Патрик О’Брайан

ПОСТ-КАПИТАН

(Хозяин морей — 2)

Исправленный и дополненный перевод С. Ляховецкой под редакцией В. Анурова и группы «Исторический роман».

Версия 2.0

ГЛАВА 1

На заре рваную пелену дождя, ползущую через Ла-Манш к востоку, унесло достаточно далеко, и стало видно, что преследуемое судно изменило курс. Большую часть ночи «Чаруэлл» шёл у него в кильватере, делая, несмотря на обросшее днище, семь узлов, и теперь два корабля разделяло не более полутора миль. Тот, что шёл впереди, стал поворачивать, приводясь к ветру, и тишина на борту фрегата приобрела несколько иной характер, когда стоявшим на палубе стали видны два ряда орудийных портов противника. Они впервые ясно разглядели его, с тех пор как дозорный в сумерках доложил о корабле со скрытым за горизонтом корпусом, один румб слева по носу. Тогда он шёл курсом норд-норд-ост, и на «Чаруэлле» все сочли, что это либо француз, оторвавшийся от своего конвоя, либо американец, пытающийся в нарушение блокады пройти в Брест под покровом безлунной ночи.

Через две минуты после первого доклада «Чаруэлл» поставил фор- и грот-брамсели — не так уж много парусов, но фрегат только что совершил долгий и изнурительный переход из Вест-Индии: девять недель в открытом море, равноденственные шторма, едва не изорвавшие изношенный такелаж; три дня дрейфа в Бискайском заливе в самый неблагоприятный сезон — и можно было понять капитана Гриффитса, который хотел немного поберечь свой корабль. Не гора парусов, но даже так они через пару часов вошли в кильватерный след чужака, а в четыре склянки утренней вахты «Чаруэлл» готовился к сражению. Барабан пробил тревогу: гамаки мигом свернули и уложили в сетки вдоль бортов, пушки выкатили; возле них под ледяным дождём поставили ещё тёплую, сонную и розовую со сна вахту, и за час с лишним все продрогли до костей.

В наступившей после неприятного открытия тишине было слышно, как один из канониров объясняет невысокому близорукому соседу:

— Это французский двухдечник, приятель. Семьдесят четыре пушки или восемьдесят. Похоже, мы влипли, приятель.

— Молчание на палубе, чёрт вас возьми, — крикнул капитан Гриффитс. — Мистер Куэрлс, запишите его имя.

Затем всё вокруг опять заволокло серым дождём. Но теперь все на переполненном квартердеке знали, что ждёт их за этой подвижной бесформенной пеленой: французский линейный корабль с двумя рядами открытых портов. И вряд ли кто-то упустил лёгкое движение его рея, означавшее, что француз собирается обстенить фок, лечь в дрейф и подождать их.

«Чаруэлл» нёс тридцать две двенадцатифунтовых пушки, и если бы смог подойти достаточно близко, чтобы задействовать одновременно с длинностволками и куцые карронады, расположенные на квартердеке и форкастеле фрегата, то мог бы дать бортовой залп общим весом в двести тридцать восемь фунтов металла. У любого французского линейного корабля вес бортового залпа составлял не менее девятисот шестидесяти фунтов. Речь о равном противнике, таким образом, не шла, и не было бы ничего зазорного в том, чтобы повернуть по ветру и дать стрекача, однако где-то позади в тумане шёл ещё один корабль — мощная «Дея», вооруженная тридцатью восемью восемнадцатифунтовками, которая отстала, потеряв стеньгу во время недавней бури, но была хорошо видна, когда спустилась ночь, и отозвалась на сигнал капитана Гриффитса о погоне: Гриффитс был выше её капитана по старшинству. Линейный корабль существенно превосходил по огневой мощи даже оба фрегата вместе, но потягаться с ним они несомненно могли — пока противник сосредоточил бы огонь на одном корабле, молотя его ужасными бортовыми залпами, другой мог встать ему поперёк носа или кормы и вымести его палубы продольным огнём: убийственный обстрел по всей длине палубы, на который противник не смог бы в этот момент ответить. Это вполне возможно; так уже делали. Например, в 97-м, когда «Индефатигейбл» и «Амазон» потопили французский семидесятичетырехпушечник. Но они несли в общей сложности восемьдесят пушек, в то время как «Друа де Лёмм» не мог открыть нижние порты из-за высокой волны. Сейчас волнение было умеренным, и чтобы напасть на противника, «Чаруэлл» должен был отрезать его от Бреста и держаться против него — как долго?

— Мистер... мистер Хауэлл, — сказал капитан. — Отправляйтесь с подзорной трубой на марс и скажите, что там с «Деей».

Не успел капитан закончить фразу, как длинноногий мичман оказался уже на полпути к крюйс-марсу, и сверху вместе с косым дождём донеслось его «слушаюсь, сэр». И тут на корабль обрушился чёрный шквал с таким плотным ливнем, что моряки на квартердеке какое-то время не видели бака; вода хлынула через шпигаты подветренного борта. А когда он прошёл, в бледном свете утра сверху донеслось:

— На палубе, сэр! Уже виден корпус, на траверзе подветренного борта. Они укрепили…

— Доложите как положено, — сказал капитан громко и бесстрастно. — Позовите мистера Барра.

Третий лейтенант поспешил на корму. Когда он ступил на квартердек, ветер рванул его промокший плащ, и он судорожно вцепился в плащ одной рукой, а второй придержал шляпу.

— Немедленно снимите её, сэр, — крикнул капитан Гриффитс, побагровев. — Сейчас же снимите! Вам известен приказ лорда Сент-Винсента, вы все его читали — и знаете, как следует отдавать честь!

Он замолчал и немного погодя спросил:

— Когда сменится прилив?

— Прошу прощения, сэр, — сказал Барр. — В десять минут девятого, сэр. Стояние почти закончилось, с вашего позволения, сэр.

Капитан прокашлялся.

— Мистер Хауэлл?..

— Они укрепили грот-стеньгу шкалами[1], сэр, — откликнулся мичман, обнажив голову; он стоял рядом с капитаном, возвышаясь над ним. — И только что привелись к ветру.

Капитан навел подзорную трубу на «Дею», чьи брамсели теперь уже хорошо были различимы над рваной поверхностью моря; когда оба фрегата поднимались на волнах, становились видны и марсели. Он протёр залитую дождём линзу подзорной трубы и снова уставился в неё, потом развернулся и посмотрел на французский корабль; резко сложил подзорную трубу и опять бросил взгляд на фрегат вдалеке. Он стоял один, опираясь на планширь, на священной правой стороне квартердека, и в промежутках между разглядыванием французского корабля и «Деи» офицеры бросали задумчивые взгляды на его спину.

Ситуация по-прежнему была неоднозначной, скорее возможность, чем нечто реальное. Однако принятие решения разом уничтожило бы эту неопределённость: стоит отдать приказ, и события начнут развиваться уже необратимо — сначала с неторопливой неизбежностью, а затем всё быстрее и быстрее. А решение следовало принять, и немедленно — при теперешней скорости «Чаруэлла» они окажутся в пределах досягаемости пушек двухдечника менее чем через десять минут. И в то же время так много всего нужно принять в расчёт... «Дея» и так не великий ходок в крутой бейдевинд, а повернувшее вспять течение задержит её ещё больше, поскольку идёт поперёк её курса, и ей, возможно, ещё раз придётся поменять галс. Через полчаса французские тридцатишестифунтовки могут распотрошить «Чаруэлл», сбить ему мачты и увести в Брест: ветер дул прямо туда. Почему же им не встретился ни один корабль из блокадной эскадры? Не могло же их всех унести, только не таким ветром. Чертовски странно. Всё здесь было чертовски странно, начиная с поведения француза. Звук пушечных выстрелов мог привлечь эскадру… Тактика выжидания.

Капитан Гриффитс спиной чувствовал взгляды стоящих на квартердеке, и это бесило его. Большее, чем обычно, число глаз, поскольку на борту «Чаруэлла» было несколько пассажиров — офицеры и пара гражданских, часть из Гибралтара, часть из Порт-оф-Спейна. Одним из пассажиров был воинственный генерал Пэджет — влиятельная личность, а другим — капитан Обри, Счастливчик Джек Обри, который не так давно пошёл на абордаж тридцатишестипушечного фрегата-шебеки «Какафуэго» на «Софи», четырнадцатипушечном бриге, и захватил фрегат. Об этом много говорили на флоте несколько месяцев назад, и это не делало решение капитана Гриффитса легче.

Капитан Обри стоял возле ближайшей к корме карронады левого борта с совершенно непричастным, равнодушным выражением лица. С этого места благодаря своему росту он видел всю картину, весь быстро и плавно изменяющийся треугольник из трёх кораблей. Возле него стояли ещё две фигуры пониже. Одна из них — доктор Мэтьюрин, его бывший хирург с «Софи». Другая — человек в чёрном: в чёрном костюме, чёрной шляпе и длинном чёрном плаще; так и хотелось написать на его узком лбу «агент разведки». Или просто «шпион», поскольку места было маловато. Они говорили на языке, который можно было принять за латынь. Говорили возбуждённо; Джек Обри, перехватив гневный взгляд с другой стороны палубы, нагнулся и прошептал своему другу на ухо:

— Стивен, ты не сойдёшь вниз? Думаю, ты вот-вот понадобишься в кубрике.

Капитан Гриффитс обернулся и со старательным спокойствием произнёс:

— Мистер Берри, передайте сигнал. Я собираюсь…

В этот момент линейный корабль выстрелил из пушки и вслед за тем пустил три синих ракеты, взлетевших и сгоревших в призрачном сиянии на фоне рассвета. И прежде чем погасли последние искры, отнесённые в сторону ветром, французы выпустили в воздух ещё серию ракет — ни дать ни взять ночь Гая Фокса[2] в открытом море.

«Какого чёрта! Что они этим хотят сказать?» — подумал Джек Обри, прищурившись, и по кораблю эхом его изумления прокатился удивлённый говор.

— На палубе! — закричал дозорный с фор-марса. — Там куттер выгребает у него с подветра.

Подзорная труба в руках капитана Гриффитса описала дугу.

— Нижние паруса на гитовы! — крикнул он и, когда грот и фок подтянули, чтобы дать ему обзор, увидел, как на куттере — английском куттере — подняли парус, он наполнился ветром, судно набрало скорость и помчалось по серому морю к фрегату.

— Куттер на подходе, — сказал Гриффитс. — Мистер Боуз, просигнальте ему пушкой.

Наконец после всех этих часов ожидания на холоде посыпались чёткие приказы, пушку осторожно навели, раздался грохот двенадцатифунтовки, едкий дымок быстро отнесло ветром, и когда ядро проскакало по волнам поперёк курса куттера, раздались радостные крики команды. С куттера им закричали в ответ и замахали шляпами, и суда стали сближаться с общей скоростью пятнадцать миль в час.

Куттер был быстроходен и прекрасно управлялся — явно контрабандистское судно. Он подошёл к «Чаруэллу» с подветренной стороны, сбросил скорость и пристроился у борта словно чайка, вздымаясь и опадая на волне. Ряд лукавых загорелых лиц весело скалился на пушки фрегата.

«Я бы с него забрал полдюжины отличных матросов за пару минут», — подумал Джек, когда капитан Гриффитс окликнул шкипера куттера через полосу воды.

— Поднимитесь на борт, — подозрительно сказал капитан Гриффитс, и после некоторой возни и попыток удержать куттер на расстоянии от борта фрегата с криками «Поаккуратнее, чтоб ты провалился!», шкипер куттера взобрался по кормовому трапу с пакетом под мышкой. Он ловко перебросил своё тело через гакаборт, протянул руку и сказал:

— Позвольте поздравить вас с миром, капитан.

— С миром? — вскричал капитан Гриффитс.

— Да, сэр. Я так и думал, что вы удивитесь. Трёх дней не прошло, как подписан мир. Ещё ни на одном корабле, что идут издалека, об этом не слыхали. У меня всё судно набито газетами — лондонскими, парижскими, провинциальными — все какие есть статьи, джентльмены, все подробности, — сказал он, обводя взглядом квартердек. — Полкроны, и по рукам.

Причин не верить ему не было. На квартердеке воцарилась мёртвая тишина. Но вдоль палубы, начиная от расчётов карронад, пробежал говорок — и чьи-то радостные восклицания послышались уже на баке. Несмотря на капитанское машинальное «Отметьте его имя, мистер Куэрлс», говорок пробежал обратно к грот-мачте и распространился по всему кораблю, разразившись наконец громогласными восторженными криками: свобода, жёны и возлюбленные, безопасность и радости земли.

В любом случае, в голосе капитана Гриффитса вряд ли было много злости: любой, заглянув попристальнее в его глубоко посаженные глаза, мог бы прочесть в них нечто вроде экстаза. Его миссия окончена, растаяла утренней дымкой, но зато теперь никто на свете не узнает, что за приказ он собирался отдать. Несмотря на то, что он изо всех сил сохранял бесстрастное выражение лица, в голосе его зазвучала непривычная учтивость, когда он пригласил своих пассажиров, первого лейтенанта, офицеров и вахтенного мичмана пообедать с ним сегодня пополудни.

— Восхитительно видеть, насколько эти люди чувствительны, чувствительны к провозглашению благословенного мира, — сказал Стивен Мэтьюрин преподобному мистеру Хэйку любезности ради.

— Так точно. Благословенный мир. О, конечно, — ответил капеллан, у которого не было средств, чтобы уйти на покой — никаких личных сбережений — и который знал, что команду «Чаруэлла» распустят, как только они достигнут Портсмута. Он неспешно покинул кают-компанию и отправился в задумчивом молчании мерить шагами квартердек, оставив капитана Обри и доктора Мэтьюрина одних.

— Я думал, он больше обрадуется, — заметил Стивен.

— Странное с тобой дело, Стивен, — сказал Джек Обри, глядя на него с симпатией. — Ты в море не первый день, и никто не назовёт тебя дураком, но ты имеешь не больше представления о жизни моряка, чем неродившееся дитя. Разве ты не заметил, какими мрачными были за обедом Куэрлс, Роджерс и все остальные? И как все топорщились во время этой войны, когда возникала угроза мира?

— Ну, я подумал, может, это из-за тревог этой ночи — длительное напряжение, ожидание сражения, недосып… Вот капитан Гриффитс был в прекрасном расположении духа, а?

— О, — сказал Джек, прикрывая один глаз. — Это дело другое; и вообще, он же пост-капитан. Он имеет свои десять шиллингов в день и, что бы там ни произошло, неизменно продвигается вверх по списку, когда старшие умирают или становятся адмиралами. Ему уже немало лет — сорок, наверное, или даже больше — но если ему хоть чуть-чуть повезёт, он умрёт адмиралом. Нет. Мне-то жаль других — лейтенантов на половинном жаловании, почти без надежды на корабль и совсем без надежды на повышение; бедных несчастных мичманов, которые не стали офицерами и теперь уж вряд ли станут — никаких назначений, ничего. И даже половинного жалования нет. Либо служба в торговом флоте, либо иди чистить башмаки возле Сент-Джеймс-парка[3]. Знаешь одну старую песню? Вот, послушай, — он загудел себе под нос мелодию и затем запел басом:

Молвил матрос: «Мир повсюду настал, как я рад, Боже мой!

Пушки греметь прекратят, ведь нас всех отпустят домой».

Сказал адмирал: «Вот беда»; сказал капитан: «Вне себя я от горя»,

Кричит лейтенант: «Я не знаю, каков теперь курс мой без моря».

Доктор сказал: «Хоть я и джентльмен и привык им считаться,

На ярмарке сельской я буду теперь в лекарях обретаться».

— Ха-ха — это про тебя, Стивен — ха-ха-ха.

Мичман сказал: «Мне бы дело найти, но я искушён не во всяком,

К Сент-Джеймсскому парку пойду, буду чистить я обувь гулякам;

И буду сидеть там весь день я до самой вечерней поры,

И каждый, пройдя, мне предложит: "Давай-ка, начисть мне шары"».

Мистер Куэрлс приоткрыл дверь каюты, узнал мелодию и резко втянул в себя воздух; но Джек был гостем, старшим по чину офицером — как-никак, коммандер, с эполетом на плече, и не только высок, но ещё и весьма широк в плечах. Мистер Куэрлс выдохнул и закрыл дверь.

— Мне, наверно, надо было тише петь, — сказал Джек и, подтащив стул ближе к столу, понизил голос. — Нет, кого мне жаль — так вот этих парней. Себя мне, естественно, тоже жаль — надежды на корабль мало, а если я его всё же получу — нет противника. Но с ними никакого сравнения. Нам повезло с призовыми деньгами, и если бы не эта чёртова задержка с получением чина пост-капитана, я был бы счастлив провести полгодика на берегу. Охота. Хорошая музыка. Опера — мы могли бы поехать в Вену! А? Что скажешь, Стивен? Хотя я должен признать, что это промедление меня выматывает. Впрочем, с ними тут никакого сравнения, и я не сомневаюсь, что у меня скоро всё устроится.

Он подобрал «Таймс» и пробежал глазами «Лондон газетт», на случай, если пропустил своё имя в те три первых раза, когда читал её.

— Перекинь-ка мне вон ту, с рундука, а? — сказал он, отбрасывая газету. — «Сассекс курьер».

— Вот тут совсем другое дело, Стивен, — сказал он через пять минут. — «Свора мистера Сэвила собирается в десять часов в среду шестого ноября 1802 года в Чампфлауэр-Кросс». Мальчишкой я вдоволь поохотился с ними: полк отца стоял лагерем в Рейнсфорде. Семь миль по отличной сельской местности, только надо иметь хорошую лошадь. Или вот, послушай: изящная джентльменская резиденция, на гравийной почве, сдаётся на год за скромную цену. Конюшня на десять лошадей, тут сказано.

— А комнаты там есть?

— Ну конечно, ещё бы. Её бы не назвали джентльменской резиденцией, не будь там комнат. Ну ты даёшь, Стивен. Десять спален. Ей-богу, дом в той местности, да ещё недалеко от моря — это просто подарок.

— Ты разве не собирался поехать в Вулхэмптон, к отцу?

— Да… да. Я имел в виду нанести ему визит, конечно. Но там, знаешь, моя новая мачеха... И, по правде говоря, я не думаю, что из этого выйдет что-то хорошее.

Он призадумался, пытаясь припомнить имя персонажа из классики, у которого были подобные сложности со второй женой отца: генерал Обри недавно женился на своей молочнице, смазливой черноглазой особе с влажными ладонями, которую Джек знал ну очень хорошо. Актеон, Аякс, Аристид? Он чувствовал, что их случаи весьма схожи и, сославшись на этого персонажа, мог бы тонко намекнуть на сложившееся положение, но имя так и не припомнилось, и он снова занялся объявлениями.

— Многое можно сказать и за соседство с Рейнсфордом — три-четыре своры под рукой, Лондон всего в дне езды, и с дюжину изящных джентльменских резиденций. Ты поедешь со мной, Стивен? Мы возьмём с собой Бондена, Киллика, Льюиса и, пожалуй, ещё двух-трех ребят с «Софи», и кого-нибудь из молодёжи тоже позовём. Будем предаваться праздным удовольствиям.

— С превеликой радостью, — сказал Стивен. — Что бы там ещё ни говорилось в объявлении — там меловые почвы и можно встретить любопытные растения и жуков. И я горю нетерпением увидеть ливневый пруд.

Холм Полкэри Даун и холодное небо над ним; дыхание блуждающего северного ветра над заливными лугами, поверх пашни, потом всё выше по заросшему травой склону, у края которого раскинулись заросли, называемые Румболд-Горс. Вокруг по полю рассыпались красные точки: всадники. Ниже и поодаль, на склоне, одинокий пахарь с плугом, запряжённым парой сассекских быков, неподвижно стоял в конце борозды, наблюдая, как собаки мистера Сэвила пробираются по следу через дрок и бурые остатки папоротника. Двигались они медленно — след был слабый, прерывистый — и у охотников было достаточно времени, чтобы хлебнуть из фляжек, подуть на руки и взглянуть на простирающийся перед ними ландшафт: на змеящуюся по лоскутному одеялу полей реку, башни или шпили Хизер-, Миддл-, Незер- и Сэвил-Чампфлауэра, шесть-семь больших поместий, разбросанных по долине, на расположенные один за другим холмы, похожие на китовые спины, и свинцовое море вдали.

Не такая уж большая округа, так что почти каждый был хоть с кем-то знаком: полдюжины фермеров, джентльмены из Чампфлауэра и окрестных приходов, два офицера ополчения из захиревшего лагеря в Рейнсфорде, мистер Бертон, явившийся, невзирая на сильнейший насморк, в надежде мельком увидеть миссис Сент-Джонс, и доктор Вайнинг в пришпиленной к парику шляпе, причём и то и другое было ещё завязано под подбородком носовым платком. Он сбился с пути истинного — не смог удержаться, заслышав звук рога — и совесть начинала мучить его всякий раз, когда след терялся. Время от времени он бросал взгляд сквозь мили ледяного воздуха, разделявшие заросли и Мейпс-Корт, где его ожидала миссис Уильямс. «С ней ничего страшного, — размышлял он. — Моё лечение никакой пользы не принесёт; но я должен её навестить, ибо так подобает христианину. И я поеду, если след не найдут до того, как я досчитаю до ста». Он нащупал пальцем пульс и принялся считать. На счете «девяносто» он прервался, огляделся в поисках ещё какой-нибудь отговорки и в дальнем конце зарослей увидел незнакомую фигуру. «Это, без сомнения, тот медик, про которого мне говорили, — подумал он. — Пожалуй, приличия ради следует подъехать и перемолвиться с ним словом. Чудной он какой-то. Ей-богу, очень чудной малый».

Чудной малый восседал на муле — необычное зрелище для английской охоты; да и без мула всё в нём выглядело странно: синевато-серые бриджи, бледное лицо, бледные глаза и ещё более бледный стриженый череп (его парик и шляпа были приторочены к седлу) и то, как он вгрызался в кусок хлеба, натёртый чесноком. Он громко обращался к своему приятелю, в котором доктор Вайнинг признал нового нанимателя Мэлбери-Лодж:

— Я скажу тебе, что это такое, Джек, — говорил он. — Вот послушай…

— Вы, сэр! Вы, на муле! — раздался разгневанный голос старого мистера Сэвила. — Может, вы всё-таки дадите этим чёртовым собакам заняться делом? А? А? Мы что, в какой-нибудь чёртовой кофейне? Я вас спрашиваю, вам тут что — дискуссионный клуб, гром его разрази?

Капитан Обри с повинным выражением лица поджал губы и заставил свою лошадь пройти те двадцать ярдов, что отделяли его от Стивена.

— Скажешь мне потом, Стивен, — произнёс он негромко, увлекая друга в обход зарослей подальше от глаз хозяина собак. — Вот найдут они свою лису, тогда и скажешь.

