима на волю. Каждый хозяин на это соглашался, потому что ему полезнее было иметь свежего, сильного мужчину вместо слабого, обессиленного невольной жизнью и трудом. В знак побратимства казаки менялись нательными крестами, а дальше у них все было совместное: они дарили друг другу лошадей, оружие и другие вещи. В походах побратимы, бывало, не съедят друг без друга куска хлеба; в боях же они сражались рядом и спасали друг друга от смерти или защищали своим телом. Очевидно, что побратимство давало казакам психологическую уверенность и силу. Если случалось, что кого-то из побратимов кто обижал или оскорблял, то второй сейчас же заступался за него; когда же побратима предательски убивали, то его приемный брат, оставшись живым, становился мстителем. Яркий тому пример – знаменитые побратимы Яков Шах и Иван Подкова. Перед казнью во Львове на ратушной площади, перед самой смертью Иван Подкова просил похоронить его по казацкому обычаю. Просьбу же выполнил его побратим – Яков Шах. Именно его казаки тайно похитили обезглавленное тело Подковы и перевезли его в Каневский монастырь. Где и похоронили. Сам Шах участвовал в молдавской авантюре своего побратима Ивана Подковы и после получения последним молдавского трона был избран казацким гетманом. Далее было несколько кампаний против турок, а затем, желая мести за смерть своего друга, Шах осаждает Будапешт. Город он не завоевывает, но ему выдают виновников пленения побратима Подковы. Когда их ему выдали, он их казнил. А потом повесил с табличками «Так наказывают вероломцев за невинно пролитую христианскую кровь». Такого непокорного и неуправляемого гетмана Варшава, конечно же, терпеть не могла и в одна тысяча пятьсот восемьдесят втором году его лишили гетманского чина, а в то время королевское влияние на Сечь было достаточно весомым, и сослали в Каневский монастырь. В этом монастыре он принял постриг и умер собственной смертью рядом с могилой своего верного казацкого побратима Ивана Подковы. Вот такая история, сынки. Крепче стали товарищество у казаков. Помните об этом и не сбивайтесь с пути истинного, какой бы леший вас ни соблазнял.

Иван Михайлович встал – за ним последовали Микола с Михасем, – осушил пиндюрку махом и, перекрестив сыновей, сказал:

– С Богом!

Спать легли поздно. Иван Михайлович долго сидел на крыльце, всматриваясь в темноту, окутавшую баз и сад. Наталья Акифеевна тихонько молилась у себя в комнате перед образом Пресвятой Богородицы. Молилась за сыновей своих.

Глава 2

Поезд мирно качнулся, останавливаясь полностью. Билый еще был во сне, из которого не хотелось выходить, сознание уже выходило из дремы, больше прокручивая воспоминания.

В последнюю ночь Марфа с Миколой долго не могли уснуть. Жена, чувствуя долгую разлуку, крепко обняв супруга, положила голову ему на грудь и молчала, временами тяжело вздыхая. Билый был уже мыслями в дороге. Настраивался. По-военному обдумывал то, каким будет путь до столицы. Вспоминал годы своей учебы в юнкерском училище. Димитрий сладко сопел в кроватке, сделанной из дерева дедом, Иваном Михайловичем.

– Значит, теперь надолго, – нарушив молчание, сказала Марфа.

– Что? – не понял тогда Микола. Он все еще пребывал в своих мыслях и не обратил внимания на вопрос супруги.

– Надолго уезжаешь, – с грустью в голосе повторила Марфа. – Сыночек без тебя расти станет.

– Не навсегда же. Пустое, Марфушка! Зачем сердце себе терзаешь? Ты – казачка и знаешь сама, что такой шанс выпадает не каждому. А три года быстро пролетят. Не заметишь, – пытаясь скрыть волнение в голосе, ответил Билый.

– Три года, – выдохнула жена.

– Вот именно. Ерунда какая! Три лета пройдет, и не заметишь пролетевшего времени.

– Как же, «не заметишь», вона сердце как волнуется, а ты еще не уехал! – приподняв голову, с легким упреком сказала Марфа.

– Ну, драголюба моя, давай без этих ваших бабьих штучек! В столицу еду, не на войну же! – твердым голосом оборвал супругу Микола, но, подумав о том, что завтра они попрощаются на целых три года, обнял Марфу и крепко поцеловал в губы. – Все будет хорошо, – постарался успокоить он супругу. – Бог не без милости, казак не без счастья, милая.

Марфа прильнула своими горячими губами к губам Миколы. Он ответил на ее поцелуй. И она часто задышала, впиваясь в губы все больше, отдаваясь душой и телом, чувствуя, что поцелуй может быть последним.

В жарком купе Билый, не открывая глаз, провел по губам пальцами. Из дремы по-прежнему не хотелось выходить.

Жена резко оторвалась от него, перенесла ногу через тело, уселась сверху. Посмотрела томным взглядом, и он, уже больше не думая о дороге, протянулся к супруге. Через тонкую ткань ночной рубашки почувствовал налитую женскую грудь. Мысли растворились в тумане желания; машинально помог снять ночнушку. В свете желтоокой полной луны обнаженная красота молодой женщины выглядела особенно привлекательно. Микола приподнялся и припал губами к груди Марфы. Та застонала, обхватывая руками голову супруга, и он, увлекая ее за собой, перевернул на спину. Сильные руки ласкали тело Марфы, вводя ее в исступление. Негромкий стон слетел с женских губ: «Коханый мой. Родной». Вокруг стояла пронзительная тишина, которая возможна лишь теплой южной ночью на кубанских просторах, и Микола с супругой были сейчас одни в этой тишине. Лишь луна стыдливо заглядывала в окошко своим круглым оком.

Тогда он проснулся с первыми петухами. Марфа уже не спала. Лежа рядом, она всматривалась в лицо спящего супруга, словно стараясь запомнить каждую его черточку. Микола улыбнулся ей, провел рукой по прядям ее волос и, прижав к себе, поцеловал.

– Пора вставать! – сказал он мягким голосом. Она нехотя, со вздохом поднялась и перекрестилась на образа, стараясь не смотреть в сторону кровати.

– Все будет ладно!

Марфа повернулась к нему и, посмотрев серьезным взглядом в глаза супруга, ответила:

– Дай Бог!

Дай Бог. Подъесаул резко распахнул глаза, мигом оценивая обстановку. Ничего не изменилось.

– Микола. Спал, что ли? – Продолжая покачиваться, теперь уже на мягком в красной обивке диване, повторяя такт остановившегося поезда, Михась радостно скалил крепкие белые зубы, свесившись с верхний полки. Глаза его возбужденно блестели, будущий юнкер наслаждался своей первой поездкой и не понимал, почему никто не разделяет его восторгов.

– Задремал, кажется, – вздохнув, сказал Микола, думая про младшего брата: «Дуреха», – поднялся, поправил папаху и вслух сказал: – Стоянка двадцать минут. Я до коня. Ты со мной?

Михась расцвел в радостной улыбке, дернулся, потом помрачнел, гася порыв:

– Батька сказал с поезда не сходить. До самой столицы чтоб из вагона никуда.

– Так со мной же, – опешил на миг Билый, поправляя черкеску. – Да и как он узнает?

Брат встрепенулся, но потом снова сник:

– Ни.

– «Ни», – передразнил Микола Михася и покосился на городских важных господ, представившихся купцами Смирновыми, соседей по купе. Выходило, снова конфуз. Ведь договорились же теперь только по-русски говорить. Старший мужчина поправил золотое пенсне и продолжил читать «Губернские приморские новости». Молодой человек, представленный племянником и первым помощником в магазине, взялся за соломенную шляпу, видно тоже собираясь выйти на перрон покурить в теньке тополей папироску. Чудной у него был полосатый жилет. В глаза сразу бросался. Из кармашка свисала серебряная цепочка часов. Приказчик, да и только. Сразу видно, торговое дело у купцов процветает.

– Жди тогда. Потом в ресторан тебя поведу. Чаю с лимоном отведаем.

Михась важно закивал, мамка, конечно, снеди всякой положила, как на всю станицу, однако в ресторан сходить надо – поучиться лишний раз манерам да на красивых городских дам поглазеть. Чудно выглядели, не в платках, бледнючие, будто знойного солнца не знавшие, упрятанные в кружева невесомых светлых, а то и белых платьев, – всем своим видом показывающие, что из другого мира. Сказочные лебеди, да и только. Об одной мысли о таких женщинах сердце начинало трепетать. Раньше так дыхание перехватывало, когда породистых кобылиц видел или стоял на краю утеса, любуясь чудесами природы.

Теперь радость жизни ощущалась в каждом миге, предвещая, что все самое таинственное и загадочное ждет впереди.

Стоило Миколе выйти из купе, как за ним следом шмыгнул и младший из Смирновых. Проскользнул вороватой тенью, поступью осторожной, чем немало подивил казачонка: откуда такая неблагородная походка? Из купцов богатых вроде – всю дорогу сидят напыщенными индюками, того и гляди за речью да за манерами. Но сообразить ничего далее не успел, так как купец бывалый, газеткой прошуршав, свернул листы и, прокашлявшись, вымолвил:

– Что же вы, Михаил, всё молчите. Рассказали бы, как в станице живете, чем у вас там молодежь занимается, как досуг проводите.

– Хорошо живем! – выпалил Михась и заулыбался, вспоминая родные степи, горы да реку бурную. – Молодежи у нас раздолье: дела сделал на базу, да в плавни.

– Что же вы там делаете? В плавнях-то?

– Так охотимся! – оскалился Михайло, не уточняя на кого: на горцев или кабанов. – Знатное, знаете, занятие получается, увлекательное, – добавил юноша, подумав. – Нам очень нравится.

– Знатное, – повторил задумчиво господин Смирнов, блеснув золотым песне. – В столицу едете впервые?

– Я – да, а брат мой нет, бывал там.

– Строгий он у вас, Михаил. Грозный. На службу?

– А куда ж еще! – оскалился привычно Михась. – Вы моего отца не видели. Вот он строгий и грозный. А Микола, то бишь, – казак смутился, поправляясь, – Николай Иванович не такой. Он справедливый, его в сотне все любят.

– А папенька ваш кто?

– Атаман станичный, – многозначительно сказал Михась, но на господина Смирнова магические слова не подействовали, так, промелькнуло по лицу что-то, то ли боль зубная, то ли пренебрежение – не понять.

– И конь у вас, Михаил, тоже есть?

– А мне не надо. В училище ни к чему. Там выдадут.

– Нет, значит, коня, – купец задумчиво постучал пальчиками по столу, выбивая дробь. – Поди, и рубля у вас нет, – вздохнул господин Смирнов. – Папенька, небось, серебрушку-то зажал сыночку? Трудно тебе, Мишенька, придется в столице, там барышню пряником не удивишь.

– Чегой-то мой батенька мне денег зажал? – обиделся юноша, вспоминая горсть золотых монеток в кошельке расписном – подарок родителей. – Не было в роду Билых никогда ни жмотов, не жидов!

– Ой ли? – улыбнулся купец.

– Вот тебе крест, – Михайло осенил себя двуперстными пальцами.

– Из староверов, значит. А что, Михаил, любишь ли ты загадки?

– Да кто их не любит.

– Хорошо отгадываешь?

– Умею, – буркнул Михась, теряя интерес к беседе: зацепили его слова мещанина кацапа, и не знал, как поступить, и брата, как назло, не было рядом, некому подсказать.

– Так спускайся, задам тебе загадку. Отгадаешь – дам серебрушку, не отгадаешь – ты мне. Дорога дальняя, отчего бы не развлечь себя? Или батька наказ какой дал? – испугался вдруг господин Смирнов. – Тогда конечно, Михаил, лежи, не тревожься. Да и деньги целее будут.

– На то наказа мне не было! – огрызнулся Михась, проворно с полки спрыгивая. – Говорите загадку.

– Да то на внимательность больше загадка. Надо шарик угадать, в каком наперстке.

– Всего-то? – Михась снова расцвел в улыбке: ни на память, ни на зоркий глаз жалоб никогда не было. Предупредить ли об этом господина купца? Или проучить хитрого кацапа?

– Всего-то, – сказал господин Смирнов, быстро доставая из саквояжа стаканчики. Показал шарик, положил под стаканчик, крутанул их хитро. Но Михась улыбнулся, четко видя, под каким шарик, запомнил и глаз не спускал.

– Угадаешь, где шарик, получишь рубль, нет – мне.

– Ладно.

– Ложи на стол монетку! – купец и сам из карманчика жилета высунул первым серебрушку и положил ее перед стаканчиками. Михась себя дважды не упрашивал, дело было беспроигрышным, и он действительно выиграл. Только купец попросил свой рубль отыграть, а потом и два, и три. И все время проигрывал, а когда его племянник в купе вернулся, вздыхал уже горестно:

– Везучий казак попался. Так и обыграет меня до столицы полностью. Не на что будет мануфактуру закупать. Остановиться не могу. Что делать? Ума не приложу. Дашь ли ты мне отыграться, Михаил? Сколько там уже?

– Много, – посочувствовал племенник, видя горку монеток.

– Девять рублей, – важно сказал Михась и добавил благородно: – Конечно, дам отыграться.

– Ну, тогда отгадывай шарик! – сказал купец и хитро улыбнулся.

Микола быстро приближался к теплушке с конями, которая располагалась в середине состава. Остро пахнуло свежем сеном, знакомыми горными травками и цветами. Как самое ценное, кони охранялись сменным караулом.

Пока шагал и ждал окончание проверки документов, вспоминалось…

…Провожать Миколу вышла почти вся станица. Отец Иосиф отслужил молебен, окропив святой водой всех присутствующих, братьев и сопровождающих, арбу, в которой должны были добраться до Катеринодара, казаков и коней, запряженных в нее.

Иван Михайлович, одетый по-праздничному, сказал напутственную речь. Внезапно раздалось громкое ржание. В центр круга, где стояли все станичники, дед Трохим вывел оседланного коня, держа его крепко под уздцы.

– Так это же Курган! – вырвалось непроизвольно у Миколы.

– Правильно кумекаешь, односум, – с хитрецой в прищуренных глазах сказал дед Трохим. – Догадываешься, по какой причине он здесь?!

– Неужто… – начал было подъесаул, но дед Трохим, зная наперед его ответ, оборвал его:

– Так, Микола. Так. Подарок тебе от нашей станицы. Казак без коня что воин без ружья!

– Спаси Христос, господа старики. Спаси Христос и низкий вам поклон, дорогие станичники! – склонив голову и поклонившись на четыре стороны и отдельно старикам, ответил Микола.

– Добрый конь под тобой, Господь Бог над тобой, казак! Служи верой и правдой государю ампиратору нашему. Так служи, шоб о станице нашей Мартанской лишь добрые слова балакали! – напутствовал дед Трохим от лица стариков Миколу, передавая Кургана в его руки.

Билый, приняв узду, потрепал слегка коня по загривку, прижался к его мокрой морде, словно говоря: «Все, брат, теперь вместе службу нести будем». Курган мотнул тяжелой головой, фыркнул, перебирая губами, и закивал, будто соглашаясь со сказанным его новым хозяином.

На колокольне станичной церкви зазвонили. Пора было выдвигаться. Подъесаул еще раз склонил голову перед станичниками, повернулся лицом к церкви, истово осенил себя троекратно крестным знамением и, надев папаху, подвел Кургана к арбе. Привязав узду к краю арбы, он вновь потрепал с любовью по загривку коня и шепнул ему в ухо: «Я скоро». Конь, прядая ушами, опять закивал головой, мол, хорошо, сунул морду в копешку, уложенную в арбу, и захрумкал аппетитно душистым сеном.

Микола подошел к матери под благословение. Наталья Акинфеевна поцеловала склоненную голову старшего сына и трижды перекрестила. За Миколой под благословение подошел и Михась. Затем оба брата попрощались с отцом, троекратно обнявшись. Иван Михайлович незаметно смахнул скупую слезу, накатившую от волнения к глазу, и, сдерживая волнение, произнес: «С Богом, сынки! Ангела Хранителя в дорогу».

Микола подошел к Марфе, держащей на руках малого Димитрия, взял на руки сынишку, поднял на вытянутых руках и затем крепко прижал к себе. Обнял супругу. Та же, как ни старалась, не смогла сдержать слез. Утирая глаза платком, взяла из рук мужа сына и перекрестила правой рукой супруга.

Братья вновь поклонились на четыре стороны стоявшим по кругу станичникам и перекрестились, обратив взоры к церкви.

– Пора! – сказал Микола, тронув брата за руку. Повернувшись, оба подошли к арбе. В провожатые вызвались Василь Рудь и окончательно оправившийся от ранения Гамаюн. Новые серебристые погоны сотника отблескивали в солнечном луче на плечах черной черкески. Приказ о повышении казака в чине вышел сразу же после того, как о его подвиге узнали в штабе войска. Но бюрократические дела позволили доставить приказ в станицу лишь совсем недавно.

Микола сел рядом с Гамаюном, который взялся управлять арбой первым, а Михась расположился рядом с Василем чуть позади.

– Трогай! – скомандовал Микола. Гамаюн присвистнул и дернул поводья. Кони нехотя двинулись вперед, перебирая ногами. Курган, привязанный к краю арбы, вздрогнул от громкого свиста и покорно пошел вслед.

Колокольный звон висел над станицей и окрестностями, пока арба с казаками не выехала на шлях, ведущий к соседней станице, а там и к столице Кубанской области – Катеринодару. Дьякон перекрестился и хамылем скатился с колокольни. Завтра снова вставать с петухами, чтобы отзвонить к заутрене, стало быть отдохнуть требует и тело, и душа.

Арба с казаками благополучно въехала в местечко Горячий Ключ, основанное в одна тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, где и заночевали вчетвером, определив коней на конюшню. До завершения Кавказской войны на его месте располагалось адыгское селение Псыфаба, что на адыгейском языке означает «горячая вода». Расстояние от Горячего Ключа до самой столицы Кубанского казачьего края было почти таким же, как от Мартанской, не считая пары верст. Наутро, накормив коней, казаки выехали в сторону Катеринодара и к вечеру определились в постоялом дворе в версте от города. Всю дорогу не смолкала беседа меж Билым и Гамаюном. Говорили неустанно, как будто хотели наговориться на век вперед. За былые подвиги, за жизнь, за предков своих. За разговором и путь короче, да и душе радостно. Михась с Василем спустя время заскучали. Говорить было не о чем. Днем одолевало солнечное тепло, потоками изливаемое с прозрачного небосвода, к вечеру мошкара да комары не давали покоя. Мысли сходились у обоих в одном русле. Побыстрей бы добраться до цели. Михасю не терпелось вдохнуть столичной свободной жизни, а Василь все говорил об Аксинье Шелест, к которой намеревался заслать сватов к Покрову.

В последнюю ночь на постоялом дворе в предместье Катеринодара Микола с Гамаюном не сомкнули глаз. Спать не хотелось. Говорили по душам. Билый, на правах старшего по чину, все давал наставления сотнику о том, как лучше организовать дозорную службу в станице. Сотник соглашался и временами вставлял свои соображения и видение того, как защитить станицу в случае нападения.

Наутро, наскоро перекусив, казаки отправились к железнодорожному вокзалу, благополучно преодолев городовые посты. Купить два билета на поезд до Санкт-Петербурга не представляло особых трудностей. По предъявлении документов, доказывающих то, что обладатель сих направляется для прохождения службы в СЕИВК, билеты выдавались без промедления. Отведя Кургана к специальному «лошадиному» вагону, подъесаул Билый с братом Михасем отнесли свои вещи в спальный вагон, соответственно купленным билетам, и снова вышли на перрон. Прощание было недолгим. Крепко обнявшись с Гамаюном, Билый притянул к себе Василя и, хлопнув ему по спине, сказал:

– Гляди, шоб мне без происшествий! Знаешь, о чем я?

Рудь кивнул в ответ и ответил четким, уверенным голосом:

– Будьте покойны, господин подъесаул!

– Я пригляжу, – добавил с металлическими нотками в голосе сотник. – У меня не забалует!

Билый улыбнулся в ответ. Знал, что с Гамаюном шутки плохи. «В добрые руки оставляю сотню свою», – мелькнуло в голове Миколы.

– Все, братцы, пора нам. А вам с Богом до дому до хаты добраться! – командным голосом сказал Билый.

– И вам с Ангелом Хранителем в дорогу! – ответил сотник.

Погрузка лошадей закончилась. Паровоз, заполнив перрон белым, густым паром, дал гудок – сигнал к тому, что пассажирам необходимо занять свои места. Микола с братом поднялись по ступенькам в свой вагон. Через окно в тамбуре еще раз помахали в ответ стоящим на перроне Гамаюну и Рудю.

Паровоз вновь дал гудок, на этот раз более длинный, запыхтел, зафыркал и, скрепя металлическими колесами о рельсы, медленно тронулся с места.

Вот она дорога. И чем дальше от станицы, тем больше тянет домой. Билый спрятал документы, кивнул часовому и прошел в теплушку.

Не хотелось уходить от Кургана. Да и конь соскучился: фыркал, дышал шумно в лицо – застоялся, простора хотелось ему, полететь пулей над землей. Микола похлопал верного друга по крупу, прижался лицом к шее, пробормотал:

– Вот и проведал тебя. Не скучай! – поправил холщовую торбу с овсом и вышел стремительно из теплушки.

Паровоз ухнул, выпуская понизу белые клубы – готов к дороге дальней, – и Микола прибавил шагу, торопясь в свой вагон. В купе было непривычно тихо. Купец в пенсне так же газетку читал. А Михайло сидел рядом с ним, смотрел в одну точку, натянутый, как стрела.

Племянник господина Смирнова радушно улыбнулся, завидя подъесаула, прилизывая пробор на голове. Сразу оценив обстановку, Микола коротко кивнул брату, позволяя ему дать короткое объяснение.

– Я Кургана проиграл.

Суровое лицо Билого расцвело в приветливой улыбке. Реакция казачьего офицера на новость ошеломила Михайло. Он уже представлял, как брат войдет в купе, услышит известие и начнет всех рубать и первого его же и раскроит пополам. Но подъесаул, улыбаясь еще больше, сел напротив господина Смирнова и протянул, глядя купцу прямо в глаза:

– Да ты шо. Моего Кургана?

Реакция казака насторожила купцов. Старший сердито поджал губы и начал в который раз сворачивать газету. Пенсне его, носимое скорее для форса, чем по необходимости, сверкнуло, поймав лучик знойного южного солнца.

– Вашего коня, господин подъесаул. Совершенно точно. И ничего смешного в данной ситуации я не вижу. Долг платежом красен, вам ли не знать! Никто вашего брата насильно играть не тащил. Или, может быть, вы не дворянин? И не знаете, что такое честь?

– Дворянин, дворянин, – успокаивающе закачал головой казак, поднимая руки, словно сдаваясь, и отстраняясь немного назад, – и про честь слыхивал. Как без этого. А позвольте узнать, что еще проиграл мой брат?

– Да всё, – выпалил Михась, чуть приподнимаясь со своего места. Но Микола остановил его резким взмахом открытой ладони.

– И курень батькин? – спросил как бы у него, а сам глаз так и спускал с купца. Тот еще больше стушевался, но быстро взял себя в руки, скрываясь за маской величия и презрения к станичникам.

– Нам ваша мазанка ни к чему. Денег немного хлопчик проиграл и коня вашего. Вот и вся мелочь.

– Приятная мелочь: породистый конь и годовые деньги. – Микола дружески кивнул брату. – Или, может, что-то осталось?

– Да все! – снова подсказал Михайло, пытаясь встать со своего места. – Не знаю, как получилось. Я же выигрывал!

– Ой, да с кем не бывает, – делано протянул Микола, отмахиваясь от него. – Позвольте, господа, узнать: уж не в очко ли вы играли без меня?

– Не в очко, – протянул купец настороженно.

– Как жаль. Любимая игра моя.

Поезд тронулся, перрон потянулся. Какая-то дама под зонтиком кивнула Миколе, улыбаясь. Казак отдал поклон ей в ответ.

– Так если деньги есть, то можно и в очко! – подсказал племенник, дергаясь всем телом, предвкушая, видимо, жирный куш.

– Красотка, – протянул Билый, кивая на девушку за окном. – Деньги есть. Куда без них. – Подъесаул вынул из скрытого кармана плотную пачку ассигнаций. – Во что вы там играли? Давайте продолжим, господа.

– В угадайку! – подсказал с готовностью племяш, ему тоже казалось, что с казаком будут проблемы, но, видно, таких деревенских простофиль еще поискать надо.

– В угадайку? – нахмурился Микола, не понимая. – Это как?

– В наперстки. Игра новая, заморская. Честная до невозможности. Потому что простая.

– Это где шарик надо угадать? – догадался казачий офицер и широко приветливо улыбнулся.

– Ага, – обрадованно протянул племянник.

– Слышал о ней, но не играл, – признался, с нарочитым сожалением вздохнув, Билый.

– Так давайте, – чуть ли не подпрыгивая на месте от радости, поправив пенсне, сказал дядя. – Может, коня своего отыграете назад.

– Придется рискнуть и Кургана и брата деньги вернуть, – сказал печально Микола. – Какой же я казак без коня? Уж лучше бы мне руки и ноги оторвало! И то потеря не такая была бы.

– Прости, братка, – прошептал Михась.

– Бог простит. Да и тебе как-то жить надо. Вот тут… – Билый принялся усердно слюнявить купюры, считая. Купцы завороженно смотрели на деньги. – …Полтораста рублей. Достаточно ли, чтобы отыграть долг? – Казак прищурился и посмотрел на старшего Смирнова. Тот медленно кивнул, продолжая не сводить взгляда с банкнот в зажатом жилистом кулаке подъесаула.

– Достаточно.

– Так крути.

Микола разжал кулак, и купюры веером медленно легли на стол. Господин Смирнов впервые за долгое время улыбнулся и притронулся к наперсткам. Показал, под которым лежит белый шарик. Племянник-приказчик его шумно выдохнул и приблизился к столу. Казак покосился на него. Михась старательно вытягивал шею, глядя сверху на действие, волнуясь – на щеках пятном выступил красный румянец, – до конца не понимая, что происходит, но чувствуя надвигающуюся катастрофу. Господин Смирнов виртуозно стал переставлять деревянные стаканчики и очень удивился, когда краем глаза заметил, что только двое смотрят за его быстрыми манипуляциями, а казак, продолжая улыбаться, не сводит с него глаз.

Руки замерли на столе.

– Отгадывайте. Где шарик?

Племянник Смирнова придвинулся еще ближе и засопел.

– Отодвинься, – попросил у него ласково Микола.

– Зачем? – не понял тот.

– Да надо, – протянул казак и внезапно резким движением выдернул из богатых ножен кинжал и, не замедляясь ни на секунду, с размаху пригвоздил руку господина Смирнова к столу. Купец, дико закричав, дернулся, разжимая пальцы. Выпущенный шарик покатился, прыгая, по столу.

– Да вот он, – радостно вскричал подъесаул.

– Сука, зарежу! – закричал фальцетом племянник и выдернул из кармана приличный складной нож. Михась повис у него сразу на руке, не давая раскрыть. Спесь господина Смирнова разом прошла, он уже другой рукой вытащил из саквояжа револьвер и выстрелил почти в упор в казака.

– Микола!

Грохнул выстрел, глуша всех в купе, и никто уже не слышал звона разбитого стекла. Ветерок вихрем влетел в замкнутое помещение. И заметался среди мечущихся фигур. А когда вылетал, то забрал с собой не только пороховые газы, но, конечно не без помощи подъесаула Билого, и племянника господина Смирнова. Проходящий поезд смел вылетевшую фигуру, унося вперед и бросая под колеса.

– Вот так, – пробормотал Микола, засовывая чужой револьвер за ремень. Посмотрел на купца, обмякшей тушкой прислонившегося к стеночке, и, сняв папаху, вытер пот.

Потом мельком глянул на ошарашенного брата.

– Упрел трошки, – подмигнул подъесаул брату. – Испугался?

– Ни.

– Правильно говорить «нет». В столицу же едем, братик. – И усмехнулся. – У паршивца револьвер добрый, а вот рука слабая, дрогнула.

В коридоре раздалась неистовая трель свистка. Билый, вспомнив, резким движением вытащил кинжал из пригвожденной руки, отер его о дорогой костюм – купец даже не пришел в себя. Из раны запульсировала алая струйка. «Всего-то раз ударил!» – удивился Микола и сказал брату:

– Вяжи. Сейчас появятся.

– Кто? – ошеломленно спросил Михась.

– Да, – подъесаул задумался, – все. Да и рану нужно чем-то зажать, а то сдохнет от кровопотери.

В дверь купе осторожно постучали. Братья уже справились и расселись по местам.

– Да-да, – откликнулся Билый.

Дверь осторожно приоткрылась, и в узкую щелочку заглянул человек в форменной фуражке. Не считая разбитого окна и лежащего на полу связанного пассажира, он также увидел чрезвычайно спокойно сидящих друг напротив друга казаков. Младший счастливо улыбнулся. Старший пригладил короткую бороду.

– Всё ли в порядке у вас, господа казаки?

– В полном, – подтвердил казачий офицер.

– До станции доедем без происшествий? Больше стрельбы не будет?

– Конечно, не будет, – подтвердил подъесаул.

– А там что?

– А там полиция. – Проводник решился и открыл дверь. – Может, господа чего-то желают?

– А можно, – начал Михась и затаил дыхание, – чая с лимоном?

– Сию минуту, – важно сказал проводник и поклонился.

Глава 3

Поезд медленно втянулся в вокзал, и на перроне заликовали люди, заволновались, замахали цветами, и неожиданно грянули медные тарелки и лихо забухал барабан, поддерживаемый оркестровыми трубами – кого-то очень важного встречали из первого класса.

Из купейных вагонов восторженно махали в ответ – пассажиры и встречающие радовались концу разлуки и встрече с близкими. Началась суета, люди заволновались, устремляясь в разные стороны, как обычно, не угадав с местами остановки нужных вагонов. Замелькали зонтики, перья на шляпках, улыбки на радостных лицах.

Лишь только в одном купе вместо окна была вставлена свежая некрашеная фанера. Люди косились, пробегая мимо этого места. Но особо не останавливались и не задерживались. Потому что серым островком на перроне среди всеобщего ликования и радужного солнца замерли глыбами городовые среднего оклада – три младших унтер-офицера: молодцы как на подбор, даже шинели трескаются на двухметровых фигурах, и на лицах строгих румянец такой, что туберкулез боится подойти. Возглавлял витязей титулярный советник, спесивый, резкий, худощавый господин, доходивший своим помощникам едва до груди. Выглядели очень настороженными и чересчур хмурыми в этом море всеобщей радости. Вот титулярный советник еще раз глянул на часы, потом на фанерное окно купе, которое точно остановилось напротив него, захлопнул крышку именных серебряных часов с благодарственной надписью от самого императора и решительным шагом направился к открывающемуся тамбуру. Зеленая дверь пронзительно заскрипела на несмазанных петлях, готовая впустить в себя полицейских.

Михась, который, проковыряв дырочку в фанере, видел движение на перроне и «настоящих» городовых в таком в большом скоплении, восхищенно воскликнул:

– Столица! А глянь, сколько золота вокруг, какая лепнина на столбах. Они что, мраморные? И что? Никто не ворует? Ой, красота. А кони где? Почему на перроне коней нет?! Господи, а барышни какие чистенькие да беленькие. Нам не пора выходить?!

Микола покосился на брата. Покачал головой. Парня переполняли эмоции.

– Вы не знаете, с кем связались! – процедил связанный купец на полу. Был он слаб от потери крови, но ядовит. – Вырежем вас и всю вашу станицу! Мамку, папку – всех! Кто там есть! Ответите за каждую каплю моей крови! За племенника моего любимого! Бугаи!!!

Подъесаул спокойно положил ногу, обутую в хороший добротный сапог, на лицо господина, слегка надавил, глянул на черный глянец кожи, удовлетворенно кивнул и под затихающий визг неудачливого крупье сказал:

– Ворота в столицу. Теперь, Михась, только держись. И обвыкайся быстрее.

– Да я же не в конец дурной, братка! Ты же меня знаешь! Не сумневайся! Не подведу!

Старший Билый покивал головой, думая о чем-то своем; вздохнув, сказал:

– Я не всегда смогу быть рядом. За многие действия тебе самому придется нести ответ. Будь осторожен. Следи за словами. В обиду себя не давай, но и промолчи лишний раз.

– С чего бы мне молчать? – обиделся младший брат. – Мы из Билых! Мы никогда не молчим!

– С того, – подъесаул снова вздохнул, – что молод ты больно и горяч. Да и по-русски говоришь через слово. Кумекаешь? Пока не избавишься от словечек, рта не раскрывай: не дозволяй смеяться над собой лишний раз.

– Всегда думал, что я по-русски говорю, – буркнул Михась, задумываясь на миг и, казалось, пораженный в самое сердце.

Микола не успел ответить – в дверь робко постучали.

– Да-да. Открыто.

Дверь резко распахнулась. В проеме стояли дюжие городовые. Чуть отодвинув одного в сторону, в купе протиснулся верткий титулярный советник. Билый покосился на серебристые узкие погоны полицейского и небрежно кивнул, поднимаясь и вскидывая руку к папахе.

– Подъесаул Билый. Честь имею!

– Титулярный советник Травкин! – вяло откозырял в ответ представитель закона. – Что тут у вас, господа казаки, произошло? Приготовьте документы для осмотра и, будьте так любезны, – полицейский слегка поморщился, – уберите ногу с лица господина…

– Извольте! – вяло ответил Билый, нехотя выполняя команду, и, усмехнувшись, подсказал: – Господина Смирнова.

«Чтобы москаль, пусть даже и в чине титулярного советника, командовал казаком! – возмутился про себя Билый. – Не было и не бывать такому!»

– Ну-ка, ну-ка, – титулярный советник присел возле извивающегося тела; купец старательно отворачивался от полицейских, словно это его могло спасти.

– Ба! – радостно воскликнул господин Травкин, распрямляясь. Теперь он сам на себя не походил: расцвел, с лица сползла маска стража порядка, очеловечился. Премилейшим человеком оказался. Билый подивился такой резкой перемене.

– Ба? – переспросил у него Микола и нахмурился. Иногда русский ему казался чудовищным языком и непонятным. Лучше бы на французский перешли. На лице его читался вопрос: «Что значит “ба”? Ба – бабушка, барин или баламут? А может, базар?! Типа развели тут базар, понимаешь ли, господа казаки». Непонятно.

– Знакомец мой.

– Ваш? – младший Билый отшатнулся. Новость ему не понравилась.

– Это Валя Сочинский! Мы за ним год гоняемся. Как же он так обломился на казаках-то?! Давайте скорее рассказывайте, что у вас произошло!

Подъесаула не надо было упрашивать дважды. Поездка с таким неприятным соседом, ему, признаться, надоела. И, не затягивая, он скоро описал, что произошло.

– Я пока допрашивать его стану, попрошу вас выйти на перрон и покурить. Дело не терпит отсрочки! Дорога каждая минута!

– Я не курю! – вставился наивно Михась.

Титулярный советник натянуто ему улыбнулся. Маска стража порядка снова стала на него налезать.

– Пошли, – подхватив брата под локоток, сказал Микола. – Только не задерживайте нас по времени долго. Служба.

– Это уж как придется, господин подъесаул. Как придется. – Господин Травкин развел руками. – У всех служба.

На перроне люди сновали, обтекая со всех сторон. По привычке всматриваясь в каждого, Микола подмечал чужие характерные движения, запахи, обрывки фраз. Пальцы крутили в руках папироску.

Михась поморщился.

– Что? – подъесаул кивнул ему, не понимая.

– Не люблю, когда ты куришь. Вонища! Как так можно?!

– Они легкие, – отмахнулся Билый. – То ли дело моя люлька была! Вот там самосад так самосад. Как затянешься, – начал Микола, поднося к папироске зажатую в губах зажженную спичку. Время остановилось. Глаза не смотрели на огонек. Глаза щупали толпу дальше, человека за человеком. Что показалось знакомым? Чье очертание так напрягло мозг и послало тревожный сигнал? Микола не чувствовал опасности, но резко осознал, как учащенно забилось сердце. «Ба, знакомец?» – подумал он на столичный манер. Но кто? Кто?

Внезапно глаза из толпы выхватили высокого статного господина в белой шляпе и таком же щегольском костюме. Характерно чуть прихрамывая, он поставленным офицерским четким шагом резко уходил с перрона и вот-вот должен был скрыться в глубине здания. «Суздалев?! Граф Суздалев?! Ваня?!» – в душе у Миколы что-то дрогнуло, и он пошатнулся, обжигаясь об огонек спички. Пришел в себя, затушил спичку, спрятал папироску в портсигар.

– Ну и добре! – воскликнул Михась.

Микола покосился на брата и ничего не ответил. Ничего «доброго» Билый в ситуации не увидел. Появление Суздалева на перроне могло быть чем угодно. Был Ваня охоч до юбок и ни одну не пропускал. Может, кого собирался встретить, но не удалось? Вот и расстроился и быстро исчез! Но странно как-то. Слишком быстро. И успел ли он среди этой толпы разглядеть Билого? Вряд ли.

Микола вздохнул. Своенравный граф отличался непростым характером еще в Плевне, где им вместе удалось поучаствовать в войне. Капризный и бестолковый, лез первым под пули, но был чистым и белым душой. «Кресты офицерам!» – кричал, когда перепьет шампанского, и этим все сказано. Зато солдаты его любили. Жаль их. Да его все любили. Такого не любить – грех. Такого друга Билый за всю жизнь больше не встречал. Интересно, как судьба сложилась? К Георгию тогда поручик был представлен за смелость и отвагу, сильно отличилась его батарея. А вот удалось ли получить?

Пронзительный гудок паровоза, невольно затянувшееся молчание. Микола посмотрел на брата, тот озорно скалился двум молоденьким гимназисткам, девушки прыскали со смеху, обмахиваясь веерами, и хитро поглядывали на молодого казака. И Михась старался как мог: раздулся петушком, того и гляди запоет.

А вот папенька девиц, напротив, был не рад. Уже начинал сопеть пухленькой свинкой и вытирать обильный пот из-под соломенного котелка.

Спас положение появившийся в тамбуре вагона титулярный советник Травник. Он помахал рукой казакам, привлекая внимание, и, ловко спрыгнув с подножки, направился к ним.

– Господин полицейский, – деловым голосом обратился к служителю закона старший из Билых, – если у вас более нет вопросов, разрешите откланяться. Нас с братом действительно ждут важные дела.

– Мне бы только пирожки забрать, – быстро вставился Михась, вспоминая об остатках маминой снеди. Его слова офицеры пропустили мимо ушей.

– Разумеется, господин подъесаул, – сказал господин Травкин. – Я закончил допрос Валюши Сочинского. Забираем в околоток. Будем там раскалывать! Молчит сердечный! Но у нас и не такие заговаривали. Оставьте свои координаты. Вдруг возникнут еще вопросы.

– Непременно, – живо ответил Микола. – Меня можно будет найти в офицерском собрании или непосредственно в здании офицерского общежития Собственного Его Императорского Величества Конвоя.

– Однако, – с легким удивлением в голосе произнес полицейский. – Ну, а вас, молодой человек, как можно будет отыскать в сем огромном городе?

– Николаевское юнкерское училище, – четко отрапортовал младший из Билых с таким гордым видом, что, казалось, он ехал не поступать в училище, а наоборот – закончив его и получив чин прапорщика, отбывал по месту службы.

– Что ж, – неизвестно чему улыбнувшись, скрестив пальцы и выпрямив руки, сказал полицейский. – Похвально. Похвально. Честь имею, господа. Не смею боле задерживать. Мы с вами еще должны встретиться. Но в более дружеской обстановке.

– Зачем это?

– За поимку Сочинского положено два червонца золотом, я также составлю рапорты по месту вашей службы с благодарностью от уголовного сыска. Честь имею!

– Честь имею, – вторил Микола, наклонив голову в ответ.

– С Богом, – выпалил Михась, от волнения забыв, что он не в станице. И, спохватившись, добавил, щелкнув задниками ичиг: – Честь имею.

Городовые вывели задержанного из вагона. Один передал вещи казакам. «Купец» щурился на солнце и зорко осматривал толпу, выискивая кого-то. Такое не укрылось от наблюдательного Миколы. «Может, племянника своего ищет? Так вылетел молодчик в окно пулей и, кажись, угодил сразу под проходящий поезд. Тут без вариантов!»

Городовой дернул «господина Смирнова» за рукав, приставил к его носу свой огромный пудовый кулак и пригрозил:

– Будешь канделябры выписывать, угощу так, что не возрадуешься!

Сочинский, будучи не робкого десятка и видавши на своем веку многое, снисходительно улыбнулся, всем видом показывая, что пешка королю не указ.

– Михась, здесь обожди, я насчет Кургана схожу. Выясню, когда коней отправлять будут, – обратился к стоящему в изумлении брату Микола.

– Шо? – ответил тот пространственно, рассматривая здание вокзала, барышень, разгуливающих в ожидании поезда под сенью солнечных зонтиков, грузчиков, пробегающих на полусогнутых ногах и кричащих с акцентом по-русски: «Пагажь!»

– Ты бросишь шокать?! – в сердцах вскрикнул старший брат. – Мы в столице. Тебе через день с преподавателями училища общаться, а ты все никак не отвыкнешь!

– Господин подъесаул, – раздался внезапно четкий голос. Перед Миколой как будто ниоткуда выросла фигура урядника, одетого в синюю черкеску и алый бешмет – повседневную форму казаков Собственного Его Императорского Величества Конвоя. Урядник стоял навытяжку, приложив руку к папахе.

– Урядник Суслов, посланный встретить вас и сопроводить до офицерского общежития.

Билый выпрямился и тоже отдал честь:

– Вольно, урядник. Что ж, встречайте и сопровождайте, раз послали.

В иной ситуации Микола поздоровкался бы с казаком по-братски, как и подобает казакам, как и заведено среди кубанских (черноморских) казаков, а судя по фамилии и фенотипу, урядник был «из своих». Но воинская субординация требовала неукоснительного соблюдения устава.

– Да, – добавил Билый. – Конь мой в лошадином вагоне, и брата нужно проводить до юнкерского училища. Он впервые в столице.

– Не извольте беспокоиться, господин подъесаул, – отрапортовал Суслов. – О коне позаботятся. Доставят по назначению. А брата вашего доставим в лучшем виде!

Микола слегка улыбнулся на это «в лучшем виде». Вспомнился случай в купе. «Уж куда лучше», – подумал мимолетно, а вслух спросил, смотря на стоявшего во фрунт урядника:

– Как звать-то тебя?

Тот, понимая, что офицер спрашивает, чтобы снять напряжение ситуации, слегка расслабил ноги, что не могло ускользнуть от глаз опытного разведчика-пластуна, и, смутившись, ответил:

– Николаем, ваше благородие.

– Стало быть, тезки, – почти по-отцовски заметил Билый, хотя урядник был всего-то лет на пяток младше. – А станицы какой будешь рожак?

Несведущему человеку был бы не понятен сей разговор, но для казаков это было традицией. Знать свой род и станицу предков было делом чести каждого, кто был рожден казаком.

– Суздальской станицы род наш ведется, господин подъесаул, – уверенно ответил урядник.

– Надо же, – удивленно ответил Микола. – Так мы еще и односумы почти. Слышь, Михась? Суздальской станицы урядник.

– Так то ж верстах в десяти от нашей Мартанской, – воскликнул младший Билый.

Урядник светился от радости. Встретить казаков с соседней станицы – все одно что побратима.

– Ну, Николай Суслов, – переходя на более строгий тон, сказал подъесаул, – сопровождай до пункта назначения. Только брата сначала определим.

Урядник мельком глянул на часы, висевшие у входа в здание вокзала. Те показывали без семи минут час пополудни. «Успеем в аккурат», – подумал он и указал рукой в сторону, где стояла двуколка:

– Прошу!

Разместившись поудобнее, насколько это позволяла повозка, братья переглянулись. Предстояла разлука. У каждого из них начиналась своя жизнь, полная новых переживаний и приключений. Никто из братьев не знал, да и не мог знать, насколько закрутит в ближайшем будущем водоворот событий эти две казачьи судьбы и куда этот водоворот выведет.

А пока кони, запряженные в повозку, мерно отбивали по булыжным улицам дробь копытами, везя своих седоков каждого к его цели путешествия.

Погоды в столице в это время года стояли замечательные. Солнце щедро насыщало воздух своими лучами. То тут, то там встречались прогуливающиеся по улице барышни, в пышных платьях и таких же пышных шляпах. Сопровождавшие их кавалеры были непременно одеты или в военные офицерские мундиры, или в костюмы, диковинные для взгляда молодого казака, вырвавшегося из провинциальной станицы. Михась смотрел не отрываясь и на людей, и на пробегающие мимо здания, и не мог наглядеться. Все ему казалось новым. Столичная жизнь все глубже завораживала его молодую душу. Все меньше ему хотелось думать о станице, где остались близкие и родные ему люди. «Вот она настоящая жизнь!» – мелькало в голове, бередя разум.

Старший же из Билых, в отличие от брата, предался воспоминаниям недалекого прошлого. Когда сам таким же неопытным, не знавшим ничего о жизни в огромном, как Санкт-Петербург, городе пешком добирался до здания того же Николаевского кавалерийского училища. И как уже через год, вкусив сполна прелестей столицы, он тосковал по родным плавням, реке Марте и бесконечному степному простору.

Глава 4

Двуколка свернула на Малый Измайловский проспект и, проехав квартал, остановилась у двустворчатых металлических ворот.

– Прибыли, господин подъесаул, – доложил урядник.

– Уже? – Михась очнулся и, кажется, только сейчас закрыл рот, прекращая созерцать величественную красоту.

– Вижу. Благодарю, – суховато ответил Билый. И, повернув голову к брату, спросил: – Нравится столица?

– Тут дворцы и дома бесконечные! Конечно, нравится. Рай, да и только.

Урядник кашлянул, скрывая улыбку. Билый снова посмотрел на младшего брата, смотрящего восторженным взглядом на свою будущую альма-матер. Затем перевел взгляд на здание училища. Нашел окно на втором этаже, где располагались учебные классы. Вновь накатили воспоминания.

В Николаевское кавалерийское училище принимались наиболее успешные выпускники кадетских корпусов: необходимо было иметь не менее девять баллов по наукам и восемь баллов за поведение. Михась к наукам был способен, и балл по знаниям в Катеринодарском кадетском корпусе, который он окончил прошлым летом, у него всегда был не ниже десяти. Но вот поведение у молодого казака выше восьмерки не вытягивало. Оставалось надеяться, что знания все же возьмут свое.

В Николаевском кавалерийском училище готовили офицеров как для регулярной кавалерии, так и для казачьих войск. В соответствии с этим юнкера делились на эскадрон и сотню: двести пятьдесят юнкеров в эскадроне, сто двадцать – в казачьей сотне. В эту сотню и должен был попасть Михаил Билый, конечно, если проходной балл будет соответствовать. Продолжительность обучения – два года. По окончании обучения юнкера выпускались корнетами в кавалерию. Курс обучения был двухгодичным, и его конечной целью была подготовка выпускников к полковой службе. Основными учебными предметами были тактика, военное дело, топография, управление, артиллерия, фортификация, право, гигиена и черчение, из общеобразовательных предметов преподавались Закон Божий, русский, французский и немецкий языки, математика, механика, физика, химия, история, экономика, государствоведение и психология. Существовала возможность сдать офицерские экзамены экстерном.

«У меня вышло, надеюсь, что и у брата получится», – подумал Микола, снова вспомнив об экзамене, который он сдал наряду с другими тремя однокурсниками раньше положенного срока.

– Все, Михаил, – впервые он назвал брата по-русски. – Вот здесь и пройдут следующие два года твоей жизни.

– Как?! – удивленно воскликнул младший. – А ты меня разве не проводишь?!

Урядник улыбнулся в кулак. Микола сделал вид, что не заметил.

– Пойми, Михаил, здесь так не принято, – голос Билого звучал по-отечески строго, но в то же время с нотками любви к младшему брату. – Это уже твой жизненный путь, который ты должен осилить сам, иначе с первых дней попадешь под насмешки сокурсников, и тогда пиши пропало.

Михась, нахмурившись, взял свои вещи и спрыгнул на землю.

– Подожди! – остановил его Микола. Ловко соскочив с повозки, он подошел к брату, крепко обнял его и так, чтобы было слышно лишь им обоим, сказал: – Не надувай губы. Сам поймешь потом, о чем я. И не забывай никогда: ты – КАЗАК.

Михась бросил вещи на землю, крепко обнял брата и похлопал по спине.

– Все, дорогой, тебе пора. – Микола, как бы ни хотелось постоять еще так, отстранил руками младшего брата, кивнув головой на ворота. – Представишься дежурному, он проводит.

Михась отворил калитку и вошел на территорию училища. Стоявший на посту, судя по всему, из учащихся второго года, проверил документы и, рассказав, как найти дежурного офицера, указал на центральный вход в здание.

– Я буду навещать, – крикнул Микола, когда калитка за младшим братом закрылась.

Он перекрестил вслед младшого, с минуту постоял, пока тот не войдет в здание училища, и, вскочив ловко в двуколку, распорядился по-свойски:

– Ну что, тезка, вперед, к цели!

Основным ядром Собственного Его Императорского Величества Конвоя были казаки Терского и Кубанского казачьих войск. Помимо казаков в Конвое также служили черкесы, ногайцы, ставропольские туркмены, другие горцы-мусульмане Кавказа.

Официальной датой основания Конвоя считается восемнадцатое мая одна тысяча восемьсот одиннадцатого года. Семнадцатого октября одна тысяча восемьсот тринадцатого года в битве при Лейпциге лейб-гвардии Казачий полк спас Александра I от плена, разметав в тяжелейшем бою кирасир Наполеона Бонапарта. Этот подвиг положил начало Собственному Его Императорского Величества Конвою. Черноморская сотня лейб-гвардии Казачьего полка послужила ядром будущего Конвоя.

Восемнадцатого мая одна тысяча восемьсот одиннадцатого года была сформирована лейб-гвардии Черноморская казачья сотня под командованием полковника А. Ф. Бурсака, в составе: штаб-офицер один, обер-офицеров три, урядников четырнадцать, казаков сто, лошадей строевых сто восемнадцать, столько же «подъемных».

В шестидесятых годах девятнадцатого столетия лейб-гвардии Кавказский эскадрон Конвоя был объединен с Черноморским дивизионом в лейб-гвардии 1-ю, 2-ю и 3-ю Кавказские казачьи эскадроны Собственного Его Величества Конвоя. Причем в каждом эскадроне назначено было быть двум третям кубанцев и одной трети терцев. Казачьи эскадроны формировались отдельно каждый из своего войска, и именовали их: Собственного Его Величества Конвоя лейб-гвардии 1-й и 2-й Кавказские Кубанские казачьи эскадроны и лейб-гвардии Кавказский Терский казачий эскадрон. Для комплектования Конвоя существовали особые правила: офицеры и казаки в него не назначались, а выбирались. Офицеры – из строевых частей, а казаки – из всех станиц Кубанского и Терского войск.

Именно по этой причине для подъесаула Билого стала полной неожиданностью весть о том, что он удостоился чести быть выбранным для прохождения службы в Конвое. Распоряжение вышестоящего начальства из Атаманского правления играло большую роль, но, по уставу, необходимо было заручиться поддержкой и согласием станичных стариков. И если старики были против выдвинутой правлением кандидатуры, то казаку отказывали. В случае с Билым комар носа не подточил. Старики, знавшие Миколу с малых лет, единогласно поддержали предложение атамана Кубанского войска о направлении подъесаула Николая Ивановича Билого для прохождения службы в СЕИВК.

Двуколка, подпрыгнув на булыжной мостовой, остановилась у белого здания, построенного в псевдорусском стиле. Это был дом Офицерского корпуса Его Императорского Величества Конвоя.

Подъесаул Билый ловко выскочил из повозки и осмотрел себя с ног до головы. Предстояло общение с непосредственным начальством, и необходимо было с первых минут показать себя образцовым офицером. Новая черкеска сидела на сбитой фигуре казака безупречно. Газыри отливали серебром в лучах полуденного солнца. Папаху, сшитую специально по столичным лекалам, как и полагается, Билый слегка сдвинул набок. Посмотрел на ичиги и слегка скривился. Достал из походной сумки ветошь. Через минуту довольный результатом подъесаул Билый был готов предстать пред очи командира.

Дежурный офицер проверил его документы и, убедившись, что они в порядке, попросил обождать. Микола не стал задавать лишних вопросов, боясь показаться нетерпеливым. «Обождать так обождать. Наше дело нехитрое», – сказал он сам себе и осмотрелся вокруг. Только теперь он заметил, что у главного входа стоит большая карета, запряженная восьмеркой лошадей. На козлах сидел недюжинного роста казак с окладистой черной бородой. На нем была черкеска алого цвета, папаха из черного барашка прикрывала бритую голову. Лошади время от времени покачивали головами и били копытами в нетерпении. На что казак незлобно осаживал их. Карета, инкрустированная по бокам золотом, словно горела под лучами солнца. Особенно выделялись царские вензеля, расположенные на дверцах. «Неужто сам император!» – задал немой вопрос подъесаул, глядя на дежурного офицера. Тот так же молча ответил легким кивком головы.

Микола еще раз направил свой взгляд в сторону, где стояла карета. Двери центрального входа отворились, и из здания вышли четыре казака, одетые так же, как и тот, что сидел на козлах. Казаки, образовав небольшой коридор, встали во фрунт и приставили ладони к папахам. Через минуту из дверного проема показалась фигура человека довольно высокого роста, одетого в повседневный мундир офицера Измайловского полка. Дежурный офицер, стоявший рядом с Миколой, вытянулся в струнку. Билый, заметив это, моментально опустил походную сумку на землю и замер по стойке смирно. «Да это же сам император Александр III! – Мысль молнией пронеслась в голове, и застучало бешеной пульсацией в висках. – Первый день в столице, и такая удача. Станичникам расскажи, не поверят». Видимо, на лице подъесаула проступила радостная улыбка от увиденного, так как стоявший рядом с ним офицер, глядя на него, слегка нахмурил брови. Билый подтянулся и стал серьезным.

Император бросил мимолетный взгляд в сторону, где стоял подъесаул с дежурным, и не торопясь впрыгнул в открытую одним из казаков дверь кареты. Конвойцы, оседлав своих коней, стоявших чуть поодаль, заняли места по сторонам кареты. Та, качнувшись на рессорах, сорвалась с места и через мгновение скрылась из виду.

– Прошу, господин подъесаул, вас ожидают, – прозвучал голос дежурного офицера.

Билый отдал честь офицеру и, взяв свою сумку, направился к центральному входу.

В парадной ему снова пришлось предъявить документы. На сей раз часовой более усердно рассматривал то, что было написано на листе бумаге, скрепленной войсковой печатью.

– Вам необходимо подняться на второй этаж, далее по коридору налево. Господин полковник вас ожидает, – четко, без запинки ответил часовой.

Билый быстро поднялся по лестнице и, пройдя по коридору, оказался у двери, на которой висела табличка: «Командир флигель-адъютант, полковник Ивашкин-Потапов Модест Александрович».

Еще раз бросив беглый взгляд на себя, Билый убедился, что все в порядке с внешним видом, снял папаху, негромко откашлялся и постучал в дверь.

– Войдите, – раздалось в ответ.

Микола отворил дверь и четким, чеканным голосом доложил:

– Господин полковник, подъесаул Билый прибыл в ваше распоряжение!

Полковник Ивашкин-Потапов повернулся к вошедшему, бегло осмотрел его с ног до головы и, видимо довольный тем, что увидел, подал руку:

– Что ж, Николай Иванович, слухами земля полнится. О ваших подвигах известно и в наших кругах. Похвально. Добрый офицер всегда находка.

Подъесаул от смущения не смог сразу справиться с волнением и, чтобы не поддаться искушению оценки его подвигов высоким начальством, приложил ладонь к виску и громко ответил:

– Рад стараться, господин полковник!

– Ну, ну, Николай Иванович, мы с вами не на параде, – охладил пыл подъесаула Билого полковник. – А что касаемо стараний, то здесь я с вами соглашусь. От нас, конвойцев, стараний требуется вдвойне, ибо ценность немалую – самого императора охраняем. Образно – золото империи, если хотите.

Выждав положенную в такие моменты паузу, Модест Александрович добавил, как бы между прочим:

– Кстати, вы, конечно, знаете, что император наш Александр Третий является шефом первого, второго и третьего Кавказских Казачьих эскадронов. А вы, насколько я осведомлен, направляетесь как раз во второй эскадрон. Будете служить под началом есаула Лотиева. Он и введет вас в курс дела. Все, что необходимо, получите у него. Как говорится, с Божией помощью. Не смею больше задерживать.

Подъесаул повернулся через левое плечо, щелкнул задниками ичиг и, чеканя шаг, вышел вон. «Орел, – оценил посетителя полковник. – На таких вот казаках и держится Русь-матушка».

Знакомство с есаулом Лотиевым прошло в теплой, почти дружественной обстановке. Тот оказался родом с самого Катеринодара. «Кубанский казак с примесью осетинской крови», – объяснил свою не совсем казачью фамилию есаул.

Сразу договорились в неофициальной обстановке обращаться друг к другу на «ты».

– На «вы» мы всегда успеем, – усмехнувшись своей белозубой улыбкой, сказал Лотиев.

– Нет, лучше уж на «ты», – улыбнувшись, ответил Билый, зная, конечно же, о том, что на «вы» казаки обращались обычно в двух случаях: к незнакомым людям и врагам.

– Ну что, Николай Иванович, осваивайся, желательно побыстрей, – по-приятельски сказал есаул, когда прощался с Билым. – После еще побеседуем, а сейчас, извини, служба.

Есаул надел папаху, сдвинул ее слегка набок и направился к выходу из комнаты Миколы. На пороге остановился, обернулся и произнес:

– Императорский конвой, в том числе и наш, казачий, во все времена отличался высоким искусством джигитовки. Казаки с горцами постоянно соревновались в меткости стрельбы на полном скаку, почти все могли при резком карьере схватить с земли платок, скакать стоя на седле и на скаку пролезать под брюхом лошади. Насколько я знаю, ты в джигитовке хорош. Неплохо будет, если покажешь. что умеешь. Это у нас уважают. Да, получи все необходимое по форме, сам знаешь где. Я распорядился. Честь имею!

– Честь имею! – эхом отозвался Билый.

Форма и вооружение кубанцев и терцев Конвоя были установлены по образцу гвардейских линейных казаков. А именно: парадный мундир – алая черкеска при белом бешмете, вицмундир – синяя черкеска при алом бешмете. Шапка (папаха) – черного барашка, с алым верхом, обшитым кавказским серебряным галуном с золотой полоской. Черкески – парадный мундир алый и вицмундир синий, обшитые кругом по борту, вокруг карманов и обшлагов на рукавах серебряным галуном. Напатронники зеленого бархата с подбоем из красного сафьяна, обшитые широким галуном кругом и внизу, в два ряда; кроме того, внизу напатронников вшит серебряный с черным шелком шнурок. Патронов шестнадцать, по восемь с каждой стороны груди, черного дерева, в оправе – с одной стороны из белой кости, с другой – серебряной с чернью и цепочками. Шаровары – синие с широким серебряным лампасом, обшивкой карманов и внизу узким серебряным басоном. Пояс – красного сафьяна, обшитый серебряным галуном в два ряда. К поясу серебряный с чернью набор в девять штук. Портупея для шашки черной шелковой тесьмы. На пистолете чехол алого сукна и внизу, на дуле, черного сафьяна; по швам обшитый кавказским галуном.

Все это подъесаул Билый получил на следующий день, как и комнату в доме офицеров. А через два дня ему посчастливилось получить первое задание – развод караула во внутренних покоях императорского дворца. У кабинета государя стояли всегда лишь унтер-офицер и два казака. И только во время приемов и балов в подъезд царя назначались из конвоя «для снятия пальто» семь нижних чинов. Ведя караул для смены по длинному коридору к кабинету государя, подъесаул Билый подметил, что все во внутренних покоях, куда бы ни бросил он взгляд, светилось богатством и роскошью, даже ручки на дверях были отделаны золотом. Все блестело и золотилось в этом дворце. Вспомнились слова Марфы в последнюю их прогулку к реке Марте: «Все блестит, как золото!»

«Да, Марфушка, – подумал про себя подъесаул. – Золото империи еще ярче блестит. Как ты там без меня, драголюба?»

Сменив караул и расположившись на отдых, Билый задумался. Руки его крутили папироску, но курить не хотелось. «Надо бросать! Который уже раз? Как в поход иду, так и бросаю. Стоп. А я в походе?»

Мысли лезли одна на другую: «Золото, золото. Эх, рвануть бы после окончания службы в неведанную Аляску. Вот там точно блестит золото. Говорят, в реках полно, само в руки затекает. Самородки с кулак. Люди врать не будут. – Микола посмотрел на свой огромный кулак и снова задумался. – Ваня Суздалев, дружок мой фронтовой. И зачем ты был на перроне?!»

Глава 5

В начале мая, когда улеглась по столице круговерть, ежегодно возникающая на Светлой пасхальной седмице, конвойцы устроили традиционные соревнования по джигитовке: неутихающий спор между горцами и казаками, кто быстрее и выносливее, бередил кровь и тем и другим.

– Лучше горца никто не может держаться в седле! – заявляли одни. – Мы рождаемся на седлах!

– Тю, – отвечали другие, подтрунивая. – Как вы, новорожденные, с них не падаете? Велико мастерство на седле родиться. Вы на них удержитесь при скачке.

Так незлобно подшучивая друг над другом, и горцы и казаки ежегодно показывали себя в упражнениях знакомой им с детства джигитовки.

Подъесаул Билый только что закончил очередное упражнение, промчавшись на Кургане стоя в седле, заслужив одобрительное улюлюканье горцев и аплодисменты родных кубанцев.

Он отирал круп Кургана от пота, когда к нему не торопясь подошел есаул Лотиев и, склонившись над ухом, заговорщическим тоном произнес:

– Завтра будь готов. Отправляемся на охоту вместе с ним! – При этих словах Лотиев поднял глаза вверх.

– Неужто с самим Богом?! – шуткой спросил Билый, делая испуганные глаза.

– Дошутишься у меня! Ясно, что с наместником.

Лотиев пропустил шутку мимо и добавил, не приняв шутливый тон:

– О месте действия, в целях особой безопасности, будет сообщено отдельно. Вопросы еще есть?

– Нет. Понял, – кивнув головой, ответил подъесаул. – Во сколько выдвигаемся? – Больше он не шутил, вмиг сделавшись серьезным.

– Я зайду за тобой, – тихим голосом сказал Лотиев и таинственно подмигнул.

Билый недовольно покосился на есаула.

– Да не дуйся, – по-дружески хлопнув по плечу, сказал тот. – Дело важное. Чем меньше людей знает, тем лучше. Это и для твоей безопасности тоже.

– Добре, – ответил Микола и повел Кургана в конюшню.

– Вот и хорошо.

Лотиев посмотрел товарищу вслед и, повернувшись, зашагал в сторону лоджии, где сидел великий князь, имевший слабость к джигитовке и всегда присутствовавший на подобных соревнованиях.

На следующее утро есаул постучал в дверь комнаты Билого без четверти четыре. Подъесаул не спал. Молча глядел в потолок. Услышав стук, открыл дверь и, мотнув головой, произнес:

– Проходи.

– Николай, – строго сказал Лотиев, – через час отправляемся в Брест-Литовский, а далее в Беловежскую пущу.

Билый удивленно раскрыл глаза.

– Ну а что ты думал? – задал вопрос есаул и тут же сам на него ответил: – Излюбленное место охоты всех императоров. Традиция, понимаешь.

Солнце поднималось в зенит, когда к поезду, прибывшему из столицы на вокзал города Брест-Литовск, подъехало несколько авто. Из вагона вышел сам император, казаки его Конвоя и несколько человек из свиты – флигель-адъютанты и пажи.

Из другого вагона показались две приятные особы женского пола, кокетливо переговаривающиеся между собой. К ним подошел один из пажей императора и, что-то сказав, указал на одно из стоящих авто. Сам государь с конвоем и свитой разместились в остальных авто, и вся процессия незамедлительно двинулась в путь. Путь лежал в излюбленное место охоты всех императоров Российских – Беловежскую пущу. Здесь была оборудована специальная поляна, названная Царской, с построенным еще при деде Александра III охотничьим домиком. Прибыв на место, государь первым вышел из машины и, подойдя к авто, где сидели дамы, открыл дверь и подал руку той, что была одета в светло-зеленое платье и такого же тона шляпу. Яркая шатенка с ослепительной улыбкой положила свою нежную ручку в тончайшем кружеве щелка в крепкую ладонь императора. И, продолжая кокетливо улыбаться, выпорхнула из машины, отправляясь к охотничьему домику. Государь проводил ее медовым взглядом. Сладко потянулся до хруста, зевнул и отмахнулся белоснежными перчатками от назойливой мошкары. Без особого удовольствия он помог выбраться из авто второй даме и, указав ей жестом в сторону домика, произнес:

– Извольте, сударыня, следовать за баронессой Измайловской. Ваши покои будут находиться через дверь.

– Да, государь, – тихо ответила девушка и, слегка зардевшись, быстрым шагом последовала за подругой.

Территория Беловежской пущи была излюбленным местом отдыха и охоты как отца правящего императора Российского, так и его деда. Любовь к охоте передалась и самому Александру III. Несколько раз в году, устав от дел государственных, он распоряжался о закладке поезда в этот заповедный уголок, куда отравлялся с ограниченным кругом людей, составлявших его окружение из свиты и казаков императорского конвоя. Порой в составе такой группы присутствовали и особы женского пола. Фаворитки во все времена были неотъемлемой частью тайной жизни государей российских. На это закрывали глаза их супруги, а некоторые приближенные из свиты даже использовали сие обстоятельство в своих личных, не без доли корысти, целях.

Беловежская пуща неоднократно переходила от одного государства к другому, но практически всегда являлась местом охоты высших сановных особ. С незапамятных времен здесь охотились киевские и литовские князья, польские короли, русские цари, всегда сберегавшие ее для своих охотничьих угодий. При отце настоящего императора Александре II охота на зубров была ограничена. Сам император, хотя и был страстным охотником, охотился в пуще только один раз – в одна тысяча восемьсот шестидесятом году. После этой охоты были введены более строгие меры по охране леса и лесных богатств. Для восстановления популяции благородного оленя с одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года несколько раз завозили животных из Германии. Чуть позже Беловежская пуща перешла в собственность царской семьи в обмен на земли в Орловской и Симбирской губерниях. Формальным основанием к этому явилась забота о лучшем сбережении зубров. На деле же основной целью было дальнейшее обустройство пущи для охот. За короткий период наращивается численность животных, увеличиваются ассигнования на содержание егерской службы и проведение зимних подкормок. Для отдыха августейших особ строится охотничий замок в Беловеже. Именно в этот замок и должен был отправиться император со своими спутниками после завершения охоты.

На месте Царской поляны, куда прибыл император с приближенными, некогда простиралось болото. Со временем оно высохло и обросло деревьями. Примечателен был дуб, который вырос на его окраине. Казалось, что дерево запечатлело в себе прежний ландшафт. К этому дубу при Александре II был пристроен охотничий домик, который использовался в основном как столовая. С другой стороны поляны рос похожий дуб. Словно природа разлучила двух близнецов, предоставив им свободу.

Вместе с Лотиевым и Билым от конвойцев были откомандированы два урядника и три казака. Есаул, выполняя просьбу императора, распорядился о сервировке стола в обеденном зале. Урядник и казаки, взяв привезенные с собой столовые приборы, отправились в охотничий домик выполнять распоряжение казачьего офицера. Второй урядник остался при императоре для выполнения последующих поручений.

Флигель-адъютанты стояли вокруг венценосной особы и мирно беседовали. Изредка позволяя себе осторожные шуточки. Сдержанный смех указывал на то, что еще не время для веселья. Пока есаул Лотиев был занят с казаками, подъесаул Билый осмотрелся. Взгляд его упал на тот самый дуб, что рос на окраине поляны. Его кряжистый силуэт был характерен для дубов, растущих на открытом пространстве.

– Этому дереву, как и тому, у домика, «всего» 300 лет, а диаметр его ствола уже полтора метра, – произнес подошедший Лотиев, заметив, с каким неподдельным интересом Билый рассматривает дерево. – Такие богатыри не бывают слишком высокими, зато быстро «толстеют». Природный феномен, понимаешь.

– Господин есаул, – обратился по форме Билый, что могло означать лишь одно: все, что хотел сказать подъесаул, касалось непосредственно их прямой обязанности – обеспечения безопасности императора.

– Докладывайте, господин подъесаул, – тоже переходя на официальный тон, ответил Лотиев.

– Присмотритесь к дубу, – продолжил Билый. – У дуба три главных ветви. Место, откуда они расходятся, идеально для расположения стрелка. Обзор на поляну полный, и солнце большую часть дня светит именно с его стороны, что делает практически невозможным разглядеть того, кто мог бы устроить там секрет.

– Так, так, – с интересом заметил Лотиев. – Значит, вы предполагаете, что, возможно, кто-то решил избавить нас от государя? Вы понимаете всю важность того, о чем говорите?

Голос есаула звучал с металлическими нотками. То, что сейчас говорил его подчиненный, не укладывалось в рамки понимания реальности. Были слухи, что в столице появились некие силы, недовольные правлением династии Романовых в лице правящего императора. Но чтобы допустить покушение на него, здесь нужны неоспоримые факты.

– Более чем, – ответил подъесаул. – К тому же я не заявляю о непосредственном покушении. Я лишь сделал предположение, что при некоторых обстоятельствах это дерево может стать прекрасным местом для произведения выстрела.

– Слушай, Николай, – стараясь разрядить обстановку, переходя на товарищеский тон, сказал Лотиев. – Таких деревьев в этой пуще полно! И на каждом тебе будет мерещиться стрелок?! Уважаю твои природные инстинкты разведчика, но прошу, пока никаких предположений. Государь приехал отдохнуть от дел. Наша задача – обеспечить его покой. Понял?

– Так точно, господин есаул!

Есаул намеревался уже уходить, но вдруг оглянулся и произнес:

– Хотя знаете, господин подъесаул, чем черт не шутит, присмотритесь к этому дубу. Все возможно… Все под Богом ходим. Осмотрись кругом! Может, чего еще заметишь! Больно легко оставить секрет на таком заметном дубе. Любой может догадаться, кто понимает.

– Слушаюсь, господин есаул! – то ли всерьез, то ли с долей иронии над столичными замашками своего командира выпалил Билый.

– И знаешь что… – Лотиев не договорил. На поляне появилась баронесса в светло-зеленом платье. Глаза ее лукаво поглядывали на присутствующих. Полные губы приоткрылись в открытой улыбке. Такие женщины знают свою красоту, умеют ей пользоваться и становятся на век роковыми. Ее спутница шла чуть поодаль и держала в руках увесистый томик стихов. Она практически все время тупила глаза, не смея ни на кого смотреть.

– Баронесса?! Лизонька?! – Заметив любимую фаворитку, государь, стоявший в окружении пажей и флигель-адъютантов, повернулся в сторону и, не произнося ни слова, направился к дамам. Трое пажей дернулись было за государем, но он остановил их, подняв раскрытую ладонь. Подойдя к объекту своего внимания, император улыбнулся, обнажив ряд ровных белых зубов, и слегка наклонил голову. Дама перехватила зонтик от солнца в правую руку, а левую, облаченную в белую кружевную перчатку, протянула императору. Тот с достоинством, которое присуще лишь венценосным особам, принял протянутую руку в свою ладонь и лишь обозначил поцелуй, не касаясь губами перчатки.

– Решили украсить наше мужское собрание? Весьма похвально. Господа! Лизонька хочет нам спеть!

– О, mein Herz! Боюсь, я своим пением распугаю всех оленей!

– Но я-то, – ответил, многозначительно поднимая бровь, император, – главный зубр, останусь!

Дама в ответ улыбнулась с некоторой долей кокетливости и присела в реверансе. Ее спутница, оценив ситуацию, замедлила шаг и остановилась. Император пристроился рядом со своей фавориткой и, указав рукой, предложил даме прогуляться.

– Господа, – кивнул он свите. Те еле заметно щелкнул задниками сапог и лишь слегка отметились во фрунт.

Есаул Лотиев сделал знак стоящему невдалеке уряднику, и тот, незаметно для императора, не торопясь пошел вслед за ним, держась на некотором расстоянии.

Время от времени разговаривающие между собой пажи и флигель-адъютанты смотрели в сторону гуляющей парочки и оживленно обсуждали подружку баронессы, пряча улыбки в кулаки. Интересно заходил спор, достанется ли она кому-то из свиты или также разделит ложе с императором.

Подъесаул Билый, заручившись, как он считал, поддержкой есаула Лотиева, более тщательно осмотрелся по сторонам в надежде найти что-то, что могло хотя бы косвенно подтвердить его догадки.

Царская поляна впечатляла своей красотой. По преданиям, это было место с очень необычной историей. Обширная поляна в густой чаще возникла как минимум несколько столетий назад. Царской она была названа по причине того, что тут устроил охотничий пир король Речи Посполитой Станислав Август Понятовский. Потом поляна, пока не стала собственностью Российской империи и затем самой династии Романовых, превратилась в место проведения пиров и богатых штрек для других вельмож и их венценосных гостей. Внимательному взору подъесаула открывались заросли необычного вида черемухи, кусты шиповника. Деревья, росшие по периметру поляны, образовывали своеобразный природный котел, скрывающий саму поляну от посторонних глаз. Чуть далее за деревьями расположилось Татарское багно. Как свидетельствовали местные старожилы из егерей, в незапамятные времена отряды кочевников добрались и до этих мест. Они основали стоянку в непроходимых для враждебных им племен славян местах – на небольших островках, окруженных топким болотом. Со временем болото поросло кустарниками, но весной и осенью оно оживало.

Билый, привыкший с детства к причудам дикой природы, после душного Санкт-Петербурга вновь оказался в своей среде. Приглушенная столичной жизнью казачья чуйка вновь обострялась от вида всего этого зеленого великолепия, шума ветра в листве деревьев и переклички множества птиц, скрывающихся в густой растительности.

Именно эта казачья чуйка рождала чувство того, что должно произойти нечто особенное. Что-то первобытное вкрадывалось в душу подъесаула, обостряя инстинкты охотника. Но охотника не столько за зверьем, сколько за лихими людьми. То же самое первобытное, дикое присутствовало в нем в военных походах против враждебных горцев. Билый, обходя поляну по периметру, принюхивался к каждому дуновению ветра, прислушивался к каждому шороху листвы. Что-то не давало ему покоя, что-то бередило душу. Но он пока не знал, что именно. Незаметно для себя он дошел до того самого дуба, что стоял на окраине Царской поляны.

Дерево впечатляло своими размерами. Подъесаул обошел его вокруг, посмотрел наверх. На расстоянии примерно двух метров от земли ствол дерева делился на три, меньших по размеру. Ловко вскарабкавшись по сучкам, торчащим из коры, Билый оказался на небольшой площадке, образованной основаниями этих трех стволов. Присел, осмотрелся, затем прилег на площадку и посмотрел на поляну. Все и вся были как на ладони. Государь, увлеченный беседой с барышней, становился легкой мишенью, если бы кто-то именно в этот момент решил его убрать. Стоявшие на приличном расстоянии офицеры свиты, да и урядник, неотрывно следовавший за прогуливающейся парочкой, вряд ли смогли бы помочь императору и его спутнице. Осмотрев все и оценив обстановку, Билый так же ловко спрыгнул с дерева и, не торопясь, чтобы не привлекать лишнего внимания, отправился с докладом к Лотиеву. Боковым зрением казак заметил какую-то тень, метнувшуюся к соседнему кустарнику. Шелест листьев и дрожание веток подтвердили его догадки. «Олень? – пронеслось в голове. – А может… В любом случае нужно быстрее доложить сначала есаулу».

Билый прибавил шаг. Через минуту он уже был у охотничьего домика, где есаул отдавал очередное распоряжение казакам-конвойцам.

– Господин есаул, – обратился он к Лотиеву. Тот, поняв по интонации Билого, что разговор обстоит серьезный, коротко бросил одному из казаков: «Позже!» и подошел к подъесаулу.

– Говори, только так, чтобы не привлекать внимания, – полушепотом сказал офицер.

– Осмотрел поляну. Был у дуба. Место для стрельбы идеальное. Поляна вся как на ладони, – стараясь скрыть легкое волнение в голосе, отрапортовал Билый. – Да, и еще. Когда шел обратно, показалось, что кто-то в зарослях орешника был. То ли зверь какой, то ли…

– Тсс, – приставив палец к губам, остановил его Лотиев. – Я понял. Что, пластун, все же думаешь о худшем?

– Почти уверен, – ответил подъесаул. – Чуйка сработала. Место подходящее выбрано, из охраны ты да я да мы с тобой. Нужно быть начеку.

– Я сам доложу императору о твоих догадках, Николай, – взяв подъесаула под руку, сказал Лотиев и тут же, добавив металлические нотки к голосу, произнес: – Ну, смотри, если вдруг ощущение тебя подвело. Как ты говоришь? Чуйка? Так вот, не дай Бог, чтобы что-то пошло не так… Тогда не только чуйки лишиться можно, но и под фанфары загреметь, как прикурить дать.

Билый слегка смутился от последних слов есаула, но виду не подал.

– Вам, столичной жизнью избалованным, невдомек, а наше дело пластунское. Врага и унюхаем, и учуем, – усмехнувшись в ус, неслышно прошептал подъесаул.

Лотиев медленным шагом пошел навстречу возвращавшемуся к охотничьему домику со своей спутницей императору. Несколько пажей, внимательно следивших за разговором двух офицеров-конвойцев, проводили есаула взглядом. Один из флигель-адъютантов как бы невзначай пристально посмотрел в ту сторону, где рос дуб, и зачем-то глянул на часы.

Урядник, которому было поручено с казаками организовать стол в охотничьем домике, подошел для доклада к Билому. Подъесаул, выслушав подчиненного, распорядился оставить одного казака в домике для выполнения указаний государя, остальным быть недалеко от домика. Со стороны было видно, как император, поравнявшись с Лотиевым, недовольно махнул рукой, отослав свою спутницу в сторону, и указал жестом есаулу следовать рядом. Они направлялись к охотничьему домику. Удивление на лице Александра III сменялось недоумением. Незаметно оба подошли к открытым дверям домика, казак вытянулся в струнку и отдал честь. К Лотиеву и государю подошел один из пажей, видимо для того, чтобы выслушать дальнейшие распоряжения относительно охоты. Государь посмотрел на него и хотел было что-то сказать, как раздался скрежет и грохот, такой силы, что крышу охотничьего домика, развалив пополам, снесло к подножию векового дуба, к которому тот был пристроен. Упавшая тяжелая крыша подмяла под себя и казака-конвойца. Есаул Лотиев среагировал моментально, накрыв своим телом государя и увлекая его за собой на землю. Император почувствовал, как тело есаула обмякло и отяжелело на нем, на мундир потекла струйка крови. Стоявшего рядом с ними пажа отбросило взрывной волной, разорвав грудную клетку. Тело, как кусок мяса, с характерным звуком шлепнулось в густую траву. Раздался пронзительный женский крик, и сквозь него послышался приглушенный ружейный выстрел. Билый мгновенно среагировал и, оставив государя на попечение пажей и флигель-адъютантов, молнией метнулся к стоявшему на окраине поляны дубу. «Прав оказался. Ой прав, господин есаул. Только бы не было поздно», – пульсировала мысль в голове.

Государева свита подлетела к Александру III. В отличие от других пострадавших, император отделался парочкой царапин и испугом. Есаул Лотиев был мертв. Один из пажей наскоро осмотрел его. Помимо ранений от взрыва, на затылке есаула зияло круглое входное отверстие от пули. Казаку, стоявшему во время взрыва ближе всего ко входу в домик, крышей оторвало голову. Фаворитка государя билась в истерике – ее спутницу, находящуюся в момент взрыва в самом домике, взрывная волна переломила пополам, превратив в кровавое месиво.

– Где подъесаул Билый? – слабым голосом произнес государь.

– Не имею представления! – вытягиваясь во фрунт, ответил флигель-адъютант, незадолго до взрыва смотревший на часы.

– Найдите, – ответил император и добавил: – Срочно.

Микола присел и осторожно потрогал землю. Сразу что бросилось в глаза – это высокое почвенное разнообразие, которое создало благоприятную среду для стольких видов растений. Вдоль ухоженных тропинок росли привычные с детства стойкие кустики можжевельника, дальше виднелись кусты калины, и уже за ними начинался смешанный лес: ели, дубы и то и дело мелькали белые в крапинку стволы берез. Билый беззвучно скользнул в заросли и замер, оценивая обстановку. Если бы он решился стрелять в императора, то какое место подошло бы больше всего? Где бы он оставался невидимым, а сам все видел как на ладони? Отгоняя от себя грешные мысли – задумать же такое, стрелять в царя-батюшку! – подъесаул чуть приподнялся, проводя глазом невидимые пунктиры от охотничьего домика до возможных мест засад. Как ни крути, он залег бы у векового дуба: дерево чуть на возвышении, везде низкорослые кусты волчьего лыка, а чуть дальше и заросли раскидистой лещины. Единственный минус – далеко очень, надо быть отменным стрелком, чтобы выцелить и попасть. У него бы получилось наверняка. У хорошего опытного казака, привыкшего постоянно стрелять, – тоже. Раз двое смогли бы, значит, и третий бы осилил. Пока все заняты суматохой, надо проверить, не устроил ли кто лежанку под дубом.

Медленно, шаг за шагом по дуге Микола прокрался к месту возможной засады. Чуйка, как поплавок, подрагивала в сознании крохотным красным пятнышком. Обострило чувства от такой поклевки; почему-то зналось, что там, на другом конце крючка, может оказаться очень крупная рыба.

Ну, а достойным врагам мы всегда рады. Подъесаул потащил из ножен кинжал и замер, вслушиваясь и всматриваясь в место под дубом. Вдали, у охотничьего домика, раздавались приглушенные возгласы мужчин, пересекаемые звонкими нотками женского голоса. В деревьях мирно пели птички. Вот одна из них, вспугнутая, взлетела, захлопав крыльями. Билый тут же среагировал, цепко выхватывая взглядом место, и решительно заскользил вперед: неприметный холмик дернулся, и это оказалось достаточным для атаки. Теперь казак отчетливо видел человеческую фигуру на земле, укутанную в замысловатую накидку. То, что он изначально принял за сук суховея, оказалось хорошо замаскированной винтовкой. Медлить было больше нельзя ни секунды. Убить, предотвратить покушение, сорвать выстрел – стало основной целью и мыслью.

Но как ни бесшумно и быстро двигался вперед подъесаул, на какую-то долю секунду он замер перед замахом, потому его остановил спокойный голос стрелка:

– Иван Матвеевич, приготовьтесь меня подменить, если я снова промажу! Рука дрожит после контузии, – затем цареубивец резко повернулся, каким-то звериным чувством понимая опасность и что говорит не тому. И ни капли не испугавшись, при виде казачьего офицера моментально перевернулся на спину, выставляя вперед винтовку. «Иван Матвеевич?! Да ладно. Какое странное совпадение!» – мимолетно пронеслось в голове Билого, когда он уже прыгал на врага и отбивал дуло винтовки в сторону. Почему-то в голову пришла мысль о графе Суздалеве, того точь-в-точь так же звали, может повлияло его таинственное появление на перроне и быстрое исчезновение, поэтому так неожиданно всплыло не к месту. «Чертовщина какая-то. Померещится же такое!» Хоть и быстр был стрелок, резв и натренирован, но недостаточно, чтобы оказать сопротивление опытному казаку-пластуну – даже выстрелить не успел: кинжал легко вошел ему в грудину по рукоять, поражая в самое сердце. Машинально вытащив и вытерев лезвие о чужую накидку, Микола отрезал:

– Спи, – и, подхватив винтовку, резко перекувырнулся, выцеливая возможного врага в разных сторонах. «Что там за Иван Матвеевич?! А ну!!! Покажись!» Выстрел мог быть только один, не успел бы перезарядиться, но точно бы не оплошал, если бы появилась возможность.

Тонко запищала мошка у самого уха, но Микола не дрогнул. «Что же получается? В засаде два стрелка сидело? Они что, предвидели, что взрыв может быть неудачный? Стрелок-то точно офицер. Причем действенный, боевой, видно, что с окоп, с войны. Чуйка развита не меньше моего. Но кто же второй?»

Грохнул револьверный выстрел совсем с другой стороны, чем целился Билый. Папаху снесло, кажется, с головой. В ушах зазвенело набатом. Микола перекувырнулся и выстрелил. Быстро перезарядил; взводя затвор еще раз, прицелился в лещину, чувствуя, что второй номер стрелка цареубийцы уходит, бежит быстро, ломая сучья.

Подъесаул опустил винтовку. Почему не стал стрелять? Что-то остановило и удержало от рокового выстрела.

– Кто? Кто стрелял? – раздались голоса, и вскоре на поляну выбежало несколько офицеров из свиты императора и два унтера – урядники из Конвоя.

– Я, – Микола начал подниматься. Ему помогли крепкие руки. Потрогал голову: волосы мокрые от крови, но вроде цел. Это и урядник Сидорчук подтвердил, подавая папаху, предварительно засунув в нее палец:

– По касательной прошла! Целил в голову, а попал в папаху! Мазила! С такого-то расстояния! Видно, студентик какой! Небось еще и очкарик!

«Мазила? – почему-то усомнился про себя Билый. – А что, если у стрелка рука дрогнула в последний момент? Может, вспугнул кто?» Была еще одна смутная догадка, но верить в нее не хотелось.

Вслух сказал:

– Вряд ли студент. Офицеры это были. Причем оба толковые. Просто им не повезло.

– Не повезло, потому что казак их перехитрил! – воскликнул один из пажей.

– Не было здесь никакой хитрости, – сказал, вздохнув, Билый. Дальше он не стал ничего объяснять. Вряд ли его поняли люди, которые не жили в постоянном напряжении, где ложку трогаешь реже, чем приклад винтовки.

– Государь о вас справлялся! Срочно затребовал к себе.

– Заодно и доложите о новом происшествии, господин подъесаул!

– Непременно. Честь имею.

Билый отозвал двух урядников в сторону и попросил быстро осмотреть площадь по малому периметру. Другому приказал поднимать егерей с собаками. Но в душе он уже понимал, что второй номер стрелка ушел – тенью проскользнул мимо всех застав, потому что был опытным диверсантом и план отступления заранее продумал.

Император с непониманием смотрел на появившегося перед ним Билого, поднимая по очереди руки, чтобы паж как можно тщательнее вытер с охотничьего костюма чужую кровь.

Подъесаулу пришлось по второму разу доложить о своем прибытии. Александр III широко раскрытыми глазами смотрел на грудь казака. Он рассматривал медаль за русско-турецкую войну и тихо шептал:

– Не нам, не нам, а имени твоему…

Билый продолжал тянуться в струнку и молчал, ожидая приказа. К императору спешным шагом подошел молодой полковник, сделал знак, привлекая к себе внимание. Был допущен к уху и зашептал.

С каждым словом пажа государь отмирал и с интересом поглядывал на подъесаула. Полковник закончил и встал чуть позади рядом. Александр III пришел в себя и быстро заговорил:

– Я в вас не ошибся, господин подъесаул! – Не поворачивая головы, негромко сказал своему флюгер-адъютанту: – Дай часы. – Полковник немного замялся, но быстро отстегнул от кармашка большую луковицу золотых часов. Заискрилась на солнышке россыпь бриллиантов. – За верную службу, казак!

– Рад стараться! – привычно гаркнул Билый, не выказывая ни малейшей радости и восторга, но принимая награду из рук самого императора.

Тот кивнул:

– Знаю, рвешься в бой, рыть носом землю, и это весьма похвально. Но у меня на тебя другие планы. Сейчас мы будем ходатайствовать о твоем новом назначении на место погибшего есаула Лотеева. Но пока, – государь сделал многозначительную паузу, – вы будете выполнять мои личные поручения.

Билый напрягся. Ему и самому страсть как хотелось кинуться в погоню, начать раскручивать клубок заговора и наказать виновных. Подумать только! Поднять руку на императора: бомба и стрелки! Опытные офицеры! Хороший план со всеми стратегическими выходами. Кто-то опытный стоит за всем этим. Да и к тому же конвойная служба во дворце порядком наскучила. Хотелось чего-нибудь такого, от чего дух захватывало. Погоня, охота, вентирь…

И кто-то должен ответить.

Кровь закипела.

– Вижу ваше рвение, господин подъесаул! – одобрил государь. – Однако сейчас и без вас справятся! Есть более глобальное дело!

Микола весь напрягся. Что может быть важнее жизни императора?

– Надо доставить баронессу домой. Без лишнего шума. Справитесь?

– Так точно! – подъесаул козырнул.

– Лизочка очень напугана, – доверительно сказал Александр III. – Надо быть очень деликатным. – Мужчина вскинул подбородок, задавая немой вопрос. Микола еле заметно кивнул.

– Доставите баронессу Измайловскую по ее домашнему адресу.

– Есть! Разрешите выполнять?!

– Это еще не все. – Император поморщился. – Надо наведаться в сыскную управу. Встряхнуть всех следователей и сыскарей. У меня был доклад от их ведомства о возможном предстоящем покушении, но я к нему отнесся очень легкомысленно. Давай, казак! Рой. Или как у вас пластунов говорят – пластай?

Подъесаул еле заметно кивнул.

– Свободен. – Государь дал понять, что разговор окончен.

– Есть! – козырнул Билый и быстрым шагом направился к баронессе Измайловской.

Глава 6

Баронесса Измайловская все еще находилась в состоянии, близком к обмороку. Прострация сознания не давала ей четко понять, что именно произошло и где она находится. Заламывая свои худые руки, она нервно прохаживалась взад-вперед по Царской поляне. Со стороны несведущему человеку по меньшей мере было бы удивительно наблюдать сие поведение. Казалось, что баронесса беседует с кем-то невидимым глазу, активно жестикулируя.

Но подъесаул Билый, получивший задание от самого императора оберегать Измайловскую до прибытия в Санкт-Петербург, знал о причине такого ее поведения. Направляясь к ней, он в уме машинально обдумывал, каким образом лучше представиться в данный момент, учитывая состояние, в котором пребывала баронесса.

Проходя мимо охотничьего домика, точнее того, что осталось от него после взрыва, Билый бросил взгляд на накрытые брезентом тела четверых погибших. Рядом стояли в карауле два казака-конвойца. По полам черкесок, выглядывавших из-под брезента, подъесаул определил расположение тел Лотиева и урядника, погибшего самым первым. Бросив беглый взгляд на мечущуюся по поляне баронессу, Билый с легким негодованием мотнул головой, затем подошел к месту, где лежали тела, и знаком показал стоявшему тут же казаку, что хотел бы осмотреть погибших. Казак, отдав честь, сделал два шага назад, освобождая место подъесаулу. Билый, откинув брезент, припал на одно колено и склонился над телом Лотиева. Лицо погибшего есаула можно было узнать с большим трудом. И сам взрыв, и последующий выстрел превратили лицо бывшего начальника в одно кровавое месиво. Билый аккуратно повернул голову есаула в сторону от себя и внимательно осмотрел рану на затылке. Медленно провел пальцем по краям входного отверстия, осмотрел сгустки крови, оставшиеся на пальце, наклонился к голове убитого и зачем-то понюхал рану и под конец засунул в саму рану полмизинца. Вытащил палец, посмотрел на него внимательно, затем цокнул языком. В его глазах появился тот огонек, который присущ охотнику, вышедшему на след раненого зверя. Казак, стоявший рядом, с интересом наблюдал за тем, что делает офицер. Подъесаул поднялся, вытер палец платком, посмотрел на дуб, стоявший на окраине поляны, и, переведя взгляд на казака, каким-то отрешенным голосом произнес:

– Английская. Видишь ли, без контрабанды не обошлось. Тут кто-то дела крутит… – Микола задумался, особо не обращая внимая на собеседника. Да и важен ли тот был? Нет. Билый даже не заметил, что разговаривает вслух.

– Виноват, ваше благородие! – вытянувшись в струнку, отреагировал казак. – Не могу знать.

– Да нет, братец, – улыбнувшись в ответ, сказал Билый. – Тебе и не нужно. Главное, что я это знаю. Копать будет теперь легче.

– Так точно, господин подъесаул!

Казак, недоумевая, посмотрел на своего командира: «Який скаженный. Чертяка, да и только. Прости меня Господи!» Подъесаул, заметив это, приложил палец к губам, мол, рот держи на замке. Казак снова вытянулся в струнку и отдал честь.

Микола вновь встал на одно колено, расстегнул ворот бешмета и снял у себя с шеи ладанку – мешочек с частичкой родной земли и ладаном, который по традиции казаки брали с собой в походы. Казаки, стоявшие в карауле рядом, понимая, что сейчас будет происходить, сняли свои папахи и перекрестились. Билый ослабил тесьму мешочка и, взяв из него щепоть кубанской земли, набранной перед отъездом у станичной церкви, посыпал на тело Лотиева в виде креста. Губы зашевелились в негромкой молитве. Казаки перекрестились. Подъесаул проделал тот же ритуал и с телом погибшего урядника. Оба казака одобрительно, с нескрываемым уважением смотрели на то, что делает их командир. Дошедший с глубины веков от предков ритуал всегда исполнялся казаками над телом погибшего товарища. Лишь после этого он считался погребенным. Хоронить без погребения у казаков было сродни тому, как если бы окрестили без полного окунания.

Закончив с ритуалом, Билый поднялся, перекрестился, отряхнул полы черкески от налипших веточек и, завязав ладанку, вновь повесил ее на шею рядом с нательным крестом. Надел папаху – его примеру последовали и два казака охранения, – отдал честь погибшим односумам. Оба казака с благодарностью отвесили поясные поклоны подъесаулу, он ответил им, склонив лишь голову. С чувством исполненного долга Микола Билый направился к пребывающей в душевных терзаниях баронессе Измайловской.

Подойдя ближе, подъесаул услышал невнятное бормотание. Складывалось ощущение, что дама вела разговор сама с собой.

– Прошу прощения, сударыня, – голос Билого прозвучал негромко, но с нотками твердости. Офицер кашлянул, потому что в горле запершило от непривычного тихого тона.

Баронесса вздрогнула, будто очнулась ото сна, и посмотрела на казака.

– Разрешите представиться, сударыня, – продолжил Микола. – Подъесаул Билый. Приставлен к вам, дабы сопроводить вас беспрепятственно до самого дома.

– Это так мило. И кто соизволил обо мне побеспокоиться?

– Государь, сударыня.

– Как это любезно с его стороны: проводить до самого дома, – прозвучали эхом слова Измайловской. – До самого дома. А вы представляете, господин подъесаул – как вас? А, да, Белов…

– Билый, сударыня, – поправил Микола.

– Простите, Билый, – поправилась баронесса. – Представляете, а моя спутница больше никогда не попадет домой. Это так ужасно!

Баронесса вновь заломила руки и зашлась в беззвучном рыдании. Билый стоял, не решаясь что-то предпринять. Точнее, он даже не знал, что ему надлежало сделать именно в этот момент. Ему претило общение с дамами. Привыкший все решать шашкой и кинжалом, подъесаул казался совершенно беспомощным перед женской истерикой. «Да, это не наши казачки! – с сожалением подумал Микола. – Те если и позволяют себе всплакнуть, то без истерик и так, чтоб никто не видел».

– А казак! – вновь воскликнула Измайловская, вспоминая и передергиваясь. – Какой ужас! Ему оторвало голову. Совсем! Какая злая участь!

– Сударыня, – решительным тоном сказал подъесаул. Ему, как боевому офицеру, были чужды эти стенания. К тому же их нужно было прекращать. – Сударыня, – повторил Билый, – прошу прощения, умоляю вас успокоиться и проследовать за мной. Вам необходимо выпить чего-нибудь, что поможет вам вновь обрести крепость духа. Нам всем в данный момент это необходимо. К тому же подали автомобили. Нам следует поторопиться.

Баронесса промокнула платком свои красные, заплаканные глаза и отерла носик.

– Да, да, вы правы, господин подъесаул, – всхлипывая, ответила она. – У меня есть капли. Они помогут.

Подъесаул, вытянув руку, сделал полшага назад. Баронесса, переложив зонтик от солнца в левую руку, попыталась взять Билого под локоть. Тот, заметив ее движение, слегка уклонился, пропуская Измайловскую вперед. «Не хватало мне разговоров с императором из-за сей нервной особы. Ну уж нет, сударыня, как-нибудь без меня», – мысли Миколы работали в нужном направлении.

Император и его свита уже расселись по автомобилям. Уряднику и трем казакам отвели место в третьем авто, далее следовали Билый с баронессой, и в последнем автомобиле находились тела погибших. Из этических соображений тело спутницы баронессы решено было предать земле здесь же, оставив на попечение местных жителей. Рамки приличия не позволяли даже мертвое тело женщины везти рядом с телами мужчин. Будучи сиротой, она воспитывалась в доме Измайловских с детства. Родители баронессы, испытывавшие неподдельную любовь к детям и довольствовавшиеся, по причине невозможности более иметь детей, лишь единственным ребенком, охотно приютили дочь дальних родственников, которые погибли, будучи в путешествии по Аляске. Многих привлекали эти земли, не только первозданной природой, но и обилием золота, по словам очевидцев, россыпями лежащего по берегам рек. То ли лихие люди, то ли дикие звери, хотя, когда дело касаемо этого драгоценного металла, это в основе своей одно и то же, факт оставался фактом. Два истерзанных мертвых тела нашли в устроенном на скорую руку шалаше у небольшой речушки. Золота при убитых обнаружено не было. Из личных вещей лишь документы, удостоверяющие личность, зашитые предусмотрительно в подкладку нижнего белья. Известие в родное поместье, недалеко от Санкт-Петербурга, пришло через год после трагической находки. Так и оказалась маленькая девочка-сирота в семье своих родственников – баронов Измайловских, и нашла такой ужасный конец своей короткой жизни.

– Судьба жестока, – пустив слезу, произнесла баронесса Измайловская, прощаясь с телом своей названой сестры.

Путь до вокзала города Брест-Литовск и далее поездом до столицы занял более времени, чем обычно. Казалось, что за то время, пока вся группа добиралась до Санкт-Петербурга транспортом, можно было добежать или даже дойти пешком. Государь ехал в вагоне с флигель-адъютантами и пажами. Баронесса Измайловская, сопровождаемая подъесаулом Билым, в целях конспирации была размещена в другом вагоне. Микола еще на вокзале в Брест-Литовске распорядился и выставил охранение из урядника и трех казаков у купе императора. Слава Богу, до самой столицы добрались без происшествий. Прибыв на столичный вокзал, государь спешно покинул вагон и, сопровождаемый офицерами свиты и казаками собственного Конвоя, отбыл прямиком в Царское Село, оставив свою фаворитку на попечение бравого подъесаула Билого.

Всю дорогу до самой столицы подъесаул Билый то молчал, то разглядывал проносящиеся за окном купе пейзажи. «Красиво, конечно, но не наше. Не родное. Не Кубань-нэнька», – в такт стука колес отстукивали мысли в сознании. Перевел мимолетный взгляд на сидящую напротив него фаворитку императора и снова, глядя в окно, сосредоточился на своих мыслях. «Да и люди здесь… Что за люди. У нас, в станице, все просто, все открыто. Человеческая душа, как тот ветер степной, чиста и ароматна. А что здесь?! Куда ни посмотри, везде интриги, обман. Даже государь-император и тот против Закона Божьего идет, блудом не гнушается».

Микола вновь ненароком посмотрел на баронессу, и взгляды их встретились. Он смотрел на нее внимательно-строго, даже оценивающе. Она же, оправившись от перенесенного ею потрясения, ответила на его взгляд легкой улыбкой, в глазах загорелся тот самый огонек, который появляется у женщины, увидевшей очередной объект своего внимания.

«Ну что, баронесса, оттаяла? Ожила? Готова к новым подвигам? И, судя по твоему взгляду, очередной жертвой флирта ты выбрала меня?» – размышлял Микола, смотря как бы сквозь свою спутницу и пытаясь понять, что скрыто в душе у Измайловской. Вспомнилась супруга Марфа. Природная красавица, с темно-каштановыми густыми волосами, роскошной косой, живым, искренним взглядом вишневых глаз, сочными формами. Все-то в ней было настоящее, искреннее. Баронесса же была полной противоположностью Марфе. Неестественная бледность лица, такой же румянец на щеках, причудливый парик на голове и главное – это выражение ее светло-голубых, почти прозрачных глаз. Они были ненастоящими, каким-то безжизненными. Словно перед ним сидела не женщина, а кукла. Все в ней отдавало холодностью и фальшью.

Измайловская слегка смутилась от взгляда офицера, что на удивление выглядело вовсе не наигранным.

– Почему вы так на меня смотрите, господин подъесаул? – нарушила робко молчание баронесса.

– Прошу прощения, сударыня, задумался, – спохватившись, ответил Билый.

– О чем же, если вы позволите спросить? – спросила Измайловская.

– Извольте, – парировал Микола. – О семье своей. О родителях.

– Так вы женаты? – с легкими нотками разочарования отозвалась фаворитка.

– С Божией помощью, – заключил подъесаул.

– И как вам живется в ваших ста… ницах, правильно? – делано неуверенно задала очередной вопрос Измайловская. Она привыкла к особому вниманию столичных кавалеров и даже самого императора, что вела себя с ними кокетливо и порой даже неприступно. Ей нравилась играть всеми этими полковниками, гусарами, генералами. Но сидящий против нее офицер-конвоец был совершенного иного кроя. Скорее, он был для нее неприступной стеной. Впервые фаворитке самого императора не удавалось завладеть сознанием мужчины.

– Вы совершенно правы, сударыня. Станицы. А живем мы в них вполне стабильно. Я бы отметил, что жизнь не хуже столичной, а в некоторых случаях даже лучше, – искренне, без малейшего намека на ответ кокетливости Измайловской ответил Билый.

– И что же, – не унималась баронесса, – у вас и дети имеются?

– Как можно, сударыня? Дети – подарок Бога, а мы, казаки, Бога любим, и Он отвечает нам тем же. Стало быть, дети имеются, – сдержанно сказал Микола.

– По-вашему, мы Бога не любим? – без обиды в голосе спросила баронесса.

Подъесаула начинал утомлять этот бесплодный разговор.

– Я этого не сказал, – всем тоном давая понять, что не имеет более большого желания продолжать беседу, ответил Билый.

«Грубиян!» – еле сдержавшись, чтобы не высказать это вслух, подумала Измайловская.

Подъесаул вновь отвел взгляд от своей спутницы. За окном купе показались здания ремонтных мастерских, и через минуту поезд, издав протяжный сигнал, похожий на стон, качнувшись и слегка дернувшись, остановился на вокзале Санкт-Петербурга.

– Вот и столица, – то ли с долей сожаления, то ли устав от дороги произнесла баронесса. – Как быстро все закончилось. Очень печальная история. Вы не боитесь газетчиков, господин подъесаул?

– Нет.

– Как вам повезло. Скоро весь мир заговорит о покушении на русского императора. И замелькают фото. Не люблю быть на первой полосе. Хотя мне нравится блистать в обществе. – «Лизонька» кокетливо, но скорее привычно улыбнулась. – А чего вы боитесь?

Билый задумался. Баронесса жужжала на ухо надоедливой мухой.

– Ничего.

– А медведя?! – наигранно испугалась баронесса.

– Стреляешь ему в ухо из пистоля, и нет медведя. Чего его бояться? Сударыня, – стараясь больше не обращать внимания на сказанное Измайловской, сказал Билый, – прошу к выходу. Меня уполномочили сопроводить вас по месту вашего жительства. В целях безопасности прошу следовать моим распоряжениям и никоим образом не отходить от меня.

– Не слишком ли вы много на себя берете? – без тени недовольства спросила Измайловская.

– В данной ситуации нет! – ловко парировал подъесаул. – Я исполняю приказ императора. Посему еще раз убедительно прошу не отдаляться от меня ни на шаг.

Баронесса одарила Билого сладким взглядом и, слегка вильнув ягодицами, направилась к выходу из купе.

– Не извольте беспокоиться, господин подъесаул, буду рядом с вами, словно медом намазанная. Вы же любите мед? – кокетливо обернувшись, произнесла она.

Билый ничего не ответил и проследовал за своей спутницей. На перроне их встречал кучер, один из тех, что служили в парке его императорского величества.

– Господин подъесаул, – доложил он. – Император лично приказал доставить вас и баронессу к ее дому.

– Что ж, – опередив Билого, сказала Измайловская и вновь с долей кокетства посмотрела на Миколу. – Весьма любезно со стороны его величества.

Подъесаул, не забывая о наказе императора, осмотрелся по сторонам. Ничего подозрительного. Все как обычно. Пассажиры в ожидании поезда, грузчики, снующие непрестанно по перрону, парочка мелких воришек-карманников, промышляющих кошельками зазевавшихся пассажиров. Ничего, что могло бы создать ситуацию, опасную для фаворитки императора.

– Где вы оставили экипаж? – осведомился Билый. Шофер указал рукой в сторону. Метрах в шестидесяти, блестя черным свежим лаком, стояла роскошная открытая коляска. – Извольте, и, будьте добры, побыстрее.

Через пару минут все трое сидели в экипаже. Баронесса назвала адрес, и кучер, лихо гикнув, погнал по мостовой маститых жеребцов. На дороге то тут, то там встречались небольшие лужицы, что свидетельствовало о недавно прошедшем дожде. В летнем жарком воздухе зависла духота.

Время в дороге показалось подъесаулу вечностью. Добравшись до цели поездки, Билый, облегченно вздохнув, выбрался из экипажа. Открыв дверь коляски, он подал руку баронессе и помог ей выйти.

– Благодарю, – сухо обратился подъесаул к кучеру. – Вы свободны.

– Что ж… – начала было баронесса. Но не договорила. Рядом с ними, совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, пронесся конный экипаж. Извозчик, с окладистой бородой, в сером сюртуке, как будто намеренно выбрал именно этот маневр, заехав колесом в небольшую лужу и обдав грязью платье баронессы и черкеску подъесаула.

Билый среагировал мгновенно. Такой обиды, еще и от простолюдина, он вытерпеть не мог. В несколько прыжков он нагнал экипаж и, ловко вскарабкавшись в него, схватил извозчика за руку, в которой тот держал короткий кнут. Выхватив кнут, Билый стал отчаянно хлестать бородача. То извивался, будто угорь, выкрикивая после каждого удара:

– Барин, не бей, виноват!

Подъесаул вкладывал в удар всю свою неприязнь к этому иногороднему для казака мужику. Почему-то вспомнились хохлы, нанимавшиеся в станице на сезонные работы. Устав или опомнившись, Билый бросил кнут и с силой дал извозчику тумака. Тот вскрикнул и закрыл голову от возможных дальнейших оплеух. Но больше тумаков не последовало. Билый на мгновение обратил взгляд на баронессу, о которой временно забыл, разбираясь с извозчиком. Она, вытащив платок из сумочки, пыталась безрезультатно оттереть с платья пятна грязи. Взгляд подъесаула упал за Измайловскую. В ее сторону спешным порядком шли два человека, обмениваясь короткими фразами и резко жестикулируя. Пластун сразу оценил степень опасности и, спрыгнув по-кошачьи с повозки, молнией метнулся к баронессе. Это и спасло ничего не подозревающую женщину. Один из нападавших уже протягивал руку к ее открытой сумочке, второй заходил сзади, отрезая таким образом путь отхода. Оба бандита так увлеклись нападением на беззащитную даму, что не увидели возникшего перед ними как будто ниоткуда казака в черкеске. Захват, ловкое движение, и первый нападавший уже лежал на мостовой. Второй, поняв, что настал момент спасать свою жизнь, во всю прыть уносил ноги к ближайшей подворотне. Баронесса, отскочив, будто лань, в сторону, от неожиданности вскрикнула. Где-то на соседней улице послышался свисток городового.

– Дернешься, сломаю руку, – рявкнул Билый, доставая из кармана шаровар ремешок из сыромятной кожи. Несколько движений, и нападавший, крепко связанный, исходил ругательствами в адрес казака.

Подъесаул склонился над трофеем и чуть слышно проговорил:

– Не заткнешься, сдам в каталажку. Будешь лежать тихо, поговорим.

Тот, скалясь по-звериному и с ненавистью вращая глазами, повиновался:

– Твоя взяла, казак.

– Господин подъесаул, – подскочив к Билому, воскликнула баронесса. – Я вам так благодарна! Так благодарна! Если бы не вы!..

– Не стоит, сударыня, – слегка остудил ее пыл подъесаул. – Вы у своего дома. Разрешите откланяться.

– Как?! Вы не зайдете?! – удивленно, с долей сожаления молвила Измайловская. – Я думала, вы сдадите этого бандита полиции и почтите меня своим посещением.

– Прошу простить, сударыня, – серьезным тоном, не требующим возражений, ответил Билый. – В другой раз. Дела государственной важности.

– Ну, если только государственной! – с легкой иронией произнесла баронесса. – Жаль. Вы многое потеряете, если не воспользуетесь моим приглашением.

– Возможно, сударыня. Но такова казачья судьба, – делая акцент на «казачья», произнес подъесаул.

– Что?! – не поняв смысла сказанного Билым, переспросила баронесса.

– Честь имею, сударыня, – ответила Билый, давая понять, что разговор окончен.

«Истинный грубиян! Фи!» – еле слышно произнесла Измайловская и, повернувшись, пошла к подъезду своего дома. Но Микола уже не слышал ее последних слов. Инстинкт охотника овладел им. Он присел перед лежащим на мостовой бандитом и, приподняв его голову за волосы, сказал:

– Через пять минут здесь будет городовой. Могу обеспечить тебе встречу с ним по полной программе. Есть выход. Ты даешь мне адрес вашей воровской малины, и я отпускаю тебя, слово офицера!

Бандит оскалился в улыбке и плюнул под ноги Билому. Микола резко опустил голову преступника о мостовую и снова, крепко держа за волосы, приподнял:

– Слушай сюда. Если сдашь малину, отпущу. Если нет, – при этих словах Билый достал из голенища ичиг нож и поднес его к горлу лежащего перед ним. – Рука не дрогнет! Слово казака!

Видимо, это «слово казака» подействовало на преступника убедительнее, чем слово офицера, он со страхом в глазах замотал головой и сразу выпалил адрес.

– Что? «Трезвый боцман»? Это ресторан у порта?

– Да. Там собирается весь воровской цвет. Сукой буду, правду говорю.

– Не врешь? – жестко спросил подъесаул. Тот в испуге замотал головой:

– Нет!

– Смотри! – Билый поднес к носу бандита увесистый кулак. Спрятав нож за голенище, Микола развязал ремень, освободив руки преступника:

– Бежать и на глаза мне не попадаться!

Тот подскочил и, не оглядываясь, скрылся в той же подворотне, что и его подельник, убежавший в том же направлении некоторое время назад.

На перекрестке улицы показалась фигура городового. «Этого нам сейчас как раз и не нужно», – пронеслась мысль в голове пластуна. Подъесаул повернулся в обратную от городового сторону и зашагал спокойным шагом прочь. Нужно было еще зайти в полицейский участок к Травкину.

Особого желания встречаться со следователем у Билого не было, тем более пришлось бы делиться с ним тем, что он узнал за последнее время. Но и титулярный советник, возможно, мог рассказать Билому нечто новое. Посему их встреча была неизбежной. «Ладно, поговорим, – подумал Микола, подходя к знакомому серому зданию. – Ведь не обязательно рассказывать Травкину все, что я узнал. Государь сказал: “Рой!” А “рыть” я привык в одиночку. Война план покажет».

Билый замер, пораженный в самое сердце – на краю улице стоял роскошный дорогой авто. «Не может быть!» Немного отмер, первое ошеломление от увиденного автомобиля прошло. Да, в парке императора стояла подобная адская машина, но здесь! Возле сыскного управления! Миколе поначалу даже показалось, что имперская свита его опередила и за каким-то интересом подкатила к зданию первой. Безумная мысль мелькнула и тут же исчезла: во-первых, нет никого из пажей, только часовые да свора мальчишек, мечтающих подойти поближе; во-вторых, много чести для сыскарей, чтобы к ним прикатывала императорская свита во главе с самим.

Было еще в-третьих.

Если в императорском парке адская машина стояла вся надраиваемая, пугающая своей чистотой, сверкающими в каждом лучике света хромом и серебром, с великолепным салоном из красной кожи, то здесь механический зверь стоял на приколе, весь запачканный свежей грязью: так, что даже куски глины и прелой листвы висели в поблекших спицах колес. Не было в ней никакой изысканности, словно использовали ее не для шика, а как средство передвижения.

– Чудны твои дела, Господи, – пробормотал, крестясь, подъесаул, думая о том, сколько в ней может скрываться лошадиных сил, и вжался в тень дома. На крыльце сыскного управления появился граф Суздалев. Это было так неожиданно, что Билый вновь остолбенел. Ваня ни на кого не глядел. Прикурил, посмотрел в луковицу золотых часов и быстрым шагом направился к машине. Часовой отдал честь, разогнал мальчишек, и машина резво покатила по брусчатке, заставляя редких прохожих останавливаться, а дам, как молодых, так и старых, знойно улыбаться водителю. Нацепив большие очки на лицо, Ваня промчался мимо казака, не заметив старого друга. Билый хекнул, думая: «Что-то ты часто мне стал попадаться везде, дружок. Тянет к другу так, что ли? Али земля маленькая? Странно все это», – и вошел в управление. Дежурный младший унтер-офицер проверил документы, спросил к кому. И Билый, не зная никого в этом заведении, кроме титулярного советника Травника, и не желая разговаривать с дежурным офицером, поясняя ему, для какой цели явился, спросил:

– Титулярный советник Травкин на месте?

– Так точно, господин подъесаул.

– Где я могу найти его?

– Вестимо где. На допросах. – Младший унтер смутился, Билый ему подмигнул. – Одну минуту, господин подъесаул. Сейчас вызову. – И принялся остервенело крутить ручку внутреннего телефона.

– Что? Лютует на допросах Травкин? – как бы невзначай спросил Микола, косясь на диковинку. В голове не укладывалось: а вестовой тогда зачем, если везде телефоны будут? С вестовым-то надежнее.

– Не то слово! Самый лучший дознаватель в управе. Всех колет.

– Похвально.

Унтеру удалось вызвать сопровождающего, сам Травкин не смог явиться, но ждал в кабинете. Дверь раскрылась при первом стуке. Казалось, титулярный советник ждал гостя, но на самом деле он снимал длинный кожаный фартук и прятал специфическую одежку в шкаф у входа.

– Никак казак пожаловал за своими деньгами? – радостно оскалился он, снимая также нарукавники. Был он сегодня не по форме, в белой рубашке, в черном жилете. Посмотрелся в зеркало, приглаживая проборчик – ни одна волосинка не выбилась из четкой прически. Микола вздохнул, ловя взгляд Травкина в отражении зеркала. «Хитер полицейский, делает вид, что прихорашивается, а сам наблюдает за реакцией казака».

Микола обвел взглядом кабинет: управа как управа. Что он, раньше таких не видел? Большой стол, покрытый зеленым сукном. Пара бумажек на нем да чернильница. Стулья вместо кресел – здесь, видно, никто не засиживался. Большой сейф за спиной. Рядом в полстены прикрытая карта.

– Гроши всегда нужны, – угрюмо сказал Билый. – Лишними не бывают.

– И то верно. – Травкин сюртук накинул на плечи и сразу к сейфу прошел. Забренчал ключами, открывая. – Сейчас квитанцию оформлю. Садитесь пока, господин подъесаул. Может, чаю?

– С лимоном? – недоверчиво уточнил Билый, присаживаясь.

– А то как же! И сахар вприкуску! – просиял титулярный советник в улыбке. Позвонил по телефону отдавая распоряжение вестовому.

– Тогда можно. Однако я больше здесь по делу.

– По какому? – Травкин вмиг стал серьезным. Не любил, когда кто-то просит у него помощи. Закон он для всех одинаков. А казак, видно, уже набедокурил, или братец его, вот и начинает издалека.

– Про покушение на императора уже знаете?

– Про какое? – побледнел сразу Травкин и завертел шеей в тугом воротничке – как казак смог так ловко прознать про дело всей его жизни? – привычно отвечая на вопрос вопросом.

– Про утреннее.

В кабинете повисла пауза. Муха, зажужжав, звонко ударилась в стекло большого зарешеченного окна.

– Нет. Давайте-ка по порядку.

– Обязательно, – кивнул подъесаул и примолк – внесли чай. На отдельном блюдце лимон. Дождался, когда вестовой, разложив всё, вышел, и быстро продолжил, скромно умолчав о своих заслугах.

– Слава Богу, император жив! – воскликнул Травкин.

Микола кивнул, заканчивая мысль:

– Поэтому меня и направили в сыскное, чтобы я мог побеседовать с чиновником, который уже предупреждал о возможном покушении на императора. Знаете такого? Я исполняю волю императора.

– Так это я, – запальчиво сказал Травкин, поднимаясь со стула и начиная бить себя кулаком в грудь. – Я этот чиновник! Я тот самый человек, что учуял такой заговор! А надо мной все смеялись! Крутили пальцем у виска! Я уже стреляться хотел!

– С кем? – попробовал сменить тему Билый. Он мог помочь от чистого сердца выстрелить во врага Травкина. Если господин полицейский попросит.

– В себя, конечно. Министерство не перестреляешь! Вот дело! – Титулярный советник достал из сейфа пухлый том и грохнул папку на стол. Положил на него маленькую раскрытую пятерню. И спросил внезапно: – А как вы, голубчик, вот так такие секретные новости первому встречному рассказываете?!

– Так то не секрет, – отмахнулся от него Билый. – К вечеру уже все газеты будут обсуждать. Тем более не первому встречному, а вам, господину титулярному советнику Травкину.

– Что? Никак слышали обо мне?! – заволновался полицейский.

Микола многозначительно поиграл бровями.

– Что? – Травкин опешил и сел. Губы его затряслись. – Неужто сам обо мне говорил?

Билый не ответил. Титулярный советник вытер пот на лбу. Ухнул. Раскрыл пухлый томик.

– Вы пейте чай. Я вам суть расскажу. Потом почитаете сами, я вас в комнатку заведу. А сам опять на допрос! Уж больно мне хочется снова поговорить! В нашем деле новый оборот!

– Благодарствую, – сказал Билый, доставая из голенища ичиг пластунский нож. Травкин побледнел. Микола взялся за лимон и очень удивился, что тот уже порезан. Спрятал обратно нож. Потом до него дошло, и он переспросил: – «В нашем деле»?

– Чувствую, что мы теперь как ниточка с иголочкой. Цель нас связывает одна – забота о жизни императора. Как вас зовут, господин подъесаул?

– Николай Иванович.

– Очень приятно. Александр Александрович. Привык больше к обращению Сан Саныч. Итак, любезный Николай Иванович, как ни странно, но все началось с нашего знакомства с Валькой Сочинским.

– С мнимого господина Смирнова? – удивился Билый.

– Именно. Он же Кедр, он же Валюха Шах, и коронован уже как Валя Сочинский. Известный рецидивист, занимающийся контрабандой товара на юге нашей империи.

– Очень познавательно, – скептически произнес Билый. – А при чем здесь покушение на императора? Не по зубам же орешек, даже такому известному рецидивисту, как Валюха Шах. – Микола не смог сдержаться от улыбки.

– А вот зря смеетесь! – обиделся Травкин. – Воры они везде! У них что уши, что руки – очень длинные. Банда Вальки Сочинского была незаменима в передаче курьерской почты и исполнении мелких поручений. Кстати, он и сейчас вез послание. Вот оно. – Травкин вытащил из досье лоскут материи. – Нашли в подкладе. Не желаете ли ознакомиться?

– А можно?

– Почему бы и нет, – хитро сказал господин полицейский и протянул кусок ткани. Микола разочаровано хмыкнул – исписана вся таинственными знаками.

– Шифр, – пояснил Травкин и с надеждой в голосе спросил: – Не знаком?

– Нет. Откуда вы все это знаете?

– Кое-что нарыл сам, кое-что мне поведал Валя Сочинский. Но не всё. – Глаза титулярного советника сузились. – А что, Николай Иванович, не желаете ли пройти со мной в кабинет допроса?

– Зачем? – удивился Билый.

– Поучаствовать в допросе!

– Нет уж, увольте, господин любезный Сан Саныч.

– А зря, – разочарованно выдохнул Травкин, обмякая на стуле. – Из Сочинского так и сыпется информация.

– Узнали, кому он вез послание?

– Узнал. – Полицейский замялся с ответом. – Но лучше бы не узнавал. Выдал на допросе Сочинский одну известную фамилию. Вот недавно допрашивал. Чист вельможа, как стеклышко. Ни к чему не причастен. С репутацией! Между прочим, георгиевский кавалер. Герой войны. Но никаких фамилий! – Травкин поднял руки. – Пока все сам по второму разу не проверю.

Микола кивнул, конечно, никаких фамилий, а сам подумал: «Значит, Ване все-таки дали Егория».

– Есть у Вали место особое, «малина» – сборище ворья. Вот туда бы наведаться! Половину перестрелять, а вторую половину взять в околоток да ко мне на допрос. А у меня уж запели бы петушки. – Травкин сладко улыбнулся. – И тогда всё, сударь мой! Считай, сразу выйдем на их господ, а там и заговор весь раскроем!

– Так в чем же дело? Место не знаете?

– Место знаю. – Полицейский вздохнул и повернулся к закрытой карте, раздвинул шторки. – Тут «малина» бандитская. В порту, в самом лучшем трактире «Трезвый боцман». Там наверху обычный ресторан, сам бывал не раз, а в подвалах настоящие катакомбы. Так что место я прекрасно знаю. Людей нет. – Травкин развел руками. – Что я буду там делать с одиннадцатью городовыми? Завтра жду подмогу со всех участков. Кстати, Николай Иванович, не желаете ли к нам присоединиться? Лишние руки нам не помешают!

Микола бегло посмотрел на карту, моментально запоминая ее всю. Посмотрел на полицейского и неожиданно улыбнулся самой дружелюбной улыбкой:

– Конечно, Сан Саныч. С удовольствием к вам присоединюсь!

Глава 7

Ресторан, о котором упомянул следователь Травкин в разговоре с подъесаулом Билым, был открыт управляющим портовыми складскими помещениями Джорджем Вилсоном в тысяча восемьсот семьдесят пятом году на углу набережной реки Екатерингофки и Двинской улицы.

Вилсон был англичанином по происхождению и обосновался в столице Российской империи в начале семидесятых годов. С присущей ему расторопностью довольно быстро освоился на новой родине, выучил мало-мальски язык и завел себе влиятельных друзей. А в тысяче восемьсот семьдесят пятом году при содействии этих друзей и высокопоставленных чиновников из министерства открыл ресторан, который назвал в шутку «Трезвый боцман», что само по себе было несопоставимо априори. Матросы всех мастей с прибывающих регулярно в порт транспортных кораблей надирались в этом заведении, как говорится, в стельку. Основным пунктом дохода англичанина были портовые склады, которые, по сути, представляли перевалочную базу для кратковременного хранения прибывающих товаров. Предприимчивый англичанин в короткое время весьма преуспел в этом деле, конечно же не без нарушения некоторых законов. Он ловко манипулировал доковыми варрантами – расписками за товары, поступившие в порт или на портовый склад, подтверждающие принятие их к отправке. Или товар случайным образом приходил внезапно в негодность, пролежав на складе всего пару дней, или же в варранте владельца, который является для его держателя свидетельством права владения товарами, подделывалось имя, таким образом товар вполне официально переходил в руки другого владельца. Об этом знали и владельцы грузов, оставлявшие свои товары для временного хранения на складах Вилсона, и, конечно же, чиновники из министерства, получавшие ежемесячно весьма немалые подношения от англичанина. Но первые мирились с этим по причине того, что других складов поблизости не было, вторые же… да кто откажется регулярно к официальному жалованью получить еще и толстенький конвертик с ассигнациями! Вот и закрывали глаза на проделки Вилсона представители контролирующих ведомств, считая, что так и овцы целы, и волки сыты.

Англичанин быстро сколотил приличный капитал, который позволил ему с неплохой скидкой приобрести двухэтажное здание на набережной реки Екатерингофки, в котором спустя восемь месяцев, потребовавшихся на реконструкцию, открылся ресторан «Трезвый боцман».

Заведение очень быстро стало одним из самых популярных загородных ресторанов. Место очень удобное – почти центр, зеленая зона с садом, романтический пароходик, который курсировал оттуда в центр, да еще и мост рядом. В теплое время года открывалась для посетителей летняя веранда-ресторан со сценой, где играли во время обедов и ужинов оркестры и выступал хор цыган. Цыгане тут были самые «матерые» в столице. Рядом располагался публичный дом с нумерами, совладельцем которого был Вилсон. Изрядно принявшим на грудь господам, желавшим продолжения плотских утех, всего-то нужно было сделать несколько шагов, и они оказывались в царстве разврата. Те, кому вино мешало самостоятельно передвигать ноги, пользовались услугами портье, который охотно, разумеется не без оплаты своих услуг, помогал дойти до дома терпимости.

На сцене ресторана выступали и актеры, часто представляющие так называемые «живые картины», которые своей откровенностью возбуждали неистовый восторг разогретой публики. Каждый вечер в ресторане превращался в настоящую вакханалию, поэтому приличные женщины избегали посещать это заведение.

Вскоре у заведения появилось второе, неофициальное название «Петербургская пещера». В обществе ходили слухи, что в подвалах здания, где располагался ресторан, находятся катакомбы, которые ведут к самому порту и соединяются со складскими помещениями, принадлежащими сэру Вилсону. Именно по этой причине завсегдатаи сего заведения и нарекли его негласно «Петербургской пещерой».

Билый проснулся сегодня, по здешним, столичным меркам, довольно рано. Подаренные императором часы показывали без четверти восемь.

– Хай те грэць! – выругался подъесаул, вскакивая на ноги. – Опоздал!

Сердце застучало в бешеном ритме. Рванулся было к умывальнику. Остановился. Хлопнул себя по лбу: «Тьфу ты, як скаженный скачешь! Сегодня же воскресенье!» От волнения слегка вспотел. Хотел было лечь, чтобы в тишине подумать и составить план на сегодняшний день. «Да ладно, все равно уже встал!» – уговорил себя не ложиться снова в кровать. Прошел к умывальнику. Освежив с удовольствием себя, накинул белую свободную рубаху, натянул шаровары и сел за стол. На покрытой белой скатертью столешнице лежал вчерашний номер «Петербургской газеты». Взгляд подъесаула выловил из текста небольшую рекламную заметку о ресторане, название которого с недавних пор было у него на слуху. Пробежался глазами по объявлению: «Ресторан “Трезвый боцман” приглашает… К вашим услугам… Всевозможные вина и закуски… Хор цыган… И многое другое. Имя владельца. Адрес».

– Так, так, «К вашим услугам…» – сказал сам себе Билый, улыбаясь и потирая руки. – Что ж, любезный сэр Вилсон, не соблаговолите ли вы оказать гостеприимство одному жаждущему казаку? Не пугайтесь! – Микола сделал круглые глаза. – Я трезвый и приду трезвым!

И, сменив улыбку на серьезный вид, добавил:

– Мне бы только поговорить по душам. Я очень жажду правды.

Наскоро прибрав постель, Микола влил в себя стакан воды. «Тьфу, теплая, – плюнул с досады. Вытер губы рукавом рубахи и махнул рукой наотмашь. Взгляд упал на шкаф. Билый открыл дверцу. Задумался, соображая, что ему надеть. Слева висела синяя повседневная черкеска. Подъесаул слегка поморщился: «Совершенно не годится. Чтобы офицер императорского конвоя был в числе посетителей этого злачного места?! Гауптвахтой здесь не отделаешься».

Перевел взгляд направо и довольно улыбнулся. Следуя столичной моде, получив деньги от следователя Травкина, Билый справил себе отличный летний костюм бежевого цвета и цилиндрической формы невысокую шляпу в том же бежевом тоне. Он терпеть не мог сию одежду, называя ее бесовской. Привыкший с детства к свободному крою традиционных шаровар и бешмета, Билый, примеряя у швеца готовый костюм, чувствовал себя в нем скованным по рукам и ногам. Не хватало воздуха, чтобы дышать полной грудью.

«Ничего, милейший, привыкнете», – характерно картавя, подбодрил швец, принимая от подъесаула деньги за проделанную работу.

Так и висел костюм без нужды, за ненадобностью. Но сегодня представлялся случай примерить его снова. Эта одежда как нельзя лучше подходила для посещения «Трезвого боцмана». Никто и не догадается, что под бежевым модным костюмом скрывается казак-пластун, большая часть жизни которого прошла в охоте за людьми.

Надавив на свое нежелание, подъесаул натянул на себя костюм. Посмотрел на себя. Покачал недовольно головой, застегивая последнюю пуговицу на вороте рубахи: «Бисовская одега. Як вони в ней ходют?!» Покрутившись вокруг, Билый все же улыбнулся – выглядел он вполне респектабельно. Вряд ли кому пришло бы в голову разглядеть в этом господине казака, совсем еще недавно хамылявшего среди зарослей чакана. «Кстати, о чакане и плавнях, – проговорил Билый, прикрепляя свой пластунский нож ремешком к ноге. – Теперь полный комплект!»

Костюм хоть и ограничивал движения, но давал основания полагать, что его хозяин вполне успешный банковский служащий, решивший прогуляться этим солнечным летним днем по столице.

Выйдя на улицу, подъесаул зажмурился. Солнце обильно поливало с прозрачных небес своим теплом. Воздух был недвижим, и в костюме моментально стало душно. «Терпи, казак! – подбодрил себя Микола и негромко хихикнул. – Атаманом будешь!»

Из-за угла показалась повозка, запряженная двумя лошадьми.

– Извозчик! – громко крикнул подъесаул. Повозка, качнувшись на рессорах, остановилась. – Набережная реки Екатерингофки! Быстрее, – Микола назвал адрес и приземлился на мягкое сиденье.

– Не извольте беспокоиться, господин офицер, – произнес извозчик. – Домчим враз.

Заявление этого бородатого мужика для Билого стало совершенной неожиданностью: «Как?! Как он смог понять, кто я есть на самом деле?! И если уж этот неотесанный мужик разглядел во мне офицера, то те, к кому я сейчас направляюсь, разглядят и подавно».

– Любезный, – строго спросил подъесаул, – на каком основании ты сделал такой вывод? У меня что, на лбу написано?

Извозчик негромко усмехнулся:

– По зубам не получу?

– Нет!

– Клянетесь, господин офицер?

– Вот тебе крест!

Извозчик довольно улыбнулся:

– Проще пареной репы. Вы в этом костюме как будто кол проглотили, вашбродь. Да и выправка чувствуется. Так-то! Мы народ бывалый, такое сразу подмечаем! Вот намедни барышню возил, оделась крестьянкой, а лицом бела и душа светится. А как-то раз, наоборот, деревенскую бабу возил, одетую княгиней. Ну не выкинуть было из нее деревню, как ни старалась! А вот намедни…

Остальной путь Билый молчал, обдумывая, как ему лучше себя вести, чтобы не скомпрометировать раньше времени.

– Не будьте так напряжены, господин офицер, – негромко посоветовал извозчик, когда Билый, прощаясь, протянул ему монету. – Будьте собой. Бабы они такие и не поймут, что вы с окоп, только ведите себя естественно. Благодарствую за щедрость!

– «Будьте собой», – повторил Микола. – Что ж, буду собой. Спасибо, братец. На-ка, возьми еще монетку.

– Благодарствую! Так и с бабами! Не жалейте лишних монеток, и всё получится! Удачи вам, вашбродь, в делах ваших сердечных! – радостно ответил извозчик и, свистнув, погнал лошадей легкой рысью.

Выйдя из повозки и оказавшись перед рестораном, подъесаул осмотрелся. Ресторан «Трезвый боцман», расположенный на берегу реки, открывал свои двери с пяти часов вечера. В обеденное время обслуживание посетителей проводилось на открытой террасе.

Билый, стараясь ступать степенно, не торопясь, поднялся по деревянной лесенке к террасе. Свободных столиков было хоть отбавляй. Семейная пара с двумя детишками да пожилой господин, заказавший чашечку кофе, – вот и все посетители в этот час.

Подъесаул так же медленно – «Будьте собой», – вспомнились слова извозчика, – прошелся по террасе и сел за понравившийся ему столик. Тут же к нему подскочил официант и принял заказ. Билый нарочно заказывал то, что требовало некоторого времени приготовления: «Черепаший суп, рябчиков в сметане и рюмку водки. Только ледяной!»

Халдей быстро записал все в свой блокнотик и, повернувшись на каблуках, отправился передавать заказ на кухню. Раздался громкий звук сигнала. По реке проходил мимо небольшой пароходик. Подъесаул проводил его взглядом. «И многое другое…» – промелькнуло у него в голове. Семейная пара, закончив трапезу и рассчитавшись за обед, поднялась и прошла к пристани. Их двое детишек бежали впереди и весело кричали наперебой: «Пароход. Прокатимся!»

«Димитрий, – мелькнуло в голове. – Как ты там, кровинушка моя?» Подъесаул на мгновение перенесся мыслями в родную станицу, но повторный гудок парохода вернул его в реальность. Билый посмотрел на часы, поднялся и медленно направился ко входу в ресторан. Портье с деланой улыбкой возник на его пути:

– Чего желает, господин?

– Господин желает войти, чтобы узнать, когда будет готов мой заказ, – намеренно с негодованием сказал Билый.

– Господин, видимо, не знает, что ресторан откроется в пять часов вечера, а до этого времени мы обслуживаем на террасе, – все тем же ласково-наигранным голосом выстилался портье.

– Мне необходимо знать… – продолжил было Билый, но его бесцеремонно оборвал подошедший внушительных размеров амбал.

– Вам сказали ожидать на террасе. Извольте. И не заставляйте меня повторять, – его утробный голос звучал более чем убедительно.

Микола с легкой иронией окинул взглядом детину, усмехнулся и, стараясь не накалять обстановку, вернулся к своему столику. Садиться не стал. Амбал, что-то сказав портье, вновь зашел в здание ресторана. Дождавшись, пока и портье скроется за дверью, подъесаул спустился к берегу реки. «Должен же быть какой-то вход?» – мысль комариком вонзалась в мозг.

Наблюдательности, умения находить то, что неподвластно глазу обывателя, Билому было не занимать. Он не торопясь прохаживался вдоль берега, изредка посматривая на фундамент здания ресторана, на цокольный этаж, растительность, обильно зеленевшую вокруг. Что-то черное мелькнуло среди густого кустарника. Билый остановился, медленно, чтобы не привлекать внимания, повернулся и вновь всмотрелся меж веток кустарника. «Точно, похоже, слуховое окно. По нему и проникнем в здание», – сказал себе Билый и по-кошачьи пробрался сквозь кусты к зданию. При более детальном осмотре стало понятно, что окно вентиляционное. Билый прикинул на глаз. Отверстие было достаточного размера, чтобы в него пролезла голова. «Голова прошла, за собой все тело потянула», – вспомнил он поговорку деда Трохима. Подъесаул еще раз осмотрелся по сторонам. Было тихо. Ни души. Подпрыгнув, он повис руками на ветке и запустил ноги в отверстие вентиляции. Извиваясь телом, словно уж, Билый пролез в отверстие и, изогнувшись, спрыгнул на пол. Ноги увязли в чем-то скользком. Обдало вонью испорченной рыбы. «Так вот почему из вентиляции дохлой рыбой несло! – подумал Микола и, сделав еще один шаг, неслышно выругался. – Тьфу ты, влез, як та порося до муляки!» Новые туфли, как, впрочем, и брюки с костюмом были безвозвратно испорчены. Глаза казака, после яркого солнечного света, постепенно привыкали к темноте. Микола посмотрел на свой новенький костюм и, махнув рукой, негромко произнес:

– Да и черт с тобой.

«Тобой… бой…. ой», – тихо повторило эхо.

Дышать только толком не мог и запахи не улавливал – все перебивала вонь отходов. Микола недовольно покосился на бак и подумал: «Надо выбираться! А то чуйку совсем потеряю!»

Билый брезгливо стряхнул налипшую на брючину тухлую слизь и, присев, прижимаясь к стене спиной, медленно покрался вперед.

Вязкая тишина была наполнена далекими звуками: где-то капала вода, бубнили неразборчиво мужские голоса, изредка слышался тонкий визгливый смех женщин, а под конец еще и заиграла одинокая скрипка. Веселенький мотивчик обрывисто доносился до ушей. Казак на ходу проверил, легко ли выходит нож, заткнутый по привычке за ремень на ноге, и, не останавливаясь, поспешил на звуки. «Как там Травкин говорил? Половину убить, половину на допрос привезти? Но мне надо и самому поспрашивать. Зачем им баронесса, как с ворами связан граф Суздалев – что общего? Кто за всем стоит?! Уж я тоже умею спрашивать! Не хуже того же Травкина, может, еще и обучил бы чему-то полезному советника». Микола недобро усмехнулся. Подвал ресторана был весь изрыт коридорами, неясные отблески далеких фонарей отбрасывали на грубые стены серого известняка причудливые танцующие тени. Потянуло сквозняком, значит, где-то есть входы для вентиляции. «Хорошо устроились!»

Микола заглянул в залу, попавшуюся на пути. Лампа на стене неясно выхватывала из полумрака контуры больших бочек. Остро пахло кислятиной, дешевым вином. Тут же стояли стеллажи вин в стеклянной таре. Крутая лестница ввела вверх, Билый отметил про себя один из возможных путей отхода. Он верил в свои силы и был уверен, что впереди его ждет до десятка возможных противников. «Трусливые шакалы. Одного-другого, остальные разбегутся. Брать их надо, господин Травкин, днем, а не сидеть до вечера и ждать подмоги. Вечером будет больше»!

Подъесаул тронулся дальше и через пару десятков метров на одном из перекрестков увидел пересечение нескольких коридоров. Голоса раздавались дальше, из более освещенного. Этот же привлек затемненным входом, перекрытый створками деревянных дверей. Если бы не тянуло из щелей сквозняком, прошел бы мимо. Но помещение с хорошей вентиляцией вызвало интерес. «Склад, что ли? И что может храниться?» Билый изменил траекторию движения и быстрыми перебежками достиг новой цели. Ворота закрывались на щеколду. Не было никакого хитроумного замка. Не было рядом и ловушек. Створка открылась бесшумно, петли хорошо смазывали – видно, помещением часто пользовались. Пару секунд привыкал к темноте. Тени стали яснее, и из мрака выступили стеллажи. «Сколько мануфактуры! Травкин будет рад!» – подумал Билый, глядя на рулоны материи, короба с чаем и кофе, ящики с консервами. Хотел уже уйти, но глаза на нижних стеллажах заметили знакомые армейские продолговатые ящики. Не удержавшись, быстро подкрался к ним. Приподнял крышку одного – в нос шибануло знакомой сызмальства оружейной смазкой. Ящик был полностью забит винтовочными и револьверными патронами. В бумажных связках, беспорядочно наваленные россыпью – они тускло поблескивали в полумраке. «Может, и оружие есть какое?» – оживился Микола, с надеждой поглядывая на последние два ящика. «А вдруг? Чем черт не шутит? Было бы очень удачно!» В первом тесным рядком лежали сабли. Во втором – наваленные друг на друга револьверы системы Смит-Виссон. Билый даже не обрадовался, машинально взял два из коробки, покрутил в руках, потом откинув барабаны, проворно набил патронами гнезда. «Брать ли еще патронов? Вряд ли успею перезарядиться. Да и с кем воевать собрался? Так, припугнуть на всякий случай. Да и шуметь не хочется, наверху ресторан, вдруг кто услышит пальбу? Конфуз получится». Заряженные револьверы Микола засунул сзади за пояс, прикрывая хозяйство пиджаком. «Наконец-то неудобная одежка пригодилась!» – подумал подъесаул и взял в руки по увесистой сабле. Теперь он радостно улыбался – не шашки, конечно, но в умелых руках лучшее оружие для ближнего боя. Да и более эффективное для пуганья. Тут уж казак знал наверняка.

Склад, полный контрабанды, – хороший приз в операции Травкина. Почему-то радостно было за нового товарища, чувствовалось, что полицейский титулярный советник неплохой, хоть и со странностями. «И чуйка есть», – думалось Билого, когда он снова крался по коридору, все ближе и ближе побираясь к конечной цели. «Приятно, что человек, несмотря на мнения других, их смешки, предвидел заговор и, изучая детали, так близко подошел к раскрытию дела. Но, надо быть на шаг впереди». Подъесаул замер у пыльной глухой портьеры. Из-за нее раздавался шум голосов, играла скрипка и нещадно тянуло дымом папирос.

«Зайти незаметно или появиться внезапно? Эффекта будет больше! Так? Мне ведь главное пугнуть соколиков да взять главного!»

Никакому плану не удалось сбыться. Два голоса с той стороны внезапно начали приближаться к портьере. Билый замер. Птенчики сами шли в руки. Взять и повязать. Одного кольнуть, второго оглушить. А потом ворваться в зал. Портьера колыхнулась, и яркий свет ослепил Билого, он даже не ожидал такого, резко зажмурившись.

Но на секунду. Всего лишь на секунду, краткой вспышки ему хватило увидеть, как огромен зал и как много в нем людей, сидящих за игральными столами, стоящих рядом, пьющих и раскрепощенных. Под потолком висел сизое облако дыма.

– Обана, мужичок, а ты ничего не попутал?! – воскликнул наигранно веселый голос рядом.

– Мужичок у меня в хлеву свиньям хвостик крутит, – машинально тихо ответил Билый и коротко ткнул рукой вперед. Сабля легко вошла в рот вора. Микола резко открыл глаза, готовый нанести следующий удар. Но второй господин, одетый в дорогой синий костюм в черную полоску, слишком резко отскочил назад и звонко крикнул:

– Полундра! Легавые! – Потом он моментально вытащил из скрытых ножен на бедре финку и так же резко, как и отступил, неожиданно бросился вперед в атаку на Билого. Подъесаул удивленно посмотрел на сабли в своих руках – это насколько надо быть уверенным в себе? Или, может быть, отчаянным? И крутанул оружие веером. Сабли свистнули, рассекая воздух. Запал у вора моментально прошел, молодой щеголь отпрыгнул в сторону, поближе к своим. Скрипка отчаянно взвизгнула, порвав струны. Старый седой еврей-маэстро побледнел, прижимая к себе инструмент. Воры, одетые как настоящие графы, с иголочки, медленно двинулись в разные стороны. Те, кто сидел, начали подниматься.

– А я его знаю! – вдруг выкрикнул один, была у него перевязана рука и все лицо в коросте свежих царапин. Однако и Билый его узнал и радостно улыбнулся, протягивая на столичный манер:

– Ба, знакомец. – И двинулся вперед.

Племянник Смирнова резко вскочил, опрокидывая стул, лицо его, и без того страшное, исказилось в злой гримасе:

– Господа воры! Это не легавый! Это казачок с поезда! Сука за мной пришел! Даже искать не пришлось! Умри! Найди свою погибель! Бейте его, господа воры! На ножи! На ножи суку! Сочинского из-за него взяли!

– Хай те грэць, чортов сын! – выругался спокойно Билый, серьезно обращаясь к летевшим на него троим уголовникам. Парни остервенело крутили финки и наверняка были здесь по типу гвардейцев, рослые, наглые и самоуверенные. – Только зашел, и уже два раза оскорбили!!! Да еще как! Гореть вам в аду! Хлопцы! Ну нэма у нас среди казаков казачков. Нэма и мужиков! – Микола так обиделся, что первого рубанул с плеча, рассекая до пояса, так что сабля застряла в кости, не желая выходить обратно. От двух других ловко отбился, никого не раня, и ушел, разрывая дистанцию ближнего боя. Из-за ремня, прикрепленного на икре, моментально выдернул любимый пластунский нож. Воры выдохнули одновременно, и пара десятков уверенных бойцов кинулась вперед. В руках замелькали финки, кастеты, короткие стальные прутья. Никто не решился достать револьвер, боясь в тесноте ранить товарища.

Билый радостно улыбнулся племяшу Смирнова-Сочинского, все еще продолжающему стоять у стола и наблюдающему за действиями остальных. И резко атаковал свору, пытаясь пробиться к «ба, знакомцу». Парень побледнел, покачиваясь на месте, ноги его ослабели, и он медленно опустился на стул, дрожащей рукой доставая маленький дамский браунинг. Зазвенела сталь. Послышались крики, полные ужаса и боли. Билый бил без сострадания. Наглые звериные морды сменялись лицами, полными боли, и глазами, молящими о пощаде. Некогда было остановиться и задуматься. В горло нож, поворот. Теперь в открывшийся бок. Удар, удар. Не подпустить к себе, отбить все выпады. Быстрее, быстрее. Рука с саблей быстро тяжелела. Один из воров кинул финку, и подъесаул еле увернулся, прикрываясь клинком. В ответ кинул саблю. И она, крутясь, по гарду вошла в грудь вора, заставляя его отлететь на метр назад.

Воры замерли, щетинясь своим оружием, беря в тесное кольцо. Многие стали радостно улыбаться – вот и конец бойне, вот и славно подрались. Есть что рассказать. Многих казак покалечил, кого насмерть, кого делая инвалидом навсегда, но всему приходит конец. Вот так ворваться в воровскую малину и начать крушить всех подряд – нет, не по закону так, придется ответить. Каждым кусочком своего тела.

Билый улыбнулся ворам в ответ. Медленно спрятал обратно дорогой пластунский нож, когда-то батько Швырь выковал специально для него – жаль потерять такой подарок, распрямился, показывая раскрытые ладони.

– Мне бы поговорить только, – сказал он. – Вопросы есть.

– Режь! Бей суку! – выдохнули воры.

Микола резко отпрянул и жестом фокусника выхватил из-за пояса сзади спрятанные револьверы. «Двенадцать пуль. Считаю», – пронеслась мысль в голове, когда он открыл огонь. После первой же двойной спарки воры разлетелись из плотного кольца кто куда. Билый не стрелял, следовало беречь заряды. Не дать некому опомниться! Вперед.

Племянник уже сидел за столом один, друзья, бросив карты и так и не доиграв в очко, сдрыснули в разные стороны.

В руке вора браунинг тихо тявкнул. Микола удивился, так как не увидел пистолетика в запале боя, и почувствовал, как обожгло ухо. Сначала рявкнул револьвер в правой руке, потом в левой. Племянник завыл, сползая со стула. Билый прострелил ему обе руки. Одну – уже поврежденную и, кажется по повязке, сломанную в двух местах.

– Только не надо падать в обморок! – поморщился Билый, видя, как у вора закатываются глаза. Зал отмирал, секунды таяли, все приходили в себя. Микола рывком поставил племяша на ноги и погнал впереди себя.

– Тебе все равно не уйти!

– Мы же найдем тебя!

– Сукой буду, найду!

– Землю жрать будешь!

Голоса доносились с разных сторон, но никто не решался напасть на казака. Надолго ли? Очень быстрым шагом он приближался к заветной портьере.

– Слышь, дядя. Только не убивай меня. Я тебе все расскажу. Только не убивай! – зашептал раненый. – Ей-богу все расскажу! Только не убивай.

– Про Бога вспомнил, – пробормотал Билый и обернулся. У самой портьеры воры решились еще на одну атаку. Племяш сразу дернулся и выбежал в коридор катакомб. Билый развернулся и положил веером еще несколько зарядов, останавливая прыть особо рьяных. Головой нырнул в портьеру, скрываясь в спасительном мраке. Племяш далеко не убежал. Он даже не мог кричать, скованный ужасом, когда Билый его догнал и схватил за ворот рубашки.

– Не убивай!

– За мной иди! Давай, давай бегом!

Они быстро отдалялись от места сходки. Мелькнула шальная мысль: вытащить паренька через винный погреб в ресторан. Сзади раздались сухие револьверные выстрелы, и темнота озарилась оранжевыми вспышками. Они сразу нырнули в глухой темный коридор, и Билый, достреляв в ответ патроны, с сожалением сунул оружие за пояс. Достал верный нож. И с секунду раздумывал: двинуться навстречу ворам или тут их всех принять. А ну как малой закричит? Микола резко повернулся к нему и увидел, что парень кулем лежит на полу.

– Нет-нет-нет, – забормотал подъесаул, приседая и водя руками по телу вора. Руки несколько раз угодили в кровавые пятна. «Неужели все зря?» Билый припал к чужой груди, потом придвинулся к лицу. Вор тяжело дышал и испуганно смотрел на казака.

– Все будет хорошо, – соврал во благо Билый. – Вот здесь рану сожми. И здесь. А тут я. Слушай, паря, куда вы должны были доставить шифр? Тебе же в рай надо войти, не гневи Бога. Ты же не зря про него вспомнил.

Вор испуганно забулькал, с трудом силясь что-то сказать.

– Что-что? – Подъесаул склонился к самым губам.

– К Богу. К Богу иду.

– Да-да, идешь. Скажи мне адрес, куда вы должны были доставить послание?!

– Як…

– Як?!

– Якорная, тринадцать, – с трудом сказал вор и облегченно протяжно выдохнул. Билый не заметил, задавая следующий вопрос:

– Суздалев должен был вас встретить? Граф Суздалев? Это он должен был вас сопроводить на Якорную? Как он причастен?! Отвечай! – Микола схватил вора за грудки рубашки и в гневе затряс. Не мог его товарищ, его побратим быть причастным к заговору покушения на императора. Никак не мог! Но проклятые факты говорили другое.

Через секунду Билый понял, что трясет уже не человека, а лишь его бренное тело. Бережно опустил тело и перекрестился. Тенью скользнул вперед. Решил теперь больше не задерживаться и вернуться тем же путем, что и пришел.

Вот и вонючие баки, выбросил в них револьверы, скользнул змейкой в окошко.

На свету ужаснулся от вида своего пиджака: весь заляпан в каплях крови, а несколько следов основательно размазаны. «Хорошо, что не моя!» – подумал Микола, быстро снимая пиджак. Жилетка выглядела много лучше, брюки книзу тоже испачканы. Скомкал пиджак и сунул в кусты, пряча поглубже.

Отряхаясь, вернулся на террасу. Угрюмо посмотрел на вопросительные взгляды соседей. Заставил их отвернуться. Дама справа за столиком прижала к носу салфетку, демонстративно отвернувшись и брезгливо морщась.

Как ни в чем не бывало подлетел официант и принялся расставлять тарелки. Изредка он косился на странного господина, но ничего не спрашивал – так можно остаться и без чаевых. Заметив каплю крови, застывшую небольшим красным рубинчиком, кашлянул:

– У вас, сударь, кровь на ухе. Сейчас полотенце принесу горячее. Сей момент!

– С комарами дрался.

Билый кивнул ему, отпуская, взял ложку и жадно начал есть черепаший суп. Глазами он уже оценивал рябчиков. Рука потянулась к стопке с ледяной водкой. Залпом осушил ее. Когда ставил на место, мимо столов пробежало несколько щегольски одетых господ. Оживленно беседуя, они бросились в город.

Микола кивнул, думая: «Ага. Ищите меня там. Значит, Якорная, тринадцать! Надо бы наведаться».

Глава 8

– Господин подъесаул, разрешите? – после одиночного стука в приоткрытую дверь просунулась голова конвойца.

Билый посмотрел на часы: «Ой как не вовремя! Обещал же быть у Михася на присяге!»

– Входите, урядник. Что у вас? – нетерпеливо ответил Микола.

– Я с докладом, ваше благородие, по вашему распоряжению, – слегка растерявшись, ответил казак.

– Ах да! Запамятовал. У меня брат младший сегодня присягу приносит, я обещал быть. – Микола снова посмотрел на часы. – Но, скорее всего, уже не попаду на саму церемонию. Докладывайте, урядник.

Выслушав доклад подчиненного, Билый отдал последующие распоряжения, касающиеся службы во внутренних покоях императора, и, отпустив урядника, заторопился к выходу из здания. Выбежав наружу, махнул рукой, и перед ним сразу же остановилась повозка, запряженная двумя лошадьми. Лицо извозчика показалось подъесаулу знакомым, но он не придал значения.

– К Николаевскому училищу, побыстрее, – командным голосом произнес Микола.

Извозчик свистнул, и лошади помчались рысью. Через несколько минут повозка остановилась у ворот училища.

– Опоздал! – произнес вслух Билый.

– Господин офицер, это не беда. Нужно в любой ситуации оставаться собой. Внутренний покой – сие есть золото, – каким-то загадочным голосом сказал извозчик.

Подъесаул посмотрел на него:

– А я узнал тебя, братец. Твой совет «быть самим собой» мне тогда ой как помог! Вот и сейчас тоже. Не похож ты на обычного извозчика. Уж больно мудростью наделен!

– Эх, барин, – намеренно переходя на интонацию простолюдина, отозвался извозчик. – Не все то золото, что блестит, вот и человек внешне выглядит совсем иначе, чем внутренне.

– Чудной ты, однако, – задумчиво произнес подъесаул и протянул мужику несколько монет. – На-ка, возьми за услуги.

– Господин подъесаул, – раздался юношеский голос. Микола обернулся. Рядом стоял тот самый юнкер из донских казаков, что был товарищем его младшего брата. Билый удивленно посмотрел на него. Обычно он видел с ним Михася, он были не разлей вода. Сейчас же юнкер был один, и голос его слегка дрожал от волнения.

– Господин подъесаул, – повторил юнкер. – Разрешите обратиться?

– Разрешаю, – нетерпеливо ответил Микола.

– Михаила арестовали. Он сейчас на городской гауптвахте, – выпалил юнкер.

– Не так громко, юнкер, – ответил подъесаул. – Не нужно привлекать лишнее внимание. За что арестован?

– За правое дело, – отчеканил юнкер и в двух словах рассказал о случившемся.

– За правое, говоришь? Ну что ж, поглядим. Пока никому не говори. Разберемся сами, – сказал Билый и, повернувшись к извозчику, запрыгивая на ходу в повозку, крикнул: – На Сенную!

– Могу я поговорить с дежурным офицером? – спросил подъесаул у стоящего на часах караульного, когда извозчик, приподняв шапку, попрощался с ним и, отпустив поводья, погнал лошадей рысью.