Повинное выражение не выглядело естественным на лице Джека Обри, которое в такую погоду приобрело цвет его красной куртки, и как только они оказались там, где кустарник прикрыл их от ветра, к нему вернулось его обычное выражение — открытой приветливости и готовности её выразить. Он уставился в заросли дрока, где колебания и треск веток отмечали перемещение своры.

— Лису ищут, что ли? — спросил Стивен Мэтьюрин, будто более привычной дичью в Англии были гиппогрифы, и снова впал в глубокую задумчивость, медленно пощипывая губами хлеб.

Ветер продувал весь длинный склон; по небу проплывали редкие облака. Время от времени гонтер Джека настораживал уши. Недавнее приобретение — крепко сложенный гнедой, как раз под джековы шестнадцать стоунов[4]. Но охота его не слишком занимала, и, как многие другие мерины, большую часть времени он проводил в печальных размышлениях по поводу утерянных причиндалов — в общем, недовольная лошадь. Если бы те настроения, которые сменяли одно другое в его голове, приняли словесную форму, они текли бы так: «Слишком тяжёл — слишком сильно сдвигается вперёд, когда мы прыгаем через изгородь — далековато я его уже увёз, для одного-то дня — надо бы от него избавиться, посмотрим, что тут можно сделать. Я чую кобылу! Кобыла! О!...» — Раздувшиеся ноздри гнедого затрепетали, он топнул копытом.

Обернувшись, Джек заметил, что на поле появились новые лица. Девушка и грум быстро ехали по краю пашни — грум сидел на коренастом кобе[5], а дама — на красивой породистой кобылке рыжей масти. Когда они подъехали к изгороди, отделявшей поле от склона, грум галопом поскакал к калитке, намереваясь открыть её, но девушка направила свою кобылу прямо на изгородь и изящно преодолела её как раз в тот момент, когда в зарослях раздался скулёж и затем многообещающее раскатистое рычание.

Шум стих: молодая гончая выскочила из зарослей и уставилась в белый свет. Стивен Мэтьюрин выдвинулся из-за густо переплетённого кустарника, чтобы проследить за полётом сокола высоко над головой; при виде мула рыжая кобыла загарцевала, мелькая белыми чулками и мотая головой.

— Прекрати, ах ты... — сказала девушка ясным и чистым голосом. Джек никогда раньше не слышал, чтобы девушки так выражались, и с интересом обернулся посмотреть на неё. Она пыталась управиться с кобылой, но через миг перехватила его взгляд и нахмурилась. Он отвернулся, улыбнувшись, потому что она была очень хорошенькой — вообще-то даже красивой, с разгоревшимся лицом и прямой осанкой, и сидела на лошади с бессознательной грацией мичмана на румпеле в неспокойном море. У неё были чёрные волосы и синие глаза; негодующее выражение лица выглядело немного комично и в то же время трогательно в таком изящном создании. На ней была потёртая синяя амазонка с белыми манжетами и отворотами, вроде флотского лейтенантского мундира, а наряд увенчивала щегольская треуголка с изогнутым страусовым пером. Каким-то хитроумным способом — может быть, с помощью гребёнки — ей удалось убрать волосы под шляпу так, что на виду осталось одно ухо; и это совершенное ушко, которое Джек рассматривал, покуда кобыла пятилась к нему, было розовым, словно…

— Вон она, эта их лиса, — будничным тоном заметил Стивен. — Лиса, о которой мы столько слышали. Хотя на самом деле это лис, конечно.

Лиса цвета осенних листьев быстро скользнула по впадине в земле и припустила мимо них в сторону пашни; настороженные уши лошадей и мула повернулись вслед за ней, как флюгеры. Когда лиса достаточно отдалилась, Джек привстал в стременах и, придерживая шляпу, крикнул «Эй!» голосом, способным заглушить шторм. Крик привлёк внимание скакавшего неподалеку пикёра, его рог задудел, и отовсюду из зарослей дрока повыскакивали собаки. Они учуяли след во впадине и кинулись вперёд с восхитительным лаем, просочились сквозь ограду и были уже на полпути по непаханной стерне — плотно сбитая стая, прямо как оркестр — и пикёр с ними. Поле вокруг зарослей зашумело; кто-то открыл ворота, и некоторое время всадники нетерпеливо толклись перед ними, чтобы проехать, поскольку на склоне здесь был чертовски неудобный уступ. Джек придержал коня, не желая рисковать — первый раз в незнакомой местности, но сердце его стучало боевую тревогу и командовало «бегом марш», и он уже выбрался из толпы, как только представилась такая возможность.

Джек страстно любил охоту на лис; он обожал погоню, от самого первого сигнала рога до едкого запаха растерзанной лисы; но, несмотря на несколько вынужденных перерывов в силу отсутствия корабля, две трети жизни он провёл в море — и охотничьи навыки его были совсем не такими, какими он их воображал.

В воротах по-прежнему была давка, и не было ни одного шанса прорваться в поле до того, как свора окажется уже на следующем. Джек развернул мерина, крикнул «Давай, Стивен» и направил его на изгородь. Краем глаза он отметил рыжее пятно, мелькнувшее между его другом и толпой в воротах. Когда гонтер прыгнул, Джек обернулся, чтобы посмотреть, как девушка возьмёт барьер, и мерин мгновенно почувствовал перемещение веса. Он высоко взвился над изгородью, приземлился, опустив голову, и, хитро крутанув загривком и поддав задом, сбросил седока.

Это не было падением. Это было медленное, позорное сползание по скользкой холке: Джек уцепился было рукой за гриву, но лошадь теперь стала хозяином положения, и через двадцать ярдов седло опустело.

Удовлетворение мерина, однако, было недолгим. Сапог Джека застрял в стремени; высвободиться он не мог, и его тяжелое тело рывками волочилось возле бока мерина, рыча и ругаясь на чём свет стоит. Гонтер начал пугаться, терять голову, фыркать, дико коситься назад и побежал всё быстрее и быстрее по тёмным бороздам, немилосердно усеянным острыми камнями.

Пахарь оставил своих быков и, спотыкаясь, побежал вверх по склону, размахивая стрекалом; высокий молодой человек в зелёной куртке, из пеших охотников, закричал «Эй, эй» и бросился к лошади Джека, раскинув руки; мул, оставшийся последним на опустевшем поле, повернул и побежал странным аллюром, припадая к земле, наперерез мерину. Он обогнал людей, пересёк путь мерина и резко остановился, приняв на себя удар. Стивен молодецки соскочил с седла, схватил поводья и дожидался, пока не приковыляли Зелёная Куртка и пахарь.

Оставленные на середине борозды быки так возбудились от всей этой суматохи, что сами уже были готовы рвануть, куда глаза глядят. Но прежде чем они решились, всё уже закончилось. Пахарь вёл пристыженного мерина к краю поля, в то время как двое других поддерживали его седока с ободранной и окровавленной головой, с серьёзным видом слушая его объяснения. Мул брёл позади.

Мейпс-Корт был исключительно женской обителью — ни одного мужчины, кроме дворецкого и грума. Миссис Уильямс была женщиной — в силу естественного порядка вещей; но всё женское было в ней настолько преувеличенным и всеобъемлющим, что она оказалась почти лишена каких-то личных черт. К тому же она была простецкой женщиной, хотя её семья обладала кое-каким влиянием в округе и обосновалась здесь ещё со времен короля Вильгельма Оранского.

Было также сложно обнаружить какую-нибудь связь или фамильное сходство между ней и её дочерьми и племянницей, из которых и состояла её семья. Впрочем, фамильное сходство в этом доме никого особо не заботило — потемневшие портреты явно были куплены на аукционах, и хотя все её три дочери выросли вместе, в окружении одних и тех же людей, в одинаковой атмосфере надлежащего почитания богатства и статуса, а также вечного раздражения, которое не требовало причины для своего существования, но всегда было готово найти таковую за очень короткое время (горничную, надевшую в воскресенье серебряные украшения, обсуждали потом всю неделю), они были несхожи как характерами, так и внешне.

София, старшая, была высокой девушкой с широко расставленными серыми глазами, высоким гладким лбом и чудесно мягким выражением лица; с мягкими пушистыми волосами, ближе к золотистому цвету, и прекрасным цветом лица. Она была сдержанным созданием и жила больше какими-то своими мечтами, суть которых не поверяла никому. Возможно, именно бездумное благочестие матери рано внушило ей отвращение к взрослой жизни; но так или иначе, она выглядела гораздо моложе своих двадцати семи лет. Однако в этом не было ни притворства, ни кокетства: скорее, что-то неземное или священное. Ифигения перед письмом[6]. Ею восхищались, она всегда была элегантна, а будучи в настроении, выглядела довольно хорошенькой. Говорила она мало и в обществе, и дома, но была способна на неожиданно меткое замечание, реплику, которая обнаруживала в ней гораздо большую образованность и способность к рассуждению, чем можно ожидать от деревенского образования и безмятежной провинциальной жизни. Замечания такого рода обладают куда большей силой, будучи высказанными особой очень сдержанной, спокойной и даже немного сонной; это изумляло мужчин, которые знали её не слишком хорошо и болтали, не слишком заботясь о смысле произносимого, в полной уверенности в умственном превосходстве своего пола. Они смутно осознавали некую скрытую силу и связывали это с иногда возникавшим на её лице выражением тайной радости, удовольствия от чего-то, чем она предпочитала ни с кем не делиться.

Сесилия была куда более маминой дочкой: маленькая цыпочка с круглым лицом и фарфорово-голубыми глазами, очень любившая всячески завивать и украшать свои золотистые волосы; простенькая и глупенькая, всегда радостная, шумная, но с хорошим, незлобивым характером. Она очень любила мужское общество, мужчин любого вида и комплекции. В отличие от младшей сестры Фрэнсис — та была совершенно равнодушна к их поклонению: длинноногая нимфа, всё ещё получающая удовольствие от свиста и кидания камней в белок на каштане. Она была воплощением первозданной жестокости юности и в то же время завораживала, как спектакль. У неё были чёрные волосы, как у кузины Дианы, и глаза будто два огромных тёмно-синих таинственных омута, но она была так непохожа на двух других сестёр, словно принадлежала к другому полу. Всё, что у них было общего — грация молодости, открытая весёлость, прекрасное здоровье и по десять тысяч фунтов приданого.

При всех этих достоинствах было странно, что ни одна ещё не вышла замуж, особенно при том, что идея замужества дочерей ни на миг не покидала голову миссис Уильямс. Но недостаток мужчин — достойных доверия холостяков — по соседству, опустошительный эффект десяти лет войны и отказы Софии (ей несколько раз делали предложение) многое объясняли, а остальное следовало отнести на счёт скупости миссис Уильямс касательно условий брачного договора и нежелания местных джентльменов приобретать подобную тёщу.

Любила ли миссис Уильямс своих дочерей? Сложно сказать: она, конечно, была к ним привязана и «пожертвовала всем ради них», но натура её просто не была приспособлена для любви, и слишком много усилий уходило на то, чтобы быть всегда правой («Обратил ли ты внимание на рабу Мою миссис Уильямс? Ибо нет такой, как она, на земле: женщина непорочная и справедливая»[7]), всегда утомлённой и обиженной. Доктор Вайнинг, который знал её всю жизнь и был свидетелем появления на свет её детей, утверждал, что не любила; но даже он, который её искренне терпеть не мог, признавал, что она воистину и всем сердцем предана их интересам. Она могла обуздывать все их порывы, отравлять им каждый новый год занудством и даже портить дни рождения старательно лелеемой головной болью — но как тигрица билась с родственниками, поверенными и адвокатами за «надлежащее содержание». С другой стороны, имея трёх до сих пор незамужних дочерей, миссис Уильямс находила некоторое утешение в возможности объяснить это тем, что их затмевала её племянница. Действительно, эта самая племянница, Диана Вильерс, была по-своему очень хороша, ничуть не хуже Софии. Но внешне они были совсем разные: Диана с её всегда прямой спиной и высоко поднятой головой казалась довольно высокой, но если она вставала рядом с кузиной, оказывалось, что достаёт той лишь до уха. Обе они в высшей степени обладали естественной грацией, но в то время как София двигалась с томной, перетекающей медлительностью, Диана была порывиста и внезапна; в тех редких случаях, когда в радиусе двадцати миль от Мейпс случался бал, она танцевала превосходно, и при свете свечей цвет её лица почти не уступал цвету лица Софии.

Миссис Вильерс была вдовой. Родилась она в тот же год, что и София, но жизнь её складывалась совсем по-другому: в пятнадцать лет, после смерти матери, она отправилась в Индию, чтобы следить за домом своего отца, беспутного мота, и жила там на широкую ногу — даже после того, как вышла замуж за безденежного молодого человека, адъютанта отца, поскольку тот переехал в их обширный дворец, где прибавление в виде мужа вкупе с парой десятков слуг прошло незамеченным. Это был безрассудный, основанный на эмоциях брак — оба были страстными, сильными, своевольными и только и знали, что изводить друг друга всеми возможными способами. Но с житейской точки зрения в его пользу можно было сказать и много хорошего. Он дал ей красавца-мужа и мог вскоре добавить к этому парк с оленями и десять тысяч в год — не только потому, что Чарльз Вильерс принадлежал к состоятельной семье (между ним и крупным поместьем стояла всего одна хилая жизнь), но и потому, что он был умён, воспитан, не слишком щепетилен и деятелен — и особенно одарён в политике: именно такой человек мог сделать блестящую карьеру в Индии. Возможно, он стал бы вторым Клайвом[8] и разбогател бы после тридцати. Но и он, и отец Дианы были убиты в одном и том же бою с Типу Сахибом[9], причём от отца осталось долгов на триста тысяч рупий, а от мужа — почти на половину этой суммы.

Ост-Индская компания обеспечила Диане проезд домой и пятьдесят фунтов в год содержания, пока она снова не выйдет замуж. Она вернулась в Англию с ворохом платьев для тропического климата, некоторыми знаниями об окружающем мире и практически ничем более. По сути, она вернулась на школьную скамью или очень близко к этому. Она сразу осознала, что тётя собирается прижать её, чтобы не дать возможности перехватить добычу у дочерей; но поскольку у неё не было ни денег, ни места, куда переехать, приняла решение вписаться в маленький неторопливый мирок английской деревни, с его устоявшимися убеждениями и странной моралью.

Она и хотела, и должна была принять покровительство, и с самого начала решила быть смиренной, осторожной и скромной; она знала, что другие женщины будут рассматривать её как угрозу, и решила не давать им повода. Но теория и практика не всегда согласны меж собой; и в любом случае, в понимании миссис Уильямс покровительство больше походило на полное подчинение. Она боялась Дианы и избегала слишком её задевать, но никогда не отказывалась от попыток добиться морального превосходства. Поразительно, как эта, по сути, очень глупая женщина, не связанная никакими принципами и никаким чувством чести, умудрялась воткнуть шпильку в самое больное место.

Это продолжалось годами, и тайные или, во всяком случае, неафишируемые прогулки Дианы с собаками мистера Сэвила имели целью не только получение удовольствия от верховой езды. Вернувшись теперь домой, она столкнулась в холле с кузиной Сесилией, которая спешила к зеркалу между окон утренней столовой — взглянуть на новую шляпку.

— Ты подобна Антихристу в этой непотребной шляпе, — мрачно сказала Диана: собаки в поле потеряли-таки лису, и единственный сносно выглядевший мужчина пропал.

— Ох! Ох! — вскричала Сесилия. — Что за ужасные вещи ты говоришь! Это богохульство, я уверена. Я не слыхала ничего более ужасного с тех пор, как Джемми Блэгроув назвал меня тем грубым словом. Я скажу маме.

— Не будь дурочкой, Сисси. Это же цитата — из Библии.

— Да?.. Всё равно, я думаю, это очень дурно. Ты вся покрыта грязью, Ди. Ох, ты взяла мою треуголку. Ой, что ты за несносное создание — ты наверняка испортила перо. Я скажу маме.

Она схватила шляпу, но, найдя её неиспорченной, смягчилась и продолжила:

— Ну и грязная же у тебя вышла прогулка. Наверное, ездила по Гэлипот-Лейн? Видела охоту? Они всё утро носились по Полкэри с ужасным лаем и криками.

— Видела издали, — сказала Диана.

— Ты так меня напугала этой ужасающими словами про Иисуса, — сказала Сесилия, дуя на страусовое перо, — что я едва не забыла новость. Адмирал вернулся!

— Уже?

— Да. И приедет прямо сегодня вечером! Он передал с Недом поклоны и спросил, нельзя ли ему приехать после обеда и привезти маме берлинскую шерсть. Вот здорово! Он нам расскажет всё про этих замечательных молодых мужчин! Мужчин, Диана!

Семья только уселась за чай, когда появился адмирал Хэддок. Он был всего лишь «жёлтым адмиралом», ушедшим в отставку, так и не подняв свой флаг, и не выходил в море с 1794 года, но был в этих краях единственным авторитетом по вопросам флота, и его всем очень не хватало с тех самых пор, когда сюда неожиданно прибыл капитан военно-морского флота Обри, снявший Мэлбери-Лодж и попавший таким образом в сферу их влияния, но о котором они ничего не знали и которого (поскольку он был холостяком), как приличные дамы, не могли сами навестить.

— Прошу вас, адмирал, — сказала миссис Уильямс, после того как очень сдержанно похвалила берлинскую шерсть, изучила её, прищурившись и поджав губы, и про себя сочла бесполезной — ничего подходящего, ни по качеству, ни по цвету или цене. — Прошу вас, расскажите нам о капитане Обри — это он, как говорят, снял Мэлбери-Лодж.

— Обри? О да, — сказал адмирал, облизнув сухим языком сухие губы, как попугай. — Я всё о нём знаю. Сам я с ним не знаком, но мне говорили о нём в клубе и в Адмиралтействе, а когда я вернулся домой, то нашёл его во «Флотском списке». Он совсем молодой, всего лишь коммандер…

— Вы хотите сказать, что он выдаёт себя за капитана? — воскликнула миссис Уильямс, страстно желая, чтобы это оказалось правдой.

— Нет-нет, — нетерпеливо ответил адмирал Хэддок. — Мы на флоте всегда называем коммандеров «капитан такой-то или такой-то». Настоящих капитанов, полных капитанов, мы называем пост-капитанами — человек становится пост-капитаном, когда его назначают на корабль шестого ранга или выше, на двадцативосьмипушечный, скажем, или на тридцатидвухпушечный фрегат. Пост-капитанский корабль, моя дорогая леди.

— О, понимаю, — сказала миссис Уильямс, с умным видом кивая головой.

— Всего лишь коммандер, но здорово управлялся на Средиземноморье. Лорд Кейт поручал ему поход за походом, и он ходил на маленьком бриге с квартердеком, который мы взяли у испанцев в девяносто пятом, и играл в «вышибалы» с кораблями противника вдоль всего побережья. Было время, когда он забил всю Карантинную бухту в Маоне своими призами — Счастливчик Джек Обри, так его прозвали. Он, должно быть, сколотил немаленький капитал на призах — да, определённо. И это ведь он захватил «Какафуэго»! Да-да, именно он, — торжественно сказал адмирал, обводя взглядом круг бесстрастных лиц. Через миг недоумённого молчания он покачал головой и произнёс:

— Выходит, вы ничего не слышали об этом деле?

Нет, не слышали. Им очень стыдно признаться, но о «Какафуэго» они ничего не знают — это не то же самое, что сражение при Сент-Винсенте? Наверное, это произошло, когда они были так заняты урожаем клубники. Они тогда заготовили двести банок.

— Ну, «Какафуэго» был испанским фрегатом-шебекой, тридцать две пушки, и Обри напал на него на маленьком четырнадцатипушечном шлюпе, захватил и отвёл на Менорку. Что за дело! Все на флоте тогда только об этом и говорили. И если бы не некоторые бюрократические неувязки — корабль был временно передан барселонским купцам и не находился под командованием своего штатного капитана, а значит, формально в тот момент был не королевским кораблем, а приватиром — Обри, конечно, произвели бы в пост-капитаны и назначили командовать этим фрегатом. Может быть, даже посвятили бы в рыцари. Но из-за того, что так вышло, а там ещё были разные сложные хитросплетения — я как-нибудь в другой раз объясню, разговор не слишком подходящий для юных леди — корабль не был приобретён флотом, а Обри не получил повышения. И мало того — я не думаю, что когда-нибудь получит. Он, конечно, оголтелый тори — по крайней мере, его отец такой, — но всё равно, это позорная история. Он, может быть, и не совсем то, что надо, но я собираюсь уделить ему особое внимание — навещу его завтра, чтобы выказать моё отношение к этому делу и к проявленной несправедливости.

— Значит, вы говорите, он не совсем то, что надо? — спросила Сесилия.

— Что ж, милая моя, пожалуй, так. Совсем не то, как мне сказали. Он, наверное, лихой моряк — это да, так и есть; но что касается дисциплины — пф! Это проблема многих молодых людей, а на флоте это ни к чему хорошему не приведёт — Сент-Винсент такого не любит. Очень много жалоб на недостаток у него дисциплины, независимость, неподчинение приказам. Такому офицеру на флоте ничего не светит, тем более, пока в Адмиралтействе Сент-Винсент. И вообще, я боюсь, что ему можно не ждать очередного назначения. Было ещё много разговоров о миссис… о жене его начальника, и говорили, что это-то и есть первопричина всего. Боюсь, он отъявленный повеса, вдобавок недисциплинированный, а это куда хуже. Что хотите говорите о Старом Джарви, но недисциплинированного поведения он не потерпит. Да и тори он не любит.

— Старый Джарви — это такое морское обозначение нечистого? — спросила Сесилия.

Адмирал потёр руки.

— Это граф Сент-Винсент[10], дорогая, Первый Лорд Адмиралтейства.

При упоминании властей лицо миссис Уильямс стало серьёзным и почтительным. Выдержав подобающую паузу, она спросила:

— Кажется, вы упоминали отца капитана Обри, адмирал?

— Да. Это тот генерал Обри, который наделал столько шуму, выпоров кандидата от вигов в Хинтоне.

— Как это возмутительно. Но, конечно, чтобы высечь члена парламента, нужно иметь существенное состояние?

— Весьма умеренное, мэм. Небольшое поместье по ту сторону от Вулхэмптона; к тому же всё в долгах, говорят. Мой кузен Хэнмер хорошо его знает.

— А капитан Обри — единственный сын?

— Да, мэм. Хотя, к слову сказать, у него свежеиспеченная мачеха: несколько месяцев назад генерал женился на деревенской девушке. Говорят, она хорошенькая и бойкая молодая особа.

— Господи Боже, какая безнравственность! — сказала миссис Уильямс. — Но, полагаю, опасности нет? Полагаю, генерал уже в летах?