– Как мне доложить, господин подъесаул? – осведомился караульный. Микола представился, назвав должность. Караульный, отдав честь, исчез за высокими деревянными воротами. Ждать пришлось с четверть часа. Ворота приоткрылись, и в сопровождении того же караульного к Билому вышел дежурный офицер, капитан караульной службы.

«Надо же! – обратив внимание на медаль, висевшую у капитана на груди, подумал Микола. – За русско-турецкую. Значит, односум».

– Капитан Евсеев, – представился офицер. – С кем имею честь?

– Подъесаул Билый, – ответил Микола. Капитан слегка нахмурил брови: «Ясно. Сейчас за брата будет просить-уговаривать». И, покосившись на грудь Миколы, заметив точно такую же медаль, как и у него, отметил: «Сослуживец».

– Нам бы поговорить тет-а-тет, – уверенным голосом произнес подъесаул.

– Что ж, извольте, – парировал капитан. – Прошу в мой кабинет.

Для сослуживцев-однополчан наличие одинаковых наград было своего рода визитной карточкой, пропуском в то личное пространство, в которое допускается не каждый. Переходя на неофициальный тон, оба офицера в начале разговора ударились в воспоминания о событиях недалеких. Далее беседа плавно перешла к цели визита подъесаула Билого. То, что казалось невозможным для простого смертного, для однополчанина вышло так, как задумывалось. Через час Микола, дав хорошего нагоняя младшему брату, проводил его до стен училища. Сам же, поймав извозчика, прямиком отправился по адресу, выданному вором в малине.

С козел коляски обернулся кучер, хекнул, лукаво прищурившись, дернул себя за окладистую бороду, оборачиваясь обратно к лошадям. Помахал кнутом, причмокивая.

– Что? – решил оборвать непристойное поведение Билый.

– Не признали, что ли, вашбродь, меня сразу? А я вас сразу признал! – довольный собой кучер снова обернулся, улыбнулся, показывая выбитые передние зубы. Оно и немудрено, так разговаривать с господами. Из отчаянных, видно.

– Что? Тоже турок вместе били? – попробовал угадать Микола. После войны ветераны-инвалиды встречались часто. У этого кисти не хватает на левой руке – старательно прячет исковерканную конечность по привычке, чтоб господ не пугать. Но от внимательных глаз подъесаула ничего не укрылось, скорее наоборот – характерное движение привлекло внимание.

– Да нет! – Кучер рассмеялся. – Вряд ли вместе! Я фейверкером был, из тех молодцов, что через горы на себе стволы тащили. Там и руку потерял, отморозил. Но Плевну брал! Вот тебе крест! На силу в госпиталь отправили! Как там зазноба ваша? Помогли мои советы? Должны были помочь – я же от чистого сердца.

– Зазноба? – Микола нахмурился, инцидент с братом не выходил из головы. И Билый с ходу не мог понять путаную речь извозчика, похожего на юродивого дурачка. Мужик его явно с кем-то путал. И мысль его было тяжело понять. «Жена в станице, какая зазноба? Грех большой!» Но в зубы не спешил дать. Грешно бить ветеранов, тем более с одной войны. Да и зубов-то у кучера уже почти не было.

– Она самая, – удовлетворенно кивнул, вспоминая, – та, что в «Трезвом боцмане» вас ожидала. Про нее говорю. Я тогда еще сразу сказал, кто вы, догадавшись по выправке. Но не думал, что казак передо мной – несильно вы до этого дела охочи. Не серчай, барин! Хотя что вы – из другого теста? Так что я вас понимаю. Да и да, вам к барышням действительно лучше без черкески и шашки шастать.

– Это почему же? – Билый зевнул, расслабляясь – юродивого понесло, бормотал сам с собой да посмеивался. Стал дремать под монотонный перестук копыт по брусчатке и бестолковую болтовню извозчика. И откуда у него такое? Рот так и не закрывается. «Я так за всю жизнь много не говорил! И ведь зубов практически нет, а рот не закрывается».

– Так зачем ее сразу пугать?! А так… Уж наверняка с мещанкой-то все получилось. А если еще и петушок на палочке напоследок подарили, дали пару монеток, то и благодетелем могла назвать, руки целуя. Получилось все?

– Получилось, – немного подумав, ответил подъесаул, вспоминая порубленных уголовников на малине. Мужик на козлах вновь обернулся. «Стоп, – Миколу словно огнем обожгло. – Тот извозчик выглядел иначе. Хотя голос и повадки те же. Что-то здесь нечисто». Хотя голова и была занята полностью домом на Якорной, но одна мыслишка, словно червячок, начинала точить мозг. Что-то не состыковывалось в понимании у Миколы насчет извозчика.

– Вот! – извозчик взмахнул кнутом, но лошадок пожалел и бить не стал. – Я дурного не посоветую. Я натуру человеческую знаю. А к сатанистам-то вам зачем, барин?

– К сатанистам? – Сон как рукой сняло, Микола потянулся вперед.

– Ну да! К сатанистам! Якорная, тринадцать – последний дом на пустыре. Странный очень.

– А в чем странность?

– Да вы понимаете, вашбродь, окна там все заколочены, а те, что нет, черной краской замазаны. Страшный особняк. Черным от него так и веет. А на пустыре даже трава не растет. Вот как такое может быть? Зайди, барин, на любой пустырь – там крапива по пояс. А тут нет ничего! Ни травинки. Мертвая земля. И черные пятна кругом. Ровненькие как алтын. Только в любом моя коляска уместится.

– Так, может, не живет в доме никто?

– Сатанисты и живут! Вот тебе крест. Только не постоянно. Встречи у них там частые.

– Встречи?

– И ремонт никак не прекращается.

– Сатанисты делают ремонт?! – спросил Билый, пытаясь увязать концы. Сатанистов он точно не боялся, Бог всегда с ним был и никогда не покидал. Что-то извозчик знал определенно и на своем уровне объяснял увиденное и услышанное.

– Вот тебе крест! Постоянно!!! Словно никогда и не заканчивается.

– Да что ты говоришь, – протянул подъесаул, откидываясь на мягкую спинку сиденья.

– Я сам строителей возил несколько раз. Опрятные господа: в белых фартуках, с молотками и всякими линейками и циркулями. В котелках высоких – это чтобы рожек не было видно. Только меня не обманешь, тертый я: Шипка-Шейнова – это вам не кофе с булочкой попить, это сражение века! И я там выжил! Вот скажите мне, господин подъесаул, почему, когда сатанисты в своих фартуках обратно едут, они чистые? Ни пятнышка грязи на господских костюмах, ни на белоснежных фартуках. Почему? И не снимают же до последнего, гордятся!

– Я не знаю, – честно признался Микола.

– А я знаю. Потому что магию они там творят. И строят без рук. Вот так-то!

Замолчали, каждый думая о своем. Начало смеркаться, еще пока не совсем: очертания редких домов и деревьев готовы были поползти, зной стал пропадать. Улочка скорее выглядела заброшенной и неухоженной, чем зловещей. У некоторых домов окна забиты крест-накрест. В небо, каркая, поднялась стая черных воронов. Закружили, высматривая.

Извозчик сплюнул и перекрестился:

– Бесовщина! Занесло же вас, барин.

– Знаешь, голубчик, а я передумал. Здесь останавливай! Сойду я.

Бывший фейерверкер заметно приободрился, повеселел, оборачиваясь, скаля беззубым ртом:

– Так значит, все-таки к зазнобе? Игрище, небось, затеяли? Ах, озорники, вашбродь. Сама, видно, предложила, вы-то, я вижу, из приезжих. Но мой вам совет: бегите от таких баб! Берегитесь. Не все у них дома, раз свидание в таких местах назначают, – извозчик постучал пальцем по голове. – Я как-то ночью на кладбище парочку возил, истинный крест говорю!

– Непременно воспользуюсь твоим советом, голубчик, – сказал Билый, спрыгивая с подножки. Коляска мягко качнулась под его весом.

– Может, заехать потом за вами?

– Это лишнее. – Микола переплатил монеткой, расплачиваясь.

– Понимаю, – протянул извозчик, подмигивая заговорщицки. – Лишние глаза, как тут не понять.

– Постой-ка, любезный, – вдруг голосом, пробирающим до самого нутра, проговорил Билый. – У тебя брата нет, случаем?

Извозчик изменился в лице, глаза забегали, обрубком руки поправил шапку, сползающую на глаза, и взволнованно залепетал:

– Есть… это… вашбродь, брательник-то. Тоже извозчиком служит. Да и пора мне ужо. Задержалси я с вами.

– Все же странный ты, братец. Ой странный, – сказал негромко Билый, прищуренно глядя на взволнованного извозчика. И про себя подумал: «Нужно будет при случае с Травкиным поделиться своими соображениями насчет тебя».

Подъесаул кивнул, дождался, когда коляска развернется и медленно покатит в обратную сторону. «Ну вот, теперь у инвалидушки новая история в голове созрела. Ну, чем неправдоподобнее будет рассказывать, тем больше фактами обрастет, когда ее другие начнут пересказывать. Ишь! Игрища со столичной блудницей! Грех-то какой! Прости Господи!» Билый махнул рукой и медленно пошел вперед. С дороги свернул на тропинку неприметную, заскользил тенью мимо домов и палисадников.

Что рассчитывал увидеть? Неизвестно. Если извозчик не врет, а он может, кстати, и приврать с три короба, потому что в вымышленном мире живет, в фантазиях своих буйных, то тринадцатый дом по Якорной нежилой. Тогда что? Проникнуть в него при полной темноте или дождаться кого, надеясь на удачу.

«Сомнительно очень, что дождусь. Может, хозяева сегодня и не встречаются. Но засаду устроить надо. А там уж действовать по обстановке».

Билый перемахнул через просевший плетень и оказался в заброшенном садике. Маленький ухоженный домик готов был встретить приезд гостей, но только семейка господ не спешила заселиться. В яблонях играли, заливаясь, скворцы. Из кустов сирени, прячась в наиболее темном месте, Микола стал медленно ощупывать взглядом открытый пустырь перед зловещим домом под номером тринадцать. Кто бы в доме ни скрывался, какие бы там обряды ни проходили, кто-то основательно подготовился к тому, чтобы к дому никто не смог незаметно подкрасться: пространство просматривалось как на ладони с любой точки. «Значит, передвигаться придется только ночью!» Билый прошелся взглядом по забитым окнам, под самой крышей вентиляционные окна были закрашены черной краской. «Что могут скрывать от чужих взглядов? К чему такие приготовления?!» Не ускользнула и такая существенная мелочь, что большие двери, служившие центральным входом в дом, перекрывались толстой цепью с висячим массивным замком посередине. «Отлично. Значит, хозяев точно нет. Надо дождаться темноты и проникнуть в дом, если никто не приедет».

Билый медленно опустился на теплую землю. Уж что-что, а ждать часами и не шевелиться он с детства приучен. Так что со стороны его могли принять за что угодно. Не было в таком умении ничего необычного. На то и пластун.

Сумрак все больше покрывал землю. Микола не сводил взгляда с дома, не упуская каждую мелочь, но чем дальше тикали часы, тем больше возрастала в нем уверенность, что нет никого в особнячке и никто не придет.

Билый подождал первых ясных звезд на небе, адаптировался к лунному свету и, быстро поднявшись, перебежками устремился к дому. План был придуман заранее: через подвальное окно, которое сразу и не приметил, проникнуть в верхнее помещение и тщательно обыскать комнаты. Встретится кто – хорошо. Нет – может, зацепку какую сам найдет. Видно, засады устраивать надо будет каждый вечер.

Подвальное окошко удалось снять с рамы без повреждений – просто отжал гвоздики, и стекло само вывалилось в подставленные ладони. Тоже черной краской измазанное, поэтому и не увидел сразу. Пока мотал на руку пояс с холодным оружием, прислушивался к звукам внутри. Тихо. Только мыши скребутся. Если и есть люди, то один и ловко прячется. Только зачем ему это? Сидеть в запертом доме и ждать подъесаула. Змейкой скользнул в проем рамы, ни за что не цепляясь. Упал мягко, перекувырнулся, прижался к стене, ожидая, вдруг кто придет на шум. Дал глазам привыкнуть к темноте, а сам ремень затянул. Теперь лестницу увидел. В подвале было пусто. Пол чисто выметен. «Интересно, для чего подвал используют?» Быстро прокрался к лестнице и кошкой взметнулся к двери. Заперто. Замок пустяковый: щеколда с той стороны. Поджал ее лезвием ножа, и дверь без скрипа медленно открылась.

Не торопился войти. Через щели досок слабо пробивался лунный свет. Комната была одна. Много скамеек стояло перед алтарем. В углу орган. Но здесь явно если поклонялись, то другому Богу. Поразили знамена. Билый прокрался по помещению к ним, всматриваясь в каждую деталь. За алтарем на латыни был написан текст. Пока не разобрать. Микола осторожно развернул знамя. На голубом фоне знаки, вышитые серебром и черным. Развернул другое знамя: хорошо вышитый глаз в пирамиде. На третьем, темно-синем, линейки, скрещенные с циркулем, а в середине буква G. Микола перекрестился и уставился на надпись; хоть и вязью написано, но разобрал: «Новый мировой порядок».

«Какой порядок? Чей?» – думал Микола, подходя к алтарю. Поразило то, что на столе, накрытом черным покрывалом, стояло три больших свечки. В середине скатерти явно белой краской тщательно нарисован гроб. По углам серпы перевернутые и цифры непонятные. «Неужто и вправду сатанисты?» – подумал подъесаул, тяжело глотая вязкую слюну. Медленно, боясь, что-либо потревожить и задеть, вернулся к двери в подвал. Постоял в проходе, в последний раз осматривая помещение, но в голову кроме бесовщины ничего не лезло. Медленно перекрестившись и читая молитвы, Билый прикрыл дверь, вставил на место щеколду, воспользовавшись ножом, и быстро устремился к окну, на ходу опять снимая пояс с оружием.

«Что же получается? Сатанисты заговор затеяли против императора и к ним, значит, Ванятка примкнул?! Значит, душу продал?! За что только?!»

Вопросов стало еще больше. Ответы пока не приходили.

Глава 9

Травкин прервался. Молча набил табаком трубку, протянул кисет Билому. Тот жестом показал, мол, свои есть, но курить не стал. Следователь зажег спичку, поднес к трубке и, часто вдыхая, разжег ее. В кабинете повисло серо-голубое ароматное облачко. С удовольствием затянувшись и выпустив кольцо дымка, Травкин посмотрел на Билого и, слегка склонив голову, приподнял брови. Мол, такие вот чудеса творятся, господин подъесаул. Снова откашлялся и вновь продолжил свой рассказ.

– Главным масонским центром у нас, в Российской империи, стал, как вы понимаете, любезный Николай Иванович, Санкт-Петербург. Здесь в свое время действовало около семидесяти, да, вы не ослышались, я бы даже сказал, не менее семидесяти масонских лож английской, французской и немецкой систем. Наиболее влиятельными из них были ложа Умирающего сфинкса и ложа Соединенных друзей. С масонством также связывают и возникновение Санкт-Петербургского на смертные случаи страхового общества, основанного небезызвестным в свое время Я. Х. Гротом. Подлинный же взлет российского масонства пришелся на время правления как раз Александра I. Однако он оказался недолгим. Указ от первого августа тысяча восемьсот двадцать второго года, спустя три десятилетия после осуждения тогдашнего предводителя российского масонства господина Н. И. Новикова, приравнял масонские собрания к тайным обществам и навсегда запретил их в Российской империи. Масонское движение в России уже в начале своего существования оказало мощное духовно-нравственное и культурное воздействие на общество. Вне всяких сомнений, новомодное увлечение должно было содействовать приобщению патриархальной, православной страны к исповедуемым «вольными каменщиками» либеральным ценностям западноевропейской цивилизации. Однако традиционная для России корреляция внешнего духовного влияния, ставшая прерогативой самодержавия, в скором времени поставила масонское движение вне закона. Посему, если и остались какие-то остатки масонских лож, все они на нелегальном положении. До сей поры мне не приходилось встречать чего-то даже близкого по своей сути, что могло бы напоминать о подобных организациях.

Травкин снова посмотрел на Билого. Тот пребывал в глубоком раздумье. То ли сам рассказ о существовании масонских лож на территории Российской империи вверг подъесаула в легкую прострацию, то ли он размышлял над тем, как возможно в будущем использовать эту информацию, но на вопрос следователя о том, понял ли он, о чем шла сейчас речь, Микола не ответил. Точнее, он его не услышал. В его голове вновь пронеслись картины увиденного в доме, вспомнился почему-то Суздалев, неудавшееся покушение на императора, странный извозчик и не менее подозрительный флигель-адъютант, смотревший незадолго до взрыва в Беловежской пуще на часы. «Неужели это все звенья одной цепи?! Что ж ты, Суздалев, однополчанин мой дорогой, с которым не один пуд соли съели, в слуги к самому сатане записался?! Ладно тот флигель-адъютант – прислужник государев. Но ты-то! Ты ж боевой офицер! И все туда же! Нет! Не мог продаться Ваня! Никак не мог!» Мысли Миколы путались, сворачиваясь в клубок. Ясно становилось одно. Тайная масонская ложа в Санкт-Петербурге существует, и он, Микола Билый, напал на ее след. Даже больше, он нашел их логово.

– Николай Иванович, дорогой, – где-то над самым ухом раздался голос следователя. – Вы здесь? Или же пребываете в ментальном полете мысли?

Билый встрепенулся:

– А? Что? Ах да. Простите, господин Травкин, задумался.

Следователь стоял совсем рядом, разглядывая Билого, слегка склонив голову.

– Я уж, грешным делом, подумал, что вы вошли в транс от услышанного.

Травкин на минуту замолчал, часто вдыхая воздух, словно принюхиваясь к чему-то.

– Позвольте, господин подъесаул, а чем это от вас так пахнет?! Неужто дамой? – И тут же, спохватившись, следователь поправился: – Простите за бестактность. Вы же женаты, как я мог подумать. Но от вас пахнет духами, причем весьма дорогими!

Микола полностью пришел в себя. Принюхался. Действительно, от него пахло духами. Он наклонился слегка вперед, так же, как и Травкин, часто вдыхая воздух. И тут его осенило. Он вспомнил, что накануне ему доставили конверт от госпожи Измайловской. В нем было приглашение на чашку чая. И конверт, и его содержимое были словно пропитаны цветочным ароматом. Микола вспомнил, что второпях, прочитав приглашение, спрятал его вместе с конвертом в подклад черкески. Билый посмотрел на Травкина и вдруг стукнул себя ладонью по лбу. Следователь с легким недоумением задал немой вопрос. Микола мотнул головой и, запустив руку за пазуху, вытащил наружу тот самый конверт. Приятный запах духов защекотал нос. Микола извлек из конверта приглашение и, пробежав его глазами, произнес:

– Так и есть! Сегодня… – Билый посмотрел на часы, – через два часа с четвертью я должен быть у госпожи Измайловской. Совсем запамятовал!

– Ну, что ж, дорогой Николай Иванович. Надеюсь, мы с вами поняли друг друга и с сей поры наши с вами усилия будут объединены.

– Непременно, господин титулярный советник. Гуртом и батька бить сподручнее.

– Что, простите? – не понял Травкин.

– Победа будет за нами! – выпалил Микола.

– Аа, – протянул следователь. – Что ж, любезный, если вам нечего мне больше рассказать, то не смею вас задерживать. Только мой вам совет, будьте очень осторожны с дамами, от которых может пахнуть так духами. Не к добру. Доверьтесь моему опыту следователя. Что? – задал вопрос Травкин, видя, что подъесаул мешкает и не решается еще что-то сказать. – Рассказывайте, что там у вас!

– Да ничего. Просто наблюдения.

– Наблюдения? – осторожно начал титулярный советник. – Очень интересно. И что вы увидели?

– Да, думаю, к делу это никак не относится.

– Однако, Николай Иванович, у вас есть сомнения. Говорите, слушаю вас.

– Понимаете, у нас, казаков, несколько другое виденье мира. Мы интуитивно чувствуем обман, опасность и практически никогда не ошибаемся. Чувства, видите ли, всегда оголены, поэтому и обострение на все.

– Очень хорошо. Продолжайте.

– Так вот о чем я. – Билый задумался. – Натыкаюсь я постоянно на одного извозчика. Странный он очень какой-то. То с бородой, то без бороды. Запинается, когда отвечает на прямые вопросы – путается. Не похож он на извозчика! Вот что я вам скажу.

– То с бородой, то без нее? – протянул Травкин.

– У него особая примета есть: кисти не хватает.

– Не переживайте, Николай Иванович. Вычислим мы вашего извозчика. Сдается мне, кто-то приставил за вами шпика, ну а мы приставим к нему.

– Благодарю!

– Ну, не смею вас более задерживать. Ступайте с Богом.

Билый подал на прощание руку Травкину, и тот с удовольствием пожал ее.

В точно условленное время подъесаул вошел в большой зал. Баронесса уже ждала. Улыбаясь, показала на диванчик. Стала щебетать ни о чем.

Микола смотрел на тонко порезанный лимон, красиво уложенный на серебряном крохотном подносе с золотыми ручками, и думал: «Ну зачем так тонко резать?» Смущала его и тоненькая фарфоровая чашечка, расписанная так же золотом. Со дна, улыбаясь, смотрела на него головка японской куколки. «И как в нее пол-лимона уместить, если в пальцы страшно взять, того и гляди раздавится!» Билый осмелился поднять глаза на баронессу. Молодая женщина с озорной улыбкой наблюдала за ним. Нравилось, что в этом открытом приветливом лице нет превосходства. Хотя могла бы себе позволить: все-таки и фаворитка императора, из тех приближенных, что ближе некуда; баронесса, которая привыкла жить в столице и купаться в роскоши и во внимании; и просто очень красивая женщина – хоть сейчас картину рисуй или скульптуру лепи.

Подъесаул снова покосился на почти прозрачный ломтик лимона и тяжело вздохнул: «Всё в этом доме кукольное, что хозяйка, что чашка. Хоть бы стакан предложила, с нормальным подстаканником!»

Лизонька истолковала, конечно, все по-своему. Всплеснула дивными руками:

– Да вы ешьте, Николай Иванович. Вот варенье клубничное, а вот персиковое. Отведайте круассанов, их у нас настоящие французы пекут.

– А что, бывают ненастоящие французы, Елизавета Петровна?

Баронесса громко рассмеялась, прикрываясь веером.

– Чудно говорите, господин подъесаул. Все никак не привыкну и не пойму, когда вы шутите, а когда нет.

Билый задумался: в каком месте он пошутил, и вполне серьезно спросил:

– А нет ли у вас ватрушек? Или бубликов.

Лизонька захлопала глазами, пытаясь определить, шутит казак или нет. Растерянная улыбка блуждала по ее лицу с секунду, потом она зазвонила в серебряный колокольчик.

– Что-то я плохо подготовилась к вашему визиту, – добродушно рассмеялась баронесса, – сейчас исправим!

На зов явился вышколенный лакей из выписанных немцев. Золоченая ливрея ему очень шла, и седовласый сухопарый мужчина явно гордился своей одежкой. Казак не ошибся, Елизавета Петровна быстро заговорила на немецком, отдавая распоряжения. Лакей коротко кивал головой, щелкал каблуками в конце каждого предложения и неизменно твердил:

– Jawohl! Jawohl! Jawohl![1]

– Вот и славненько, – протянула баронесса своему лакею, – ступай, голубчик. Сейчас, Николай Иванович, доставят лучшие столичные баранки.

– Да что вы?! – изумился Микола. – Не надо было так беспокоиться. Я и круа… – подъесаул задумался, вспоминая слово.

– Французские ватрушки? – со смехом подсказала баронесса. Казак покосился на пирожки, которые никак не походили на ватрушки, деланные Марфой, и вздохнул – на пирожки они тоже мало походили.

– Именно! С превеликим удовольствием съем! – подъесаул браво взял круассан, надкусил, и в рот брызнуло теплым шоколадом. От изумления чуть не поперхнулся. «Хорошо, что не на черкеску! Вот срамота-то была бы!» Микола улыбнулся баронессе и осторожно доел, думая: «И зачем позвала? В чем смысл этого чаепития? Неужто время приятно проводить с казаком? Или с охраны императора и Лизонька что-то задумала? Использовать меня как посыльного, например: записочки передавать или поклоны на ночь. Так не ко мне. Возле императора вон сколько пажей трется, попроси любого, тот и рад будет стараться».

Лакей принес баранки – быстро управился. Видно, не сам бегал. Водрузил вазу на центр стола и склонился к уху баронессы, зашептал что-то по-немецки. Елизавета Петровна сконфуженно заулыбалась, быстро обмахиваясь веером и стреляя глазами в сторону казака.

– Что такое? – не выдержал Микола, с хрустом давя баранку в кулаке на маленькие кусочки. Положил один в рот – изумительно вкусно, хозяйка не обманула.

– Конфуз небольшой! – рассмеялась баронесса, отмахиваясь от вопроса веером. Билый поднял бровь, ожидая продолжения. – Не знаю, как поступить, кузен ломится в гости. Ему говорят, что занята я, что гость у меня. А он еще больше завелся. Весь ревностью томим! Очень горячий, – прошептала Лизонька и глазки потупила.

– Кузен? – пробормотал Микола. Баранка в горле, как назло, застряла. – Двоюродный брат томим ревностью?!

– И сердце его вот-вот сейчас разорвется, – печально сказала Лизонька.

«Странные господа! Ей-богу странные!» – Билый быстро допил чай и вслух сказал:

– Так я пойду тогда. Не надо, чтобы сердце разрывалось. – Подъесаул принялся подниматься с шаткого резного диванчика, с ножками как ручки у младенца.

– Нет-нет, – поспешно сказала баронесса. – Так будет еще подозрительнее. Кузен и выстрелить в вас сможет.

– В меня? – не поверил Микола. Ему все больше хотелось уйти.

– Ну, на дуэль точно вызовет. Он у меня горячий. Никогда не хочет ни в чем разбираться. Эгоист. Тот, кто только себя любит, – пояснила Лизонька.

– Понятно, – протянул Билый. – И что делать?

– Вы не против, если он с нами чай попьет? Кузен премилейший воспитанный человек. С ним будет весело!

– Да. Не против, конечно, – развел руками Билый, а сам подумал: «Хамылять надо. Да шустрее. Только эгоистичного кузена, который в меня выстрелить хочет, мне и не хватало».

Баронесса отдала распоряжение лакею, и тот, важно кивая, удалился из залы. Светлое помещение переполняли зеркала и картины, на камине выстроились вазочки с цветами и фотографии. Мягкие диванчики и кресла могли уместить свободно человек тридцать. В углу у окна стоял вытянутый орган. Двери залы распахнулись под сильным натиском и в помещение влетел молодой франт: костюмчик, сшитый по последнему писку моды, бриллиантовые запонки в белоснежных рукавах изысканной рубахи, тщательно уложенная прическа, строгие усики и знакомый шрам на лице, почти невидимый, если не вглядываться.

Но Билый то знал, куда надо смотреть! И походку, и характерные движения. Знал и замер, не двигаясь и не дыша.

Баронесса поспешила подняться навстречу гостю.

– Лизонька! – отчаянно закричал тот и принялся неистово целовать руки кузины. – Как же я соскучился! Места себе не нахожу!

– Ванечка! Угомонись! Мы же вчера виделись! И я не одна, у меня гости.

– Гости? – мрачно сказал кузен, и лицо его вытянулось. Явно было видать, что встреча не подготовлена заранее. Если бы Суздалев так мог играть, то служил бы в Большом театре, а не в артиллерии.

– Господа, знакомьтесь!

Билый медленно поднялся с диванчика, смотря в упор на фронтового друга.

– Мой кузен Ванечка, граф Суздалев! А это господин подъесаул Билый.

– Честь имею, – Микола еле заметно кивнул головой.

– Штабс-капитан Суздалев, честь имею!

– Так, господа мои любезные! Так дело не пойдет! Вы еще щелкать каблуками начните! У меня так гости себя не ведут. Ну-ка пожали друг другу ручки и представились, как полагается! И знаете что? Давайте-ка выпьем шампанского!

– Иван Матвеевич.

– Николай Иванович. Почти тезки, – привычную фразу сказал Билый своему фронтовому другу, и они пожали друг другу руки. Крепче, чем это требовал этикет.

– Шампанское, друзья! – воскликнула баронесса и захлопала в ладоши, схватила колокольчик, вызывая лакея. Тот гордо выслушал новый приказ и величественно удалился. Микола попытался расслабиться на диванчике, но жесткая спинка, видно, такое не подразумевала. «Друг» сидел рядом, не признаваясь, и не сводил влюбленных глаз с Лизоньки, все пытаясь погладить ее по коленке. Баронесса била его по пальцам веером, грозила им и улыбалась.

«Бесовские игрища! – подумал про себя Билый, хмурясь. – Вон они, значит, какие!»

После выпитого фужера подъесаул решил уйти, но Елизавета Петровна решила помузицировать и развлечь гостей органной музыкой. «Невежливо как-то», – решил про себя Микола, снова пытаясь откинуться на спинку дивана. Не получилось. Суздалев сидел прямо, не сводил глаз, полных обожания, с Лизоньки и при первых аккордах органа прослезился.

Микола удивленно глянул на него и прошептал:

– Стрелял в меня?!

Иван поднял палец, призывая к молчанию, зашатался под такт музыки. Билый рассвирепел еще больше:

– Ирод! В друга своего стрелял?! Я же тебя выходил! Так-то добро помнишь?!

Суздалев повернул к нему надменное лицо, усмехнулся, смягчаясь, это же был Микола, а не просто казачий офицер.

– И ты в меня стрелял, – сказал он громким шепотом.

– Так-то в ответ!

– Я же не попал, – усмехнулся Суздалев, махнув рукой на такие мелочи – мол, нашел на что злиться. – А хотел бы попасть, не промазал бы с такого расстояния.

– Да сам факт!

– А что мне оставалось делать? – зашипел граф. – И так все планы порушил своим появлением.

– Ах, я еще и виноват!

– А кто, если не ты?! Давно бы император был мертв!

Микола раскрыл рот, пораженный в самое сердце:

– Господи, Ваня, ты даже не скрываешь, что хотел убить императора?!

– Нет. А зачем? Ты все равно бы догадался. Да и все равно, если признаться.

– Все равно, ах ты цареубивец! За что хоть?! Назови мне хоть одну причину толковую!

– Так причина-то одна, – хмуро сказал Суздалев и кивнул на баронессу. – Вот она.

Билый растерянно посмотрел на него.

– Ваня?! Из-за бабы?! Опять?! Всё из-за бабы?!

– Но-но, бабы с коромыслами в деревнях ходят. А эта – посмотри, Микола, она же чистый ангел! Она с небес сошла. Ты посмотри, как она сияет! Как горит! И все к ней тянутся! А Лизанька только моя! Никому не позволю к ней прикасаться!

– Ваня, – зашептал Микола, раскачиваясь, но не под музыку, а от злобы, которая душила его. – Она же сестра твоя!

– Двоюродная, – хмыкнул граф Суздалев. – Не родная же. Такие браки разрешены и часты. Лизонька меня очень любит. Вот убью императора, и сбежим на острова. Или, пожалуй, на Аляску. Весело будет. Посмотришь. С нами поедешь? Золотишко там, говорят… вместо брусчатки на дорогах.

– Ага, – протянул Билый. – «Весело».

Что-то подсказывало ему, что все только начинается и самое «веселье» впереди. Баронесса Измайловская повернула голову и улыбнулась мужчинам. Ваня тут же отсалютовал фужером шампанского.

Микола вздохнул – впереди, видно, разговор с другом еще не один.

Глава 10

Император стоял возле большого окна и смотрел в парк, где на поляне в окружении гувернанток и лакеев, подружек и детей пажей играла великая княжна Ксения, любимая доченька.

Вздохнул, оборачиваясь, когда за Билым с тихим щелчком закрыли двери. Бравый казак стоял навытяжку перед государем, и тот улыбнулся, видя мужественного офицера: именно такими ему представлялись люди чести.

– Ну что, голубчик, вышел на след какой-нибудь? Нарыл что-нибудь? – начал император, не здороваясь, и снова не удержался и посмотрел в окно на солнечную лужайку, где веселились дети.

– Так точно, ваше величество.

Император вздрогнул, казалось, он не ожидал подобного от простого казака. Билый и бровью не повел, никак не расценивая вызванное недоверие, и продолжил стоять по стойке смирно, ожидая дальнейших вопросов.

– Чего же вы молчите? Продолжайте.

– Ждал вашего позволения, государь.

Александр III поморщился, Ксения увлеклась игрой, запнулась и чуть не упала.

– Да-да, Николай Иванович! Продолжайте! Лизонька вас очень хвалила, весьма довольна осталась вашим обществом и манерам. Весьма похвально. Не посрамили конвойский мундир, нет к вам, станичным офицерам, должного понимания со стороны общества, – пояснил последнюю мысль император. – Что меня весьма удручает. Офицер – он всегда офицер. Лучший из лучших. Из какого сословия бы ни поднялся. Не так ли, Николай Иванович?

– Так точно!

– Неформальная у нас беседа, но продолжайте, любезный. У вас есть семь минут на доклад. Государственные дела, знаете ли, не ждут. Итак, что вы выяснили?

– Да, ваше величество. Я буду краток. Это покушение организовано не студентами и другими случайными людями. Увы. В этом нет сомнений. Заговор тщательно спланирован, разработан по пунктам и имеет свою стратегию. Заговор имеет сеть, которая затрагивает все слои общества, и щупальца его расползлись по всей империи.

– Вы меня пугаете? – нахмурился император. – Так уж и по всей империи?!

– Никак нет, не пугаю. И в мыслях не было.

– Продолжайте.

– Но центр зачинщиков, его голова находится здесь.

– Во дворце? – усмехнулся Александр III.

– Под «здесь» я подразумевал столицу.

– В самом деле? – усмехнулся император. – И кто главные зачинщики?! Удалось ли вам выяснить какие-нибудь имена? Фамилии? Хоть одну? Зацепились вы за кого-нибудь?

Билый замялся. Потупил глаза.

– Никак нет, ваше величество. Но я точно знаю, кто главные зачинщики. И об этом я хотел бы с вами поговорить и попросить расширенные полномочия.

– Еще шире? – усмехнулся император. – Кто же эти главные зачинщики, если вам не хватает полномочий?

– Я вышел на масонскую ложу, в рядах которой много офицеров знатного происхождения, которые и являются исполнителями.

– То есть вы хотите сказать, – император побледнел от гнева, – что цвет моего общества, мои доблестные офицеры, которые за меня и империю проливали и проливают кровь, – замешаны в заговоре?!

– Так точно.

– Это вздор!!! Такого быть не может! Армия и я едины!

– И тем не менее, ваше величество, центром заговора заправляют высшие офицеры во главе масонского ордена.

– Фамилии!!! Мне нужны доказательства!

– Я работаю над этим, но полномочий мне действительно не хватает. Я, например, не могу заявиться в княжеский дом с обыском и так далее. Понимаете, ваше величество, они же не успокоятся, пока не убьют вас. Поэтому будет и второе покушение. И третье. Мне надо предотвратить их и уничтожить заговор на корню.

Император вскинул бровь, удивился.

– Любезный! Таких полномочий я вам не дам. Понятно?

– Так точно!

В дверь тихо постучали, и вошел флигель-адъютант. Император сделал ему знак, и полковник, резво щелкнув каблуками вышел. Александр III продолжил:

– Но вы должны к следующему докладу предоставить мне списки подозреваемых. И тогда я сам буду решать, что с ними делать! Понятно?!

– Так точно.

– Делайте что хотите. Как умеете: изворачивайтесь ужом или притворяйтесь чертом, но я жду от вас конкретного результата. Теперь обсудим дела иные, конвойные: поездку в Царское Село. Слушаю ваши соображения.

Подъесаул четко среагировал, на ходу продумывая детали, отмечая про себя каждое пожелание императора. Был он на правильном пути, и государь заметно отошел от своего внутреннего негодования: лобная морщинка сошла, и под конец он все чаще смотрел в парк, где играли дети; император уже потерял интерес к офицеру – он уже понимал, что охрана под контролем и ему не о чем беспокоиться.

– Это все, Николай Иванович?

– Так точно, ваше величество.

– Ну, что ж, свободны, любезный. Но помните о моем наказе!

– Есть! – Билый слегка поклонился и бесшумно скользнул к двери. Затворил ее за собой и на секунду прижался к створкам спиной. Сердце учащенно билось. «Одну фамилию-то я мог назвать. Но предать друга? Нет. Не по чести. Обернись чертом… Что ж, подумаю, кажется, знаю, как Ваня может мне помочь».

– Пфууу, – выдохнул Микола, выйдя за дверь. Стоявший на карауле внутренних покоев казак аккуратно прикрыл дверь и вытянулся во фрунт перед командиром. Билый отмахнулся.

– Вот же напасть. В Беловежской пуще ни тени волнения, когда докладывал ему о случившемся. Но здесь же, в его кабинете, как подпарубок пред батькой, ей-богу, – бормотал подъесаул, ступая по мягкой ковровой дорожке. – И что-то того полковника нетерпеливого не видно, рвался все к государю.

Теперь он трезво оценивал про себя, что же произошло. Мозг лихорадило.

Так!

Минуту назад подъесаул еще стоял навытяжку перед государем. Доклад Билого был принят Александром. Император остался доволен службой собственного конвоя. Вместе с подъесаулом составили план поездки в Царское Село. В то время, когда Билый выслушивал дальнейшие распоряжения императора в отношении конвойной службы на ближайший выезд царственной особы, в дверь кабинета постучали. На пороге появился полковник, тот самый флигель-адъютант, что вел себя немного странно, как заметил Микола, на охоте в Беловежской пуще. Внимая словам императора, Билый лишь слегка обернулся, Александр III же сделал знак, давая понять, чтобы полковник зашел чуть позже. Тот, недовольно хмыкнув, повернулся через левое плечо и, громко щелкнув каблуками сапог, вышел прочь. Выслушав императора, Микола понял, что разговор окончен, и так же четко повернулся через левое плечо, но лишь обозначил щелчок, мягко сведя каблуки ичиг. Это не осталось незамеченным государем:

– Подъесаул, потрудитесь в следующий раз более усердно следовать уставу!

– Непременно, ваше императорское величество! – отчеканил Билый и вышел за дверь.

«Неужели такая мелочь могла разозлить императора? Разве мое рвение преданно служить – это то же самое, что и щелкать каблуками? Разве служение отчизне, империи, и защита государя может сравниться со столичными штучками, чистенькими мундирами и щелканьем каблуков? Нет. Я докажу, что могу нести службу по-другому!»

Коридор, который соединялся с кабинетом Александра III, вел к выходу через несколько проходных залов. Микола за время службы хорошо выучил дорогу и, размышляя о своем, не торопясь шел, неслышно ступая по мягкой ковровой дорожке, к выходу. Дверь в первую залу была приоткрыта. Из-за нее доносились, смешиваясь с негромким эхом, какие-то разорванные звуки. «Будто ворон где-то в горах покрикивает», – подумал Микола. И чем ближе подходил он к зале, тем отчетливее становились звуки. Подъесаул неслышно подошел к приоткрытой двери, обернулся назад. Его казаки, стоявшие у кабинета государя, стояли навытяжку, не шелохнувшись. Билый, слегка наклонившись вперед, прислушался.

– Романовы, – донеслось до слуха казака, – это пережиток темного прошлого. Вся их династия лишь тормозит развитие России.

Микола узнал голос говорившего. Это был тот самый флигель-адъютант, любимчик государя. Билый слышал про него всяких небылиц, но одно было правдой: попал в свиту лет пять назад и сумел за такой короткий срок подхалимажем заработать себе два очередных чина.

– Но это же крамольные мысли, господин полковник, – голос собеседника флигель-адъютанта Билому знаком не был. Судя по интонации, говоривший был значительно моложе самого полковника, и не исключено, что вполне являлся и его подчиненным.

– Ничего крамольного, капитан. – Микола, подслушивая разговор, кивнул сам себе головой: «Точно, подчиненного вербует». – Развитие любого государства происходит по спирали. В России же спираль непременно превращается в круг. Нужно мыслить продуктивно. Династия – это уже рудимент, груз, который следует отсечь, чтобы фрегат, набрав паруса, устремился в светлое будущее.

– Господин полковник, нас могут услышать, – озираясь по сторонам, заговорщицким голосом произнес капитан.

– Оставьте, капитан! – парировал полковник. – Кто нас может услышать? Сам?! Так его величество, – полковник хмыкнул, – чрезмерно занято госпожой Измайловской – этой, простите, женщиной весьма сомнительного поведения.

Билый напрягся: «Обижать женщину, ах ты каналья!»

– Нет, господин полковник, – тихо сказал капитан. – Я имел в виду тех казаков, что денно и нощно стерегут государя. Они – его глаза и уши.

– Я вас умоляю, капитан! Полноте! Какие-то дикари, спустившиеся с гор, смогут помешать нам, столичным офицерам, потомственным дворянам! – Голос полковника звучал громче. В порыве своей надменности он не замечал этого. Билый же, напротив, ловил каждое сказанное слово.

– Особенно умиляет этот выскочка. Как там его… Белый, – пренебрежительно высказался полковник. – Тот еще конвоец. Истинный дикарь. Ни воспитания, ни выправки. Не удивлюсь, что государь, закончив шуры-муры с этой Измайловской, отпишет ее в качестве выходного пособия этому подъесаулишке. Ха-ха-ха. Гхе-гхе-гхе…

Смех полковника перешел в кашель. Дверь открылась, и в залу быстрым шагом вошел Билый. Лицо флигель-адъютанта скривила болезненная улыбка.

– Аа, господин подъесаул, рады вас лицезреть! – делано-наигранно произнес полковник, капитан в растерянности сделал шаг назад.

Не отвечая на протянутую полковником руку, Микола подошел к нему на расстояние шага и, сверля глазами, почти выкрикнул:

– Извольте объясниться, господин полковник!

– Что, позвольте? – стараясь выглядеть невозмутимым, произнес флигель-адъютант.

– Вы имели наглость нелестно высказаться в мой адрес и, что более недопустимо, в адрес баронессы Измайловской! – четко выговаривая каждое слово, высказался подъесаул.

– Ах, вот оно что! – воскликнул жеманно полковник. – Вы у нас, сударь, еще и подслушивать страсть имеете.

– Вы подлец и негодяй, полковник! – резко ответил Билый. – К тому же вы – заговорщик. Вы, капитан, свидетель, как сей господин подстрекал вас на свержение правящего императора!

– Но позволь… – попытался вставить слово капитан. Микола поднял руку, показывая жестом, что оправдания капитана излишни.

– Да как вы смеете, подъесаул! – в гневе выпалил полковник. – Вы отдаете себе отчет, с кем говорите?! Я – флигель-адъютант свиты его императорского величества! А вы – всего лишь зарвавшийся казачок, спустившийся с гор и уже заслуживший расположение государя.

В России с конца восемнадцатого века флигель-адъютант было свитским званием, которое присваивалось штаб– и обер-офицерам армии и флота, состоявшим в свите императора. Указом от тысяча семьсот девяносто седьмого года было разъяснено, что звание флигель-адъютанта могло сохраняться лишь за теми, чей чин был не выше четвертого класса. Флигель-адъютанты носили особый мундир с аксельбантами и эполетами. С начала девятнадцатого века главным знаком принадлежности к свите стал вензель императора на эполетах или погонах свитского или армейского мундира.

– Что вы говорите, – сдерживая гнев, отозвался Билый. Кровь в нем закипала. Но он постарался удержать пыл в узде. – Значит, государю императору будет весьма любопытно узнать о том, что в его свите завелась крыса, способная укусить в спину. Думаю, что следует доложить немедленно.

Полковник напрягся, но виду не подал. Ему необходимо было выиграть время. Если этот бравый подъесаул без промедления направится напрямую к императору, то пиши пропало.

– Ну-ну, подъесаул, – попытался взять инициативу в свои руки флигель-адъютант. – Не так резво. Мы с вами еще не закончили. Вы нанесли мне оскорбление, и я требую сатисфакции.

Капитан, стоявший рядом, от удивления выпучил глаза. Многие знали, что полковник не ахти какой стрелок, а подъесаул, напротив, превосходно стрелял как с ружья, так и с пистолета, к тому же мастерски управлялся как с шашкой, так и с саблей.

Микола, услышав слова полковника, усмехнулся и произнес:

– Что ж, извольте. К вашим услугам. Какое оружие предпочитаете?

– Непременно пистолеты, что благороднее и под стать моему чину. А вам, подъесаул, по всей видимости, более подходит нагайка? – продолжил словесно измываться флигель-адъютант. – Именно так вы друг друга в станицах хлещете.

Рот полковника скривило подобие улыбки.

– Вовсе нет, полковник, – спокойным голосом сказал подъесаул. – Все намного проще.

С этими словами Билый сделал шаг вперед и резко выбросил сжатую в кулак руку. Кулак припечатался к подбородку полковника с характерным звуком, тот слегка зашатался и стал заваливаться набок. Капитан успел поддержать своего начальника.

– Нагаечник! – выпалил полковник, с треснувшей губы стекла тоненькая струйка крови. – Ты мне за это ответишь!

– С удовольствием! – произнес Билый. – Когда и где?

– Капитан! – сказал полковник, все еще находясь в легкой прострации. – Будете моим секундантом.

И, обращаясь к Билому, бросил:

– Мой секундант свяжется с вами.

– Честь имею, – с легкой улыбкой на губах ответил Микола и бодро зашагал к выходу из зала.

Полковник с трудом приподнялся, оттолкнув руки капитана. Голова гудела, но цель была достигнута: «Время выиграно. Подъесаул, сосредоточенный на вызове, забыл, что хотел доложить государю о подслушанном разговоре». Теперь, если ловко преподнести императору все, что задумано, он, полковник, вполне может оказаться в дамках, низвергнув этого неотесанного казачишку в тартарары.

Билый, удаляясь от поверженного им полковника, чувствовал себя победителем: «Дуэль – ерунда. Куда этому толстопузому прихлебателю тягаться в стрельбе с боевым офицером?! Пусть думает, что я не вспомнил о том, что хотел рассказать императору. Тактика. Тем самым я смогу понаблюдать за этим полковником и посмотреть, куда приведет ниточка. Да и Травкину рассказать о нем будет не лишне».

На следующий день Билому известный уже капитан доставил конверт, в котором было указано место и время проведения дуэли. Быстро пробежав глазами листок, Билый махнул головой капитану, тот отдал честь и удалился. «В четверг, в три часа пополудни у Щучьего пруда. Что ж, место выбрано неплохое. С учетом того, что дуэли запрещены, возможность быть замеченными сводится практически к нулю. Ну-с, полковник, там и поглядим, на чьей стороне правда».

Утро четверга выдалось на редкость серым и пасмурным. Словно природа, зная заранее исход поединка, справляла тризну. К обеду заморосил мелкий дождь. Билый, осмотрев караулы, выпил стакан крепкого черного чая, который он, по совету следователя Травкина, теперь тоже регулярно заказывал у китайца в чайной лавке. Закончив с чаем, посмотрел на часы. Стрелки показывали четверть третьего. «Около получаса рысью. Успею вовремя». Билый подошел к своему коню. Курган, в отличие от своего хозяина, был слегка взволнован, видимо чувствуя предстоящие события.

– Не журысь, друже, улагодым! – подбодрил друга Микола и потрепал по загривку. Достал из кармана шаровар припасенную заранее морковь и протянул ладонь коню. Мягкими влажными губами тот смел лакомство и захрустел, роняя пенную слюну на землю. Билый ловко вскочил в седло и, ослабив поводья, пустил Кургана рысью.

Через двадцать семь минут подъесаул Билый, привязав коня к извилистой березе, прохаживался у Щучьего пруда, вслушиваясь в пение птиц. В голову лезли совершенно посторонние мысли. Вспомнилась станичная жизнь, Димитрий, Марфа, батько с матушкой. Почему-то перед глазами встал дед Трохим, улыбающийся своими белыми, совсем не старческими зубами. «Найдите себе, сынки товарищей…» – словно эхом пронеслись слова отца, сказанные им на прощание. «Бог не выдаст, свинья не съест. Да и казак не без счастья!» – подумал Микола, поглядев на серое небо.

Полковник вместе с капитаном прибыли ровно в три часа. Отпустив извозчика, оба оставались какое-то время на месте и что-то негромко обсуждали. Микола посмотрел на часы: «Пора бы и начинать». Заметив его жест, капитан с полковником приблизились. Капитан держал коробку, в которой лежали пистолеты. Открыв ее, он подошел сначала к подъесаулу. Тот, мельком глянув на содержимое, взял в руки один пистолет. Капитан подошел к полковнику, тот, глянув гневно на Билого, резко схватил второй пистолет и прицелился на ближайший куст рябины.

– Не имеют ли господа желание примириться?! – как и полагается в таких случаях, спросил секундант. Микола отрешенно пожал плечами, мол, большого желания не испытываю, но если противник согласен, то и я не против. Противник, в лице полковника, был на удивление настроен решительно:

– Ни в коем случае! Только дуэль рассудит нас!

Билый внутренне усмехнулся пафосу флигель-адъютанта, но внешне остался спокоен.

– Хочу вас предупредить, господа, ввиду того, что дуэли запрещены. В случае если кто-то из вас будет ранен, убедительная просьба соблюдать полное молчание о произошедшем. – Капитан напомнил дуэлянтам о существующем запрете на дуэли. В тысяча восемьсот сорок пятом году Николай I подписал «Уложение об уголовных наказаниях» и освободил от уголовной ответственности врачей и секундантов, участвовавших в поединках. Сами дуэлянты сохраняли дворянские права, но приговаривались к заключению в крепости сроком от шести до десяти лет. Это «Уложение» никто не отменял, и оно действовало и сейчас.

– Готовы? – спросил капитан, когда, согласно инструкции, объяснил обоим офицерам правила дуэли. Те поочередно ответили: «Готовы».

– Сходитесь, – произнес секундант. Полковнику выпало стрелять первым. Делая шаг за шагом, будто цапля, расхаживающая по болоту, флигель-адъютант наигранно поднял правую руку и прицелился. Микола стоял не шелохнувшись. Он видел, как подрагивал пистолет в руке противника, как сбивчиво он дышал. «Эх, господин полковник, – подумал про себя конвоец, – с таким-то настроем и стреляться?! Хе-хе».

Полковник, продолжая целиться, завел согнутую левую руку за спину, прищурил глаз и нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел, спугнувший стаю ворон, сидевших на березе. Сизо-белое облачко дыма, медленно растворяясь в воздухе, поднялось над поляной. Лицо полковника выражало недоумение. «Как?! Я же метился напрямую в сердце». Совсем как-то по-женски флигель-адъютант махнул левой рукой и остался стоять на месте. В глазах проглядывался страх.

Пуля, чиркнув по рукаву черкески и оставив след на ворсе, пролетела несколько десятков метров и упала в траву. Подъесаул был уверен, что полковник промахнется. Уж больно взволнован был его высокоблагородие. Да и по всему было видно, что стрелок из него никудышний. «Ну что, полковник, – мелькнуло в голове у казака, – убивать я тебя не стану, но проучить необходимо. Чтобы неповадно было языком лясы точить».

Микола вскинул правую руку, мягко, но уверенно сжал пистолет и спустил курок. «Ай!» – раздался громкий крик. Сквозь пороховой дым подъесаул видел, как полковник, бросив пистолет и зажимая левой рукой рану, медленно оседал на траву. Капитан бросился к нему:

– Ваше высокоблагородие!

– Оставьте, капитан, не драматизируйте. Полковник всего лишь ранен, – голос Миколы звучал мягко и уверенно. Было понятно, что он не собирался убивать своего противника.

– Убейте меня, подъесаул! – крикнул флигель-адъютант. – Иначе не видать вам спокойной жизни.

– Ну-ну, полковник, – тем же спокойным голосом произнес Микола. – Не в вашем положении сейчас грозить мне. К тому же мы разобрались в нашем споре. Или вы желаете продолжения?!

Полковник опустил голову, не ответив на вопрос казака. По правому рукаву мундира сочилась темно-красная кровь. Полковник крепко сжимал левой рукой рану.

– Господа, – осмотрев флигель-адъютанта и перевязав его рану, сказал капитан. – Вы удовлетворены?

– Вполне, – веселым голосом ответил подъесаул.

Полковник лишь медленно кивнул головой, продолжая полусидеть, облокотившись на здоровую руку. В его взгляде досада смешалась с ненавистью. «Ну что, казачок, не вышло тебя пристрелить, значит, будем действовать по-другому», – подумал про себя флигель-адъютант, а вслух произнес:

– Капитан, поймайте извозчика. Смотрите, чтобы повозка была закрытой!

Капитан бросился выполнять распоряжение начальника.

Микола подошел к своему противнику, присел на корточки, поправил папаху и, прищурив глаза, произнес:

– А вы, полковник, не так просты, как пытаетесь казаться. Да и в Беловежской пуще вели себя более чем странно. Ваши высказывания в адрес императора… Темная вы лошадка.

Полковник посмотрел на казака взглядом загнанного зверя и ответил:

– Не понимаете вы, подъесаул, куда лезете. Как бы не пришлось жалеть об этом.

– А вы меня не пугайте, полковник, – парировал Билый. – И не таких хищников усмирял. Да, и мой совет: не становитесь у меня на пути.

Билый наклонился и пристально посмотрел в глаза полковника, желваки на щеках заходили, и с металлическими нотками в голосе он добавил:

– Раздавлю!

Полковник несколько брезгливо отпрянул назад, но ничего не сказал в ответ.

Подъесаул в несколько прыжков оказался у березы, где оставил своего коня, вскочил в седло и пустил Кургана галопом.

Глава 11

Сквозь приоткрытые шторы через большое окно кабинета пробивался солнечный луч, отражаясь на паркете, натертом до зеркального блеска. Государь Александр III медленно прохаживался от окна к противоположной стене и снова к окну. Все его внимание было сосредоточено на докладе офицера-конвойца, стоявшего перед ним. Государь внимательно вслушивался в каждое сказанное казаком слово. Порой жестом останавливал говорившего, что-то быстро обдумывал и вновь так же жестом давал команду продолжать. В кабинете пахло дорогим табаком и мастикой. Еще с вечера слуга тщательно натер дубовый паркет так, что можно было в него смотреться, словно в зеркало.

Место для кабинета было выбрано самим государем, которому нравились башенные помещения с прекрасными видами на парк. Эта комната через винтовую лестницу сообщалась с приемными залами и большим кабинетом на третьем этаже, а также Арсенальным залом. Император часто работал здесь до глубокой ночи. Комната была плотно заставлена мебелью, но оставалась при этом скромной и уютной: три письменных стола, шкафы и этажерки с книгами, кресла для посетителей, которых государь приглашал садиться во время докладов. На стенах находились живописные и акварельные работы с изображениями лесных пейзажей и морских видов, столы украшали многочисленные произведения декоративного искусства, изделия из фарфора и стекла, фотографии, прессы, охотничьи ножи и курительные приборы.

– Считаете, подъесаул, так будет правильнее? – произнес наконец-то император, глядя свысока на стоявшего напротив казака. Было заметно, что Александр III спрашивал не из праздного любопытства. Его заботило и даже немного страшило, хотя он и не был робкого десятка, то обстоятельство, что какая-то неведомая сила осмелилась противостоять ему – государю Всероссийскому.

Медлительный в делах и на словах, не принимавший быстрых решений, добросовестный исполнитель своего долга, враг интриг, откровенный до резкости, иногда грубоватой, но ценной по искренности – все эти качества и определяли отношение императора к своей работе.

– Ваше величество, – твердым и спокойным голосом ответил Билый, – с учетом последних событий, сие считаю не только правильным, но и необходимым.

– Другими словами, вы не исключаете возможности повторного покушения?! – удивленно расширив глаза, продолжил Александр III.

– Вне всякого сомнения, ваше императорское величество, – моментально отреагировал подъесаул. – Ведь до сих пор, осмелюсь доложить, мы знаем о покушении, точнее о его зачинщиках, не так много, как хотелось бы.

– А по какой причине, позвольте спросить, подъесаул, вы так и не раскрыли сего преступления?! – слегка повысив голос, сказал император. Некоторые реплики царя могли быть очень резкими, резкими настолько, что некоторые из них нарушали этические нормы.

– Виноват, ваше величество, нет достаточных полномочий. Я вам уже упоминал об этом, – с долей досады ответил Микола. «Снова об одном и том же! Ну нельзя так относиться к своей безопасности! И все пускать на самотек!»

– Не забывайтесь, подъесаул, с кем говорите! – оборвал казака Александр III. Он посмотрел на Билого таким взглядом, как смотрят на прислугу, разбившую дорогое блюдо. – У вас достаточно полномочий! Я вам давал срок, и он подходит к концу. Результаты вашего расследования меня скорее обескураживают, чем радуют. Мне нужен положительный результат! Слишком долго копаетесь!

Голос императора звучал будто горн, поднимающий солдат в атаку. Его резкость на принятие решений была известна не только среди придворных, но и за пределами России. Когда англичане начали готовить свой флот к походу на Балтику, в 1885 году, Александр III, не поддавшись на дипломатический шантаж, сказал: «Нечего больше с ними переговаривать» и отдал приказ мобилизовать Балтийский флот. Свою принципиальную позицию в конфликте он обозначил словами: «Честь моего народа есть вопрос его жизни; если денег не хватит у казны, я все свои деньги, деньги своего сына отдам, и я твердо уверен, что я не один сделаю это в России».

Столкнувшись с твердой позицией России, Англия отступила, что она не так уж часто делала в девятнадцатом веке. Это, да и другие события послужили поводом для широко известного тоста Александра III: «Во всем мире у нас только два верных союзника – наша армия и флот. Все остальные при первой возможности сами ополчатся на нас».

– Что же касаемо полномочий, – продолжил сверлить взглядом Билого государь, – то я вам уже говорил, что тех, которыми вы владеете на данный момент, вполне достаточно для выполнения моего распоряжения. Если же вы не справляетесь, то можете передать дело…

В дверь кабинета постучали.

– Да! – недовольно выкрикнул государь. Дверь отворилась, на пороге появился флигель-адъютант. Его правая рука была подвешена на черного цвета ленте, перекинутой через шею. Из-под рукава мундира выглядывала белая ткань бинта.

– Разрешите, ваше величество?! – выпалил полковник, вытягиваясь в струну.

– Вам назначено?! – повышая голос на тон, резко спросил государь.

– Так точно, ваше величество. Вами лично назначено именно в этот час, – чеканя каждое слово, будто шаг на плацу, выпалил флигель-адъютант.

Император жестом показал офицеру на диванчик и продолжил, обращаясь к подъесаулу:

– Повторяю. Если вы не справляетесь с порученным вам делом, то можете передать его полковнику!

Александр III, в силу своего несгибаемого характера, изменил стиль делового общения со своим ближайшим окружением. До него российские императоры состояли в личных, тесных отношениях со своими ближайшими сотрудниками и тем более с лицами своей свиты, и вообще почти со всем офицерским составом гвардии. Они знали их всех в лицо и, благодаря наследственной способности членов дома Романовых запоминать всех, хотя бы однажды им представленных, безошибочно называли каждого по фамилии.

Прежде довольно значительный круг лиц приглашался к царскому столу, причем после обеда государи принимали близкое участие в происходившей общей непринужденной беседе. С момента воцарения Александра III традиция резко изменилась. Александр III продолжил развивать тенденцию, наметившуюся при Александре II, связанную с разделением рабочего дня на рабочие и приватные часы, пытаясь выкроить себе время на то, что называют жизнью частной. По этой причине государь любил доклады короткие, ясные, по делу. И терпеть не мог, если присутствовал хоть малейший намек на то, что его распоряжение не может быть выполнено в полной форме.

– Что, полковник, – обратился император к сидевшему безучастно на диване флигель-адъютанту. – Осилите задачу?! Кстати, что у вас с рукой?

Флигель-адъютант искоса глянул в сторону Миколы.

– Пустяк, ваше величество, неудачно упражнялся в фехтовании, – сдерживая волнение, ответил полковник.

– Вон оно что! Вам, сударь, надлежит быть внимательнее с оружием. Если есть трудности в фехтовании, то возьмите несколько уроков у подъесаула Билого. Казаки – прирожденные рубаки. Не так ли, Николай Иванович?! – голос императора звучал более мягко. В окно он увидел прогуливающихся по дорожке дам, среди которых была его супруга.

– Что ж, подъесаул, прошу вас снова озвучить свой план. И закончим на сегодня. – Император посмотрел на часы, висящие над столом, и снова, глядя в окно, произнес: – Семья – основа здорового общества.

Билый, глянув мельком на полковника, замешкался с ответом. Это не ускользнуло от пытливого взгляда Александра III:

– Полноте, Николай Иванович, полковник состоит в моей свите. Ему можно доверять. К тому же он также едет с нами в Царское Село.

– Не сомневаюсь, ваше величество, – с долей сомнения в голосе произнес Билый. – Как я вам уже докладывал, мой план таков.

Микола вкратце вновь рассказал, вплоть до мелочей, о том, что государю лучше выехать сегодня вечером, в сопровождении личного конвоя. Государыня же с детьми поедет в Царское Село на следующее утро, в другой карете. Таким образом выигрывается время и отвлекается внимание лиц, способных на повторное покушение. Императору план понравился. И он не преминул похвалить подъесаула. Полковник, кривя губы, молча кивнул головой в знак согласия, а про себя подумал: «Каналья, этот казак вновь заработал царственную похвалу. Надо с тобой кончать. Иначе сорвешь все планы».

– Я вас больше не задерживаю, господа, – произнес император, давая понять, что на сегодня с делами покончено. Билый, отдав честь, четко повернулся через левое плечо, снова лишь обозначив щелчок, мягко приставив каблуки ичиг. Александр III поморщился, но вслух ничего не сказал.

– Ваше императорское величество, – обратился к государю флигель-адъютант, – позвольте мне сказать несколько слов тет-а-тет.

– Полковник, я устал и не намерен более заниматься сегодня делами, – отмахнулся император.

– Ваше величество, – не унимался полковник, – это важно.

– Хорошо, только быстрее, – произнес император. В его тоне послышались резкие нотки. – А вам, подъесаул, с Богом!

– С Богом, ваше величество! – выкрикнул Билый и, выйдя в коридор, плотно затворил за собой дверь кабинета. «Поди жалобиться станет, как та девка на выданье, – подумал Микола, удаляясь прочь. – Добре, полковник, побачим, шо ты за фрукт, а там уж как Бог даст».

– Ваше величество, – сладким, почти медовым голосом произнес полковник, когда дверь кабинета затворилась. – Хотел сказать вашему величеству…

– Можете изъясняться яснее, полковник? И желательно побыстрее! Меня ждет семья, – не оставляя шанс на долгий разговор, отрезал император.

– Государь, – остепенившись, продолжил флигель-адъютант, – ходят слухи, что сей подъесаул стал частым гостем в доме хорошо известной вам особы.

– Да что вы?! – почти крикнул император. – И кто же, позвольте узнать, распускает подобные слухи?!

Полковник слегка смутился от тона государя.

– Всякое говорят. Но люди, которым можно доверять.

– Полковник, – рявкнул государь. Его терпению приходил конец. – Я не намерен выслушивать столичные сплетни, даже от офицера своей свиты. Мне нужны факты!

Флигель-адъютант замялся.

– Что-то еще? – недовольно спросил Александр III. – Не жмитесь, как та барышня с кавалером. – В минуты приближающейся ярости царь не стеснялся в выражениях.

– Не знаю, как сказать, ваше императорское величество, – промямлил полковник.

– Мне что, вас, как девку, за косу потаскать, чтобы вы научились ясно говорить?! – вскипел император.

Полковник вытянулся в струнку, задрав подбородок вверх, и срывающимся голосом выпалил:

– Подъесаул Билый замечен в связи с масонами, ваше величество!

Лицо Александра III налилось краской, глаза округлились, он крепко сжал кулаки, похожие на небольшие молоты, и, выдыхая воздух из могучей груди, обрушился на флигель-адъютанта:

– Чтааа?! Масоны?! Вы отдаете себе отчет в том, что сейчас произнесли?!

Полковник стоял ни живой ни мертвый, лишь качая головой. Император нервно прошелся по кабинету, подошел к камину и, схватив кочергу, с силой согнул ее в дугу и отшвырнул в сторону. Та отлетела и со стуком ударила о ножку стола, отколов от красного дерева небольшой кусочек.

Видя состояние императора, полковник стал осознавать, что перегнул, наговаривая на подъесаула, и если государь узнает, а он непременно узнает, правду, что Билый не имеет отношения к масонской организации, то полковнику не сносить не только погон. Нужно было как-то выкручиваться из созданной им самим ситуации.

– Ваше величество, – неуверенным голосом произнес флигель-адъютант, видя, что гнев государя прошел. – Это опять же слухи. Но дыма, как известно, без огня не бывает. Позвольте мне наладить слежку за Билым, есть у меня надежные люди. Тем самым мы сможем проследить за ним и, если повезет, собрать факты, указывающие на его причастность к масонам и… – полковник сделал паузу, – к известной вам особе.

Александр III уничтожающим взглядом посмотрел на офицера своей свиты, завел руки, все еще сжатые в кулак, за спину и прошелся по кабинету к окну. Его супруга, беседовавшая с фрейлиной, увидев его, помахала рукой. Император, с трудом улыбаясь, помахал ей в ответ.

– Вот что, полковник, – произнес государь, повернувшись. – До сих пор у меня не было оснований не доверять подъесаулу Билому, но после неудачного покушения на меня в Беловежской пуще доверительное отношение к своим приближенным у меня ослабло. Сегодня вечером, как вам известно, мы отправляемся в Царское Село. Я обдумаю свое решение, и вы узнаете о нем. А до той поры ни звука. Вы свободны.

Император сделал жест рукой. Полковник кивнул головой, повернулся, щелкнув каблуками, и вышел из кабинета.

Вечером того же дня карета Александра III в сопровождении казаков конвоя под покровом тумана, частого в этих местах, направилась в сторону Царского Села. На следующее утро в Царское Село прибыл кортеж, состоящий из нескольких карет. С государыней, кроме детей, в поездку непременно отправлялись фрейлины и многочисленная прислуга, на что ее венценосный супруг непременно отзывался недовольством: «Лишняя трата для казны».

Царское Село по праву считалось любимой загородной резиденцией, где проводили свое детство почти все Романовы.

Оно появилось благодаря царю Петру I. Именно он преподнес земли Сарской мызы своей супруге Екатерине Алексеевне (будущей Екатерине I). Щедрый подарок был по достоинству оценен. С 1710 года начинается история Царского Села как царской загородной резиденции. Это место любили практически все последующие русские императоры. Екатерина Алексеевна приказала отстроить на его территории небольшой двухэтажный летний дворец, а также разбить парк вокруг него.

Елизавета Петровна (дочь Петра I) подошла к обустройству загородной резиденции с размахом. При ней дворец расширили, добавили залов. Парк оформили по вкусу императрицы. Екатерина II (Великая) тоже всем сердцем любила Царское Село, но была скромнее в своих тратах. При ней был разбит пейзажный парк и построен Александровский дворец в честь венчания любимого внука – будущего императора Александра I. Вокруг дворца, конечно, высадили прекрасный парк.

Екатерининский парк был засажен в Царском Селе в XVIII веке. Как и придворный Екатерининский, Александровский парк был выполнен из двух частей: регулярного Нового сада на аккуратный французский манер и пейзажного парка в английском стиле. Свое название парк получил в честь императора Александра I: в детстве он так любил прогулки в тени аллей с бабушкой Екатериной II, что любовь к садоводству пронес через всю жизнь, – и обустройством парка тоже занимался сам.

Каждый из правящей династии Романовых вносил в ландшафт что-то новое, что-то свое, любимое. Все они относились к нему как к дорогому ларцу, который хранит жемчужину – дворец. Российские императоры с семьями жили то в Екатерининском, то в Александровском дворце. Екатерининский дворец блистал своей роскошью. Заложенный при Екатерине II, он стало отображением той эпохи.

Александровский дворец, который Джакомо Кваренги спроектировал в стиле классицизма, был на вид менее помпезным: Екатерина подарила резиденцию любимому внуку на свадьбу. Все внутреннее убранство Александровского дворца, предметы интерьера помогали императорской семье окунуться в домашнюю жизнь. Во всех его комнатах царила уютная и по-настоящему домашняя обстановка. Александр III предпочитал именно этот дворец. Чрезмерная роскошь претила ему. К тому же он очень любил гулять в Пейзажном парке, больше похожем на лес. Тот был полон водоемов и отлично подходил для уединенных прогулок.

Возвращаясь с одной из таких прогулок, император думал о том, что ему сказал при последней встрече флигель-адъютант. Оба сообщения были настолько неприятны, что мириться с ними и не замечать Александр III не хотел. Но, чтобы уличить зарвавшегося казака в пристрастии к баронессе Измайловской, а тем более вменить ему в вину измену государю, ведь быть членом масонской ложи значит быть потенциальным преступником, нужны неоспоримые факты. Просто так, с кондачка, не решить. Император пребывал в раздумьях. В ближайшем водоеме раздался всплеск. Над гладью на секунду появился хвост приличной по размеру щуки, и поверхность воды разрезали расходящиеся к берегу круги. Глаза императора загорелись охотничьим азартом. На минуту забыл он о делах. «Непременно на утренней зорьке завтра нужно будет посидеть с удочкой!» – сказал сам себе тихим голосом и направился к Александровскому дворцу.

– Полковник, можно вас на минуточку, – распорядился государь, когда увидел офицера своей свиты, прогуливающегося с одной из фрейлины государыни. – Вот что, любезный. Установите за подъесаулом слежку, но так, чтобы комар носа не подточил. Нужны настоящие профессионалы. Казаки, как те звери, чувствуют опасность на расстоянии. И если Билый почует неладное, он заметет следы. Но если…

Тут император посмотрел на своего приближенного, как смотрит волк на добычу. Полковник слегка втянул голову в плечи, холодок пробежал по его спине.

– Но если, – повторил император, медленно выговаривая каждое слово. – Вы, сударь, пытаетесь ввести меня в заблуждение… Вы понимаете, полковник, что я могу с вами сделать? Будете умолять меня отправить вас на Кавказ рядовым!

В этом вопросе звучал одновременно и ответ. Флигель-адъютант, представляя то, что с ним может случиться, если император узнает правду, лишь качал в такт словам головой, как китайский болванчик. Император улыбнулся так, что спина полковника покрылась холодным потом.

– Вы свободны, полковник. Ваша дама вас заждалась, – произнес государь и вслед удаляющемуся на дрожащих ногах офицеру добавил: – Не забудьте!

На следующий день, заходя в парадную к себе на съемную квартиру, Билый был остановлен рассыпающимся в любезностях портье, которые вручил ему маленький конвертик с посланием. Трогая жирные зеленые листья фикуса в кадке, Микола сел в широкое кожаное кресло и легко помахал посланием перед носом. Хоть почерк был и витиеватым, но духами бумага не пахло.

«Любезный Николай Иванович! – начиналось оно. – Спешу пригласить вас на ужин для обсуждения одного деликатного дела. Столик заказан в самом лучшем речном ресторане “Трезвый боцман” на восемнадцать часов. Заверяю вас, это прекрасное место, где вы наверняка еще не были и где подают отменного осетра и изумительную царскую уху. Выпьем ледяной водочки и вспомним дела наши фронтовые. Ваш друг граф Суздалев».

Билый перестал хмуриться и читать и улыбнулся, думая: «Да как же не был в ресторанчике? Только в нем и был. Водка в нем действительно ледяная, и прием радужный. Посмотрим, что приготовил ты мне, Ванечка! Уж больно нужен для решения моего деликатного вопроса. Как только подойти!»

В назначенное время Микола подкатил на извозчике по указанному адресу. Тихое непримечательное место поражало своим спокойствием. Казалось, время застыло. О причал бились волны реки. Покрикивали, кружась, белые чайки. Ты вроде бы и в черте города находишься, а вроде и в другом мире, сокрытом от глаз спешащих горожан, наглых городовых и бестолковых попрошаек. «Если бы я был художником, то приезжал бы сюда картины рисовать», – пронеслась мысль.

Автомобиль графа стоял в теньке, близко к ступенькам террасы. Сам Ваня, довольный, поднялся из-за стола и махал приглашающе рукой, презирая, как истинный сноб, все приличия.

– Николай Иванович! – Суздалев обнял старого друга, когда тот подошел к столу, и выпалил с жаром: – Заждался уже!

Начало было интересным. Ваня в своем репертуаре: абсолютно не принимал в расчет присутствующих, словно их и не было. И, кажется, искренне радовался появлению друга. Микола поймал несколько косых взглядов, но тоже не удержался и похлопал графа по плечам. Все-таки рад был такой встрече неимоверно. Ванька в своих поступках чем-то Михася напоминал, и Билый привык его долгое время спасать из передряг, которые тот искусственно, намеренно или нет, создавал сам для себя.

– Милейший, водочки нам с икрой. Потом уху и все, что я заказал по списку.

– Сию минуту, ваше сиятельство. Выносим! Ждали вашей команды.

Ваня удовлетворенно кивнул и, улыбаясь, посмотрел на казака.

– Микола! – протянул он тихо. – Я ведь не думал, что ты живой! Лихой чертяка!

– А что со мной сделается? – хмыкнул Билый. Из глубины ресторана стали выносить яства. Шеренга официантов бежала с закрытыми подносами к их столу. – Я не голоден, – на всякий случай сказал подъесаул.

– А мы что, сюда есть пришли? – отмахнулся граф, прослеживая взгляд. – Друг мой, это просто перекус к водочке.

– «Друг мой», – протянул Микола то ли дразнясь, то ли задумчиво. – А зачем мы сюда пришли?

– Сам налью. Свободен! – резко приказал официанту граф, перехватывая пузатый графин. – Хочу спасибо тебе сказать.

– За Плевну? Так то дела минувшие. Мне вон даже медаль дали.

– А мне три креста!

– Тебе положено, ты у нас граф. Да ладно, не дуйся, как индюк. Это я тебя позлить. Уж кто мог сгинуть в турецкую, так это ты, всегда под пули лез. Даже когда не надо.

– Вот, Микола, рубанул бы тебя с плеча, да люб ты мне, как брат родной! – поморщился граф от казачьей наглости. – Ты же меня по турецким тылам на закорках таскал, выхаживал, как младенца!

– Помнишь, значит. – Билый кивнул, и они выпили по первой, закусили икрой черной. Микола не удержался и дернул с бутерброда листок кружевной капусты. – Не сладко, – сделал он итог.

– Помню, – кивнул головой Ваня и снова налил.

– Не гонишь, «брат родной»? Мне завтра на службу.

– Брат и есть, – кивнул головой Суздалев. – Что нам графин водки? После третьего к цыганам поедем. Сегодня веселимся на всю катушку.

– А что отмечаем?

– Поступок твой, Николай Иванович. Чистый и искренний! Никогда не забуду! Хочешь, сейчас в ноги упаду?

– Да полно тебе, Иван Матвеевич. Война же была. Разве там можно было по-другому?

– Да что ты все про войну?! – удивился граф. – Ты за честь моей кузины заступился! Не дал мою любимую женщину в грязь втоптать. Только в руку, жаль, попал мерзавцу! Уж я бы не промазал!!! Влепил бы ему свинец между бровей!

– Ах вот ты про что! – усмехнулся Билый. Суздалев горячился. Белый легкий шрам его выделился на пунцовом лице.

– Я этого мерзавца из-под земли достану! Нашел кому дорогу переходить! Еще свидимся.

– Горяч ты, Ваня, больно. Впрочем, как всегда. Не забывай, что он в свите государя.

Суздалев только отмахнулся при этих словах.

– Как же ты так вляпался, Ваня?

– Ты про любовь, что ли? Сам не знаю. Думал, после Малики уже больше никого не полюблю. А как Лизоньку увидел, как расцвел мой цветочек, пока я отсутствовал… Так сердце мое и дрогнуло! И закружилась голова! Я стихи начал писать. Почитать?

– Не надо.

– Нет, ты послушай! – Граф загорячился, решив подняться и начать декламировать.

– Я под «вляпался» другое имел в виду.

Ваня сел. Нахохлился. Молча стал наливать водку по фужерчикам.

– Может, сказать, чтоб стаканы принесли? – с надеждой в голосе спросил он.

– Нет, не надо стаканов, – закачал головой Билый, он все ждал продолжения и смотрел на друга. Тот старательно отводил глаза в сторону.

– Не знаю, Микола. Вот крест тебе, не знаю. Я же горевал сильно. Ты пойми! Лизонька же цветочек! Она пахнет медом! Она святая! Ну как такую не любить? Зову замуж, а она очень доходчиво объясняет, что к чему.

– Не жалела?

– Что меня жалеть?! – вспыхнул Суздалев. – Я боевой офицер! Да знал я уже от других, – скрежетнул он зубами. – Не поверил! А тут правда! Жестокая правда! Микола, ненавижу императора! Убью его лично!

– За что?

– За Лизоньку, – прошептал граф и прикрыл рукой глаза рукой. – Я же не могу вызвать его на поединок. Что мне оставалось делать? Конечно, когда мне предложили принять участие как боевику, я не мог отказаться. Тем более ложа-то родная, почитай всегда в ней состоял.

– А не через нее ли ты узнал про связь императора и Лизоньки? – вдруг спросил Микола.

– Конечно, через нее. Там все новости. Там движение.

– Может, ты еще через нее и о Лизоньке узнал?

– Ты на что намекаешь? – нахмурился граф.