— Вовсе нет, мэм, — возразил адмирал. — Ему не более шестидесяти пяти. Будь я на месте капитана Обри, мне было бы не по себе.

Лицо миссис Уильямс просветлело.

— Бедный молодой человек, — сказала она. — Я ему так сочувствую.

Дворецкий убрал чайный поднос, поворошил угли в камине и начал зажигать свечи.

— Как быстро наступает вечер, — заметила миссис Уильямс. — Не зажигай те, что у дверей. Тяни шторы за шнур, Джон. Если браться за ткань, они быстро изнашиваются, и для колец это плохо. А теперь, адмирал, что вы можете рассказать о втором джентльмене из Мэлбери-Лодж, друге капитана Обри?

— Ах, об этом, — откликнулся адмирал Хэддок. — Я о нём не так много знаю. Он был хирургом на шлюпе капитана Обри. И кажется, я слышал, что он чей-то побочный сын. Его имя — Мэтьюрин.

— Простите, сэр, — сказала Фрэнсис. — А что такое «побочный сын»?

— Э-э… — замялся адмирал, глаза у него забегали.

— А скажите, кто более побочный, сыновья или дочери?

— Тс-с, дорогая, — сказала миссис Уильямс.

— Мистер Левер заезжал в Мэлбери, — сказала Сесилия. — Капитан Обри уехал в Лондон — он постоянно ездит в Лондон, похоже — но видел доктора Мэтьюрина, и говорит, что тот очень странный, прямо как иностранец. И резал лошадь в зимней гостиной.

— Какое неподходящее место, — заметила миссис Уильямс. — Кровь следует смывать холодной водой. Холодная вода — единственное средство от кровавых пятен. Как вы думаете, адмирал, может, сказать им, что следы крови следует смывать холодной водой?

— Осмелюсь предположить, что они довольно-таки привычны избавляться от пятен такого рода, мэм, — ответил адмирал. — Но вот я что подумал, — продолжил он, обводя взглядом комнату. — Барышни, это же просто здорово — парочка моряков с полными карманами гиней вернулась на берег и поселилась чуть не у самых ваших дверей. Если хотите замуж — только свистните, и они тут же прибегут, ха-ха-ха!

Острота адмирала встретила довольно скверный приём; никто из молодых леди не присоединился к его веселью. София и Диана сидели с серьёзными лицами, Сесилия мотнула головой, Фрэнсис нахмурилась, а миссис Уильямс поджала губы, уставилась в пол и начала измысливать остроумный отпор.

— Впрочем, — продолжил адмирал, удивляясь воцарившемуся ледяному молчанию, — может, тут ничего и не выйдет. Даже совсем ничего. Я только сейчас припомнил — он говорил Тримблу, который предлагал ему посвататься к своей свояченице, что почти совсем махнул рукой на женщин. Похоже, он был слишком несчастлив в своей последней привязанности и почти совсем махнул рукой на женщин. Да и вообще он невезучий парень, как бы его ни называли: дело не только в тёмной истории с повышением и чертовски неуместной женитьбе его отца, но в Адмиралтейском суде ещё рассматривается дело о захвате им двух нейтральных судов. Скорее всего, из-за них он и мотается туда-сюда в Лондон. Он неудачник, без сомнения; и без сомнения, теперь это осознал. Так что очень правильно, что он оставил мысли о женитьбе, где удача решает всё, и почти махнул рукой на женщин.

— Чистая правда! — воскликнула Сесилия. — У них во всём доме ни одной женщины! Миссис Бардетт, которая случайно проезжала мимо, и наша Молли — домик её отца как раз за поместьем, и оттуда всё видно — говорили, что ни одной женщины в доме! Они там живут вместе с несколькими матросами, которые им прислуживают. Странно же! И тем не менее, миссис Бардетт — а у неё острый глаз — разглядела, что оконные стёкла так и сверкают, а наличники и двери все заново покрашены белой краской.

— Да как они только ведут хозяйство? — вопросила миссис Уильямс. — Очевидно, что неразумно и неестественно. Боже, да я бы в этом доме даже не присела — пришлось бы сперва вытереть кресло платком, вот что я вам скажу.

— Да нет, мэм, — вскричал адмирал. — В море мы вполне справляемся, знаете ли.

— Ах, в море… — улыбнулась миссис Уильямс.

— Кто же им, бедняжкам, чинит и штопает вещи? — спросила София. — Наверное, они покупают новые.

— Прямо вижу, как они сидят с вывернутыми наизнанку чулками, — завопила Фрэнсис. — И корпеют над шитьём. «Доктор, могу я вас побеспокоить насчёт мотка синих ниток? А потом напёрсток, если позволите». Ха-ха-ха-ха!

— Думаю, готовить они могут, — сказала Диана. — Мужчины в состоянии поджарить на углях стейк, и яйца есть всегда, и хлеб с маслом.

— Но как же это удивительно и странно! — воскликнула Сесилия. — И как романтично! Ох, как мне бы хотелось с ними познакомиться.

ГЛАВА 2

Знакомство не замедлило последовать. Адмирал Хэддок с моряцкой расторопностью пригласил дам из Мейпса отобедать вместе с новыми соседями, а затем капитан Обри и доктор Мэтьюрин были званы на обед в Мейпс. Их провозгласили превосходными молодыми людьми, хорошо воспитанными, приятными собеседниками и замечательным добавлением к местному обществу. Софии, однако, стало совершенно ясно, что бедный доктор Мэтьюрин нуждается в хорошем питании: «он такой бледный и молчаливый», — сказала она. Однако даже она с её мягким сердцем, весьма склонным к жалости, не смогла бы сказать того же о Джеке. Тот был в ударе с самого начала приёма, его смех был слышен ещё с дороги и не прекращался до самого затянувшегося прощания под заледеневшим портиком. На его открытой, украшенной боевыми шрамами физиономии с первого до последнего момента неизменно присутствовала либо дружелюбная улыбка, либо искреннее удовольствие, и хотя его голубые глаза с некоторым сожалением задерживались то на графине с вином, то на исчезающих остатках пудинга, он ни на минуту не прерывал своего весёлого, лёгкого, но исключительно дружеского разговора. Он с жадностью и признательностью съедал всё, что ему подавали, так что даже миссис Уильямс почувствовала к нему что-то вроде душевного расположения.

— Что же, — сказала она, когда стук копыт их лошадей растворился в ночи. — Полагаю, это был самый удачный обед из всех, что я давала. Капитан Обри одолел вторую куропатку — ещё бы, они получились такие нежные. Десерт «плывущий остров» особенно хорошо смотрится в серебряной вазе; его хватит и на завтра. Оставшуюся свинину можно мелко порезать — будет вкусно. Как же хорошо они ели, однако: не думаю, что у них часто бывает такой обед. Удивительно, почему адмирал сказал, что капитан Обри не вполне то, что надо? Я думаю, что он очень даже то, что надо. Софи, душа моя, пожалуйста, скажи Джону, пока он всё не запер, сейчас же перелить портвейн, который не допили джентльмены, в маленькую бутылочку: портвейн не следует оставлять в графине, графин от этого портится.

— Да, мама.

— Что же, мои милые, — понизив голос, сказала миссис Уильямс, сделав многозначительную паузу после того, как закрыла дверь. — Думаю, вы все заметили, с каким интересом капитан Обри смотрел на Софию — с исключительным интересом. Я в этом почти не сомневаюсь. Думаю, будет неплохо, если мы будем оставлять их вдвоём по возможности почаще. Ты меня слышишь, Диана?

— О, да, мэм. Я прекрасно вас понимаю, — сказала Диана, оборачиваясь от окна. Вдали в свете лунной ночи смутно белела дорога между Полкэри и Бикон Даун, и всадники быстро продвигались по ней.

— Хотел бы я знать, — говорил Джек, — хоть один гусь в доме остался, или эти дьявольские отродья всё сожрали? Во всяком случае, омлет и бутылочка кларета у нас будут. Кларет. Ты когда-нибудь встречал женщину, которая хоть что-нибудь понимала бы в вине?

— Нет.

— С пудингом почти та же история, чёрт бы её побрал. Но какие очаровательные девушки! Ты видел, как старшая, мисс Уильямс, держала свой бокал и смотрела сквозь него на свечу? С таким изяществом… Какие линии запястья, и какая рука — длинные-длинные пальцы.

Стивен Мэтьюрин по-собачьи сосредоточенно чесался и не слушал. Но Джек всё же продолжил:

— А эта миссис Вильерс, как она красиво держит голову, и такой цвет лица. Может быть, не такой совершенный, как у её кузины — она, кажется, жила в Индии — но какие глубокие синие глаза! Сколько ей может быть лет, Стивен?

— Тридцати нет.

— Помню, как она хорошо держалась в седле... Боже, год или два назад я бы… Как человек меняется. Но всё же я люблю, когда вокруг девушки — они так отличаются от мужчин. Она сказала несколько приятных вещей про нашу службу, и довольно разумно — прекрасно понимает важность позиции с наветренной стороны. Должно быть, у неё есть родственники-моряки. Я так надеюсь, что мы снова с ней увидимся. Я надеюсь, что мы увидимся с ними со всеми.

Они увиделись с ней снова, и скорее, чем рассчитывали. Просто миссис Уильямс тоже совершенно случайно ехала мимо Мэлбери и велела Томасу повернуть на хорошо знакомую дорогу. Из-за дверей доносился глубокий, мощный голос, певший:

Уже подмокло снизу

У всех бордельных дам,

Ха-ха-ха-ха, ха-ха-хи-хи,

Я тот, кто нужен вам.

Однако дамы непоколебимо вошли в холл, поскольку никто из них, за исключением Дианы, не понял слов песни, а Диану было не так-то легко смутить. С глубоким удовлетворением дамы отметили, что хотя слуга, который впустил их, носит длинную, на полспины, косицу — маленькая гостиная, в которую он их провёл, на удивление аккуратна; можно подумать, только сегодня утром тут провели генеральную уборку, размышляла про себя миссис Уильямс, проводя пальцем по краю стеновой панели. Выбивались из образа обычной христианской гостиной разве что строго прямолинейное расположение стульев, выровненных относительно друг друга, как реи корабля, да шнурок звонка, сделанный из оклетнёванного троса длиной в три фатома[11], свисающий из блока с медными накладками.

Мощный голос умолк, и Диане представилось, как чьё-то лицо заливается краской; и в самом деле, оно было довольно красно, когда капитан Обри торопливо вошёл в комнату, но он не смутился и воскликнул:

— О, как это по-соседски — очень любезно — доброго вам дня, мэм. Миссис Вильерс, мисс Уильямс, ваш слуга; мисс Сесилия, мисс Фрэнсис, как я рад вас видеть. Прошу вас, пройдите…

— Мы просто проезжали мимо, — сказала миссис Уильямс. — И я подумала, что мы можем заглянуть к вам на минутку — спросить, хорошо ли у вас растёт жасмин.

— Жасмин? — воскликнул Джек.

— Да, — сказала миссис Уильямс, избегая смотреть в глаза дочерей.

— Ах, жасмин. Прошу вас, пройдите в гостиную. У нас с доктором Мэтьюрином там растоплен камин; а доктор — тот самый человек, который вам расскажет всё о жасмине.

Зимняя гостиная в Мэлбери-Лодж была красивой пятиугольной комнатой — две её стены выходили окнами в сад, а в дальнем углу стояло светлое фортепиано, вокруг которого и на котором во множестве валялись нотные листы. Из-за инструмента поднялся доктор Мэтьюрин, поклонился и остался стоять, молча глядя на посетительниц. На нём был чёрный сюртук, местами позеленевший от старости, и он дня три не брился: время от времени он проводил рукой по заросшему подбородку.

— О, я вижу, вы музицируете! — воскликнула миссис Уильямс. — Скрипки… виолончель! Как я люблю музыку! Симфонии, кантаты! Вы играете на фортепиано, сэр? — спросила она Стивена. Обычно она не замечала его, поскольку доктор Вайнинг объяснил, что флотские хирурги обычно имеют низкую квалификацию и платят им всегда плохо; но сегодня она была в хорошем расположении духа.

— Я просто наигрывал отрывки из пьесы, мэм, — сказал Стивен. — К сожалению, фортепиано расстроено.

— Не думаю, сэр, — возразила миссис Уильямс. — Это самый дорогой инструмент, какой только можно было найти — Клементи. Я помню, как его привезли сюда в фургоне — как будто это произошло вчера.

— Но фортепиано действительно может расстроиться, мама, — шепнула София.

— Только не Клементи, моя милая, — сказала миссис Уильямс с улыбкой. — В Лондоне они самые дорогие. Клементи — поставщики двора, — добавила она, глядя с укором, будто бы они проявили нелояльность к королевской фамилии. — И кроме того, сэр, — сказала она, оборачиваясь к Джеку, — ведь это моя старшая дочь расписала крышку! Картинки в китайском вкусе.

— Тогда сомнений никаких, мэм, — воскликнул Джек. — Такой бы это был неблагодарный инструмент, чтоб уклоняться от курса, будучи расписанным мисс Уильямс! Мы вот только сегодня утром восхищались пейзажем с пагодой, правда, Стивен?

— Да, — сказал Стивен, убирая с крышки адажио сонаты ре-мажор Гуммеля[12]. — Нам особенно понравились мост, дерево и пагода.

Это действительно была очень милая картинка, размером с чайный поднос, — ясные, чистые линии, приглушенные, спокойные цвета, какие бывают в свете молодой луны.

София, не в первый раз почувствовав неловкость от резкого голоса и слов матери и к тому же смущённая всеобщим вниманием, опустила голову; затем, с самообладанием, которого она вовсе не чувствовала и даже не пыталась почувствовать, она сказала:

— Вы вот это играли, сэр? Мистер Тиндалл заставлял меня проиграть это много-много раз.

Она отошла от фортепиано, не выпуская из рук нотных листов; в гостиной в этот момент закипела суета. Миссис Уильямс возражала против предложения присесть и выпить что-нибудь освежающее; Бережёный Киллик и Джон Остряк, матросы первого класса, вносили столы, подносы, вазы и ещё угля; Фрэнсис прошептала «Эй-хо, корабельный сухарь и кружку рома», отчего Сесилия захихикала; а Джек начал потихоньку выпроваживать миссис Уильямс и Стивена через французское окно в сад, в направлении того, что он считал жасмином.

Настоящий жасмин, однако, обнаружился у стены библиотеки, и через её окна Джек и Стивен услышали знакомую мелодию адажио, серебристую и отдалённую, словно из музыкальной шкатулки. Было даже странно, насколько оказались похожи стили игры и рисунка: та же лёгкость, эфемерность, изящество. Стивен скривился, заслышав в первой вариации ля-бемоль и пронзительное «до», и покосился на Джека, проверяя, не покоробила ли и его ошибка в музыкальной фразе. Однако Джек, казалось, был целиком и полностью поглощён рассуждениями миссис Уильямс по поводу посадки кустарников и всего, что с этим связано.

Теперь за клавиатурой оказалась другая рука. Адажио вольно полилось на зимнюю лужайку с пожухлой травой — звенящее, не вполне верное, но уверенное и свободное; в трагической первой вариации присутствовала суровость — в игре чувствовалось понимание.

— Как хорошо играет моя дорогая София, — сказала миссис Уильямс, наклоняя голову набок. — И какая замечательная мелодия.

— Но это же не мисс Уильямс, мэм? — воскликнул Стивен.

— Это несомненно она, сэр, — сказала миссис Уильямс. — Никто из её сестер кроме гамм ничего не играет, и я точно знаю, что миссис Вильерс не знает ни единой ноты. Она избегает монотонного труда.

И, пока они шли по грязи обратно к дому, миссис Уильямс поведала всё, что им следовало знать об упорном труде, вкусе и прилежании.

Миссис Вильерс вскочила из-за фортепиано, но недостаточно быстро, чтобы избежать негодующего взгляда миссис Уильямс — настолько негодующего, что выражение это не исчезало из её глаз до конца визита. Его не изменили даже объявление Джека о бале в память сражения возле мыса Сент-Винсент[13] и честь быть первыми приглашёнными гостями.

— Помните, сэр Джон Джервис дал сражение у мыса Сент-Винсент, мэм? Четырнадцатого февраля, в девяносто седьмом. В день святого Валентина.

— Конечно, помню, сэр, но… — она жеманно улыбнулась — конечно, мои девочки ещё слишком молоды, чтобы помнить это. Скажите, а мы победили?

— Конечно, мама, — прошептали девочки.

— Конечно, победили, — сказала миссис Уильямс. — Скажите, сэр, а вы там были — присутствовали там?

— Да, мэм, — ответил Джек. — Я служил третьим лейтенантом на «Орионе». Так что я всегда праздную годовщину этого сражения со всеми друзьями и сослуживцами, которых мне удаётся собрать. И, увидев, что здесь есть бальная зала…

— Можете быть уверены, мои милые, — сказала миссис Уильямс по пути домой, — что этот бал даётся в нашу честь — в мою и моих дочерей; и я не сомневаюсь, что откроют его Софи и капитан Обри. День Святого Валентина, ха! Фрэнки, у тебя всё лицо вымазано шоколадом; если ты будешь есть столько сдобной выпечки, тебя разнесёт, и что тогда? Ни один мужчина на тебя даже не взглянет. В том маленьком кексе должно быть не менее полдюжины яиц и не менее полфунта масла — я поражена как никогда в жизни.

Диану Вильерс тоже решили взять на бал после некоторого колебания — отчасти потому, что оставить её было бы совсем некрасиво, а отчасти потому, что миссис Уильямс полагала, что в любом случае не может быть никакого сравнения между женщиной с десятью тысячами фунтов и женщиной без десяти тысяч фунтов; однако дальнейшие размышления, а также соображения по поводу некоторых перехваченных взглядов навели миссис Уильямс на мысль, что на джентльменов с военного флота нельзя положиться в той же степени, что на местных сквайров и их твердолобых отпрысков.

Диана большей частью предвидела ход мыслей тёти, и на следующий день после завтрака была вполне готова последовать за ней в её комнату, чтобы «немного поболтать, моя милая». Но она оказалась не вполне готова к светлой улыбке и часто повторяемому слову «лошадь». До сих пор слово «лошадь» обычно означало маленькую рыжую кобылу, принадлежавшую Софии. «Как это любезно со стороны Софи, что она снова одолжила тебе свою лошадь. Надеюсь, она на этот раз не очень устала, бедняжка.» Но теперь прямое предложение, завёрнутое в большое количество слов, представляло собой лошадь для самой Дианы. Это была откровенная взятка с целью расчистить поле, а также разрешить проблему нежелания Софи лишать кузину лошади, и таким образом дать ей возможность самой выезжать на верховые прогулки с капитаном Обри и доктором Мэтьюрином. Диана проглотила наживку, с презрением выплюнула крючок и помчалась на конюшню советоваться с Томасом: большая Марстонская конская ярмарка как раз на носу.

По пути она заметила Софию, которая возвращалась по дорожке, ведущей через парк в Гроуп, поместье адмирала Хэддока. София шагала быстро, размахивая руками и бормоча себе под нос «по левому борту, по правому борту».

— Йо-хо, морячка, — окликнула её Диана через изгородь и с удивлением увидела, что кузина заливается краской. Случайный выстрел попал прямо в цель: София рылась в библиотеке адмирала — просмотрела флотские списки, мемуары офицеров флота, морской словарь Фальконера и «Морскую хронику»; а адмирал, подкравшись к ней сзади в мягких комнатных туфлях, сказал:

— О, гляди-ка, «Морская хроника»! Ха-ха! Вот та, которая вам нужна, — он вытащил том за 1801 год. — Между прочим, мисс Ди была тут до вас — намного раньше — и заставила меня объяснить, что значит «преимущество наветренного положения» и какая разница между шебекой и бригом. Там есть небольшая гравюра, хотя малый, который её рисовал, верно, не разбирался в вопросе и напустил побольше дыму, чтобы скрыть такелаж, который особенно отличается у шебеки. Дайте-ка я вам её найду…

— О, нет-нет-нет, — воскликнула София, совершенно расстроенная. — Я только хотела немножко узнать… — Её голос угас.

Знакомство закрепилось; но оно не зрело, не развивалось так быстро, как этого хотелось бы миссис Уильямс. Капитан Обри оказался необычайно дружелюбен — даже чересчур дружелюбен; но не обнаруживал ни нетерпеливо ожидаемой ею томности, ни бледности, ни даже явного предпочтения. Он, похоже, радовался обществу Фрэнсис так же, как и Софии, и иногда миссис Уильямс даже начинала сомневаться, вполне ли он «то, что надо», и уж не оправдываются ли в данном случае некоторые двусмысленные рассказы по поводу морских офицеров. Не странно ли, что они живут вдвоём с доктором Мэтьюрином? Другое, что её беспокоило — лошадь Дианы: из того, что она слышала от других, и из той малости, в которой разбиралась сама, выходило, что Диана ездит верхом лучше Софии. Миссис Уильямс не полагала это большим преимуществом; но всё равно, теперь она искренне сожалела, что сделала этот подарок. Она пребывала в тревоге и сомнениях: она была уверена как в том, что София заинтересована, но так и в том, что София никогда не заговорит с ней о своих чувствах, и что она не последует её советам, как стать более привлекательной в глазах джентльменов — немножко выпятить вперёд грудь, привести себя в порядок, подкрасить губы, прежде чем войти в комнату.

Если бы она увидела их в один прекрасный день со сворой молодого мистера Эдварда Сэвила, тревога её ещё возросла бы. Софию не слишком занимала охота: она любила скакать галопом, но находила скучным ожидание, и ужасно жалела бедную лису. Её кобыла была бойкой, но не слишком выносливой; в то время как сильный, крепко сбитый гнедой мерин Дианы имел грудную клетку как церковный свод и неутомимое сердце, мог носить её восемь стоунов с утра до ночи и любил присутствовать при убийстве добычи.

В этот день они охотились с пол-одиннадцатого утра, а теперь солнце уже клонилось к закату. Они добыли двух лис, а третья — старая самка — увлекла их в непривычную круговерть, прямо в труднопроходимую местность за Плимптоном с мокрой пашней, двойными изгородями и широкими канавами. Лиса теперь находилась на расстоянии одного поля от них и быстро слабела, направляясь к известной ей дренажной канаве. На последнем этапе Джек благодаря удачной догадке взял правее и таким образом срезал: теперь они с Софией оказались ближе к собакам, чем кто-либо другой; но перед ними было препятствие — высокая изгородь, перед ней грязь, а за ней — блеск воды. София посмотрела на изгородь с беспокойством, направила на неё утомлённую лошадь без малейшего желания оказаться с другой стороны и почувствовала благодарность, когда кобыла отказалась прыгать. И лошадь, и всадница были предельно измотаны; София никогда в жизни не чувствовала себя такой усталой; кроме того, на неё наводило ужас зрелище раздираемой в клочья лисы, а свора как раз снова напала на след. В голосе старой суки, которая вела свору, слышалось неумолимое торжество.

— Ворота, ворота, — закричал Джек, резко развернул коня и поскакал коротким галопом в угол поля. Он уже почти открыл их — кривые, провисшие, с неудобным открыванием влево — когда подоспел Стивен. Джек услышал, как София говорит, что «хотела бы вернуться домой — прошу, продолжайте — я отлично знаю дорогу». При виде её жалобного лица у него тут же исчезла гримаса разочарования, он проглотил своё привычное «лишних за борт», очень мягко улыбнулся и сказал:

— Думаю, я тоже вернусь: хватит на сегодня.

— Я провожу мисс Уильямс домой, — сказал Стивен.

— Нет, пожалуйста, останьтесь, — умоляла София, на её глазах показались слезы. — Пожалуйста, пожалуйста, я прекрасно…

Быстрый топот копыт, и на поле выехала Диана. Она вся так сосредоточилась на изгороди и том, что за ней, что только мельком заметила группу, сбившуюся в воротах. Она сидела в седле так прямо и легко, словно проскакала не более получаса; она будто слилась со своим конём в одно целое и не чувствовала ни малейшего напряжения. Она поскакала прямо на изгородь, подняла лошадь точно в нужном месте, и они с шумным всплеском и фонтаном грязи оказались на другой стороне. Её фигура, высоко поднятая голова, сдержанная радость, железная уверенность в своих силах — Джек и Стивен не видели ничего более прекрасного. Ни в малейшей степени не сознавая этого, она была хороша, как никогда в жизни. Лица мужчин в тот момент, когда она высоко и уверенно перелетала изгородь, куда как встревожили бы миссис Уильямс.

Миссис Уильямс с нетерпением ожидала дня бала; она занималась приготовлениями к нему не меньше Джека, и комнаты Мейпс-Корт утопали в газе, муслине и тафте. В голове её роились различные военные хитрости — одна из них заключалась в том, чтобы убрать Диану Вильерс с дороги на оставшиеся до бала дни. Определённых подозрений у неё не было, но она чуяла опасность, и с помощью полудюжины посредников и такого же количества писем ей удалось на некоторое время оставить безумного кузена Дианы без присмотра со стороны семьи. Но тем не менее, она ничего не могла поделать с приглашением, публично озвученным и принятым, и потому условились, что утром четырнадцатого февраля один из гостей капитана Обри привезёт Диану обратно в Чампфлауэр.

— Ди, доктор Мэтьюрин тебя ждёт, — сказала Сесилия. — Он водит свою лошадь туда-сюда по дорожке, на нём новенький бутылочного цвета сюртук с чёрным воротником. И новый парик с лентой. Думаю, за всем этим он и ездил в Лондон. Ди, ты одержала новую победу: раньше он выглядел просто ужасно, и вечно был небрит.

— Перестань глазеть из-за занавески, будто служанка, Сисси. И одолжи мне свою шляпу, ладно?

— Да он теперь просто великолепен, — сказала Сесилия, продолжая глазеть и собирать занавеску в складки. — А ещё на нём жилет в горошек. Помнишь, он явился к обеду в ковровых шлёпанцах? Он был бы почти красив, если бы следил за собой.

— Хорошенькая победа, — сказала миссис Уильямс, тоже выглядывая. — Флотский хирург без пенни в кармане, чей-то побочный сын и вдобавок папист. Фи, Сисси, что ты такое говоришь.

— Доброе утро, Мэтьюрин, — сказала Диана, спускаясь по ступенькам. — Надеюсь, я не заставила себя ждать. Какой у вас замечательный коб, право слово. В этих краях такого и не найти.

— Доброе утро, Вильерс. Вы опоздали. Вы намного опоздали.

— Это единственная прерогатива женщин. Вы знаете, что я женщина, Мэтьюрин?

— Я вынужден прийти к такому заключению, раз уж вы притворяетесь, что не имеете представления о времени — не можете сказать, который час. Хотя каким образом такая малозначащая случайность, как принадлежность к тому или другому полу, может заставить разумное существо, тем более такое развитое существо, как вы, потерять половину столь прекрасного, ясного утра — я не способен постичь. Позвольте помочь вам сесть в седло. Пол, пол…

— Ш-ш-ш, Мэтьюрин. Вы не должны произносить таких слов. Вчера уже вышло достаточно неловко.

— Вчера? Ах, да. Но это ведь не я первый сказал, что острота — неожиданное совокупление идей. Вовсе нет. Это общее место.

— Что касается моей тёти, то она убеждена, что вы уж точно первый, кто использовал подобное выражение на публике.

Они доехали до холма Хеберден Даун: тихое, сияющее утро, легкий морозец; поскрипывание кожи, конский запах, пар от дыхания.

— Я ни в малейшей степени не интересуюсь женщинами как таковыми, — сказал Стивен. — Только как личностями. Вон Полкэри, — добавил он. — Там я вас впервые увидел, на рыжей кобыле вашей кузины. Давайте съездим туда завтра. Я могу показать вам замечательное семейство пёстрых горностаев — целое сообщество.

— Нет, завтра не выйдет, — сказала Диана. — Мне очень жаль, но я должна ехать в Дувр, приглядеть за одним пожилым джентльменом, у которого не всё в порядке с головой. Он мне вроде кузена.

— Но вы же, конечно, вернётесь к балу? — воскликнул Стивен.

— О да. Тут всё устроено. Некий мистер Баббингтон захватит меня по пути. Капитан Обри вам не сказал?

— Я вчера вернулся очень поздно, и мы едва перемолвились словом сегодня утром. Но мне тоже нужно съездить в Дувр на следующей неделе. Я могу зайти к вам на чашку чая?

— Ещё как можете. Мистер Лаунс воображает себя заварочным чайником; он выгибает одну руку вот так, изображая ручку, другой представляет носик и говорит при этом: «Позвольте мне налить вам чашечку чаю». Так что лучшего места не найти. Но вам же надо будет и в город?

— Да. Я буду там с понедельника по четверг.

Она придержала свою лошадь, переведя её на шаг, и, поколебавшись, глядя почти застенчиво, что очень изменило её лицо, придав ей сходство с Софией, произнесла:

— Мэтьюрин, могу я попросить вас оказать мне любезность?

— Конечно, — ответил Стивен, посмотрев ей в глаза, но быстро отвёл взгляд, прочитав в них болезненную неловкость.

— Я полагаю, вы кое-что знаете о моём положении здесь. Вы не могли бы продать в городе вот это украшение? Мне нужно что-то надеть на бал.

— Что мне спросить за него?

— Они же сами что-то предложат, как вы думаете? Если я смогу получить за это десять фунтов, то буду счастлива. А если они и в самом деле дадут так много, может быть, вы будете ещё любезнее и скажете Гаррисону с Королевской Биржи немедля прислать мне всё вот по этому списку? Вот образец материи. Можно будет переслать это с почтовой каретой до Льюиса, а там посыльный заберёт. Мне нужно что-то надеть.

Что-то надеть. Распоротое, ушитое, выпущенное, сложенное и упакованное в шёлковую бумагу, оно лежало в дорожном сундуке, ожидавшем утром четырнадцатого в холле дома мистера Лаунса.

— К вам мистер Баббингтон, мэм, — доложил слуга.

Диана поспешила в гостиную. Её улыбка померкла. Она взглянула ещё раз, и там, гораздо ниже, чем она могла представить, оказалась фигура в накидке с тройной пелериной, пропищавшая:

— Миссис Вильерс, мэм? Баббингтон прибыл, если позволите, мэм.

— О, мистер Баббингтон, доброе утро. Как ваши дела? Капитан Обри сказал, что вы окажете мне любезность, доставив меня в Мэлбери-Лодж. Когда вам угодно отправиться? Мы не должны застудить вашу лошадь. У меня с собой только небольшой дорожный сундук, он возле входной двери. Вы выпьете бокал вина на дорогу, сэр? Или нет — думаю, вы, морские офицеры, предпочитаете ром?

— Чуток рому для согрева будет самое то. Вы составите мне компанию, мэм? На улице тот ещё колотун.

— Маленький стаканчик рому, и побольше воды туда, — шепнула Диана служанке. Но девушка была так сбита с толку видом странной двуколки на внутреннем дворе, что не разобрала слова «вода» и принесла наполненный до краёв тёмно-коричневый стакан, который мистер Баббингтон опустошил с большим самообладанием. Тревога Дианы усилилась при виде высокой беговой двуколки и нервной лошади с закаченными глазами и прижатыми ушами.

— А где ваш грум, сэр? — спросила она. — В кухне?

— В команде грума нет, мэм, — сказал Баббингтон, теперь глядевший на неё с откровенным восхищением. — Я сам держу курс. Позвольте вас подсадить. Поставьте ножку сюда, на эту маленькую ступеньку, и подтянитесь. Теперь меховая полость — пристропим её тут на корме. Всё в ажуре? Отчаливаем! — крикнул он садовнику, и они вылетели со двора, шарахнув по пути выкрашенный белой краской столб.

То, как мистер Баббингтон управлялся с поводьями и хлыстом, ещё больше усугубило тревогу Дианы; она выросла среди кавалеристов и никогда в жизни ничего подобного не видела. Она не могла взять в толк, как ему вообще удалось проделать весь путь от Арундела в целости. Она подумала о своём сундуке, привязанном сзади, и когда они свернули с главной дороги и принялись вилять по узкому просёлку, то заезжая на насыпь, то едва не сползая в канаву, сказала себе: «Так не пойдёт. Этого молодого человека надо отстранить».

Дорога поднималась всё выше и выше по холму, и Бог знает, какой головоломный спуск окажется на той стороне. Лошадь пошла шагом; её явно кормили бобами, судя по раздавшемуся вдруг громоподобному и продолжительному звуку.

— Прошу прощения, — произнёс мичман в наступившей тишине.

— О, ничего страшного, — сказала Диана холодно. — Я думала, это лошадь.

Быстрый взгляд, брошенный искоса на Баббингтона, показал, что тот просто уничтожен.

— Давайте я покажу вам, как мы это делаем в Индии, — сказала она, решительно отбирая у него поводья и хлыст. Но, установив контакт с лошадью и заставив её идти по дороге прямо, Диана задумалась о том, как вернуть благодушие и расположение мистера Баббингтона. Не объяснит ли он ей, чем различаются синяя, белая и красная эскадры? В чём преимущество наветренного положения? Не расскажет ли он ей о морской службе в целом? Это, должно быть, очень опасная и трудная служба, хотя, конечно, она пользуется большим и заслуженным почётом, это охрана страны. Неужели он вправду принимал участие в знаменитом бое с «Какафуэго»? Диана не могла припомнить другого столь разительного несоответствия сил. Капитан Обри, должно быть, очень похож на лорда Нельсона.

— О да, мэм! — воскликнул Баббингтон. — Хотя я сомневаюсь, что даже Нельсону удалось бы так красиво провести это дело. Он удивительный человек. Хотя на берегу, знаете, он совсем другой. Его можно принять за самого обычного человека — никакой холодности и высокомерия. Знаете, он приехал в наши места, чтобы помочь моему дяде с выборами, и был весёлый, как сверчок — отлупил пару вигов тростью. Они словно кегли разлетелись! А вообще они еще те жулики и методисты. О, это было весело! А в Мэлбери он позволил мне и старине Пуллингсу выбрать лошадей и проскакать с ним наперегонки. Три круга вокруг загона и потом наверх по лестнице в библиотеку. Кто победит — получает с остальных по гинее и бутылку вина. О, мы все его любим, мэм, хотя в море он очень строгий.

— И кто победил?

— Ну, понимаете, — сказал Баббингтон, — мы все падали, кто больше, кто меньше, в разное время. Но я думаю, мэм, что он делал это нарочно, чтобы не брать наши деньги.

Они остановились перекусить в кабачке, и, поглотив еду и пинту эля, Баббингтон сказал:

— Вы самая хорошенькая девушка, какую я когда-либо встречал. Вы перед балом будете переодеваться в моей комнате, и я теперь так рад этому; знай я, что это будете вы, я бы купил вам подушечку для булавок и большой флакон духов.

— Вы тоже очень видный мужчина, сэр, — сказала Диана. — Я так рада, что путешествую под вашей защитой.

Дух Баббингтона воспарил до угрожающих высот; он вырос на службе, где предприимчивость решала всё; и теперь стало необходимо занять его внимание лошадью. Диана собиралась лишь позволить ему выехать на дорогу, но на деле он не выпускал поводья из рук от Ньютон Прайорс до самых дверей Мэлбери-Лодж, где торжественно помог ей сойти на землю под восхищёнными взглядами пары дюжин моряцких глаз.

В Диане таилось нечто, какая-то пиратская удаль и прямота, что необыкновенно привлекало морских офицеров; но их так же привлекали и кукольная миловидность двух мисс Симмонс, и старание Фрэнсис, отсчитывавшей ритм танца, высунув кончик языка, и незатейливая, но дышащая здоровьем внешность Сесилии, и прочие прелести, представшие в свете свечей в длинной красивой бальной зале. И, конечно, они были потрясены обаянием Софии, когда та открывала бал вместе с капитаном Обри. На ней было розовое платье с золотым поясом, и Диана сказала Стивену Мэтьюрину:

— Она так хороша. Ни одна женщина здесь с ней не сравнится. Это самый опасный в мире цвет, но с её цветом лица он превосходен. Я бы глазной зуб отдала за такую кожу.

— Золото и жемчуг тоже способствуют, — сказал Стивен, — Одно гармонирует с её волосами, другое — с зубами. Я вам скажу кое-что про женщин. Они превосходят мужчин в том, что могут непритворно, беспристрастно и искренне восхищаться тем, как выглядит другая женщина — получать удовольствие от её красоты. Ваше платье тоже весьма элегантно: другие женщины восхищаются им, я заметил. Не только по их взглядам, но и более определённо — стоя у них за спинами и слушая их разговоры.

Это было красивое платье; светлый, разбавленный оттенок флотского синего, с белой отделкой — никакого чёрного, никаких уступок миссис Уильямс; очевидно, что на балу каждая женщина имеет право показать себя в лучшем виде; и всё же при одинаковых вкусе, фигуре и осанке женщина, которая может позволить себе платье за пятьдесят гиней, будет выглядеть лучше, чем та, что может истратить только десять.

— Мы должны занять места, — сказала Диана, немного повысив голос, потому что вступили вторые скрипки и зала наполнилась музыкой. Это было прекрасное зрелище — стены, на флотский манер увешанные сигнальными флагами, значение которых оставалось понятно только морякам («вступить с противником в ближний бой» — среди прочих), сияние свечей и натёртого воском паркета; толпа до самых дверей и ряд танцующих фигур: красивые платья, изящные мундиры, белые перчатки — всё это отражалось во французских окнах и в высоком зеркале позади оркестра. Здесь собрались все соседи и множество новых лиц из Портсмута, Чатэма, Лондона — или в каком ещё месте они оказались выброшены на берег после заключения мира. Все облачились во всё лучшее, твёрдо намеревались получить удовольствие и, следовательно, легко поддавались чувству восхищения. Все были довольны — не только оттого, что бал вообще сам по себередкость (не более трёх за сезон, не считая Ассамблеи), но и тем, как пышно и необыкновенно он был устроен: матросы в синих куртках и с длинными косицами так не походили на обычных слащавых наёмных официантов, и в кои-то веки мужчин оказалось больше, чем женщин — множество мужчин, и все жаждали танцевать.

Миссис Уильямс сидела вместе с другими родителями и компаньонками у ведущих в столовую двойных дверей, откуда она могла простреливать продольным огнём всю шеренгу танцующих; раскрасневшись, она кивала и улыбалась — многозначительные улыбки и выразительные кивки — и рассказывала кузине Симмонс, что это именно она стала вдохновительницей всей этой затеи с самого начала. В промежутке между танцами Диана увидела её торжествующее лицо; а следующее лицо, оказавшееся прямо перед нею, принадлежало Джеку — он приблизился, чтобы взять её за талию.

— Какой прекрасный бал, Обри, — сказала она ему, сверкнув улыбкой. Капитан был одет в алое с золотом — крупная, представительная фигура; на лбу его выступил пот, а глаза блестели от возбуждения и удовольствия. Он посмотрел на неё благосклонно и одобрительно, ответил какой-то незначащей любезностью и закружил её в танце.

— Давайте-ка сядьте, — сказал Стивен в конце второго танца. — Вы бледны.

— Разве? — вскричала она, пристально вглядываясь в зеркало. — Я ужасно выгляжу?

— Нет. Но вы не должны переутомляться. Вам нужно посидеть где-нибудь, где воздух посвежее. Пойдёмте в оранжерею.

— Я обещала танец адмиралу Джеймсу. Приду после ужина.

Когда накрытый стол был опустошён, трое морских офицеров, включая адмирала Джеймса, последовали за Дианой в оранжерею; однако ретировались, увидев Стивена, ожидавшего её с шалью в руках.

— Не ожидал такого от доктора, — сказал Моуэтт. — На «Софи» мы его считали чем-то вроде монаха.

— Чтоб его, — сказал Пуллингс. — А я думал, что имею успех.

— Вам не холодно? — спросил Стивен, набрасывая ей на плечи шаль, и, как будто физический контакт между его рукой и её обнаженной кожей смог передать некое бессловесное сообщение, почувствовал, что что-то изменилось. Однако вопреки своей интуиции он произнёс:

— Диана…

— Скажите мне, — сказала она резким голосом, перебивая его на полуслове. — Этот адмирал Джеймс, он женат?

— Да.

— Я так и думала. Врага можно почуять за милю.

— Врага?

— Конечно. Не будьте глупцом, Мэтьюрин. Вы должны знать, что женатый мужчина — худший враг, который может быть у женщины. Дайте мне что-нибудь выпить, ладно? Мне что-то нехорошо от всей этой духоты.

— Вот «Силлери»[14], вот пунш со льдом.

— Спасибо. Они предлагают то, что называют дружбой или чем-то в этом роде — название не имеет значения — а в обмен на эту великую честь хотят ваше сердце, вашу жизнь, ваше будущее, ваше… не хочу быть грубой, но вы прекрасно знаете, о чём я. Мужчины не способны к дружбе: я знаю, о чем говорю, уж поверьте. Здесь нет ни одного, от адмирала Хэддока до этого юного щенка викария, кто бы не попытался… я уж не говорю об Индии. За кого, чёрт возьми, они меня принимают? — воскликнула она, хлопнув по ручке кресла. — Единственным честным оказался Саутгемптон, который прислал ко мне старушку из Мадраса с сообщением, что был бы рад взять меня на содержание; и, честью клянусь, если бы я только знала, какой будет моя жизнь в Англии, в этой грязной дыре, среди одной лишь хлещущей пиво деревенщины — я, может быть, и позволила бы себя уговорить. Как вы думаете, на что похожа моя жизнь здесь, без гроша и под каблуком у вульгарной, претенциозной, невежественной женщины, которая меня терпеть не может? И что за будущее меня может ждать по мере того как увядает моя красота — единственное, что у меня есть. Послушайте, Мэтьюрин, я говорю с вами откровенно, потому что вы мне симпатичны, вы мне очень симпатичны и, я думаю, расположены ко мне; вы едва ли не единственный мужчина в Англии, которого я могу считать другом — доверять как другу.

— В моей дружбе вы можете не сомневаться, — угрюмо сказал Стивен. После долгой паузы он с потугой на весёлость добавил:

— Вы не совсем справедливы. Вы выглядите до невозможности желанной — это платье, в особенности его декольте, воспламенило бы святого Антония, и вам это прекрасно известно. Нечестно провоцировать мужчину и затем называть его сатиром, если провокация удалась. Вы же не какая-нибудь мисс на выданье, ведомая бессознательным инстинктом…

— Вы мне говорите, что я провоцирую? — вскричала Диана.

— Конечно. Именно это я и говорю. Но я не думаю, что вы осознаёте, насколько мучаете мужчин. В любом случае, вы рассуждаете от частного к общему: вам повстречалось несколько мужчин, которые пожелали вами воспользоваться, и вы далеко зашли в рассуждениях. Но не все французские официанты рыжие.

— Они где-нибудь да рыжие, и это рано или поздно проявляется. Но я действительно верю, что вы, Мэтьюрин — исключение, и поэтому я вам доверяюсь и не могу вам даже передать, какое это утешение. Я выросла среди умных людей — они вели себя довольно распущенно в Мадрасе и ещё хуже в Бомбее, но это были умные люди, и Боже, как мне их не хватает. И какое это облегчение — иметь возможность говорить свободно, после всего этого барахтания в околичностях.

— Ваша кузина София умная девушка.

— Вы действительно так считаете? Ну, она действительно неплохо соображает, если хотите, но она девица — мы с ней говорим на разных языках. Я допускаю, что она красива. Она действительно красива, но она ничего не знает — откуда ей знать? — и я не могу ей простить её богатства. Это так несправедливо. Жизнь так несправедлива.

Стивен ничего на это не ответил, но принёс ей мороженое.

— Единственное, что мужчина может предложить женщине — это брак, — продолжала она. — Равный брак. У меня есть ещё четыре или пять лет, и если я за это время не найду себе мужа, то… А разве его найдёшь в этой унылой глуши? Я очень вам противна? Я хочу отпугнуть вас, вы знаете.

— Да, мне известны ваши мотивы, Вильерс. Вы мне вовсе не противны — вы говорите как друг. Вы охотитесь, и ваша свора видит зверя.

— Хорошо сказано, Мэтьюрин.

— Вы настаиваете на равном браке?

— Это самое малое. Я бы презирала женщину, которая в силу малодушия или слабости характера позволила бы себе мезальянс. Один ушлый молокосос, стряпчий в Дувре, был настолько дьявольски самонадеян, что сделал мне предложение. Я в жизни не чувствовала себе такой униженной. Да я скорее пошла бы к позорному столбу или присматривала бы за Заварочным Чайником до конца дней своих.

— Опишите своего зверя.

— Я не привередлива. У него должны быть какие-то деньги, конечно — к чёрту рай в шалаше. Он должен иметь хоть какие-то мозги, не должен быть ни уродом, ни дряхлым стариком — адмирал Хэддок, к примеру, в мои рамки не вписывается. Я не очень настаиваю, но всё же предпочла бы, чтобы он был способен сидеть на лошади и не слишком часто падать с неё; и ещё мне бы хотелось, чтобы он не имел слабости к вину. Вы не напиваетесь, Мэтьюрин — это одна из вещей, которые мне в вас нравятся. Капитана Обри и добрую половину прочих мужчин придётся сегодня относить в постель.

— Нет, я люблю вино, но не считаю, что оно влияет на моё здравомыслие: во всяком случае, нечасто. Однако сегодня я выпил много. Но раз уж разговор зашёл о Джеке Обри — вам не кажется, что вы немного опоздали на это поле? У меня такое впечатление, что сегодняшний вечер может стать решающим.