– Да, собственно, ни на что. Мне просто интересно стало: ты сразу стал родственников всех навещать или тебе в твоем масонстве про кузину Измайловскую сказали? Что расцвела она в саду и остальное бла-бла-бла.

Суздалев задумался. Больше он не улыбался.

– Погоди, – сказал он недовольно, разливая водку. – Но откуда ты это знаешь? Ведь именно так и было!

– То есть ты про Лизоньку не слыхивал ни от маменьки, ни от тетушек, а сразу узнал о ее неописуемой красоте в ложе?

– Так и было!

Микола поджал губы и закачался на стуле.

– Что?! – спросил Ваня.

– Господи, ты как был чистым и наивным дурачком, так им и остался!

– Рубану сплеча! – загорячился Суздалев. – Не посмотрю, что братом называл!

– Ага. Можешь. Ты сам-то подумай! Подумай хорошенько. Всё же разыграли, как по нотам! И сейчас ты поешь, исполняя арию. И самое страшное, что ты думаешь, что сам все решил и принял решение. А тебя просто к нему подтолкнули!

– Ты думаешь? – опешил Ваня. Микола удовлетворенно хмыкнул: «Значит, не все потеряно. Значит, граф все-таки думал об этом! А я просто разложил все по полочкам!»

– Думать надо тебе. Крепко думать! Где там хваленая уха?

Глава 12

Билый открыл один глаз, соображая, где находится. Место было незнакомое, богатый интерьер с большими окнами, занавешенными тяжелыми портьерами, никак не вязался с его меблировкой дешевой служебной квартиры. Напольные часы гулко забили, и с каждым ударом Микола внутренне подпрыгивал, приходя все больше в себя. На двенадцатом ударе резко сел. Оказывается, лежал на узкой зеленой софе, заботливо укрытый цветастым английским пледом. Парчовая подушечка с кистенями блестела золотом. «Мать честная, службу проспал!» – Билый смотрел на витой стул, где, аккуратно сложенная, лежала его черкеска с папахой, а поверх сбруя с амуницией.

Залихорадило.

Стал быстро одеваться. Шашка, гремя, упала на зеркальный паркет. Руки тряслись, застегивая пуговки. «Не надо было к цыганам! Как чувствовал!» Двери залы открылись, и в них осторожно заглянул лакей. Билый шикнул на него, и двери тут же поспешно захлопнулись, чтобы через секунду снова распахнуться, и в зал для приема гостей, почесываясь, не торопясь вошел Ванька. Граф был одет в китайский халат с драконами, курил длинную трубку и старательно скалился. Сильно помятое лицо его за ночь успело обрасти щетиной.

– Рассолу? Или кофе? Что будешь? – спросил Суздалев, не выпуская из рта длинный чубук трубки.

– Какой рассол?! Служба! Да как так-то!!! Что теперь делать?!

Ваня смотрел за метаниями Миколы, как тот надевает сапоги.

– Так мы поутру заезжали в казармы. Ты же вахтенному офицеру приказ императора в лицо тыкал и говорил, что уезжаешь на секретное задание на два дня. И пусть не ищут!

– Какое секретное задание? – опешил Микола, садясь растерянно на софу. – Когда заезжали? Ничего не помню.

– Не мудрено. После столького выпитого шампанского. А помнишь, как у извозчика лошадь шампанским поил? – оживился Ваня.

– Нет, – еще больше растерялся Билый. – Шо за непотребства?! Да как доброго коняку можно шампанским поить?!

– Ну, ты сказал, раз гусары поят лошадей, значит, и ты можешь лошадь извозчика поить. Разницы, говорил, нет. Ну и самого извозчика за бороду таскал.

– А его за что? – насупился Микола.

– Не понравилась она тебе. Сказал, что ненастоящая.

– И что?

– Настоящая была! Да ты не волнуйся. Голубчику не привыкать фронтовых офицеров катать. Я ему на чай два червонца оставил. Опять же лошадь шампанским поили.

– Ироды бессердечные! – грозно сказала старушка в чепчике, проходя мимо залы. – Кофе готово, идите, господа, на кухню. Нечего тут пеплом на персидские ковры сыпать.

– Маменька моя! – шепнул Ваня.

– Мадам! – Билый резко вскочил и склонил голову раскаянно. Старушка графиня мельком глянула на него, покачала головой и прошла дальше, стуча длинной клюкой по полу.

– Маман добрейшей души человек. После Балкан что-то злится на меня. А я же герой! Пошли в кухню, от греха подальше, пока клюкой не получили.

– За дело-то можно, – вздохнув, сказал Билый.

Сидели на кухне по-простому. На мощном дубом столе витиеватый голубой набор кофейный. Кукольные чашечки наполнены ароматным напитком. В блюдечках золотые ложечки. В вазочках печенье и круассан.

– А баранки? – вздохнув, спросил Билый.

– Нема, – передразнил Ваня друга, а сам в сервант полез, но не за баранками, а за большой глиняной кружкой. Поставил перед Миколой, налил кофе. Сам сел напротив, дымя трубкой.

– Хорошо тут у вас, чисто, – сказал Билый, сделав первый глоток. Граф махнул трубкой, улыбнулся.

– Три кухарки. Что ж не чисто.

– Зачем три? – опешил Микола.

– По штату положено.

– Понятно.

– Так что там у тебя за секретное задание, Николай Иванович? Что за письмо царя?

– То государственные дела! – отрезал подъесаул.

– Я, может, помочь тебе хочу. От чистого сердца.

– Ваня, – протянул Микола, который хорошо знал графа. Суздалев вздохнул, делаясь серьезным.

– Я ведь, Микола, не спал. Думал все над твоими словами. И пьяный кураж меня не брал. Хмеля ни в одном глазу. Не пойму, что со мной.

– И что удумал? – осторожно спросил Микола. Ваня не торопился с ответом. Курил свою трубку. Благоухал терпким запахом. Билый терпеливо ждал.

– Подставили меня, Микола, от начала до конца. Вот что я думаю, – спокойно сказал граф. – Сыграли со мной злую шутку, выбрав оружием верным, и не ошиблись в расчетах. Повелся я на эту историю, как щенок на веревочке.

– Думаешь, и кузина твоя замешана? Тоже к заговору причастна? – осторожно спросил подъесаул, проверяя и эту свою смысловую цепочку.

– Она-то при чем? – удивился граф. – Она ангел. У нее на самом деле нет выбора. Это честь для любой фрейлины – спать с императором. Но любит-то она меня. И голова у нее кругом. Она между двумя огнями: с одной стороны чувства, с другой стороны статус и все блага. Умом-то она понимает, что связь недолгая будет. Может, и хитрит поэтому. Но ведь может дохитриться! Я же императора убью! Кузина понимает что-то и, быть может, догадывается. Отговаривает меня, как может, успокаивает!

– А ты что?

– А я спокоен.

– Убьешь императора?

– Нет, – твердо сказал граф. – Зачем мне это? Я просто хочу быть счастливым со своей любимой женщиной. Мне только одно и остается: бросить армию, столицу, маменьку, имения, отказаться от имени своего и укатить с возлюбленной на Аляску. Я-то готов рискнуть всем. А сможет ли она?

– Интересный вопрос.

– Любовь должна победить.

– В станице непременно так и было бы. Но в столице? Понимаешь ли ты это, Ваня?

– Понимаю.

– Бабы испорченные, погрязшие в пороке, думающие о выгоде сиюминутной.

– Баронесса Измайловская не баба! Ты, Микола, доиграешься словами!

– Прости, друг. Говорю что думаю.

– Прощаю, – хмуро сказал Суздалев. – Ангел мой только меня любит. Всем нам надоела эта игра. Но как выйти – не представляю.

Билый отхлебнул крепкого кофе. Прищурил хитро глаза.

– Да можно выйти.

– Серьезно? – осторожно спросил граф.

– Еще и крест получишь.

– Главное, не на могилу! А все к этому идет. Не знаю я, Микола, ничего! Запутался. Подумать только, на самого батюшку руку поднимал! Слепец! Как мог?! Черти дергали за веревочки!

– Так давай чертей изведем, – осторожно сказал Билый.

– Как?! – граф прямо посмотрел на Билого. – Как раньше? Под корень?

– Так точно, – кивнул головой подъесаул. – Под самый корень. Только так и отмажешься. А потом с милой – на Аляску. И быстро всё, чтоб никто и глазом не моргнул. Глядишь, все и получится.

– Ты, Микола, не понимаешь, с кем нам предстоит столкнуться.

Билый улыбнулся. Понравилось ему это «нам».

– Да план у меня есть, Иван Матвеевич. Только действовать надо нам сообща. Считай, что я тебя вербую на секретную службу.

– Эй, служивый! – напрягся Суздалев. – Я ведь и по чину старше тебя, и граф все-таки!

– Ну, а я мудрее. И я тот, кто тебя перед государем обелит. Может, император за подвиг твой и баронессу от себя отпустит, и честь и имя твое сохранит.

– Хорошо бы, – вздохнул Ваня. – А что надо сделать?

– Ничего особенного. Так, мелочь. Надо помочь мне вступить в вашу ложу и вырезать ее потом на корню.

Ваня сидел с раскрытым ртом, слушая план друга, и неожиданно принялся улыбаться.

– Так это легко.

– В самом деле? – заволновался Билый.

– Конечно! Ты уже к вечеру станешь масоном! Я тебя к алтарю и отведу: имею полное право рекомендовать. Я же там не последний человек! Тем более ты тело охраняешь! Самого! Да тебя с руками и ногами примут. Я представляю, как там в мозгу у кого-то шестеренки закрутятся.

– Ну и добре, – улыбнулся Микола.

Граф не обманул. Весь день звонил. Отправлял лакея с распоряжения. Двери парадной постоянно хлопали. Маменька была очень недовольна. И даже не вышла попрощаться.

Вечером их привез закрытый фаэтон к сбору ложи. Ваня, как мог, разъяснял другу простые правила всю дорогу.

Вышли.

Суздалев провел Билого через длинный коридор, и оба оказались у входа в большую залу. Она представляла собой просторную квадратную комнату. Окна были напрочь заколочены, так что и полоска света не просачивалась через них. В зале царил густой полумрак. Все предметы, находящиеся в комнате, и одежды, в которые были облачены стоявшие по краям комнаты люди, казались серыми. В центре, ближе к стене, стояло большое деревянное кресло, чем-то напоминающее трон. На нем, одетый в длинную мантию, сидел человек. В руках он держал какой-то свиток, голову его украшала шапка, чем-то напоминающая корону. «Досточтимый Мастер, – подумал Микола, вспомнив короткую лекцию, которую ему прочитал Суздалев, вводя в курс дела. – То есть по-нашему, по-военному, – главнокомандующий. Как сказал Ваня – это символ духовного начала в человеке».

Граф, поклонившись сидевшему на троне, сделал несколько шагов в сторону и занял свое место.

Микола зажмурился, слегка надавил на глаза, привыкая к темноте. Он был уже в этом доме, но тогда все комнаты выглядели по-иному. Сейчас же эта зала, заполненная людьми, преобразилась. Огоньки больших зажженных свечей отплясывали бликами на стенах комнаты, высвечивая за креслом-троном рисунок, изображающий треугольник с оком внутри. Взгляд Билого переместился дальше по периметру залы. Почти напротив Досточтимого Мастера на кресле меньшего размера сидел одетый почти в такую же мантию другой человек. «Это, если не путаю, стало быть, Старший Надзиратель, – вспоминая разговор со своим другом, продолжил свои мысли Микола. – Он олицетворяет душу». Подъесаул повернул голову слегка направо: «А ты у нас, значит, Надзиратель Младший – то есть соединение душевного и духовного».

В голове Билого мелькали образы чинов масонской ложи, о которых ему подробно рассказал Суздалев. Память у казака была отменная от природы, и посему особого труда сориентироваться среди этого «войска» ему не составило.

«А вот и “внутренний” с “внешним” миры человека», – улыбнувшись про себя? подумал Микола, глядя на стоящих почти рядом Внутреннего и Внешнего стражей.

Убедившись, что все члены ложи собрались, сидевший на троне взял в руки деревянный молоток и несколько раз ударил им. Старший Надзиратель тут же повторил такую же серию ударов своим молотком.

Все стоявшие в зале замерли, воцарилась тишина. Слышно было, как воск потрескивал, оплавляясь с горящих свечей.

– Все ли привратники на местах? – раздался густой бас Мастера.

– Да, – учтиво отозвался Старший Надзиратель.

– Что же входит в их обязанности? – вновь спросил Мастер.

– Охранять покой ложи, – ответил Надзиратель.

– Все офицеры присутствуют? – прозвучал очередной вопрос.

– Да, Досточтимый Мастер, – сказал Надзиратель.

Лаконичность ответов удивила Билого: «Как по уставу».

– Все ли офицеры помнят о своих обязанностях? – прозвучал низкий голос Мастера.

– Да! Все! Досточтимый Мастер? – вновь отозвался Старший Надзиратель.

Удостоверившись, что все офицеры находятся на своих местах и знают свои обязанности, Мастер объявил об открытии ложи, призвав присутствующих следовать установленным правилам.

Затем, глядя на треугольник с глазом внутри и воздев руки вверх, Мастер произнес, медленно и четко выговаривая каждое слово:

– О Великий Архитектор Вселенной! Благослови нас на открытие сей ложи! Благослови на принятие в наше братство нового Ученика. Мы клянемся соблюдать все правила, чтобы собрание прошло в гармонии и согласии!

Выждав паузу, Мастер повернулся к присутствующим и, разведя руки в стороны, словно раздавая полученное свыше благословение, произнес:

– Ложа открыта! Есть ли сомнения у вас, братья, что кто-то присутствует здесь, не имея на то права?

Несколько человек указали жестом на стоящего у входа подъесаула. Билому показалось лицо одного знакомым. «Что за чертовщина! – пронеслось в голове казака. У одного из указывающих на него на руке не было кисти. – Извозчик? А где борода? Или померещилось?»

– Нет, братья! – нарушил ход мыслей подъесаула голос Мастера. – За этого Профана поручился один из наших Подмастерьев. К тому же имеется письменное прошение нового кандидата о вступлении в наше братство. И он, если мы примем его, будет посвящен сегодня в Ученики.

Убедившись, что все недоразумения улажены, Мастер вновь взял в руки молоток и серией ударов возвестил о начале работы ложи. Старший Надзиратель, следуя правилам, вторил ему такой же серией ударов молотка.

Один из Надзирателей подошел к Миколе и завязал ему глаза платком. Взяв его за руку, Надзиратель вывел Билого в соседнюю комнату и, затворив дверь, оставил одного.

Через закрытую дверь до Миколы доносились лишь обрывки фраз, из которых следовало, что в данный момент все присутствующие в ложе рассматривают его кандидатуру. Несколько голосов, видимо тех, кто не желал его вступления, звучали особенно громко. Послышались несколько ударов молотка, и голоса стихли, переходя в неразличимый гул.

– Подавляющим большинством голосов всех присутствующих братьев… – донеслось до слуха подъесаула. Глаза его были завязаны, и физиологически слух за счет этого обострился. «Значит, приняли, – подумал Микола. – Теперь или грудь в крестах, или…» Про «или» думать не хотелось, ведь наказание за преступление клятвы в каждой из масонских лож следовало незамедлительно.

Гул и голоса стихли. Дверь в комнату, где сидел Билый, с легким скрипом отворилась, и послышались неторопливые шаги. «Стало быть, это Дворецкий пришел за мной», – вспоминая табель о рангах, подумал Микола. Вошедший подошел к казаку и монотонным голосом произнес:

– Мне надлежит сейчас же изъять у вас все деньги и металлические предметы. Таковы правила.

Билый подчинился. Сняв кавказский пояс с кинжалом, он протянул руку вперед. Дворецкий принял кинжал и положил его в нишу в стене.

– Денежных средств при себе не имею. Можете не сомневаться, – произнес Билый.

– Охотно верю, – отозвался Дворецкий и преклонил колено. Подъесаул почувствовал, как крепкие руки снимают с его правой ноги сапог. Теми же быстрыми и ловкими движениями Дворецкий освободил его от одежды, обнажив левую грудь, левое колено и правую руку, а на шею накинул Буксирный трос – веревку с мечом, указывающим на грудь. Дворецкий слегка потянул за веревку, и Билый последовал за ним. У входа в залу Дворецкого и подъесаула встретил Привратник. Он осмотрел нового кандидата и счел его подготовленным по всем правилам.

Привратник, повернувшись к сидевшему на троне Мастеру, поклонился, говоря о том, что кандидат готов. Мастер поднял руку. Перешептывание присутствующих стихло. Мастер ударил молотком и произнес:

– Профан! Ты пройдешь церемонию принятия в первый градус. Для этого тебе нужно произнести клятву. Так повторяй же за мной!

Миколе, стоявшему с завязанными глазами, голос говорившего казался доносившимся из подземелья. Бывалый разведчик, лихой казак слегка оробел, но быстро справился с волнением.

– Да, Досточтимый Мастер! – ответил Билый. Смутное чувство овладело им. Но отступать было некуда, да и незачем.

– Я… Добровольно и с желанием… Беру на себя… – повторял Микола за Мастером. – Клянусь никогда не раскрывать часть или части, пункт или пункты, секреты и тайны, доверенные мне, и свою принадлежность к вольным каменщикам. И если я нарушу сию клятву, то меня объявят клятвопреступником, лишенным всех моральных устоев, или вырвут мне язык, перережут горло и закопают тело на дне реки. – Произнося последние слова, Билый сглотнул слюну. «Однако, – подумал он. – Это еще похлеще, чем с абреками воевать. Те хоть в песок не закапывали. Бог не выдаст, свинья не съест».

– Произнеся клятву, ты из Профана становишься Учеником, принятым в братство Вольных каменщиков! – торжественно произнес Мастер. – Снимите с него повязку.

Стоявший рядом Привратник развязал узел, и повязка упала к ногам Билого. Он осмотрелся. В зале стояло около сорока человек. Огоньки зажженных свечей яркими языками плясали на их лицах. «Да уж, господин подъесаул, – произнес про себя Микола, глядя на свой наряд. – Далее некуда».

– Подойди, Ученик! – властно произнес Мастер.

Микола, не торопясь, приблизился.

– Положи руку на Библию и Меч и произнеси троекратно «Клянусь!» – голос Мастера звучал монотонным звуком.

Билый сделал так, как велел Мастер.

– Ты должен теперь познать секреты и тайные знаки нашего ордена, – таинственным голосом продолжал Мастер. Он досконально посвятил Миколу в значение символов и знаков, которыми пользовались Вольные каменщики, и в заключение произнес: – Исаак.

Билый с удивлением посмотрел на говорившего.

– Исаак, – повторил Мастер. – Это пароль, который применяется для общения среди нашего братства!

Микола кивнул. Мастер жестом руки подозвал Внутреннего Стража, тот приблизился, держа в руках инструменты.

– Каждый Ученик обязан владеть этими инструментами. Мало того, он должен знать значение каждого из них, – подымая руку вверх, сказал Мастер. – Так внимай же, Ученик!

Микола сделал вид, что внимательно слушает то, что будет говорить Мастер. Тот же, беря первый инструмент в руки, продолжил:

– Первым инструментом, попадающим в руки рабочего, является линейка, с помощью которой он измеряет и определяет размер и масштаб предстоящей работы, а также подсчитывает время и силы, которые она потребует.

Мастер передал в руки подъесаула линейку и взял с подноса, который держал Внутренний Страж, молоток:

– Молоток используют разные ремесленники, и в зависимости от ремесла его называют по-разному. Но все признают, что без него не обойтись в ручном труде. Его уникальность состоит в том, что им можно работать по любой поверхности. Но в масонстве главное – не практическое назначение каждого инструмента, а его символика. Так, двадцать четыре деления на линейке символизируют двадцать четыре часа суток, что позволяет Ученику правильно распределять время на молитву, труд, отдых и сон. Молоток как бы говорит, что мастерство без усилия бесполезно: человек рожден для труда – сердце чувствует, а голова думает впустую, если руки не могут работать.

Мастер сделал небольшую паузу, передав в руки Билого молоток.

– А мастерок, – продолжил Мастер, беря с подноса последний инструмент Ученика. – Мастерок показывает, что для достижения совершенства необходимо упорство. Все эти инструменты вместе указывают Ученику, что знание, основанное на точности, достигнутой при помощи труда и упорства, превзойдет все невзгоды, прогонит невежество и привнесет счастье в процесс познания!

Голос его звучал теперь более мягко. Билому даже показалось, что как-то по-отечески. Мастер поздравил подъесаула со вступлением в древнее и почетное братство франкмасонов и сообщил ему об обязанностях и обязательствах перед Всевышним, его «соседями» и самим собой.

– Нововступивший масон! – наставлял Мастер Билого. – Будь благоразумным и справедливым в своих поступках, сдержанным и не теряй стойкости духа. Храни секретность, верность и послушание. Напоследок я скажу несколько слов о чертежной доске Первого градуса. Раньше на этих досках, также известных как опорные доски, архитекторы или строители чертили план первого этажа здания. Также на досках представляли наглядное символическое описание постулатов, связанных с определенной степенью. Предметы, изображенные на каждой доске, имеют не только символическое значение, но также и психологическое. Доска Первого градуса, изображающая мозаичный пол и возвышающиеся колонны, лестницу Иакова, пылающий центр и сияющее солнце, символизирует человека и его место в мире. Чертежная доска Второго градуса изображает лестницу Иакова, символизирующую лестницу, по которой франкмасон должен подняться на своем духовном пути развития, отвернувшись от мира физического, чтобы уделить все внимание духовному развитию. Доска Третьего градуса воплощает в себе представление о том, что только через смерть человек может осознать все возможности, предлагаемые жизнью.

Мастер вновь прервался, посмотрев на символ из треугольника и глаза внутри него. Затем, вновь повернувшись к Билому, произнес:

– Важно знать о всех градусах и ложах, но для тебя, как Ученика, в данный момент наиважнейшим является градус первый. И помни! Мы нуждаемся в тебе еще и как в боевом офицере!

«Вот оно что! – пристально вглядываясь в глаза Мастера, подумал Микола. – Не хотите ли вы меня использовать как разменную монету?! Или даже как пушечное мясо в очередном покушении на императора?! Так то мне и надо!»

Рука машинально начала сжиматься в кулак, но Билый моментально опомнился и мягким голосом ответил:

– Буду рад служить братству, Досточтимый Мастер!

Мастер с легкой улыбкой на губах слегка наклонил голову в ответ и распростер руки над собой:

– Закончим же на этом. Братья!

Как по команде, все присутствующие стали расходиться. Кто поодиночке, как тот, безрукий, кто попарно. Суздалев, проходя мимо Миколы, негромко сказал:

– Ну что, Ученик, предлагаю это дело спрыснуть в «нашем» ресторанчике у реки. И поделюсь некоторыми своими соображениями с тобой.

Билый молча кивнул головой и прошел в комнатку, где сидел перед церемонией. Приведя черкеску в порядок и надев пояс с кинжалом, он направился к выходу из дома. На улице его уже ждал Суздалев. Его широкая, открытая улыбка располагала к дружескому разговору. Односумы без труда поймали извозчика и спустя час с небольшим с аппетитом поглощали бараний бок с гречкой, запивая его хмельным лафитом.

Успенский пост в этом году выдался на редкость жарким.

А после Успения присущая Санкт-Петербургу сырость, растворяясь в обилии солнечного света, изливаемого с небес на Северную столицу, рождала духоту в воздухе такую, что порой трудно было дышать.

Душно было во всем, и лишь парковые деревья давали хоть какую-то отраду, укрывая в своей тени случайных прохожих. Жизнь в столице будто расплавилась и потекла в ином, более медленном ритме. Лошади извозчиков, как, впрочем, и их хозяева, изнывали от недвижимого воздуха, отгоняя сонмы мошкары, зависающей небольшими тучками над ними. Городовые старались занять свой наблюдательный пункт в тени многоэтажных зданий. И не так жарко, да и начальство, если вдруг нагрянет с проверкой, не накажет за ненадлежащую уставу службу. Портовые грузчики, по обыкновению своему расторопные и быстрые при разгрузке приходящих в порт барж, раздетые по пояс и загорелые до черноты, большее время лежали на стоявших у складов тюках в ленивом бездействии. Многочисленные ресторанчики оставались в дневное время без посетителей, несмотря на то что время строгого Успенского поста прошло. Кому охота сидеть в духоте под жарким солнцем?

Лишь «Трезвый боцман» продолжал подсчитывать барыши. Его удачное расположение у берега реки давало ту спасительную прохладу, которой хватало, чтобы отдохнуть в тени высоких, раскидистых лип, в обилии росших по периметру открытой террасы. От посетителей не было отбоя. Приказчики и холеные официанты сбивались с ног, желая угодить господам. Но были не всесильны: иной день приходилось даже отказывать, по причине отсутствия свободных мест. Помимо того что столичных жителей привлекала вкусная еда, которой можно было насладиться, просиживая часами на уютной, защищенной от солнца террасе, по традиции государь император после праздника Успения совершал прогулку на своем небольшом корабле по реке. И увидеть царя, хотя бы издалека, было довольно соблазнительно. Посему столичный люд, у кого в кармане водилась лишняя копейка, тянулся к «Трезвому боцману», создавая порой очереди у входа.

Отдыхая от государственных дел после праздничной успенской литургии, император Александр III в сопровождении многочисленной свиты отправлялся в Царское Село. Здесь в тени раскидистых деревьев он отвлекался от будней, предаваясь общению с семьей. Любимая рыбалка и прогулки в небольших рощицах давали необходимый отдых венценосной особе и настраивали на совершенно иной лад. Государь вновь становился заботливым отцом и любящим мужем.

Александр III любил после завтрака пройтись по тихим аллеям и посидеть в беседке на берегу озерца, созданного еще по распоряжению его деда. В этом тихом уголке мысли складывались в единую цепочку и рождали смелые решения по благоустройству и развитию данной династии Романовых Господом громадной империи.

– Ваше величество, – раздался вдруг голос.

Государь, погруженный в свои мысли, не сразу ответил. Продолжил рассматривать божью букашку на безупречно белой перчатке. Маленькое насекомое затейливо перебирало лапками, упрямо штурмуя указательный палец.

– Ваше величество, – раздалось вновь. Государь взглянул в сторону, откуда доносился знакомый ему голос.

– А, это вы, полковник! Надеюсь, что у вас довольно веская причина, сподобившая оторвать меня от весьма важных мыслей.

Флигель-адъютант внутренне напрягся и вытянулся в струнку. Он знал, что гнев государя может быть безграничным и посему нужно придать тому, что он хотел сказать, нотку важности. Мысль работала молниеносно.

– Ваше величество, – вновь произнес полковник, – я осмелился оторвать вас от размышлений по весьма важному делу: организация вашей традиционной прогулки на пароходе. Это мероприятие, как вы знаете, требует особой подготовки. Хотелось бы обсудить с вами несколько деталей.

– Полковник, – недовольно откликнулся император. – Вы довольно бесцеремонно нарушили мой отдых, во время которого я предавался мыслям о будущем нашей империи. То, что вы хотите обсудить, вовсе не требует моего участия. Достаточно привлечь соответствующих офицеров собственного конвоя, к примеру того же подъесаула Билого, так, кажется, его фамилия?

– Несомненно, ваше императорское величество, но и об этом Билом, – флигель-адъютант поморщился, как будто съел кислый лимон, – я хотел бы вам сказать несколько слов.

Александр III поднял правую руку, как бы отстраняясь от назойливого слепня. Строго взглянул на флигель-адъютанта и резко произнес:

– Полковник! Вы знаете, что я не терплю сплетен. Если у вас имеются неоспоримые факты, я вас выслушаю. Если же нет, то потрудитесь не начинать беспочвенного разговора.

Флигель-адъютант вздрогнул, но постарался сдержаться, чтобы не выказать страха. Достав из кармана носовой платок, он отер вспотевший от духоты лоб и, вновь вытянувшись в струнку, стараясь четко выговаривать каждое слово, произнес:

– Ваше величество, мне стало доподлинно известно, что подъесаул Билый, вступив в тайный сговор с графом Суздалевым, причастен к масонской ложе. Мне об этом доложил один надежный человек. К тому же, пока, разумеется, не подтверждено окончательно, есть основания предполагать, что именно масоны организовали покушение на ваше величество в Беловежской пуще. И что они не успокоятся, пока не доведут своего дела до конца.

– Что! – протянул император. – Заговорщики в ближайшем окружении?! Немедленно арестовать! Повесить! Как вы могли такое допустить?! – Император с трудом сдерживал гнев. – Почему раньше не доложили?! Захотели в солдаты? Может, там ваше место?! Я вас разжалую в унтера! Кровью станете смывать позор! – Божья коровка сорвалась с пальца и, тревожно жужжа, поднялась в воздух.

Полковник стоял ни живой ни мертвый. Он ждал, когда государь выплеснет свои эмоции и слегка успокоится. Зная натуру Александра III, флигель-адъютант принял выжидательную позицию и не стал лезть на рожон.

– Полковник, – произнес, как и предполагалось, более спокойным тоном император, – какие будут соображения?

– Ваше величество, – ответил флигель-адъютант. – Простите за дерзость, но я бы не стал спешить с арестом сих офицеров. Они лишь звенья большой цепи. Установим слежку и при случае накроем все гадючье гнездо. Они должны себя проявить. И прогулка на пароходе будет лучшей приманкой для этого. К тому же на эту прогулку будет приглашена госпожа Измайловская. Известно, что штабс-капитан Суздалев питает к ней определенные чувства. Будет лишний повод вывести обоих на чистую воду.

– Вздор! Баронесса не такая и не допустит себе ничего лишнего. Тем более не станет компрометировать себя и меня. У графа Суздалева при дворе репутация ловеласа. Было бы прискорбно такой чистой девушке запятнать свою честь.

– И тем не менее, ваше величество… – начал флигель-адъютант, но был прерван.

– Что конкретно вы собираетесь предпринять, полковник? – с холодными нотками в голосе произнес государь.

– Ничего особенного, ваше величество! Для начала просто наблюдать. Установить слежку! Слежку за всеми! Тотальный надзор! Уверен, что они начнут действовать именно на пароходе. Ну, а мы будем готовы! Уж я-то подберу верных людей! Вашему величеству ничто и никто не сможет угрожать. Вы наше золото империи.

Император подозрительно покосился на своего офицера, продолжая хмурить брови. Но лесть ему понравилась. Пришлась по душе.

– Хорошо, полковник. Мне нравится ход ваших мыслей. Пусть будет так. Вы лично отвечаете за ход всей операции. И еще одно, – Александр III на секунду задумался, направляя ход своих мыслей в нужное русло, его самообладанию можно было позавидовать. – Я лично, слышите вы, лично хочу убедиться в том, что между упомянутой госпожой Измайловской и графом Суздалевым есть связь или имеются отношения.

Полковник хотел было еще что-то сказать, но государь поднял руку вверх, показывая всем видом, что хочет остаться один. Флигель-адъютант козырнул, щелкнув каблуками, и, повернувшись, зашагал прочь, оставляя императора в тяжелых мыслях.

– Какой вздор! – заламывая руки, негодовала перед одевающей ее служанкой баронесса Измайловская. – Какое нахальство! Этот выскочка, слизняк флигель-адъютант, эта пародия на офицера, осмеливается присылать мне письмо с приглашением на прогулку на пароходе с государем императором! Какая неслыханная дерзость!

Рядом на трюмо лежал аккуратно открытый конверт, на нем полусмятый листок бумаги с ровными, четко выведенными буквами.

– Госпожа, прошу вас, не делайте резких движений, иначе я могу вас поранить булавкой, – поддергивая очередную петельку на роскошном платье Лизоньки, робко произнесла служанка.

– Да, ты права, голубушка, – будто не слыша сказанного, продолжила Измайловская, изливая потоки негодования. – Как он мог?! Кто дал ему такое право?! Никто! Абсолютно никто, кроме самого государя, не вправе присылать мне подобные письма! Так было всегда и…

Баронесса осеклась и с удивлением посмотрела на стоящую рядом служанку, как будто та была виновницей сего недоразумения. Мысли баронессы постепенно собирались в единое целое и с быстротой молнии замыкались цепочкой логического осмысления.

– Действительно, отбросив все эмоции, почему именно этот полковник пригласил меня в этом году на традиционную прогулку на императорском пароходе, хотя из года в год это делал лично государь?

Взгляд Лизоньки вновь упал на склоненную в покорном труде над ее платьем служанку. Затем барышня посмотрела на свое отражение в огромном зеркале, стоявшем посреди большой залы. С лица ее не сходило удивление.

– Неужели я наскучила императору?! Почему не сказал мне об этом сам?! Нет, здесь нечто иное. Похоже, государь впал в ревность. А в ревности он гневлив необузданно. Но к кому? Неужели я могла дать повод для ревности?! И с кем, позвольте узнать?! Мне, право, и самой стало надоедать быть игрушкой в руках венценосной особы, но в цивилизованном обществе необходимы и соответствующие отношения. Я – Измайловская! Хотя и не царских кровей, но требую к себе иного внимания. Не допущу, чтобы какой-то там полковник, пусть даже и из свиты государя, бесцеремонно обращался ко мне. При следующей встрече, к примеру на той же речной прогулке, я непременно выскажу императору свое мнение. Не будь я древнего рода Измайловских! Был бы жив прадедушка! Этот бы точно устроил переворот под канонады пушек и бой барабанов!

Баронесса не заметила, как ее внутренние переживания вылились в негромкую ораторскую речь. Вертевшаяся рядом служанка слушала свою госпожу, тщательно скрывая улыбку, и, зазевавшись на секунду, проткнула булавкой рукав платья, коснувшись руки красавицы.

– Ай! – вскрикнула та от боли. – Уснула ты, клуша, что ли?! Убить меня хочешь?! Тебе-то я чем помешала?!

Слова своенравной баронессы звучали незлобно, скорее как поучение от старшей сестры. Служанка виновато замерла на месте.

– Ну-ну, душа моя, я понимаю, что ты это не специально, – улыбнувшись, потрепала ласково по плечу модистку Лизонька. Потом она закусила губку и снова посмотрела в зеркало. Густые волосы готовы были распасться из привольной прически и рассыпаться по утонченным плечам. Лизонька улыбнулась своему отражению. Сейчас она упивалась своей красотой. Чувствовала неограниченную власть своих чар.

– Что ж, ваше величество, – обращаясь к самой себе, сказала баронесса и слегка поклонилась, приседая в реверансе. – Я принимаю ваш вызов.

Измайловская взяла вновь в руки измятый листок, расправила ладонями и пробежала глазами по строчкам. Затем с усердием скомкала его и бросила в угол комнаты. Прокатившись подпрыгивая, бумажный шарик замер у стены. Служанка, оправившаяся от легкого шока, проводила его взглядом и, вздохнув глубоко, принялась доводить работу с платьем госпожи до конца. Сама Измайловская с легким прищуром во взгляде смотрела на большой портрет своего прадеда, висевший на противоположной от окна стене. В голове рождался план очередной авантюры.

Подмигнув портрету прадеда, она произнесла: «Не будь я Измайловская!» В легком полумраке показалось, что и прадед с портрета так же довольно подмигнул своей правнучке. Мол, знай наших. Мы, Измайловские, – золото империи.

– Ну и духотень, – в сердцах высказал Микола Билый. Голос его звучал низким тоном. Несколько раз вставал он за ночь. Мучила жажда. Подходя к ведру, черпал из него ковшиком воду, жадно пил. Затем морщился и нервно вытирал губы. «Дрянь какая! С нашей, родниковой не сравнится! Вот уж год как в столице, а привыкнуть к этому вкусу не могу!» Затем снова направлялся к постели, плюхался в нее, будто в копну сена. Неуютно, одиноко. Рубаха, как, впрочем, и простыня на кровати промокли от пота. Ворочался с бока на бок. Снова вставал. Ходил по комнате, силился прочитать молитвы. Открыл окно. В комнату ворвалась легкая ночная прохлада. Жадно вдохнул густой, смешанный с туманом воздух. В голове от бессонницы шумело. Вспомнились родные горы, закубанская степь, река Марта, семья.

«Как вы там, мои родные?!»

Подъесаул сел на край кровати, снял намокшую от пота рубаху. Стало легче. Голова тяжелела. Откинулся на спину, прикрыв рукой глаза.

«Господи, Исусе Христе, Сыне Божий…» – зашептали беззвучно губы, повторяя молитву. Незаметно для себя Билый провалился в сон. Перед глазами проплыл образ деда Трохима. Старик с прищуром пристально смотрел на Миколу, а беззубый рот прошамкал: «Аа, варнак, набедокурил!»

Вслед за дедом Трохимом привиделись батька с матерью, молодые. А рядом с ними он, Микола, малой еще совсем. Меж густых порослей ковыля бегает. Внезапно лег густой туман, скрыв в своей пелене батьку с мамой. Микола бегает и зовет их, спотыкается, падает в ковыль и видит, как к нему гадюка степная ползет.

Билый отмахнулся рукой. Проснулся. За окном было еще темно, но дрозды, свившие гнезда на соседнем дубе, уже завели свои песни в ожидании утренней зари.

Микола вздохнул глубоко, отер мокрый лоб, вновь постарался уснуть. На этот раз супруга Марфа привиделась с малым Димитрием. Будто втроем они идут по берегу Марты. Все как в один из прощальных вечеров, когда Микола на службу собирался. Марфа все крепче прижимается к Миколе, а Димитрий в реке Марте «кораблики»-щепки пускает. Шустро бегут по волнам палочки. Быстра река и опасна. «Не печалься, Марфушка», – говорит Билый и, крепко обнимая, целует супругу. Димитрий с громким смехом подбегает к ним и жмется к ногам. С башти[2] раздается выстрел. Микола оборачивается и видит Ивана Колбасу, размахивающего руками. Еще выстрел. Будто наяву. Громкий крик горного орла из поднебесья: «Киуууу. Киуууу». За ним будто стук в окно. Образ супруги с сыном исчезают.

Билый открыл глаза. Резко вскочил с кровати. Снова раздался стук, похожий на глухой выстрел. В открытое окно его комнаты, стукаясь грудью о стекло, пытался залететь голубь. Перья переливаются перламутром: то малиновыми красками вспыхнут, то зелеными.

Микола подошел к окну, хотел было протянуть руку к птице, но голубь вспорхнул и, пикирующими движениями долетев до дуба, усадил свое жирное тельце на ближайшую ветку, недовольно загукал.

Билый сделал два шага к ведру с водой, зачерпнул ковшиком теплую жидкость, отпил несколько глотков, остальное вылил себе на голову. Отерся полотенцем. Часы показывали пять двадцать утра.

«Не к добру это. И сон этот, и голубь. Дурные вести спешат. Нужно домой отписать. Тревожно на душе», – подумал так подъесаул и, сменив рубаху, придвинул к стоявшему у окна столу табурет. Зажег свечу, нашел в комоде листок бумаги, чернильницу и уселся писать письмо.

Поначалу мысли путались. Кляксу на бумаге сделал. С досадой посмотрел на расползающееся синее пятно. Заменил лист.

Не знал, с чего начать. По возможности старался, как и обещал Марфе при расставании, писать по короткому письму раз в месяц. Всегда было о чем сказать. Сейчас же, видимо находясь под впечатлением увиденного во сне, Билый не мог сформулировать свои мысли и направить их в нужное русло. Необъяснимое чувство тревоги не покидало его. На стене комнаты в мерцающем свете свечи плясали причудливой формы тени. Одна из них была похожа на орла, взмахивающего крылами, другая – на деда Трохима. «Тьфу ты! – Билый мотнул головой. – Привидится же такое. Лукавый, видимо, шалит». Перекрестился на образа. С трудом собравшись с мыслями, заставил себя исписать большую половину листа. Старательно выводил буквы. Писал в основном о столичной жизни и погоде. О том, что скучает по станице и семье. От охватившего его внезапно волнения захотелось снова пить. Подъесаул крякнул, почесал затылок и закончил письмо так:

«С надеждой на скорую встречу, моя родная женушка. Целуй и обнимай Димитрия. Батькам моим кланяйся от меня. Будьте с Богом. Ваш Микола».

Аккуратно сложил письмо и положил на край стола. «Нужно будет передать на почту с дежурным».

Откашлялся. В горле было сухо, вязкая слюна комом прилипла к слизистой. Микола зачерпнул воды из ведра и, обливаясь, осушил ковшик до дна. Посмотрел на образа. В свете лампады на Билого строго смотрел святой лик Николая Чудотворца. «Нужно быть аккуратнее в жару с лафитом», – пронеслось в голове. Подъесаул мотнул головой, вновь зачерпнул ковшик воды и сделал несколько глотков.

В дверь комнаты уверенно постучали, и тут же раздался громкий, четкий голос:

– Дозвольте, вашблагродь!

Билый от неожиданности поперхнулся, закашлялся. В приоткрытую дверь просунулась бородатая голова урядника.

– Ну, ты, братец, и мастак неожиданности устраивать. Кто ж так врывается, да еще и в такую рань. Срочное что-то? – Билый незлобно осадил прыть урядника. Тот немного опешил и виновато заметил:

– Так утро уже, господин подъесаул!

– Утро?! – удивленно отозвался Билый. Взгляд его упал на окно. Яркий свет утренней зари пробивался сквозь густую листву дубов, росших вокруг офицерской казармы. – Действительно, утро! – Билый глянул на часы. Без четверти восемь. Он и не заметил за написанием письма, как утро сменило ночные сумерки. – Эка я засиделся! – подмигнул ободряюще уряднику и добавил: – Спаси Христос, братец. Ну, что там у тебя за срочность?

– Велено передать лично в руки! – отчеканил урядник, довольный тем, что офицер обратился к нему по-свойски.

– Кем велено? – тут же отреагировал подъесаул.

– Не могу знать, вашблагродь! Не нашенский был. Молодой офицер. По форме вроде из флигелей. В чине капитана, – урядник чеканил каждое слово, стоя навытяжку.

– Молодой, говоришь?! Так-так. Из флигель-адъютантов?

Урядник безмолвно кивнул головой. Мысли Билого обострились. Сознание работало как часы. «Стало быть, полковник автор сего послания. А передал, соответственно, через своего помощника – капитана. Его я видел тогда в покоях государя. Неспроста все это», – подумал про себя Микола.

– Ох, неспроста, – вырвалось у него невзначай. Урядник вопросительно уставился на офицера. Подъесаул, видя его замешательство, усмехнулся: – Оставь, братец, это я так, о своем! Благодарю за службу, – произнес Билый, протягивая подчиненному пятак. Урядник, разгладив усы, склонил голову:

– Благодарствую, господин подъесаул! Разрешите идти?

Микола молча кивнул. Посыльный повернулся через левое плечо и направился к двери. Билый, пребывая в мыслях о доставленном урядником конверте, подошел к столу, на котором лежал небольшой нож. Ловким движением вспорол бумажную оболочку и, взяв в руки сложенный лист бумаги, развернул его. Взгляд Миколы невольно упал на край стола. Вспомнил и о своем письме. Урядник уже прикрывал неторопливо за собой дверь.

– Постой, братец! – крикнул подъесаул.

Дверь вновь приоткрылась, и в нее просунулась голова урядника:

– Слушаюсь, вашблагородь!

– Будь добр, передай на почту письмо! – протягивая конверт, произнес Микола. Видя легкое замешательство подчиненного, добавил. – Это я на родину отписал. Семье.

Урядник улыбнулся, пряча конверт в рукав черкески:

– Не извольте беспокоиться, вашблагродь. Доставим в лучшем виде!

– Да шо ты все заладил: вашблагродь, вашблагродь… – по-отечески заметил подъесаул. – Не люблю я это! Мы ж с тобой – казаки! Чай, не иногородние!

– Добре, Николай Иванович! Улагодым як то трэба! – оголив крепкие, слегка желтоватые зубы, произнес урядник.

– От тож! – подмигнув по-свойски, улыбнулся в ответ Билый. – Хамыляй, як по пластам!

Урядник расплылся в улыбке, поднес руку к виску и, развернувшись через левое плечо, зашагал к двери, и через секунду его шаги эхом отдавались по коридору, ведущему к выходу из офицерской казармы.

Дождавшись, когда урядник покинет комнату, Билый с нетерпением взял доставленное ему письмо и впился глазами в исписанные ровным почерком строки. В письме, довольно коротком, предписывалось ему, подъесаулу Билому, быть у пристани, откуда, по сложившейся традиции, ежегодно после Праздника Успения Пресвятой Богородицы отправлялся на речную прогулку на своем пароходе император.

«Господин подъесаул! Вам надлежит прибыть второго дня по окончании Празднества Успения к известной Вам пристани для участия в известных Вам мероприятиях. Форма одежды парадная. Время начала мероприятий, в связи со сложившимися обстоятельствами и во избежание провокаций, будет сообщено дополнительно. По той же причине к планированию сих мероприятий в этом году допущен лишь ограниченный круг доверенных лиц. Но Ваше присутствие на самом мероприятии считать обязательным».

Далее шла неразборчивая подпись.

Билый прочитал послание еще раз. Нахмурился. «Что-то не так!» – мелькнуло в голове. Было ясно, что под мероприятием подразумевалась ежегодная прогулка государя на своем пароходике по реке. Прогулка эта длилась по обыкновению целый день и сопровождалась пышным обедом, который давал император в честь Праздника Успения Пресвятой Богородицы.

Планирование сего мероприятия не обходилось без участия офицеров Собственного Его Императорского Величества Конвоя. Соответственно, и к охране во время прогулки привлекались в основном чины конвоя. Это входило в прямые обязанности подъесаула Билого.

В этом же году, как следовало из письма, решили обойтись без него. Дерзко указав на то, что ему не доверяют. Помимо того, что письмо было анонимным, хотя Микола был более чем уверен, что подпись под письмом ставил именно полковник, флигель-адъютант, так оно еще было составлено в абсолютно дерзкой, без соблюдения субординации, форме.

«Полковник что-то затевает, – подумал Микола. – Что именно? Понятно, что он не простит мне той дуэли. Но хотелось бы знать, что у него в карманах».

– Что ж, флигель-адъютант, – произнес Билый негромко вслух. – Вызов принимается. Главное – играть без лукавства, открыто. Хотя вряд ли вам это знакомо.

Микола смял письмо и поднес к еще горящей свече. Тонкая бумага тотчас зажглась и, вспыхнув синеватым пламенем, через мгновение превратилась в горстку черного пепла. Подъесаул, сжимая его в кулаке, подошел к окну и, раскрыв ладонь, с силой выдохнул воздух из легких. Частички пепла, как черные мотыльки, вспорхнули от дыхания казака и закружились в воздухе, постепенно опускаясь вниз.

– Вот так и жизнь человеческая, – задумчиво произнес Билый, наблюдая за опускающимися к земле частичками пепла. – Сгорит в одночасье, и останется от нее лишь пепел.

Микола посмотрел вверх, где в небесной сини медленно проплывали похожие на барашков облака, перевел взгляд на ветку дуба, где до этого в предрассветном сумраке сидел голубь, вздохнул, посмотрел на часы и, наскоро приведя себя в порядок, стал одеваться. Мимолетно вспомнив о написанном супруге письме, улыбнулся. Представил, как Марфа читает его послания, как рассказывает малому Димитрию о нем, как опосля и сам батька – атаман станичный зачитывает письма Миколы перед станичниками. Такова традиция. «Эх. Жаль, что долго письма идут до родной станицы. Но ничего. Подождет родня. Дождется». Подъесаул Билый бросил короткий взгляд в зеркало, подтянул кавказский пояс, поправил кинжал и шашку; перекрестившись на образа, надел папаху, слегка сдвинув ее набок и отдав невидимым предкам честь, четко, как по команде, сказал:

– А служба ждать не может!

Быстро повернулся через левое плечо, сдвинул медленно пятки ичиг и мягко, по-кошачьи, вышел за дверь. «Повоюем. Не впервой. И не таких в рог бараний скручивали!»

Закат крупным оранжевым диском, озарив напоследок Васильевский остров, коснулся прохладных вод Невы и через мгновение растворился в надвигающемся на столицу сумраке. Над Санкт-Петербургом постепенно нависало темное покрывало ночи, скрывая собой красоту и величие города, названного в честь Святого Петра, небесного покровителя царя-основателя, но со временем ставшего все больше ассоциироваться с именем самого Петра I – предка правящего государя Александра III. Город исторически и культурно связан с рождением Российской империи и вхождением России в историю в роли европейской великой державы.

На больших улицах, как Невский проспект, то тут то там стали зажигаться фонари. Новые, электрические, создавали серьезную конкуренцию старым – керосиновым и масляным, вытесняя постепенно последние из обихода. Но небольшие улочки так и оставались неосвещенными. На них то и дело мелькали какие-то непонятные тени, и запоздалые прохожие старались обходить такие места стороной. В городе начиналась совсем иная, незаметная днем жизнь.

Рестораны открывали свои двери настежь, приглашая состоятельных столичных жителей окунуться в мир, отчасти греховный, замешанный на чревоугодии, винопитии и всем том, что называется человеческим пороком.

«Трезвый боцман» не был исключением и славился тем, что в его стенах с наступлением вечера отказаться от предлагаемых соблазнов смог бы лишь человек ну очень строгих правил. Посему публика валила в эти двери греха бесконечно, платя за пороки довольно приличные суммы.

Здание ресторана, открытая терраса и даже небольшая пристань у реки были обильно освещены небольшими электрическими фонариками, создававшими праздничность обстановки. Фонарики присутствовали и на лодках, в которых подвыпивший мужской контингент посетителей охотно уединялся с особами женского пола, не утруждающими себя этикой поведения. Электрические фонари считались роскошью для этого времени, но владелец ресторана мог позволить себе такое, ведь ресторан приносил баснословные прибыли, причем не все пути, ведущие к такой прибыли, были законными.

– Ну что, господа хорошие, приступим? – сквозь шум пьяных голосов и громкой музыки раздался густой, прокуренный бас. В небольшой комнатке в подвале «Трезвого боцмана» за круглым столом, освещаемым мерцающим огоньком большой восковой свечи, сидело шесть человек. Еще несколько стояло несколько позади. Лиц, по причине плохой освещенности, почти невозможно было разобрать. Но этого и не требовалось. Присутствующие хорошо знали друг друга, а посторонним, тем более если вдруг нагрянет полиция, видеть их было ни к чему.

– Зачем собрал в такой час? – раздался из темноты недовольный голос бородача. – Самое веселье в ресторане. Пожрать бы да с бабой какой на лодочке повеселиться, а не сидеть в этой духоте и вони! По понятиям жить должен!

– Тебе лишь бы веселиться! – грубо прервал бородача начавший разговор человек. Серый с иголочки костюм, подогнанный по фигуре, аккуратно уложенные волосы, перстень с черным драгоценным камнем, просеченным тонкими белыми прожилками, – арабский оникс, в огранке кабошон – говорили о том, что человек занимал не последнее место в темном мире столицы. Человек сверкнул глазами на бородача и с усмешкой добавил: – К тому же как ты лодкой-то править собрался с одной рукой? По кругу плыть будешь. У мадам голова закружится!

– А может, мне того и надо!

Раздался дружный хохот. Пламя горевшей свечи дернулось и заплясало, оставляя блики на лицах присутствующих.

– Да ладно! Тоже мне братва и уважаемые люди! – обидчиво отозвался безрукий бородач. – Разберемся как-нибудь. С любой бабой можно найти общий язык! Может, она грести будет! Не подумали?!

– Угомонились все, – оборвал смешки главный. – Не о том речь сейчас. И точно не про бабу. Не «как-нибудь»! – передразнил однорукого ловеласа человек в сером костюме, поднимая руку, нарочито показывая перстень. – А так разобраться надо, как того требуют от нас! Иначе будешь до гробовой доски на своей повозке по городу колесить! И еще и без ног.

– А ты не пугай! Пуганые мы!

– Нет, не понимаешь ты всей ответственности!

– Хватит лясы точить, – произнес сидевший справа от говорившего здоровый амбал. – Говори по делу, зачем звал! Честной народ в нетерпении знать.

Человек в сером костюме осмотрел не торопясь присутствующих, выжидая соответствующую паузу, показывая тем самым, что он владеет ситуацией, и положил руки на стол; перстень красиво заиграл в отблеске свечи.

– Так вот, господа хорошие! Предстоит крупное дело. Заинтересованные люди просят помочь… – Тут говоривший вновь сделал паузу, посмотрев на безрукого бородача.

– Ну! Не томи! – буркнул амбал.

– Помочь убрать действующего императора! – негромко произнес человек в сером костюме. По комнате разлилась тишина. Безрукий бородач закашлялся, поперхнувшись слюной.

Присутствующие недоуменно уставили свои мрачные взоры на говорившего.

– И зачем нам такие хлопоты? – зловеще прошептали из темноты. – Пускай господа и дальше тешатся в свои бунты и свержения. Моя хата с краю.

– Золотом платят! Золотом империи! Самой звонкой монетой мира!

– И много?..

– И зачем нам – это золото империи, если мы все поляжем? Кой толк мертвым от золота?

– Понимаю, господа хорошие, что дело иного толка, – продолжил он. – Это не контрабанда, не проститутки, не мошенничество, чем мы привыкли заниматься и что приносит неплохой, а главное, проверенный доход. Это иное дело! И за положительный результат нам заплатят золотом столько, что до конца жизни можно не думать о деньгах совсем! Понимаете? Оцените масштаб сделки!

Бородач снова закашлялся.

– Не буду тянуть кота за причинное место, – тоном, не терпящим возражения, сказал человек с перстнем. – Скажу сразу. Дело опасное. Но если выгорит, будем кататься как сыр в масле! Стоит рискнуть! Мы же рисковые господа или нет?!

– Уж больно мягко как-то стелешь! – заметил амбал. – Против конвойцев с наганами и финками? Да что за бред-то!

– А кто сказал, что так будет? – нахмурился вожак. – Я? Это твой бред! Твои домыслы! У меня же отряд будет оснащен даже ручными бомбами! Плюс стрелками верными помогут – будут действовать офицеры из укрытия! И отстреляют всех! Для них это охота и развлечение!

– Ох уж эти господа голубых кровей! Не верю я им! Подведут под монастырь! В первый раз, что ли?!

– А ты не ссы! – неожиданно отозвался бородач без руки. – Ты об имперском золоте думай! Дело стоящее. Или пан, или пропал. Надоело мне мелочевкой заниматься! – И, обратившись к человеку в сером костюме, добавил: – Говори в деталях, что нужно делать!

Человек с перстнем подробно описал весь план готовящегося покушения и объяснил каждому его непосредственную задачу. Громкая музыка, доносившаяся сверху, из ресторана, заглушала порой говорившего, и ему приходилось говорить громче, что было нежелательным, ведь полицейские шпики могли оказаться здесь совсем неожиданно.

– Назад хода нет! Вы все теперь подписаны! Так как знаете о его сути. Выход один: или завтра идем вместе, или же… – Тут говоривший сложил пальцы на руке с перстнем в виде дула пистолета и сделал соответствующий жест, дунув затем на воображаемое дуло. – Сам резать буду!

В дверь комнатки постучали известным всем кодом, обозначавшим опасность.

– Завтра здесь утром! – негромко выпалил человек в сером костюме и задул свечу.

Расходились быстро. В темноте. Ориентируясь по лишь им известным знакам.

А наверху, в ресторане, все так же играла музыка и пьяные голоса, перекрикивая друг друга, горланили очередную песню.

– О! Ваше сиятельство! И вы здесь! – шутливо высказался Билый, заметив на пристани знакомую фигуру в парадном мундире. Чуть в стороне, пришвартованный к пристани, стоял, раздувая пары, пароход, на котором государь любил отправляться в короткое путешествие, чтобы полюбоваться окрестными видами.

– Так а как же без нас-то?! – поворачиваясь навстречу другу, ответил, широко улыбаясь и обнажив крепкие белые зубы, граф Суздалев. – На то мы и сиятельства, чтобы светить и сиять, подобно слиткам золотым имперским!

– Ты, Ваня, как будто не знаешь, что не все то золото, что сияет! – все так же шутливым голосом заметил Микола. – Рад видеть вас, господин штабс-капитан.

– Да ладно, господин подъесаул! Мы с тобой и огонь и воду прошли! Мы и есть золото империи! – отозвался граф.

– Во, во! Осталось медные трубы пройти, ваше сиятельство! И тогда полный комплект будет! – продолжил Билый.

– Это ты о том, что награды у нас золотые на груди засияют? – наивно произнес Суздалев, любовно поглаживая себя по орденам.

– Это я о том, – подъесаул сделал короткую паузу, – как бы нам с тобой самим не засиять по-другому и не загреметь золотым звоном под медные фанфары.

– Типун тебе на язык, Николай Иванович! Я ведь только жить начинаю! Откуда столько пессимизма, друг мой?! – не унимался Суздалев. – Такие люди, как мы с тобой, и есть самое что ни на есть золото! Любую корону украсим! Настоящие бриллианты!

– Ага. «Бриллианты». Эх, – глубоко вздохнул Билый. – Твоими бы устами… Только золото все одно металл, стало быть тяжелый, может и утонуть. Разумеешь, о чем я?

Суздалев слегка посерьезнел, глядя в глаза однополчанина.

– Да и чуйка моя казачья подсказывает, что сияние этого золота фальшивое.

– Ладно, Микола. Не нравится мне твой настрой! Бери себя в руки! Радуйся солнцу. Дню. Влюбись, что ли. Ах, что это я. У тебя же жена в станице. Красивая да ладная. Краше нет, – ободряюще сказал граф. – Прорвемся, подъесаул.

– А ты не задумался, друже, – спокойным и монотонным голосом произнес казак, – почему в этот раз приглашение на сие мероприятие поступило не от государя?

– А… – протянул Суздалев. – Значит, и тебе полковник отписал лично. Знаешь, я как-то не задумывался над этим пунктиком. Зная характер нашего императора, вполне допускаю, что полковник действовал по его распоряжению. Может, торопился куда?

Микола усмехнулся в усы над ветреностью своего друга, но виду не подал.

– Лиха беда начало, – вымолвил он негромко.

– Что? – спросил Суздалев, не расслышав сказанного. Но ответа не последовало. К пристани стремительно подъехала карета государя и мягко остановилась, качнувшись на рессорах.

Чуть позади, как и полагается, верхом следовали казаки императорского конвоя. Заметив подъесаула, отдали ему честь. Билый с Суздалевым ответили. Два казака спешились и быстрым шагом подошли к карете. Один из них, слегка наклонившись вперед, открыл дверцу. Из кареты показалась громадная фигура императора, в сопровождении супруги и детей. Суздалев с Билым стали навытяжку. Император, скользнув по ним безучастным взглядом, посмотрел на супругу и, протянув ей руку, направился к пристани.

– Ваше императорское величество! – раздался громкий голос, в котором чувствовались нотки услужливости. По трапу со стоявшего на парах парохода скатился торопливо полковник и быстрым шагом подошел к царской чете. – Ваше императорское величество! – повторил он. – Все готово к отплытию.

– Что ж, полковник, посмотрим, посмотрим! – отозвался государь и, пристально взглянув на пажа, добавил: – А все ли готовы к отплытию?

Полковник понимающе посмотрел на императора и негромко добавил:

– Так точно, ваше величество! Все приглашенные уже на борту!

Александр III оглянулся и, вновь посмотрев на полковника, с легкой иронией добавил, указывая на стоявших чуть поодаль Суздалева и Билого:

– А эти господа?

– Виноват, ваше величество! – сконфузился полковник.

– Что ж, раз все готовы и всё готово, то отправляемся! – громкий бас государя разлился в утреннем разреженном воздухе.

Билый с Суздалевым проследовали за государем. Последним на борт поднялся полковник, второпях споткнувшись о трап и с трудом удержавшись на ногах, толкнув при этом нехотя Суздалева.

– Прошу простить! – недовольно извинился полковник. Суздалев лишь небрежно склонил голову в ответ, показывая свое полное равнодушие. Монаршая чета поднималась на верхнюю палубу, дети с гувернантками ушли в каюту, и полковник поспешно засеменил за государем, подымаясь по лестнице и ступая лишь на носки сапог. Суздалев проводил офицера снисходительным взглядом и замер. На верхней палубе стояла та, для которой он готов был завоевать полмира. Да что там полмира! Жизнь отдал бы без сожаления. На ней было роскошное платье бледно-голубого цвета, шляпка, в дань моде, того же цвета. Было видно, как баронесса Измайловская в глубоком реверансе присела перед государем и его супругой в знак приветствия. Те слегка наклонили головы в ответ.

– Она – ангел! – губы графа Суздалева зашевелились. Глаза затуманились.

– Кто?! Полковник? – едва сдерживая улыбку, произнес Билый.

– Еще слово, и окажешься за бортом! – незлобно парировал Суздалев.

– Нам только этого сейчас и не хватало! – ответил Билый, приобняв друга за плечо. – Хотя знаешь, Иван Матвеевич, мы с тобой и так за бортом. Если ты еще не понял.

– Поясни! – молниеносно среагировал граф. – Что ты имеешь в виду?!

– Да что пояснять? Ты видел, как смотрел на нас император? А поведение полковника? Заметил?

Граф невольно пожал плечами.

– Вот то-то! – добавил подъесаул. – Думаю, точнее уверен, что вскорости мы с тобой все увидим своими глазами и, возможно, прочувствуем на своей шкуре.

Суздалев внимательно посмотрел в глаза однополчанина. Тот, прищурившись, смотрел, не мигая, в ответ.

– Не будь я пластуном!

Традиционная ежегодная прогулка императорской семьи на пароходе проходила по одному и тому же маршруту. За редким исключением конечный пункт прибытия менялся. Об этом знали все, кто был причастен к обеспечению безопасности государя и его приближенных. Отчалив от пристани, пароход шел в сторону Императорского Эрмитажа, огибал стрелку Васильевского острова, выходил к Петропавловской крепости и к Мраморному дворцу. После короткой остановки пароход отправлялся к Летнему саду, далее к Михайловскому замку, Шереметевскому дворцу и возвращался к ночи вновь к пристани. Часть маршрута пролегала мимо ресторана «Трезвый боцман», где, по обыкновению своему, собиралась толпа зевак, чтобы хоть издалека лицезреть монаршие особы и, если посчастливится, помахать в приветствии рукой.

В этом году граф Суздалев и подъесаул Билый, принимавшие непосредственное участие в подготовке следования парохода по спланированному маршруту, оказались не у дел. Планирование маршрута проходило без их участия. Никто из них двоих не мог достоверно сказать, по каким именно причинам. Оставалось лишь теряться в догадках.

Суздалев, скучая, стоял у левого борта, наблюдая то за проплывающими мимо зданиями Санкт-Петербурга, то бросая озабоченные взгляды на свою пассию – графиню Измайловскую, сидевшую в обществе императора и его супруги на второй палубе.

Билый, следуя своему природному чутью, не оставался равнодушным зрителем. От его цепкого взора не ускользала ни одна деталь. Окинув взглядом обе палубы парохода и сверившись с маршрутом движения, он окончательно убедился в своих догадках и, заметив заскучавшего односума, решил поделиться с ним своими мыслями.

– Что интересного увидел? – подойдя вплотную к Суздалеву, спросил Микола.

– Что здесь может быть интересного? – безучастно ответил граф, то и дело поглядывая на вторую палубу. Он выжидал момент, когда баронесса обратит хоть мимолетный взгляд на него.

– Да, брат, видимо, влип ты по уши! – подбадривающе подметил Билый.

Иван Матвеевич неожиданно поднял руку и помахал сидевшей на второй палубе Измайловской. Та лишь обозначила ответное приветствие, коротко махнув веером. Этот мимолетный обмен любезностями не смог пройти мимо пытливого взгляда Александра III. Лизонька, зная крутой нрав императора, невольно взглянула на него. Тот сидел с налившимся краской лицом, сжимая кулаки. Суздалев не мог видеть этого, но он четко видел, как государь сделал движение рукой и над его ухом повисла физиономия полковника. Чтобы не накалять обстановку, граф отвернулся в сторону проплывающих мимо борта пейзажей и глубоко вздохнул.

– Слушай, Ваня, – нарушил тишину Микола, обращаясь слишком по-свойски. – Ты не заметил ничего необычного?

– Что может быть необычного в повторяющейся из года в год рутине? – с кислым выражением лица ответил граф. – Тебя не укачивает?

– Нет! А тебя?

– От тоски немного.

– Тьфу ты. Я же сейчас серьезен, как никогда! Ты приглядись, – прищурив хитро глаза, настойчиво продолжил подъесаул. – Маршрут изменили.

– Эка необычность! – отмахнулся граф. – Речная навигация всего лишь. Боимся сесть на мель.

– В прошлом году, – как будто не слыша своего друга, продолжал Билый, – мимо ресторана «Трезвый боцман» пароход проходил под вечер. Это повышало безопасность мероприятия.

– Ну! – донеслось в ответ.

– Что, «ну», – передразнил графа казак. – Минут через десять мы будем проходить мимо ресторана. Вторая палуба, где находится император, открыта. Где палатка, в которой государь с его семьей сидели из года в год? К тому же почему охрану монаршей особы уменьшили? Считал, сколько человек из охраны на борту?

– Не придал значения.

– Понятно, – выдохнул казак. – А какого цвета пуговки на платье баронессы рассмотрел?

– Конечно! Голубые! Дюжина! Два раза пересчитал!

– Понятно. Так вот. Я про охрану на борту.

Суздалев пожал плечами.

– Слушай, Иван Матвеевич. Не о том думаешь! Баронесса подождет. Никуда не денется. Соображай быстрее. Мы тут, если что, за сохранностью жизни императора смотрим и его семьи. Не забыл?

Граф дернулся. Глаза его прояснились. «Я – боевой офицер. Прав Микола. Распустил я нюни из-за женщины и забыл о безопасности!»

Пароход входил в пристань ресторана «Трезвый боцман». Уже была видна открытая терраса ресторана. Граф бросил мимолетный взгляд на вторую палубу. Измайловская, склонившись к борту, кому-то махала рукой. К ней подошли император с супругой и также начали приветственно махать вниз.

Билый посмотрел, и кровь хлынула к голове. К пароходу, насколько это возможно стремительно, подплывали несколько лодок. Среди сидевших в них Билый заметил несколько знакомых лиц. Подъесаул, моментально оценив ситуацию, крикнул:

– Сполох! – и помчался на вторую палубу. Из ближайшей к пароходу лодки отлетело что-то черное и круглое. В следующий момент раздался взрыв, вырвав из борта парохода кусок дерева. Густой дым залил вторую палубу. Билый в мгновение ока оказался рядом с Измайловской и, рывком дернув ее в сторону, накрыл своим телом.

Дым постепенно развеялся, открывая взору подъесаула ошалевшее от страха лицо императора. Тот сидел в двух шагах от Билого, прижимая к себе свою супругу. По его лицу струилась тоненькая струйка крови из рассеченной взрывной волной брови.

– Эта чтаааа?!! – заорал он не своим голосом. – Вы отдаете себе отчет, подъесаул, кого спасаете в первую очередь?! Вам приказано охранять и спасать меня!

– Прошу прощения, ваше величество, – совершенно хладнокровно парировал Билый. – Приказа на сегодня такого не поступало. Что же касаемо первоочередного спасения, то человеческая жизнь не знает титулов и званий. Она дана Богом, и ее следует беречь, кем бы ни был человек, царем или же крестьянином.

– Чтааа?!! – вновь заорал император. – Меня с крестьянином сравнивать? Да я вас под трибунал. Сейчас же.

И, повернувшись в сторону, Александр III закричал:

– Полковник!

Никто не ответил. Царь метнул взгляд, полный гнева, на дерзкого казака. Тот вновь, сохраняя спокойствие, ответил:

– Отдадите, ваше величество, ваше право. Но только не сейчас.

Было видно, как у императора надулись шейные вены и глаза налились кровью. Он хотел еще что-то сказать, но не успел. Билый, выхватив пистолет, целился, казалось, в самого царя. В глазах у Александра III появился животный страх. «В меня стрелять!» – мелькнула мысль. Царь зажмурился, и прогремел выстрел. Позади раздался страшный стон, и чье-то тело мешком плюхнулось рядом с сидевшим у борта государем.

– Не сейчас, ваше величество! – повторил Билый, метясь в очередную жертву. Вновь мертвое тело, сраженное пулей подъесаула, обмякло и сползло за борт.

Государь, ошалевший то ли от страха, то ли от слов подъесаула, сидел ни живой ни мертвый, прижимая к себе супругу.

– Пустите же, – негромко произнесла баронесса Измайловская, отталкивая от себя Билого. – Достаточно. Опасность миновала.

– Прошу простить, сударыня, – отозвался подъесаул, освобождая Лизоньку из своих объятий. – Но вам лучше спуститься на нижнюю палубу. По меньшей мере там Суздалев, который сможет защитить вас.

– Спасибо! – сухо ответила графиня, подбирая полы платья.

Микола бросил взгляд на императора и, помогая ему подняться на ноги, произнес:

– Вам бы тоже лучше сейчас здесь не находиться. Спуститесь в каюту, ваше величество.

Государь нехотя принял помощь и, поддерживая оглушенную взрывом супругу, начал спускаться вслед за Измайловской на нижнюю палубу.

Глаза у Суздалева непроизвольно округлились, когда он сквозь прицел старого проверенного боями Смит-Вессона увидел спускающуюся вниз процессию. Император высоко держал голову, величественно взирая на свиту. Скулы на побледневшем его лице обострились. Глаза начинали искать виновных и метать молнии.

Александр III не торопился. Вспотевшая рука с револьвером опускалась при каждом шаге первого лица. «Вот она цель. Так близко и так далеко». Ваня больше не испытывал никакой злобы и ненависти к императору. Напротив, он стыдился за свои действия в прошлом, и кровь прилила к буйной голове так, что уши заалели.

– Господи, – прошептал граф, вмиг почувствовав опасность, – спаси и сохрани.

Шаги на трапе замерли, пропадая. Наступила секундная тишина. Мир погрузился в вакуум. И вдруг взорвался утробным ревом. Пошедшим с воды. Граф инстинктивно резко пригнулся. Чутье не подвело: вокруг зацокали пули, и тут же раздалось характерное шипение.

– Граната!

Черный комок точно полетел под трап, на котором замерла процессия первых лиц. Супруга императора стала поднимать к лицу белый платок. Глаза ее закатились, и тело, потеряв стержень, принялось оседать. Иван увидел полные отчаяния и мольбы глаза баронессы. Голубые, они моментом налились тоскливой синевой. Девушка поняла, что сейчас умрет. Губы ее мелко задрожали. «Так же нельзя!» – пронеслась в голове мысль у Суздалева, и он стремительно бросился к гранате. В надежде успеть и спасти любимую кузину.

И не успел быть первым.

Двое приближенных офицеров из свиты оказались проворнее. Сначала один прыгнул на гранату, на него второй и, поджав губы, следом прыгнул на тела пажей Суздалев. Глухой взрыв разметал офицеров.

Билый, услышав отчаянный крик о гранате, высыпал на палубу еще дымящиеся гильзы и, перезаряжая револьвер, прячась за резным столбом, увидел только окончание момента. Отлетевшего к левому борту графа и летящие кровавые ошметки за борт. Не помня себя, но цепко сжимая боеприпасы к оружию, стараясь не потерять ни одного патрона, Микола кубарем скатился с трапа. Внизу столкнулся с императором и уже вместе с другими пажами помог затолкать первых лиц в каюту.

– Охранять императора! – крикнул он попытавшимся выбраться из каюты офицерам.

Двое пажей испуганно дернулись назад в полутемное помещение.

– Занять оборону! Вы на корму!

Группа офицеров бросилась выполнять команду. Билый мельком глянул на левый борт, где кульком упал граф. Вот он пошевелился, начал медленно садиться и смахнул кровь с лица, осматриваясь и оценивая ситуацию. В руке его был зажат револьвер. Оружия Иван никогда не выпускал. И сейчас эта привычка сыграла ему на руку.

Наконец увидел Билого. Отсалютовал, прижимаясь спиной к деревянному борту парохода, прикрывая глаза.

– Двое на левый борт! Остальные за мной! – резко скомандовал подъесаул. И первым бросился исполнять свою команду. Медлить было нельзя! Только вперед! Сбить натиск! Подъесаул открыл беспорядочную стрельбу и опомнился только тогда, когда револьвер клацнул вхолостую.

В азарте боя, охватывавшем Миколу Билого постоянно, когда «пахло жареным», он не заметил, как кончились патроны. Характерные щелчки повторились. Подъесаул посмотрел на ставший теперь бесполезным револьвер и засунул его в кобуру.

– Шайтан! – ругнулся негромко казак от досады. Сквозь расщелину в борту, образовавшуюся от очередного взрыва самодельной гранаты, брошенной одним из нападавших, Микола осмотрел поле боя. Из шести выпущенных пять пуль достигли целей. Причем все эти цели лежали недвижимо. «Дед Трохим был бы доволен таким результатом», – мысленно произнес Билый. Именно дед Трохим учил малого Миколку воинскому искусству, среди которого стрельбе уделялось особое внимание, и к двенадцати годам парубок Микола Билый мог дать в стрельбе фору многим взрослым станичникам. Теперь наука пригодилась, как нельзя лучше.

Острый глаз пластуна выхватывал из меняющейся обстановки боя важные моменты, направляя в сознание наиболее выгодную позицию для овладения ситуацией.

Взгляд подъесаула привлек один из нападавших, карабкающийся по абордажной веревочной лестнице на борт. Черная густая борода, такие же брови, глубоко посаженные глаза и картофелевидный нос показались ему знакомыми. «Извозчик?! Ты-то что здесь потерял?»

В борт рядом с Билым ударили несколько пуль, вырывая куски дерева из досок. «Пора менять дислокацию, иначе не видать мне белого света, – подумал подъесаул и пригнулся, пряча голову за край борта. – Что ж, вспомним, что такое пластаться!»

Микола упал на живот и по-змеиному пополз к тому месту, где висела веревочная лестница. Из-за борта уже показалась голова того, в ком казак признал извозчика. Оставались считаные метры. Билый не стал более выжидать, ловко вскочил на ноги, одновременно выхватив из ножен шашку. Извозчик уже переносил вторую ногу на палубу, держа в правой руке револьвер и метясь в одного из офицеров свиты.

– Эй, любезный! – крикнул громко подъесаул, в один прыжок оказавшись рядом с нападавшим.

Мужик, нахмурив брови, перевел взгляд на Белого и направил револьвер в его сторону. Казак не стал ждать, когда прогремит выстрел, сделал ловкий выпад вперед, приседая на одно колено, и с силой стукнул ребром ладони по руке извозчика. Револьвер, грохнувшись о палубу, отлетел в сторону. Лицо извозчика исказила гримаса злобы. Недолго думая, он той же правой рукой выхватил из-за пояса кривую саблю, больше похожую на бейбут, и, оскалившись, попер буром на Миколу.

– Ааа! Вашблагродь! Вот и свиделись! – рыкнул извозчик. – Сейчас поглядим, какого цвета кровь у тебя!

Билый не ожидал такого напора от бандита, но опыт, полученный в боевых стычках с горцами, сыграл на руку. Он сделал шаг в сторону и повернул корпус влево. Извозчик пролетел мимо, чуть спотыкнувшись, но равновесия не потерял. Ростом он был чуть повыше Билого и в весе имел значительное превосходство.

– Ты каким образом здесь оказался?! – спросил подъесаул. – Неужто царь-государь не в милость?!

– А ваша братия мне все в немилость, – рявкнул в ответ извозчик. – Я бы вас всех, голубокровых, в расход пускал. Да с причудами, так, чтоб помучились перед отправкой.

Извозчик, словно гора, вновь пошел на Миколу, размахивая саблей.

– Герой, – пробормотал казак, улыбаясь.

Билый, как опытный рубака, сразу определил, что фехтовальщик из противника никакой, но в силе и мощи ему не откажешь. Поэтому единственный способ быстро завершить поединок – это применить все свое умение владеть шашкой. Излюбленным способом рубки у казаков всегда считался косой скользящий удар по месту на теле, где проходят крупные артерии. Это искусство казаки оттачивали сызмальства и охотно применяли в бою. Один ловкий скользящий удар, и противник, зажимая артерию, падает, умирая от потери крови.

Извозчик шел напролом, как взбешенный носорог. Микола стоял не шелохнувшись, в ожидании момента. Еще пару шагов, и бандит коснется его своей кривой саблей. Отчетливо была видна кривая злорадная улыбка и гнилые зубы. Извозчик занес руку с саблей и с силой стал опускать ее на тело казака. Подъесаул только и ждал этого момента. Слегка качнув телом вправо, он сделал мгновенный выпад влево, оказавшись чуть сбоку от своего противника, и в тот же момент кавказская шашка, словно бритва, скользнула по шее бандита. Из раны пульсирующими струями потекла алая кровь, заливая лицо и бороду извозчика. Он выронил саблю и правой рукой старался зажать шею слева. Но рана была смертельной. Кровь, пульсируя, вытекала, оставляя неровные пятна на палубе. Силы покидали могучее тело бандита. Он грохнулся на колени, заливая своей кровью палубные доски. Микола молча смотрел на его агонию. Добивать не имело смысла.

– Все, любезный, ты мертв! – утвердительно произнес Билый.

– Я тебя и с того света достану! – прохрипел извозчик, падая без чувств. Тело его задергалось в предсмертных конвульсиях и через мгновение затихло навсегда.