— Он вам что-то говорил? Чем-то поделился с вами?

— До сих пор вы говорили со мной так, как не говорят с человеком, способным разболтать чужие секреты. По мере продолжения нашего знакомства вы поймёте, что это так и есть.

— В любом случае вы ошибаетесь. Я знаю Софи. Он может делать какие-то заявления, но ей потребуется гораздо больше времени, чем один вечер. Ей нечего бояться остаться старой девой — ей это и в голову не приходит, смею предположить — и ещё она боится брака. Как она рыдала, когда я ей сказала, что у мужчин на груди растут волосы! И она терпеть не может, когда ей управляют… нет, это не то слово. Как лучше сказать, Мэтьюрин?

— Манипулируют.

— Точно. Она ответственная девушка, с сильно развитым чувством долга: я думаю, это довольно глупо, но уж как есть — и всё же она находит совершенно отвратительным то, как её мать всё это обстряпывает, подстраивает, обделывает и забрасывает удочки. Вам, должно быть, пришлось давиться целой бочкой её дрянного кларета. Совершенно отвратительно. А под личиной заботы о хлебе насущном у Софи скрывается очень настойчивая, даже упрямая натура. И чтобы её серьёзно увлечь, потребуется нечто большее — куда большее, чем возбуждение одного бала.

— Она не увлечена им?

— Кем, Обри? Не знаю; думаю, она и сама этого не знает. Он ей нравится, ей льстит его внимание, и конечно, такого мужа любая женщина была бы рада заполучить — обеспечен, недурён собой, отличился в своём деле, с хорошим будущим; из безупречной семьи, весёлый, добродушный. Но она ему совершенно не подходит, я в этом убеждена — из-за её скрытной, замкнутой, упрямой натуры. Ему нужен кто-то другой, куда более живой и бодрый — с Софи они никогда не будут счастливы вместе.

— Она может иметь какую-то страстную сторону характера, о которой вам ничего не известно, или которую вы не хотите замечать.

— Чушь, Мэтьюрин. В любом случае, ему нужна другая женщина, а ей — другой мужчина; в некотором смысле вы бы ей куда больше подошли, если бы смогли выносить её невежество.

— Значит, Джек Обри мог бы подойти вам?

— Да, он мне достаточно нравится. Хотя я бы, может, предпочла мужчину более… как бы это сказать? Более взрослого, не мальчишку — не такого огромного мальчишку.

— Он добился больших успехов в своём ремесле, как вы сами только что сказали.

— Это к делу не относится. Мужчина может блистать в своём призвании и быть сущим младенцем во всём остальном. Я помню одного математика — говорят, одного из лучших в мире — он приехал в Индию что-то там изучать насчёт Венеры; но стоило отобрать у него телескоп, как оказалось, что он совершенно не приспособлен к цивилизованной жизни. Неловкий как школьник! Он вцепился в мою руку и просидел так целый скучный-прескучный вечер, потея и заикаясь. Нет, дайте мне политиков — они знают, как надо жить, и все они читающие люди, более или менее. Хорошо бы Обри что-нибудь читал. Вроде вас — я не шучу. Вы — прекрасный собеседник; мне нравится быть с вами. Но он привлекательный мужчина. Взгляните, — сказала она, поворачиваясь к окну. — Вон он красуется. Он неплохо танцует, верно? Жаль, что ему недостаёт решительности.

— Вы бы так не сказали, если б видели, как он ведёт корабль в бой.

— Я имею в виду, в отношениях с женщинами. Он сентиментален. Но всё равно, он вполне подходит. Можно, я скажу вам кое-что, что может вас действительно шокировать, хотя вы и медик? Я была замужем, как вы знаете, я не девица — а в Индии интрижки дело столь же обычное, как и в Париже. Я временами испытываю соблазн сделать какую-нибудь глупость, просто адский соблазн. И наверное, я бы так и поступила, если бы жила в Лондоне, а не в этой унылой дыре.

— Скажите, у вас есть причины полагать, что Джек разделяет ваши мысли?

— Насчёт того, что мы подходим друг другу? Да. Есть признаки, которые много значат для женщины. Не думаю, чтобы он серьёзно присматривался к Софи. Он же не заинтересован в приданом, верно? Её состояние не должно много для него значить? Вы его давно знаете? Мне кажется, что вы, флотские, всю жизнь знаете друг друга или всё друг о друге.

— О, я вовсе не моряк. Я познакомился с ним на Менорке, в первом году — весной первого года. Я привёз туда пациента, ради средиземноморского климата — он умер, а потом я встретил Джека на концерте. Мы почувствовали симпатию друг к другу, и он позвал меня к себе на корабль хирургом. Я согласился, поскольку остался тогда совсем без денег, и с тех пор мы дружим. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы сказать: когда речь о приданом — здесь Джек Обри не от мира сего, как никто другой. Может быть, я скажу вам о нём ещё кое-что.

— Прошу вас, Стивен.

— Некоторое время назад у него произошла несчастливая история с женой другого офицера. Она оказалась именно такой порывистой, блестящей и смелой, как ему нравится, но при этом чёрствой, фальшивой женщиной, и очень глубоко его ранила. Так что девичья скромность, добродетель, принципы, понимаете? теперь имеют для него куда большее очарование, чем имели бы в противном случае.

— Ах так? Да, я понимаю. Теперь понимаю. А вы тоже хотите с ней поамурничать? Предупреждаю, это бесполезно. Она ничего не сделает без согласия матери, и дело даже не в том, что мать распоряжается её приданым: это всё чувство долга. А тётушку Уильямс вы и за тысячу лет не уговорите. Впрочем, можете и дальше стоять за Софи.

— Мне она очень нравится и восхищает меня.

— Но никаких нежных чувств?

— Не в таком смысле, как вы их понимаете. Но я избегаю причинять боль, Вильерс, в отличие от вас.

Она встала, прямая как жердь.

— Нам нужно вернуться в залу. Я должна сейчас танцевать с капитаном Обри, — сказала она, целуя его. — Мне искренне жаль, если я ранила вас, Мэтьюрин.

ГЛАВА 3

Стивен Мэтьюрин много лет вёл дневник, написанный неразборчивой шифрованной скорописью его собственного изобретения. Записи перемежались анатомическими рисунками, описаниями растений, птиц, других живых существ; и если бы его удалось расшифровать, то оказалось бы, что научная часть написана на латыни; но личные размышления были на каталанском — языке, на котором он говорил большую часть юности. Самые последние записи велись на нём.

«15 февраля. …И затем, когда она вдруг поцеловала меня, у меня ноги подкосились — просто смехотворно, я едва смог последовать за ней в бальную залу, сохраняя хоть какое-то самообладание. Я уже клялся более не допускать подобного, никаких длительных болезненных эмоций: всё моё недавнее поведение доказывает, что я лгал себе. Я сделал всё возможное, чтобы подвергнуть своё сердце терзаниям.

21 февраля. Я размышляю о Джеке Обри. Как же мужчина беспомощен против прямой атаки со стороны женщины. Едва оставив школьную скамью, девушка обучается отстранять, не подпускать близко к себе безумства любви; это становится второй натурой; это не нарушает никаких моральных норм; это одобряется не только светом, но и теми самыми мужчинами, которые оказались из-за этого отвергнуты. Но насколько у мужчины всё иначе! У него нет такой толстой брони; и чем более он деликатен, галантен, честен — тем менее способен устоять против даже самых малых авансов. Он не должен ранить; а в этом случае есть некоторый соблазн ранить.

Когда лицо, смотреть на которое для вас всегда было удовольствием, которое при взгляде на вас озарялось непроизвольной улыбкой, остаётся холодным, недвижным, даже застывшим при вашем приближении — это повергает вас в странное уныние: вы видите перед собой другое существо и сами становитесь другим существом. Конечно, жизнь с миссис У. — небольшое удовольствие; и великодушие требует понимания. На данный момент зов остаётся без ответа. Есть такие глубины варварства, такие возможности, о которых я прежде не подозревал. Обычный здравый смысл призывает устраниться.

Дж.О. не в духе, он недоволен собой, недоволен уклончивостью Софии — жеманство не то слово, которое можно использовать, говоря о нерешительности этой милой молодой женщины. Говорит о девичьих ужимках, называет их глупостью: он всегда был слишком нетерпелив. Это часть того, что Диана Вильерс называет его незрелостью. Если бы он только знал, что очевидная взаимная симпатия между ним и Д.В. только на благо начатому ухаживанию. София, возможно, самая достойная девушка, которую я когда-либо встречал, но она прежде всего женщина. Дж.О. не слишком прозорлив в таких вещах. С другой стороны, он начинает смотреть на меня с некоторым сомнением. Это первый раз, когда в нашей дружбе появилось некое отчуждение; это болезненно для меня и, думаю, для него тоже. Я не могу себя заставить относиться к нему иначе чем с симпатией; но когда я думаю о возможностях — я имею в виду физические возможности — зачем тогда Д.В. настаивает на том, чтобы я пригласил её в Мэлбери играть в бильярд; играет она, разумеется, хорошо — может нам обоим дать вперёд двадцать из ста. Её настойчивость сопровождается грубым давлением и грубой, но очень милой лестью, которой я поддаюсь, и оба мы при этом знаем, что происходит. Разговорами о дружбе никто из нас не обманывается; хотя она действительно существует, даже, думается мне, и с её стороны. Моё положение стало бы самым унизительным в мире, если бы не тот факт, что она не так умна, как думает: её теория превосходна, но она недостаточно контролирует свою гордость и другие свои чувства, чтобы воплотить её. Она цинична, но недостаточно цинична, что бы она ни говорила. Будь она такой — я бы не был настолько одержим ею. Quo me rapis?[15] Quo, в самом деле. Всё моё поведение, смирение, mansuétude[16], добровольное уничижение — изумляют меня.

Quaere[17]: может ли моё страстное стремление к каталонской независимости быть причиной воскрешения моей мужской сущности или её следствием? Здесь есть прямая зависимость, я уверен. Донесение Бартоломеу должно попасть в Англию через три дня, если ветер продержится».

— Стивен, Стивен, Стивен! — голос Джека прокатился по коридору, становясь всё громче и превратившись в рёв, когда он просунул голову в комнату. — А, вот ты где. Я боялся, что ты опять умчался к своим горностаям. Тебе там привезли обезьяну.

— Какую обезьяну? — спросил Стивен.

— Чертовски скверную обезьяну. Она выдувала по кружке эля в каждом кабаке по дороге и теперь едва держится на ногах. И предлагала себя Баббингтону.

— Значит, это распутная мартышка-мангобей доктора Ллойда. Он думает, что она страдает от furor uterinus[18], и мы собираемся вскрыть её, когда я вернусь.

— Как насчёт того, чтобы перекинуться в картишки до отъезда? — сказал Джек, глядя на часы.

— С удовольствием.

Оба предпочитали пикет. Карты шелестели, игроки тасовали их, снимали колоду, снова раздавали: они так давно играли вместе, что каждый знал стиль другого вдоль и поперёк. Метод Джека состоял из хитрого чередования рискованных ставок ради триумфальных «восьми восемнадцати»[19] и стабильной, традиционной защиты с борьбой за последнюю взятку; Стивен полагался на Хойла, Лапласа[20], теорию вероятностей и знание характера Джека.

— Квинта, — сказал Джек.

— Не годится.

— Кварт.

— От какой карты?

— От валета.

— Не годится.

— Три дамы.

— Не годится.

Игра продолжалась.

— Остальные взятки мои, — сказал Стивен, когда единственный король Джека попался на его туза. — Десять очков за карты и капот[21]. Всё, пора заканчивать. Пять гиней, будь любезен; месть тебе придётся отложить до Лондона.

— Если б я не скинул черви, — сказал Джек, — ты оказался бы у меня в руках. Как же дивно тебе идёт карта эти последние недели, Стивен.

— В этой игре важно умение.

— Нет, это всё везение, только везение! Тебе просто сказочно везёт в карты. Хорошо, что ты ни в кого не влюблён — было б жаль…

Пауза продлилась не более секунды — затем открылась дверь, и слуга объявил, что лошади поданы; но впечатление от неё сохранялось ещё на протяжении многих миль, пока они рысили под холодной моросью по лондонской дороге.

Впрочем, дождь прекратился, пока они на полдороге обедали в «Кровоточащем сердце», весело засветило солнце, и они увидели первую в этом году ласточку, промчавшуюся синеватой тенью над конским прудом в Иденбридже. Задолго до того, как они прибыли к Такеру, во флотскую кофейню, в их отношения вернулась былая лёгкость: они совершенно непринуждённо разговаривали о море, о службе, о способности перелётных птиц находить дорогу по звёздам, об итальянской скрипке, которую очень хотелось приобрести Джеку, и о смене зубов у слонов.

— Так это же Обри! — воскликнул капитан Фаулер, поднимаясь из-за стола в тёмном углу на дальнем конце комнаты. — Мы только что о вас говорили. Здесь пять минут назад сидел Эндрюс, рассказывал о вашем сельском бале в Сассексе. Сказал, что это было превосходно — девушки дюжинами, прекрасные дамы, всем балам бал! Он нам всё рассказал. Скажите-ка, — продолжил он с лукавым видом. — Следует ли нам вас поздравить?

— Не совсем так, сэр, тем не менее — спасибо. Возможно, чуть позже, если всё будет хорошо.

— Не теряйтесь, не теряйтесь! Иначе будете жалеть, когда состаритесь и превратитесь в столетнюю замшелую развалину. Верно, доктор? Как вы поживаете? Разве я не прав? Если он сейчас не растеряется, мы ещё увидим его дедушкой. У моего-то внука шесть зубов! Уже целых шесть!

— Я у Джексона долго не задержусь; мне просто нужно немного наличных — ты со своим дьявольским везением меня просто обчистил — и узнать последние новости из призового суда, — говорил Джек, имея в виду своего призового агента, который вёл все его дела. — А потом я отправлюсь на Бонд-стрит. Они просят за скрипку чудовищную сумму, и я не думаю, что смогу примирить её со своей совестью. Да я и не настолько хорошо играю. Но мне просто хочется ещё раз подержать её в руках, ощутить под подбородком.

— С хорошей скрипкой твоё мастерство расцветёт, и ты заслужил Амати[22] каждой минутой, проведённой на палубе «Какафуэго». Конечно, ты должен её иметь, эту твою скрипку. Любое невинное удовольствие только во благо: их не так уж много.

— Должен? Я очень высоко ценю твоё мнение, Стивен. Если ты не задержишься в Адмиралтействе, то, может быть, заглянешь туда и выскажешь свои соображения о её звучании?

Стивен зашёл в Адмиралтейство, назвал своё имя швейцару, и его провели мимо печально известной приёмной, где толпа нервных, отчаявшихся и зачастую пообносившихся офицеров, оставшихся без кораблей, ожидала аудиенции — почти наверняка безнадёжной.

Его принял пожилой человек в чёрном сюртуке — принял подчёркнуто почтительно и предложил присесть. Сэр Джозеф появится, как только закончится заседание Совета; они уже заседают на час дольше намеченного; тем временем Чёрный Сюртук будет рад пройтись по некоторым основным пунктам. Донесение Бартоломеу они получили.

— Прежде чем мы начнём, сэр, — сказал Стивен. — Если позволите, у меня предложение: может, мне лучше пользоваться другим входом, или нам проводить подобные встречи в другом здании? По другой стороне Уайтхолла слоняется какой-то подозрительный малый — я видел его в компании испанцев из посольства. Возможно, я ошибаюсь, возможно, это чистая случайность, но…

В кабинет поспешно вошёл сэр Джозеф.

— Доктор Мэтьюрин, прошу простить меня за то, что заставил вас ждать. Поверьте, ничто кроме заседания Совета меня бы не задержало… Как поживаете, сэр? Очень любезно с вашей стороны, что вы так скоро явились. Мы получили донесение Бартоломеу и хотим срочно проконсультироваться с вами по ряду возникших вопросов. Пройдёмся пункт за пунктом? Его светлость особенно настаивал, чтобы я предоставил ему результаты нашей беседы к вечеру.

Британское правительство было прекрасно осведомлено о том, что Каталония, испанская провинция, точнее объединение из нескольких провинций, сосредоточение большей части богатств и промышленности королевства, горела желанием вернуть независимость; правительство знало, что мир долго не продлится: Бонапарт спешно строит корабли; и что утратившая целостность Испания сильно ослабит любую коалицию, во главе которой он вступит в неизбежную войну. Это ясно давали понять обращавшиеся к правительству представители различных групп, выступавших за независимость Каталонии; впрочем, это и раньше было очевидно: Англия уже не впервые интересовалась Каталонией в стремлении ослабить своих потенциальных врагов. Разумеется, Адмиралтейство интересовалось каталонскими портами, верфями, доками, снабжением флота и связанными с ним отраслями промышленности; одна только Барселона имела неоценимое значение, а ведь имелись ещё и другие порты, включая Порт-Маон на Менорке, британское владение, непонятно почему отданное политиками в ходе недавних мирных переговоров. Следуя английской традиции держать независимые разведывательные службы, лишь частично или же совсем не контактирующие друг с другом, Адмиралтейство располагало своими агентами, занимавшимися каталонскими делами. Однако очень немногие знали язык, мало кто разбирался в истории этого народа, и уж вовсе никто из них не мог объективно оценить притязания различных организаций на то, что именно они являются истинными представителями каталонского сопротивления. Несколько купцов из Барселоны, ещё несколько из Валенсии; но это были ограниченные люди, а из-за долгой войны они потеряли связь со своими друзьями; так что для Адмиралтейства доктор Мэтьюрин являлся наиболее авторитетным советником. Его связи с ирландскими мятежниками в молодости не были секретом, но его честность и полнейшая материальная незаинтересованность никогда не ставились под сомнение. Адмиралтейство также с глубоким почтением относилось к его статусу в научном мире, кроме того, за него поручился не кто-нибудь, а Главный медик флота: «"Новый взгляд на дегтярную воду" доктора Мэтьюрина и его замечания по поводу надлобковой цистотомии[23] должны стать настольными книгами каждого хирурга: поразительная точность практического наблюдения…» Уайтхолл ценил его гораздо выше, нежели Чампфлауэр; там были в курсе, что он — не просто хирург, а доктор медицины, что он владеет кое-какой собственностью в Лериде, и что его отец-ирландец имел обширные связи среди первых семей этого королевства. Чёрному Сюртуку и его коллегам также было известно, что в своём обличье медика, учёного, прекрасно владеющего каталанским и испанским, он может так же свободно передвигаться по стране, как и любой местный житель: несравненный агент, надёжный, осторожный, имеющий превосходное прикрытие — человек их сорта. По их мнению, даже лёгкий налёт католичества лишь ещё одно очко в его пользу. Чтобы удержать его, они были готовы выжать все свои секретные фонды, но он не брал ни пенни: осторожное прощупывание на эту тему не встретило ни малейшего отклика ни у него, ни у его кошелька.

Он покинул здание Адмиралтейства через боковую дверь, пересёк парк и направился вверх по Пикадилли на Бонд-стрит, где обнаружил Джека, по-прежнему пребывающего в нерешительности.

— Знаешь, в чем дело, Стивен, — сказал он. — Я не могу понять, действительно ли мне нравится звучание. Вот, послушай.

— Если бы сегодня было немного теплее, сэр, — сказал продавец, — она бы показала, на что способна. Вы бы слышали, как на ней играл мистер Галиньяни на прошлой неделе, когда мы ещё топили камин.

— Ну, не знаю, — сказал Джек. — Думаю, сегодня я её не возьму. Заверните мне, пожалуйста, вот эти струны, и канифоль тоже. Придержите скрипку, к концу недели я так или иначе дам вам знать. Стивен, — сказал он, беря друга под руку и переводя его через оживлённую улицу. — Я, должно быть, битый час играл на этой скрипке, но так и не могу решить. Джексон в конторе отсутствовал, его партнёр тоже, так что я пошёл прямо сюда. Это странно, чертовски странно и досадно, мы ведь уговорились о встрече. Но его не было на месте, только этот дурак-клерк, который сказал, что его нет в городе — они его ждут, но не знают когда. Зайду засвидетельствовать почтение к Старому Джарви, просто чтобы напомнить о себе, и поедем домой. Джексона я ждать не стану.

Они поехали домой и обнаружили дождь на том самом месте, где его оставили — дождь и пронизывающий восточный ветер. Лошадь Джека потеряла подкову, и они потратили добрые полдня на поиски кузнеца — угрюмого и грубого мужлана, который загнал гвозди слишком глубоко. Когда они добрались до леса Эшдаун, уже стемнело; к этому времени лошадь Джека совсем охромела, а ехать оставалось ещё далеко.

— Дай-ка я взгляну на твои пистолеты, — сказал Джек, когда деревья придвинулись ближе к дороге. — Ты ж понятия не имеешь о том, что кремни надо обстукивать.

— Они в полном порядке, — сказал Стивен: ему не хотелось открывать кобуры (тератома в одной, заспиртованная арабская соня — в другой). — Ты чего-то опасаешься?

— Здесь дорога очень сужается, а кругом бродят без дела уволенные из армии солдаты. Они пытались ограбить почтовый дилижанс неподалеку от Эйкерс-Кросс. Давай, давай сюда пистолеты. Ну, так я и думал: что это?

— Тератома, — недовольно сказал Стивен.

— Что такое тератома? — спросил Джек, держа предмет в руке. — Что-то вроде гранаты?

— Это внутренняя опухоль, такие иногда встречаются в брюшной полости. Иногда в них бывают длинные чёрные волосы, иногда ряд зубов, а в этой и то и другое. Она принадлежала некоему мистеру Элкинсу из Сити, известному сырному торговцу. Я очень дорожу ею.

— Боже мой, — вскричал Джек, бросая её обратно в кобуру и нервно вытирая руки о шкуру лошади. — Как бы мне хотелось, чтоб ты оставил в покое чужие животы. Стало быть, пистолетов у тебя нет, как я понимаю?

— Если ты так настаиваешь на прямом ответе — нет, нету.

— Да, до глубокой старости ты не доживёшь, братец, — сказал Джек, спешившись и ощупав ногу своей лошади. — Тут есть кабачок, довольно неплохой, полмили по боковой дороге: что ты скажешь, чтоб там переночевать?

— Ты так беспокоишься по поводу всех этих грабителей и разбойников с большой дороги?

— Так дрожу, что едва с седла не падаю. Конечно, глупо подставлять голову под удар, но больше всего я беспокоюсь за ногу моей лошади. И потом, — добавил он, помолчав, — у меня чертовски странное чувство: мне не особо хочется домой сегодня вечером. Странно, я ведь еще утром дождаться не мог возвращения, прямо как матрос перед увольнением, а теперь мне не особенно это и надо. Иногда в море появляется такое ощущение подветренного берега. Отвратная погода, марсели наглухо зарифлены, ни намёка на солнце, много дней никаких наблюдений, понятия не имеешь о своём местонахождении даже с точностью в сотню миль, и вдруг ночью тебе под ветром мерещится берег: ничего не видно, но ты прямо слышишь, как камни скребут днище.

Стивен не ответил, только поплотнее завернулся в плащ от пронизывающего ветра.

Миссис Уильямс никогда не спускалась к завтраку; но даже без этого утренняя столовая в Мейпсе была самой жизнерадостной комнатой во всём доме: она выходила окнами на юго-восток, и газовые занавески слегка колыхались в лучах солнца, впуская снаружи запах весны. Вряд ли можно представить себе более женственную комнату: изящная белая мебель, зелёный узорчатый ковер, тонкий фарфор, рулетики и мёд; компания свежеумытых молодых женщин за чаем.

Одна из них, Софи Бентинк, рассказывала об обеде в «Белом олене», где присутствовал мистер Джордж Симпсон, с которым она была помолвлена.

— И когда они начали говорить тосты по кругу, и Джордж сказал — «За Софию», капитан Обри прямо-таки подпрыгнул. «О, — кричит, — за это я выпью трижды по три раза. Софи — это имя, которое очень мне дорого». И ведь это никак не могла быть я, понимаете, мы же с ним не знакомы.

Она обвела комнату благосклонным взглядом добронравной девушки, у которой на пальце кольцо и которая хочет, чтобы все на свете были так же счастливы, как она.

— И что, он действительно выпил трижды по три раза? — спросила София, обрадованная, польщённая и смущённая.

— Так назывался его корабль, помнишь — его первое командование, — быстро сказала Диана.

— Конечно, я помню, — сказала София, вспыхнув. — Всем это известно.

— Почта! — взвизгнула Фрэнсис, бросившись вон из комнаты. Выжидательная пауза, временное перемирие. — Два — матери, одно — Софии Бентинк, с миленькой голубой печатью с купидоном — нет, это какая-то коза с крыльями — и одно для Ди, франкированное[24]. Не пойму, откуда. От кого это, Ди?

— Фрэнки, тебе следует постараться вести себя более по-христиански, милая, — сказала старшая сестра. — Ты не должна интересоваться чужими письмами, а должна делать вид, что ничего о них не знаешь.

— Мама всегда вскрывает наши, когда мы их получаем, да только бывает это нечасто.

— Я получила одно после бала от сестры Джемми Блэгроува, — сказала Сесилия. — Она пишет, что он сказал ей, чтобы она передала мне, что я танцевала как лебедь. Мама ужасно рассердилась — весьма неподобающая переписка, и вообще лебеди не танцуют, потому что у них перепончатые лапы: они поют. Но я поняла, что он имел в виду. А твоя мама, значит, позволяет вам переписываться? — спросила она, поворачиваясь к Софии Бентинк.

— О да. Но мы помолвлены, знаете — это совсем другое дело, — ответила Софи, самодовольно глядя на свою руку.

— Том, почтальон, тоже не притворяется, что ничего не знает о чужих письмах, — сказала Фрэнсис. — Он сказал, что тоже не смог разобраться, откуда франкированное письмо Ди. А письма, которые он доставляет в Мэлбери, приходят из Лондона, Ирландии и Испании. Двойное письмо из Испании — это ж сколько придётся заплатить!

Утренняя столовая в Мэлбери-Лодж тоже была жизнерадостной, но по-другому. Мрачноватое красное дерево, турецкий ковёр, тяжёлые кресла, запах кофе, бекона, табака и мокрых мужчин: с самой зари они рыбачили и теперь приближались к середине заслуженного завтрака — завтрака, который занимал всю площадь широкой белой скатерти: жаровни, кофейники, подставки для гренок, вестфальская ветчина, ещё нетронутый пухлый пирог и форель, которую они поймали утром.

— Это — та, что попалась под мостом, — сказал Джек.

— Почта, сэр, с вашего позволения, — объявил слуга, Бережёный Киллик.

— От Джексона, — сказал Джек. — И ещё одно от судебного поверенного. Извини, Стивен. Я только посмотрю, что он имеет мне сказать — как он извинится.

— Боже, — вскричал он через миг. — Этого не может быть.

Стивен бросил на него быстрый взгляд. Джек передал ему письмо. Мистер Джексон, его призовой агент, один из самых солидных представителей своей профессии, обанкротился. Он дал дёру в Булонь, прихватив с собой оставшуюся наличность, а его партнёр заполнил декларацию о банкротстве, без надежды выплатить более чем по шесть пенсов за фунт.

— Что здесь самое скверное, — сказал Джек убитым голосом, — это то, что я велел ему переводить все деньги за захваченные на «Софи» призы в государственные процентные бумаги по мере их поступления. Некоторые суда не конфискуют по нескольку лет, если владельцы заявляют протест. Но он этого не делал. Он выдавал мне деньги, которые, по его словам, были процентами с тех бумаг, но это не так. Он оставлял все поступления себе, держал всё в своих руках. Всё пропало, до последнего фартинга.

Он некоторое время пристально смотрел в окно, взвешивая второе письмо на ладони.

— А это от судебного поверенного. Должно быть, о тех двух нейтральных судах, по поводу которых поступил протест, — сказал он, ломая наконец печать. — Я почти боюсь открывать его. Да, так и есть. Вот он, мой подветренный берег. Вердикт отменён: я должен вернуть одиннадцать тысяч фунтов. У меня нет даже одиннадцати тысяч пенсов. Подветренный берег… как теперь от него лавировать? Есть только один способ: я заберу своё прошение на повышение и буду проситься на шлюп — коммандером. Мне нужен корабль. Стивен, одолжишь мне двадцать фунтов? У меня нет наличных. Мне надо сегодня же в Адмиралтейство. Нельзя терять ни минуты. Ох, я же обещал Софии поехать кататься с ней верхом: но это я ещё успею.

— Езжай в почтовой карете. Тебе нельзя прибыть туда вымотанным.

— Да, именно так я и поступлю — ты совершенно прав, Стивен. Спасибо. Киллик!

— Сэр?

— Бегом в «Козу» и передай, пусть пришлют карету к одиннадцати. Уложи саквояж — на пару дней; нет, на неделю.

— Джек, — торопливо проговорил Стивен, когда слуга вышел. — Прошу тебя, не говори пока об этом никому.

— Вы ужасно бледны, капитан Обри, — сказала София. — Я надеюсь, вы больше не падали с лошади? Входите; пожалуйста, входите и присядьте. О Боже, я уверена, что вам просто необходимо присесть.

— Нет-нет, клянусь вам, за последнюю неделю я с лошади не падал, — сказал Джек, засмеявшись. — Давайте прогуляемся, пока светит солнце, а то потом мы можем вымокнуть до нитки. Видите тучи на юго-западе? Какое у вас красивое платье.

— Вам нравится? Я его в первый раз надела. Но, — сказала она, по-прежнему глядя с беспокойством в его лицо, покрытое теперь нездоровым румянцем, — вы уверены, что не хотите чашечку чаю? Его можно быстро приготовить.

— Да-да, входите и выпейте чаю, — закричала из окна миссис Уильямс, прижимая к горлу воротник своего жёлтого платья. — Мы его мигом заварим, а в маленькой гостиной горит камин. Вы сможете выпить его вместе — очень уютно. Я уверена, что Софи просто до смерти хочет чаю. Она будет очень рада выпить с вами чаю, капитан Обри, так ведь, Софи?

Джек улыбнулся, поклонился и поцеловал ей руку, но его железная решимость не входить осталась непоколебимой, и через некоторое время они уже вместе ехали верхом вдоль Фоксденской дороги к подножию холмов.

— Вы точно не падали с лошади? — снова спросила Софи, не столько потому, что думала, будто он не заметил вопроса и его нужно повторить, сколько из желания как-то выразить свою искреннюю заботу.

— Нет, — сказал Джек, глядя на это милое, обычно отстранённое лицо, которое теперь было исполнено такой нежности и беспокойства, словно уже имело на это какие-то особенные права. — Но я только что получил просто убийственный удар. Чертовски неожиданный удар. Софи… я могу называть вас Софи, ведь так? Мысленно я всегда вас так называю… В своё время на «Софи», на моем шлюпе, я захватил пару нейтралов, что направлялись в Марсель. Их документы утверждали, что они идут с Сицилии в Копенгаген с грузом серы. Но на самом деле они уже, считай, что вошли в Марсель: я находился на расстоянии пушечного выстрела с береговой батареи, когда взял эти суда. А серу везли во Францию.

Для Софии «сера» означало вещество, которое смешивают с патокой и дают детям по пятницам, и она отчётливо вспомнила, как оно противно застревает в зубах. Это отразилось на её лице, и Джек добавил:

— Она нужна им, чтобы делать порох для пушек. Так что я отослал оба судна в Порт-Маон, где их конфисковали как законные призы, но теперь владельцы подали апелляцию, и суд решил, что они вовсе не были законными призами и сказки их шкиперов о том, что они просто укрывались от шторма, признали за правду. Шторм! Не было там никакого шторма. Чуть заметная рябь, и мы шли под бом-брамселями, даже лисели по обоим бортам, а тридцатишестифунтовки с берега пускали круги в четверть мили в стоячей воде.

— О, как несправедливо! — вскричала Софи в крайнем негодовании. — Что за низкие люди — говорить такую ложь! Вы ведь рисковали жизнью, чтобы увести эти суда из-под огня батареи. Конечно же, серу везли во Францию. Я уверена, что они понесут наказание. Что можно сделать? О, что тут можно сделать?

— С этим вердиктом — ничего. Боюсь, он окончателен. Но я должен поехать и посмотреть, что я могу предпринять — что можно вырвать у Адмиралтейства. Я должен ехать сегодня, и какое-то время меня не будет. Я рискую наскучить вам своими делами, только чтобы объяснить, что покидаю Сассекс не по своей воле и с тяжёлым сердцем.

— О, вы мне нисколько не наскучили — вы мне не можете наскучить — всё, что касается флота, для меня… Вы сказали — сегодня? Вам нельзя ехать сегодня. Вам нужно полежать и отдохнуть.

— Надо ехать сегодня, увы.

— Тогда вы не должны ехать верхом. Нужно взять почтовую карету.

— Да. Вот и Стивен то же сказал. Так я и поступлю. Я уже нанял её в «Козе».

— Какой же он прекрасный и добрый человек — должно быть, он очень вас поддерживает. Такой хороший друг. Но мы должны немедленно повернуть назад, сию же минуту. Вы всё же должны отдохнуть, сколько получится, перед дорогой.

Когда они расставались, она протянула ему руку и твёрдо сказала:

— Надеюсь, у вас всё будет хорошо, вы этого заслуживаете. Я знаю, простая деревенская девушка здесь ничем не может вам помочь, но…

— А, так вот вы где, — закричала миссис Уильямс. — Болтают, как парочка голубков. И о чём это вы могли говорить всё это время? Но — ш-ш-ш, это нескромно с моей стороны. Надеюсь, вы возвращаете мне её в целости и сохранности?

Два секретаря — второй на тот случай, если один не успеет — писали со всей возможной быстротой, насколько позволяли перья.

«Маркизу Корнуолису

Милорд,

Всецело стремясь уделить самое пристальное внимание пожеланиям Вашей Светлости относительно капитана Булла, я с величайшим сожалением вынужден сообщить вам, что в настоящее время сие не в моих силах.

Имею честь быть и проч.»

— Успеваете, Бейтс?

— Да, милорд.

«Миссис Полетт

Мадам,

Несмотря на то, что я не могу признать справедливость ваших доводов в пользу капитана Мэнеринга, ваша сестринская забота о повышении брата в чине столь трогательна и похвальна, что мне представляются совершенно излишними ваши извинения по поводу вашего письма от 24-го числа, получение коего я спешу подтвердить.

Остаюсь, мадам, и проч…»

«Сэру Чарльзу Грею, кавалеру Ордена Бани.

Дорогой сэр Чарльз,

Лейтенант Бересфорд плёл интриги, чтобы попасть в Ирландию, что уронило его в моих глазах. Он серьёзен и предприимчив, однако, как и прочие аристократы, считает, что, исходя из этого обстоятельства, имеет право на продвижение в ущерб другим, более заслуженным и отличившимся офицерам, с чем я никак не могу согласиться. Я уже отказал принцу Уэльскому, герцогу Кларендонскому, герцогу Кентскому, герцогу Камберлендскому и надеюсь, что вас не удивит повторение моих слов о невозможности отступления от принципов, которое только привело бы усилению давления на меня и способствовало бы окончательному разрушению флота.

Искренне ваш…»

«Герцогине Кингстонской

Мадам,

Ваша Милость во многом правы, характеризуя капитана Холлоуза с «Фролика». Он отличается рвением и распорядительностью, и если бы не его некоторая независимость и недостаточное соблюдение субординации, что со временем может исправиться, а также ряд прегрешений семейного характера, то, даже не принимая во внимание заботу Вашей Милости о его судьбе, я бы с радостью воздал должное его заслугам, если бы не невероятное количество заслуженных коммандеров выше его по старшинству, которые находятся на половинном жаловании и которые гораздо раньше подали прошение на командование каким-либо из, увы, слишком малочисленных кораблей, которым требуются капитаны. Дозвольте заверить Вашу Милость в том, что я рад любой возможности засвидетельствовать Вам своё почтение, каковое неизменно испытываю к Вам, мадам. Ваш самый преданный и покорный слуга…»

— Так, с письмами покончено. Кто там по списку?

— Капитаны Саул, Каннингем, Обри и Смолл. Лейтенанты Рош, Хэмпол…

— У меня есть время только на первых трёх.

— Да, милорд.

Когда Первый Лорд расставался с Каннингемом, своим старым сослуживцем, Джек расслышал громогласный смех, вызванный офицерским анекдотом, и понадеялся, что сможет застать Сент-Винсента в хорошем настроении.

Однако лорд Сент-Винсент, всецело занятый попытками переустроить доки и зажатый в тиски политикой, политиками и сомнительным большинством своей партии в парламенте, к хорошему настроению особо склонен не был и взглянул на него неприветливо, холодно и пронзительно.

— Капитан Обри, я видел вас здесь на прошлой неделе. У меня очень мало времени. Генерал Обри написал не менее сорока писем мне и другим членам Совета, и ему уже дали понять, что вашего продвижения по службе за то дело с «Какафуэго» не предполагается.

— Я пришёл по другой причине, милорд. Я хочу отозвать своё прошение на получение чина пост-капитана, и вместо этого подать прошение на командование. Мой призовой агент обанкротился, двое владельцев нейтральных кораблей подали апелляцию; мне непременно нужен корабль.

Лорд Сент-Винсент не обладал хорошим слухом; Джек в уважение к святилищу английского флота, в котором он находился, понизил голос; поэтому старый джентльмен не совсем разобрал смысл сказанного.

— Непременно! — вскричал он. — Что это ещё за «непременно»? Что, теперь коммандеры являются в Адмиралтейство и заявляют, что им непременно должны предоставить корабль? Если вам должны дать корабль, сэр — какого же чёрта вы, водрузив на шляпу кокарду величиной с кочан капусты, маршируете по Арунделу во главе сторонников мистера Баббингтона и колотите честных землевладельцев дубинкой? Если бы я там оказался, сэр, я бы вас привлек к суду за дебош и бесчинство, и мы бы были избавлены от ваших разговоров о том, что вам чего-то там должны. Какая дерзость, чёрт побери!

— Милорд, я неверно выразился. Со всем уважением, милорд, я лишь хотел дать понять с помощью этого неудачного слова, что банкротство Джексона вынуждает меня ходатайствовать перед вашей светлостью о получении назначения на корабль, отозвав другое прошение. Он разорил меня.

— Джексон? Да. Тем не менее, — холодно сказал Сент-Винсент, — если ваше собственное неблагоразумие лишило вас состояния, которое вам позволило приобрести командование кораблём — вы не должны ожидать, что Адмиралтейство посчитает себя обязанным найти вам другое судно. С дураками деньги врозь, и, в конце-то концов, это даже к лучшему. Что же до нейтральных судов, вам прекрасно известно — или должно быть известно — что это профессиональный риск: вы захватили их под свою ответственность и должны выплатить надлежащее возмещение. Но что вы делаете вместо этого? Швыряете деньги направо и налево, ведёте разговоры о женитьбе, хотя вам известно — или должно быть известно — что это конец карьеры морского офицера, по крайней мере, пока его не произведут в пост-капитаны; возглавляете пьяные компании тори на дополнительных выборах; и после всего этого заявляетесь сюда и говорите, что должны получить корабль. А друзья ваши тем временем забрасывают нас письмами о том, что вас обязательно надо произвести в пост-капитаны. Герцог Кентский счёл приемлемым именно так и выразиться, а надоумила его леди Кейт. Вы не совершили ничего такого, за что вас следует повысить. Так что какие могут быть разговоры об отзыве прошения? Тут не о чем и просить.

— «Какафуэго» был тридцатидвухпушечным фрегатом-шебекой, милорд.

— Он был приватиром, сэр.

— Только благодаря чёртовому крючкотворству, — сказал Джек, повышая голос.

— Как вы, чёрт побери, смеете так со мной разговаривать, сэр? Вы знаете, с кем вы говорите, сэр? Вы знаете, где находитесь?

— Прошу прощения, милорд.

— Вы взяли приватир под Бог знает чьим командованием на хорошо укомплектованном королевском шлюпе, потеряв всего троих людей, и являетесь сюда, разглагольствуя о прошениях на ранг пост-капитана.

— Ещё восемь раненых. Если бой оценивается соответственно числу потерь, милорд, позвольте мне напомнить вам, что потери вашего флагмана в сражении при Сент-Винсенте составили одного убитого и пять раненых.

— Вы осмеливаетесь стоять здесь и сравнивать сражение флота с…

— С чем, сэр? — воскликнул Джек, наливаясь кровью.

Гневные голоса внезапно оборвались. Дверь открылась и снова закрылась, и люди в коридоре увидели, как капитан Обри быстро прошагал мимо них, сбежал вниз по лестнице и исчез во дворе.

«3 мая. Я ведь умолял его ничего никому не говорить: и вот это уже известно всей округе. Он знает женщин только как объекты вожделения, а больше ему о них ничего не известно: сестёр у него нет, мать умерла, когда он был ещё юн, и он не имеет представления о силах и дьявольской энергии миссис У. Разумеется, она вырвала эту новость у Софии со своей обычной беспардонностью, и старательно и со злобным воодушевлением разнесла её по всем соседям — такое же неприличное старание она продемонстрировала, поспешно увезя девушек в Бат. Её болезнь — очевиднейший шантаж: сыграть на нежном сердце Софии и её чувстве долга — что может быть проще? Все сборы заняли два дня. Никакой обычной для неё неразберихи, нерешительности, никаких жалоб и хныканья на целый месяц, ни даже на неделю, а всего два дня кипучей деятельности: уложились и уехали. Произойди это хотя бы неделей позже, когда между ними уже было бы достигнуто понимание, это бы уже не имело значения. София пошла бы за своё обязательство в огонь и в воду. То, как всё сложилось теперь — хуже не придумаешь. Разлука, непостоянство (у Дж.О. сильны животные инстинкты, как и у любого молодого мужчины), сомнения, подозрения, что тебя забыли.

И что за грубое животное эта Уильямс. Я бы ничего не знал об их недостойном бегстве, если бы не записка Дианы и мимолётный визит этого милого расстроенного ребёнка. Я называю её ребёнком, хотя она не моложе Д.В., на которую я смотрю совсем по-другому: хотя, на самом деле, она, верно, в детстве была резка — похожа на Фрэнсис: та же невинная жестокость. Сбежали. Какая тишина. Как мне сообщить об этом Дж.О.? Мне тягостно думать, какой это будет удар для него».

Хотя сообщить оказалось довольно просто. Он сказал:

— Девушки уехали. Миссис Уильямс увезла их в Бат в прошлый вторник. София ненадолго зашла сюда и сказала, что ужасно об этом сожалеет.

— Она что-нибудь просила передать? — спросил Джек; его печальное лицо просветлело.

— Нет. То есть, прямо она ничего не просила. Иногда было сложно следовать за ходом её мыслей, она была расстроена. Мисс Анна Колуф[25], вся в смятении: девушка без сопровождения наносит визит холостому джентльмену. Чампфлауэр такого ещё не видел. Но, думаю, не ошибусь, если скажу, что она хотела передать тебе, что покидает Сассекс не по своей воле и с тяжёлым сердцем.

— Как ты думаешь, можно послать ей письмо — в конверте, адресованном Диане Вильерс?

— Диана Вильерс по-прежнему здесь. Она не поехала в Бат: осталась в Мейпс-Корт, — сказал Стивен холодно.

Новость быстро распространилась. Решение по поводу призов стало всеобщим достоянием, о нём написали в лондонских газетах; а в округе жило немало морских офицеров, и некоторые из них тоже достаточно пострадали из-за банкротства агента, чтобы довести до общественности реальные масштабы катастрофы. В довершение всей истории в газетах появилось извещение о том, что «в Вулхэмптоне 19-го числа сего месяца у супруги генерала Обри родился сын».

Миссис Уильямс торжествовала на весь Бат.

— Это определённо кара Господня, мои дорогие. Нам ведь рассказывали, какой он повеса — помните, как я невзлюбила его с самого начала: я говорила, что у него что-то не так с формой рта. Моё чутьё никогда меня не подводило. И взгляд его мне не нравится.

— Но, мама, — воскликнула Фрэнсис. — Ты говорила, что он больше всех твоих знакомых похож на джентльмена и так хорош собой.

— Хорош собой тот, кто хорошо поступает, — вскричала миссис Уильямс. — А вы, мисс Дерзость, покиньте комнату. А за неуважение останетесь без пудинга.

Вскоре выяснилось, что другим соседям Джек тоже никогда не нравился: его рот, подбородок, глаза, расточительные развлечения, лошади, планы завести свору — всё подверглось осуждению. Джек и раньше сталкивался с подобным, но в качестве стороннего наблюдателя; и, хотя это порицание не было ни всеобщим, ни слишком грубым, он воспринял его более болезненно, чем сам от себя ожидал: нарочитая сдержанность лавочника, некоторая небрежность и высокомерие со стороны деревенских джентльменов, отсутствие былой предупредительности.

Он снял Мэлбери на год, арендная плата уже внесена, пересдать дом он не мог; переезжать не имело смысла. Он сократил расходы, продал своих гонтеров, сказал своим людям, что очень сокрушается, но им придётся уехать, как только они найдут себе новые места, и перестал давать обеды. У него были прекрасные лошади, и одну из них он продал за ту сумму, за которую приобрёл сам; это позволило выплатить неотложные местные долги, но не восстановило его кредита — поскольку, хотя Чампфлауэр был готов поверить в любую величину некоего призрачного богатства (а состояние Джека оценивалось очень высоко), бедность они взвешивали с точностью до фунта.