– Ну это уж вряд ли! – произнес подъесаул, вытирая об одежду убитого шашку. Бой был еще не закончен, и пластун, приметив очередную жертву, устремился к ней. В нем проснулся волчий инстинкт, который могла остудить только кровь. Краем глаза посмотрел в сторону Суздалева. Жив ли побратим?

Иван, услышав стук о настил и знакомое шипение, открыл глаза. И увидел в полуметре от себя новую гранату.

– Господа, что за манеры, – устало пробормотал граф и, резко потянувшись, схватил гранату и выкинул ее за борт. Ваня довольно улыбнулся, отсчитывая секунды. На второй произошел взрыв, и пароход резко качнуло на волне. Чуйка артиллериста, всю жизнь привыкшего к снарядам со взрывателями, не подвела.

В голове звенело, голоса вокруг поблекли. Билый смешно открывал рот, говоря что-то своим рассыпавшимся вдоль борта казакам, посылал пулю за пулей, отражая нападение с реки. Пшеничные усы казака угрожающе топорщились. Иван силился различить голоса, и не мог. Вот пуля сбила папаху с головы Миколы. Вот казачий урядник медленно завалился набок, поймав сразу несколько пуль в живот и грудь. По деревянному настилу, блеснув сталью штыка, проскользила в щель выроненная из рук винтовка и мирно ушла за борт. Вот из кормовой трубы пароходика повалил черный дым. Вот в витиеватом окне верхней каюты мелькнуло бледное лицо императора и тут же исчезло. Видно, его высочество оттащили назад, а в окне появилось лицо офицера из свиты. И глаза у мужчины моментом округлились. Видимо, он оценил сразу всё, что со своего места не смог рассмотреть граф. Иван очнулся от мощного сигнального рева. Машинально вытер со лба кровь. Быстро глянул за борт. Тут же спрятался: чужие пули попытались найти графа, смачно впиваясь в дерево, кроша в труху и щепки доски, так старательно покрашенные перед рейсом в белый тон. Секунды хватило, чтобы оценить обстановку: нападавшие закинули несколько веревочных лестниц, штурмовали пароход. Графа поразило чужое упрямство. За годы войны на Балканах он не раз сталкивался с истинными фанатиками и сейчас увидел похожую схожесть в действиях неприятеля. Всегда таких двигала вперед вера в свое бессмертие. Суздалев отпрянул назад от щели борта, приник к палубе и, целясь сквозь узкий проем, разрядил револьвер, методично выпуская пули одну за другой. Несколько громких всплесков убедили его в попадании. Откатился в сторону, крича:

– Рубить лестницы! Рубить канаты! Не давать подняться на палубу!

Граф очень надеялся на то, что его услышат. Но никто не обернулся. Каждый был увлечен своим боем: возможно, последним, решительным. Стоя на коленях, Иван быстро перезаряжал револьвер, вертя головой. Не было места на пароходе, где бы бой стих хоть на минуту. На корме группа офицеров уже рубилась шашками и саблями и падала под выстрелами в упор. Еще не дрогнули и не отступили ни на шаг, но выбывали и таяли на глазах, сгорая в вихре смерти, как свечи.

– Держать строй!

– Защищать императора! – кричали старшие офицеры. Вот один из них попытался повторить отчаянный поступок штабс-капитана. Подхватил с палубы брошенную под ноги защитников ручную гранату. Офицеры интуитивно шарахнулись в стороны в надежде спастись от неминуемой гибели. Прогремел взрыв. Людей раскидало. Бахвальство стоило адъютанту жизни. И после того, как легкий ветерок сдул черные клубы с палубы, открылась новая картина. В рядах конвойцев и пажей появилась знатная брешь. Подняться смог далеко не каждый. Звон клинков усилился. Выбор стал очевиден.

Суздалев потянул наградную саблю из ножен, принимаясь медленно подниматься. На солнце в эфесе блеснула «клюква» – орден Анны четвертой степени. Форменные брюки быстро пропитались на коленях чужой кровью: выскобленная добела палуба теперь пропиталась кровью, и темные рубиновые лужи колыхались на досках при каждом толчке волны. Тоненькие ручейки стекали сквозь щели бортов, оставляя яркие дорожки на белоснежных бортах. Тяжелые капли крови, пропитав штаны, неровной бахромой нависли над сапогами, готовые сорваться вниз при резком толчке. Громкие отчаянные крики, перекрываемые в бестолковой трескотне револьверных выстрелов, снова потонули в оглушительном реве парохода.

Граф криво усмехнулся. Если не дать слабину, то переломный момент может наступить в любое мгновение. А там, глядишь, и кавалерия прибудет. Главное – дожить до нее. Получится ли? Иван рывком бросил себя вперед, с ходу врубаясь в сечу. Револьвер дергался в ладони от выстрелов, но сами звуки выстрелов почти сразу пропали. Стерлись в общем гаме. Над головой в очередной раз заревел пароходный ревун. И в ушах снова зазвенело, а колени сами по себе подогнулись. Взмах саблей, человек успевает вскинуть руку, прикрывая голову, но сабля по инерции перерубает конечность и половинит рябое лицо. Глаза атакующего на миг удивляются, потом в них мелькает испуг на грани ужаса и неизбежности, и вот они уже стекленеют, теряя жизнь.

Суздалев легко вытаскивает саблю из чужого черепа: тело неприятеля заваливается почти отвесно и падает за борт. И сразу два сильных толчка разворачивают корпус и отбрасывают на шаг назад. Первый выбивает из руки оружие. Револьвер прыгает по палубе и затихает в своей траектории, ударившись о стену каюты. Второй толчок достается руке, и она сразу обвисает плетью, тяжелеет и не подчиняется. Иван закусывает губу, глуша боль, и снова бросается в атаку. С ходу пробивает чужую шею, показавшуюся над кромкой борта. Машет быстро тяжелеющей саблей, рубя чужие пальцы. Снова взмах. Бьет по борту. Резонанс от удара проходится по всему телу, болью разрывая каждую клеточку. Промахивается. Снова бьет, но уже в пустоту. Где все? Где враг? Было же много! Графа хватают сзади за мундир и оттаскивают назад. Он вертится, пытаясь вырваться из хватки, оборачивается и непонимающе смотрит на Билого. Казак улыбается, что-то говоря. В голове продолжает звенеть, и слов не разобрать. Микола понимает. Шашкой махает на правый берег. Их потрепанный кораблик, надсадно пыхтя и дергаясь, приближается к пристани, которая полна военных. Неужели все кончено? Иван смотрит в глаза друга, и тот утвердительно кивает головой. Помогает сесть на плетеную корзину для пикника и занимается рукой, пока Суздалев смотрит на исковерканные тела убитых. Палуба, особенно на корме, забита ими. Кровь и вода бьются о тела, затекая под них и в глубокие раны. И вытекают обратно.

– Ерунда, – говорит Билый. Звон в ушах исчезает, и сразу же слышится характерный говор казака. – Кость цела, так, мяса чуток вырвало. Легко отделался, а, Ванюша?

Граф кивает головой:

– Так я везучий. Никак маменька молится и от пуль заговорила.

– Везучий, везучий, – соглашается Билый, усмехаясь в усы. Добавил, то ли броня по-отцовски, то ли восхищаясь: – Сунулся в самое пекло. Погеройствовал.

– Разве?

– А то! Готовь новую дырку для креста! Так, Ванюшка, я все. – Казак резко поднялся. – Я сейчас к императору. Сиди, не двигайся. На берегу кареты уже вижу, сразу в госпиталь отвезут!

– Там же Лизонька! – Суздалев встрепенулся, но был прижат стальной тяжелой ладонью.

– Экий такой прыткий, братец. Сиди. Не подставляй кузину. Включи разум. Сам узнаю и непременно тебе доложу, что до как.

Довод подействовал. Суздалев сник. Умом понимая, что нельзя компрометировать любимую фаворитку императора. Что про эмоции надо на время забыть. И так столько косых и томных взглядов накидал в сторону Измайловский, что чувств разве только столб не заметил. Но сердце! Сердце рвалось в императорскую каюту. Граф с надеждой взглянул на казака, и тот в сердцах махнул рукой.

– Ваня! Возьми себя в руки!

– Да, да. Конечно, – поспешно согласился с ним штабс-капитан, кручинясь и опуская плечи. Дрожащими руками он вытащил золотой портсигар и принялся раскуривать папироску.

Двери каюты широко распахнулись, и на палубу, стуча каблучками, вылетела баронесса. Приподняв обеими руками подол пышного сиреневого платья, она мелкими шажками устремилась к графу. Микола, вмиг оценив ситуацию, попытался преградить девушке путь. Но та, ловко сманеврировав, обогнула его по дуге, обдавая шлейфом дорогих духов. Суздалев поспешно вскочил, откидывая прочь от себя папиросу.

– Ванечка, – вскричала Лизонька, прижимаясь к нему всем телом. – Живой!

Она смотрела на него снизу вверх большими глазами, в которых читалось столько волнений и переживаний, боли и любви, что граф не выдержал и потянулся губами к лицу любимой. Билый от досады прикрыл глаза, потому что в этот момент на палубу осторожно вышел император. Сначала он увлеченно рассматривал следы баталии, но потом резко замер, когда взгляд его остановился на влюбленных. Изумление проскользнуло в его глазах. Ровно на долю секунду. Александр III быстро взял себя в руки, контролируя эмоции. Билый вытянулся, намереваясь зашагать к императору, но его опередил флигель-адъютант, проворно появившийся рядом с главой государство и быстро зашептавший что-то. Александр III взмахнул рукой, приказывая остановиться. Что Микола тут же исполнил. Не понимая, почему первым не стали выслушивать его. Полковник ликовал. Не скрывал на лисином лице ехидной улыбки. Изредка во время своего быстрого доклада флигель-адъютант бросал взгляды то на парочку, то на подъесаула. Император хмурился все больше и больше. Резко развернувшись, он вошел обратно в каюту и захлопнул за собой дверь.

Полковник улыбнулся посмотревшим на него Билому и Суздалеву и зевнул как ни в чем не бывало. На стук двери обернулась и Измайловская. Девушка побледнела. Пошатнулась. И Ваня прижал ее к себе здоровой рукой.

– Что же теперь будет? – тихо спросила она, ни к кому не обращаясь.

– Не волнуйся, любимая. Теперь точно будет все хорошо! Начнем новую жизнь! На Аляску поедем! – воскликнул граф.

Подъесаул быстро обернулся на его возглас, крутанул в сердцах головой и двинулся к каюте. Вход ему преградил полковник.

– В сторону, господин флигель-адъютант!

– И снова вы! – воскликнул делано полковник, разводя руки в стороны, словно изумляясь встречи. – Не велено никого пускать. Государь отдыхает.

– Мне можно! Государь ждет моего доклада!

– С чего вы взяли?! – снова делано удивился полковник, меняясь в лице. – Никого он не ждет. – Офицер обвел троих глазами и добавил значимо, смотря в упор на баронессу: – Никого. Ждите остановки. Попробуйте обратиться с докладом на берегу.

Подъесаул сжал зубы, так что волной прошли желваки, но сдержался, лишь молча кивнув.

– Пожалуй, – сказала баронесса, оборачиваясь к графу, – и я закурю.

Суздалев раскрыл перед ней портсигар. Билый уже ничему не удивлялся. Казак весь сжался. И Ваня не понимал, отчего друг так беспокоится. Все же хорошо. Вон сколько врагов покрошили. Жизнь императора спасли. Теперь награды и карьера впереди. Только ничего ему не надо. Лишь бы любимая была рядом. Лиза отрешенно крутила в руках папиросу, и губы ее мелко подрагивали. Казалось, и она заодно с казаком и знает то, что от штабс-капитана сокрыто.

Раскурил папиросу. Посмотрел на крутой берег, полный солдат и полицейских. Улыбнулся солнцу. Хорошо жить. Прекрасно. И дышится как-то по-особенному. Радостно и спокойно на душе. Словно груз тяжелый с плеч свалился. Совесть очистилась. За то, что сделал, ему любые прегрешения простят.

На пароме прыгал впереди всех статский советник Травкин. Стоило только Билому одному из первых шагнуть на деревянный настил, тут же оказался рядом:

– Батюшки свет! Да вы весь в крови!

– Это не моя, – отмахнулся казак, косясь назад, где должен был появиться император. – Государева машина подготовлена?

– Конечно, голубчик. Пол-эскадрона казаков, усиленные посты на каждом перекрестке и через каждые сто метров по жандарму со шпиком. Службу знаем! Службу несем! Ну, какие же мы молодцы! С самого начала! С истока! – Травкин ликовал и махал руками, пока они шагали к машине. – И раз! И всех махом! Ай да мы – молодцы!!! И никто не верил! Николай Иванович, озабочены чем-то? Что ж не ликуете со мной вместе?!

– Погодите, господин статский советник. Что-то сильно не по себе мне.

– Оно и понятно! В такой мясорубке-то побывать!

Билый хмуро посмотрел на Травкина. Но ничего не сказал. Что можно было сказать об обычном бое? Они приблизились к машине. Подъесаул замер у дверцы, ожидая появления императора. В двух шагах от него топтался Суздалев, прижимая к себе баронессу. Больше они не таились. Билый посмотрел на них и свел брови, не ответив на улыбку односума.

Александр III неспешно приближался к машине, окруженный свитой своих уцелевших офицеров. Был он к ним благосклонен, улыбался. Однако радостное настроение его сразу улетучилось, стоило ему только увидеть злополучную троицу. Даже поморщился, словно лимон без сахара проглотил.

Билый распахнул перед императором дверь.

– Ваше величество, разрешите доложить, – начал казак. Но император его резко перебил:

– Не разрешаю.

– Государь, – выдохнул подъесаул. Александр III коротко посмотрел на него и полез в машину. Тут же оказался рядом флигель-адъютант. Уже он проворно закрывал лакированную дверцу. Билый продолжал стоять навытяжку, не веря тому, что происходит, но каким-то своим чутьем догадываясь.

Император безразлично посмотрел на казака и махнул рукой.

– Полковник! Распорядитесь там…

Миколу больше всего добило это неопределенное «там». Видно, император уловил этот взгляд казака и раздраженно добавил:

– Сорвите с офицеров погоны. Они им больше не понадобятся.

– Слушаюсь, ваше величество.

Александр III посмотрел на баронессу Измайловскую, разочарованно тяжело вздохнул, отворачиваясь в другую сторону и тихо отдавая распоряжение водителю.

Полковник, радостно улыбаясь, открывая руки для объятий, шагнул к штабс-капитану и с мрачным удовольствием стал отрывать погоны от мундира. Суздалев дергался при каждом рывке и медленно возвращался в исходное положение. Лицо его побледнело, нос заострился, но он не проронил ни слова. В тишине треск отрываемых погон был особенно слышан.

– В карету! – небрежно приказал казакам полковник, кивнув на графа.

– Разберемся, – прошептал ошеломленно Травкин. – Это какое-то недоразумение, господа! Обязательно разберемся!

Полковник повернулся к Билому и радостно улыбнулся.

– Отчего вам так весело, паж?! – с легкой брезгливостью в голосе, намеренно растягивая последнее слово, произнес подъесаул. Все его нутро протестовало против этого иногороднего. – Вы сейчас смахиваете на паяца в цирке. Впрочем, почему именно сейчас. Вы и есть паяц!

Билый скривил рот в усмешке. «Москаль, к тому же не нюхавший пороху, цепная шавка, кусающая исподтишка. Только протяни руки ко мне!» – молнией пронеслось в голове, и пальцы сжались в кулаки.

– Сейчас поймете, как там вас правильно, Билый или же Белый?! – парировал в ответ флигель-адъютант и, заметив напряжение казака, добавил: – Но-но! Без шуточек, подъесаул! Я выполняю приказ государя! Стоять по стойке смирно и не двигаться мне!

Голос полковника срывался на высокие нотки, напоминая женский визг. Он медленно, опасаясь реакции стоявшего напротив него казака, сделал несколько шагов к нему. «От этого дикаря все можно ожидать. Это не граф голубых кровей, молчавший, словно теленок, когда с него срывали погоны!» – в голове у полковника возникли две противоположности. Страх попасть в немилость императора, не выполнив его приказ, и боязнь за свою целостность, на которую без всяких церемоний мог посягнуть подъесаул Билый. Полковнику вмиг привиделся тот день, когда Билый выиграл дуэль.

Страх перед государем все же одержал верх. Полковник сделал решительно еще один шаг.

– Извольте сдать шашку и кинжал, – произнес он нервным от волнения голосом, занося обе руки к плечам казака. – И давайте без глупостей, подъесаул. Хотя какой вы уже подъесаул, вы, голуб…

Полковник не договорил. Слово «голубчик» оборвалось на половине. В следующую секунду ничего не понимающий флигель-адъютант, бессмысленно тараща глаза, стал заваливаться на правый бок, хватаясь рукой за нос. Через мгновение его тело тяжелым мешком плюхнулось в дорожную пыль. Из носа потекла густая юшка, окропляя каплями мундир. Удар казака пришелся аккурат в нос полковника.

Довольно потирая пудовый кулак, Микола Билый посмотрел на стоявших неподалеку сослуживцев – его подчиненных, затем склонился над сконфуженным противником и, медленно выговаривая каждое слово, произнес:

– Слушай сюда внимательно, пес шелудивый, никто, слышишь, никто не коснется моей черкески без моей на то воли. Ты хоть и полковник, но мне не ровня! Я – казак! Свободолюбивый потомок своего народа. А кто ты?! Ты – гниль болотная, шавка цепная, служащая хозяину за кость. Если еще раз попытаешься коснуться меня, убью!

Голос Билого звучал достаточно внушительно и громко. Слышавшие это казаки-конвойцы незаметно переглянулись, подмигивая друг другу. Билый приподнялся, выпрямляя ноги, и, заметив одобрительные взгляды своих подчиненных, слегка кивнул им головой.

– Урядник! – позвал он одного из казаков. Тот живо подошел к командиру. – Вот что, братец, черкеску и оружие доставь в мою комнату.

С этими словами он снял свой кавказский пояс с шашкой и кинжалом и протянул их уряднику. Затем, отряхнув от пыли черкеску и расстегнув крючки на ней, снял, оставшись в летнем бешмете. Черкеску тоже протянул уряднику. Тот, принимая ее и оружие, негромко произнес:

– Все сделаем в лучшем виде, по-нашему.

Микола улыбнулся в ответ:

– Не сомневаюсь! – Затем нашел глазами знакомого ему следователя и произнес: – Ну что, господин Травкин, вези в каталажку!

– Николай Иванович, – отозвался следователь, – я уверен, что сие недоразумение прояснится вскоре.

– Бог не без милости, казак не без счастья! – ответил Билый, делая несколько шагов к арестантской карете. Не доходя до нее пары шагов, обернулся на полковника. Тот уже стоял на ногах, слегка покачиваясь, поддерживаемый двумя другими пажами. Флигель-адъютант то и дело прикладывал к носу носовой платок, пропитанный кровью. Нос штабного офицера был прилично сворочен набок. Микола ухмыльнулся и крикнул:

– И запомните, полковник, хорошо запомните: свобода для казака – золото, и с ней он так просто не расстанется!

Подъесаул повернулся к казакам и произнес:

– Простите, братцы, за ради Христа, ежели шо не так!

– Господь простит, ваше благородие! И вы нас простите! – раздалось в ответ.

– С Богом, братцы! С Богом! – С этими словами Микола отворил дверцы кареты и впрыгнул в нее. Дверцы за ним затворили два дюжих охранника, сидевшие внутри. Через решетчатое окошко Микола посмотрел на карету, где сидел Суздалев. Взгляды их встретились. Билый подбодрил односума кивком головы, граф осенил в ответ подъесаула крестным знамением. Один из охранников стукнул кулаком по стенке кареты, и извозчик, гикнув громко, пустил коней вскачь. Вторая карета, в которой сидел Суздалев с такими же дородными охранниками, рванулась вслед.

С ближайшей церкви раздался колокольный звон, возвещающий о начале обедни. На купола упал солнечный луч и ярким светом проник в темноту кареты. Билый, посмотрев в окошко, произнес вслух:

– Вот те, бабуля, и Юрьев день. Вот те, братец, и золото империи!

Охранники недоуменно переглянулись. Подъесаул лишь подмигнул им и закрыл глаза, погружаясь в свои мысли.

Толпа волнами расходилась от карет, словно в них посадили прокаженных. Пятачок быстро освободился. И только Травкин цепко продолжал держать баронессу за руку. Вороные лошади мерно сучили ногами и звенели бляшками упряжи.

В крохотное окошко просунулась узкая ладонь графа, и за решеткой мелькнуло встревоженное лицо Суздалева.

Лизонька стала медленно оседать в придорожную пыль. Травкин засуетился рядом, пытаясь ее удержать. Но сил не хватило. Тогда он громко зашептал:

– Ну что вы, баронесса. Это просто недоразумение. Завтра разберутся во всем. Вот посмотрите!

Лизонька не ответила. Зарыдав, она упала на землю плашмя и поползла вслед за удаляющейся каретой. Пальцы ее медленно впивались в землю, оставляя глубокие борозды.

Золото форта

В минуты трепетных терзаний

К вам чувством искренним пылал,

И в мир таинственных желаний

Я вас, сударыня, позвал.

Но, видно, Господу угодно,

Что вместо жизни полноводной

Он выбрал для меня острог.

Глава 1

– Да уж, задачка с двумя неизвестными, – недовольно пробормотал следователь Травкин, склонившись над письменным столом, и усиленно потер подбородок.

Так было всегда, когда его охватывало крайней степени волнение.

Среди небрежно разбросанных серых папок, белых листов бумаги и прочей бумажной необходимости, что создает на столе любого следователя тот нужный только ему, на первый взгляд хаос, а фактически порядок, лежало письмо.

Судя по вензелю и печати, статус этой исчерченной аккуратным, почти женским почерком бумаги был весьма значимый. Травкин медленно, проглатывая букву за буквой, вчитывался который раз в содержимое письма, пытаясь найти скрытый между строк смысл. Брови его недовольно хмурились.

В кабинете следователя – небольшой комнатке цокольного этажа, – несмотря на утро, царил полумрак и было холодно. Небольшое окошко под потолком и тусклая лампа на столе не давали нужного освещения. Спертый воздух кабинета был пропитан табачным дымом. Травкин устало протер глаза и слегка откинулся на спинку стула. «Что за напасть?! – мысленно спросил он сам себя. – Дома от супруги покоя нет, все пилит, как та лесопилка, грозит разводом. И на работе не лучше. Мало мне бандитов всех мастей, так теперь еще и политику подкинули. И ладно бы незнакомые какие, так нет же, извольте – граф Суздалев и, тьфу ты ну ты, Николай Иванович Билый. И еще эта директива, составленная сердобольным полковником с вензелем государевой канцелярии. И что прикажете мне теперь делать?!»

Травкин мысленно рассуждал сам с собой, но разумного решения не находилось. «Дело-то плевое, господа присяжные, рассыпается, как то здание, без доказательной основы, – продолжил мысленно Травкин. – Ан нет. Вынь да положь доказательства, да такие, чтобы комар носа, стало быть, не подточил. Сатрапы!»

Следователь негромко выругался. И начал усиленно мешать холодный чай в серебряном подстаканнике «За безупречную службу». Из такого можно и без сахара пить. Большой палец привычно потер выпуклого двуглавого орла.

То ли за то, что на него повесили это дело, то ли за то, что жизнь человеческая в Империи Российской теряла ценность год от года, Травкин достал папиросу, нервно дунул в мундштук, закурил, пуская клубы едкого дыма дешевого табака. Надев монокль, вновь склонился над письмом.

«…необходимо и весьма важно… доказательства против задержанных… дабы впредь не повадно было… в самый короткий срок… Флигель-адъютант, полковник…»

– Чтоб вас там, – Травкин поморщился и зашелся в туберкулезном кашле. Едкий дым коснулся глаза. Следователь поднялся и, потянувшись на цыпочках, открыл окошко. Шум улицы наполнил кабинет звуками. Где-то извозчик почем зря костерил лошадь, цокот женских каблучков пролетел мимо, свисток городового отозвался эхом.

«Может, тоже лучше в городовые? – спросил сам себя Травкин. – Ни клято ни мято. Свисти себе, и будь здоров. А тут… Ааа!»

– Пичугин! – следователь, затушив остаток папиросы, позвал одного из дежурных полицейских. Тот не отозвался. – Шалтай-болтай! – рассердился Травкин и рявкнул еще раз: – Пичугин!!!

Тишина.

– Да, что за блажь?!

Сонная муха звонко ударилась о стекло и снова тревожно загудела, набирая высоту.

– И здесь все приходится делать самому! – воскликнул Травкин с досадой в голосе, подошел к двери, приоткрыл ее. – Есть кто живой?! – крикнул он громко. В пустом коридоре голос его зазвучал словно из рупора. На окрик отозвался тот самый Пичугин, запихавший в камеру предварительного заключения мелкого воришку.

– Виноват, господин титулярный советник! – приложив руку к голове, выпалил полицейский, вытягиваясь во фрунт и стараясь выглядеть молодцом.

– Ааа, – отмахнул рукой от него Травкин. – Вот что, веди ко мне графа Суздалева. Скажи: на допрос, к следователю.

– Рад стараться, господин титулярный советник!

– Да где вас таких берут, – вполголоса выругался следователь.

Травкин на секунду задумался и, зная характер Пичугина, этого здорового амбала, любящего помять бока всем без разбора нарушителям и преступникам, добавил:

– И поаккуратнее с ним. Без своих излюбленных штучек! Граф все же!

– Да я ж… так… ничего! – сконфуженно отозвался полицейский. – Я с понятием. Пылинки буду с их сиятельства сдувать. Аккуратно доведу!

– Пылинки не надо. – Следователь нахмурился. – Знаю я твое «ничего»! Чтоб мне без шуток! Иначе сам по этапу пойдешь! Не дыши в его сторону, понял?! – строго прервал Пичугина титулярный советник. Полицейский молча кивнул и исчез в повороте коридора.

Травкин вернулся к себе в кабинет и, усевшись на стул, приготовился к допросу. Руки хаотично перебирали папки и бумаги, пока он думал над схемой допроса.

– Дозвольте? – в приоткрытой двери показалась голова Пичугина. – Как приказывали, стало быть, граф Суздалев для допроса доставлен!

Травкин молча махнул рукой: «Заводи!» Дверь широко распахнулась, полицейский посторонился, пропуская в кабинет Суздалева. Мундир на графе, со следами сорванных погон и слегка помятый, был застегнут до последней пуговицы. Стать и взгляд, унаследованные от предков и впитанные с молоком матери, говорили о том, что в этом человеке течет голубая кровь.

– Свободен! – коротко бросил Травкин. – Будешь нужен, вызову!

Пичугин отдал честь и прикрыл за собой дверь.

Несколько секунд следователь и граф молча смотрели друг на друга, будто изучая.

– Прошу, Иван Матвеевич, – указывая рукой на стул, стоящий напротив него, сказал Травкин. – Присаживайтесь.

– Благодарю, – сухо ответил Суздалев, неторопливо усевшись на предложенный обшарпанный временем и долгими допросами стул.

Он обвел взглядом кабинет, несколько раз вдохнул спертый воздух и слегка поморщился.

– Ну уж извините, ваше сиятельство, – заметив реакцию графа, но без тени сарказма произнес Травкин. – Чем богаты. Не в райских пущах, знаете ли!

– Да чего уж там! – неопределенно ответил Суздалев и, глядя в глаза следователю, добавил: – Мне, знаете ли, и не такое приходилось видеть.

Следователь согласно кивнул:

– Наслышан, наслышан о ваших подвигах. Геройский офицер, спасший своих солдат. Не каждому из офицеров, тем более дворянского сословия, дано быть своим подчиненным отцом. Вас любят солдаты, да и среди офицеров вы значимая фигура.

– Ах, оставьте, господин титулярный советник! – с досадой в голосе ответил граф. – Все в прошлом. Настоящее мрачно, а будущее… – Суздалев замолчал и, вздохнув, добавил: – Будет ли оно, это будущее?..

Травкин сочувственно посмотрел на графа.

«Да, ваше сиятельство, – произнес он мысленно. – Угораздило же вас встать на пути у императора». А вслух ответил:

– Будущее, уважаемый Иван Матвеевич, будет напрямую зависеть от того, что вы мне поведаете. Оттуда и поведет дорожка или прямая, в светлое будущее, или же… – Травкин развел руками, показывая тем самым, что от того, как сложатся обстоятельства, зависит, куда выведет и дорога.

– Так что же вы хотите знать, господин титулярный советник? – спросил Иван Матвеевич. Тонкие его пальцы сошлись в замок на коленях. Травкин с трудом оторвал взгляд от этих белых и холеных рук.

– Иван Матвеевич, давайте мы с вами сразу договоримся, что вопросы здесь буду задавать я, – парировал Травкин, приходя в чувство. С трудом поборол в себе приступ страха перед вельможей. Складывалось впечатление, что в кабинете главный не он, а арестованный.

– Что ж, извольте! – решительно сказал граф, давая разрешение. Травкин снова поморщился.

– Итак, повторюсь, от того, что и насколько открыто вы мне все расскажете, будет зависеть и ваша судьба. Интерес к вашей персоне высок, – с этими словами Травкин показал указательным пальцем на потолок.

– О, уважаемый господин Травкин, я прекрасно понимаю, откуда дует ветер и чем это все может кончиться! – с легкой улыбкой на губах произнес Суздалев. – Давайте без банальных намеков. Не по чести как-то.

– Вы правы. Время – золото, – многозначительно сказал следователь и добавил: – Итак, начнем.

– Да, – негромко протянул граф. – Золото империи. Помню, помню. Судя по всему, теперь золото пойдет ко дну. – Губы его тронула легкая усмешка, когда он вспомнил слова своего односума, когда тот утверждал, что именно они и есть истинное золото империи, ее достояние.

– Что, простите? – не понял следователь, отрываясь от бумаг и шурша. Глаза его смотрели поверх листов документов на графа.

– Я о том, что любое золото может легко превратиться в прах. Как говорит мой неподражаемый друг: не все то золото, что блестит. – Суздалев задумчиво посмотрел на Травкина. Тот, ничего не поняв, не показал вида, что смутился, и, не вдаваясь в подробности сказанного, начал задавать вопросы.

– Скажите, Иван Матвеевич, как вы, боевой офицер, георгиевский кавалер, имеющий боевые награды, будучи не единожды раненным на поле боя, связали свою жизнь с ложей масонов?

Лицо следователя выражало неподдельное любопытство. Ему действительно был непонятен порыв сидящего перед ним человека, овеянного славой, привыкшего с рождения к роскоши и оказавшегося в списках тех, кто напрямую связан с покушением на императора.

– Скучно жить, знаете ли, стало. Нет привычного на войне куража. Хотелось чего-то освежающего, – голос графа звучал монотонно, с долей безразличности.

– Так влюбились бы!

– Не помогло! – сказал, как отрезал, граф.

– Помилуйте, Суздалев, – следователь неосознанно назвал графа по фамилии и тут же поправился: – Иван Матвеевич, есть множество способов, чтобы освежить, как вы выражаетесь, свою жизнь. Но не связывать себя с организацией, запрещенной в Российской империи! Поймите, я сейчас пытаюсь понять в первую очередь как человек! – Травкин положил руку на область сердца, показывая тем самым свое полное расположение к задержанному.

– Не стоит, господин титулярный советник! Что сделано, того не вернешь. За ошибки, как и по картежным счетам, граф Суздалев привык платить! – голос его зазвучал с нотками легкой надменности. – Что вы знаете о чести, господин следователь?

Травкин посмотрел на слегка наклонившееся к нему сиятельное лицо и нахмурился, напоминая:

– Вопросы здесь задаю я!

– Помню. – Граф приподнял подбородок и посмотрел на следователя несколько свысока. Травкин остался равнодушным к порыву задержанного.

– Хотите откровенно?! – продолжил титулярный советник. – Что касаемо меня, то лично я вам симпатизирую и не вижу никаких крючочков, чтобы зацепиться за ваши действия и направить их против вас. Не нахожу и доказательств вашей вины, а высасывать из пальца не в моих правилах. Все под Богом ходим. Но… – Тут Травкин несколько раз постучал по столу указательным пальцем и, повысив голос, продолжил: – Тут лежит писулька из канцелярии самого государя с требованием найти то, чего нет. А именно, доказательства вашей вины! Понимаете, какая каша заварилась?! А теперь представьте, какой запах будет у этой каши! Полетят не только погоны! – Травкин почти перешел на крик. Ему было жаль Суздалева, и он рад был бы помочь, но граф сам не шел на контакт, продолжая играть в героя, а над ним как следователем висел дамоклов меч в виде приказа из канцелярии императора.

– Господин титулярный советник! – невозмутимо ответил Суздалев. – Я более чем уверен, что все это – простое недоразумение. И вскоре все разрешится. Я – боевой офицер, спасший жизнь государю, вы же знаете об этом не хуже меня! В чем мне сознаваться? В спасении монаршей особы?! В том, что я состою в ложе? Так кто в ней не состоит? Разве только что ленивый. Это модно сейчас!

– Я в ней не состою.

– Удивительно, – съехидничал Иван Матвеевич. – Написать рекомендации? Да вы не тушуйтесь, господин титулярный советник. Рекомендательные письма – это на века. Без них никуда.

– Дорогой Иван Матвеевич. – Травкин попытался как можно мягче выразить свои мысли. – Вы не слышите или не хотите меня слышать. Речь идет о покушении на государя, в котором первую скрипку играли сами масоны! Ваши доводы о спасении императора совершенно не учитываются им самим. К тому же кому как не вам знать, что ваша кузина – фаворитка Александра Третьего, а ваша любовь к ней для монарха нашего как красная тряпка для быка. Когда его величество в ревностных чувствах, то его гнев не знает границ! Неужели мне нужно вам все это разжевывать?! Ваше будущее на данный момент – это в лучшем случае каторга лет на двадцать пять. Вам это понятно?!

Суздалев изменился в лице.

Прежнюю гордость сдуло как ветром, но он не потерял чувство достоинства.

– Я принимаю удар судьбы таким, каков он есть! Я не привык прятаться за спины. А уж тем более когда речь идет о любимой мною женщине! Между прочим, вы сами мне советовали в кого-нибудь влюбиться! Это была роковая любовь! Я не мог удержаться!

– Это все ваша скука. Нашли в кого влюбляться! Что?! Мало достойных барышень?!

– Но такая – одна!

– Ага, потому что она любимая фаворитка императора. Может, вас именно это заинтересовало, господин Суздалев? Такая ведь интрижка по вам? При чем здесь красота вашей кузины, когда можно походить по лезвию ножа. Но соскочить-то с него не получилось!!! Вляпались по полной!!!

– Я устал, – голос графа зазвучал будто из подземелья, лицо его стало бледным. Вся мимика говорила о том, что разговор не имеет смысла. – Я устал. – вновь повторил он. – Потрудитесь распорядиться, чтобы меня сопроводили в камеру!

Травкин с сочувствием посмотрел на задержанного.

– Что ж! Ваше право, – следователь покачал головой и внезапно спокойным голосом спросил: – Есть ли какие пожелания? Все ли вас устраивает?

– Все как нельзя лучше, учитывая мое положение! – произнес Суздалев, встав на ноги, одернул мундир и кивнул головой.

– Пичугин! – раздался голос следователя. На этот раз дверь отворилась сразу, и на пороге показался полицейский. – Сопроводи!

– Слушаюсь, господин следователь!

Глава 2

Травкин смотрел в спину удаляющегося Суздалева: прямая осанка, величественный взгляд сверху вниз. Следователь не удержался и покачал головой:

– Подумайте на досуге, граф, о чем я вам сказал. Прошу, подумайте! – сказал вслед титулярный советник. Граф не ответил, не обернулся, лишь слегка пожал плечами.

– Пичугин! – бросил Травкин, вытирая выступившую испарину со лба: проклятая плебейская привычка. Вот почему так? Словно сам виноват в чем-то, а всего-то поговорил с сиятельном лицом. Полицейский обернулся, тараща глаза и ловя каждый жест своего начальника. – Давай следующего на допрос!

– Кого изволите?

– «Кого»? – передразнил следователь. – Казака. Билого, черт тебя дери! Ох и загремишь у меня в городовые! – А на ком еще сорвать злость, как не на подчиненным?

Пичугин испуганно захлопал глазами и вынес свое тело рывком в коридор, случайно толкнув стоящего Суздалева. Полицейский чуть было не упал, но граф подставил ему руку, что помогло удержать равновесие.

– Благодарствую, ваше сиятельство, – негромко произнес полицейский, испугавшись.

– Пустяки! – грустно ответил Суздалев. – Веди уж.

Видно, «перевод в городовые Пичугина» возымел результат, не успел следователь снова углубиться в бумаги, как в двери робко стукнули. Следователь разогнал рукой сизый дым. «Надымил», – подумал он, досадливо морщась. Захотелось на свежий воздух. Под цветущие акации.

В проем просунулась голова полицейского. Молодец старательно тянул губы в преданной улыбке:

– Можно?

– Давай, голубчик! Не томи! – поморщился титулярный советник, махая рукой. «Да чтоб тебя!»

– Слушаюсь! – гаркнул амбал, открывая широко дверь и пропуская вперед себя казака.

Билый коротко зыркнул, оценивая новую площадку местности, и незаметно расслабился.

– Ааа! Николай Иванович! – Травкин поднялся из-за стола и направился навстречу вводимому в кабинет полицейским Билому. Заулыбался. Раскрыл руки, как для объятий, но передумал. Стушевался в самом конце. – Вот и свиделись.

– Да уж, свиделись! – наигранно ответил Микола, крестясь на угол кабинета с маленькой иконкой и горящей лампадкой. – Прям хоромы у вас здесь! По-царски встречаете.

– Ну, дорогой Николай Иванович, – продолжил мягко следователь, слабо улыбаясь. – Не моя вина в том, что не при других обстоятельствах встречаемся. Не моя.

Травкин сердито махнул рукой полицейскому, и тот мигом исчез за дверью. Махнул так рукой, отдавая честь, что чуть не выбил себе глаз.

– Пичугин! – простонал вполголоса следователь.

– Рад стараться, вашбродь! – отчеканил детина и вылетел в коридор, едва не снеся дверь.

Билый покосился полицейскому вслед.

– Вы их сами розгами порете, что ли? Или сметаной перекармливаете?

– Боже упаси, Николай Иванович! Страсти-то какие говорите! С чего взяли?

– Боятся вас, – сказал казак, зевая и отворачиваясь от двери. – Чую.

– Боятся – значит, уважают! Да вы присаживайтесь, Николай Иванович, – указав на стул, сказал следователь. – Разговор у нас с вами будет долгий, и в ногах, как говорится, правды нет!

– Присесть-то можно, так насиделся я уже в камере-то, – ответил казак. – Знать бы, как долго еще и за что? Разъяснения дадите?

– Ну, я не гадалка, Николай Иванович, – голос следователя звучал с легкой иронией. – Но кое-что определенно сказать могу.

Билый хмыкнул и выжидающе посмотрел на него. Казак плохо скрывал тревогу. Не по нутру ему было эта канитель. Еще и сознательно не говорят «господин подъесаул». Боятся ранить. А куда больше? И так душу вывернули наизнанку.

Взгляд Травкина упал на письмо на столе. Брови сошлись домиком, лицо исказила гримаса, как будто стакан уксуса выпил.

– Так вот, сидеть вам с графом предстоит весьма долго, если мы с вами вместе не найдем вот это самое «за что»! – Травкин, согнув правую руку в локте и подняв указательный палец, направился к своему стулу. – Да, кстати, – следователь обернулся и посмотрел на сидевшего казака. – Как ваши родные в станице?

Вопрос для Билого был более чем неожиданным, лицо его сделалось суровым, и пальцы медленно стали сжиматься в кулак. Все, что касалось его семьи, родных, близких, было табу для чужаков. И пусть со следователем их объединяла одна цель – борьба с масонами, но он, следователь, был и оставался иногородним для казака.

– Что ты сказал? – Кровь в Билом начинала закипать, но он постарался сдержать себя. – Что за вопросы, титулярный советник?! С каких пор вас стали интересовать дела моей семьи?

Следователь удивился такой резкой смене настроения.

– Ну, ну, господин подъесаул! – парировал Травкин. – Никоем образом я не хотел нанести обиду ни вам, ни вашим близким. Да и вопрос мой далеко не праздный. Дошли до меня слухи, что из канцелярии государевой в станицу Мартанскую был послан циркуляр с описанием ваших «подвигов» и тесного контакта с ложей масонов. Улавливаете, к чему я?

Билый посмотрел на Травкина взглядом загнанного волка:

– Вы уверены в этом?

– Николай Иванович, родной вы мой, – смягчая тон, произнес следователь. – В наше время нельзя быть ни в чем уверенным на сто процентов. Но у меня есть верный человек там… – Травкин показал указательным пальцем вверх. – Вот он и сообщил мне такую весть. Надеюсь, мне не нужно говорить вам о последствиях, которые будет иметь получение вашим станичным атаманом сей цидулки?

Билый изменился в лице. Закусил пшеничный ус, прищурился.

Он понимал, как никто, что могло быть в том письме и как отреагируют родители, да что там родители?! Как отреагируют станичники на все то, что описано в цидулке. К тому же Микола догадывался, кто мог послать сие сочинение в станицу.

– Шайтан! – вырвалось у казака. – Мерзкая, вонючая крыса. Зарублю!

– Надеюсь, что это не в мой адрес? – с иронией в голосе сказал следователь. Травкин не мог скрыть улыбки, наблюдая за казаком, поражаясь чужой чистоте и невинности. «Как ребенок! Право слово!»

– Что?! – не понял сразу Билый. – А! Нет. Я о другом. Конечно, я о другом офицере. Не о вас.

– Да понятно, что не обо мне!

– И о другом деле!

– А я, если позволите, Николай Иванович, как раз об этом! И не только об этом, – в голосе титулярного советника звучали нотки заботы. Нравился ему казак своей свободолюбивой натурой. Но эта любовь к свободе хороша там, в станичном крае, где и живет эта самая свобода. Здесь же совсем иное.

– Да, прошу прощения, что вспылил. Вы, кажется, хотели поговорить! – Билый успокоился и переключил внимание на следователя.

– Может, чая?

– С лимоном? – с надеждой в голосе спросил Билый.

– С ним самым!

– Не хочу! – резко вдруг сказал казак. – Знаю я ваши «лимоны». После них жизнь меняется кардинально!

Травкин начал привставать, чтобы вызвать услужливого Пичугина, и опустился обратно, досадно крякнув. Хитрый казак поймал его. Купил своими прибаутками.

Титулярный советник сделался серьезным.

– Несомненно, Николай Иванович, – усаживаясь на стул, сказал следователь, – разговор у нас будет не совсем по душам. Несмотря на нашу с вами совместную деятельность, наломали вы дров, не разгребешь!

– Я в основном придерживался того, что мы с вами обсуждали, господин следователь, – ответил Билый. – От плана на отклонялся. Не наговаривайте на меня лишнее.

– Неужели?! – Травкин удивленно раскрыл глаза. – А как вы объясните нахождение вас в запрещенной в России организации масон? Вас кто просил туда вступать? Как угораздило-то?!

– Так это для пользы дела!

– И что в итоге получилось?! – быстро спросил Травкин, нависая над казаком.

– Но ведь это такой пустяк. Это же не серьезно было. Я просто внедрился в логово и вошел в доверие.

– Пустяк? Думаете, этого недостаточно, чтобы остаток дней своих провести на каторге?! – Травкин почти выкрикнул эту фразу. – Вы при дворе служили, а не в салочки в станице играли!

– Мы в салочки не играем, – тихо буркнул казак. – Мы в чижа любим.

– Поговорите мне, Николай Иванович! Масонский казак! Да вы теперь в жизни не отмоетесь! Как дедам в глаза смотреть будете?!

Микола потупил взор, как нашкодивший школьник.

– Я ж только для пользы дела. Посчитал, что необходимо внедриться в стан врага, чтобы…

– В стан врага! – воскликнул Травкин. – В стан врага хорошо внедряться, когда охотишься на вражеского генерала! Здесь вам не поле боя! Не ваши горы, где свои правила существования! Здесь сто-ли-ца! Понимаете вы! Столица! Здесь нет правды! Здесь все построено на интригах и лжи! Вы здесь почти год, а так и не выучили основного правила. Нельзя доверять ни-ко-му!

Травкин был похож на доцента, читающего нерадивому студенту лекцию.

– А вам? – тихо спросил Билый.

– А я к вам симпатию испытываю! Как к хорошему человеку! Поэтому и вошкаюсь с вами!

Билый снова вздохнул и понурил голову.

– Что вас дернуло влезть в это осиное гнездо? – голос Травкина вновь зазвучал на пониженных нотах. – Для чего вы пошли на такой отчаянный шаг?

– Нужно было узнать, чем дышат эти самые масоны. Ну, чтоб душить гидру в зародыше, понимаете? Чтоб наверняка и никто не ушел! Я поговорил со своим другом, и он помог мне с принятием в ложу. Я хотел продолжить расследование! Тем более все было тайным. А другу своему я доверяю как себе, – словно отчитываясь за проваленное задание, проговорил Микола.

– Николай Иванович! – вновь повысил голос следователь – Какое расследование! Ладно граф, друг ваш. Этим благородным от скуки заняться нечем, вот и придумывают себе всякое. Но вы! Природный казак, и туда же! Где же ваша хваленая казачья чуйка?! Неужели вы не понимали, в какое болото лезете?! Да у каждой стены в этом городе есть уши и глаза. Каждый человек на виду. Тем более офицер Собственного Его Императорского Величества Конвоя. На что вы надеялись, когда вступали в эту ложу?! Что все это останется в тайне?! Какого рожна вы вообще туда полезли?!

– Да далась вам эта ложа! – в сердцах выкрикнул Билый.

– Так ведь из-за нее всё! – простонал Травкин. – Из-за нее! Как вы не понимаете? Все дело на вас строится из-за нее!!!

– Господин следователь. – Билый не выдержал и слегка повысил тон. – Достаточно меня отчитывать, как барышню. Я делал то, что считал нужным. Точка! Если у вас имеются вопросы, задавайте. Если нет, ведите хоть в камеру, хоть на виселицу.

– Будете ерничать – эшафот неминуем. Этого хотите?

Билый посмотрел на Травкина таким взглядом, что следователь слегка вжал голову в плечи и осекся.

– Извольте! – Травкин понял, что дальнейшие нотации – лишь трата времени. – Потрудитесь мне описать все то, что происходило на церемонии вступления в ложу масонов. Важна каждая деталь. Для вас, как пластуна, охотника, не составит это труда, – голос следователя звучал более мягко.

Микола рассказал все, что видел и что пришлось пережить в тот вечер. Описал несколько лиц, которые смог запомнить. Умолчал только о Суздалеве. «Хотя Травкин, вполне вероятно, знает о нем, но друга выдавать не буду!»

– Хорошо! – ответил Травкин, усердно записав рассказ Миколы. – Теперь, будьте добры, в не менее точных подробностях все то, что произошло с вами в день покушения на императора. И запомните, что от каждой, даже малейшей детали зависит ваша дальнейшая судьба!

Билый поведал следователю все до мелочей с того момента, как вышел из здания офицерской казармы. Травкин так же подробно все записал, часто макая перо в чернильницу. Между делом курил. Несколько раз предлагал папиросы Билому. К концу допроса в кабинете пахло как из пепельницы. Клубы сизого дыма, поднимаясь к окошку под потолком, тонкой струйкой вылетали наружу. Там была свобода. Здесь же плен и оковы. Все то, что чуждо казаку.

– Что дальше? – спросил Микола.

– А что дальше?! – удивленно переспросил Травкин. – Я все записал. Допрос можно считать оконченным. Сейчас вас проводят в камеру.

– Я не о том! – возразил Билый. – Что дальше с нами будет? – Казак сглотнул. – Виселица?

– Если откровенно, – ответил Травкин, – дела плохи. Вот, видите эту писульку? – Травкин поднял письмо, полученное из канцелярии. – Это и есть приговор, так сказать. Кому-то вы и ваш друг граф Суздалев, долгие годы жизни их сиятельству, перешли дорогу. Надеюсь, вам известно, у кого на вас зуб?! Я лишь могу догадываться. И если я не ошибаюсь и это тот самый полковник, то крови вашей он попьет изрядно. Гнилой он человечишка. Прямо скажу, ни чести ни достоинства. Но в плане интриг ему равных нет. Посему, любезный Николай Иванович, готовьтесь к худшему. Но… – Тут Травкин подошел почти вплотную к Билому и, склонившись на самым ухом, прошептал: – Я сделаю все, чтобы помочь вам и вашему другу. – Голос следователя звучал заговорщицки. – Вот вам крест! – И он осенил себя троекратно.

Микола слегка отвел голову в сторону и пристально посмотрел на титулярного советника. «Не шутит ли? Сам же сказал, что доверять никому нельзя. Нет, господин следователь, чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. Нас на мякине не проведешь. Мы и сами с усами».

– Зря не доверяете, Николай Иванович. Меня, может, в офицерском собрании не жалуют – никто лишний раз руку не пожмет, но я человек! И сердце у меня большое! – Травкин прочел во взгляде казака сомнения. – Даже представить не можете, насколько я искренен. Поверьте, мне эта помощь может дорого стать. Но вот вам крест, – Травкин осенил себя широко крестным знамением, – я сделаю все возможное, чтобы вас и графа вытащить из этой передряги. Но на данный момент нужно смириться и отдаться на волю случая. Уж больно весомые аргументы у вашего врага. Пока у него козыри в кармане.

– Скорее, джокер, – заметил Микола. – Он сам похож на этого джокера. Паяц и клоун.

– Что ж поделать, Николай Иванович, столица. Здесь добрая половина джокеров да паяцев, – Травкин махнул рукой в сторону стены. Там, за ней, кипела столичная жизнь. Здесь же, за толстыми стенами каземата, время словно остановилось.

– Не буду вас более задерживать!

Травкин аккуратно сложил исписанные им листы в папку, на которой крупными буквами было написано «Дело о масонах», и убрал ее в стол.

– Будут какие-либо пожелания? – спросил он Миколу. Тот, подумав, мотнул отрицательно головой.

– Пичугин! – громко крикнул следователь.

Дверь мгновенно распахнулась, и вошел амбал-полицейский.

– Уводи!

– Слушаюсь.

Билый встал, смерил взглядом детину, стоявшего рядом, и, слегка усмехнувшись, направился к выходу из кабинета.

Когда дверь закрылась, Травкин нервно закурил, обдумывая план дальнейших действий. Глянул на часы и чертыхнулся. «Опоздал!» Супруга ждала его дома. Сегодня вечером их пригласила ее кузина на именины. Но похоже, что этот праздник пройдет без него. «Опять устроит концерт», – подумал Травкин, туша папиросу в пепельнице. Он встал на цыпочки, дотянулся до окошка и плотно закрыл его. Натянул форменную фуражку и, закрыв тщательно кабинет, вышел на улицу. Влажный вечерний воздух окутал столицу. Но после душного, прокуренного кабинета было приятно вдохнуть эту свежесть. На колокольне соседней церкви колокола созывали к вечерне. Оранжевые блики заходящего дневного светила отразились ярким отблеском на куполах.

«Действительно, золото! Церкви по всей империи – значит, и золото империи. Да и люди такие, как этот Суздалев или подъесаул Билый, тоже золото империи. А что им достанется теперь за честную службу?! Каталажка? Заточение в каком-нибудь форте? Стало быть… золото форта?» И тут же опомнился: «Тьфу ты, заговариваться стал уже. Пора на отдых. Вот это дело доведу до конца, и отдохну!» Травкин все дальше удалялся от здания полицейского участка, размышляя о превратностях судьбы.

Глава 3

Глядя на серые стены и сводчатый потолок, Иван, не удержавшись, судорожно сглотнул. Пальцы вцепились в металлический край кровати, и холод обжег, приводя немного в чувство.

С трудом проглотил ком. Закашлялся. Вытирая слезу. Подивился: до сих пор держался орлом, а тут от вида камеры стало дурно и нехорошо.

«Это временно», – затвердил про себя граф. Он знал, что маменька уже бьет клюкой в имении, созывая ближний круг родственников, и его должны вытащить скоро в любом случае. Дело времени. «А там и Миколе помогу! Заложу пару деревень и вытащу казака! Не брошу друга. Ведь из-за меня сейчас в холодной сидит».

Но сколько ждать? Время словно остановилось. Каждая минута стала медово тянуться, лениво перескакивая с секунды на секунду.

Суздалев посмотрел на металлический стол, прикрученный к стене, и подумал о хорошей книжке на французском. Сейчас роман про индейцев пришелся бы как нельзя кстати и скрасил одиночество. Таинственная, неизвестная Аляска манила к себе. Стоило только закрыть глаза, как над головой зашумели кроны столетних кедров. В бурных речках стали перекатываться самородки золота. Лизонька побежала, оборачиваясь и маня в зеленые папоротники. Баронесса все бежала и бежала, не останавливаясь. А за ее бегом наблюдал он и индейцы в кустах. Только вместо краснокожих рож Суздалев увидел злополучного флигель-адъютанта и императора. «Брр, привидится же такое! Не дай Бог!»

Граф не удержался, резко поднялся и принялся приседать, желая скинуть наваждение. Из приседа стал ловить «бабочек» – прыгать и звонко хлопать ладошами над головой.

Странно, но звук гасили стены. Граф замер, поднялся и с силой попытался стукнуть в пол пяткой. Звука не было. Вакуум. Мертвая тишина. «Да что же это такое! Вытащите меня срочно отсюда!»

Суздалев сел на жесткую койку и в полном отчаянии обхватил голову ладонями. «Как не сойти с ума?! О чем думать? Как бороться с одиночеством? Для меня каждый день вечность!»

Иван осторожно погладил на щеке старый шрам. Обхватил тонкими пальцами подбородок. На гладкой ухоженной коже непривычно затопорщилась щетина. Уколола пальцы. Суздалев поморщился. Попробовал поудобнее устроиться на железной кровати, представляя, что это изящный диван с пуфиками, и попытался сосредоточиться, думая о доме.

«Что там делает маменька? А младший брат? Как мой гардемарин? Какой бороздит океан?»

Никакой мысли. Образы ускользали. Только Лизонька бежала, ломая листья папоротника. Звонко смеялась, оборачивалась и манила за собой пальчиком.

– Лизонька, – выдохнул из себя граф, не открывая глаз. – Постой, я сейчас.

И вот они уже сидят вдвоем на веранде. Остро пахнет свежими досками. Солнце слепит сквозь кроны стройных берез, играясь лучиками. Они так юны и прекрасны. Он – бравый юнкер, все войны и слава впереди, но юноше уже кажется, что он прошел медные трубы. Тонкие усы его залихватски закручены. Она – совсем юная гимназистка, которая живет в чудесное время, познавая и открывая для себя каждый день что-то новое.

Они пьют чай. Смеются и радуются общению друг с другом. Лизонька пробует из вазочки свежее малиновое варенье, причмокивает и с прищуром смотрит на него, таинственно улыбаясь. И тогда он не выдерживает и тянется к ней губами. «Будь что будет! Пан или пропал!» Даже глаза закрывает от страха и вдруг натыкается на мягкие губы, которые на вкус сладки и пахнут малиной.

Ваня трогает свои губы, вспоминая первый поцелуй, и, так же не открывая глаз, шепчет:

– Лизонька.

– Да, Ваня, – так же шепотом отзывается баронесса. Голос ее настолько реален, что граф открывает глаза, но наваждение не проходит – в камере у самой двери стоит кузина.

Суздалев судорожно глотает воздух и наконец резко вскакивает. Влюбленные бросаются друг другу в объятия. Ваня не может остановиться в своих поцелуях. Волосы, брови, глаза. Наконец находит губы.

Они по-прежнему пахнут малиной и такие же теплые и податливые. Суздалев еле отрывается от них и выдыхает:

– Но как?

– Пять минут, Ваня! Всего лишь пять минут! Я смогла купить только их!

– Лизонька! Ангел мой! Вы чудо! – граф снова покрывает кузину страстными поцелуями. Та отстраняется и протягивает:

– Ванечка! Бедненький мой! Ты так похудел за эти дни! Осунулся!

– Я в полном порядке, Лизонька!

– Что же теперь будет? – стонет баронесса.

– Да все прекрасно будет, Лизонька. На днях выйду! А там на поезд и на самый красивый пароход! И на Аляску! Купим избушку! Я буду охотиться на гризли и мыть золото. Вы – растить детей! Заживем, – протянул граф, сияя от счастья.

– Ванечка! Да вас повесить хотят! Какая Аляска?! – Баронесса уткнулась в плечо графа. Увидела порванное сукно на месте погон. И зарыдала, не сдерживаясь.

– Как повесить? – растерянно спросил Суздалев. – Чепуха какая! Ну подумайте, Лизонька, как меня, георгиевского кавалера, героя войны, и повесят? Ерунда какая!

– Так и повесят! – слезливо протянула Лизонька, не отрываясь от плеча.

– Да маменька не даст! Уже все связи подняла. Вот вас прислала! Порадовала сыночка! Все в полном порядке, Лизонька! Сейчас выберусь! А там поверенного найму, пускай Билого вытаскивает! А мы с вами, не теряя ни минуты счастья, рванем на Аляску! Подальше от самодуров!

– Ванечка! – Баронесса наконец-то нашла в себе силы оторваться от плеча и посмотрела на кузена глазами, полными слез. – Никто меня не присылал. Я сама пришла. Маменька ваша сразу слегла, как узнала про вас. Удар у нее! С постели встать не может. И говорит уже неразборчиво.

– Как удар?! – ошеломленно переспросил Суздалев, отшатываясь. – Как слегла?! Лизонька! – Граф рванул у шеи китель. Пуговицы посыпались. – Мне немедленно надо выйти. Я должен быть у матери.

– Я, Ваня, делаю все возможное. Большие деньги решают все и открывают все двери. Откроют и эту. Только время надо.

Как по команде, сзади распахнулась двери, и неизвестный надзиратель требовательно шикнул в щель.

– У меня нет времени, – прошептал граф.

– Ваня, крепись! – Баронесса отступала к двери. – Я не брошу тебя! Я вслед за тобой на виселицу пойду! Я выкуплю тебя!!!

– Лизонька! – опомнился граф. – А поцелуй?!

Дверь бесшумно закрылась за баронессой. И на камеру снова упал вакуум. Суздалев без сил опустился на кровать. Ему могло все и показаться.

Если бы в воздухе не стоял крепкий запах дорогих духов баронессы.

Глава 4

Пичугин являлся образцом полицейского. Верный и исполнительный, он имел уже часы-луковицу «За старания», хоть толком и не умел разбираться во времени.

Рослый детина тридцати с небольшим лет, человек ума недалекого, не обделенный природой силушкой. Любил страсть как две вещи: приложиться к бутылке и, будучи навеселе, как он сам выражался, «почесать кулаки об чью-тудыть морду».

По причине часто водимой дружбы с зеленым змием, женат не был. Знаниями себя не отягощал. Но работу свою в качестве держиморды любил. Исполнительным и сердобольным был Пичугин на службе. Если кто-то из бандитов, по причине доброты следователей, не имел желания давать показания и уж тем более вину свою за содеянное признавать, то непременно звали Пичугина. Хватало четверти часа нахождения его с преступником один на один за закрытыми дверями кабинета, как виновный сам во всем чистосердечно признавался. И дело можно было закрывать, и суд, учитывая то, что преступник осознанно помогал следствию, выносил более мягкий разговор. Начальство, в том числе и следователь Травкин, старалось не замечать извечный перегар, которым наполнялся коридор следственного отдела при появлении Пичугина, хотя Травкин порой и ворчал, грозясь перевести полицейского в городовые.

Опять же, кто как не Пичугин умело выбьет показания с зарвавшегося бандита?! Правильно. Некому! Нераскрытые дела томами бы пылились на подоконнике. А так честь и хвала. Уважение.

Пичугин знал о расположении к нему начальства и порой перегибал палку. Несколько раз позволил себе появиться на службе в совершенно неприглядном виде, за что был прилюдно отчитан Травкиным и ущемлен в жалованье. Отыгрался тогда изрядно Пичугин на одном мелком воришке. Почесал, так сказать, свои пудовые кулачищи о… В общем, физиономию подправил так, что вор со страху быть снова пойманным и отданным в руки сего амбала завязал с воровством и устроился на вполне законную работу.

Вот и сейчас, ведя подъесаула Билого в камеру, Пичугин норовил придраться к нему, чтобы затем, вроде как за дело, залепить кулачиной под дых.

– Что ж вы, казачуры, за народец такой? А? – с надменной ухмылкой на слюнявых губах произнес полицейский. – Все вам неймется. Вечно нос свой суете и себя выше всех ставите. Вот теперь и сам попал, как та курица ощипанная.

Билый, идя размеренным шагом, сделал вид, что не слышал первой части сказанного, но невозмутимым голосом ответил:

– Как кур в ощип.

– Чаго? – рявкнул Пичугин.

– Как кур в ощип говорить нужно, мужик неграмотный! – повторил Билый.

– Чаго? Чаго? – завелся Пичугин: кажется, что найдена зацепка, чтобы помять бока этому казачишке. – Да я тебя как того червяка раздавлю и не замечу!

– Ну, – негромко протянул Микола. – Это еще бабка надвое сказала. Хлопотно может оказаться.

Глаза полицейского налились кровью, вены на шее вздулись, и пудовый кулак стал подыматься, чтобы профессиональным ударом ввинтиться под ребро задержанному. Казачья чуйка и здесь не подвела. Билый, чувствуя угрозу, выждал момент, и когда Пичугин выбросил руку вперед, пытаясь воткнуть свой огромный кулак в спину казака, сделал шаг в сторону, одновременно схватив руками предплечье полицейского и зажимая его в мертвый замок, отвел руки немного назад и затем резко крутанул ими вперед. Амбал, как послушный теленок, откинувшись было назад, влекомый силой инерции, подался вперед и встретился своим бычьим лбом с каменной стеной. Ноги обмякли, и Пичугин стал медленно сползать по стене на пол. Билый оглянулся – не видел ли кто? Но в коридоре было пусто. Подъесаул присел на корточки рядом с ничего не понимающим Пичугиным.

– Вот что, мил человек, – сказал Микола уверенным голосом. – Ум всегда победит силу. В следующий раз семь раз подумай, прежде чем сделать решительный шаг.

– Ненавижу вашу братию! – прошипел Пичугин.

– Тю! Так, чай, я не барышня, чтобы меня любить-то! – весело отозвался Билый. – Наука тебе будет. А в следующий раз, коли не вразумеешь, дам еще урок. Потолковей этого будет. Понял?

Амбал отвернулся, потирая заметно вздувшуюся шишку на лбу.

– Веди в камеру. Сидеть буду! – резким голосом сказал Билый. – И чтоб мне без шуточек!

Полицейский медленно поднялся на ноги. В голове шумело, как с похмелья. Пичугин на мгновение закрыл глаза, сразу повело в сторону.

– Эй-эй-эй! – поддержал его руками Микола. – Ровно стой. Скоро пройдет!

Пичугин резко освободился от рук казака:

– Ступай прямо, вашблагродь!

Спеси в нем поубавилось, но показывать казаку, что тот одержал верх, полицейскому не очень хотелось.

Билый усмехнулся и тем же размеренным шагом пошел к дверям своей камеры.

– Вот черт корявый! – выругался вслух Микола, когда дверь за ним затворилась и щелкнул тяжелый засов. – Невдомек медведю, что охотник разумом берет.

В нос ударил спертый воздух камеры. Билый прошелся взад-вперед. Расстегнул крючки на бешмете, потер рукой шею, откашлялся. В полумрак его каземата через малюсенькое оконце под потолком пробивался тусклый дневной свет. Подъесаул, прищурившись, посмотрел на этот тоненький лучик. «Свобода! Каких-то полтора аршина и… Свобода! Эх, Микола, и угораздило же тебя, действительно, попасть как кур в ощип. Что дальше-то?! А дальше пшик и ни шиша. Дальше все бабка надвое сказала. И, судя по всему, это надвое одно другого не лучше». Билый ходил по периметру камеры, закинув руки назад, за спину. Временами останавливался, смотрел на тусклый свет, пробивающийся через оконце. Вновь делал несколько кругов по камере. Наконец, утомившись, уселся на туго набитый соломой холщовый мешок, подобие кровати, склонил голову на руки и замолчал, пытаясь отключить реальность сознания. Для трезвости размышлений нужна была свободная от посторонних мыслей голова. Сказанное Травкиным не давало покоя.

Нужно было дать отдых голове. Билый вспомнил, как в далеком детстве дед Трохим, тогда еще не старый казак, только что перешедший на льготу, учил их с Димитрием Ревой той самой чуйке, то бишь шестому чувству. Билый откинулся назад, опершись спиной о стену, закрыл глаза и прислушался к биению своего сердца. Постепенно сознание очищалось, и мысли сами собой растворились, как туман на зорьке. «Тук-тук, тук-тук», – ритмично постукивал орган, разгоняя кровь по кровеносным сосудам. «Тук-тук, тук-тук», – словно любимый конь отбивал дробь копытами, унося Миколу в родную степь. «Тук-тук, тук-тук», – отозвалось в глубине сознания, будто эхо в седых горах. Голова отяжелела, и Билый задремал. Мозг требовал разрядки, и она пришла в виде короткого сна, больше похожего на полузабытье. Какие-то образы проплывали мимо, как тени. Гортанный сдавленный голос ниоткуда прохрипел: «Ненавижу!» – и снова уже знакомое, печальное, будто из поднебесья орел горный: «Киууу! Киууу!» Явственно проступил лик деда Трохима, грозящего ему, Миколке малому, костлявым пальцем: «А, варнак! Допрыгалси!» И тянется, чтобы отвесить подзатыльник.

Билый вздрогнул и открыл глаза. Тусклый свет так же пробивался через мутное оконце под потолком, но чуть с другой стороны. «Сколько времени прошло? Час? Полчаса? Вечность?» – мысли бороздили пространство сознания.

«Так, пластун, включай логику на полную! – приказал сам себе Микола. – Она тебе понадобится, чтобы понять то, что может, а чего не может быть в ближайшее время».

Билый вскочил живо на ноги, засеменил по-кошачьи по периметру камеры, стряхивая с себя дремоту. Повернулся спиной вперед и снова пробежался. Несколько раз подпрыгнул, отжался от пола и, вдохнув полной грудью, задержал дыхание. Вспомнилось снова, как дед Трохим загонял их малых в ерик, отходящий от реки Марты, и заставлял по нескольку раз, задерживая дыхание, нырять и оставаться под водой столько, сколько каждый из них выдержит. Как-то Микола, будучи малым, на седьмом годке, на спор пересидел всех станичных казачат, но слукавил, держа во рту стебель чакана и дыша через него. Дед Трохим, приглядывавший тогда за хлопчиками, в чем был, в том и залез по пояс в воду. Испугался, что Миколка утоп. А тот плеснул в зарослях чакана, будто шапарь на охоте, и выплыл к берегу. Ох и досталось ему тогда не только от деда Трохима, но и от батьки на пряники!

Билый с шумом, медленно выдохнул, восстановил дыхание и вновь уселся на набитый соломой мешок. Сознание, затуманенное дремой, прояснилось, и реальность вновь стала сплетаться в логический клубок.

Микола за прошедшие со дня ареста три дня уже научился говорить сам с собой подолгу, раскладывая по полочкам все доводы за и против. В таких беседах время пролетало быстрее, и одиночество в этом каземате не казалось таким холодным и пустым.

Цидулка, если Травкин не лукавит, будет идти до станицы недели три, а то и месяц, размышлял подъесаул. Приговор, скорее всего, вынесут в конце месяца, до которого осталось чуть более двух недель. И там или пуля, или каторга. Третьего не дано. То есть при любом раскладе «слава» о нем, сыне станичного атамана, разнесется по всем близлежащим станицам и в первую очередь в своей родной довольно быстро. «Я-то ладно, один ляд, что каторга, что погост. А каково батьке с мамкой да Марфе с малым Димитрием?! Это ж пятно на всю жизнь! Ну, сучье отродье, полковник, попадись ты мне на пути. Носом не отделаешься!»

Билый, сжав кулак, с силой ударил о стену. Кожа на костяшках лопнула и показалась темноватая юшка. Микола припал губами к ране и с силой всосал солоноватую кровь. Свободной рукой оторвал кусок мешковины и прижал к ране.

После выпуска пара и ругательства в адрес флигель-адъютанта казаку стало легче на душе. «Ладно, война план покажет. Повоюем еще. Рано себя со счетов списывать». Билый почувствовал усталость. Причем усталость была какой-то смешанной. Гудели ноги, затекла спина, а на душе словно свора собак завыла.

Он растянулся на мешке с соломой, закинув пораненную руку за голову. Закрыл глаза. Сон не шел. В голове, как отрывки кинофильма, стали мелькать эпизоды из его жизни. Вот маманька, подоив по вечеру корову и процедив молоко, зовет их с братом вечерять. Другой сюжет пришел на смену первому. Крестный Миколы, усадив его, малого трехлетку, на коня и нахлобучив ему на голову новую, сшитую по его голове кубанку, провел коня три круга по базу. Миколка крепко держится за гриву и гордо посматривает на батьку.

Вот они с дедом Трохимом идут на ерик рыбалить и вентирь на шапарей ставить. Вечерняя зорька уже коснулась оранжевым кругом края воды. Кажется, вот-вот зашипит, зашкварчит ярило и потухнет, как головешка в кострище.

Вот и батька с батогом в руках манит пальцем: «Ну-ка, сынку, ходь до менэ! Я те, пострел, мигом выволочку устрою, шоб не повадно було вишни у хохлов в саду тырить!»

Билый улыбнулся, не открывая глаз. Явственно вспомнился тот момент. Батько больше для острастки ругался. Но один раз досталось ему сполна. Отходил батогом батько по голому заду. За дело. Когда со станичными казачатами ватагой ушли за реку в горы змей ловить. А в ту пору с десяток горцев мимо на конях проходили. Хорошо, казаки, в секрете сидевшие, заметили и вовремя сполох подняли. Иначе добрая была бы добыча для абреков. Много бы денег получили на невольничьем рынке за хлопчиков. А батька долго балакать не стал. Снял батог со стены и, зажав голову сына меж своих ног, от души преподал науку. На всю жизнь запомнил Микола тот урок.

Приятным воспоминанием, словно теплым лучом солнечным, обдало, всплыло в сознании видение. Идут они с Марфой по берегу реки Марты, а малой Димитрий, сынок, камешки в воду бросает да весело смеется, когда брызги капельками теплыми на личике его оседают. Подхватил Микола супругу на руки и закружил вокруг себя. Крепко поцеловал в уста алые, загляделся в очи ее вишневые. Димитрий подбежал: «Тато, и меня покружи!» Поставил Микола супругу на ноги и сынишку подхватил. Подкинул высоко и снова поймал. Заливается Димитрий смехом звонким. А Марфа рядом стоит, любуется.

Окошко под потолком камеры потухло. Там, за стеной каземата, на столицу опустился тихий летний вечер. Билый повернулся набок и не заметил, как уснул. На этот раз глубоко и спокойно. Лишь под утро откуда-то из глубины подсознания донесся голос Димитрия Ревы: «Что, односум, свидимся вскоре-то? Как думаешь?» И тут же, словно эхо, протяжное и жалобное: «Киуу! Киуу!»

Наступал рассвет нового дня, озаряя золотистым светом столицу.

Глава 5

Дверь кабинета со скрипом приоткрылась, и Травкин замер с пером над бумагой. Щель дальше не росла. Кто-то без стука пытался вломиться, потом опомнился, осознал оплошность и замер на пороге. Зажужжала тревожно муха, стучась о крохотное оконце. Захотела вырваться на волю. Ну-ну. Кто ж из каземата следственного по своему желанию выходит?

– Ну? – рявкнул нетерпеливо титулярный советник. Пальцы на ноге нестерпимо зачесались, немея, и он притопнул ногой, борясь с напастью.

Дверь заскрипела дальше, и в щель пролез сизый большой волосатый нос. Цвет был приобретен от усердного употребления спиртного. В кабинет дыхнули перегаром и чесноком. Травкин поморщился и закричал, в сердцах бросая перо в чернильницу:

– Пичугин! Да чтоб тебя разорвало! В городовые захотел?! Тебя стучать не учили?!

– Никак нет, вашблагородь! – радостно оскалился полицейский, приоткрывая щель больше, но продолжая мяться и не решаясь войти.

– Пичугин!!! – Следователь затопал ногами, выражая негодование. Покраснел лицом и крикнул: – Смирно!

– Рад стараться, ваше благородь! – Дверь широко раскрылась, и на пороге замер огромный полицейский. Немного с опозданием он неуверенно постучал в открытую дверь, испуганно косясь на начальника. Понравилось ли тому? Смотри, какой исполнительный, вашбродь. Лучший! Какие городовые?

Травкин застонал и откинулся в кресле.

– Ты и ешь так же медленно, как соображаешь?!

– Ем медленно, – подтвердил Пичугин, тараща глаза и растягивая толстые губы в радостной улыбке. – Пью быстро! Могу даже на спор. Любой заклад побью! Так что имейте в виду! Если надо выиграть, то я завсегда! Не подведу! Всех перепью!

– Пичугин! – раздраженно сказал Травкин и отчеканил по словам: – Тебе чего надо?! Ты не видишь, что я занят государственными делами?! В зубы захотел?!

– Никак нет, вашбродь! Я по службе! Доложить! – и он протянул напоследок заговорщически: – Мы же с пониманием. И вы должны быть с пониманием: зубы мне и так нужны, например репу жевать. Они, вашбродь, сами выпадут. – Пичугин помахал рукой, показывая, как спокойно сами выпадут. – Репу дюже люблю!

– Докладывай уже!!! Пантомим несчастный. И не дыши на меня! Вообще не дыши!

– Есть, вашблагородь. Рад стараться вообще не дышать! Пантомим – это кто? Понял, вашбродь. Не гневайтесь! Потом прочту, кто это. Мамзель к вам просится. Держим на вахте. Разрешите гнать в шею? Ходют тут всякие. Институтки!

– Не разрешаю!

– Правильно! Нечего гнать! Оно и понятно, почему нечего: красавица! Видная институтка. Я и не думал, что такие бывают. Мы же с пониманием, господин следователь! Амурные дела, и всё такое. Что же вы, не человек, что ли? Не всё же людей с пристрастием допрашивать! Сердце ласки просит! А то ведь сердце на такой работе и окаменеть может.

– Пичугин!

– Да, вашбродь! – вытянулся полицейский, щелкая сапогами.

– Имя у барышни есть? Догадались спросить?

– Имя странное. Как крепость. Знатная мамзель. Ботиночки на ноге до того изящны, стоят, небось, как мещанская усадьба. Все успел подметить! Как вы учили! Я же сыскарь или кто?! Пока по лестнице спешил к вам с докладом, позабыл имя, – виновато сказал Пичугин и поник головой. – Вылетело из головы. Все думал, как такая красавица и вы амур крутите. Чудеса, да и только, Господи! Виноват, вашбродь! Мысли всё перебили.

– Баронесса Измайловская, что ли? – сказал Травкин, и глаза его округлились. Руки по-предательски дрогнули.

– Именно, – возликовал Пичугин и засопел, уважая своего начальника еще больше и вознося до небес: как тот сумел с одного раза угадать?! Настоящий сыщик!

– Веди!

Пичугин дернулся исполнять.

– Нет, постой! Живо возьми тряпку и протри тут все! Чтоб не одной пылинки! Сам ее встречу!

– Рад стараться, вашблагородь, – привычно козырнул Пичугин и пошел к ведру с тряпкой, коей подтирали кровь с пола и мебели при допросах в кабинете следователя. – Это мы мигом. Это мы завсегда.

Травкин быстро пригладил свой пробор в волосах, тщательно укладывая каждую волосинку. Достал из шкафа мундир и, застегиваясь на ходу на все пуговицы, поспешил к вахте.

А там баронесса Измайловская ждала и гневно тонкие ноздри раздувала. Травкин понял, что оплошал, задержался и засуетился, прыгая рядом, пока шли к кабинету, преданно в глаза заглядывая, желая поймать благосклонность.

Не поймал.

Измайловская оправдывала свою фамилию и была непреступна. Плыла вперед крейсером, шурша юбками. И даже не поглядывала на старательного и угодливого следователя. Словно и не было того.

Обидно стало Травкину. Уж не пустое он место, а должностное.

Насупился воробышком, заложил руки за спину и стал вышагивать чинно, контролируя каждый свой вздох. Но как ни старался, перед чарами красавицы не мог устоять. Волновала его баронесса, дурманила голову своими дорогими духами, и сердце что-то тревожно сжималось. Словно что-то древнее в нем пробуждала, инстинкты, и было от этого хоть сладостно, но очень постыдно, явно не по-христиански.

– Сатана, – прошептал Травкин, незаметно крестясь.

– А вы, голубчик, стало быть… – задала свой вопрос баронесса, когда они остановились перед темноокрашенной дверью.

– Титулярный советник Травкин, – гордо вскинув голову, отрекомендовался следователь. И распахнул дверь в свой кабинет. Тряпка из рук Пичугина выпала сразу, как только он увидел господ. Вытянулся во фрунт, сразу уловив хмурое настроение начальника. Тот зыркнул на него. И огромный полицейский бочком попятился к двери.