Приглашений ему больше не присылали — не только из-за того, что он был поглощён своими делами, но также потому, что он стал вспыльчив и болезненно реагировал на любые случайные взгляды и слова, которые казались ему пренебрежительными. Теперь единственным домом, где он обедал, остался Мейпс-Корт. Миссис Вильерс, пользуясь поддержкой пастора, его жены и сестры, по-прежнему могла приглашать к себе обитателей Мэлбери-Лодж.

После одного такого обеда они вернулись домой, поставили в конюшню коба и мула и пожелали друг другу спокойной ночи.

— Может, ты не прочь сыграть в карты? — спросил Джек, приостановившись на лестнице и глядя вниз, в холл.

— Нет, — отозвался Стивен. — Голова другим занята.

Сам он тоже был занят другим. Он быстро прошёл в темноте через Полкэри Даун, благоразумно дал большой круг, обходя группу браконьеров в роще Гоул, и приостановился под вязами, которые мотали кронами и поскрипывали на ветру напротив Мейпс-Корт. Дом был довольно старый, беспорядочно построенный, что не исправили даже позднейшие переделки, и самое древнее его крыло оканчивалось грубоватой квадратной башней; одно окно было освещено. Он быстро прошёл через огород — сердце его колотилось, колотилось так, что, когда он остановился возле маленькой дверцы в глубокой нише в основании башни, то смог расслышать его удары, и звучало это как частое хриплое собачье дыхание. Когда он взялся за ручку, лицо его выражало безысходное и оттого спокойное приятие поражения.

— Всякий раз, когда я подхожу к этой двери, — сказал он себе, не пытаясь сразу её открыть, — я делаю ставку на своё счастье.

Он почувствовал, как бесшумно подалась щеколда, и медленно повернул её.

Он поднялся наверх по винтовой лестнице на второй этаж, где жила Диана, в маленькую гостиную, в которую выходила дверь её спальни; помещение сообщалось с основным зданием через длинный коридор, выходивший на главную лестницу. В гостиной никого нет. Он сел на диван и стал рассматривать шитое золотом сари, которое пытались переделать в европейское платье. В золотом свете лампы золотые тигры рвали офицера Ост-Индской компании, лежащего на испещрённой пятнами земле с бутылкой бренди в руке: иногда в правой, иногда в левой, так как рисунок имел много вариаций.

— Как вы поздно, Мэтьюрин, — произнесла Диана, выходя из спальни; поверх пеньюара она накинула сразу две шали, и лицо её было утомлённым, негостеприимным. — Я собиралась уже ложиться. Что же, присядьте на пять минут. Фу, ваши башмаки все в грязи.

Стивен снял обувь и поставил её возле двери.

— В заповеднике болталась банда жуликов. Я сошёл с дороги. У вас особый талант ставить меня в неловкое положение, Вильерс.

— А, так вы опять пешком пришли? Вам не позволяют выходить из дома ночью? Можно подумать, вы с этим человеком женаты. Кстати, как его дела? Он, кажется, был в неплохом расположении духа сегодня: так хохотал с этой гусыней Анни Строуд.

— Боюсь, ничего не изменилось к лучшему. Представитель судовладельцев — алчная скотина: ни разума, ни чувств, ни жалости. Бессмысленная прожорливость — какой-то бескрылый стервятник — может парить только над пропастью низости.

— Но леди Кейт… — Она замолчала. Письмо леди Кейт пришло в Мэлбери только сегодня утром, и за обедом о нём не упоминалось. Стивен пропустил ткань сари между пальцев, разглядывая рисунок. Офицер выглядел то весёлым, даже восторженным, то страдающим.

— Если вы полагаете, что у вас есть право требовать у меня объяснений, — сказала Диана, — то вы ошибаетесь. Мы случайно встретились, когда катались верхом. Если вы воображаете, что у вас есть такое право, потому что я позволила вам поцеловать себя раз или два, потому, что вы тут появились, когда я готова была броситься в колодец или совершить какую-нибудь глупость, чтобы только избавиться от этой мерзкой повседневности — никого, кроме пары беззубых слуг в доме; что вы мой возлюбленный, а я ваша любовница — так вы ошибаетесь. Я вам любовницей никогда не была.

— Я знаю, — сказал Стивен. — Я не спрашиваю объяснений, я не заявляю никаких прав. Принуждение — конец дружбы, радость моя.

Повисла пауза.

— Вы мне предложите что-нибудь выпить, дорогая моя Вильерс?

— О, прошу прощения, — воскликнула она, машинально возвращаясь в общепринятые рамки вежливости. — Что вам предложить? Портвейн? Бренди?

— Бренди, пожалуйста. Послушайте, — сказал он. — Вы когда-нибудь видели тигра?

— О да, — ответила она рассеянно: она искала поднос и графин. — Я застрелила пару. Тут нет приличных бокалов. Из безопасного паланкина на спине слона, конечно. Они часто встречаются по дороге из Махаринджи в Банию, или когда вы пересекаете устье Ганга. Такой стакан пойдёт? Они переплывают с острова на остров. Раз я видела, как один тигр заходил в воду — решительно, будто лошадь. Они плавают, глубоко погрузившись, подняв голову и вытянув хвост. Как холодно в этой чёртовой башне. Мне кажется, мне ни разу не было тепло с тех пор, как я вернулась в Англию. Я отправляюсь в постель — это единственное тёплое место во всём доме. Вы можете войти и присесть рядом, когда покончите со своим бренди.

Дни шли, золотые дни: запах сена, чудесное раннее лето — только всё впустую для Джека. Точнее, впустую на девять десятых: хотя его финансовые и служебные дела всё более ухудшались и усложнялись, он дважды съездил в Бат, чтобы навестить своего старого друга леди Кейт, нанёс визит миссис Уильямс в кругу семьи в первую свою поездку, а во вторую повидался с Софией — чисто случайно встретился с ней в бювете. Вернулся он одновременно воодушевлённый и расстроенный, но всё же больше похожий на себя, на то жизнерадостное и неунывающее существо, которое Стивен всегда знал.

«Я твёрдо решился на разрыв, — писал Стивен. — Я не приношу радости и не получаю её. Одержимость — это не счастье. Я вижу чёрствость, которая холодит моё сердце, и не только моё. Чёрствость и сверх того многое другое: страстное желание превосходства, ревность, гордыня, тщеславие — всё, кроме недостатка смелости. Ошибочное суждение, неопределённость цели, недоверие, непостоянство; я мог бы добавить бессердечность, если бы не наше незабываемое прощание в воскресенье вечером, невыразимо трогательное для такого своенравного создания. И конечно, стиль и грация, выйдя за определённые пределы, заменяют собой добродетели — а стало быть, и впрямь являются добродетелями? Но из этого ничего не получится. Нет, я больше в этом не участвую. Если эти шашни с Джеком не прекратятся, мне придётся уехать. И если он не остановится, то может обнаружить, что положил столько усилий, чтобы навредить самому себе; и она тоже — он не тот человек, с которым можно играть. Её легкомыслие удручает меня куда сильнее, чем я могу выразить. Это всё очень несообразно тому, что она зовёт своими принципами; и даже, я полагаю, её истинной натуре. Она не может теперь хотеть его в мужья. Ненависть к Софии, к миссис У.? Какая-то неопределённая месть? Удовольствие от игры с огнём на пороховом складе?»

Часы пробили десять; через полчаса он должен был встретиться с Джеком в Плимптоне, возле площадки для петушиных боев. Он вышел из тёмной библиотеки в залитый солнцем двор, где его ждал мул — на его шкуре играли свинцовые отблески. Навострив уши, он хитровато смотрел куда-то вдоль аллеи позади конюшен, и, проследив его взгляд, Стивен увидел почтальона, крадущего грушу со шпалеры в саду.

— Вам двойное письмо, сэр, — сообщил почтальон напряжённо и официально; грушевый сок стекал у него из угла рта. — Два шиллинга восемь пенсов, с вашего позволения. И два для капитана, одно франкированное, другое из Адмиралтейства.

Заметили ли его? Расстояние весьма очень велико, так что вряд ли.

— Спасибо, почтальон, — сказал Стивен, расплачиваясь. — Похоже, вы сделали изрядный круг по жаре.

— Что ж, верно, сэр, — откликнулся почтальон, с облегчением улыбаясь. — Пасторский дом, дом Крокера… потом ещё письмо доктору Вайнингу от его брата из Годмершема, так что полагаю, он приедет в воскресенье, а затем сразу к молодому мистеру Сэвилу — письмо от невесты. Никогда ещё не видел таких любительниц письма строчить; вот радости-то будет, когда они наконец поженятся и смогут всё высказать устно.

— Вам жарко, вы хотите пить: попробуйте грушу — это помогает от застоя гуморов.

Когда Стивен появился, главное действие уже началось: арену плотным кольцом обступила толпа фермеров, торговцев, цыган, барышников, сельских джентльменов — все сверх меры возбуждённые; единственным, что не отвращало взгляд, была отвага птиц на арене.

— Один к одному на крапчатого! Один к одному на крапчатого! — выкрикивал высокий цыган с красным шарфом на шее.

— Идёт, — сказал Джек. — Пять гиней на равных на крапчатого.

— Принято, — сказал цыган, оглядываясь вокруг. Сузив глаза, он добавил шутливо-льстивым тоном: — Пять гиней, господин? Какое богатство для бедного путешественника и капитана на половинном жаловании! Я кладу деньги, а? — он выложил пять блестящих монет на бортик арены. Джек выпятил челюсть и одну за одной выложил свои гинеи. Владельцы бойцовых петухов вынесли птиц на арену, крепко сжимая их и нашёптывая что-то, близко склонясь к их головам, плотно покрытым короткими перьями. Петухи вышли на цыпочках, бросая взгляды по сторонам, и двигались по кругу, пока не встретились. Оба одновременно взлетели вверх, блеснули стальные шпоры, они обменялись ударами; это повторялось снова и снова — вихрь посреди арены и дикий рёв вокруг неё.

Крапчатый петух, без одного глаза и с кровоточащим вторым, едва держался на ногах, но не сдавался, высматривая врага сквозь туман: увидел его силуэт, пошатываясь, двинулся в его сторону и получил смертельную рану. Но и теперь он не желал умирать; он упорно стоял на земле — шпоры соперника молотили его по спине — пока, наконец, обессилевший победитель не придавил его к земле своим весом; противник и сам был настолько покалечен, что оказался не в состоянии подняться и издать победный клич.

— Давай выйдем и присядем снаружи, — сказал Стивен. — Эй, мальчик, принеси нам пинту хереса на скамейку снаружи. Ты не против?

— Херес, во имя Божье! — воскликнул он — У этой напыщенной шлюхи хватает наглости называть это «хересом»! Тут тебе письма, Джек.

— Крапчатый петух на самом деле не хотел драться, — сказал Джек.

— Да. Он был просто дичью. Зачем ты на него поставил?

— Он мне понравился: у него такая походка вразвалочку, словно у моряка. Его нельзя назвать бойцовым петухом — но, оказавшись на арене и получив вызов, всё равно стал драться. Весь общипанный, но не отступил, даже когда не осталось надежды. Я не жалею, что поставил на него, и поставил бы снова. Ты сказал — письма?

— Два письма. Прошу, без церемоний.

— Спасибо, Стивен. Адмиралтейство подтверждает, что послание мистера Обри от седьмого числа прошлого месяца получено. А это из Бата: я только посмотрю, что Куини хочет сказать. О Боже.

— В чём дело?

— Боже, — снова сказал Джек, ударяя плотно сжатым кулаком по колену. — Пойдём отсюда. Софи собирается выйти замуж.

Они проехали с милю; Джек что-то бормотал и восклицал себе под нос, а затем сказал:

— Куини пишет из Бата. Некий малый по имени Адамс — большое поместье в Дорсете — сделал Софии предложение. Шустренькое дельце, честное слово. Я от неё такого никак не ожидал.

— Так может, это просто сплетня, которую подхватила леди Кейт?

— Нет, нет, нет! Она специально заглянула к мамаше Уильямс, ради меня, чтобы та не смогла отказать мне в приёме, когда я приеду. Куини всех там знает.

— Конечно. Миссис Уильямс должно льстить такое знакомство.

— Да. И вот она отправилась, и миссис Уильямс, хихикая от радости, сразу ей всё выложила, вплоть до подробностей о поместье. Ты мог бы ожидать такого от Софии?

— Нет. И я сомневаюсь в достоверности известия, что предложение было сделано напрямую, а не через мать — просто как возможность такового.

— Боже мой, хотел бы я сейчас оказаться в Бате, — тихо сказал Джек с потемневшим от гнева лицом. — Кто мог ожидать от неё такого? Такое невинное лицо — я бы поклялся… Такие нежные, добрые слова — и так недавно; и вдруг дело уже доходит до предложения! Все эти пожатия рук, перебирание пальцев… Боже, и такое невинное-невинное лицо.

Стивен заметил, что никаких доказательств нет, что миссис Уильямс способна на любые выдумки; он говорил рассудительно, убедительно и умно, понимая, что с тем же успехом может обращать свои речи к мулу. Замкнутое лицо Джека было полно какой-то твёрдой решимости; он заявил, что думал, будто в кои веки встретил замечательно прямодушную девушку — никаких задних мыслей, никаких ужимок и околичностей — но что он больше не хочет говорить об этом; а когда они подъехали к перекрёстку возле Ньютон Прайорс, сказал:

— Стивен, я знаю, что ты желаешь мне только добра, но я думаю, что мне надо проехаться через холмы в Уивенхо. Я сейчас неподходящая компания ни для людей, ни для зверей. Тебе же не понадобится коб? И не жди меня к ужину — я перекушу где-нибудь по дороге.

— Киллик, — сказал Стивен. — Отнеси ветчину и кувшин пива в комнату капитана. Он может вернуться поздно. Я ухожу.

Сначала он шёл медленно, с размеренно бьющимся сердцем и ровным дыханием; но когда мили знакомой дороги остались позади и он начал взбираться на Полкэри, ритм сердцебиения опять участился и учащался всё больше по мере того, как решимость покидала Стивена; и к тому моменту, как он достиг вершины холма, сердце уже отмеряло время не хуже его бойко тикающих часов.

— Тук-тук-тук, глупое, — сказал он, улыбаясь, пока считал пульс. — Конечно, это правда, что ещё ни разу я не взбирался на холм так быстро — какое упражнение для ног, ха-ха-ха. Хорошенькое зрелище я из себя представляю, наверное. Милосердная ночь укрывает меня.

Теперь он шёл медленнее, его обострённые чувства улавливали малейшее движение среди деревьев в роще Гоул или на тропе позади: далеко справа рявканье самца косули, ищущего самку, а слева — отдалённый визг кролика, которого душит горностай. Сова. Неясные, расплывчатые очертания дома, спящего среди деревьев, и на его дальнем конце, в башне, светится единственный прямоугольный глаз.

Вниз, к вязам, сейчас безмолвным и покрытым густой листвой: стал виден весь дом. И под вязами его собственный коб, привязанный к лещине. Он узнал животное прежде, чем оно тихо заржало, приветствуя его, и замер на месте. Когда конь заржал снова, он осторожно подобрался к нему, провёл рукой по шелковистым губам и по шее и какое-то время гладил его, неотрывно глядя поверх холки на свет окна; потом повернул назад. Пройдя с сотню ярдов — башня скрылась за деревьями — он замер и прижал руку к груди. Зашагал снова: тяжёлой, неуклюжей походкой, спотыкаясь на неровностях, силой воли заставляя себя идти вперёд.

— Джек, — сказал он за завтраком на следующее утро, — Думаю, мне придётся тебя покинуть: надо узнать, найдётся ли место в дилижансе.

— Покинуть меня! — воскликнул Джек, ошеломлённый. — О, не может быть!

— Я не вполне хорошо себя чувствую и полагаю, что воздух родины поможет мне восстановиться.

— Ты что-то и правда кисло выглядишь, — сказал Джек, глядя на него пристально и сочувственно. — Я так закрутился со своими неприятностями — и теперь ещё… что совсем перестал тебя замечать. Извини, Стивен. Тебе здесь, должно быть, совсем тоскливо — один Киллик и никакой компании. Я так надеюсь, что с тобой ничего серьёзного. Теперь-то я припоминаю — ты какой-то невесёлый, не в духе уже несколько недель, не расположен шутить. Ты бы посоветовался с доктором Вайнингом, а? Он может посмотреть как бы со стороны, понимаешь? Я уверен, что ты лучший врач, чем он, но он может посмотреть со стороны… Пожалуйста, давай я его позову. Я сейчас же поеду к нему, пока он не отправился по своим делам.

На то, чтобы успокоить друга, у Стивена ушло всё время с завтрака до появления почтальона: ему прекрасно известно, в чём причина недомогания — с ним уже это бывало — это не смертельно — он точно знает, как это лечить — болезнь называется solis deprivatio.

— Недостаток солнца? — вскричал Джек. — Ты что, разыгрываешь меня, Стивен? Не может быть, чтобы ты собирался в Ирландию за солнцем.

— Это была своего рода мрачная шуточка, — сказал Стивен. — Но я имел в виду Испанию, а не Ирландию. Ты знаешь, что у меня дом в горах за Фигерасом: часть крыши обвалилась — там, где живут овцы — мне нужно этим заняться. Ещё там живут длиннохвостые летучие мыши, я наблюдал не за одним их поколением. Вот и почта, — сказал он, подходя к окну и высовываясь из него, чтобы забрать письма. — Одно тебе. Мне ничего нет.

— Счёт, — сказал Джек, откладывая его. — О, тебе же есть письмо. Я совсем забыл. Оно у меня в кармане. Я вчера случайно повстречал Диану Вильерс, и она попросила передать тебе записку — так о тебе хорошо отзывалась, Стивен. Мы обсудили, какой ты замечательный соплаватель, и как ты здорово управляешься с виолончелью и с ножом. Она о тебе очень высокого мнения…

Возможно: записка была в своём роде довольно любезна.

«Дорогой Стивен,

Как вы скверно обращаетесь со своими друзьями: за все эти дни ни признака жизни. Я и вправду вела себя ужасно неприветливо, когда вы в прошлый раз так любезно навестили меня. Пожалуйста, простите меня. Это, должно быть, восточный ветер, или первородный грех, или полная луна, или что-то в этом роде. Но я обнаружила несколько любопытных индийских бабочек — только их крылья — в книге, которая принадлежала моему отцу. Если вы не слишком устали и никуда больше не приглашены — возможно, вам захочется зайти взглянуть на них этим вечером.

Д.В.»

— …Хотя нельзя сказать, что это какая-то особая добродетель. Я пригласил её сыграть с нами в четверг: она хорошо знает наше трио, хотя и играет только со слуха. Но раз уж ты должен ехать, я пошлю Киллика с извинениями.

— Возможно, я могу особо не спешить. Посмотрим на следующей неделе; в конце концов, овцы покрыты шерстью, а у летучих мышей есть часовня.

Бледнеющая в темноте дорога; Стивен ехал медленно, проговаривая про себя воображаемый диалог. Он подъехал к двери, привязал мула к кольцу и собирался уже постучать, когда Диана сама открыла ему.

— Добрый вечер, Вильерс, — сказал он. — Спасибо за записку.

— Мне нравится, как вы здороваетесь, Стивен, — ответила девушка, улыбаясь. Очевидно, она находилась в хорошем расположении духа и бесспорно прекрасно выглядела. — Вы не очень удивлены, что я сама открыла дверь?

— Умеренно.

— Все слуги отпущены. Как вы официальны — с парадного входа! Я очень рада вас видеть. Пройдите в мою нору. Я разложила там для вас бабочек.

Стивен снял обувь, не спеша уселся в маленькое кресло и сказал:

— Я пришёл попрощаться. Я скоро уезжаю из Англии — думаю, на следующей неделе.

— О, Стивен… и вы оставите ваших друзей? Что будет делать бедный Обри? Вы же не можете оставить его теперь? Ему сейчас и так несладко. И что буду делать я? Мне будет не с кем поговорить и некого потиранить.

— В самом деле?

— Я приносила вам несчастье, Стивен?

— Порой вы обращались со мной как с собакой, Вильерс.

— О Боже. Простите. Я больше никогда не буду грубой. Так что, вы действительно хотите уехать? Боже мой. Но друзья целуются при прощании. Что же, хотя бы сделайте вид, что вы разглядываете моих бабочек — я их так красиво разложила — и поцелуйте меня, а затем идите.

— Я с вами прискорбно слабоволен, Диана, как вам прекрасно известно, — сказал он. — Я ехал через Полкэри медленно, репетируя речь о том, что я явился объявить вам о разрыве, и что я рад сделать это мягко и по-дружески, не оставляя в памяти никаких жестоких слов. Я вижу, что не могу этого сделать теперь.

— Разрыв? Боже! Это слово, которое мы никогда не должны произносить.

— Никогда.

Однако это слово снова появилось через пять дней в его дневнике.

«Я вынужден обманывать Дж.О., и хотя нельзя сказать, что я непривычен ко лжи — это причиняет мне боль. Он, конечно, тоже пытается ввести меня в заблуждение, но это из уважения к тому, что он воображает моими взглядами на правильное поведение в его отношениях с Софией. Но при его столь открытой и правдивой натуре все эти усилия, хоть и настойчивые, не достигают цели. Она права: я не могу оставить его при нынешних трудных обстоятельствах. Зачем же она усугубляет их? Из чистой безнравственности? В другом веке я бы употребил слова «одержимость дьяволом» — и такой ответ напрашивается даже сейчас: сегодня никто не сравнится с ней в любезности, завтра она холодна, жестока, полна язвительности. Хотя слова, которые ещё недавно ранили меня так глубоко, от повторения отчасти утратили свою силу; закрытая дверь не так уже смертельна; моя решимость порвать становится сильнее: она становится чем-то большим, чем просто рассудочное решение. Я никогда прежде не сталкивался с этим сам и не встречал ни у одного автора — но небольшое искушение, почти недоискушение может оказывать куда более сильное воздействие, чем большое. Не так уж меня тянет в Мейпс; не так уж сильно мне нужен лауданум, капли которого я так суеверно отсчитываю каждую ночь. В настоящий момент это четыреста капель, моё бутилированное спокойствие. И тем не менее я это делаю».

— Киллик, — сказал он со сдержанно-угрожающим взглядом человека, которому помешали в тайном деле. — Что ты хочешь сказать? Ты какой-то смущённый и взбудораженный. Выпил, да?