– Занятная фамилия, – пробормотала баронесса, входя в кабинет. Пичугин постарался не отсвечивать и тенью выскочил в коридор, напоследок подмигнув начальнику. Или просто хлопнул веками? Хоть бы толстенные губы дрогнули в улыбке. Не понять ничего. Какие эмоции на рябом лице? «Шельма! – изумился Травкин. – В городовые! Первым же переводом!»

– Стало быть, из мещан? – добавила Лизонька и впервые посмотрела на Травкина. Тот ссутулился больше обычного, нахмурился до боли в переносице и прошмыгнул к столу. В кресле его попустило. Даже почувствовал свою значимость. Забарабанил пальцами по зеленому сукну. Надо было как-то сбить спесь с баронессы и вежливо поставить на место.

– Присаживайтесь, ваша милость, – Травкин махнул рукой в сторону ее влажного стула, так тщательно натертого подчиненным. – Хотел с вами встретиться чуть позднее, поговорить по душам да задать несколько деликатных вопросов.

– Поговорить по душам? – делано обрадовалась баронесса, едва заметно улыбаясь. Покосилась на стул, но сесть не решилась.

– Именно, ваша милость. Тет-а-тет, так сказать.

– И я! И я! – вскричала уже более радостно Лизонька. – Хотела с вами встретиться и поговорить тет-а-тет. – Затем она распахнула свой ридикюль, расшитый жемчугом по красному бархату, двумя изящными пальчиками достала туго стянутые банкноты и осторожно положила их перед следователем на деревянный письменный поднос.

– Что это? – протянул Травкин. В горле его пересохло. Пальцы перестали постукивать по сукну. Он смотрел на пачку, которая закрыла такое привычное большое синее чернильное пятно. Высохшее, оно напоминало крохотную Австралию. И теперь такой родимый континент, где приключения были на каждом шагу, перекрывали российские банкноты. Двуглавый орел хищно смотрел из-под короны, ожидая, как и баронесса, окончательного решения следователя.

– Это? Деревенька.

– Мне не нужна деревенька! – насупился титулярный советник.

Лизонька всё еще продолжала радостно улыбаться:

– А маменьке?

– И маменьке не нужна! – Травкин брезгливо отодвинул от себя банкноты. Богатство обожгло пальцы.

– Но, друг мой, – баронесса решительно толкнула пачку денег перед собой, обратно к следователю, – деревеньки всем нужны! Это же милое имение в вишневых деревьях, заботливые крестьянки, которые и за маменькой, и за вами присмотрят. Пасека в лугах. Отчего отказываетесь-то?

– Оттого и отказываюсь, что лицо я должностное, а не подкупное!

– Господь с вами, милый Травкин! Да кто ж вас подкупает? Подарок это. От чистого сердца!

– А взамен?

– Самая малость! Графа Суздалева оправдать надо. Сделайте так, чтоб дело перепуталось. Невиновные же у вас сидят.

– Невиновные дома сидят!

– Ах, оставьте это, милый Травкин. Туда-сюда бумажки подтасуйте, и пускай граф завтра выйдет. Или к вечеру. Ну, пускай виселица казаку грозит, графу-то за что? Он же геройский офицер. О нем газеты писали! А казак он все стерпит. Ему терять нечего. Ему все равно. – Баронесса убедительно помахивала рукой, чертя в воздухе геометрические фигуры. Явно не понимая, почему следователь не соглашается, – ведь прекрасная мысль.

Травкин тяжело вздохнул, откидываясь на спинку. Был он мрачен и черен, как никогда.

– Вот что, голубушка. Забирайте-ка вы свою деревеньку и валите из моего кабинета. Я, уж извините, по-простому. По-мещанскому.

Баронесса побледнела и стала медленно подниматься. Рука ее несколько раз проехалась по воздуху, прежде чем нашла пачку ассигнаций. Травкин печально и горестно вздохнул, когда банкноты исчезли в ридикюле.

– Только вы меня правильно поймите, сударыня.

Баронесса, уже готовая выйти из кабинета, замерла, ожидая продолжения. Ровная ее спина одеревенела. Она даже не обернулась на голос.

– Дело это чести. Тут деньги неуместны. Знаю, кто в этой истории виноват. И делаю все возможное.

Лизонька снова защелкала ридикюлем.

– Оставьте это, баронесса Измайловская. Не извольте беспокоиться. Я без денег помочь хочу. По чести. Успеть бы только.

– Так поторопитесь!

– Легко вам, сударыня, со своей колокольни рассуждать, – хмыкнул Травкин.

Глава 6

И как в воду глядел. Все решилось даже без его участия. Да так скоро, что он поутру, получив разнарядку, ели успел в судебное заседание. Титулярный советник Травкин, как и его заветная зеленая папка, никому не был интересен.

Арестованные уже находились за барьером.

Так как дело было о государственном преступлении, тут тебе и преступление против императора и особ императорского дома, то в качестве суда первой инстанции выступила судебная палата.

Рассмотрение таких дел исключало присутствие присяжных. Судебная палата образовала особый судебный состав с сословными представителями: губернский предводитель дворянства и по одному и уездных представителей дворянства, городских голов и волостных старшин. Четверо сословных представителей не составляли особой коллегии, и они заседали совместно с пятью судьями уголовного департамента.

Суд был скор. Словно сценарий был заготовлен заранее.

Граф Суздалев даже покрасоваться не успел. Картинно вставая и улыбаясь вглубь зала в надежде увидеть знакомое лицо, он играл браваду на публику. Билый тоже стоял рядом и сначала смотрел в пол, но стоило только начать зачитывать приговор секретарю, как лицо его заострилось, а губы сжались.

При последнем слове «виселица» с балкона с грохотом упал веер. В мертвой тишине этот звук прозвучал как выстрел из пушки. Билый закрыл глаза. Граф Суздалев, наоборот, раскрыл их пошире.

– Как виселица? Зачем? – тихо спрашивал он судей, позволяя конвоирам застегнуть на себе кандалы.

Судебный секретарь бесстрастным голосом зачитал:

– Постановление судебной палаты считается окончательным, без права подачи апелляционной жалобы.

– Вот и все, Ванятка, – прошептал в спину казак Микола. – Вот и все.

– Как все? – переспросил граф, оборачиваясь. – Как это все? – И в глазах его читалась безграничная безнадежность. Не помнил, как привезли обратно в камеру. Смотрел на свои запястья, тер их. Спросил вслух еще раз: – Как это все? – но ответа не получил. Звук потонул, разбившись о толстые стены.

«Неужели это конец?!» – нервно ходя по камере, вопрошал сам себя Суздалев. Оглашение приговора подействовало на него более чем угнетающе. Надежда на то, что маменька вступится за него и даст кому надо приличное вознаграждение за это, исчезла сразу после сообщения Лизоньки о том, что маменьку разбил паралич. Оставалась вера в то, что его, георгиевского кавалера, участника битвы за Плевну, не смогут осудить на смертную казнь. Но и вера в здравый смысл императора, пребывающего в порывах ревности, лопнула, как мыльный пузырь.

– Бедная, бедная маменька! Что теперь будет с имением?! Как жить дальше?! – зашептал Иван. Эмоции графа были сродни истерике гимназистки, которая пытается свести счеты с жизнью из-за неразделенной любви. – А как же моя слава? Как мои заслуги перед Отечеством и короной?! Как же мои награды?! Я что, зря кровь проливал?! Мало ее отдал?!

Стены молчали, сколько бы граф ни кричал им.

Боевой офицер, не раз смотревший в глаза смерти, выглядел в эти минуты жалким и беззащитным.

– Боже! – беззвучно взмолился граф. – За что мне все это?! Все нелепо и гадко! Все полетело в тартарары, и уже из пропасти сей не выбраться. Помоги, Господи! На Тя уповаю!

Не ориентируясь в камере по сторонам света, в поисках востока Суздалев бухнулся на колени перед маленьким окошком, через которое пробивался тусклый лучик света. Истово зашептал молитву. В минуты тяжести душевной он всегда читал покаянный псалом.

– Аминь! – раздалось гулко в камере. И Иван вздрогнул, сжимаясь от собственного голоса, который в минуты отчаяния показался ему чужим и потусторонним. Граф часто закрестился, прикрывая глаза и успокаиваясь. Сердце гулко ухало, отдаваясь пульсацией в висках. Сжало затылок.

– Надо брать себя в руки!

– Аминь, – зашептали давящие стены. Иван снова неистово закрестился, закрывая глаза.

– Маменька, как мне вас не хватает! – шепотом произнес граф. – Как мне хочется прижаться к вам!

Вставать с колен не хотелось, но ноги затекли и гудели. Суздалев с трудом поднялся и почувствовал некоторое облегчение на душе. «Псалом покаянный лечит!» – любила повторять маменька, давая наказ сыну.

Но облегчение было обманчивым. Графа Суздалева вновь охватила депрессия.

– Какой позор! Казнить меня через повешенье! – негодовал он, обхватив двумя руками голову. – Как вора, как бандита с большой дороги! Позор! Позор на весь наш род!

И тут же, в смятении душевном, произнес:

– А ведь род Суздалевых на мне может и закончиться! Как же так?! Не дай Бог, что-то случится с младшеньким! Гардемарин отчаянный. Мамочка уж как его у юбки пыталась оставить. Но, дуралей, только злее становился. И все поступки – безрассудные. Таких море себе оставляет и на берег не отпускает. Слава Богу, что папенька не видит всего этого! – сказал и беззвучно задергал плечами, давя в себе слезы. Сил думать не осталось.

«Да и о чем думать?! – пронеслось в голове. – Все в прошлом. Впереди лишь эшафот и петля, а там…» Суздалев без сил упал на деревянную кровать и провалился в забытье. Картины, всплывавшие в подсознании, были ужасными. Он, граф Суздалев, стоит на эшафоте, внизу Лизонька в слезах заламывает руки, маменька, сидящая на каком-то качающемся огромном кресле, вытаращив апоплексические глаза, шевелит опухшими губами, вокруг народ, кричащий с дикой радостью: «Повесить мерзавца и предателя!» Палач накидывает мешок на голову, затягивает петлю на шее и, смеясь так, как будто его голос доносится из преисподней, выбивает резко табурет из-под ног. Суздалев болтается, как язык колокола на церковной колокольне, и слышит все, что говорят о нем. Раздается душераздирающий крик Лизоньки, заглушающий стоны маменьки.

Всё.

Суздалев, обливаясь холодным потом, открыл глаза и закашлялся. Освободил давящую на шею руку, на которой уснул. Часто задышал. В маленьком окошке камеры было темно. Откуда-то издалека гулко раздавались удары топора или молотков. Будто дятел в лесу выстукивал свою дробь. Суздалев прислушался.

– Показалось?!

Адреналин, заставивший пульсирующим набатом стучать в мозгу, вновь растворился в крови. Граф успокоился. Сил для осознания реальности не было. Вслушиваясь в отдаленные удары, проникающие в подсознание, он снова провалился в сон.

Глава 7

– Все, казак! Отгулял свое на волюшке, – произнес довольно громко Микола, когда его после оглашения приговора вновь привели в камеру. Билый прислонился лбом к холодной стене, желая, чтобы жар спал. Ушел с души. Забрал с собой и камень. Не помогло ничего. Сейчас бы в горную реку окунуться да смыть с себя позор. А потом песком речным до крови натереться и снова как заново рожденным зажить.

– Тяжко, – пробормотал Микола, прикрывая глаза. Душа ныла. В натренированном теле ни капли дрожи. Рванул воротник, но дышать легче не стало. Голова разрывалась от мыслей крамольных: «А чего ты, собственно, ждал?! Чтобы цари снисхождение к казакам имели?! – продолжал он беседу с самим собой. – Вся история казачьего народа кровью пропитана. Как Катька с Сечью да предками нашими расправилась?! А Петька Кровавый донских казаков каленым железом жаловал да виселицы с повешенными по Дону пускал?! А чем этот лучше?! Та же порода, только еще немчура примешана к крови. Гремучая смесь. Одного поля ягода!»

Билый, в отличие от своего односума, держался молодцом. И когда приговор оглашали, и виду не показал, и тени страха не отразилось на лице. Хотя спина взмокла. Не о себе забота была. За семейство свое, за родыну журился. Видя, в каком угнетенном состоянии Ваня был, подмигнул ему подбадривающе. Тот лишь исподлобья взглянул, глаза потухшие, не было в них прежнего задорного огонька, с которым капитан в атаку шел на редуты вражеские, ни на минуту не сомневаясь в успехе. Напролом шел. Видимо, ангел-хранитель крыльями своими Ваню прикрывал надежно. А тут спекся односум. Не стало более лихого капитана графа Суздалева. Весь вышел. Остался лишь измученный человечишка, угнетенный свалившейся на него трагедией.

И напоследок эти плечи опущенные, спина ссутуленная, – что же сделали с геройским боевым офицером? Как смогли? Как породистому коню ноги на ходу подрубили. То же непонимание в глазах. Да и в последние минуты был ли он вообще в зале? Слышал ли он, как баронесса Измайловская с балкона кричала? А она кричала, как по мертвому уже. В припадке билась. Может, и к лучшему, что друг любезный не видел этого и не осознавал?

«Ну, что же ты, друже? Не смог продержаться пару минут? Эх, ваше сиятельство, – думал подъесаул, когда их обоих выводили из зала суда. – Жидковата ваша кровушка-то голубая. Орлом смотреть нужно! Орлом! Чтобы ни одна гадина слабости не радовалась! Спина пусть мокрая от пота, а на лике ни пятна страха! Эх, Ваня! Как же жаль тебя, друже. И сделать от бессилия ничего не могу. Хоть стену грызи!»

В двери каземата ключ провернулся со скрежетом несколько раз, и послышались удаляющиеся шаги полицейского. Воцарилась мертвая тишина. Маленькое окошко под потолком камеры весело поблескивало солнечным светом. Слух сразу заострился. Показалось, что где-то далекий перезвон колоколов услышал. Словно ангелы на небо уже звали. Улыбнулся, радуясь свету ясному, дню новому.

«Глянь-ка, что твое золото! – заметил Микола. – Блещет! Али ангелок ко мне прилетел, светом неземным полыхает!» Глухо донесся топот копыт и стук колес по булыжникам мостовой. «Карета, видать. Солнечный луч от стекла дверцы отразился и ко мне заглянул, – рассудил казак. – А я-то и впрямь за лучик золотой свет принял! Ээээх!»

Страха перед неизбежным не было.

Наоборот, какое-то умиротворение на душе, как будто не смертная казнь впереди, а отпуск в родную станицу предвидится.

Ожидание томило. Неизвестность угнетала. Теперь на душе стало спокойно. Появилась ясность.

Билый, скинув ичиги и потирая затекшие ноги, улегся на мешок с соломой. В дальнем углу камеры тихонько запищала мышь. Микола пошарил у себя в карманах шаровар и нагреб немного сухарных крошек. Аккуратно ссыпал их на пол в двух шагах от себя. Снова улегся на солому, посматривая то в потолок, то на крошки.

– Иди, глупая, не бойся! – сказал он в полумрак камеры. – Не обижу!

Писк раздался уже ближе. Билый лежал, стараясь не шевелиться. В тоненьком лучике света, проглядывающего сквозь грязное окошко, показалась серая мордочка с двигающимся носиком. Мышонок быстренько собрал хлебные крошки, отправляя их лапками в рот, и, взглянув на лежащего, как ему показалось, великана, шмыгнул снова в дальний угол камеры. Писк прекратился.

– Божья тварь, – усмехнулся казак и пригладил усы.

«Неужто там у него лаз или норка, – подумал Микола. – Так и мы, люди, как те мыши. У каждого своя норка, каждый норовит свои крошки собрать, каждый старается на глаза хищнику не попасть. Иначе съедят и косточек не останется».

Повернувшись на спину, подъесаул положил под голову обе руки и мыслями перенесся в родную станицу Мартанскую.

Вновь вспомнились картины детства. Первый шапарь, которого по незнанию схватил не под жабры, а за верткое, скользкое тело. Шапарь вывернулся из его детских рук и, клацнув зубастой пастью, распорол кожу на ладони. Миколка шапаря не выпустил, несмотря на то что кровь потекла обильно. Рана еще долго не заживала, гноилась. Знахарка станичная, бабка Аксинья, заговорами да отварами вылечила, только след остался, как напоминание, мол, с хищниками быть следует осторожным. Вспомнилась и алыча у армянина в саду. Любили станичные казачата залезть тайком на алычу, не сколько плодами полакомиться, сколько за острыми ощущениями. Несколько раз ловил их хозяин и, надрав уши, отпускал подобру-поздорову. А тут на него как нашло что-то, солью шмальнул из ружьеца и аккурат по Миколкиным местам мягким, на чем сидит. Взвыл волчонком и стрелой к Марте. Так и просидел до заката со спущенными шароварами. Батьке сказать – достанется батогом, вот и сидел, пока соль не растворится. А мамка, как шаровары опосля увидала, так и поняла сразу все. Как ни крути, а все же отходил батька батогом по тому самому месту, что в реке отмачивал. «Шоб не повадно було! Наука!» Познавал малой Миколка Билый науку жизни. Крепко уроки подобные в голову входили. Вспомнилось и то, как уже подпарубками, сидя в плавнях, за работницами-хохлушками купающимися подглядывали. Те-то постарше были, телами роскошными, аппетитными интерес вызывали у юнцов подрастающих. Гормоны голову подпарубкам-то и дурили. Шаровары от такого зрелища оттопыривались я те дам! Да и хохлушки-то не глупые бабы были. Заприметили, что из зарослей чакана на них, голозадых, несколько пар глаз таращатся. И давай себе по-бабски красоваться в чем мать родила, мол, моют друг друга. Страх перед позором удержал тогда подпарубков от греха. А хохлушки-то место купания сменили. Мало ли как в следующий раз обернется.

День быстро затухал, наполняя камеру сумерком, а потом и мраком. По монолитным стенам цветными картинами проносилась жизнь.

Вспомнился Миколе и последний рейд, и аул горцев, станичниками порушенный. Лихая победа была. По всей предгорной местности весть о том разнеслась. Притихли после этого абреки. На станицы нападать перестали. Промышляли лишь на трактах, грабя обозы купеческие.

– Туки-туки-туки-тук. Тук-тук-тук-тук-туки-тук, – глухой равномерный звук донесся до слуха.

«Что это?!» – Микола затаил дыхание, прислушался. Звуки повторялись с ритмичной постоянностью. «Будто дробь барабанная», – подумал подъесаул. Машинально посмотрел на окошко, но света в нем уже не было. Чернота стекла сливалась с темнотой камеры. «Ночь поди, – размышлял Микола. – А чего стучат тогда?!» И затем, как вспышка молнии: «Стоп! Так это же по нам с Ваней стучат! Эшафот никак готовят!»

– Вот те, бабуля, и Юрьев день, – произнес Билый и со вздохом добавил. – Эх, душа казачья, горемычная.

Стало на мгновение грустно.

«В самом расцвете сил уходить. И не на поле боя, как казаку отмерено, как предками заповедано, а с позором и мешком на голове на веревке болтаться! Говорил мне деда мой, не водись с кацапами да москалями. Доведут они тебя до петли! Ох, деда, царствие тебе небесное, как же ты прав оказался!»

Стало пусто на душе враз. Вспомнилась песня, что дед Трохим сочинил. Затянул вполголоса:

Напои меня степь горьким духом полынным,

Смесью жарких ветров и полуденных трав,

Убаюкай меня под курлык журавлиный,

С сон-травы покрывало с любовью соткав.

Мне б вернуться опять до родимой краины,

Окунуться в прохладную гладь озерца,

Там, где, словно сестрицы, тихо шепчут раины

И пьянит без вина пряный вкус чабреца.

Там небесная синь как безбрежное море

И колышет ковыль сын степи – суховей,

Там курганы вдали в своем вечном дозоре

Охраняют покой вековых рубежей.

Там у дедовой хаты липа цвет разбросала

И кричит на орехе разбуженный грач.

Помню, в детстве под ним холобуда стояла,

К ней склонял свои ветви седой карагач.

Я с рожденья впитал и свободу, и радость

Полной грудью вдыхать вольный воздух степи.

В моем сердце всегда бесконечная благость,

Что со степью мы звенья единой цепи.

Пролетают, как миг, мои грешные годы,

Пусть сплетаются в жизни терновый венец.

В моем сердце звучат суховея аккорды

И горит на закате вечерний багрец.

Песня тронула глубинные струнки души. «Как же Марфушка без меня? Димитрий? Как батько с мамой? Что подумают? Если бы на мгновение свидеться, то и ладно. Объяснил бы все. А тут…» Билый погрузился в мысли. До слуха доносились гулкие удары по дереву. Они проникали в самое сознание, и в нем явно проглядывались очертания предстоящих событий.

– Господин подъесаул! – откуда-то из неведомого далека раздался голос. Билый даже не понял, к кому этот голос взывал. Осмотрелся по сторонам, тараща глаза. Перекрестился.

– Николай Иванович, любезный! – вновь повторилось из глубины подсознания. Казак вздрогнул и сел. Не было в камере бесовщины никакой. На пороге двое стояли.

Билый не слышал, как отворилась дверь камеры и охранник обратился к нему. Второй голос был мягким, вкрадчивым, совсем не похожим на каркающий голос полицейского. Микола наклонил голову, вглядываясь в темноту. Сглотнул с трудом. Слюна враз вязкой стала. У входа в камеру стоял полицейский, побрякивая связкой ключей. Рядом с ним в длинной, до пола черной рясе, с небольшим чемоданчиком в руке стоял священник.

– Николай Иванович, я к вам. Надеюсь, вы понимаете, по какому именно делу.

Священник говорил тихо, но слова его разносились по камере, будто те удары, что слышал Микола ночью. «А ведь действительно, удары стихли!» Билый посмотрел на окошко. Серовато-голубой цвет окрасил грязное стекло. Что со временем творилось? Пронеслось как миг. Бывало, гонишь его, торопишь. А тут… Куда так убыстрилось?

– Который час? – спросил Микола, вставая со своей лежанки и прислушиваясь к себе.

– Час молитвы и приготовления к переходу в жизнь вечную, сын мой, – заботливо отозвался священник.

– Благословите, батюшка. – Микола подошел к священнику, сложив ладони ковшиком одна на другую, добавил смиренно: – Простите, не знаю, как вас величать.

– Бог благословит, – складывая пальцы на правой руке соответствующим образом, благословил казака священник. – Отец Иосиф я.

– Надо же, прям как нашего станичного батюшки имя, – негромко заметил Микола, дивясь напоследок.

– Что ж, – вежливо сказал священник, – надеюсь, это вам тоже поможет.

Микола пожал плечами, мол, все одно, конец уже близок. Что там может помочь? Скользкая веревка на шее? Какая разница. Лучше бы расстрел. Или в бою, по-человечески умереть.

– Оставьте нас, – повернувшись к полицейскому, серьезным голосом приказал отец Иосиф. – И закройте плотнее дверь.

Охранник наклонил голову, осеняемый крестным знамением священника, и вышел из камеры, закрыв ее на замок.

– Что ж, сын мой, – отец Иосиф достал из чемоданчика епитрахиль и надел через голову на рясу. – Приступим. Читал ли ты соответствующие молитвы?

– Да, батюшка! – отозвался Микола. – Непременно.

– Верю. Вас, казаков, с детства в вере в Господа нашего, – отец Иосиф осенил себя крестным знамением, Микола последовал ему, – истово воспитывают. Похвально сие. Весьма.

Отец Иосиф сделал паузу, глядя в серо-голубые глаза казака. «Чистые, как тот ручей. Как небесная синь на зорьке утренней! Статный казак. Красавец! Эх, пропал почем зря!»

– Есть что сказать, сын мой? В каких грехах покаяться? – Голос священника звучал по-отечески тепло.

«В своем одеянии, с седой, окладистой бородой он похож на святого Николая Чудотворца», – подумал Микола, вспомнив, как в детстве батька рассказывал ему о том, что в зимнюю ночь в декабре святой Микола Зимний, как называли его казаки, ходил от хаты к хате и оставлял детям подарки – те, что они заслужили своим примерным поведением.

Микола сделал шаг к отцу Иосифу, опустился на оба колена и произнес:

– Грешен, Господи. Исповедаю тебе грехи свои…

Священник слушал молча долгую исповедь казака.

– Каюсь в грехах своих, – закончил исповедь подъесаул.

Отец Иосиф неторопливо возложил на голову стоящего перед ним казака епитрахилью и произнес:

– Господь и Бог наш, Иисус Христос… да простит ти чадо Николая… и властию Его, мне данною… прощаю и разрешаю тя… Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Священник убрал с головы Билого епитрахиль и благословил, сложив пальцы надлежащим образом.

Микола облегченно вздохнул и, осенив себя троекратно крестным знамением, приложился к кресту и Евангелию, а затем поцеловал руку, благословившую его.

Отец Иосиф снял с груди чашу с запасными Святыми Дарами и произнес торжественно, Микола вторил каждому сказанному слову молитвы:

– Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос Сын Бога Живаго… Еще верую, яко сие есть самое Пречистое Тело Твое и сия самая есть Честная Кровь Твоя… и сподоби мя неосужденно причаститися… во оставление грехов и в Жизнь Вечную. Аминь.

– Аминь! – вторил казак.

– Вечери Твоя тайныя днесь, – продолжил отец Иосиф. – Сыне Божий… но яко разбойник исповедаю Тя, помяни мя, Господи, во Царствии Твоем. Аминь.

– Аминь, – спокойным и вкрадчивым голосом повторил Микола. После чего сложил руки крестообразно на груди, правую поверх левой, и, стоя на коленях, сделал шаг к Чаше. – Се приступаю к Божественному Причащению, Содетелю, да не опалиши мя приобщением; Огнь бое си недостойныя попаляяй. Но убо очисти мя от всякия скверны.

Отец Иосиф поддел лжицей Святые Дары и причастил Миколу.

– Батюшка, – сказал негромко Билый, когда таинство Причастия было окончено. – Моего однополчанина бы исповедать и причастить. Он со мной на эшафот взойдет сегодня.

– Знаю, сын мой. Не возмущай дух свой после принятия Тела и Крови Христовой. Бог управил. Исповедался и причастился друг твой. Все по воле Божией!

– Ну и слава Богу за все! – подытожил подъесаул.

– Будь с миром, сын мой, – сказал, прощаясь, священник. – Бог не оставит тебя.

Он осенил Билого крестным знамением и постучал в дверь. Тотчас заскрежетал ключ в замочной скважине, и дверь со скрипом отворилась. Священник исчез в темном коридоре каземата. Охранник для порядка осмотрел беглым взглядом камеру и захлопнул дверь. Привычный звук поворота ключа коснулся слуха Миколы, и вновь тишина. Лишь изредка нарушаемая громкими криками, доносимыми снаружи:

– Ставь лестницу. Веревку вяжи потуже!

– Прости, Господи! – прошептал Микола. – И вы, мамо с батькой. И ты, Марфушка, и ты, Димитрий. Простите и вы, старики, и весь станичный люд. Не свидимся уж боле!

Билый упал на колени и истово стал осенять себя крестным знамением. Это придало уверенности и силы духу. Он поднялся с колен. Отряхнул шаровары, осмотрел и поправил бешмет, застегнув его на все крючки, и нахлобучил на голову папаху.

В двери снова провернулся замок, и в дверном проеме появилась фигура охранника.

– Пора, ваше благородие. Время.

Глава 8

Билый принял слова охранника по-своему.

Сняв папаху, он перекрестился, губы зашевелились в молитвенном покое: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша. Аминь». Дочитав молитву, подъесаул вновь нахлобучил папаху на голову, отдал честь в полумрак каземата и, ловко повернувшись направо, молвил:

– Веди, братец! Стало быть, истинно время пришло душе в небесные станицы отправляться.

Охранник молча пожал плечами и сделал шаг в сторону, пропуская казака вперед.

– Вашблагродь, извольте руки за спиной скрестить. Не положено по-вольному идтить!

Микола в ответ лишь грустно улыбнулся, скрестил руки за спиной и зашагал размеренно вперед. В темной пустоте тюремного коридора где-то впереди гулко отозвался лязг открываемой двери камеры.

– Осужденный! На выход! – раздался рявкающий голос.

«Ааа! Старый знакомый!» – подумал Билый, поравнявшись с открытой дверью камеры.

– Идить! Идить! Пошевеливайся! Нечего глазенками хлопать! Не положено! – сказал конвоир, суетливо подталкивая в спину.

В дверном проеме, закрывая его на добрую половину, стоял полицейский Пичугин. «Кого ж на это раз мордвать будет?» – задал сам себе вопрос Микола.

– Я повторять не буду! – вновь прорычал огромный полицейский. – Сказано на выход – значит, на выход! Третьего не дано! И не умничать у меня!!! Иначе не посмотрю, какое ты там сиятельство было, выволоку за шкирку, как того щеня! Еще и по шеям настучу! Тоже мне, герой Шипки! Тьфу на таких. Герои, мля.

Билый слегка напрягся внутренне. «Неужто Ванина…» – но мысль прервалась за ненадобностью догадок. В дверном проеме показалась фигура его друга со скрещенными, как и у Миколы, за спиной руками. Суздалев немного замешкался на пороге, за что получил неслабый тычок в спину от Пичугина.

– Пшол, вашблагродь! Перед смертью не надышишься! – Полицейский сказал это с особенным злорадством, вкладывая в каждое слово приличную долю яда.

Граф обернулся, смерил своего конвоира презрительным взглядом, пытаясь выглядеть и здесь орлом. Не очень получалось. Снобизм разбился о стенки каземата и непрошибаемого полицейского. Казак не выдержал, поморщился.

– Эй! – негромко крикнул Микола. – Угомонись, мил человек! – Криво усмехнулся. – Мне терять нечего, сам понимаешь! – Билый пожал плечом, подтверждая свои слова. В голове мелькнула мысль, что умереть за односума не так уж и плохо. Тем более никакой бестолочи не позволено издеваться над боевым офицером. Даже словами. За то плетьми и палками бьют сквозь строй.

Окрик казака подействовал на Пичугина отрезвляюще. В туго соображающей голове в один миг всплыла сцена, когда этот подъесаул ловко впечатал его, пичугинский лоб, в стену. Голова тогда еще долго болела, и лиловая шишка, как напоминание, украшала лоб.

Пичугин, вытаращив глаза, испуганно посмотрел на Билого, но ничего не ответил. Лицо Миколы выражало абсолютное спокойствие, даже легкая ухмылка отобразилась на губах. Большие пальцы полицейского добела сжались на кольце со связкой ключей.

– Спасибо, Микола! – выдавил из себя Суздалев. – А то этот амбал и до эшафота не довел бы. Удушил где-нибудь в темном коридоре!

– Скорее, репу заставил бы есть. Ишь, как смердит от бывалого, – сказал казак и подмигнул графу. Тот растерянно кивнул, ничего не поняв, так и не научился запахи распознавать. «Теперь уже поздно. И не научится», – подумал Билый и вздохнул.

– Не положено, господа офицеры! – заметил охранник, сопровождавший Билого. – Никак не положено! Ступайте молча, один за другим!

– Да какие то офицеры?! – оскалился Пичугин. – Без погон-то!

– Опять? – недобро спросил казак, замирая на миг. – Лучше не продолжай.

– Да молчите вы, господин урядник. Не доведем же! – забеспокоился второй конвоир. – Потом не отмоемся!

– И так не отмоемся, – зло протянул Пичугин.

Билый с Суздалевым переглянулись. «Да, Ваня! – подумал Микола, глядя на то, в каком неприглядном виде находится его друг. – Ты ли это?! Что с тобой ночь сделала? Думы твои? Ну нельзя же так!»

Всегда выбритое до синевы лицо капитана выглядело осунувшимся, усталым. Темно-русая густая щетина покрывала скулы. Мундир, сшитый по случаю праздничной прогулки государя, был в изрядно помятом состоянии, несколько пуговиц оторваны. Ко всему этому типичная веселость графа скрылась за толстой маской горемычности. Суздалев был больше похож на старика, прожившего свою жизнь, которому все равно, что будет с ним дальше.

– Эх, Ваня! – Билый покачал головой и, гордо подняв голову, пошел дальше. Суздалев пристроился за ним. Следом шел охранник, выводивший Миколу из камеры, несколько сбоку следовал Пичугин, диким зверем взирая то на своего обидчика, то на графа.

– Сатрапы! – пыхтел он сквозь зубы. – Была бы моя воля…

Казак сделал вид, что не услышал.

– Не болел бы я так тяжко с похмелья, уж я бы непременно вам показал напоследок, – похорохорился еще немного Пичугин. И видя, что никто не ведется на его бормотания под нос, успокоился.

Далее шли молча.

Казалось, что коридор не имеет конца и время потеряло счет. Билый скосил глаза. Суздалев постепенно брал себя в руки. Опять нес голову гордо. Может, его спокойствие передалось другу.

– Стоять! – раздался вдруг громогласный оклик Пичугина. Он отворил ключом массивную металлическую дверь, и снаружи в темноту прорвался яркий солнечный свет. Узники зажмурились, отведя головы немного в сторону. От долгого сидения в темных камерах без достаточного освещения глаза отвыкли от дневного света. Билый первым, через прищур своих слегка раскосых глаз, посмотрел наружу. Глаза понемногу привыкли к яркому свету.

– Вперед! – вновь раздался голос Пичугина. Суздалев, несколько раз моргнув, мотнул головой, будто стряхивая с волос что-то, и медленно последовал шаг в шаг за Миколой.

– Вот и свобода! – негромко произнес подъесаул, выходя через открытую дверь наружу. – Свобода, но не для тебя, казак! Не для тебя!

Он оглянулся назад. Суздалев стоял, поддерживаемый обоими охранниками. То ли нервы сдали окончательно, то ли яркий солнечный свет подействовал оглушающе после заточения в каземате, то ли близкое присутствие виселицы, но граф, выйдя наружу, ослаб в ногах и стал оседать на землю, теряя сознание. Крепкие руки охранников подхватили его. Пичугин своей ладонью-лопатой несколько раз хлестнул графа по щекам, приводя в чувство. Полицейский даже не смог сдержать радостной улыбки, видя чужую слабость.

– Ваше сиятельство, – улыбаясь, произнес Микола. – Вам бы сейчас не на эшафот всходить, а аккурат в лазарет. Или на воды, в пансионат. В Италии, говорят, хорошо.

– Домой хочу. К Лизоньке.

– Не заговаривайся, друг. Возьми себя в руки!

– Разговорчики! – рявкнул Пичугин, встряхивая Суздалева. – По зубам настучу! Не гневите Бога! Настучу же! Что же вы такие неугомонные?!

Графу стало легче, и он уже мог ровно стоять на ногах. Билый снисходительно взглянул на Пичугина. Тот, не выдержав взгляда казака, отвернулся и что-то сказал второму охраннику. Младший конвоир кивнул головой и, подойдя к двери, захлопнул ее и провернул ключ в замочной скважине.

– Вот и нет пути назад! – Билый посмотрел на Суздалева. – Помнишь, Ваня, как под Плевной?! Там тоже пути назад не было, да и конец тоже схож. Только под Плевной душа к Господу во славе вознеслась бы, а здесь как собак нас с тобой вздернут и зароют неизвестно где. Вот уж поистине: пути Господни неисповедимы.

Суздалев поник головой:

– Ну и шутки у тебя, Микола. Жить осталось раз-два и обчелся, а ты все свое!

Билый ничего не сказал в ответ. Они стояли в яме, похожей на неглубокий ров, из которой вели наверх земляные ступени. Задрав голову, Микола посмотрел на голубую синь небес, и мысли его на короткое время унеслись к реке Марте, родной станице. «Ведь там сейчас то же синее небо, солнечный свет, заливающий горы, плавни. Кавуны да кабаки спеют. Девки с казаками хороводы водят, лезгинку танцуют. Эх!»

– Ну что, Ваня, друг мой боевой! Двум смертям не бывать, а одной не миновать, так, что ли? – Микола грустно взглянул на своего односума. Тот совершенно отрешенным взглядом смотрел сквозь него, сквозь здание каземата, словно привидение увидел, залетевшее из потустороннего мира.

– Послушай, друже, – вновь обратился подъесаул к графу. – Никогда не писал ничего, не сочинял, но сегодня ночью что-то нашло. Мысли сами в череду рифм выстроились. Хошь послушать, что вышло?

И, несмотря на полицейского, добавил:

– Слышь, Пичугин, дозволишь однополчанину стих свой рассказать? Я же вижу, что тебе на самом деле нелегко. И мужик ты хороший. Просто служба у тебя тяжелая.

У полицейского от такой наглости приоткрылся рот. С секунду он размышлял. Потом крутанул величественно головой:

– Да валяй, твое благородь! Жить-то вам обоим с гулькин нос осталось. Вроде последней просьбы, што ли? Мы же не собаки.

– Ну, вроде того! Последняя просьба, – подтвердил Микола и, обращаясь к графу, вновь спросил: – Так, что, Суздалев, будешь слушать или так стих мой со мной и умрет?

Тот в ответ пожал плечами.

– Валяй. Казак – поэт. Умеешь удивить.

– Умею. Наш народ чего только не умеет, – высказался Микола. – И хоть вижу я, что ты слушать не хочешь, а все же прочту!

Билый встряхнул слегка затекшие руки, сложил их на груди и, отставив левую ногу назад, приподнял подбородок.

«Истинный орел, – пронеслось в голове у Суздалева, и граф улыбнулся. – Эти дети гор могут смотреть в глаза смерти!»

– Я стою на пороге судьбы, – голос Билого эхом отозвался в утреннем воздухе, —

Словно умерший, но не отпетый,

С сиромахой-душой неодетой,

Взгляд тускнеющий из темноты.

Суздалев выпрямился, перестав улыбаться. Расправил плечи, выкатил грудь колесом. Не ожидал он от друга таких ярких и метких слов. Слова казака взволновали. Тронули за живое. Видимо, ожидание смерти обостряет не только мысли, но и достает из глубин души то, что обычно скрыто от посторонних глаз.

– Разрывает сознания лед, – вновь слова казака, как набат, зазвучали в воздухе, подымаясь к небесам, —

Мысли скованы будто тисками.

Не поможет умыться слезами.

Не оплачен пред Господом счет.

Сколько раз нарушая табу,

Проходил я у бездны по краю.

И Всевышний, всемерно прощая,

Мне протягивал руку Свою.

Так подумаешь: «Больше нельзя

Столько в жизни своей ошибаться

И о кочки грехов спотыкаться.

Ведь проносятся ветром года!»

Но опять же по краю идешь,

Балансируя влево иль вправо,

И не дремлют ни Бог, ни лукавый, —

Сам решаешь, к кому попадешь.

И стоишь у знакомой черты,

Будто умерший и не воскресший,

С обнаженной душой, облезшей,

На ступенях своей же судьбы.

Оба охранника стояли неподвижно, вслушиваясь в смысл каждой строки. Даже на лице Пичугина, не обладавшего способностями к адекватным мыслям, проскользнула тень интеллекта.

– Ну, Микола, – негромко аплодируя, сказал Суздалев, – совсем не дурно! Если бы не ситуация, то вышел бы из тебя толковый поэт!

– Да ладно вам, граф! – отозвался Билый, усмехаясь. – Это всего лишь мысли, запечатанные в рифмы. Жаль, конечно, что их никто из моих не услышит. А так бы несколько строк в качестве эпитафии на камне надгробном. А?

– Какой камень, подъесаул, – с ухмылкой в голосе произнес граф. – Зароют неизвестно где, и холмика не останется! Сам же говорил!

Как ни странно, после прочтения Билым стихотворения Суздалев пришел в себя. В нем проснулась присущая ему бравада. В голосе проскакивали нотки авантюризма.

– Вот! Узнаю своего односума! – подмигнув капитану, сказал Микола. – С возвращением! Так и умирать легче. А то все кислился, как та барышня!

– Но-но, подъесаул! – шутливо заметил Суздалев. – Не посмотрю, что мы с вами из одного походного котла кулеш ели, вмиг перчатку брошу!

– Да я с удовольствием! – также шуткой ответил Микола. – Мы завсегда согласны ту перчатку поднять! Назначайте день и час!

Оба охранника, как завороженные, смотрели на этих двух офицеров. Впору молитвы читать да со светом Божьим прощаться, а они дурака валять удумали.

– День и час, говорите? – не унимался граф. – Извольте. Здесь и сейчас! Нечего тянуть! Мне ваша хамская рожа совсем не нравилась никогда!

– Тю! Да кто бы говорил?! Усы сбрей, так и за гимназиста ущербного сойдете! А может, и за барышню!

– Ну знаете ли! А вы! Вы! Никогда по-русски не могли нормально говорить! Слова коверкали! Дуэль! Так над языком издевались! Нет вам прощения!

– Точно! Принимается! – парировал Билый. – Только, думаю, не очень удобно будет стреляться или на саблях драться, болтаясь, как те болванчики, в петлях!

Друзья посмотрели друг на друга и, видимо представив сие зрелище, дружно расхохотались.

– Надо попробовать, – сказал граф, глядя на веревку.

– Сейчас, – успокоил его казак. – Что-то тянут. Братцы! Поторопитесь! Не гневайте господ офицеров!

– Тише, ваши благородия! – произнес охранник, который сопровождал Билого из камеры. – Не губите! Вам-то что, раз, и все. А нам еще службу нести!

Билый с Суздалевым умолкли. Граф тяжело вздохнул.

Откуда-то со стороны раздались громкие голоса, послышались шаги. Перед ними возник урядник из полицейской команды.

– Ведите! – скомандовал он охранникам.

Глава 9

– Побалагурили? Хорош лясы точить, – гаркнул Пичугин. – Будя. Теперича извольте, господа хорошие, на эшафот! Самое время.

Суздалев с Билым переглянулись, подбодрили друг друга взглядами.

– Что, брат Суздалев, покажем, как умирают боевые офицеры империи Российской?! – Микола произнес это нарочито громко.

Его голос эхом отозвался во внутреннем дворе тюрьмы, где всю ночь сердобольные плотники, руководимые одним из урядников, ставили эшафот. Тот же старший урядник сейчас вел Билого и Суздалева к месту казни. Он шел впереди, держа саблю на изготовку, за ним медленно, но твердо ступали осужденные на казнь, и замыкали процессию Пичугин и его напарник, сопровождавший вначале Миколу из камеры. Они вышли по наклонному настилу на уровень цокольного этажа.

– Стоять! – скомандовал старший урядник. Билый с Суздалевым осмотрелись.

Тюремный двор выглядел как многие другие дворы в похожих учреждениях. Стены здания пятиэтажной тюрьмы, образовывали ровный квадрат, проход осуществлялся через наглухо закрываемые ворота. Заключенных же выводили через единственные двери, связывающие внутренний мир каземата с тем кусочком свободы, что можно было вдохнуть на прогулке во внутреннем дворе. Он использовался не только для прогулок заключенных, но и в особых случаях, когда казнь необходимо было провести при «закрытых дверях», в качестве места для экзекуций.

– Вперед! – скомандовал урядник.

– Думал ли ты, Микола Билый, – негромко произнес подъесаул, – что тобой будет командовать какой-то урядник?! Скажи кому в станице, засмеют!

Суздалев, услышав, хмыкнул.

– Разговорчики! – щеки у старшего урядника вздулись, отчего редкие рыжие усы приподнялись. – Отговорили ужо, благородия, етить! Ступай тихо!

Билый улыбнулся: «Что тот прусак!»

Пропустил слова урядника мимо ушей и посмотрел вперед. В центре тюремного двора стоял эшафот. На нем возвышались две виселицы. Легкий холодок пробежал по спине, но лицо осталось спокойным. Молча посмотрел на своего односума. Граф тоже устремил свой взор на добротно сделанное место экзекуции. В его глазах пробежал страх. «Не дрейфь, ваше сиятельство, – произнес мысленно Микола. – Орлом смотри!» А вслух произнес:

– Что, Ваня, день-то какой! Сейчас бы на Марту-реку да уток пострелять, шулюма наварить да под пиндюрку дымки. А, ваше сиятельство?

Тот не ответил, молча глядя на казака.

– Молчишь. Не журись, друже! На миру и смерть красна! – подбодрить попытался графа Билый. – Чай, не в одиночку. Вместе под Плевной сдюжили, а здесь так тем паче!

Суздалев стоял словно окаменевший. Краска отлила от лица. Капитаном снова овладел страх. Страх перед грядущей казнью. Мысли вновь спутались в клубок, смешались в кучу и маменька, и Лизонька, и государь. Граф вдруг явственно увидел себя, болтающегося в петле с трясущимися судорожно ногами.

– Ну, ну, граф, – вновь произнес Билый. – Не давайте страху победить вас. Дело-то плевое. Раз, и мы с вами уже на небесах. А там апостол Петр ключами щелк, и вот вам, рабы Божии Николай да Иоанн, извольте во врата райские пройти. Места в станице небесной покрасивше для вас припасены. Потому как насильственной смертью свой жизненный шлях окончили. Радоваться надо, Ваня, а ты в печаль-тоску снова погрузился!

Суздалев взглянул на подъесаула. Его открытая улыбка и задор в прищуренных глазах по каким-то невидимым нитям передались графу. Он улыбнулся в ответ:

– А ведь ты прав, Микола! Вдвоем легче не только турок бить! Маменьку жалко. Сыновья у нее непутевые. Ну, каких родила. Что поделать?

– Ничего.

Их беседу внезапно прервала барабанная дробь. Односумы притихли. Команда барабанщиков, как непременный атрибут любой казни, громко отстукивала ритм по натянутой коже барабанов, похожих на бочонки.

Суздалев с Билым выпрямились, расправили плечи и устремили свой взор на стоявших у эшафота четверых людей, среди которых был и отец Иосиф, исповедавший и причастивший их накануне. Остальные трое, двое военных и один гражданский, не были известны ни Билому, ни Суздалеву.

Гражданский держал в руках лист бумаги с вензелем императорской канцелярии.

Охранники подвели осужденных на казнь к эшафоту. Барабанная дробь умолкла, и воцарилась та звенящая тишина, что возможна лишь в отдаленных от больших городов местностях.

– Осужденные к месту казни доставлены! – отрапортовал старший урядник, сделав шаг в сторону.

Пичугин с охранником остались за спинами Билого и Суздалева.

– Именем империи Российской, – громко произнес гражданский чин. – Руководствуясь приказом его императорского величества и на основании… признать виновными подъесаула… и иже с ним капитана, графа… приговор привести в исполнение.

– Ваня, друг мой сердешный! – Билый повернулся к Суздалеву и протянул ему руку. – Давай прощаться, что ли?!

С этими словами оба офицера крепко обнялись.

– Прости ты меня в первый раз! – произнес Микола.

– Бог простит. И ты меня прости! – отозвался Суздалев.

– И в другой раз прости, друже! – продолжил Билый.

– Бог простит! – произнес капитан.

– И в третий раз прости, Ваня!

– Бог простит!

– Изволят ли осужденные на казнь высказать последнюю волю? – громко вопрошал стоявший рядом с гражданским чином военный в форме штабс-капитана.

– Не изволят! – громко выкрикнул Суздалев.

– Нет! – вторил Билый.

Штабс-капитан махнул рукой, и Микола с графом стали подыматься по лестнице на эшафот. Дюжего роста палач, держа в руках мешки, шагнул им навстречу.

– Господи, прости! – прошептал Билый, когда палач надевал ему на голову мешок.

Граф же весь напрягся и плюнул под ноги палачу.

– Смотрите, как умирает граф Суздалев! – выкрикнул он в тишину тюремного двора. Палач надел ему на голову мешок и подтолкнул к виселице. Через минуту и Билый, и Суздалев стояли на табуретах. Нервы у обоих натянулись, словно канаты. Оставалось мгновение, когда им на шеи накинут петлю и…

– Учитывая прежние заслуги осужденных перед Отечеством, – разнесся эхом голос гражданского чина. – И на основании амнистии, великодушно провозглашенной его императорским величеством, заменить смертную казнь осужденным Билому Николаю Ивановичу и Суздалеву Ивану Матвеевичу на заточение в форте Александровском. Но дабы в потомках водворилось и наказания для – лишить оных лиц всех прежних заслуг и наград. Разжаловать подъесаула Билого до младшего урядника, капитана, графа Суздалева до унтер-офицера.

Оба, и Билый и Суздалев, внутренне приготовившиеся принять мучительную смерть, стояли ни живы ни мертвы. Через холщовую ткань мешков слова, сказанные гражданским чином, судя по всему чиновником императорской канцелярии, звучали как набат. Осужденные не вникали в их суть, стоя уже одной ногой в могиле. И лишь когда палач сорвал с их голов мешки, Суздалев и Билый осознали суть происходящего. То ли от перенапряжения, то ли от радости граф, опершись спиной о столб виселицы, стал медленно сползать на деревянный настил эшафота. Микола упал на колени и истово стал осенять себя крестным знамением.

– Господи, слава Тебе! – шептали губы.

– Осужденные Суздалев и Билый! – четко, припечатывая каждое слово, произнес военный в чине капитана. – До отправки в указанный форт для отбывания наказания, вы будете помещены в прежние камеры временного содержания. О дате перевода вас в форт Александровский будет сообщено дополнительно.

Штабс-капитан сделал знак охранникам.

– Увести! – Приказ прозвучал, словно удар кнута.

– Чта, унтера, свезло сегодня вам?! – злорадно ухмыльнувшись, прохрипел Пичугин, хватая Суздалева за плечо. – Вперед пшел!

Граф покорно повиновался. Он все еще пребывал в прострации от произошедшего и никак не мог осознать того, что остался жив.

Пичугин было потянулся и к Билому, чтобы таким же образом пихнуть ненавистного ему казака, но Микола взглянул на него так, что у полицейского отпала всякая охота связываться с этим «диким горцем». «Извольте следовать в камеру!» – лишь произнес он. Второй охранник открыл ключом дверь, и вновь душная темнота тюремного коридора приняла в свои объятия узников.

Глава 10

– Выходь, политика! – через открытую дверь, ведущую во внутренний двор тюрьмы, раздался зычный голос конвоира.

Было раннее утро, но рождающаяся зорька неприятно коснулась глаз, отвыкших от света. Билый и Суздалев, щурясь, медленно вышли наружу.

– И шоб мне без хитростей! – вновь гаркнул конвоир. – А то вмиг шкуру спущу. Цацкаться не буду!

Судя по его манерам, он был старший. Еще трое стояли чуть в стороне с ружьями наперевес.

– Эва как нас с тобой, Ваня, встречают, – с сарказмом в голосе отозвался Микола.

– Так мы с тобой, казак, теперь в опале, – произнес Суздалев, протирая глаза рукой. – Разжаловали нас милосердно, али забыл?

– Такое забудешь! – ответил Билый. – Мы с тобой теперь, Ваня, вроде как ненужный элемент. Всякий байбак вослед свистнет.

– Что думаешь, теперь?

– Ждать будем. Сидеть будем. – Казак пожал плечом. – Одно радует: место новое. Опять же свежий воздух, море. Красота, Ваня.

– Чего ждать?

– Когда вспомнят! А вспомнить про двух унтеров могут ой как не скоро.

– Я не могу ждать! – растерянно сказал Иван. – Никак не могу.

– Так хуже ждать нет ничего! – резонно заметил Билый.

– Разговорчики мне! – конвоир, будто нарочно, с силой дунул в свисток. Воздух разорвала дикая трель, глуша мир вокруг.

Билый с Суздалевым переглянулись и негромко рассмеялись.

– Как снаряд рядом разорвался, – сказал граф, слегка постукивая по оглохшему уху.

Конвоир, не ожидая подобной дерзости от заключенных, не выпуская свистка из губ, надул щеки и, вытаращив глаза, со всей силы выдохнул. Тюремный двор наполнился эхом пронзительного звука. Продолжая дуть в свисток, усердный служака протянул руку с указательным пальцем в сторону арестантского экипажа.

– С дураком ни поплакать, ни посмеяться, – качая головой, произнес Суздалев.

– А тож! – поддержал Микола. – Хлопец с воз, а ума и с накопыльник нэма.

Друзья вновь засмеялись. Конвоир понял, что дальнейшие его потуги не приведут ни к чему деятельному, и дал сигнал рукой своим подчиненным.

– В экипаж!

Двое солдат встали по левую и правую сторону от заключенных, а третий занял свое место сзади.

– Руки за спину! – гаркнул старший конвоир. Не привыкшие к такому обращению бывшие офицеры неохотно подчинились. «Дурак и есть, – подумал граф. – Не знаешь, что выкинет в следующий момент».

– К экипажу! – вновь по тюремному двору разнесся гортанный крик конвоира.

Заключенные немного замешкались, что стоило им обоим тычков прикладами ружей в спины.

Билый грозно взглянул исподлобья на одного из солдат. Тот опустил приклад, потупив взор.

– Виноват, – пробормотал солдат, осекаясь.

– Захар! Да в зубы дай! Арестанты же! Когда уже к службе привыкнешь?!

– Попробуй, Захар, – подначил Микола, улыбаясь по-приятельски.

– Вы отдаете себе отчет, на кого руку подымаете?! – попытался было возмутиться Иван. – Я – граф Суздалев!

– Да не таких водили! Политика, вот ты кто! Хоть князем назовись! Кончилась твоя власть, – ехидно отозвался старший конвоир. – И слушай! Мне чихать, кто ты. Для вас обоих все в прошлом. Сейчас вы – преступники, которых мне приказано доставить к месту заключения. И лучше держите язык за зубами. Ведь можно и не доехать до форта. Всякое может случиться. Предупреждаю в последний раз!

Оба, и граф и казак, поняли, что лучше в их ситуации действительно молчать. Ведь молчание не зря называют золотом. А от этого цепного пса всякое можно ожидать. Пристрелит по дороге, вроде как за попытку к бегству. А там попробуй докажи. Мертвые говорить не могут.

Заключенных усадили в арестантский экипаж. Солдаты с конвоиром заняли свои места, согласно служебной инструкции. Прозвучала команда: «Трогай!», и двойка лошадей рванула с места, вынося узников и их охранников за пределы тюремного двора. Оснащенный специальными дополнительными внутренними дверями-перегородками, обшитыми тонким металлом, и маленькими окошками с решетками, через которые можно было увидеть лишь кусочек неба, экипаж около получаса трясся по булыжным мостовым Петербурга, пока, несколько раз качнувшись, не остановился.

Через решетчатые окошки до слуха заключенных донесся крик чаек, больше похожий на смех.

– Мы в порту, – негромко сказал Суздалев.

– Слышу, Ваня, – так же в полголоса ответил Микола. – Сейчас посадят, скорее всего, на баркас, и по этапу дальше.

– Выводи! – раздался голос старшего конвоира. В замочной скважине послышалось характерное клацанье, и двери экипажа отворились.

– Выходь по одному! Мордами повертайсь к экипажу! – старший конвоир вошел в раж. – Что, политика?! На воде не укачивает?! Щас поплывем к новым палатам! Будете там по-царски жить-поживать. Только без добра. Добро-то вы все прос…

– Ты, мил человек, – не дал договорить конвоиру Микола. Его горячая кровь, начавшая закипать еще в тюремном дворе, в данный момент бурлила, переливаясь через край терпения, – говори, да не заговаривайся. Я человек простой. Каков привет, таков и ответ.

У конвоира раздулись ноздри и сжались кулаки. Он сделал шаг к казаку.

– Не советую, – спокойно заметил Билый. Сказал он это с такой спокойной уверенностью, что пыл конвоира поугас. Он резко крикнул стоявшим с ружьями солдатам:

– Ты берешь этого, – указывает на Суздалева, – ты – второго. Ну а ты – замыкающий!

Солдаты встали на номера, указанные их старшим. «Вперед!» – раздался окрик конвоира, и вся процессия двинулась к небольшой пристани, где, мягко покачиваясь на волнах, стоял баркас. Их всю дорогу сопровождали чайки, кружащиеся над головами. Издаваемые ими звуки были похожи то на противный смех, то на протяжный плач. «Точно так, – пронеслось в голове у Суздалева. – И смех и трагедия. Гремучая смесь».

«Пасмурно, неуютно», – размышлял Микола, спускаясь по натоптанной дорожке к морю. Мыслями он снова на мгновение оказался в станице. «Эх, а у нас кавуны созрели. Казачки солить, поди, начали!»

– Что, господин унтер-офицер, – шутливо обратился он к идущему впереди него Суздалеву, – не отказались бы вы сейчас от соленого кавуна?!

– Это что еще за фрукт такой? – удивленно ответил граф, не обратив внимания на то, что Микола назвал его унтер-офицером.

– Ха-ха-ха, – по-ребячьи засмеялся казак. – То арбуз по-вашему. Соленый с погреба, да под пиндюрку-другую горилки. Эх, доложу я вам, ваше сиятельство, наипервейшая закуска.

– А ну, цыц! – голос старшего конвоира звучал как из бочки. – Разговорились мне чересчур! Роты захлопнули и молчком пыль топчем!

– Рты, видимо, – поправил Суздалев.

– Чаго?! – не понял конвоир.

Суздалев не ответил. До деревянного настила пристани оставалось несколько метров. Чайки, до сей поры кружившие над головами идущих, перекликаясь, полетели вновь к порту в надежде найти что-нибудь съестное. Известно, что птицы облегчают себя в полете. Птица – существо глупое, необразованное, этикету не обученное. Стало быть, потребности свои справлять не стесняется – там, где хочет. Одна из чаек случайным образом произвела сие действо, в аккурат пролетая над головой старшего конвоира, оставив на его мундире приличную кляксу белого цвета.

Конвоир не преминул высказаться ограниченным набором соответствующих фраз в адрес представителя пернатой фауны, под ехидные улыбки подчиненных и конвоируемых ими заключенных.

Чертыхаясь почем зря, старший гаркнул: «Стоять!» и, пытаясь оттереть платком мундир, подошел к баркасу. В нем сидело четыре человека, судя по одежде, гражданских. Завидя подходившего к ним конвоира, они встали. Тот им что-то сказал, временами указывая на стоящих рядом с солдатами заключенных, те, слушая, понимающе кивали головами.

Закончив давать указания, старший конвоир махнул рукой солдатам, те, следуя инструкции, взяли ружья на изготовку и, расположившись в форме треугольника, подвели Билого и Суздалева к баркасу.

Ветер, казавшийся на берегу мягким и уютным, здесь, у моря, ощущался более свежим. Небольшие бурунчики, словно белые барашки, то тут то там показывались на волнах. Серые тучи, разбросанные по небу, сбились в одну массу и тяжело нависли над землей, грозя разразиться канонадой грома. Несколько альбатросов, издавая пронзительные крики, пролетели, изредка паря в сгущающемся воздухе, в сторону вдающейся в море песчаной косы.

«К буре», – подумал Суздалев, зная не понаслышке о предвестниках ненастья.

– На баркас! – голос конвоира прозвучал будто раскат грома. Граф обернулся.

– Что, ваше бывшее благородь, – ехидно спросил конвоир, – боязно-то?!

Суздалев хмыкнул, смотря мимо на кромки крыш зданий, видневшихся вдалеке.

– Не боюсь я никого, кроме Бога одного! – произнес он отрешенно. – Да, кажется, еще смерти нелепой – от веревки.

– Вам лишь бы стреляться! Патроны изводить!

Билый, услышав слова друга, осенил себя крестным знамением, и оба, граф и казак, сопровождаемые солдатами во главе с конвоиром, расселись в баркасе.

Четверо гражданских опустили длинные весла в воду, крепя их к уключинам. Конвоир, занявший место на носу баркаса, скомандовал, небрежно бросив:

– Отчаливай! – и баркас устремился в открытое море, беря курс на северо-запад.

Ветер усилился. Порой волны захлестывали через край, обдавая сидящих в баркасе холодными брызгами. Билый с Суздалевым молчали. Каждый думал о своем. Солдаты, рассевшиеся на корме, укачиваемые волнами, дремали. На удивление и конвоир притих. То ли разыгравшаяся буря повлияла, то ли вера в то, что только сумасшедший захочет в такую погоду прыгать за борт, чтобы сбежать. Но остаток пути ехали молча.

Хмурое, тяжелое небо непостижимым образом давило на сознание. Мысли, вначале явственно проступившие в образах родных и близких людей, слились, казалось, с этими тучами. Желание о чем-то думать пропало. И Суздалев, и Билый, словно заколдованные, безвольные марионетки, безучастным взглядом смотрели на море, пенящееся за бортом. Вдалеке вновь показался берег. Баркас несколько изменил курс, идя параллельно песчаным отмелям, на которых виднелись пятнистые тушки тевяков – балтийских тюленей.

Время будто застыло. Казалось, что прошла вечность. Хотелось уже быстрее ступить на твердую землю и заснуть, забыться в глубоком сне.

– Смотри, – негромко произнес Билый, толкнув своего односума в бок. Суздалев, пребывая в полузабытье, встрепенулся и посмотрел в ту сторону, куда указывал Микола. Из густого, окутанного моросью воздуха постепенно вырастали очертания огромного здания, больше похожего на военную крепость. Это и была цель их поездки – форт Александровский, названный так в честь одного из его командиров, отличившихся при осаде форта шведскими войсками.

Форт исполином покоился среди необъятной массы вод. Волны, словно противник, осаждающий крепость, обрушивались на его бетонные стены. Казалось, что и сам форт плывет, будто корабль, на этих вздымающихся пеной волнах. Форт казался неприступным. Отвесные стены с редкими оконными проемами и груды скальных камней вдоль этих стен делали эту крепость неуязвимой. Мысли о том, что отсюда можно сбежать, умирали в самом зачатке.

Баркас, не подходя близко к стенам, обошел их по окружности. С южной стороны скалы, прилегавшие к форту, образовывали нечто, похожее на пещеру. Конвоир указал гребцам рукой, и те, мерно опуская весла в воду, направили баркас в протоку, оканчивающуюся небольшой гаванью. Военная архитектура была выполнена со знанием дела. Гавань с причалом были надежно защищены от внешних скал, тем самым волны не могли добраться сюда. Баркас, мягко стукнувшись носом о деревянный настил, причалил к пристани.

– На берег! По одному! Живо! – раздался голос старшего конвоира. Подталкиваемые солдатами Билый и Суздалев сошли на пристань, ведущую к массивным воротам, выполненным из дерева и обшитым толстым железом. Конвоир взялся за металлическое кольцо, висевшее на правой створке ворот, и трижды громко постучал.

Глава 11

Гулким эхом отдались удары в сыром, смешанном с сизой туманной дымкой воздухе. Все невольно прислушались.

Ответа не последовало.

Массивные дубовые ворота так и остались неподвижными. Монолитные, тяжелые от воды и потемневшие от времени – они пугали своей неприступностью. Ледяной порыв ветра ударил в спину, вызывая сильный озноб.

Полицейские заторопились. Старший конвоир, нервно поглядывая то на своих сослуживцев, то на заключенных, вновь забарабанил своим увесистым кулаком в ворота форта.

– Черти окаянные! Чтоб вы сдохли! Открывайте!

– Спят небось!

– Может, померли? – наивно предположил один из солдат. Товарищи снисходительно посмотрели на молодого. Тот решил оправдаться: – А, что?! Что такого?! Может, болячка какая от арестованных передалась. Вот и вымерли все.

– Не положено, – отрешенно махнул старший команды, исключая такую мысль, и снова застучал.

Где-то из внутреннего двора послышались звуки, похожие на бряцанье ключей. Старший конвоир хотел было что-то сказать, но поперхнулся слюной и закашлялся. Он пребывал в довольно нервном напряжении, которое отчасти передавалось и его подчиненным. Всем им хотелось вернуться на берег до наступления темноты, но процедура передачи заключенных затягивалась.

Билый, пользуясь моментом, осмотрелся. Неистребимая привычка держать нос по ветру в незнакомой для него обстановке, намертво вошедшая в его характер с ранних лет, заставляла оценить обстановку и пытаться найти в ней хоть минимальную, но тактическую выгоду.

– Что, казак, дорогу к свободе глазами протаптываешь? – ехидно спросил старший команды, оскалив гнилые зубы. – Так нет ее! Но ты смотри, смотри. Последние минуты свободой дышишь. Форт на века строился. Отсель не сбежишь.

Конвоиры, довольные своим положением, разразились саркастическим смехом. Молодой утирал слезу, так смешно ему было, и поплотнее кутался в плохенькую серую шинельку.

– Для тебя, – конвоир перевел взгляд на стоявшего рядом Суздалева. – Пардон, месье. Сразу и не заметил. Для вас обоих есть теперь лишь один путь отсель – пехами вперед. В мешок зашьют, булыжник привяжут, и на корм рыбам. В общем, политика, дорожка вам заказана!

Полицейский вновь захохотал своим жутким, гортанным смехом, но, поперхнувшись мокротой, зашелся в удушающем кашле. Казалось, что все его нутро содрогается в этом приступе чахотки. Лицо его посинело. Выпученными глазами он посмотрел в сторону своих подчиненных, надеясь на помощь. Самый молодой из них подбежал к нему и открытой ладонью стал неистово шлепать по согнутой спине. Это помогло. Приступ кашля постепенно затихал. Старший конвоир, все еще не имея возможности сказать слово, замахал правой рукой, мол, достаточно, хватит. Молодой конвоир хлопнул по его спине еще два раза и, довольный тем, что смог помочь своему командиру, отошел назад и занял свое прежнее место.

Билый со снисходительной улыбкой смотрел на полицейского, показывая всем видом, что недаром говорится: хорошо смеется тот, кто смеется последним. Унтер встретился взглядом с казаком. Глаза его налились ненавистью, и он излил ее на все еще закрытые ворота, присоединив к ударам кулаком несколько звучных ударов каблуком сапог.

– Чаво тарабанишь, как оглашенный?! – Смотровое окошко, расположенное, как и полагается, на уровне двух с половиной аршин от земли, с металлическим лязгом откинулось, и из него показалось недовольное лицо охранника. – Чаво надоть?

– «Чаво надоть», – передразнил надзирателя форта старший конвоир. – Спите там все, что ли?! Открывай свои хоромы, сидельцев доставили!

– Ты, мил человек, дюже-то глотку не дери, – парировал охранник. – Это вы у себя в столице гавкать друг на друга привыкли. А у нас место тихое, к спокойствию располагающее и никакого нервного напряжения ни тела, ни души не терпящее.

От роду ему было не более тридцати, но, взглянув на его помятое со сна и заросшее неухоженной бородой лицо, можно было дать и все пятьдесят. Старший команды, совершенно обескураженный, молча смотрел на охранника, не зная, что ответить. Видимо, впервые его грубость была подавлена невозмутимым спокойствием речи охранника, который, гремя ключами, неторопливо проворачивал их в замочной скважине ворот.

– Вот те раз, – все тем же спокойным голосом произнес охранник, когда наконец ворота со скрежетом отворились и его фигура показалась на пороге. – Из-за двух заключенных столько шума?!

– Мал золотник да дорог, – ляпнул невпопад вышедший из состояния легкого оцепенения старший конвоир. – Политика! – пояснил он многозначительно, отвечая на немой вопрос охранника. Поднял палец вверх, показывая, насколько высоко творилось преступление и витали замыслы злодеев.

– Так нам другого добра и не привозят, – усмехнувшись, заметил охранник, почесывая немытую порядком бороду. Он оглядел заключенных без особого интереса. Зачем-то ощупал заскорузлыми пальцами рукав мундира на Суздалеве, многозначительно покачал головой и произнес, глядя куда-то вверх, словно увидев в сером небе нечто необычное: – Политика – это хорошо. Культура, стал быть. Во как!

И, вновь переведя взгляд на Билого и Суздалева, с добродушной улыбкой спросил:

– Выходит, господа хорошие, вы государя не жалуете?! Террористы-бомбометатели или как? Сознательные или просто у столба стояли? Ой, да не торопитесь с ответом, господа хорошие. Времени у нас навалом. Уж чего-чего, а времени будет предостаточно. Расскажете все не по разу. – Мужчина замахал руками, упреждая возможные речи. – Это же я просто так любопытничаю. От нетерпения услышать интересную историю. Как прикажете величать?

Односумы стояли молча, пытаясь понять, действительно ли охранник человек доброй души или же нарочито играет роль такового. Не дождавшись ответа, надзиратель вытянул руку в направлении открытых ворот форта:

– Извольте проследовать к месту дислокации!

– Держи! – гортанно произнес старший конвоир, протягивая охраннику две залоснившиеся картонные папки. – Это их, – конвоир махнул головой в сторону заключенных, – дела. Там все. А нам рассусоливать некогда. Пора на сушу возвращаться. Уж больно спокойно у вас тут. Дышать нечем!

– Что? И чайку не попьете? Ну, давайте, служивые. Радейте! Служба, оно и понятно. Попутного ветра, – с иронией в голосе произнес надзиратель форта и, обратив взор к осужденным, вновь указал рукой на открытые ворота.

Суздалев, проходя мимо, с долей надменности взглянул на помятого небритого полицейского. В его взгляде читался вопрос: «Издеваешься, пес цепной? Показал бы я тебе в другой ситуации!»

Билый же, щуря свои азиатского разреза глаза и слегка улыбаясь, негромко произнес:

– Поглядим!

– Что? – не понял охранник, хмурясь и смотря на казака.

– Я, братец, интересуюсь, какое сегодня число, – лукавя произнес казак. – Совсем мы из времени выпали. По погоде и не понять толком.

– Дык первое, стало быть, с утра-то было, тогось, сентября! – недоуменно ответил охранник.

– Господи! – в сердцах воскликнул Микола, истово крестясь. – Так сегодня же День Иконы Божией Матери «Донская». Для народа казачьего праздник большой. Да и Новолетие церковное!

– Да, Микола, – вторил ему Суздалев. – Такой день, а нам счастье выпало отпраздновать в каземате. Взять бы того, кто эту кашу заварил, да вместо нас сюда, на веки вечные! Все родные и близкие сейчас в церкви, а мы тут… истории рассказывать будем.

– Не журись, ваше сиятельство, – подмигнул Билый и незаметно перешел на балачку: – Як у нас на Кубани кажуть: нэ радий чужой биди, своя будэ впырыди!

– Ага, – произнес охранник, до этого молча наблюдавший за диалогом этих двух осужденных. – Стало быть, вы – казак, а вы, – поглядев на Суздалева, – если я правильно понял, граф?

– Правильно понял, братец, – с веселыми нотками в голосе ответил Микола. – Так и есть! Веди уже, показывай хоромы наши!

– Покажу, – усмехнулся надзиратель, а сам удивленно повел головой: «Что за народ-то такой эти казаки?! Их в каталажку, а им хоть бы хны. Еще и радуется. Вон, граф мрачнее тучи, а этот светится весь, как новый пятиалтынный. Эхма!»

Ворота с шумом затворились, и Билый с Суздалевым оказались в тюремном дворике, ограниченном стенами форта и имеющем, соответственно, форму слегка скошенного круга. Стены устремлялись ввысь на 7–8 аршин, что еще раз подтверждало невозможность побега. Видя это, Суздалев вновь поник духом и стоял, потупя взор. Микола же, с присущей ему природной чуйкой, пробегал взглядом по стенам, крыше, окнам, тщательно укрепленным толстыми решетками. В голове рождались мысли, но делиться ими он не торопился: «Кинжал сначала в кузне выправляют, а затем в ножны вкладывают».

Его взор остановился на одинокой фигуре, внезапно появившейся ниоткуда и медленно прохаживающейся посреди тюремного двора. Судя по форме и манере держаться, это был начальник форта. Охранник учтиво указал рукой на него и вновь уверенно произнес:

– Извольте, господа хорошие!

Немного помедлив, Билый и Суздалев, приняв надлежащий вид, почти строевым шагом направились к центру двора.

Глава 12

– Ну-с, – смерив взглядом подошедших к нему заключенных, обратился к охраннику начальник форта. – Показывай, что за фруктов нам на сей раз доставили.

– Вот, господин начальник, поглядите, – протягивая замусоленные папки с делами, отрапортовал охранник. – Они-с по политической статье к нам. Да и по физиономиям никак не шантропа какая. Этот, – указывая на Миколу, – из казаков будет, а тот, что понемощнее, – Суздалев криво улыбнулся, – не меньше как из дворянских сословий знатной фамилии.

– Ишь ты, «не меньше», – усмехнулся начальник форта, забавляясь от догадок своего подчиненного. – И как, позволь узнать, голубчик, ты пришел к сему умозаключению? Проверял, голубая ли кровь? Или как? Откуда столь лестное умозаключение для нашего гостя дорогого?

Охранник немного помедлил с ответом, пытаясь разобраться уровнем своего небогатого образования в сочетании слов, сказанных начальником.

– Дык оно и понятно, – наконец выдавил он из себя. – У него мундир с дюже дорогой материи. Пуговицы золотые да все застегнутые, как по уставу. Побит, но смотрит с вызовом и превосходством.

Начальник форта с нескрываемой иронией слушал догадки охранника и, когда тот закончил говорить, с долей сарказма заметил:

– Тебе бы в сыске работать, а не заключенных сторожить, «сословие дворянское».

Надзиратель растерянно посмотрел на начальника, перевел взгляд на Билого и Суздалева. Микола слегка пожал плечами, отвечая на немой вопрос, мол, терпи, на то ты и подчиненный. Граф же подбодряющее улыбнулся, может, и сыскарь вышел бы толковый, зря в камнях прозябаешь.

– Ну, что, господа заключенные! Погостить к нам или навсегда?!

– Вестимо, что погостить, – сказал Микола, улыбаясь. Граф не счел надобностью отвечать, кивая холодно, подтверждая слова друга. В душе он надеялся, что если не к вечеру, то завтра непременно покинет предоставленные апартаменты.

Ответ казака не понравился хозяину форта. Строптивость графа ему тоже пришлась не по нутру. Всё отметил, но решил спросить, помахивая папками в воздухе:

– С чего так решили, любезный?

– Так войн много, – ответил Билый, чуть разводя руками, дабы не напугать надзирателей. – Кто ж служивых держать долго будет?

– В окопы, значит, хочешь?

– Можно и в окопы, коль для другого не найдут применения.

– В окопы захотели! Вот мы тут лабораторию по исследованию чумы задумываем, вот там вам и самое место будет. Ишь, окопные герои! Умерьте героический пыл, господа. Ладно, – по-деловому произнес сухощавый мужчина. – Хорош впустую говорить, разберемся, кто из какого сословия! И кто для чего нужен!

Годы службы в должности бессменного начальника форта-тюрьмы для заключенных по политической статье, «особой политики», как любил говорить сам начальник, наложили отпечаток на его характер. С виду добродушный, оставляющий впечатление уравновешенного, спокойного человека, внутри он был несгибаемым, холодным, порой черствым. «Что тот тюремный сухарь», – отзывались о нем подчиненные. Дожив до своих 52 лет, не обзаведясь ни домом, ни семьей, начальник форта полностью отдавался службе на том посту, на который его определили семнадцать лет назад, переведя за незначительную провинность из строевых офицеров в начальники форта, который, по сути, являлся тюрьмой.

Начальник беглым взглядом пробежался по папкам с делами.

– А ведь ты прав, голубчик, – не отрывая глаз от исписанных чернилами листов, произнес он. – Действительно, сословия дворянского. Граф Суздалев, собственной персоной.

Охранник машинально вытянулся в струнку.

– Экий ты, голубчик, служака. Все бы тебе во фрунт, – тюремный старший офицер криво усмехнулся, глядя на поведение своего подчиненного. – Полноте. Теперича граф Суздалев обычный заключенный.

И, переведя взгляд на Ивана, добавил:

– Стало быть, сословия он арестантского и отношение к нему должно быть соответствующее, как того велит устав. Не так ли, ваше сиятельство?

Граф хотел было возразить в ответ, но Микола незаметно толкнул его в бок, что не осталось без внимания начальника тюрьмы.

– Совершенно верно, господин казак. Не стоит произносить лишних слов. Вразумите своего друга. Здесь учреждение особое. Все сказанное остается в этих стенах, и от сказанного напрямую будет зависеть то, какими окажутся для вас эти стены. Я люблю тишину и покой, и заключенные у меня в большинстве своем, – тут он улыбнулся, – сидят как мышки. Ну, а кто птицей себя мнить начинает, особливо если буревестником, то их могут, совершенно случайно, найти у прибрежных скал, изрядно пообщавшимися с местной подводной фауной. Падать, знаете ли, с высоты весьма больно. Причем чем выше, тем больнее. Надеюсь, я понятно объяснил правила поведения в сем учреждении?

Билый с Суздалевым молчали. Микола стоял со спокойным взглядом, стараясь смотреть куда-то сквозь говорившего начальника тюрьмы. Иван же не мог хорошо скрыть своего волнения. Желваки на щеках заходили, дыхание участилось. «Холоп, смерд ползучий. Со мной! С графом Суздалевым так разговаривать?!»

Но поток его возмущенных мыслей прервал короткий и властный приказ начальника форта, обращенный к охраннику.

– Определи господ в их хоромы. Этого, – указывая на Суздалева, – в девятую, там просторнее, граф все-таки. А этому и в двенадцатой удобно будет. Казак и стоя выспится. Не так ли, Николай Иванович?

Билый лишь усмехнулся в ответ.

– Все, голубчик, веди. Неча долго рассусоливаться. И так задержались дольше обычного. Да и мне ужинать пора.

И, улыбаясь, глядя на заключенных, произнес:

– Милости просим в наш санаторий. Желаю приятного времяпрепровождения. Как вы там думаете? Слово-то какое необычное. Ах да! Недолгого.

Микола вновь усмехнулся:

– И вам не хворать.

Лицо начальника форта стало непроницаемо холодным. Во взгляде этого казака читалась откровенная насмешка, неприятие всего того, что чуждо воспитанному в свободе духу.

«Ничего, – промелькнуло в голове у начальника форта. – Поглядим. Время покажет. А для тебя теперь год за вечность покажется. Не таким крылья обламывали».

Он молча дал знак охраннику. Тот снова вытянулся, затем, обращаясь к Билому и Суздалеву, приказал:

– Руки за спину. Вперед!

Микола с Иваном нехотя выполнили приказ и, сопровождаемые охранником и под пристальным взглядом начальника тюрьмы, направились в приготовленные для них камеры.

Глава 13

Сочные желтые груши были дивно как хороши. Тщательно перебранные и уложенные в белоснежную плетеную корзинку, накрытые накрахмаленной салфеткой – они предназначались баронессе Измайловской.

Господин Травкин отогнал двух наглых ос от медового гостинца и с тревогой посмотрел на центральный вход церкви Святой Богородицы. Люди медленно выходили, останавливаясь, крестясь на двери и купола. Среди разодетых мещан и удачливых мастеровых мелькнуло ослепительно-белое платье, и хоть лицо Лизоньки скрывалось под вуалью, следователь сразу узнал ее. «Пора!» – скомандовал сам себе титулярный советник и двинулся наперерез выходящим. Баронесса задерживалась у каждого нищего и щедро раздавала милостыню. Видно было: или грехи замаливала, либо втайне у Господа просила за кого-то.

«Хотя почему за кого-то?» – подумал следователь и поравнялся с баронессой. Обратил на себя внимание, слегка кланяясь и приподнимая котелок.

Лизонька сдвинула бровки на озабоченном лице и слегка улыбнулась в ответ, явно не припоминая. Господин Травкин проявил настойчивость, видя, что его хотят обойти, как возникшее недоразумение на пути.

– Добрый день, сударыня.

– Добрый день. Простите, мы знакомы? – Рука баронессы в белой перчатке слегка тронула вуаль. Женщина попыталась скрыть мимолетную неловкость.

– Как же, баронесса Измайловская, вы могли меня забыть! Это ведь я – титулярный советник Травкин!

– Травкин?! – воскликнула Лизонька, останавливаясь. – О нет. Я не забыла такую смешную фамилию. Я вас сразу вспомнила. И что? Зачем вы здесь? – Ноздри молодой женщины гневно раздулись. Следователь растерялся.

– Вот. – Он протянул перед собой корзину. – Подарок вам принес.

Баронесса изумленно отпрянула.

– Подарок? Мне? И что там?

– Груши, – пробормотал Травкин, смешиваясь. Уши его заалели. Лизонька не поверила и слегка приоткрыла салфетку.

– Действительно груши, – сказала она. – Мне еще никто никогда не дарил груш. – И баронесса взяла тяжелый плод в узкую ладонь. Подбросила. Поймала. Есть не стала. Закрутила в пальцах. – Как там маменька поживает? Удалось ей город покинуть? Или так и чахнет в доме?

– Маменьке скучать некогда. Она у меня цветы выращивает. Продает в лавке напротив.

– Стало быть, флорист ваша матушка, – сказала баронесса, и они двинулись в толпе к воротам, где стояли конные экипажи.

– Кто?

– Неважно, – отмахнулась Лизонька грушей от Травкина. – Как же вы, господин следователь, допустили, что невинные люди сидят сейчас ни за что в форте?

«Ни за что?! – взорвалось в голове у титулярного советника. – Из-за бабы и сидят! Не крутила бы ты шашни с императором, ничего бы этого не было! Глядишь, посидели бы с недельку в холодной, да отпустили господ! А так! Хуже нет ревности! Тем более если это ревность императора!»

Хотя бабой баронессу Измайловскую трудно было назвать, скорее ангелочком, спорхнувшим с потолка здешней церкви. У Травкина покраснели щеки.

– Делаю все возможное, госпожа Измайловская. Видит Бог, я очень стараюсь! – загорячился Травкин. – Сон потерял! Для меня это дело чести. Все сделаю, чтобы через пару лет господ вытащили из форта! Чтоб попали под амнистию! Иначе в городовые пойду, вот вам крест!

– Плохо стараетесь, – невозмутимо сказала Лизонька и отдала большую грушу в немытые протянутые к ней руки нищего. Мужичонка удивленно покосился на плод и странную парочку, медленно удаляющуюся от него.

– Ночей не сплю, – закрестился неистово Травкин, доказывая свою правоту.

– Нет у нас пары лет, – усмехнулась баронесса. – Намедни письмо от графа доставили. Будут ставить на них опыты. Над вакциной от чумы там работают. Бедный мой кузен! – Лизонька всхлипнула.

Травкин решительно поправил пенсне.

– Я, собственно, здесь по этому поводу. Документы для помилования подготовлены. Но вы знаете, как они теряются в канцеляриях?

– Что вы предлагаете, господин Травкин? – холодно спросила баронесса.

– Не для себя прошу! – храбро начал Травкин. – Запустить документы на помилование можно хоть сейчас. Но сколько ждать принятия решения императора? Год, два, десять лет? Надо сделать так, чтобы господа наши попали в списки и прямиком поехали на Кавказ!

– Какие десять лет? Какой Кавказ? – Лизонька снова остановилась. – Вы, Травкин, в своем уме?! Вы что предлагаете?!

– Начать давать взятки и продвигать дело о помиловании вперед. Думаю, в течение года, максимум двух лет затея моя увенчается успехом. Всё будет зависеть от ваших денег!

– От моих?!

– От ваших! Да вы не сомневайтесь, все хорошо будет! Дело это верное, хоть и затратное.

– А от чумы?! От опытов?! Вы сможете их спасти?!

– Того я не знаю, – уклончиво ответил Травкин.

– А кто знает?! Милый мой человек! Какие годы? Какой Кавказ?! Спасать надо графа немедленно!

– Там еще казак Билый…

– Да хоть Черный! Кузен не выдержит застенок форта. И участь ему в любом случае незавидная приготовлена!

– Но это решение, – мямлил Травкин. – Верное решение! Лучшее! Не злитесь, баронесса. Подумайте здраво. С Кавказа многие живыми возвращаются! Надо только уметь ждать.

Лизонька покачала головой.

– Я не умею ждать. Да и граф не умеет. Не получится ничего. Хотя… – Лизонька покривилась. – Сколько надо денег? Деревеньки хватит?

– Не меньше трех, – выдохнул Травкин из себя. – Дело это сложное. Смазывать шестеренок много придется.

– Господи, – протянула Лизонька, – что для меня стоимость каких-то деревенек, если речь идет о моем возлюбленном! Вечером вы получите деньги! Прощайте, господин Травкин.

– Постойте, сударыня! – В следователе сыграл опытный сыщик. Он уловил шлейф тайны. – Уж не собираетесь ли вы предпринять какого-то отчаянного шага?!

– Это не ваше дело, сударь. Вы делаете, что считаете разумным, я делаю то, что тоже считаю разумным!

Травкин похолодел.

– Могу ли я вас отговорить, баронесса, от необдуманных шагов?!

– Напротив, друг мой! Это очень обдуманные шаги! И стоит это мероприятие гораздо больше трех деревенек.

– Побег! – прошептал Травкин, озираясь вокруг. – Вы замышляете побег?!

– А если и так, то что? – Лизонька уже стояла возле экипажа и тянулась к бронзовой ручке.

– Нельзя так! Вы же толкаете на погибель себя и вашего кузена!

– Нет, милый мой. Сидеть в камере и ждать годами помилования – это погибель. Умереть на опытах – это погибель. Погибнуть в окопах на Кавказе – это погибель. Ждать любимого – жизни не хватит. И это тоже погибель! Надоела неизвестность! Хочу сама строить свое будущее! А не ждать чего-то!

– Сударыня! Да если у вас и все получится, вы же не в законе будете! Куда потом-то?! Разве не понимаете?!

– Да хоть на Аляску! О каких мелочах вы рассуждаете, господин Травкин, – пробормотала Лизонька и поднялась по ступеням в экипаж. Лакированная дверца закрылась.

– А груши? – тихо спросил следователь, выставляя корзинку перед собой. Но лошади тронулись, и экипаж, плавно покачиваясь на рессорах, проплыл мимо полицейского.

Так он и остался стоять столбом, вытягивая перед собой корзинку.

Глава 14

– Хмарно на двори, – почесывая волосатую грудь через исподнюю рубаху, произнес дед Трохим. Костлявыми пальцами отодвинул замызганную занавеску у окошка. Прилип раздутым носом к стеклу. Заморгал подслеповатыми глазами. – Дуже хмарно. Нэма прогляду. Шоб вона сказылась та погода.

С того времени, как внук Василь уехал в Екатеринодар учиться в школе фельдшеров, дед Трохим изменился. Постарел, осунулся. Прежняя веселость, любовь к стариковским посиделкам, устраиваемым регулярно, то у него в хате, то у шабера Кушнарэнко, отошли на второй план. Ранее соберутся старики в хате, кваску с чихирем по пиндюрке хлебнут и давай балакать за жизнь да за службу былую. А когда тем для разговора не оставалось, то все на деда Трохима поглядывали. Знали, что у него историй разных припасено, которыми он с удовольствием делился со своими прежними сослуживцами-односумами. Мастак дед был и свои истории сочинять, рассказы писать. Грамоте был обучен, да и фантазией не обделен.

Да вот как остался один, так и грусть-тоска одолела.

На последнем стариковском сходе, что еще до Покрова у него в хате устраивали, все отмалчивался, а под конец, когда ждали от него новой побрэхэньки, затянул дед Трохим песню. Да с такой грустью спел, что слезу вышибло у стариков.

– Шо это ты, Трохим, удумал грустью нас попотчевать? – удивленно спросил у него Кушнарэнко.

– Нема бильше Трохима, – ответил дед. – Був, да увесь вышел.

Не стали старики пытать деда за грусть-тоску. Поняли причину. Внук – единственный родной человек, что у деда остался. Души в нем не чаял. С трудом дед смирился с мыслью, что Василю своей жизнью нужно начинать жить. О будущем думать. А сидя в станице, какое то будущее? Или от баб сгорит, даром, что ли, работниц-хохлушек в станице?! Или в схватке с черкесами голову свою буйную сложит. А фельдшер все же человек уважаемый. В станице окромя бабки Аксиньи, ворожеи-травницы, почитай, и лекарей-то нет. Вот и будет Василь при деле. А случись война, так и там фельдшер не последний человек. К тому же и не на передовой. Стало быть, голова цела будет. Все понимал дед, но с тяжелым сердцем отпускал внука в столицу области Кубанской. Мысли в себе держал, Василю не говорил, что на душе у него творится. «А вдруг не дотяну, пока выучится-то унучок? Хворь яка приключится? Жизть вона как круто вдарить может. Не успеешь увернуться».

Василь тоже внутренне переживал. Не хотел деда одного оставлять. Да иного выбора не было.

– Держись, дидо. Время пролетит быстро. Господь поможет. А я тебе писать буду. Непременно, – говорил на прощание внук. Дед же протянул ему ладанку, перекрестил, благословляя на дорогу.

– Езжай уже. С Богом, Василь. Обо мне не журысь. Чему быть, того не миновать. Сдюжим. И не такое пережили. – Говорил, а в груди сжимало. Все стоял и папахой своей вослед удаляющейся арбе, увозившей Василя, махал. Уж и арба скрылась за курганом, а дед Трохим все домой не шел. Уже в сумерках приковылял до своей хаты и, не зажигая лучины, улегся на тапчан и долго еще заснуть не мог. В памяти возникали картины детства Василя, как тот малым ходил с дедом рыбалить на ерик. Как жену свою, бабку Василя, схоронил, как опосля за ней и сына с невесткой – черкесы убили. Один подымал внука дед. Одна кровь. Сросся с ним душой. А тут как кусок от тела оторвали. Хоть и привыкать стал дед к тому, что один теперь в хате, но прежнюю веселость и балагурство как ветром сдуло.

Вот и сегодня, по привычке, проснулся дед Трохим рано.

Только первые петухи пропели. Заскорузлыми пальцами протер глаза. Кряхтя, сел на край топчана. Передернуло. В хате холодно. Время-то к Рождественскому посту идет неуклонно. Дед привстал, разгибая затекшие ноги, потянулся, насколько позволила боль в пояснице (вступило в спину еще недели три назад, да так и не отпускает), прошлепал босыми ногами к красному углу. Перекрестился, запалил лампадку. Рожденный тусклый огонек осветил святые образа Господа и Богородицы. Губы старческие зашевелились в молитве. Закончив читать, дед бухнулся на колени перед иконами и согнулся в поклоне, ударяясь челом о пол. С трудом поднялся, подошел к окну. Отодвинул грязную занавеску.

– Шоб вона сказылась та погода. Ни прогляду, ни свитла. Тьфу, – в сердцах произнес дед. В большей степени не оттого, что ноябрьское небо, как обычно в это время года, было затянуто тяжелыми свинцовыми тучами, не позволявшими солнечным лучам пробить хотя бы брешь в этой завесе. Обида сердце глодала. От внука не было вестей. Василь, обещавший писать, присылал последнее письмо еще на Успение. «Завтра уже Филипповки начинаются, а от него ни слуху ни духу. Стервец экий. Небось от баб городских башку снесло и о деде забыл вовсе!»

Пропели вторые петухи. «Должно уж светать, а тут хоть зенки выколи!» Настроение у деда Трохима было сродни ноябрьскому небу с непроглядной пеленой тяжелых, темно-серых туч. Он снова почесал грудь. Пальцы коснулись нательного деревянного креста. Дед повернулся к образам, перекрестился, поцеловал нательный крестик. Губы вновь зашептали молитву: «Матерь Божия, Царица Наша Небесная, помоги унучку моему, вразуми. От бед убереги, покрой его Своим покровом невидимым от врагов да греха. Аминь». Пальцы сложились в двуперстное знамение. Медленно, широко осеняя себя, дед Трохим закрыл глаза в мыслях о Василе.

Цок-цок, цок-цок… – гулко раздалось за оконцем. Дед Трохим открыл глаза. Совсем не по-стариковски рванулся к запотевшему стеклу. Протер мозолистой ладонью холодную влагу и вперился взглядом в серость утра. По дороге мимо его хаты промчался всадник. С трудом своими старческими глазами дед Трохим разглядел его фигуру. «Не из нашенских, – заключил дед. – Коников наших, почитай, я всех по стуку копыт определю. Этот же точно не наш».

Сердце стариковское екнуло и застучало галопом. «Кто знает, шо за вести. А ежели худые? А ежели за Василя?» Дед старался не думать о плохом, но волнение постепенно охватывало все его сознание. Он пытался подавить его, но получалось это с трудом.

Судя по всему, всадник нес какое-то важное известие станичному атаману. «Дуже швидко скаче, казак! Ни як пакет срочный до атамана везе. Можа, и от Василя шо?!» В голове у деда тут же родилась мысль немедля идти к атаманской хате. Да и причина вроде весомая нашлась. С неделю тому назад ветрюган, разбушевавшись, разметал несколько стрех на станичных хатах и повалил две могучие раины на майдане, вырвав их с корнем. Стрехи казаки сообща залатали, а раины так и лежали. На них времени не хватало. Дед Трохим решил тогда просить станичного атамана о выделении ему одного из этих деревьев на дрова. Случая никак не представлялось. Но теперь со спокойной совестью можно идти к Ивану Михайловичу, вроде как насчет дров, а за одним и вызнать, шо за всадник и какие вести привез.

Дед Трохим наскоро затопил грубку, благо дрова подготовил еще с вечера. «Шоб хату не выстудыть». Пока разгоралась, ополоснул лицо холодной водой, макнул мокрый палец в золу и засунул в рот, скользя им по зубам, набрал в рот воды и, подвигав щеками, выплюнул в таз. Натянул шаровары, кожух, разгладил седую окладистую бороду. Перекрестился, глядя на образа. Налил с крынки холодного кислого айрана, закусил черствой хлебной лепешкой и, нахлобучив на голову любимую папаху, вышел из хаты.

Легкий морозец бодряще защипал за осунувшиеся щеки, защекотал в носу, повис серебристым инеем на усах и бороде. «Снега шо вкралы, а морозяка щипле», – кряхтел дед Трохим, выходя дворами к майдану. Через него дорога к атаманскому куреню была намного короче. Дед мельком глянул на лежащие раины, запорошенные легким белым пухом. В ночь упал снежок, второй. Первый аккурат на Покров лег, да и, почитай, через пару дней растаял, превратив шлях, ведущий к станице, в грязевое месиво, через которое только верхом и можно было пробраться. Арба увязала колесами, и вытащить ее на твердыню было делом хлопотным. А к «филипповкам» стукнули морозцы, и шлях вновь стал проезжим.

Дед поправил сползшую на глаза папаху, глазами отметил на поваленной раине желаемый размер ствола, который собирался просить у атамана на дрова. Крякнул по-стариковски и продолжил путь. Прошел мимо хаты отца Иосифа, тот, видимо собираясь к заутрене, закрывал ворота, усердно крестя их.

– Доброго здравьичка, отец Иосиф. Благословите, – негромко бросил дед Трохим.

– Господь благословит. С Богом, – священник, сложив пальцы по церковному уставу, благословил старика и заторопился к церкви.

Вот и хата атамана. Из приоткрытых ворот вышел тот самый всадник, которого видел дед в окно, ловко вскочил в седло и пустил коня в галоп. Порывом воздуха и запахом лошадиного пота обдало старика. Дед Трохим проводил всадника взглядом. Одобрительно покачал головой. Отметил про себя, как ловко тот держится в седле: «Лихой казак! То ж как я в молодости. Эх!»

– Что, деда, себя вспомнил?!

Дед Трохим обернулся. В накинутом овечьем полушубке у ворот стоял сам хозяин хаты – станичный атаман Иван Михайлович Билый.

– Здорово живете, – дед, слегка склонив голову, поздоровкался.

– Слава Богу, дед Трохим. Каким ветром в такую рань, позволь узнать? – Атаман неслышно усмехнулся. Рад был тому, что дед Трохим к нему заглянул, хотя и в неурочный час. Такому гостю завсегда рады. По душе был Ивану Михайловичу старейшина. Еще когда молодым казаком был, все к советам старика прислушивался. Как на баштях стоять, как в плавнях хорониться, чтобы черкеса ты видел, а он тебя нет. Как лучше шашкой рубануть, чтобы врага из строя вывести, да и другим полезным наукам дед Трохим учил. Не всех, только кто ему по сердцу приходился, в ком чуйку ту казачью, природную чувствовал. Вот и Ивану Билому, в ту пору казаку молодому, малоопытному, помогал науку военную постигать. Не по книжкам, но так, как предки учили. По традициям народа казачьего.

– Попутным, Иван Михайлович, попутным. А ты, я вижу, гостей провожаешь? Вроде как не нашенский казак-то?! – дед Трохим решил окольными путями к главной теме разговора подойти.

– А тебе какая турбота?! Неужто с утра пораньше пожаловал, чтоб за гостей вызнать?! – Атаман внутренне усмехнулся.

– Да я так, прогуляться сподобился. Ноги стариковские свои размять, – замялся дед.

– Ох уж и размять! – по-доброму передразнил станичника Иван Михайлович. – Знаю я тебя. Хитер, как тот лис. Просто так в такую пору не пришел бы.

Дед Трохим в нерешительности замолчал, не зная, как дальше спросить про незнакомого всадника и, главное, с чем тот так спешил в дом атамана.

– Ну, что замер, деда?! – Иван Михайлович приподнял воротник полушубка и, приоткрывая калитку, добавил: – Заходь в хату, а то морозец пробирает дюже. Али ты ноги свои дальше разминать пойдешь?

Атаман густо засмеялся.

– Заходь, говорю. Чайком побалуемся. Вестовой вместе с почтой чаю турецкого привез по моему заказу. Враз спробуем.

Дед, собиравшийся было уже уходить, услышав за почту, поправил папаху и послушно принял приглашение атамана.

– Так-то лучше, – одобрительно заключил Иван Михайлович.

Из открытой двери повалил густой белый пар. В хате у атамана было жарко. Супруга, Наталья Акинфеевна, еще с первыми петухами запалила огонь в грубке и принялась стряпать к завтраку пышки.

Дед, войдя в хату, вдохнул ноздрями.

– Здорово живете, хозяюшка!

– Слава Богу!

Теплый дух свежеприготовленной снеди защекотал нос. Во рту скопилась слюна, и старик смачно сглотнул. Атаман по-отечески усмехнулся.

– А что, дорогая Наталья Акинфеевна, – обратился он к супруге, – готова ли трапеза?

– Готова, готова, – отозвалась та. – Уж давно готова. Ты покеда с вестовым балакал, уж и подостыла. Пришлось греть. Благо грубка натоплена гарно.

– Вот и ладно. Собирай на стол. Гость добрый пожаловал. Хотя погодь трохи. С почтой для начала разберусь по-быстрому. – Иван Михайлович подошел к лежащему на сундуке небольшому холщовому мешку.

– Как знаете, я второй раз греть не буду, – Наталья Акинфеевна сказала это с такими нотками в голосе, что Иван Михайлович вернулся к столу и, осенив себя крестным знамением, уселся на лавку. – И шо это за срочность?! Куда мешок тот убежит. Трапезничайте сначала, а уж потом и дела решайте. Голодное брюхо уму не помощник.

– Правда твоя, Натальюшка, – спокойным голосом ответил атаман. – Дела погодят. Правда, вестовой сказал о каком-то письме, вроде как из столицы. Знать, от Миколы или Михася. Ну, да ладно, побачимо опосля.

Атаман с дедом Трохимом, прежде чем за трапезу взяться, помолились. Наталья Акинфеевна подала свежие пышки со сметаной и вареньем и особым способом заваренный чай. Она кипятила молоко, постоянно помешивая – чтобы не подгорело. А затем сыпала заварку прям в кипящее молоко. Сразу снимала с огня и, укутав чайник, оставляла его у грубки «для навару». Чай, заваренный таким способом, вкуса был отменного, да и цвет радовал глаз.

– Калмычка одна научила, – разливая чай по кисайкам, отвечала Наталья Акинфеевна на немой вопрос деда Трохима. – Дюже вкуса и цвета богатого чай.

– Добре, – нахваливал старик трапезу. Чай ему тоже по вкусу пришелся. За завтраком в основном молчали. Хозяева, зная тоску деда Трохима по внуку, старались не задавать лишних вопросов, а дед, соскучившийся по домашней снеди, уплетал пышки со сметаной, и времени на разговоры у него не оставалось.

«Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил нас еси земных Твоих благ…» – Иван Михайлович по окончании трапезы прочитал молитву. Втроем перекрестились, поблагодарили Наталью Акинфеевну за трапезу. Та принялась убирать со стола.

– Я вот к тебе по какому вопросу, Иван Михайлович, – начал дед Трохим. Плотный завтрак придал ему решительности. – Те раины, шо последний витрюган на мадйане повалил…

Старик сделал паузу, икнул. Атаман посмотрел на него с улыбкой.

– Так вот, те раины. Стало быть, лежат, и делов до них никому нема, – продолжил дед Трохим. – А у нас, у казаков, сам знаешь, Иван Михайлович, любая мелочь свой порядок знает.

– Да не тяни ты кота за одно место. Говори прямо, шо трэба. – Атаман любил краткость и лаконичность.

– Добре, атаман, скажу, як есть. Выдели мне с тех раин на дрова, что можешь, – дед Трохим выпалил это одним духом.

– Тю. И только-то?! – удивился атаман. – Завтра скажу казакам, напилят тебе дров. Не обидим. Знамо, шо ты один теперича.

– Да… – грустно протянул дед Трохим – Да и…

Махнул в сердцах рукой и привстал с лавки, собираясь уходить. Иван Михайлович понял, что задел больные струнки дедовой души. Не знал, как остановить старика, чтобы не уходил сразу. И тут вспомнил про мешок с почтой.

– А ну, погодь-ка, дидо. – Атаман встал так резко, что задел лавку, и она с грохотом опрокинулась на пол. Наталья Акинфеевна обернулась. Иван Михайлович махнул рукой, мол, все в порядке, случайно задел.

Через минуту на столе лежал холщевый мешок с доставленной вестовым почтой. У деда Трохима загорелся огонек в глазах. «Именно по той причине и пришел я к тебе, Иван Михайлович», – пронеслось в голове. Атаман аккуратно срезал сургучную печать и вывалил на стол содержимое мешка. С десяток писем упали перед носом деда Трохима. Среди них выделялось одно. По размеру оно было больше остальных, да и печать на сургуче была особенная, царской канцелярией помеченная.

– Уж не от самого ли государя ампиратора?! – воскликнул удивленно старик.

– Разберемся, деда, – с серьезными нотками в голосе ответил атаман. Он быстро просматривал адресатов на письмах. – На-ка вот, держи.

– Мне? – недоверчиво спросил дед Трохим.

– А кому же еще?! – ответил Иван Михайлович. Голос его приобретал холодные нотки. Письмо из столицы, к тому же исходящее из царской канцелярии, не предвещало ничего хорошего. Чуяло отцовское сердце. Но виду не подавал. Держался.

Дед Трохим, приняв письмо из рук атамана, покрутил его и так и сяк. Дрожащими пальцами открыл, стариковские глаза забегали по неровно исписанным строчкам. «Здорово живешь, дидо…»

Письмо было от внука. Сообщал, что были на учениях, поэтому не мог писать. Дед с упоением читал, и лицо его сияло от радости. Перекрестился на радостях. «Бывай с Богом, дидо. Может, к Пасхе в отпуск приеду. Твой внук Василь…»

– Радость-то какая! – воскликнул дед, дочитав. – Василь весточку прислал. Не писал, потому как на учениях были.

– Вот и ладно. Вот и хорошо. Все слава Богу! – произнес атаман, показывая всем видом, что у него есть неотложные дела, которые требуют незамедлительного решения.

– Постой, Иван Михайлович, – пробормотал дед Трохим. – Сколько на свете живу, таких писем, – указав пальцем на письмо из столицы, – не бачил. Дуже интересно, шо там.

– Шо там, шо там, – передразнил атаман. – Самому знать хочется. Но то дела важности, по всей видимости, государственной. Не каждому есть необходимость об них знать.

– Эх, Иван Михайлович, – вздохнул дед Трохим. – Уважь старика. Я ж могила, ты знаешь.

– Правда, Иван, – поддакнула супруга. – Открывай уже, что томишь?!

Атаман строго взглянул на супругу, перевел взгляд на деда Трохима и молча вскрыл конверт.

Наталья Акинфеевна подалась было вперед, но Иван Михайлович властно остановил ее, подняв руку. Дед Трохим сидел тихо, как мышь, боясь проронить лишнее слово. Не стоит будить лихо, раз разрешили участвовать в государственном деле.

Атаман читал исписанный правильным почерком лист бумаги, и с каждой строчкой лицо его менялось. Брови грозно сходились, пальцы левой, свободной руки сжались в кулак, суставы захрустели.

Наталья Акинфеевна, зажав рот платком, стояла ни жива ни мертва. Дед Трохим вжал голову в плечи, искоса поглядывая на атамана.

– Что там, Иван? – со стоном произнесла супруга. – Не пугай. Скажи.

Иван Михайлович оторвал взгляд, налитый ненавистью, от листка бумаги. Левая рука поднялась до плеча, и пудовый кулак с грохотом опустился на стол.

– Стервец! Своими руками удушу! – выкрикнул атаман, разрывая ворот бешмета.

– Кого, Вань?! – испуганно, со слезами на глазах воскликнула Наталья Акинфеевна.

– Я его породил, я его и пришибу! – в приступе ярости атаман хватил табурет и со всей силы громыхнул им о пол. Табурет развалился на части, разлетевшиеся по хате.

– Ааа… – раздался крик супруги. Она спешно удалилась в другую комнату, упала на колени перед образами и предалась молитве.

– Иван Михайлович, дорогой, дозволь спросить, – дед Трохим немного робко обратился к атаману.

– Что! – почти заорал атаман.

– Не кипятись, мил человек, – более уверенно начал дед Трохим. – Давай помогу разобраться. Ведь злость разум туманит.

– Что?! – вновь переспросил атаман, все еще не осознавая до конца, о чем говорит старик.

– Для початку сядь, – голос деда Трохима приобрел уверенность. Он знал, как в таких ситуациях действовать, чтобы разрядить обстановку.

Атаман на удивление послушался и усадил свое могучее тело на лавку.

– Ну? – Гнев слегка утих, и разум стал просветляться.

– Кто бы это ни был, – дед Трохим огладил бороду. – Микола или Михась, все одно, они тебе Господом данные, так как дети – от Бога подарок. И грех такие слова говорить.

– Да… и… – отмахнулся атаман. – Успокойся ты, дед, со своими нравоучениями.

– Да я-то спокоен, – невозмутимо ответил старик. – Тебе бы успокоиться, атаман.

Иван Михайлович поднялся, вышел в сени, вдохнул полной грудью морозный воздух, войдя вновь в хату, хлебнул холодного квасу и вновь уселся напротив деда Трохима.

– Микола. Заговор против царя устроил. К повешению приговорили, да в последний момент на тюрьму приговор изменили, – с тяжелыми нотками в голосе произнес атаман.

– Боже святый! – сказал дед Трохим, крестясь на образа. – Миколка?!

Атаман качнул головой. Зажал волосы в кулак.

– Не верю, Иван Михайлович! Чтобы Микола, да на такое решился бы! – взволнованно высказался старик. – Да зачем ему такое надо? Да он за царя-батюшку кровь по капле отдаст!

– Не веришь? На, прочти. – Атаман подвинул к деду лист бумаги.

Дед Трохим взялся за чтение, не торопясь прочитывая каждую строчку, будто стараясь найти в них скрытый смысл. Дочитав до конца, он отложил письмо и, глубоко вздохнув, произнес:

– Вот что я тебе скажу, атаман. Письмо составлено грамотно. Но в конце ни даты, ни подписи. Значит, писал аноним, который не хочет быть узнанным. Стало быть, доверия сей писульке быть не должно.

Иван Михайлович приподнял голову. Взял письмо, еще раз перечитал его.

– А ты прав, деда, ой как прав. Ни подписи, ни даты! – лицо атамана просияло, с души отлегло. – Но не все гладко. Что-то с Миколой приключилось недоброе. От него ни слуху ни духу. Зато вот это, – атаман указал пальцем на письмо.

– А ты не журысь, Иван Михайлович, мало ли кто и что напишет. Каждому неизвестному писаке доверять, так и жить не стоит, – дед Трохим с заботливыми нотками в голосе постарался убедить атамана, что это письмо – филькина грамота. – Разобраться трэба.

– Я разберусь! – воскликнул атаман. – Они думают в своей столице, что мы – темнота. Кукиш! – Атаман сделал соответственный жест. – Мы – казаки! Нас на мякине не проведешь!

Из соседней комнаты показалась заплаканная Наталья Акинфеевна.

– Микола наш, Натальюшка, в каталажке. Причины не ясные. Пишут, что на царя покушение готовил. Не верю этому! – Атаман старался говорить успокаивающим голосом, но это слабо действовало на супругу. Родное дитя в опасности. Она это тоже чувствовала на подсознании, на том уровне, на котором могут чувствовать только матери. Не важно, как далеко родное чадо.

Наталья Акинфеевна присела на лавку.

– Что же теперь будет, Иван? Стыд-то какой. Как люди узнают? Как в глаза им смотреть будем?

– Бог не выдаст, свинья не съест! – отозвался супруг. – А ты, дед Трохим, – сказал атаман на прощание, – чтобы никому. Пока все не прояснится.

– Да ты шо, Иван Михайлович, – в сердцах ответил старик, нахлобучивая папаху и выходя на двор. – Шоб мне сказыться.

Атаман был уверен в том, что сказал дед Трохим. Но чувства неспокойные душу бередили.

«Побачим, на чьей стороне правда, аноним из царской канцелярии. Как бы коса на камень не нашла. С казаками шутки шутить хлопотно», – размышлял он, глядя вслед удаляющемуся деду Трохиму. А тот, как бесценную драгоценность прижимая к груди письмо внука за пазухой, уверенными шагами шел к своей хате. И там в тепле еще несколько раз перечитывал эти строчки, вспоминая Василя.

– Бог не выдаст, свинья не съест, унучок, – произнес старик в пустоту комнаты.

Глава 15

Солнечные лучи слепили глаза. Микола щурился, надвигая на брови папаху. Перед ним расстилался, касаясь горизонта бескрайними просторами, степь. Лысоватые, покрытые, словно панцирем, заячьей капустой курганы, как безмолвные стражи, застыли вдали. Суховей, гоняющий по степи волны ковыля, ударял в нос духмяным запахом чабреца и полыни. Где-то за спиной громко заржал жеребец, увлекая табун за собой к водопою.

Откуда-то из безбрежной синевы небес до слуха донесся жалобный клекот орла-подростка. Микола поднял голову вверх, закрывая глаза от солнца. Но вместо солнца на небе ярко светили звезды.

– Звезды – глаза твоих предков. Они следят, как ты защищаешь свой род, – за спиной Миколы раздался до боли знакомый голос. – Мальчик, став воином, не знал страха смерти, ведь, погибнув в бою с врагами своего рода, он попадет в ирий – рай на радость дедов, стало быть и мою.

Над степью, словно песня, полились слова, сложенные в рифмы. Стих сей, написанный дедом Трохимом, Микола помнил хорошо. Как отзвук далекого прошлого, отозвался он в душе.

Вечер спустился над речкою Мартой.

Тихо в станице и скоро уж ночь.

Рядом с кабыцей чай пили со с мятой

Казак и его шестилетняя дочь.

Тихо спросила малая казачка

Батьку родного, на небо глядя:

«Папа, те звезды и Шлях наш Чумачий

Все это Божья, скажи, красота?»

Батька прижал к себе нежно дочурку,

Коснулся губами пшеничных волос,

Накинул на плечи Марусеньки бурку

И, чаю глотнув, тихо так произнес:

«Все эти звезды – глаза твоих предков.

Смотрят с высоких небес на тебя.

Как ты растешь, моя милая детка,

Как уважаешь ты мать и отца.

С кем на пути своем жизненном ходишь.

Чтишь ли традиции, веру дедов.

Чем свою чистую душу наполнишь.

Сколько оставишь ты четких следов.

Каждый поступок твой предки оценят.

Был он хорошим иль все же плохим.

Спросят с тебя и по делу отменят,

Когда час пробьет и отправишься к ним.

Все мы к небесным станицам уходим.

К предкам своим, ведь так было всегда.

Путь по Чумачьему Шляху находим.

Звезда загорится – то наша душа».

Глазки закрыла казачка малая,

Тихо уснула под буркой отца.

Сверху с улыбкой за ней наблюдали

Яркие звездочки – предков глаза.

– Дед Трохим?! – Микола обернулся. Никого. Лишь ярко горит костер, освещая бликами табун коней, бредущий средь ковыля. – Ты где?

– Здесь я, касатик. Здесь. Где ж мне еще быть-то?! – Меж лошадиных крупов показалась знакомая фигура старика. На деде белая исподняя рубаха и шаровары. Лица не разобрать, расплывчато все, но голос его. Густой, с легкой хрипотцой.

– Сидай, Миколка, к костру-то. Сидай, не лякайся, – голос деда Трохима звучал ласково, как в далеком Миколкином детстве, когда они с дедом ходили на Марту уток бить по осени. – Сидай, хлопец, да старика послухай. Чуешь, шо кажу? Сохранилось предание от дедов наших о предках казаков, вставших на пути Чингисхана: двадцать тысяч его воинов наткнулись в междуречье Волги и Дона на неведомый народ – их воины шли в бой на конях, обнаженные до пояса, с двумя мечами в руках, многие в бою сражались стоя на коне, могли на лету поймать пущенную в них стрелу у груди или уклониться. Монголов они всех вырубили, а Чингисхан обошел это место стороной, назвав его проклятым.

Но и много было пролито казачьей крови, по всей степи раньше стояли курганы – братские могилы, но время сравняло их с землей. В казачьих поверьях степную ковыль – траву считают травой мертвых, растущей на костях наших предков – казаков. Поэтому казаки никогда не рвут ковыль и не вносят его в дом.

– Ты к чему это, дидо?! – спрашивает Микола. Глядь, а степь вновь заливает солнечными лучами, и по всей степи меж ковыльного моря цветки лазоревые, будто капли кровяные. Холодок пробежал по спине Миколы. На деда глядит, а его след простыл. И вновь громко заржал конь и в сторону шарахнулся. Из-за кургана тень метнулась и прямиком к Миколе, прыжками. Зубы белые, оскалом острым, четыре лапы и хвост. «Волк», – мелькнуло в голове. Поднялся было бежать, но волк вдруг голосом человеческим, на деда Трохима похожим, заговорил:

– Не пужайся, хлопчику. Я это. Только обличие иное принял. Все мы рано или поздно обличие меняем. – Волк щелкнул громко зубами. Микола зажмурился, из поднебесья донесся крик орла, будто плач, знакомое «киииууу, киииууу». Микола снова открыл глаза. Что за грэць?! Дед Трохим вместо волка.

– Да как так… – не договорил Микола.

– Есть еще одно поверье о лазоревом цветке, – дед Трохим поднял указательный палец правой руки, мол, слухай, Микола, и запоминай. – Дикий степной красный тюльпан, распускающийся на короткое время в весенней степи. Не алые головки тюльпанов колышет ветер – это души казаков, погибших в боях, походах на чужбине, распускаются на несколько дней в родной стороне, поэтому цветок лазоревый похож цветом на кровь, пролитую казаками. И сейчас, весной, в нераспаханной степи цветут тюльпаны, потому и называют казаки степь лазоревой, и исстари не рвут в степи цветок лазоревый.

Дед Трохим вдруг разразился беззвучным смехом. Микола мотнул головой, будто стряхивая с себя пыль после долгого пути. Смотрит и глазам не верит. Вместо старика опять волчара. Матерый. Бросился было бежать, да споткнулся и прямиком в ковыль, распластался и несколько цветков лазоревых под себя подмял.

Дыхание зверя почувствовал. Горячее, в самое ухо. Голосом человеческим молвит:

– Что, казак? Отбегался? Волюшку всласть потискал. Теперича не скоро с ней встренешься, – голос перешел на смех, больше похожий на крик морских птиц.

Микола приподнялся, но опять без сил упал в ковыль. «Отбегалсяяя! Ха-ха-хахахааа…!»

Билый вздрогнул. Открыл глаза и рывком вскочил с деревянных нар, не осознавая до конца, во сне ему это причудилось или же наяву. За окошком его камеры громко кричали чайки, не поделив, видимо, мелкую рыбешку, которой их время от времени потчевали охранники, чтобы хоть чем-то отвлечь себя от рутинной охранной службы.

– Приснится же такое, – Микола постепенно вернулся в реальность. Поежился, растирая затекшее тело руками. Стены форта были достаточной толщины, чтобы выдержать разрывы пушечных ядер, но суровые холодные ветра и морская сырость выхолаживали каменные стены напрочь. Билый оперся руками о нары и сделал несколько отжиманий. С десяток раз присел, разминая суставы ног, и в заключение, насколько это позволяли размеры камеры, быстро переставляя ноги, пробежался по периметру. Камера, размером примерно два на три метра, имела форму трапеции с закругленными наружными углами. Деревянные нары примыкали к внутренней стене. Для отправления естественных потребностей в углу стояла специальная металлическая емкость, которую заключенные выносили за собой сами, когда их выводили на прогулку. Вентиляция в камере не была предусмотрена, соответственно и воздух был пропитан далеко не ароматами. Окошко, в которое не поместилась бы и голова подростка, было расположено почти под потолком и выходило на наружную стену. Это давало Миколе возможность иметь хоть какую-то связь с миром.

Сон не выходил из головы. Билый задумался. Мысли путались. Логическая цепочка не выстраивалась. То ли холод, то ли долгое заточение в этих стенах накладывали негативный отпечаток на способность мыслить.

Послышался скрежет проворачиваемого в замочной скважине ключа. Билый вздрогнул и тут же усмехнулся сам над собой. «Полноте, господин подъесаул, вы ли это?! Тот, которого боялись самые отъявленные черкесские варнаки, вздрагивает от лязга тюремных засовов?!»

Тяжелая дверь со скрежетом отворилась, и на пороге возник охранник. Один из двух, с которыми у Миколы сложились более-менее добрые отношения, насколько это возможно между заключенным и охранником. И среди охранников попадаются люди, для которых человечность не пустой звук. Сегодня дежурил тот, что постарше. На вид ему было лет сорок пять – пятьдесят. А сколько точно, Микола не спрашивал. К чему? Человеческие отношения не меряются возрастом. В них заложено нечто иное, что каждому дано свыше при рождении, но не каждый может это сохранить на всю отведенную ему так же свыше жизнь.

– Доброго здравия, Николай Иванович, – произнес охранник. – Извольте, стало быть, на прогулку. И емкость вынести следует.

– Здравствуй, братец, – приветствовал его Билый. – Вынесем, порядок знаем. Да и попробуй, не вынеси ее. Угореть можно.

Билый грустно улыбнулся. Охранник пожал плечами и закашлялся.

– Что, братец, чахотка одолела? – заботливо поинтересовался казак.

– Будь она неладна, стерва, – выругался охранник, вставляя слова между приступами кашля.

– Эх, мил человек, тебе бы в наши края, к горам поближе. Там солнце, кумыс опять же, барашки жирные, – Микола с удовольствием произнес эту фразу, словно сам должен был оказаться в родных местах через пару дней.

– Да куды мне в горы-то?! Хто пустить-то?! Да и на какие такие шишы?! – пожалился охранник. – Жалованье у нас не богато. А… все одно помирать.

Билый жалел этого немолодого уже человека. Жалел так, как может жалеть христианин. Как и Господь заповедал возлюбить ближнего своего. Без пощады относившийся к врагам веры и родной земли казак всегда был готов прийти на помощь немощным.

– Ладно, братец, не журысь, – подбодрил Микола охранника, выходя с ведром из камеры. – Живы будем, не помрем.

Охранник молча пропустил заключенного и не стал запирать дверь камеры. «Пусть проветрится».

– А что, братец, число сегодня какое?! – Билый шел не торопясь, чтобы у охранника от быстрой ходьбы не случился новый приступ кашля.

– Так, почитай, последняя неделя поста пошла. Декабрь, двадцать первое число, так вот.

– Да что ты?! – удивился Микола – Так долго уже сижу?

Охранник вновь зашелся в чахоточном кашле. На этот раз приступ закончился быстро.

– Ооо, Николай Иванович, дорогой, сидеть еще не пересидеть. Уж больно статейка у вас примечательная. По такой скоро не выпускають, оттого как считаетесь элементом для государя, стало быть и для империи, дюже опасным. Да и начальник тюрьмы больно старательный. Все выслуживается в надежде, что в столичное управление переведут. А по мне, так здесь хоть и не хоромы, но все же подальше от высокого начальства. Спокойнее, стало быть.

– Это ты прав, братец, – бывший подъесаул невесело усмехнулся. – Спокойнее некуда. Тишина да благодать.

Поднявшись по бетонной лестнице, Билый и его сопровождающий оказались на площадке третьего уровня. С нее был выход на крышу форта. Сам форт имел почти округлую форму с тремя главными ярусами. На всех трех ярусах расположены коридоры и камеры. Всего камер было шестьдесят. Над последним уровнем располагалась небольшая башня, служившая обзорным пунктом, с которого обычно и наблюдали охранники за прогуливающимися заключенными. Их, в целях безопасности, не выводили на прогулку более пяти.

– Ведерко-то опустошите, – охранник указал на большую приемную емкость, куда собирались нечистоты.

– Спасибо, братец, – отозвался Билый. – Не впервой.

– Так я это… – охранник сконфузился слегка. – Для порядку.

Он открыл дверь, ведущую с третьего уровня на крышу. Леденящий ветер ворвался через открытую дверь в тюремный коридор и ударил бодрящей свежестью в лицо Миколе. Дыхание от холода перехватило, но было приятно вдохнуть чистый, морозный воздух. Казак закрыл глаза и расставил руки в стороны, будто обнимая поток воздуха. Охранник усмехнулся в бороду. Невольно залюбовался этой сценой. Холодный декабрьский ветер, сдобренный морской сыростью, от которого укутаться бы в полушубок и малахай на голову нахлобучить по самые уши, а тут этот арестант будто и не чувствует обжигающего холодного дыхания погоды, даже наоборот – рад-радешенек такой стихии.

– Николай Иванович, может, ну его, – в голосе у охранника проскользнули просящие нотки. – Сегодня во внутреннем дворе прогуляетесь?

Микола хотел было возразить, но вспомнил о недуге охранника и, соглашаясь, произнес:

– Что-то и вправду ветрено. Веди во внутренний двор.

– Вот и ладненько. Вот и слава Богу, – обрадованно произнес охранник. – Так оно лучше будет.

Воодушевленный тем, что не нужно будет стоять на крыше, подставляясь ледяному ветру, охранник, нарушая устав, поинтересовался:

– Николай Иванович, вы, чай, из казачьего сословия-то будете? А что у вас на гулянках-то поют-танцуют? У нас знамо дело – барыню выводят. А у казаков как же?

– Ну, во-первых, – Билый произнес это довольно серьезным голосом, – ты, братец, усвой раз и навсегда, что казаки – это не сословие, а народ. И, как у любого народа, у нас свои традиции имеются. Песни, танцы, история, в века уходящая.

Охранник слушал казака. По всему было видно, что разговор для него не праздный, интерес вызывающий особливо. Микола, видя это, с удовольствием продолжил:

– Танец наш называется казачья лезгинка и является песенным и танцевальным жанром среди казаков, проживающих вдоль Кавказской линии. Причем потомки хоперских казаков, переселившихся на Кавказ в конце семнадцатого – начале восемнадцатого века, и потомки гребенских казаков считали лезгинку своим танцем. Они её ниоткуда и ни от кого не перенимали. Этому можно найти подтверждение в текстах песен, ведь лезгинку танцевали не только под аккомпанемент барабана, но и под хоровое исполнение, а чаще всего совмещая и то и другое. «Грушица» является лезгинкой, исполняющейся на Троицу, а лезгинка «Не по морю плыла лебедь» – старинной балладой, текст песни встречался и в других местах проживания казаков.

– Ишь ты, – причмокивая, произнес охранник. – Народ, песни, танцы свои. А как насчет землицы-то? Ведь каждый народец-то своей землицей владеет. Ежели вы, казаки, народ, то, стало быть, и земля у вас своя должна быть. Правильно?

– Правильно мыслишь, братец, – Микола, соскучившийся по разговорам и видя интерес собеседника, дал волю словам. – Слышал что-нибудь о Кубани, к примеру, Тереке?

– Ну, малость слышал. Не совсем неуч-то. Про Дон еще слыхал. Говорят, дюже лютые люди там проживают.

– Так вот, мил человек, родная земля для казака – это не только Дон, Кубань и Терек, это и земля того хутора или станицы, где он появился на свет. Как правило, во время проводов молодого казака на службу мать передавала ему узелок или ладанку с родной землей, которая, по приметам, должна сберечь воина в бою, а если уж и суждено погибнуть на чужбине, то земля родины будет сопровождать его в мир иной. Родную юртовую землю казак должен был свято чтить и оберегать.

Микола сделал паузу. Задумался. Вспомнил матушку, Наталью Акинфеевну, жену Марфу.

– Так ежели на то пошло, – разговорился охранник. – То и традиции у вас-то имеются?

Билый, пребывая в мыслях о своих родных, не услышал вопроса.

– Николай Иванович? – охранник слегка коснулся руки казака.

– Что? – Билый словно очнулся ото сна.

– Я говорю, традиции у вас какие имеются? – повторил вопрос охранник.

– А, традиции, – Билый сделал паузу. Разговор терял для него интерес. Мысли о матери и супруге овладевали им. – Да много есть традиций. Мы ж живем на линии Кавказа. Соседствуем с горскими народами. С одними воюем, усмиряем. С другими дружбу водим, куначество. Традиции друг у друга перенимаем. К примеру, в древности у горских племен на свадьбу было принято раздавать мясо, завернутое в лепешки. Когда гостей собиралось больше, чем хозяева могли угостить, близким родственникам и друзьям, кого они считали своими, своей семьей, они давали пустые завернутые лепешки без мяса, те их ели, не подавая виду, что они пустые. Однажды на одной свадьбе мясо закончилось, и хозяин по традиции подал пустую лепешку одному человеку, которого считал своим близким. Тот развернул и принялся при всех кричать, что его лепешка оказалась без мяса. Хозяин ответил ему: «Прости, виноват перед тобой, что посчитал тебя своим». Так вот, к чему я это сказал, эта древняя история очень похожа на отношения человека с Богом. Человек приходит в церковь с твердым убеждением получить какие-то конкретные дары и блага от Христа, чтобы не страдать, не болеть, во всем успевать, еще при этом всех любить, забывая о том, что Христова любовь страдающая. А Господь слушает человека и говорит: «Хорошо, друг! Чашу Мою будешь пить? Крещением, которым Я крещусь, будешь ли креститься?» А человек в ответ: «Да-да, буду, давай скорее!» А потом разворачивает лепешку и говорит: «Что такое? А почему в лепешке нет мяса?»

Билого потянуло на серьезные темы. Он знал особенность своего характера. Зацепили его за живое, и всколыхнулась рана душевная. Перед глазами стояли и мать, и супруга Марфа. Как им сказать о случившемся? Как пятно с себя смыть, хоть и невиновен?

– Веди в камеру, – сказал он сухо охраннику.

– Да как же это?! – удивился тот с надеждой на продолжение разговора. – Еще бы погуляли, Николай Иванович.

– Погулял, досыть. На всю жизнь не нагуляешься.

В Билом вновь ожил дух охотника, пластуна, дух грозного воина, способного при необходимости сокрушать видимых врагов и невидимых.

Он посмотрел своим орлиным взглядом на охранника. Во всем его взгляде читалось: «Я – казак, впитавший с молоком матери дух свободы, а ты – холоп, не имеющий возможности без барина и шаг сделать!»

Охранник от такого взгляда вжал голову в плечи и смотрел на казака исподлобья. Микола понял, что перестарался. На губах появилась улыбка.

– Веди уже. Устал я. Прилечь хочу.

– Оно-то и ладно, – отозвался охранник. – Отдыхать-то оно завсегда хорошо. Извольте.

Охранник поднялся и для порядку взял ружье наизготовку. Билый уверенным шагом направился к двери, открывающей вход в коридор, где находилась его, как он сам называл, келья. Настроение было испорчено. Мысли о родных не покидали его. Чтобы как-то отвлечься, он затянул старинную казачью песню:

Гей була в мене коняка

Тай коняка розбишака.

Була шабля ще й рушниця

Ще й дівчина чарівниця.

Голос зычно отозвался эхом в тюремном коридоре.

– Николай Иванович, умоляю, тише, – взмолился охранник. – Не дай Бог, начальник услышит, не сносить головы ни мне ни вам.

Билый усмехнулся, но прислушался к словам охранника, продолжив петь более тихим голосом:

Ту коняку турки вбили,

Ляхи шаблю пощербили

І рушниця поламалась

І дівчина відцуралась.

За буджацькими степами

Їдуть наші з бунчуками,

А я з плугом і з косою

Понад нивою сухою.

Гей гей-гей, мій чорний воле,

Степ широкий стерня коле

Вітер віє повіває,

Казаночок закипає.

Вот и камера. Билый прошел внутрь, и дверь за ним затворилась. Охранник еще постоял, слушая песню казака, которая звучала через массивную железную дверь еле слышно.

Гей, хто в полі, озовися,

Гей хто в лісі одкликнися!

Йдіть до мене вечеряти,

Серце моє звеселяти.

Зук луна, за лугом гине,

Казаночок стигне стигне.

Вітер віє повіває,

Казаночок застигає.

– Как вы там, мои родные?! – произнес Микола вслух. – Ждете ли? Знаете ли? Господи, помоги.

За окошком кричали чайки, дерущиеся за кусочки рыбы. Порывы холодного ветра поднимали с поверхности моря волны и разбивали их о толстые бетонные стены форта в мириады брызг.

– Солнце, тепло, ковыль, кумыс… – как молитву, шептал Микола Билый, проваливаясь в тяжелый, окутанный холодом сон.

Глава 16

Охранник еще долго стоял у двери камеры, вслушиваясь в едва различимые из-за толщины стен слова старинной казачьей песни.

«А ведь и впрямь диковинный народец эти казаки, – рассуждал старик. – Тюрьма, холод, крысы. А ему хоть бы хны. Поет себе да разговоры разговаривает. Не чета ему тот, другой, с которым его привезли. Говорят, что графьевского роду, а духа в нем нет. Этот, вона, молодцом держится, а графа что в колодец опустили. Мокрая курица, да и все. Такие долго не протягивают в этих стенах».

– Тьфу ты, собаки тебя задери, испужал, – раздалось гулким эхом в тюремном коридоре. – Федотыч, ты совсем на старости лет с ума выжил?! Из охранников в сыскные псы подался, что ль?!

Из темноты показалась фигура другого охранника, принимавшего несколько месяцев назад прибывших по этапу Билого и Суздалева.

– Ты чаго ухом к двери прирос-то?! Через такую толщу разве что услышишь?!

– Да тихо ты, растрезвонил, пустомеля, – отмахнулся Федотыч. – Человек песню поет, понимаешь, душевно. А этот лезет: чаго, чаго.

– Вот те раз. Это ты о сидельце этом, которого недавно прогуливал?

– Сиделец, – передразнил старый охранник. – А сидельцы что, не люди, что ль?! Чай, и душа не черствая, и сердце имеется, как у тебя или у меня. С одного теста сделаны. От Бога.

– Да ты никак заботу о нем проявляешь?! – не унимался молодой охранник. – Ох гляди, старик. Дойдет до начальства, не посмотрят, что ты бородой сед. Самому бы не очутиться рядом на нарах-то!

– Ты, Степка, бреши, да не забрехивайся, – негодовал Федотыч. – Я исправно службу несу. Комар носа не подточит.

– Так это… Бабка, как говорится, надвое сказала… – пытался подковырнуть старшего сослуживца моложавый охранник, но Федотыч, терпение которого достигло предела, не дал ему договорить. Недолго думая влепил такую оплеуху, что фуражка слетела с головы.

– Ты, шельма, сиську мамкину еще сосал, когда я уже верой и правдой служил его величеству!

В глазах у старика появились слезы. Его сослуживец, видимо, осознал, что палку перегнул крепко, и виновато уставился на Федотыча.

– Подыми обмундированию с пола, – голос старика звучал уже более мягко. – Казенная. В следующий раз услышу что-то подобное – взгрею так, что родня не узнает.

– Да, понял я, понял. – Степка нахлобучил на голову фуражку. – Че руки-то распускать! Я твоему подопечному весть хорошую нес, обрадовать хотел.

– Хотел, так обрадуй. Человек он хороший. Вона, песней душу развернул. Из казаков. Традиции опять же. Хистория.

– Ой, гляди, Федотыч, с политикой свяжесся, гиблое дело выйдет. По камерам у нас сколько таких хороших сидит?!

– Ты опять?! – повысил голос Федотыч. – Щас в харю дам за язык твой.

– Дык я это, тогось, для порядку.

– В голове порядок должон быть. Тады и языку дела не будет, – старик поднял указательный палец. – Во.

Выждав паузу, Федотыч сказал:

– Так что за новость-то?

– Велено лично донести до адресату, – по-деловому ответил сослуживец. – Прошение его начальство удовлетворить решило.

– Тааак, – протянул Федотыч. – А ну-ка, говори, что там за секреты да новости.

– Тока никому. И то из-за уважения к тебе и к твоим годам, – с заговорщическими нотками в голосе ответил Степка. – Казак энтот к начальству нашему просьбу слал, чтобы с тем, другим, с которым их вместе пригнали к нам, прогулку разрешили. Мол, так и сяк, служили с ним в одном полку, турку били, кашу с одного котла ели. Несколько раз посылал просьбу-то. А ты сам знаешь, если начальство упрется, то хоть с пушки стреляй. А тут вдруг удовлетворена-то просьба сидельца энтого. Вроде как щедрый подарок к Рождеству Христову.

– Ну ты и балоболка, Степка, – Федотыч усмехнулся. – Что та баба на базаре. Из мухи слона слепил. Новость твоя яйца выеденного не стоит. А раздул да представил, как тайну государственную. Хотя в ихнем положении-то и така новость – праздник. Щас отворю двери-то, и донесешь.

С этими словами старик провернул ключи в замочной скважине и с небольшим усилием открыл двери камеры.

– Заключенный Билый, – в тревожный сон Миколы ворвался окрик охранника.

– Да погоди ты, – вторил ему другой голос, более густой, принадлежащий человеку в возрасте. – Не видишь, спит человек.

– Ну, ты, Федотыч, и добрая душа, – раздался вновь первый голос. – Всех жалеешь. И мыша серого, и сидельцев. А они элемент есть для ампиратора опасный и к тому от греха подальше изолированный. Заключенный Билый!

– Ну я заключенный Билый, – отозвался Микола недовольным, заспанным голосом. Он только что провалился в сон, и его вырвали из него.

– Вам велено сообщить, что прошение удовлетворено. Вам дозволена прогулка с заключенным Суздалевым. Завтра, до обеда. – Степка всем видом старался показать, что он владеет ситуацией, и придавал каждому выговариваемому слову такой значимости, будто говорил от имени государя.

– Благодарю, – сухо отозвался Микола, не подымаясь с нар. Старался виду не показать, а в душе разгорался огонек радости. «Слава Богу! Завтра увижусь с Ваней!»

Двери вновь затворились, и Билого обняла холодная темнота камеры. Он повернулся на бок и через мгновение уснул. Впервые за последние полгода он спал тихо и безмятежно. Без снов и кошмаров.

А граф Суздалев не спал. Сон не шел. Граф дремал несколько минут и просыпался от любого шороха. Долго таращился в темноту, обливаясь холодным потом. Прислушивался. Всё Ване казалось, что медики в странных костюмах с птичьими головами пришли за ним. Скрипит кожа балахонов, сверкают линзы в масках, склоняются над ними фигуры. Дышат шумно, шепчут:

– Пора.

– Твоя невеста – чума.

– Твоя очередь! Иди к алтарю! Иди к нам!

– Нет! Нет! – Иван стряхивает с себя остатки дремы и в страхе смотрит по углам, где могли спрятаться тени, съедающие рассудок.

Граф садится на узком топчане, подтягивает колени к подбородку и начинает мелко подрагивать от озноба. Губы его трясутся, бормоча слова молитвы. С последним словом он прикрывает глаза, а когда уже открывает – тени окончательно теряют материальность и черными волнами уходят в стены.

– Господи, – негромко стонет граф. – Я же схожу с ума.

Никто не торопился его выкупить. Не было и помилования. Время застыло. Дни стерлись. И тогда вера ушла. Растворилась, как последний поцелуй Лизоньки.

– Где же ты, маменька, – шептал Суздалев сухими треснутыми губами. – Поторопись! – Он не понимал, почему она не заложит имение под Воронежем, не напряжет все отцовские связи и не вытащит его скорее из этого каменного мешка. Ведь если Лизонька молода, красива и ветрена и наверняка уже забыла о нем, то старая графиня – мать. А те своих сыновей не забывают. Как бы честь отпрыска ни была запятнана.

Тени снова стали сгущаться в дальнем углу, преобразовываясь в зловещую фигуру медика смерти. Иван замер, переставая дрожать, приподнял голову, выжидая.

– Готов?

– Прочь! Пошел прочь! – больше всего граф боялся так сгинуть. Превратиться из доблестного офицера в подопытного. – Убирайся прочь!

– Тихо, тихо, ваше сиятельство.

– Что? – граф Суздалев вздрогнул, дернулся назад, так что голова ударилась о стену. Хоть бы какой ответный звук! Только череп треснул.

В камере стоял охранник коридора.

– Ты живой? – прошептал Ваня.

– Живой, живой. Письмо вам, барин, доставил. Читайте быстро, жечь буду сразу.

– Письмо? Мне?

– Вам, ваше сиятельство. Истинно вам. Сейчас огня добудем. – Охранник всучил графу тонкий треугольник, и от бумаги знакомо пахнуло духами. Суздалев не удержался и поднес послание к носу, шумно вдыхая в себя аромат. Коридорный тихо засмеялся.

– Да полно вам, ваше сиятельство. Читайте уже! – проговорил он, поднося огарок свечи к лицу графу.

– Сейчас. – Пальцы не слушались и не могли развернуть лист бумаги.

– Ну что с вами, любезными, форт делает, – сокрушенно качал головой охранник. – Людьми же приходите.

Строки прыгали перед глазами. «Любимый мой Ванечка, – надзиратель тут же начал жечь письмо сверху. Буквы поползли, стираясь в черной копоти. Иван заторопился. Письмо занималось огнем. – Если ты читаешь эти строки, то будь готов совершить немыслимое. Потому что ждать больше нечего. В указанное время следуй за этим человеком и выполняй все, что он говорит. А там как Бог даст. Верю, что все будет хорошо. Аляска ждет нас!»

Граф вскрикнул, выронив из рук объятый пламенем листок. Охранник покачал головой, поднял остаток бумаги, дал догореть. Выбросил пепел в железную урну. Приложил палец к губам и растворился, бесшумно закрывая за собой дверь.

Суздалев задрожал. На висках выступила холодная испарина.

– Побег, – прошептал он. Самое худший вариант начинал четко вырисовываться из ситуации.

– Выходь! – раздался голос охранника. Лицо его Миколе не было знакомым. За то время, что он провел в форте, Билый узнавал многих охранников, по походке, по покашливанию, по сопению, но этого видел в первый раз.

Микола сделал несколько шагов в направлении двери.

– Руки за спину, – уверенным голосом приказал охранник. – Не балуй!

Так они и шли: заключенный казак и стерегущий его охранник. Шли до боли знакомым Миколе путем. Через длинный тюремный коридор, в другой конец форта. Спустились по каменной лестнице на нижний уровень и уже оттуда поднялись на самую крышу форта.

– Стоять. Лицом к стене, – голос охранника звучал как щелканье батога.

«Знает свою работу, пес цепной», – отметил про себя Билый.

Охранник провернул ключ в очередной двери, и они с заключенным оказались на самом верхнем уровне форта. На удивление было тихо. Микола зажмурился от дневного света, которого так не хватало в полутемной камере. Холодное декабрьское солнце тусклыми лучами светило с небосвода. Где-то вдали, у самого горизонта проплывал корабль. Чайки кружились над головой в ожидании чего-нибудь съестного. Метрах в двадцати стояли две фигуры. Казак присмотрелся. Обе фигуры были ему знакомы. Первая принадлежала охраннику-старику, с которым Микола частенько вел разговоры на прогулках. Вторую Билый бы не спутал ни с кем. Сердце радостно забилось. «Ваня!» Дни и месяцы в одиночной камере, редкие прогулки в обществе лишь охранника накладывали свой отпечаток на внутренний мир Билого. Он становился замкнутым, часто, из-за недостатка общения, говорил сам с собой. Но при виде боевого товарища, с которым был съеден не один пуд соли, в казаке вновь оживал дух авантюризма, возвращая ему самого себя, прежнего.

– У вас десять минут, – от голоса охранника повеяло ледяным холодом.

«Да к черту всех вас и эти десять минут», – мысленно выругался Микола и в тот же момент, ускорив шаг, направился к стоящему рядом с другим надзирателем Суздалеву.

Тот тоже заметил Миколу и бросился ему навстречу. Поравнявшись, боевые друзья обнялись. Несколько минут сжимали друг друга в крепких объятиях.

– Здорово, односум! – радостно выкрикнул Билый. – Слава Богу, свиделись. Осунулся, похудел. Стал похож на бродяжку.

– Здорово, чертяка! – приветствовал казака Суздалев. – И я рад тебя видеть! На себя посмотри. Калика перехожая.

Оба рассмеялись довольно громко, хлопая друг друга по плечам.

– Разойтись! – тут же раздался окрик охранника. – Не приближаться друг к другу на вытянутую руку!

Микола с Ваней нехотя разомкнули объятия. Посмотрели в глаза друг другу.

– Слушай, Ваня, и не перебивай, – так, чтобы не слышал охранник, произнес Билый. – У нас на все про все десять минут. А то и того меньше. Я, пока гулял, все примечал и выводы делал. Форт этот не такой уж и неприступный. Видишь вот ту башенку, где сидят два охранника? – Билый скосил глаза в сторону смотровой башни. Суздалев постарался, не привлекая внимания, посмотреть в ту сторону, куда указал друг. – Видишь, что северная сторона башенки глухая? Видимо, из-за частых ветров северную ее часть заложили камнем. Так вот, если в темноте выйти на крышу и проползти к северной стороне этой башенки, то можно попытаться незаметно прыгнуть в море. Я рассчитал. Глубина в том месте приличная, да и подводных камней, как с других сторон, не должно быть.

– Микола! Ты тоже получил письмо от Лизоньки?! – выслушав односума, выпалил с жаром Ваня. – Неужто о побеге мысли?

– Тсс. Тихо! – Микола негромко цыкнул. – Не получал я никакого письма! О чем ты, друже? Сказал, что думаю и вижу! Или ты собрался навечно поселиться в этих нумерах?!

– Но подождите! Какой побег? Меня, точнее нас, вытащат рано или поздно отсюда. Выкупят, – негромко произнес Суздалев. – Вот посмотришь! Надо только немного еще продержаться! И не даться в лапы медикам! – На графа было жалко смотреть. От прежнего боевого офицера остался лишь мундир, да и тот приходил постепенно в негодность.

– Ваня, – прошептал Билый, досадливо прикрывая глаза.

– А что такого? Или помилуют! Вот посмотришь! Разберутся и помилуют! – шепот графа был горяч, а глаза безумны.

– Кто вытащит, Ваня?! Очнись! – Билый слегка повысил голос. – Выкуп возможен был бы лишь в столичной тюрьме. Здесь совсем иной расклад. Или ты еще не понял, кто есть начальник сей гостиницы?

– Нет. Нет! – Голос графа звучал слабо. – Это опасно. Можно погибнуть. Ледяная вода! Куда ты в ней поплывешь?! Надо ждать! Все образуется! Вот посмотришь! Маменька заложит имение под Воронежем, и мы будем спасены. Но не побег. Нет! Ни в коем случае! Мы же офицеры.

– Мы были ими. – Билый снисходительно смотрел на своего боевого товарища. – Суздалев, ты ли это?! Что стало с тобой? Где тот молодец-офицер, которого боялись враги?! Ты не хочешь даже рискнуть? – Казак негодовал. – Встряхнись. Воспрянь духом!

– Это безумие! Мы же утонем! Как ты не понимаешь?

– Пускай так, – казак тяжело взглянул из-подо лба на графа. – Но здесь нам жизни нет. А там хоть глоток свободы.

– Вот и Лизонька в письме…

– Что за письмо? – Билый не договорил. Охранник, заметив оживленный разговор заключенных, резко окрикнул их:

– Прогулка закончена! По камерам!

Микола посмотрел на своего друга. Тот стоял, понурив голову, то ли от стыда за сказанное, то ли действительно, некогда сильный духом, он сдался и вверил себя незавидной для него судьбе. «Во что ты веришь?! На что надеешься?!»

Подошедший охранник слегка подтолкнул казака прикладом ружья:

– Вперед. Прогулка окончена.

Микола еще раз взглянул на друга, улыбнулся искоса и проследовал, сопровождаемый охранником. Ночь он провел в догадках и размышлениях. О жизни, о дружбе, о чести. И лишь под утро, уставший от раздумий, уснул.

Глава 17

Иван чувствовал, что момент побега близок. Каждую ночь он думал, что она та «самая». Мгновенно просыпался от каждого шороха. Сторожил минуты. Боялся быть не готовым. Он же не должен подвести никого! «Лизонька-то молодец какая! И казака упредила! Видать, всё рассчитала! Моя баронесса, хоть бы мизинчик поцеловать!»

– А Мыкола-то молодец, дурачком так искренне прикидывался: «Какое письмо?» Какое письмо! Как сыграл! Талантище, – еле слышно шептал в темноту граф, таращась с подозрением на углы, разговаривая с только ему виденными собеседниками: чертенком и пауком мохнатым. Кляксами они прятались у потолка. Перетекали от стены на стену. Заворачивались юлами в трещинки и выбоины, как только по коридору раздавалось шарканье ног надзирателя. Именно по ним граф узнавал о приближении опасности. И вовремя мог замолчать. Своенравные соседи никогда не подводили.

Бесеныш часто кривлял рожи да чесал коричневое пузо, махая иногда невпопад тощим хвостом, прислушивался, скалясь, к человеческому бреду. Пукал он знатно. Вонь в камере стояла омерзительная. Изводил, сволочь. Забавлялся. Не только слезы, но и душу выворачивал. Паук никогда не слушал, вечно полз и крался к изголовью. Все норовил на шею мохнатые лапы наложить. Да только отмахивался от него Суздалев, уворачивался в самый последний момент. Стряхивал на пол, с тоской смотря, как животина бежит стремительно в спасительный темный угол. Привык к своим сокамерникам. Знал повадки каждого наперед.

– Ясно какое, Микола. Письмо о свободе. Свобода! Аляска! Но ты успокойся, Николай Иванович, – обращался Суздалев уже к новому воображаемому собеседнику. – Здесь есть тонкость одна. Заковыка! Ну, ты понимаешь, друг любезный, может, побега-то и не будет. Ты не горячись! Ты рассуждай! И пойми! Скорее всего, не будет. Может, грамота какая. А что? Лиза всё может. Грамоту такую проще купить, чем форт.

Тревожный сон стал настолько кратким, что напоминал миг. Закрыл глаза. Открыл. Стряхнул паука с лица. Быстро осмотрел камеру. Всё на месте. Дальше ждать дня, а затем и следующей ночи.

До последнего граф надеялся на рождественское волшебство. Тлел надеждой на помилование. Просил у Господа.

А ночью в сон тревожный провалился, и сразу чужая рука на плечо легла. Сжала тихонько. Потрясла. Замычал спросонья, отмахиваясь еще и от паука вредного и приставучего.

– Тише, барин. Не ерепенься.

– Что там, Егорыч? Что возитесь?!

– Да он головой, кажись, тронулся! Мычит! И глазами красными зыркает!

– Барин?! – из темноты выступила вторая фигура. – Не время баловать! Слышишь?!

Щеки ожгло. С глаз словно пелена сошла. Граф резко сел в постели, враждебно смотря на вошедших. Сутулые фигуры солдат инстинктивно отшатнулись. Суздалев трезвел сознанием.

– Забью! Холопы. – Иван негодовал. – На кого руку подняли?!

– Но-но, ваше сиятельство. Вы свои барские привычки сейчас здесь оставьте и давайте-ка поторапливайтесь. Время!

– Какое время? – спросил Иван, сдуваясь.

– Условленное. Какое еще? Сапожки-то вот так наденем. И давайте на голову беретик натянем, чтоб не надуло. Молодец. Тише теперь, барин. Следуй всегда за нами. И ходу! Должны успеть!

Суздалев кивал, машинально подчиняясь, то ноги подставляя, то голову, а сам изредка в угол косился. Все ждал бесеныша напоследок. А чертяка так и не появился. Выходкой своей сея в душу неясную тревогу.

– Давай, давай, барин. Поспешай! – В спину требовательно подтолкнули. Иван вжал голову в плечи, и три тени заскользили по коридору. Перед ними бесшумно, как по волшебству, открывались двери и решетки. Надзиратели прятались в тени, не выказывая своего присутствия и давая проход.

Пот градом скатывался из-под арестантской бескозырки. Граф было замешкался немного, сбился с ритма, пытаясь утереться, но тут же получил неласковый удар по спине.

– И вздумать забудь. Нет времени останавливаться! На каторгу все пойдем. Торопись, ваше сиятельство, – тревожно шептал уверенный голос, обдавая амбре чеснока, лука и ржавой дешевой селедки. – Скоро, барин, все закончится. Задышишь свободой полной грудью!

– Егорыч! Замолкни! Беду накличешь!

Сердце Ивана бешено заколотилось. Словно сработал запрещенный код. Беду накличешь! «Что может быть хуже?» – пронеслось в голове графа, и он споткнулся. Солдат сзади схватил за хлястик, материя затрещала, но не дал упасть.

– А друг мой, казак, где? – всполошился вдруг Суздалев. – Вы куда меня, черти, ведете? На опыты?! Я дальше ни шагу!

Граф резко остановился. Ему вдруг стало понятно. Обманули! Добрались! Настала его очередь! Видно, Микола уже сгинул.

Грязные скрюченные пальцы потянулись к нему со всех сторон. Душу и сердце вырывать не стали, но больно схватили и потащили дальше.

– Николай Иванович! – отчетливо вскрикнул Иван. И остановился, пораженно рассматривая длинный холл с железными дверями. – Друг мой! Где ты?!

– Замолкни, барин! Замолкни! – Грязные пальцы зажимали рот, рвали губы. Суздалев мычал и тряс головой, пытаясь вырваться из тисков. Надзиратель смотрел на него бешеными глазами. – Я тебя, сука, сейчас здесь кончу! Ты понимаешь это? Если понимаешь, кивни!

Иван на всякий случай кивнул.

– Теперь у тебя дороги обратно нет. Ты или до конца идешь, или мы тебя в расход пускаем, как при попытке к бегству. Решай! Кивни, если идешь дальше.

Граф кивнул.

– Молодец, барин. Мы свое дело делаем, ты свое. Такой уговор. Бегом!

– А Микола-то где? – зашептал Суздалев, когда его снова потащили вперед. Еле ноги успевал переставлять. Один раз поджал, и его пронесли несколько метров. – Я так и не понял.

– Про казака уговора не было, – отрезал голос старшего.

– Как не было? – еле слышно спросил Иван, холодея. Сама мысль показалась ему абсурдной. Дикой и неправильной. – Как не было? Мы же вместе…

На крыше форта сильный порыв ветра покачнул, сбивая с ритма. Надзиратели замерли на миг, оценивая обстановку.

– Туда, – кивнул сердитый и драчливый, кивая в сторону северной башни.

– Намучились мы с ним! Уже сил моих нет. Блаженный какой-то.

– Замолкни! Знал, на что шел. – Надзиратель волком зыркнул на товарища. Пригнулись низко, заскользили. По черным глубоким водам прыгал одинокий прожектор. Высвечивал пену бушующих волн.

– Когда надо будет, в другую сторону посветит! Не боись! Они по квадратам работают! Все рассчитано! – снова подбодрил Егорыча старший, словно мысли читая. – А там дальше как Бог даст.

«Куда же меня ведут? Чего они хотят от меня? Что за план побега?» – лихорадило Ивана. Граф запнулся и упал. Удивленно медленно поднялся, глядя на надзирателей. Солдаты чуть поотстали, соблюдая дистанцию. Старший сдернул с плеча винтовку. Суздалев посмотрел вперед: край стены и пропасть за ней, внизу бушующее море. Глотнул обжигающего воздуха. Закашлялся. Зато мозги прояснились. Снова посмотрел на солдат.

– Прости, Господи, – зашептал Егорыч, тоже винтовку с плеча скидывая и клацая затвором, загоняя патрон в ствол. Граф понял вмиг, что все вокруг подстроено. Инсценировка. Выпрямился, гордо голову вскидывая.

– Мерзавцы, – зашептал Иван, перед глазами хороводом закружили лица возможных врагов. Были тут и князья, и император, и пехотные офицеры, и разгневанные отцы, жаждущие его крови. Ни на ком не остановилось. Пронеслись хороводом быстрым, только голову вскружили. «Ну, хоть так умру. От пули-то лучше, чем на опытах медицинских».

– Кто? – скрежетнув зубами, спросил граф, надеясь хоть в последний миг услышать правду.

– То дело не наше! – выкрикнул в ответ Егорыч.

– Эй, барин! И ты не ерепенься, Егорыч! Ты суть-то правильно понял, но, видно, не до конца! Совсем мозг камень съел! Сейчас баркас появится! И прыгать тебе надо. Понимаешь? Вниз прыгать! В море! А не прыгнешь, стрелять нам придется! Возьмем грех на душу, хоть дело и служивое! Назад тебе хода нет!

– Да не могу я в блаженного стрелять! – загорячился Егорыч, опуская винтовку.

– Сопляк!

– Баркас? Чей? – растерянно спросил Суздалев. – Где?

– То не ведомо нам! Сказано: доставить на крышу, – доставили. А дальше уже сам. Я все сказал. Смотри вниз! – Слова скрадывал ветер. – Увидишь баркас – прыгай. Подберут тебя! А там, может, и уйдете. Егорыч, время давай!

– А, мать честная, – застонал надзиратель, зажимая винтовку локтем и свободной рукой, доставая тряпицу из-за пазухи. Бережно стал разворачивать ее.

Граф не сводил завороженного взгляда. Думая, что Иуда припрятал. Солдат бережно развернул последний лоскуток, и Ваня увидел серебряную луковицу часов. Кажется, целую вечность у Егорыча не получалось отщелкнуть крышку. Захотелось помочь.

– Одна, две, – начал вести он хитрый арифметический подсчет, считая деления, – семь минут осталось!

– Успели, – облегченно выдохнул старший. – Теперь, барин, смотри вниз. И прыгай солдатиком, как посчитаешь, что до баркаса доплывешь. Время дадим вам чуток всего. Понимать должен.

Иван смотрел вниз, в пропасть, и видел только бушующие волны. Море пугало своей чернотой. И веяло безнадежностью. Правое колено предательски дрогнуло, неожиданно ломаясь от страха. Еле справился с напастью.

– Я не вижу ничего, – обреченно зашептал Суздалев. – Не вижу. – Комок подкатил к горлу. На волнах белыми пятнами колыхались чайки. И вдруг взгляд выхватил на воде продолговатую тень баркаса. Большая мореходная двадцатидвухвесельная шлюпка стремительно приближалась к форту. Она появилась словно из ниоткуда и с каждым четким взмахом приближалась к нему. Летела! И на носу знакомая фигура. Смотрит на воду. Его ищет!

– Лиза! Лиза, я здесь, – закричал Ваня, отчаянно махая руками. – Здесь еще! Я еще не прыгнул! Я сейчас, родная! – Граф заторопился, скидывая с головы бескозырку и начиная раздеваться. Баронесса резко отшатнулась от воды и подняла голову кверху. Ища взглядом любимого. Тот отчаянно замахал руками, привлекая к себе внимание. Измайловская замахала руками в ответ, чуть не вывалилась из баркаса и схватилась одной рукой за борт, другой продолжая махать.

Граф счастливо засмеялся.

– Я здесь, любимая! Я иду! Это Лиза моя! – кричал Суздалев обалдевшим надзирателям, оборачиваясь. – Это моя Лиза! Она за мной пришла!

По воде резко побежал луч прожектора, и вдруг он четко встал на баркасе. Ослепленная баронесса, одетая в нелепый балахон, вскинула руки к лицу, прикрываясь, кривясь и не понимая ничего. Шлюпка резко заметалась, пытаясь уйти в темноту – видно, на веслах сидели умелые удальцы. Луч держал цепко.

Но у них ничего не получилось.

Раздался знакомый шорох летящего в цель снаряда, и за кормой лодки вспучился мощный пузырь воды. На лодке заработали веслами активнее, пытаясь уйти от опасности. Следующий снаряд, наоборот, не долетел до морской шлюпки, и суденышко снова подпрыгнуло на волнах от близкого взрыва. «В вилку берут! – привычно подумал Суздалев, и дыхание его остановилось. – Как в вилку?! Там же Лиза!»

Прямое попадание из такой родной пушки Барановского точно угодило в корму шлюпки. Разворачивая и разбивая суденышко. Люди, тех, кого сразу не разорвало, веером вылетели из баркаса.

– Лиза, – неуверенно прошептал Суздалев.

– Не взыщи, барин. Христом Богом прошу. Ничего личного. Но с форта сбежать-то невозможно.

– Лиза, – осипшим голосом прошептал Ваня, подбегая к краю форта.

– Кончай его уже, Егорыч. Будь мужиком. Я сейчас сам выстрелю! Ты мне всю выслугу портишь!

– Да я сейчас, господин унтер-офицер. Сейчас! И бабу, и блаженного. Грех-то какой! Не замолю ведь!

Граф медленно обернулся в сторону спорящих. Посмотрел на них свысока. На букашек мелких, живущих только им понятной жизнью. Величественно развел руки в стороны и упал спиной в пропасть.

У ошеломленного Егорыча запрыгала в руке серебряная луковица, решив пожить в последние секунды самостоятельной жизнью. Потом часы, подаренные самим начальником форта «За безупречную службу» за десять лет верного старания, выпрыгнули из пальцев. Встретились с крепким каменным перекрытием и разлетелись в разные стороны с печальным треньканьем. Вмиг пожираемой темнотой Егорыч тоненько заголосил, склоняясь. Урядник засвистел в свисток и выстрелил в пустое место перед собой, потом, перезаряжая, подбежал и выстрелил опять в темноту, особо не стараясь попасть, но показывая подчиненному, какое должно быть на самом деле рвение и усердие. Егорыч, понятливый солдат, мигом оказался рядом, и уже вдвоем они стали сверху расстреливать опасные на вид обломки и просто подозрительные пятна на воде, и продолжали это делать до тех пор, пока в поле обстрела не попали шлюпки форта.

Егорыч оторвался от прицельной мушки и с тоской посмотрел на унтер-офицера. Глаза его помутнели от муки и душевной боли.

– Найдут! – уверенно заявил старший надзиратель. – Не боись! Не уйдет. Выловят труп!

– Да что мне тот труп, – дрожащим плачущим голосом сказал Егорыч. – Мне часы жалко!

Удар об воду был настолько сокрушителен, что в глазах у Ивана ночь стала днем. Тело с хрустом вывернуло. Воздух вышибло из легких. Вода ожгла каждую клеточку огнем, как снаружи, так, показалось, что и изнутри. Мысли залихорадило: «А вдруг чудо?! Вдруг она жива?!» Ведь их любви завидовали многие. Граф сделал несколько сильных рывков наверх, прорываясь сквозь толщу воды, и, давясь судорожным вдохом, выкрикнул в разбросанные вокруг обломки:

– Лиза! Лиза, где ты?!

Как только зрение постепенно стало возвращаться, Суздалев увидел впереди себя в воде смутный силуэт человека. В два гребка достиг места. Поднырнул под тело и отшатнулся, столкнувшись вплотную с незнакомым бородатым лицом моряка.

– Лиза! – снова закричал Иван. Луч прожектора медленно прошелся рядом по обломкам, и граф увидел, как у одного из тел в спасательном жилете волны живо колеблют длинные волосы. Сомнений быть не могло! Не помня себя, не замечая вокруг уходящие в воду пули, Суздалев быстро доплыл до девушки и, глупо улыбаясь от нахлынувшего счастья, радостно выдохнул: – Лиза, любимая, я нашел тебя. Я тут! Теперь будет порядок, – и подхватил баронессу на руки. Рука его скользнула к голове. И пальцы неожиданно погрузились в пустоту изломанного черепа. Граф инстинктивно отдернул руку. Откинул длинную прядь с лица Измайловской. И дыхание его сковал холод. В глазах мертвой Лизы навсегда застыло удивление.

– Нет, – прошептал граф, – нет.

Он столько раз видел в разные эпизоды своей жизни это детское, наивное удивление кузины в ожидании чуда, что и сейчас ждал, как губы разойдутся в радостной улыбке восторга. А изумительные тонкие пальчики захлопают аплодисменты.

Ничего не произошло.

– Нет, – очень тихо прошептал Суздалев, быстро теряя силы. Одеревеневшие от холода пальцы скользнули по брезенту спасательного жилета, не в силах ухватиться за тело. И граф медленно стал уходить под воду.

А там на поверхности с удивлением в глазах осталась лежать Лиза. Она смотрела на него не мигая. И все не улыбалась. Иван потянул к ней руку, желая дотянуться до любимой в последний раз.

И неожиданно дернулся от резкой боли в бедре. Показалось, ногу разорвало пополам! От новой вспышки боли Суздалев перевернулся, барахтаясь. Его пальцы резко потянулись к бедру, но вместо пасти чудовища вцепились в скользкое древко багра. Кто-то резко потянул вверх.

– Есть, ваше бродь! Еще один!

– На дно баркаса бросайте к остальным! Выловить всех! Вплоть до крохотного куска!

– Этот без жилета.

Тюремный офицер живо заглянул в лицо, похлопал по щекам графа, перевернул на бок, и когда тот стал исходить водой, радостно заржал:

– Охламоны! По чарке водки каждому! Это же арестант наш! Да еще и живой!

Глава 18

– Франц Каспарович, разрешите?

Дверь кабинета доктора Вунша отворилась. На пороге стоял знакомый тюремный клерк. «Все ясно», – мелькнуло в голове у доктора. Виду не подал. Махнул рукой.

– Ну-с, что же вы, голубчик, – произнес Франц Каспарович с характерным легким акцентом. – Проходите, не смущайтесь, пациент уже уходит. Что там у вас?

– Да вот, – замялся щуплаватый на вид, начинающий рано лысеть полицейский, протягивая доктору небольшой конверт. – Велено передать вам лично в руки. Это лично вам, а вот это, – мелкий чиновник протянул еще один конверт, побольше, – просили вас передать начальнику того заведения, куда вы отправитесь. Что там, не знаю, но важно.

– Весьма любопытно-с, – принимая конверт, доктор сделал вид, что не догадывается о причине прихода охранника. Хотя прекрасно знал, для чего он понадобился тюремному начальству. За ним присылали всегда, когда нужна была квалифицированная медицинская помощь, обычно заключенным или же, на худой конец, освидетельствование трупа и дача заключения.

Доктор быстро вскрыл конверт и, пробежав глазами исписанный листок, заверенный печатью, взглянул из-под очков на клерка.

– Что ж, извольте передать, голубчик, доктор Вунш исполнит указания вашего начальства. Но… – Франц Каспарович на секунду задумался, будто что-то пересчитывал в уме. – В этот раз, в связи с обстоятельствами, мой гонорар будет увеличен вдвое.

– Непременно передам, – отрапортовал обрадованно клерк и, развернувшись, вышел из кабинета.

Франц Каспарович Вунш, мужчина пятидесяти трех лет от роду, вел прием в своем небольшом кабинете, расположенном на улице Троицкой. Он происходил из рода ганноверских немцев. Его далекие предки переселились в Россию еще при Екатерине Второй. В ту пору вслед за молодой невестой будущего императора Петра III, принцессой Ангальт-Цербстской, в Россию перебралось немалое количество немцев. Все они имели разные профессии и специальности. Целью было попытать счастья, своим трудом заработать капитал в этой «дикой стране варваров».

Франц Каспарович был потомственным врачом в пятом поколении. Весьма гордился этим и считал себя одним из светил медицинской науки. Но на деле был всего лишь хорошим врачом, что уже само по себе добавляло престижа его персоне. За глаза посетители называли доктора «каланча», за высокий рост и худощавое телосложение. Недостатка в пациентах Франц Каспарович не испытывал. Лечил со знанием дела. Да и лишняя копейка в кармане была всегда кстати. Доктор был женат на своей землячке – немке, как и сам Франц Каспарович, лютеранского вероисповедания. В противоположность своему мужу, Лизхен была женщиной дородной. То ли за ее приятную полноту, то ли за то, что супруга любила печь и угощать своих домашних разнообразной выпечкой, Франц Каспарович ласково называл Лизхен «куличиком». Семья была глубоко верующей и каждое воскресенье в полном составе шла в лютеранскую церковь Святых Петра и Павла (Петеркирхе). Полный состав семьи Франца Каспаровича Вунша включал его самого, жену и одиннадцать детей, которых Лизхен рожала с завидным постоянством в среднем раз в два года. «Не вышло с двенадцатым, а так было бы как апостолов», – шутил Франц Каспарович. Его фамилия с немецкого переводилась как «желание». Будучи еще студентом, он мечтал о большой семье и хорошей жене. Желание его со временем обрело реальные черты. Чтобы содержать такую большую семью, Франц Каспарович работал не покладая рук. Помимо приема в своем кабинете, он, по рекомендации своего хорошего знакомого, был принят внештатным врачом в одну из столичных тюрем. По стечению обстоятельств именно в ту, где отбывали срок предварительного заключения, до отправки в форт, Билый с Суздалевым.

Доктору Вуншу приходилось частенько исполнять просьбы тюремного начальства. Заключенный – народец особый, себе на уме. Кто с сокамерником бучу устроил, сопатку на бок свернул, кому с нар помогли приземлиться на голову, кто-то, не желая более терпеть невыносимые условия содержания, неудачно удавился, ну а подавляющее число сидельцев страдали от чахотки. Одним словом, востребован был Франц Каспарович, и хоть внештатным, но работником был ценным, к тому же безотказным. Да и чего отказываться, когда гонорар выдавали исправно, было чем кормить семью.

В этот раз тюремное начальство убедительно просило доктора Вунша обследовать заключенного на предмет ранения, постановки точного диагноза и назначения соответствующего лечения. Впрочем, ничего необычного. Если бы не одно но. Заключенный отбывал свой срок не в столичной тюрьме, а в форте, переоборудованном в каземат. И находилось сие учреждение чуть ли не посреди залива, в море. По этой причине Франц Каспарович и назначил двойную цену. Знал, что начальству деваться будет некуда, согласятся.

В письме была четкая инструкция, какого числа, в который час и куда именно следует прибыть доктору. Франц Каспарович посмотрел на карманные позолоченные часы. Стрелки на циферблате расположились на отметке «четверть восьмого». Доктор выглянул в коридор. Там было пусто.

– Вот и славненько, – потирая руки, негромко произнес эскулап. – Пора и nach Hause[3].

Дома за ужином он в двух словах рассказал супруге о сегодняшнем визите тюремного охранника.

– Wie lange, mein Schatz?[4] – спросила Лизхен. Дома они старались говорить на родном языке, приучая к этому и детей.

– Das kann ich dir genau nicht sagen. Weiß ich selber nicht[5], – пожимая плечами, ответил муж.

– Sei vorsichtig. Gott mit dir[6], – заботливо произнесла жена.

– Mach keine Sorge, Lischen. Geh schon in Bett und schlaf gut, mein Schatz[7], – негромко ответил доктор и улыбнулся жене.

Наутро, чуть забрезжило солнце, Франц Каспарович стоял у небольшой пристани, на берегу Балтийского моря. Невдалеке на волнах покачивался баркас. У него суетились трое гражданских лиц, судя по всему, экипаж. Рядом стоял человек в форме и отдавал распоряжения. Отрывки фраз доносились до слуха доктора.

Заметив Вунша, охранник оставил экипаж баркаса и подошел к нему.

– Доброе утро, Франц Каспарович. – Это был тот самый клерк, что доставил конверт.

– А… Это вы, голубчик, – с долей равнодушия протянул эскулап.

– Приказано сопровождать. Мало ли чего, – мужчина поглубже натянул на уши меховую шапку и учтиво приложил руку к голове. На его лице играла глупая улыбка.

– Да какое там «мало ли чего»! – отмахнулся доктор, выдохнув пар в морозный воздух и потерев по привычке нос – с русскими морозами лучше не шутить, не любят они иноземцев особо. – Обычная рутина.

– Прошу, Франц Каспарович, – указывая рукой на баркас, сказал полицейский. – Транспорт готов.

– Я вас умоляю, голубчик, – с долей иронии произнес Вунш. – Вы это называете транспортом?! Хорошо, я заведомо оделся потеплее. Хочется вернуться домой здоровым. Мне, знаете ли, не с руки болеть. Семья-с.

Несмотря на свои пятьдесят с хвостиком, доктор ловко перешагнул через борт баркаса, отказавшись от помощи одного из матросов, и уселся на неширокую деревянную банку[8].

Весь путь до форта шли молча. На море стоял полный штиль. Восходящее солнце отражалось в серовато-голубом зеркале воды. Матросы без устали гребли веслами. Охранник, надеявшийся на разговор, заскучав, задремал. Доктор, зарывшись носом в теплый широкий шарф, связанный любимой Лизхен, тоже дремал, представляя себя в веселой таверне на Сенной с большой кружкой пенного и холодцом с хреном.

– Суши весла! – зычный голос старшего матроса эхом оттолкнулся от скал небольшой бухты. Баркас, качнувшись, причалил к песчаному берегу. Доктор открыл глаза. Осмотрелся. От берега шла узкая тропа, заканчивающаяся у массивных дубовых ворот, отделанных железом. Сам форт, выстроенный из природного камня, казался огромной, неприступной крепостью.

– Как вам, господин доктор? – поинтересовался клерк. – Чувствуете мощь русской империи?! Не зря форт в честь императора назвали! Первая защита внутреннего рейда Кронштадта от наступательных действий неприятельского флота и контроль Южного фарватера. Да кто в здравом уме к такому красавцу сунется! Грозен и неприступен!

– Впечатляет, – отозвался эскулап и добавил: – Но мы же здесь не для того, чтобы любоваться архитектурой сего здания?!

Клерк смешался. Виновато шмыгнул сопливым носом.

– Ведите, любезный, – строгим голосом произнес Франц Каспарович. – Там кому-то нужна моя помощь.

Оставив матросов у баркаса, они проследовали к воротам. Полицейский постучал металлическим кольцом, приделанным к одной из створ. Ворота почти сразу отворили. Доктор, слегка качнув головой, переглянулся с клерком: «На удивление быстро».

По всей видимости, их ждали.

– Вам туда, – без приветствия указал привратник жестом. И, окликнув одного из стоявших невдалеке охранников, бросил: – Степка, проводи дохтура в лазарет! А вы, сударь, – обратился он к прибывшему с Вуншом клерку, – ожидай здесь. Порядок, сами понимаете.

Степка повел доктора по тюремному коридору, переходя от двери к двери. Сколько приходилось шагать по таким вот коридорам Францу Каспаровичу, но этот, казалось, не имел ни конца ни края. Наконец, охранник остановился перед металлической дверью с решетчатым окошком. Лязгнули ключи в замочной скважине, и дверь с характерным металлическим звуком, похожим на стон, отворилась.

Доктор вошел в небольшую камеру. На удивление здесь было светлее, чем обычно в подобных лазаретах, которые ему приходилось видеть. На наружной стене находилось три окошка, через которые пробивался дневной свет.

– Здравствуйте! Меня зовут Франц Каспарович. Я – доктор, – скороговоркой выпалил эскулап.

– Здравствуйте! – ответил Иван, чуть привставая, облокотившись на локоть. – Граф Суздалев.

– Ну-с, голубчик, – потирая озябшие руки, произнес доктор Вунш, подходя к нарам, на которых лежал заключенный. – Показывайте.

Доктора вовсе не смутило то, что перед ним граф. Его вообще никогда не волновало, кто именно перед ним. Будь то высокий военный чин или же извозчик.

– Что показывать?! – нерешительно спросил Суздалев.

– Показывайте все! – полушутя произнес доктор Вунш. – Каждая деталь в этом вопросе имеет значение.

– Какая деталь?! В каком вопросе?! – Суздалев недоуменно переводил взгляд то на стоявшего у дверей охранника, то на доктора.

– В вопросе постановки правильного диагноза и, соответственно, лечения оного, – Вунш был невозмутим. Врачи – это вообще особая каста людей. Это не просто профессия. Это состояние души, особый склад ума, понять который человеку, не знакомому с медициной, порой довольно тяжело.

– Так что мне прикажете делать?! – Суздалев терял терпение. В груди ныло при каждом движении. А еще этот кашель. Бедро на правой ноге опухло. Через грязную полоску ткани, которой была завязана рана, сочилась кровь.

– Раздевайтесь, голубчик. Мне нужно вас осмотреть, – распорядился Вунш. Но глядя на усилия, которые прилагал граф, чтобы поднять руку, обратился к охраннику: – Помоги-ка ему! Как тебя? А! Степан!

Степка нехотя подошел к Суздалеву и помог ему снять мундир. Франц Каспарович приблизился к заключенному. Покачал головой, глядя на большое синюшное пятно на грудной клетке слева. Слегка коснулся пальцами области ребер, надавил. Суздалев скривился от боли.

– Вдохните-ка полной грудью, – произнес он, прикладывая ухо к груди Суздалева.

Граф, делая усилие, попытался сделать вдох, но у него вышло лишь вдохнуть наполовину. Тупая боль разлилась в груди, и он закашлялся.

– Ну-с, любезный. Здесь вердикт будет таков, – подняв указательный палец правой руки, произнес доктор. – Перелом ребер, радуйтесь, что легкие не задеты. Но вот кашлять вам совершенно противопоказано. Иначе сломанное ребро может войти в легкое, как в масло, и тогда уже никто не поможет. Покой и еще раз покой.

Франц Каспарович внимательно посмотрел на тряпку, висевшую на ноге у графа. Его лицо стало серьезным.

– Так, присядьте, граф Суздалев, – протянув руку и помогая графу сесть, сказал доктор.

Он аккуратно размотал повязку. Рана, полученная, судя по всему, острым колющим предметом, была примерно сантиметров десять длиной, в глубь могла легко поместиться половина мизинца. Края раны были грязными, с засохшими сгустками крови. Из раны сочилась темноватого цвета кровь. Осмотрев рану, эскулап покачал головой:

– Что ж вы, батенька, так неаккуратно?! Не сегодня-завтра начнется заражение!

– Так получилось, – хрипло ответил Иван.

– Теплую воду и побыстрее, пожалуйста, – крикнул доктор охраннику. Степка сорвался с места и исчез за дверями.

Пока охранник бегал за водой, Франц Каспарович, открыв свой чемоданчик, стал доставать из него и раскладывать инструмент.

– Прям как в пыточной, – грустно пошутил Суздалев.

– Полноте, ваше сиятельство, – сдержанно отозвался доктор. – Там инструменты иного толка. Они калечат. Мы же лечим.

– Вот, – влетев в камеру с чаном теплой воды, выпалил Степка.

– Однако шустрый ты малый! – похвалил охранника доктор.

Тот, довольный, снова замер у двери.

– Что ж, господин Суздалев, – глядя Ивану в глаза, сказал Франц Каспарович. – Начнем, помолясь? Скажу сразу, будет больно. Но терпеть нужно и должно. А вот это, – доктор протянул графу деревянную, округлой формы палочку, – зажмите в зубах.

Суздалев здоровой рукой засунул палку в рот и крепко сжал зубами.

– Ммм, – раздалось его мычание, когда доктор коснулся скальпелем края его раны.

– Терпите, голубчик. Иного пути у вас нет, – спокойным голосом сказал доктор Вунш.

– Ммм, – вновь раздалось в камере. Доктор чистил загрязненные края раны. Кровь вновь потекла тоненькой струйкой, очищая рану. Франц Каспарович сдавил края раны, выдавливая загрязненные частички.

– Моя нога, – просипел Суздалев и впился зубами в палочку, оставляя в ней глубокие следы.

– Сейчас спиртом обработаем и зашьем. Еще танцевать будете, – голос эскулапа звучал уверенно и успокаивающе. Граф в ответ недобро покривился. Обработав рану спиртом и вычистив ее от грязи и омертвевших участков, Вунш принялся шить.

Суздалев напрягся, предвкушая новую порцию боли. Но по сравнению с тем, как доктор оперировал скальпелем, ощущения от иглы казались укусами комара. Иван, лежа на спине, отнесся мыслями к тому, что случилось. Вновь переживая тот страшный день, он не заметил, как доктор, зашив рану, забинтовал ее чистыми бинтами.

– Господин Суздалев, – Франц Каспарович потрепал Суздалева по плечу. – Мы закончили.

– А? Что? – граф очнулся от полузабытья.

– Я говорю, что подлатали мы вас, – доктор усмехнулся. – За рану можете не беспокоиться. Заживает быстро. Недели через две приеду, чтобы снять швы. А вот с ребрами придется потерпеть. Кашлять, как я уже сказал, категорически воспрещается. Старайтесь беречь себя от простуды. Ну и прогноз такой. Недели три совершенного покоя. Я напишу это в заключении. Его передадут начальнику вашей тюрьмы.

Доктор достал из чемоданчика специальный бланк и углубился в его заполнение. Суздалев вновь погрузился в свои мысли. «Как же теперь? Зачем мне дальше жить? Да и что теперь будет за жизнь без моей возлюбленной?!»

– Вот что, голубчик, – произнес Франц Каспарович, обращаясь к охраннику. – Я закончил. Здесь мое заключение с рекомендациями о больном. Передашь это своему начальнику. Да, совсем забыл. – Доктор полез рукой во внутренний карман пальто и вынул из него конверт, – вот это передай ему тоже. Что там, не знаю. В столице сказали, что важно и срочно.

– Непременно передам, господин доктор, – отозвался Степка.

– Ну-с, любезный, – доктор протянул руку графу, – поправляйтесь. Недели через две увидимся.

– Спасибо вам, доктор, – пожимая в ответ руку эскулапу, ответил Суздалев.

Дверь в его камеру закрылась, оставляя его наедине со своими мыслями.

Доктор в сопровождении Степки вышел во внутренний двор тюрьмы и оттуда напрямую дошел до ворот. Приехавший с ним клерк ждал его, болтая о чем-то с часовым. Оба смеялись.

– Закончили. Давайте побыстрее выбираться отсюда. Все же на свободе и спокойнее, и воздух иной, – Франц Каспарович сделал рукой многозначительный жест.

– Ну, так мы завсегда рады хорошим людям, – произнес часовой. – Милости, как говорится, просим.

– Да нет уж, спасибо, – доктор закутывался в шарф. – Своя рубашка ближе к телу.

Они вышли к пристани, и через два часа с небольшим доктор сидел за столом у себя дома и рассказывал любимой Лизхен о поездке в форт. Та благодарно слушала, вставляя изредка в рассказ мужа: «Oh, mein Herz! Du bist mein Held!»[9]

Глава 19

– Что там?! – нервно спросил начальник тюрьмы, когда к нему в кабинет, соблюдая устав, вошел охранник.

– Дык вот, господин начальник, – Степка, которому доктор, осмотревший графа Суздалева, велел передать заключение с диагнозом, слегка замялся. Он впервые стоял в кабинете вышестоящего начальства. Коленки подрагивали, голос сбивался. По спине пробежал холодок. Начальник после инцидента с побегом Суздалева лютовал. Он и так был не подарок, чихвостил как простых служак, так и унтеров за милую душу. А как случился эпизод с неудачным побегом заключенного, вовсе озверел. Сам боялся, что об этом побеге узнают в столице, соответственно и с него шкуру спустят, как пить дать. И этот страх выливался в диктатуру над подчиненными. Случая оторваться на своих подчиненных не представлялось, попритихли они после того, как граф этот с крыши форта сорвался в надежде убежать. Хорошо хоть, баркас разнесли в пух и прах, вместе с экипажем. Но душа жаждала возмездия, и тут под руку подвернулся этот молодой, не обремененный опытом охранник.

– Что «дык вот»?! – грубо перебил охранника начальник тюрьмы. – Тебя где воспитывали?! Два слова связать не можешь, а прешься ко мне в кабинет с докладом! Да я тебя… Вас всех, к этакой-то матери, здесь же в камерах сгною!

Степка стоял ни живой ни мертвый.

– Отвечай, когда с тобой, свинья необразованная, начальство говорит! – Глаза у начальника налились кровью. Вот-вот из орбит вылезут.

– Виноват, вашблагродь… – начал было оправдываться Степка, хотя не мог понять, за что именно.

– Благородие, сволочь! Благродь будешь бабе своей говорить! Для тебя я – ваше бла-го-ро-ди-е! – начальник растянул последнее слово, делая ударение на каждом слоге. – Понял, собака?!

– Угу, – промычал испуганно Степка и тут же поймал увесистую оплеуху от начальника. Еле устоял на ногах. Ухо опухло и покраснело. В голове зашумело.

– Я вас, сволочей, вмиг научу уму-разуму, – бешено выпучив глаза, орал начальник. – Чтобы ни один сучий сын глаз не сомкнул! Неделю без сна будете. Замуштрую. Меня под монастырь подвести захотели!

Голос начальника гремел в ушах бедного Степки, оглушая, будто пушечный выстрел. Он стоял, потупив взгляд. Знал, что в такие моменты лучше не смотреть в глаза начальству.

Тот же, выпустив пар, понемногу успокаивался.

– Что там у тебя?! – все еще грубым, но уже без ненависти тоном спросил он.

– Заключение доктора, с диагнозом и последующим лечением! – выпалил Степка.

– Можешь, когда мозги тебе вправишь! – съязвил начальник. – Вот я вам всем мозги-то ваши и вправлю. Так, что головы набок посворачиваются. Давай сюда!

Степка протянул бланк медицинского освидетельствования, заполненный трудно читаемым почерком доктора Вунша. Начальник бегло пробежался глазами по буквам-загогулинам, так ничего и не поняв.

– А что, этот докторишка сам лично не изволил доложить? – в голосе начальника вновь зазвучали металлические нотки.

– Не могу знать, ваше благородие! – Степка вытянулся по стойке смирно.

Кривая улыбка скользнула по лицу начальника тюрьмы.

– Велено было передать это заключение и еще…

– Что еще? – нетерпеливо выкрикнул начальник. – Снова в харю захотел?! Сразу докладывать обо всем мозга не хватает?!

– Виноват, ваше благородие! – Охранник полез во внутренний карман шинели и достал слегка примятый конверт, который ему вручил доктор Франц Каспарович Вунш.

– Давай сюда поскорее! Телишься, как та корова! – рывком выдернул начальник конверт из рук Степки. – Пшел вон!

– Слушаюсь, ваше благородие! – Степка был рад тому, что аудиенция у начальства закончилась; мгновенно повернувшись и стукнув каблуками сапог, он быстрым шагом вышел из кабинета и почти бегом понесся по тюремному коридору к себе в казарму. От греха подальше, с глаз долой.

Не став перечитывать заключение доктора, все равно не разобрать ни единого слова, начальник бросил его на стол и, усевшись на стул, взял в руки конверт. «Верховная канцелярия Его Император…» Не дочитал до конца. В глазах зарябило, потемнело. В горле встал сухой комок. Несмотря на холодный воздух в кабинете, обдало жаром. Руки задрожали. В голове стали мелькать мысли: «Узнали. Теперь не сносить мне головы. Пропал почем зря. Эх…»

Наконец начальник переборол с трудом страх, постарался успокоиться. Заставил себя взять конверт. Дрожащими руками вскрыл его, вынув на свет лист с императорским вензелем.

«Божией милостию Мы, Александр Третий, Император и Самодержец Всероссийский и прочая, прочая, прочая…»

Начальник тюрьмы расстегнул верхние пуговицы на мундире. Глаза вновь забегали по строчкам, написанным аккуратным, каллиграфическим почерком.

«…следуя Законам, данным нам Господом и в преддверие Великого Праздника Святой Пасхи…»

В голове начальника тюрьмы стало проясняться, и мысли складывались, будто мозаика.

«…объявляем амнистию и замену приговора… Донести до нижеупомянутых особ, немедля».

Далее шли имена и фамилии заключенных, кому была дарована высочайшим изволением свобода, чуть ниже этого списка стояли две фамилии, прочитав которые начальник тюрьмы не удержался от реплики:

– Они что там, в своей столице, совсем ума лишились! Заменить этим двум опасным политическим заключенным срок на…

Тут начальник встал и нервно заходил по кабинету.

– Это же фактически даровать им свободу! – негодовал начальник. – Да что же это за правосудие такое, если «политику» из каталажки выпускают?!

Как гражданин, искренне преданный государю, начальник тюрьмы осознавал, что просто так подобные указы не издаются, но все его нутро негодовало от такого решения. Пусть это решение и исходило от самого императора.

– Черт возьми! – чертыхнулся начальник. – И за что мне это все!

Он аккуратно вложил указ в новенькую картонную папку и с недовольным видом вышел из кабинета.

– Жив, искатель приключений?! – в приоткрывшуюся дверь тюремного лазарета просунулась фигура Билого. – Ну, здорово, что ль!

Суздалев молча пожал протянутую руку друга.

– Ты как тут, Николай Иванович?

– Туда написал, сюда сказал. И вот я здесь.

– Понятно.

– И скажи мне, Ванятка, – начал, как обычно, казак в полушутливом тоне, но закончил более жестко: – Кто же так всё делает?

– Так получилось.

– Хреново получилось, – выдохнул Билый, садясь на кровать.

– Да. Нехорошо, – пробормотал граф и потупил глаза.

Казак выждал паузу:

– Да, брат, натворил ты дел, – Микола с долей укоризны посмотрел на Ивана. Тот, не желая отвечать, отвернулся к стене. – Ты это оставь, друг сердешный, – голос казака звучал более чем убедительно. – Губы надул, как та барышня. Нам твоя неудавшаяся затея еще ох каким боком вылезть может!

– Оставь, Микола! Не лезь в душу! Тошно мне и без тебя, – пытался отмахнуться Суздалев. – Что мне побег. Я любовь потерял! Смысл всей своей жизни!

– Тошно ему! Знакомая песня, кстати! Что-то женщины вокруг тебя умирают.

– А Малика здесь при чем?! – зло пробубнил Суздалев, снова поворачиваясь к другу.

– Да, собственно, ни при чем. Только и там любовь была неземная, и тут, а в итоге сгинули девки. Сгорели в любви. Ваня, что ты с ними делаешь? С женщиной жить надо, а не губить.

Граф привстал слегка.

– Ты. Меня. Обвиняешь?

– А кого? – спокойно спросил Билый.

– Обстоятельства! Ты сейчас даже не можешь понять, как я страдаю! Достань револьвер. Друг, ты же все можешь. Мне патрон-то один надобен.

– Этого не могу, – хмыкнул казак, – да и грех это – пулю в висок. Никогда не понимал.

– Не может, – зло и обреченно пробормотал Суздалев, падая на кровать и снова отворачиваясь к стене.

Билый кашлянул, прочищая горло. Так-то он еще и половины не сказал, что задумал.

– А мне, поди, весело! Ты себя чуть не сгубил. Меня под монастырь подвел, – Билый не унимался. – Баронесса ни за что погибла. Романтики захотела?

– Отстань, говорю, – отнекивался граф. – Не был бы другом, стрелялись бы давно. Слова твои к чему? Что хочешь от меня? Чего добиваешься? Да. Я. Виноват. Доволен? Теперь уйди. Мне жизнь не мила. Нет больше моей возлюбленной. Нет и меня больше!

И Суздалев зашелся в беззвучном рыдании.

– А ну, оставить, ваше сиятельство! – рыкнул Билый. – Боевой офицер, нюни распустил! Что случилось, не вернешь! Слезами горе не выправить! Головой нужно было думать, а не чувствами. Вот и поплатился ты, Ваня, за грехи свои.

– Ты говори, да не заговаривайся, друже. – Суздалев повернулся к Миколе. В глазах заиграли чертики. – За какие грехи? Какую мысль ты хочешь до меня донести?! А нужна ли мне, графу, твоя мысль?! Ты об этом подумал?

– Ну вот! Другой разговор. Начинаю узнавать своего односума, – попытался подбодрить Ваню Билый. – А женщину втягивать в серьезные мужские дела – не грех ли?! Я тебе надежный способ сбежать отсюда предлагал? Предлагал. Ты что? Правильно. Проигнорировал, вроде как оттолкнул своего боевого товарища. Не грех ли?

– Плыть в холодной воде?! Вот что ты мне предлагал! Николай Иванович, оставьте это. Далеко бы не уплыли без баркаса.

– Баркас дело наживное, – ответил Билый, пожимая плечами.

– Скажешь тоже, Микола, – Суздалев укоризненно посмотрел на Билого. – Я, что ли, ее на такой отчаянный шаг толкал? До последнего верил, что выкупит!

– «Выкупит», – передразнил его казак. – Не выкупила.

Билый вздохнул.

– Не дуйся, как та мышь на крупу. Иди обниму. Сочувствую твоей потере. Но избежать можно было этих нелепостей. Правду тебе кто еще скажет, как не односум. Да и за грехи не журысь. Помню, в детстве батько мой подозвал меня как-то. А я намедни набедокурил. Ну, думаю, сейчас подойду, а он меня и оттянет батогом душевно. Но подошел. А батько взял меня за руку и в глаза так пронзительно посмотрел. Затем говорит: «Одна из базовых ценностей, не узнав которой невозможно понять казачество, – семья. Казаки и к чужим детям относились как к своим, и считали позором иметь неграмотных сыновей, и мечтали о том, чтобы дочери были счастливыми. И если казакам были суждено идти на смертный бой, станица не бросала его семью на произвол судьбы». Я смотрю на него и понять не могу, о чем он речь ведет. Малой еще был, ума не было. А батько видит мое недоумение, усмехнулся и говорит: «Сынок, знаешь, что поистине в рай входят бесплатно, а вход в aд платный, а иногда и дорогостоящий». «Как это, батько?» – спрашиваю. А он продолжает: «Да, Миколка, жар ада стоит дорого. Кто играет в азартные игры – платит. Кто употребляет алкоголь без меры или с девками шляется – платит. А рай, сынок, даром: молишься даром; держишь пост даром; делаешь угодное Господу даром. Отвернуться от соблазна и греха, боясь Бога, тоже ничего не стоит… Зачем же платить за ад, когда можно получить рай даром?!» А я смотрю на него, но так до конца и не могу понять смысл сказанного. И лишь спустя годы я понял слова батьки моего. Ведь мы грехи эти как какое сокровище собираем на жизненном своем пути. По карманам распихиваем и расстаться с ними боимся. Вот ты, Ваня, давненько на исповеди был? Причащался Святых Тайн давно? Вот и я так же. Не далеко от тебя ушел. А ведь за ступеньки лестницы в рай мы платим своими грехами, оставляя их в святой почве исповеди. И чем чаще мы исповедью избавляемся от этого «сокровища», тем карманы наши пустее и тем легче со ступеньки на ступеньку переходить.

– Что-то я за тобой раньше не замечал таланта проповедовать, господин казак, – усмехнулся Суздалев. Доброе расположение духа от общения с другом возвращалось к нему. – Неужто готовишься в тюремные попы податься?!

Граф коротко засмеялся, но тут же схватился за бок. Сломанные ребра давали о себе знать.

– Попы не попы, а иной раз о серьезном подумать не помешает, – отозвался Микола. – Отрезвляет, знаешь ли. А ты…

Билый не договорил. Дверь в лазарет отворилась, и на пороге показался начальник тюрьмы. Егорыч – охранник, следивший за разговором Суздалева и Билого, вытянулся в струнку. Начальник грозно зыркнул на подчиненного. Тот смотрел куда-то мимо, казалось, сквозь стену.

Микола нехотя поднялся, Суздалев смог лишь сесть на край нар.

– Вы тоже здесь, – произнес начальник надменным голосом, обращаясь к казаку. – Тем лучше.

По спине Билого пробежался холодок. «Не нравится мне это “тем лучше”. Да и ухмыляется как-то этот цепной пес криво. Не к добру».

– По вашему распоряжению, – вставил на всякий случай Егорыч.

– Да знаю, знаю, – отмахнулся начальник, как от назойливой мухи. И, поочередно переводя взгляд с казака на графа, произнес. – Ну-с, господа хорошие, раз уж так вышло, что вы оба присутствуете здесь, то я смогу сэкономить свое время и донести до вас некий указ. Велено принять к исполнению незамедлительно.

Билый внутренне напрягся, предвкушая недоброе. Суздалев, превозмогая тупую боль в груди, встал с нар и выпрямился.

Начальник неторопливо взял картонную папку с указом в обе руки и, раскрыв ее, начал читать: «Божией милостию, Мы… в преддверие… заменить тюремное заключение бывшему капитану, графу Суздалеву Ивану Максимовичу и бывшему подъесаулу Билому Николаю Ивановичу… учитывая прежние заслуги перед государством Российским, направить унтер-офицера Суздалева и урядника Билого… на Кавзказ… Подпись, вензель, число».

Напряжение, сковавшее мысли обоих заключенных, теперь уже бывших, впрочем как и бывших офицеров, сошло на нет. Билый с Суздалевым, пытаясь до конца понять, что произошло, не верили своим ушам. Амнистия! Снова на поле боя! Пусть и разжалованными, пусть не офицерами, но снова там, где горячо, там, где отвага и честь – не пустой звук. «Слава Богу!» – вырвалось у обоих.

– Когда можно покинуть ваше гостеприимное заведение? – с долей ехидства спросил Билый начальника тюрьмы.

– Указ вы заслушали. Формальности все выполнены. Я более вас не задерживаю, – голос начальника прозвучал спокойно и ровно, с долей некоторого равнодушия. «Катитесь вы отсюда, мне спокойнее, да и вам радостно». Начальник удивился сам себе. Злобы, которой он захлебывался после неудачного побега Суздалева к этим двум заключенным, сейчас он не испытывал. Им овладело полное безразличие к их дальнейшей судьбе. Единственным желанием начальника сейчас было то, чтобы эти двое как можно скорее покинули стены форта. Так будет спокойнее. Начальник собрался было уходить, в двери лазарета вошел Степка-охранник.

– Ваше благородие, – Билый незаметно усмехнулся, – доктор прибыл, – отчеканил Степка.

– Доктор? – переспросил начальник и, вспомнив о причине приезда доктора, добавил: – Ах да. Разумеется. Заклю… Суздалев, вам, кажется, необходимо, как это называется, снять швы. По этой самой причине доктор Вунш, если не ошибаюсь, вновь посетил наше заведение. Зови, – повернулся он к Степке. – А с вами, господа, разрешите попрощаться. Хотя кто знает, может, еще увидимся. Кстати, если угодно, то после процедуры я разрешаю вам обоим воспользоваться баркасом, на котором прибыл доктор. Думаю, он не откажет сим, уже свободным, господам в помощи и любезно согласится взять вас с собой в столицу.

Начальник криво улыбнулся и вышел в тюремный коридор. Почти сразу же в камеру влетел запыхавшийся доктор. Он торопился, так как сегодня обещал своей Лизхен сходить с ней в театр. Давали «Страдания юного Вертера» Гете, да еще и на немецком языке. Такое пропустить Франц Каспарович себе позволить никак не мог, посему наскоро осмотрел рану на ноге Суздалева, убедился, что воспалительного процесса нет. Быстро снял швы и наложил чистую повязку.

– Я осведомлен, господа, – обратился он к Миколе и Ване, – что вас освободили и вы намерены немедля вернуться в столицу?

– Мы были бы вам признательны, господин доктор, – ответил Суздалев. – Хотелось бы как можно скорее покинуть эти стены.

– Понимаю, – многозначительно сказал эскулап. – Что ж, даю вам полчаса на сборы. Жду вас внизу, во дворе.

– Увольте, доктор, – улыбнувшись, ответил Микола. – Какие сборы. Все вещи, что мы имеем, все при нас. Можем отправляться сейчас же вместе с вами.

Доктор пожал плечами:

– Что ж, извольте. Буду рад такой компании.

Все трое спустились по знакомой лестнице в тюремный двор и, соблюдя все формальности, через полчаса уже плыли на просторном баркасе в направлении бухты, откуда более полугода назад Суздалева и Билого, приговоренных к тюремному заключению, везли в форт.

Глава 20

Почти всю дорогу молчали. Неспокойное море мирно качало баркас. Чайки, пронзительно крича, кружились рядом – доктор, забавляясь и скрадывая утомительное плаванье, время от времени кормил их кусочками хлеба. Птицы ловили подброшенное вверх угощение и дрались за каждую краюху.

Каждый думал о своем. Суздалев переживал, вновь погрузился в мысли о произошедшем с ним. Перед глазами до боли явно проявилось мертвое тело его возлюбленной. Остекленевшие глаза смотрели сквозь него. Холодная бледность лица, словно лунный свет, отражалась в ледяной пучине вод. Лиза смотрела и смотрела в самую душу, выворачивая ее наизнанку. Во взгляде было столько укора и удивления, что граф, переживая, скрежетал зубами. Сейчас он винил себя, охранников, начальника тюрьмы и государя. Обстоятельства! Смешал все в кучу своих мыслей, не находя выхода. «Неужели это рок? Моя судьба? Быть без отношений? Жить, влюбляться и оставаться затем одному. Боже! Как теперь смотреть в глаза родственникам?! Скорее на войну! Погибнуть героем, восстановив честь!» Пальцы его то и дело стискивали борт баркаса, показывая внутреннее давление.

Казак, слегка прищурив глаза, наблюдал за другом. В душе он был готов и к самому отчаянному шагу графа, если тот решит перевалиться за борт. Микола задумался о родных, о семье. Приятным воспоминанием согрел душу момент, когда они втроем, с супругой Марфой и маленьким Димитрием, прогуливались по песчаной отмели у реки Марты. В своих воспоминаниях он не заметил, как баркас, толкнув илистое дно, причалил к пристани в небольшой бухте.

Доктор, всю дорогу подгонявший матросов: «Поднажмите, голубчики, опоздать мы никак не можем!», первым выпрыгнул из баркаса, радостно шагнул на деревянный настил пирса, дав, как и обещал, матросам на водку. Чуть поодаль, запряженный двойкой лошадей, стоял экипаж. Извозчик дремал на козлах в ожидании пассажира.

– Что ж, господа, приятно было познакомиться, – обратился доктор к бывшим заключенным. – А теперь позвольте откланяться. Спешу-с. Экипаж ждет. Не болейте!

– Не будем, – пообещал за двоих Микола. Суздалев машинально кивнул.

Билый, подумав сначала о том, что странно видеть у пристани извозчика, ведь по сути здесь причаливают лишь служебные баркасы, да и то довольно редко, понял, что извозчик ждал доктора. План в голове родился моментально. Микола толкнул Суздалева, выводя его из состояния оцепенения.

– Слушай, Ваня, ты уже подумал, как до города добираться будем? Не пешком же?! Да и с твоей ногой мы до завтра не дойдем.

– И что ты предлагаешь?! – равнодушно спросил Суздалев. Голос его звучал так, что ему было абсолютно все равно, пойдет ли он пешком или останется здесь, у пристани.

– Ого, ваше сиятельство, да ты никак снова захандрил?! – попытался подбодрить друга казак. – Это нужно лечить. Знаю одно надежное средство. Но для начала нужно найти иные средства. То бишь средство передвижения и средства, на которые мы с тобой…

Билый не договорил. Видя, как быстрым шагом по направлению к конному экипажу направляется доктор Вунш, он ловко перескочил через борт баркаса и бросился вдогонку.

Суздалев издалека видел, как друг его остановил Франца Каспаровича и о чем-то оживленно с ним говорил. Затем Микола повернулся лицом к баркасу и махнул рукой, но, постояв секунду, быстрым шагом направился к пристани. Не став дожидаться, когда Билый вновь окажется рядом, Суздалев, сделав усилие и стиснув зубы от ноющей боли в ноге, перевалился через борт и вскарабкался на деревянный настил пирса. Поднялся на ноги и пошел, прихрамывая, навстречу другу.

– Что, ваше сиятельство, – Билый светился от радости, – свезло нам с тобой. Доктор любезно согласился довезти нас до города, а там уж разберемся, что к чему.

– Всегда удивлялся тебе, Микола, – вздохнув, произнес граф. – Как у тебя ловко получается договариваться с людьми.

– Так люди что золото, – отозвался довольным голосом казак. – Каждый из нас что тот самородок. Потри аккуратно, и заблещет.

– Скажешь тоже, золото, – пробурчал Суздалев. – Всякого хватает. Да и часто ты что-то стал все с золотом сравнивать. К чему бы это? В мыслях все, поди, Аляска твоя? Далась он тебе. Нет там ничего. Сказки это. Лиза тоже все про Аляску говорила, но то моя вина, запудрил любимой мозг, и вот результат.

– Вань, не начинай.

– Прости. Иногда находит. Не могу себя остановить.

– Ты не журысь, Ваня, – добродушно улыбнулся Билый. – Может, и на Аляске побываем. Мечты они на то и мечты, чтобы их осуществлять. Сколько мыслей было отправлено в небо, чтобы Бог услышал, и Он непременно пошлет нам то, что мы просим. Но не сейчас. Всему свое время. А пока нам с тобой о другом думать нужно. И крепко думать.

– Прошу, господа, – учтиво произнес доктор, указывая рукой на экипаж, когда оба друга поравнялись с ним. – Не извольте беспокоиться, извозчик добрый малый. Не первый раз везет мою особу. Домчит до города с ветерком.

Доктор неслышно засмеялся.

– Я ввек не забуду, господин доктор, что сына моего от верной смерти спасли! По гроб жизни вам буду обязан, – извозчик смахнул с глаза накатившую слезу. Видно, действительно серьезная ситуация была с сыном, в которой доктор Вунш сыграл важную роль.

– Ну, голубчик, полноте, – отмахнулся доктор. – Не стоит благодарности. Работа у меня такая, и я всего лишь пытаюсь ее выполнять так, как учили.

И, обращаясь вновь к Суздалеву с Билым, сказал:

– Извольте, господа. В тесноте, да не в обиде!

Все трое расселись в экипаже, и извозчик, громко крикнув: «Ииии-хааа, пошли, залетныйя!» – пустил лошадей рысью.

Через полчаса экипаж уже проезжал по Невскому проспекту. Замелькали здания банков и магазинов. В нос ударил запах табака и навоза. Это извозчик вырулил к рынку.

– Здесь ближе дорога к театру, – пояснил доктор. – Мы с Лизхен, это моя жена, собрались в театр, в кои-то веки.

Микола усмехнулся. То ли необычному имени жены доктора, то ли тому, что доктор пытался сократить путь к театру, проехав через кучи навоза, которые всегда лежали у рынка. Сколько бы городовые ни гоняли извозчиков, воз был и ныне там. Лошади справляли свою нужду прям на дороге, а извозчики всячески старались избежать обязанности за ними убирать.

– Вот и театр, – радостно воскликнул Франц Каспарович. – Вон и моя Лизхен. Я прощаюсь с вами, господа. Извозчик отвезет вас, куда скажете. Всего доброго.

– Храни вас Бог, – ответил Микола, глядя, как доктор, спрыгнув с подножки экипажа, торопливо подошел к нарядно одетой женщине и поцеловал ей руку. На секунду задумался, вспомнив о Марфе. По губам скользнула улыбка. Взглянул мельком на Суздалева. Тот сидел все с тем же равнодушным взглядом, будто они были и не на свободе вовсе. Микола мотнул головой.

– Слушай, братец, – обратился он неожиданно к извозчику. – А отвези-ка нас к офицерским казармам царского конвоя.

И сам извозчик, и Суздалев с удивлением посмотрели на казака. В глазах графа читался немой вопрос.

– Так надо, Ваня, – загадочно произнес Микола и добавил: – Сам не догадываешься?

Тщетно после всего пережитого Суздалев пытался вспомнить, что могло заставить его боевого товарища сейчас ехать к офицерским казармам. Ведь чинам конвоя уже давно известно, в какую переделку попал один из их офицеров, теперь уже урядник, и вряд ли кто-то из них захочет запятнать свою репутацию общением с бывшим политическим заключенным.

Суздалев в ответ мотнул отрицательно головой.

Извозчик, пустив лошадей рысью, направил их в сторону улицы, ведущей к офицерскому собранию.

Билый лукаво подмигнул графу и улыбнулся, показав все свои ровные белые зубы.

– Я же тебе говорил про средства? Первое, средство передвижения, мы с тобой нашли, спасибо Францу Карловичу. Теперь время подумать о средствах денежных.

Суздалев еще больше углубился в догадки, но логической цепочки не находил.

– Ты прямо скажи, зачем тебе понадобилось офицерское собрание?! А то говоришь загадками, что ничего понять невозможно! Если дело в деньгах, я дам тебе сколько угодно. Не проще сразу поехать ко мне? – Иван не понимал пронырливого казака. Завихрения в телодвижениях друга угнетали и без того плохое настроение. От мысли ехать к себе домой. Видеть вокруг обвиняющие взгляды. Стало дурно. Граф крайне не хотел этого. «Разве что повидать матушку». Но что-то подсказывало, что дома появляться не надо. Не ждут его там. Одолеют родственники расспросами. А отвечать на каверзные вопросы сейчас, в таком состоянии очень не хотелось. Иван вспомнил о своем автоконе и печально вздохнул.

Казак истолковал все по-своему.

– Потерпи чуток, Ваня, – успокоил друга Микола. – Всему свое время. Если судьба к нам повернулась лицом, то средства будут.

Граф Суздалев покосился на товарища и постарался не выказывать удивления. Для него деньги никогда не были каким-то «средством». Они просто были, и всё тут.

Через четверть часа экипаж, качнувшись на рессорах, остановился у ворот офицерского собрания.

– Слушай, братец, – соскочив одним прыжком на землю, произнес казак. – Подождешь меня? Если выгорит одно дело, то получишь не только на водку, но и на масло с икрой.

– Да отчего ж не подождать-то? – отозвался извозчик. – Знамо дело. Идите, вашблагродь.

– Как догадался? – хитро улыбнувшись, произнес Билый.

– Да штука не сложная, – кашлянув ответил извозчик. – Кто еще в этот час к офицерскому собранию-то стремится? Только одеты вы, вашблагродь, совсем не по чину.

– Одежда – дело наживное, братец, – весело подметил Микола. – Главное, чтобы голова на плечах была. Правда, ваше сиятельство?

Билый подмигнул Суздалеву и направился к воротам.

Ворота, как и положено, были закрыты. В карауле стоял знакомый казак. Будучи офицером конвоя, Билый принимал его на службу. Но прошло достаточно времени, узнает ли?

– Здорово, казак! – начал разговор Микола.

Молодой казак ничего не ответил и стоял не шелохнувшись. Мало ли кто шатается мимо, всякому не наотвечаешься.

– А скажи-ка, братец, – продолжил Билый. Молчание казака совершенно его не смутило. – Как мне с урядником Порохней увидеться?

Казак повернул голову, мельком осмотрел незнакомого мужчину и снова отвернулся: «Не положено!»

– Да я и сам знаю, что не положено. Устав не велит, – поддакнул Билый. – А ты, я вижу, Сашко, добре сей устав усвоил.

Караульный, услышав свое имя, уставился на Миколу. Долго смотрел, пытаясь различить в стоявшем перед ним бородаче в изношенном бешмете и черных шароварах знакомые черты. Наконец лицо его просияло.

– Ваше благородие, да как же это?

– Узнал, братец! – улыбнулся бывший подъесаул. – Спаси тя Христос. Так как насчет урядника?

– Вам повезло, ваше благородие, – отчеканил казак. – Урядник Порохня сегодня на смене караула и должен появиться с минуты на минуту.

– Вот и добре, – внутренне Микола ликовал. – Я подожду.

– Да вот и он, – слегка махнув головой в сторону, произнес караульный.

К воротам приближался наряд – урядник и два казака. Происходила смена караула, и так распорядилась судьба, что именно сегодня разводящим был нужный Билому урядник.

Наряд приблизился.

– Это что такое! – раздался громкий голос урядника.

– Господин урядник! – докладывал караульный. – За время моего дежурства никаких происшествий не произошло. А это… – казак махнул головой в сторону стоявшего у ворот Миколы.

– Вижу! Не слепой, – оборвал казака урядник. – Смирно! Я сейчас!

Наряд и караульный вытянулись в струну и замерли. Урядник сразу признал своего бывшего командира, которого уважал, и к тому же они были еще и земляками, из соседних станиц. А землячество для казака не пустой звук.

– Господин подъесаул, здорово живете! – радостно произнес урядник.

– Слава Богу, братец! – отозвался Микола. – Все в руках Его!

– Понимаю, Николай Иванович, – не задавая лишних вопросов, произнес урядник. – И знаю, зачем я вам понадобился. Я не забыл. Все сохранил, как велели.

Порохня понял, зачем приехал его бывший командир. Когда подъесаула Билого сажали в арестантский экипаж, то он отдал на хранение ему, уряднику Порохне, свою черкеску, шашку да и небольшой кожаный мешочек, туго набитый звонкой монетой. Жалованье у офицеров было на порядок выше. Все сохранил Порохня, как зеницу ока. Не мог иначе. Уж больно по душе был ему, старому вояке, этот офицер. Частенько балакали они в свободное время за станицы свои, семьи. Да и подарочек внукам нет-нет передавал господин подъесаул и по службе не гонял.

– Николай Иванович, подождите с четверть часа, – произнес Порохня. – Сейчас освобожусь, и все принесу.

– Добре, братец, – отозвался Микола. – Подожду.

Порохня сменил караул и, как и обещал, через пятнадцать минут появился у ворот вновь, держа в руках холщовый мешок. Приказав караульному открыть ворота, урядник бережно, как какую драгоценность, передал мешок в руки бывшего своего командира.

– Все в целости и сохранности, господин подъесаул, – негромко сказал он.

– Да я, братец, – ответил Микола, – и не подъесаул уж вовсе. Почитай, как и ты, урядник. А за сохранность вещей моих храни тебя Господь и низкий тебе поклон.

– Да как же это?! – растерянно произнес Порохня. – За какие такие грехи вас в урядники?!

– Если бы я знал, – весело сказал Билый. – Судьба-злодейка куражится.

– Да. Дела, – слетело с уст урядника. – И куда вы теперь?!

– Одному Богу известно, – серьезным голосом ответил бывший подъесаул и добавил: – Ну, прощай, братец. Будет угодно, свидимся.

– Будьте с Богом, господин подъесаул, – перекрестив на прощание Билого, сказал Порохня.

Извозчик с интересом наблюдал за разговором двух казаков. Ему нравилось то, что хоть и бывший, но все же офицер говорил с урядником как с равным. Не показывая своего превосходства. «Не то что у нас, русских, каждый барин норовит унизить. Эх», – стараясь не углубляться в грустные мысли, извозчик развернул коней.

Попрощавшись с урядником, Микола запрыгнул в экипаж. Суздалев, дремавший все это время, очнулся ото сна.

– А, это ты! – заспанным голосом приветствовал он своего друга. – Сделал свои важные дела?

– А ты, Ваня, кого хотел увидеть? Не государя ли? – пошутил Микола.

Он был доволен, что его черкеска и шашка снова при нем. Развязав мешок, он запустил внутрь него руку. Пошарив, нащупал кожаный мешочек, набитый монетами.

– Вот и средства! – подбросив в руке мешочек, радостно сказал казак. – Живем, Ваня! Что ты так смотришь на меня? Или, может, ты домой собрался? – Билый приподнял бровь. Иван отрицательно покачал головой. – Я так и думал.

– Куда теперь? – спросил извозчик, слегка хлестнув лошадей.

– Вези-ка, братец, нас в гостиницу, – отозвался Микола. – Где-нибудь поблизости. Чтоб с ванной была.

– Хм, поблизости? – переспросил извозчик. – Тогда извольте к хранцузу Кулону. Его гостиница в аккурат на углу Невского проспекта и Новомихайловской улицы. Через полчаса будем там.

– Добро. Вези к французу, – сказал Микола. – Мы с Ваней только особо турков не любим. Французы нам по душе – кухня что надо. Хотя по мне – наши лягушки в станице так вкуснее. – Казак подмигнул извозчику.

Билый шутил без умолку. Настроение у него было преотличное. Все складывалось как нельзя лучше. Дарованная свобода, на удивление легкая дорога до города и, наконец, его вещи, среди которых накопленные за службу царские рубли. На первое время хватит с лихвой, а там поглядим, куда шлях выведет.

Суздалев, напротив, отмалчивался. Ушел в себя. Мысли о доме, о несчастной матушке, убитой горем, о смерти кузины, об авто, которое могли продать за долги, – разрывали душу. Нога ныла. Иван косился на друга. Действительно, нужно сперва отмыться, заказать костюм приличный, а потом уже появляться дома. Хоть ненадолго повидаться с матерью. Или уехать к ней в имение, если ее нет в столице.

Минут через двадцать извозчик остановил экипаж у парадной гостиницы, принадлежащей французу Кулону. На тот момент это была одна из лучших гостиниц в столице.

Микола расплатился щедро с извозчиком, тот расшаркался в благодарностях и, попрощавшись, скрылся в покрытых туманом сумерках, опустившихся на столицу.

– Нам бы номер, братец, – произнес Микола, когда они с Суздалевым вошли в небольшой холл гостиницы.

– Остались лишь два номера, – отозвался халдей.

– Давай тот, что получше, – распорядился Микола. – Чтоб ванна была.

– С вас… – халдей озвучил цену, заходясь в торжественном кашле.

Билый рассчитался золотыми червонцами.

– Ваши ключи, – стелясь, словесно перед гостями, несмотря на их весьма неприглядный вид, но заметив набитый монетами мешочек, произнес халдей. Его уже начинало распирать от новостей. Можно было позвонить в местную газетенку и заработать пару монет – наверняка перед ним скрывались знатные особы. Да и в полицию можно было тоже по привычке донести, а то мало ли что.

Билый взял ключи, и они с Суздалевым прошли в свой номер.

Войдя внутрь, друзья поморщились. В номере было три комнаты, прихожая, гостиная, спальня и крохотная ванна. Духота, отсутствие штор или жалюзи, пахло пылью, насекомыми и мускусом. Но главная проблема – клопы. Они атаковали сплошным шевелящимся покровом всякого, кто по незнанию не туда сел и особенно прилег. На диванах в гостиной спали всегда только слуги. Благородному человеку проще всего было вообще не приближаться к мягкой мебели.

– Да… – протянул Суздалев. – В камере в форте и то было уютнее. Хоть и нары, но без клопов.

– Не журысь, Ваня, – подбодрил его Микола. – Найдем выход.

Он вышел в коридор и через какое-то время вернулся в номер, принеся две абсолютно новые походные кровати. Затем взял чистые матрасы и набил его свежей соломой. Кровати поставил в самом центре одной из комнат. Ножки кроватей Микола установил в тазы с водой. Уровень комфорта был достигнут вполне приемлемый, да и спать после таких мер можно было относительно спокойно.

Приняв ванну по очереди, друзья бухнулись на кровати и тотчас провалились от усталости в глубокий сон. Проснулись лишь на следующий день к полудню.

– Уже и не помню, когда так спал, – потягиваясь, произнес Суздалев.

– Согласен, – ответил Микола. – В последнее время нам с тобой, односум, спать приходилось вполглаза.

В животе обоих урчало. Голод давал о себе знать. Суздалев с Билым переглянулись и засмеялись.

– А что, ваше сиятельство, не изволите ли отобедать? – шутливо спросил Микола.

– Изволю, непременно, чего и вам, господин казак, желаю, – голос Суздалева зазвучал с нотками некоторой веселости.

– Узнаю своего друга! – отозвался Микола. – Тогда подъем, и пойдем на поиски более-менее сносного трактира.

Друзья наскоро привели себя в мало-мальски надлежащий вид и вышли на улицу. Буквально через квартал они наткнулись на заведение, над которым красовалась вывеска «Трактир “У Федотыча”».

– Ну, что ж, Ваня, пойдем посмотрим, чем угощают у этого Федотыча.

– Выбора нет, пошли. Желудок уже к спине прилип.

Друзья отворили дверь трактира и оказались в полутемном помещении. В воздухе стоял запах чего-то жареного, табака и перегара.

Оба друга поморщились. Осмотревшись, нашли свободный столик и, гремя скамейкой, уселись за него. Кроме них в помещении уже находилось человек восемь-десять. Все в изрядном подпитии. Это было видно по тому, какой гул голосов стоял в трактире. Мальчик-официант в грязном переднике как из-под земли вырос у стола.

– Неси что-нибудь мясное, закуски, там, селедочку и водки, только хорошей. Графин. – Микола сделал заказ, и они с Суздалевым, наблюдая за другими посетителями сего заведения, стали ждать.

Водку и закуски принесли быстро. Микола разлил из графина по стаканчикам. Поднял.

– Что, Ваня, будем живы, не помрем!

– Точно. За это и выпьем, – сказал Суздалев.

Стаканчики звякнули, и приятное, слегка обжигающее тепло разлилось по телу. Закусили соленой селедкой с лучком. Суздалев икнул, беря в руку графин. Сразу налил по второй.

– Однако, ваше сиятельство. Не торопитесь ли вы? – поддел друга казак.

– В самый раз. Между первой и второй пуля не должна пролететь, – парировал Суздалев.

Вторая доза горячительного прошлась по телу. На этот раз слегка отозвалась теплой волной в голове. И снова кусочки подкопченной, соленой селедки отправились вслед за водкой.

– Хорошо! – сказал Суздалев. Плохие мысли отступали под воздействием спиртного. Голова понемногу туманилась, тело расслаблялось.

– А я тебе о чем говорил?! Самое что ни на есть верное средство лечить рану душевную, – коротко ответил Билый. – Наливай.

Суздалев налил по третьей. Хотели было выпить, но мальчик-официант принес заказ. Жаркое из утки с яблоками и картошкой дымилось на блюде. От аромата оба друга чуть не поперхнулись слюной. Третью выпили не чокаясь, и тут же ложки потянулись за горячим жарким. Обжигаясь, наполняли рты мясом и картошкой. Ели молча, пока не насытились. Блюдо почти опустошили. Микола взял графин, чтобы налить по четвертой.

– Эй, может, и мне нальешь? – раздался голос откуда-то справа.

Микола, не обращая внимания, разлил по стаканчикам водку, потянулся вилкой за кусочком селедки.

– Эй, ты, – снова донеслось до слуха. – Я тебе сказал. Водки мне налей!

Микола протянул руку со стаканчиком к Суздалеву, тот ответил взаимно. Выпили, закусили.

– Ты че, не понял?! – пьяный голос прозвучал совсем близко.

Микола медленно поднял взгляд. Перед ним, нависая шатающимся телом над столом, стоял человек ростом метра под два, грузный, в глазах светилась злость.

– Это вы мне? – как можно спокойнее спросил казак.

– Тебе, заморыш, кому же еще. Кошель срезал у господ? Теперь развлекаетесь? Хотите дальше хорошо сидеть?! Я здесь главный! Мне все наливают.

Микола понял, что без мордобоя не обойдется. Амбал был приличных размеров. В голове, слегка затуманенной спиртным, стало проясняться. Следуя тактике, бить нужно было первым. Иначе, если нападет первым амбал, то придется туго.

– Хорошо, – спокойно ответил Микола, наливая в стаканчик водку. Суздалев смотрел на друга стеклянным взглядом. Спиртное на него подействовало сильнее. В голове шумело. Он пытался связать обрывки услышанных фраз и понять, о чем эти милые люди говорят.

– Вот так-то лучше. Смотри, а то голову вмиг откручу, – мордоворот, довольный тем, что его требование исполнили, сделал шаг к столу. Билый взял стаканчик с водкой в руку и не раздумывая выплеснул противнику в глаза. Тот замычал от боли. Микола, сгибая руку, выкинул вперед локоть и попал точно в нижнюю челюсть. Затем вскочил на скамейку и, оттолкнувшись от нее, подпрыгнул. Тяжелый кулак казака с силой опустился на затылок детины, и тот рухнул, теряя сознание, перед столом.

– Наших бьют! – раздался писклявый голос, и к столу, где сидели Микола с Ваней, с разных концов трактира понеслось человек семь.

Суздалев вмиг протрезвел и только приподнялся на ногах, как получил сзади увесистый удар по спине. По инерции подался вперед, но устоял. Выпрямился и с разворота всадил сжатый кулак в пропитую морду нападавшего. Тот, раскинув руки, распластался на полу. Микола тем временем отбился от двух нападавших, коротко и жестко калеча мужиков, сломав одному ребро, второму раскроив правую бровь, едва не выбив глаз. Не было передышек. Чужие удары посыпались со всех сторон. Знатно зарядили увесистым поленом в голову, и казак, рассмеявшись, вскочил на стол и выбросил ногу вперед. Еще один нападавший отлетел в сторону, получив в лоб и теряя сознание.

В порыве драки друзья не заметили, как хозяин трактира выбежал на улицу, истерично крича. Буквально через пять минут в трактир вбежали два городовых. Пронзительный свисток раздался в воздухе. Но в горячке боя, пусть даже и кулачного, разве услышишь. Микола уложил на глазах полицейских еще одного пьянчужку, попытавшегося угодить графином по голове казака. Суздалев в азарте драки не обратил внимания на то, что к нему подбежал один из городовых, и со всей силы обрушил свой кулак на голову полицейского. Тот замер на секунду, закатил глаза и рухнул на пол, как столб.

– При исполнении! Убью, сволочь! – второй полицейский нервно доставал дубинку из-за пояса и шел в направлении графа. – Стоять, гад!

Рука уже было поднялась, но так и застыла в воздухе вместе с дубинкой. Ловкий удар Билого в затылок отправил городового в нокаут.

Рядом раздался шорох. Казак мгновенно развернулся, сжав кулак и готовясь всадить его в очередную жертву, но увидев, что это всего лишь мальчик-официант, опустил медленно руку и осмотрелся. Перед ним на полу в совершенно бессознательном состоянии лежали одиннадцать тел, среди которых выделялись два городовых. Билый с Суздалевым переглянулись. Ничего хорошего это им не сулило. Оставалась надежда на то, что в трактире был полумрак и их лица толком разглядеть не могли.

– Поели, – фаталистически вздохнув, сказал Иван.

– Бежать сможешь? – спросил Билый.

Суздалев пожал плечами. Мол, не знаю.

– Тогда ноги в руки, и айда! – Микола бросил на стол деньги и, хватая друга за руку, потащил к выходу. Хозяин трактира, не желая ввязываться, присел за стойку. Односумы выскочили на улицу. Где-то вдалеке раздался протяжный свист городового.

– То ли еще кто набедокурил, а то и по наши души. Гайда, Ваня! Окольными путями!

Через час, попетляв по знакомым улочкам, но стараясь не бежать, Суздалев с Билым сидели в своем номере в гостинице. Халдей принес им чая с бубликами, и друзья с удовольствием отхлебывали обжигающий напиток, заедая мягкими бубликами.

– Явно судьба нам благоволит! – сказал наконец Суздалев. – Из такой переделки выбрались. Только вышли! Поневоле начнешь верить в судьбу.

– В Бога нужно верить, Ваня, а не в судьбу, – мрачно заметил Микола. – В Него одного. Вера – это сокровище, данное нам Господом.

– Ну да, – усмехнулся граф. – Ты еще скажи, золото!

– Золото – это иное, а вера – истинное сокровище, – парировал Микола.

– Ты мне как-то про золото империи говорил. А где оно, это золото? – вопрошал Суздалев. – Гроша всё ломаного не стоило.

– Иной раз под золотом можно подразумевать нечто иное, – сказал Билый. – Порой золото – это не материальная сущность. Взять тот же форт, – сказал казак. – Ты считаешь, что там мы не столкнулись с золотом? А, к примеру, доктор? Чем не золото? А те же охранники, что помогали.

– Ага. Ты еще начальника в золото одень, – съехидничал граф.

– Чудак-человек. Золото – это то, что нам дается на жизненном пути. То, чему мы учимся. Вроде дерева познания, – продолжил Микола.

– Это как?

– Да все просто, друг. Золото форта – это то, чему нас научило время, пока мы сидели в камерах. Это наши грехи и расплата за них. Вспомни наш с тобой разговор в лазарете. Все это, с чем мы столкнулись в неволе, и есть золото форта, – подытожил Микола.

На утро следующего дня зашли в магазин готовых костюмов и, наскоро переодевшись, посетили войсковую канцелярию части, к которой были приписаны. В полутемном кабинете грозный подпоручик полистал приказную ведомость и хмыкнул, откидываясь в деревянном кресле.

– Ну что, господа, готовы к службе?

– Так точно, – отчеканили товарищи привычно.

– Похвально ваше рвение. Все бы так рвались на Кавказ. Но у вас отпуска до осени. Сейчас документы подготовлю и выдам денежные аттестаты.

– Как отпуск? – выдохнул казак. Он поверить не мог словам помощника интенданта. – Домой можно, что ли, ехать? – Билый растерянно посмотрел на Суздалева. Тот хмыкнул.

– До первого сентября свободны. Куда хотите можете ехать. Таков приказ.

Только через час они вышли на крыльцо канцелярии.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Микола, бережно сворачивая купюры и пряча их в мешочек. – За что такие щедрости?

– Может, разобрались, – Иван раскурил папироску и, затягиваясь свозь дым, посмотрел на золотые купола церквушки, выглядывающей из-за домов.

– Тогда почему в звании не восстановили? – недоверчиво спросил Билый.

– Не всё сразу, – спокойно сказал граф. – Раз дают отпуск после форта, значит, чувствуют за собой вину и дают таким образом отдохнуть перед Кавказом. Ты мне скажи, что дальше делать будем? Может, в Италию? Там всегда тепло, курорт, знойный песок и женщины-красотки.

– Нет. Какая Италия? У меня сейчас нет денег на курорты. Я домой. На побывку! Куплю подарков чемодан. А то и два! Чтоб всех в станице одарить, и осенью вернусь на службу.

Граф зевнул. Достал из кармана свои отпускные, отслюнявил две бумажки, остальное отдал казаку.

– Что еще удумал? – хмуро ответил на поступок тот.

– На подарки для станицы и петушок для сына от меня. Раз ты домой, то и я поеду. Заждались, наверное. Мне на извозчика хватит.

– Ванятка! А давай со мной?! В станицу?! Женим тебя там. У нас девки лучше, чем в Италии. Соглашайся!

– Нет, друг. Домой. К себе. Давай прощаться до осени.

Они крепко обнялись, хлопая друг друга по спине. Билый не выпускал Суздалева, цепко держа за плечи и заглядывая в глаза.

– Не хочу я тебя одного оставлять. Не готов ты!

– Нянька, – усмехнулся Иван. – Как же я Кавказ смогу пропустить?! Ты же там без меня пропадешь!

– Да-да-да, – огрызнулся, так же усмехаясь, Микола. – Посмотрим, кто за кем еще будет присматривать.

Граф хлопнул примиряюще казака по плечу, свистнул извозчику и укатил по грязной улице, величественно держа голову и спокойно покуривая.

Билый покачал головой и отправился по мануфактурам. Остаток дня он выбирал подарки. Покупал самые дорогие рулоны тканей, платки, фирменный табак, чай и конфеты, среди крупных покупок было отличное новое ружье и гармоника для деда Трохима. Весьма довольный собой, Микола, напевая себе под нос добрую песню, упаковал подарки в чемоданы и связал большой баул. Времени до ночного поезда оставалось еще добрых три часа. Надо было еще купить в дорогу снеди и вязанку свежих баранок к чаю. Настроение было преотличным, в мыслях он уже прижимал Марфушку к груди и гладил по голове выросшего сына. Как вдруг, ломая настрой и песню, под окном раздались длинные гудки.

Билый нахмурился. Осторожно подошел к окну, отодвигая шторки. Внизу в открытой машине сидел граф Суздалев и спокойно курил папироску. Выглядел он уже как последний франт: в соболевой шубе, в белой рубашке, с четкими усиками и привычной ухоженной прической – тоже, видно, времени зря не терял. Иван небрежно махнул рукой, отрывая ее от руля, давая понять, что заметил друга в щели занавески. Билый вздохнул, раздвинул шторки и с трудом распахнул рамы, заклеенные на зиму. Облокотился на подоконник и крикнул с третьего этажа:

– Это как у императора?

– Почти, – небрежно согласился граф.

– Соскучился? Приехал проводить?

– И тут почти угадал! – крикнул в ответ Суздалев, пугая прохожих.

– Не нравится мне это «почти», – пробормотал Микола и криво усмехнулся в ответ.

– У меня новость есть хорошая! Спускайся. Поехали в ресторан.

– Новость? Так поезд у меня. Скоро.

– Там уха из стерляди лучшая в столице. Холодная водка с икрой. Тебе перед дорогой поесть надо.

– Ага, – расстроенно протянул Билый. – Опять баранок в поезд не успею купить! Иду. Я живо.

Через минуту он уже сидел в авто графа. Суздалев кивнул и медленно тронулся с места.

– Видно, дома всё хорошо?! – кивая, сказал Микола.

– Почти, – неопределенно сказал Иван, чуть заметно морщась.

– Что за новость?

– Газеты читал?

– В поезд купил две штуки! Хотел там почитать. Дорога дальняя. Не все время же думать и пейзажами восхищаться. А что там?

– Почитай статейку, – сказал Иван, кидая сложенную газетку. На черном рисунке отчетливо засел парусник между льдинами. Заголовок был соответствующий: «Пропавшая экспедиция!»

– Интересно, – буркнул Микола. Граф, по обыкновению своему, флегматично кивнул. Казак бегло прочитал текст. Из текста выходило, что собирают команду добровольцев, хорошо финансированных, на поиски затерянной экспедиции в Арктике. Смельчакам предстояло проделать уже проложенный известный маршрут, прочесать окрестности и спасти уцелевших. Рассчитывали, что выживших осталось немного.

– Интересная статья.

– Не то слово, – поддакнул Суздалев.

– Отчаянные смельчаки эти добровольцы. Наверное, лучшие из лучших.

– Конечно! Я тоже записался.

– Что?! – изумился Билый. – Жить надоело?! Ты хоть раз во льдах ночевал?! Знаешь, что это такое?!

– Чепуха. Зато у меня есть деньги. Меня с радостью приняли в добровольческий отряд.

– Иван Матвеевич!

– Николай Иванович, – протянул Суздалев и улыбнулся, видя такое нервное возбуждение казака. Тот искренне беспокоился за друга. – Ну представь, какая это возможность сейчас отличиться. Потом газеты будут писать. Восхвалять. Такая известность может и до императора дойти. Мне честь свою отмыть надо. Без нее нет жизни дальше!

– А мне, значит, не надо? – буркнул Билый.

– Тебе в станицу. На побывку.

– Ага. Тут могут и в звании восстановить. Да и куда я тебя во льды одного отпущу.

Суздалев улыбался. Казак еще немного погорячился и тоже расслабленно откинулся в кожаном кресле. Холодный ветер бесцеремонно хватал за щеки, выбивал слезы. Но Билый улыбался. Вернуться в станицу и повидать родных очень хотелось, но приехать восстановленным в звании и снова стать офицером, пускай для этого предстояло прошагать пол-Арктики, – это по-настоящему окрыляло.

– Подарков-то много купить успел?

– Чуток, – уклончиво ответил казак. – А что?

– Отправим поездом без тебя.

– Добре, – протянул Микола и довольно улыбнулся. – Добре.

Примечания

1

Да, конечно, так точно, есть (нем.).

2

Сторожевая вышка.

3

Домой (нем.).

4

Надолго, дорогой? (нем.)

5

Этого я тебе не могу сказать (нем.).

6

Береги себя. Бог будет с тобой (нем.).

7

Не переживай, Лизхен. Иди спать. Спокойного сна, дорогая (нем.).

8

Сиденье в виде скамьи на баркасе.

9

О сердце мое! Ты мой герой! (нем.)

Content

Николай Зайцев, Вадим Ревин
Пластуны. Золото империи. Золото форта

Золото империи

Золото форта

Примечания