Киллик подошёл ближе и, опершись на кресло Стивена, прошептал:

— Там внизу кое-какие неприятные типы, сэр — спрашивают капитана. Чёрный жук в облезлом парике и пара дуболомов, вроде наёмных борцов. Неуклюжие педрилы в маленьких круглых шляпах, и я видел, как один из них прячет жезл под сюртуком. Легавые. Помощники пристава.

Стивен кивнул.

— Я поговорю с ними в кухне. Нет, в маленькой столовой: она выходит на лужайку. Уложи рундук капитана и мой маленький саквояж. Дай мне его письма. Запряги мула в маленькую повозку и езжай с багажом до конца Фоксденской дороги.

— Есть, сэр. Багаж, мул, повозка, Фоксден.

Оставив мрачных и задумчивых помощников пристава в маленькой столовой, Стивен удовлетворённо улыбнулся: это, по крайней мере, конкретная ситуация. Он знал, что найдёт их в пределах одной-двух миль; но не знал, чего ему будет стоить встретить после подъёма под лучами солнца по меловому склону их холодные, неприязненные и враждебные взгляды.

— Доброго вам утра, — сказал он, снимая шляпу. Диана слегка кивнула и безжалостно пронзила его взглядом.

— Похоже, вы решили прогуляться по жаре, доктор Мэтьюрин. Как, должно быть, вам не терпелось увидеть…

— Вы меня простите, я должен перемолвиться словом с капитаном Обри, мэм, — сказал он, отвечая взглядом не менее холодным, и отвёл друга в сторону.

— Джек, за тобой приехали, чтобы арестовать за долги. Мы должны сегодня же переправиться во Францию и затем в Испанию. Твой рундук и маленькая повозка вот-вот будут в конце Фоксденской дороги. Ты поживёшь у меня — всё отлично складывается. Мы ещё можем успеть на фолкстоунский пакетбот, если поспешим.

Он обернулся, поклонился Диане и отправился по холму вниз.

Топот копыт, голос Дианы:

— Езжайте, Обри. Езжайте, говорю я вам. Мне нужно поговорить с Мэтьюрином. — Она придержала лошадь, поравнявшись с ним. — Мэтьюрин, я должна поговорить с вами. Стивен, вы вот так бы уехали, не попрощавшись со мной?

— Вы меня не отпустите, Диана? — сказал он, подняв наполняющиеся слезами глаза.

— Нет-нет-нет, — воскликнула она. — Вы не должны меня оставлять — езжайте, да, езжайте во Францию, но пишите мне, пишите мне и возвращайтесь.

Она сильно сжала его руку своей маленькой рукой и ускакала — комья земли летели из-под копыт.

— Только не Фолкстоун, — сказал Джек, направляя мула по заросшей травой дороге. — Дувр. Там Сеймур на «Аметисте» — он повезёт посла через Ла-Манш сегодня ночью. Он возьмёт нас на борт, мы с ним вместе служили на «Мальборо». А как только мы окажемся на королевском корабле, то сможем смело послать всех законников к дьяволу.

Миль через пять он добавил:

— Стивен, знаешь, что за письмо ты мне принёс? Маленькое, запечатанное облаткой?

— Нет.

— Оно от Софи. Письмо напрямую, непосредственно мне, представляешь? Она говорит, что слухи про того парня, Адамса, и его притязаниях, могли обеспокоить её друзей. Что ничего там нет — всё чёртов вздор — она едва с дюжину раз его видела, хотя он всё время шепчется с её мамочкой. Она и о тебе говорит. Шлёт наилучшие пожелания и говорит, что была бы очень рада видеть тебя в Бате; погода там стоит чудесная. Господи Иисусе, Стивен, мне никогда не было так скверно. Состояние пропало, карьера видимо тоже, а теперь вот это.

— Не могу тебе даже передать, какое это облегчение, — сказал он, наклоняясь, чтобы посмотреть, как на «Аметисте» поднимают фока-стаксель, — снова выйти в море. Всё так ясно и просто. Я не о том говорю, что мы сбежали от приставов — я имею в виду все эти сложности жизни на берегу. Я не думаю, что я хорошо подхожу для жизни на суше.

Они стояли на квартердеке посреди толпы с интересом глазеющих вокруг атташе, секретарей, членов свиты; их шатало и валило, и они цеплялись за снасти и друг за друга — фрегат начало качать на зыби, когда утёсы Дувра растаяли за пеленой летнего дождя.

— Да, — сказал Стивен. — Я тоже гулял по проволоке без особого умения. И у меня тоже такое чувство, будто я вырвался на свободу. И совсем недавно я бы безоговорочно приветствовал её.

ГЛАВА 4

Тулон. Мистраль наконец утихомирился, и едва ли на всём пространстве моря заметишь хотя бы один белый барашек. Влмазной прозрачности воздуха с холмов, окружавших город, в подзорную трубу можно было разглядеть даже названия семи линейных кораблей на Малом рейде: «Формидабль» и «Индомтабль», оба по восемьдесят пушек, а также «Атлас», «Сципион», «Интрепид», «Монблан» и «Бервик» — по семьдесят четыре пушки. Созерцание последнего могло серьёзно уязвить английскую гордость, поскольку он принадлежал Королевскому флоту всего несколько лет назад, а если бы английская гордость имела возможность заглянуть в ревностно охраняемую гавань Арсеналь, то снова была бы унижена, увидев там ещё два британских семидесятичетырехпушечника — «Ганнибал», взятый во время операции сэра Джеймса Сомареса в Гибралтарском проливе в 1801 году, и «Свифтшур», захваченный на Средиземном море за несколько недель до этого. Оба активно ремонтировались.

В самом деле, активность — лихорадочная активность —девиз Тулона. Тихие зелёные холмы, огромные мысы, необозримый простор Средиземного моря за ними и невыразимо безмятежные синие острова; солнечный свет, льющийся жарким, удушливым потоком — и посреди всего этого шумный, маленький, беспокойный и густонаселённый город, с роящимися крошечными фигурками — белые рубахи, синие штаны, вспышки красных кушаков — и все по горло в делах. Даже под полуденным солнцем они сновали как муравьи — лодки, ползущие из Арсеналя на Малый рейд, с Малого рейда на Большой рейд, от кораблей к причалам и обратно; люди, облепившие огромные красавцы-корабли на стапелях, орудующие теслами, конопатными молотками, буравами, кувалдами; группы каторжников, разгружающие дуб из Рагузы, стокгольмский тир, гамбургскую конопатку, рижские рангоутные дерева и тросы — всё это среди шума и бесчисленных запахов порта: вони стоков, застоялой воды, разогретых камней, жарящегося чеснока и подгоревшей рыбы, разносившихся повсюду.

— Обед, — сказал капитан Кристи-Пальер, закрывая папку со смертными приговорами, литеры Е-Л. — Я, пожалуй, начну с бокала «Баньюльса» и анчоусов, горсти оливок — чёрных оливок; затем, наверное, попробую у Юбера рыбный суп, а после него — простого лангуста в пряном бульоне. Возможно, у него же gigot en croûte[26]: ягнёнок особенно хорош сейчас, когда тимьян в цвету. И больше ничего, только сыр, клубнику и какой-нибудь пустячок к кофе — блюдечко моего английского джема, например. Никаких ваших архитектурных блюд, Паноэ — моя печень не вынесет этого в такую жару, а у нас очень много работы, ведь «Аннибал» должен быть готов к выходу в море на следующей неделе. Ещё нужно заняться этими досье Дюмануара — скорей бы уж он вернулся. Надо было допросить этих мальтийцев утром — если мы хорошо пообедаем, то они, боюсь, могут избежать расстрела.

— Давайте под ягнёнка пить «Тавель», — предложил капитан Паноэ; он знал по опыту, что дальше могут последовать философские размышления — о пищеварении, виновности, Понтии Пилате, неприятной стороне допроса подозреваемых в шпионаже, мало подходящей для офицеров — если их вовремя не прервать. — Это…

— Вас хотят видеть два «ростбифа», мсье, — доложил вестовой.

— О, нет! — вскричал капитан Кристи-Пальер. — Только не сейчас, Боже упаси. Скажи им, что меня нет, Жанно. Может, вернусь часам к пяти. Кто они?

— Первый — Обрэ, Жак. Он утверждает, что является капитаном их флота, — сообщил вестовой, прищурив глаза и внимательно просматривая официальный бланк, который он держал в руке. — Родился первого апреля 1066 года в Бедламе[27], Лондон. Профессия отца — монах, матери — монахиня. Девичья фамилия матери — Борджиа, Лукреция[28]. Имя другого странника — Матюрэн, Этьен…

— Быстро, быстро! — закричал капитан Кристи-Пальер. — Мои кюлоты, Жанно, и галстук, — для удобства и от жары он сидел в белье. — Рубашку, сукин ты сын. Паноэ, мы должны сегодня дать настоящий обед — найди платяную щётку, Жанно — это тот самый английский пленник, о котором я тебе рассказывал. Превосходный моряк, замечательный сотрапезник. Ты, конечно, не будешь возражать против беседы по-английски? Как я выгляжу?

— Вид у вас довольно жалкий, — ответил капитан Паноэ на этом языке. — Сделайте грудь колесом, и они будут впечатлены.

— Пусть войдут, Жанно, — сказал Кристи-Пальер. — Мой дорогой Обри, — вскричал он, хватая Джека в объятия и целуя в обе щёки, — как я счастлив снова вас видеть! Дорогой доктор Мэтьюрин, добро пожаловать. Позвольте мне представить вам — капитан фрегата Паноэ, капитан фрегата Обри и доктор Мэтьюрин — они как-то гостили у меня на борту «Дезэ».

— Ваш слуга, сэр, — сказал капитан Паноэ.

— Domestique, monsieur[29], — сказал Джек, красный, как и его рубаха. — Паноэ? Je preserve — je ai — le plus vivid remembrance de vos combatte a Ushant, a bord le Pong, en vingt-quatre neuf.

Вежливое, внимательное, но полное непонимания молчание было ему ответом, и он спросил, обернувшись к капитану Кристи-Пальеру:

— Как мне сказать, что я прекрасно помню и высоко ценю отважные действия капитана Паноэ возле Уэссана в 99-м году?

Капитан Кристи-Пальер перевел это на обычный французский — поклоны, тёплые улыбки, пожатие рук по-английски — и заметил:

— Но мы все можем говорить по-английски. Мой коллега — один из наших лучших переводчиков. Идёмте же скорее обедать — вы устали, запылились, просто измучены — вы долго были в пути? Как вы переносите жару? Очень необычно для мая. Вы видели моих кузин в Бате? Я могу надеяться, что вы здесь побудете какое-то время? Как же я рад вас видеть!

— Мы надеялись, что вы пообедаете с нами, — воскликнул Джек. — Мы… livre une стол — заказали.

— Вы в моей стране, — сказал Кристи-Пальер тоном, не терпящим возражений. — После вас, прошу. Простая еда — маленькая таверна сразу за городом. Но она увита мускатным виноградом, там свежий воздух, и хозяин готовит сам.

Сопровождая их по коридору, он обернулся к Стивену и сказал:

— Доктор Рамис снова с нами! Он как раз вернулся из отпуска во вторник. Я попрошу его прийти посидеть с нами после обеда — он терпеть не может смотреть, как мы едим — и он вам расскажет все новости о местной вспышке холеры и о новом египетском сифилисе.

— Капитан Обри славно заставил нас погоняться за ним, — сказал он капитану Паноэ, раскладывая на столе кусочки хлеба, обозначающие суда эскадры Линуа. — Он тогда командовал маленьким бригом с квартердеком, «Софи»…

— Я помню о нём.

— Сначала он был от нас с наветра. Но потом оказался в заливе — вот тут мыс, а ветер отсюда, неустойчивый ветер. — Кристи-Пальер разыгрывал бой шаг за шагом. — А затем он в мгновение ока переложил руль, как фокусник поставил лисели и пронёсся через нашу линию вплотную к флагману. Вот лиса, он понимал, что я не стану рисковать попасть во флагман! И знал, что бортовой залп с «Дезэ» запоздает! Он прорвался, и ему бы чуть везения…

— Что есть «везение»?

— Шанс. И он мог бы уйти. Но адмирал просигналил мне отправиться в погоню, а «Дезэ» только неделю как вышел из дока, чистенький, и он любит лёгкий ветер с раковины. Короче говоря, вас бы сдуло моим последним бортовым залпом, дорогой друг, если бы вы не подняли лапки.

— Как же хорошо я это помню, — сказал Джек. — У меня сердце ушло в пятки, когда я увидел, как вы приводитесь к ветру. Хотя нет, оно ушло в пятки гораздо раньше, когда я увидел, что вы проходите две мили на мою одну, даже не потрудившись поставить лисели.

— Это блестящий подвиг — прорваться сквозь строй эскадры, — заметил капитан Паноэ. — Мне почти жаль, что у вас не получилось. Я бы сдался, как только адмирал оказался бы у меня на ветре. Но в принципе вы, англичане, несёте слишком много пушек — так ведь? Слишком много, чтобы плыть быстро при таком ветре — слишком много, чтобы уйти.

— Я свои все выкинул за борт, — сказал Джек. — Хотя, в принципе, вы правы. Но с другой стороны, можно ведь сказать, что у вас на борту в принципе слишком много людей, особенно солдат? Вспомните «Фебу» и «Африкэн»...

Простой обед и завершился по-простому: бутылка бренди и два стакана. Капитан Паноэ, утомлённый усилиями по поддержанию разговора, вернулся к себе в контору; Стивена увлекли к более здоровой трапезе доктора Рамиса — пить газированную воду из серного источника. Мыс Сисье окрасился пурпуром на фоне фиолетового моря. Вездесущие цикады наполняли воздух своим непрерывным уютным стрекотанием.

Джек и Кристи-Пальер оба выпили немало; теперь они рассказывали друг другу о своих профессиональных сложностях, и каждый пришёл в изумление от того, что у другого имеются причины жаловаться. Кристи-Пальер тоже застрял на карьерной лестнице, и, несмотря на то, что он capitaine de vaisseauх[30], что примерно соответствует английскому пост-капитану, «во французском военном флоте нет должного понятия о старшинстве — грязные интриги за спиной сплошь и рядом — продвигают политических авантюристов, а настоящие моряки оказываются в безвыходном положении». Он выражался несколько неопределённо, но Джек знал из их разговоров год назад, а также благодаря несдержанности на язык английских кузин Кристи, что его приятель-капитан — так себе республиканец и терпеть не может вульгарность Бонапарта и его полное невежество в вопросах морской службы, и предпочёл бы либеральную конституционную монархию. Ему неуютно в нынешнем положении — он предан флоту и, разумеется, Франции, но с правителями ему не повезло. Когда-то давно он с замечательным знанием дела и проницательностью говорил о положении ирландских офицеров в королевском флоте и моральной проблеме необходимости выбора между верностью родине и верностью присяге; теперь же, хотя четыре сорта вина и два — бренди плавно увлекали его на путь неосмотрительной откровенности, он ограничивался единственно своими сиюминутными проблемами.

— Для вас-то всё просто, — сказал он. — Вы собираете единомышленников, друзей, знакомых лордов и сэров, затем — эти ваши парламентские выборы, смена правительства, и ваши несомненные заслуги всеми признаны. А что у нас? Интересы республиканцев, влияние роялистов, интересы католической церкви, интересы франкмасонов, интересы консула, которые, как говорят, скоро станут интересами императора — каждый тянет одеяло на себя, в итоге получается как крыж на канатах. Думаю, мы справимся с этой бутылкой? Знаете, — сказал он после паузы. — Я так устал протирать штаны в кабинетах. Единственная надежда, единственный выход из этого… — Его голос угас.

— Полагаю, это грешно — молиться о войне, — сказал Джек, мысли которого текли по тому же самому руслу. — Но — о, снова выйти в море!..

— О, очень грешно, без сомнения.

— Особенно при том, что единственная стоящая война может быть только с нацией, которую мы любим больше всех прочих. Потому что ни голландцы, ни испанцы нам теперь не противники. Я каждый раз удивляюсь, как подумаю, какие корабли строят испанцы — прекрасные, великолепные суда — и как странно они с ними управляются. В сражении при Сент-Винсенте...

— Это всё из-за их адмиралтейства, — воскликнул Кристи-Пальер. — Все адмиралтейства одинаковы. Клянусь моей матушкой, наше Адмиралтейство…

Посыльный появился за миг до совершения акта государственной измены. Капитан извинился, отошёл в сторону и прочитал записку. Он перечитал её дважды, борясь с парами бренди в голове и быстро трезвея. Он был массивен, сложением напоминал медведя, не так высок, как Джек, но более грузен, и мог много выпить, не пьянея; широкий, с немного покатыми плечами и очень добрым взглядом карих глаз — добрым, но не глупым. Когда он вернулся к столу с кофейником, взгляд этот стал жёстким и пронизывающим. Какое-то время он колебался, потягивая кофе, потом заговорил.

— Все флоты сталкиваются с кое-какими проблемами, — медленно сказал он. — Мой коллега, который занимался ими здесь, сейчас в отпуске: его заменяю я. Здесь описание человека в чёрном сюртуке с подзорной трубой, которого заметили на Мон Фарон сегодня поутру — он разглядывал портовые сооружения. Среднего роста, худой, очень светлые глаза, короткий парик, серые бриджи, говорит по-французски с южным акцентом. Он также беседовал с торговцем из Барселоны, любопытным типом — у него две фелюки во внутренней гавани.

— О, — вскричал Джек. — Это почти наверняка Стивен Мэтьюрин. У меня и сомнений нет — у него есть подзорная труба. Одна из лучших долландовских. Я уверен, что он забрался на Фарон утром, когда я ещё не встал — любоваться на своих драгоценных птиц. Он упоминал каких-то чудовищно редких трясогузок или синиц, что водятся здесь. Странно, — сказал он, от души рассмеявшись, — что он не поднялся в форт и не попросил разрешения воспользоваться их оптическими приборами. О нет, он самый простой малый на всём белом свете. Даю вам честное слово — он невероятно учёный, знает всех жучков и букашек на свете, и ногу вам может отрезать в мгновение ока — но его нельзя выпускать одного на улицу. Что же до портовых сооружений — он не в состоянии отличить фальшборт от гакаборта, а бонет от лиселя, а ведь я ему тысячу раз объяснял. Но он очень старается соответствовать, бедняга. А ваши слова о том, что он говорил с барселонским торговцем, подтверждают мою уверенность. На его языке, полагаю? Он жил в тех краях много лет и говорит на их lingo[31] как… ну, как местный уроженец. Мы как раз туда и направляемся — у него там имение — поедем, как только посетим Поркероль, чтобы посмотреть на какой-то диковинный кустарник, который растёт только на этом острове и нигде больше. Ха-ха-ха, — засмеялся он, и ему действительно было очень весело. — Подумать только: бедного старину Стивена чуть не повязали как шпиона! О Боже, ха-ха-ха!

Такой чистосердечной уверенности сложно было противостоять. Взгляд Кристи-Пальера смягчился; он с облегчением улыбнулся и спросил:

— Значит, вы за него ручаетесь — слово чести?

— Положа руку на сердце! — сказал Джек, именно так и поступая. — Дорогой мой сэр, ну и простофили же у вас служат — следить за Стивеном Мэтьюрином, подозревать его!

— Да, есть такая беда, — откликнулся Кристи-Пальер. — Многие из них просто глупы. Но это не самое худшее: есть и другие службы — жандармерия, люди Фуше[32] и прочие сухопутные, как вы знаете — и некоторые из них ничуть не умнее. Поэтому, прошу вас, скажите вашему другу, чтобы вёл себя осторожнее. И послушайте, дорогой мой Обри, — добавил он, многозначительно понизив голос. — Лучше бы вам не ехать через Поркероль, а направиться прямиком в Испанию.

— Из-за жары? — спросил Джек.

Кристи-Пальер пожал плечами.

— Если угодно, — сказал он. — Мне больше нечего сказать.

Он прошёлся туда-сюда по террасе, велел принести новую бутылку и вернулся к Джеку.

— Так вы видели моих кузин в Бате? — спросил он другим, самым обычным тоном.

— Да-да! Я имел честь быть принятым в Лора-Плейс, когда приезжал в первый раз, и они очень любезно пригласили меня на чай. Они все оказались дома — миссис Кристи, мисс Кристи, мисс Сьюзан, мадам Дезагийер и Том. Очаровательные люди, такие приветливые и гостеприимные. Мы много говорили о вас, и они надеются, что вы их скоро навестите, и шлют всё что полагается, конечно — поклоны и от девушек поцелуи. Они и в другой раз меня звали — на прогулку и на пикник, но, к сожалению, я был уже приглашён. Я побывал в Бате дважды.

— А что вы думаете о Полли?

— О, милая девушка — такая весёлая, и так нежно любит вашу старую… тётю, я полагаю? И как она бойко болтает по-французски! Я и сам пару фраз сказал, так она их тут же поняла и передала старушке, отрепетовала мои сигналы, так сказать.

— Она такое милое дитя, — сказал её кузен. — Позвольте вас заверить, — добавил он совершенно серьёзно. — Эта девушка действительно умеет готовить. Её сoq au vin, sole normande[33]!.. А каким глубоким пониманием английского пудинга она обладает! Тот клубничный джем варила она. Дом прекрасно умеет вести. И за ней дают кое-какое скромное приданое, — добавил он рассеянно, разглядывая тартану, входящую в порт.

— О Боже мой, — воскликнул Джек с такой горячностью, что Кристи-Пальер поглядел на него с тревогой. — Господи Боже, я же почти забыл… Рассказать вам, зачем я ездил в Бат?

— Да, прошу вас.

— Только это между нами? — Кристи-Пальер кивнул. — Боже, я так несчастлив: только ваш замечательный обед заставил меня забыть на пару часов обо всём этом. Всё остальное время я только о том и думаю — с тех самых пор, как покинул Англию. Есть одна девушка, понимаете — я познакомился с ней в Сассексе — соседи, и когда у меня дела пошли наперекосяк — этот адмиралтейский суд по поводу нейтралов — мать увезла её в Бат, не одобряя более наше знакомство. До этого мы с ней почти что достигли взаимопонимания, но я почему-то никак это не закрепил. Боже, какой я был дурак! Так что я увиделся с ней в Бате, но вступить в непосредственное соприкосновение уже не смог: полагаю, ей не понравилось некоторое внимание, которое я уделял её кузине.

— Невинное внимание?

— Ну да, вполне; хотя, наверное, его могли истолковать превратно. Изумительно хорошенькая девушка, вернее женщина — была замужем, мужа укокошили в Индии — отменно решительная и смелая. А потом, когда я разрывался между Адмиралтейством и ростовщиками в Сити, я узнал, что какой-то тип сделал ей — той, первой — предложение, и везде говорили об этом как о деле решённом. Я вам не могу передать, как меня это ранило. А та, другая девушка, которая осталась в Сассексе, была так любезна и полна сочувствия и к тому же так изумительно красива, что я… ну, вы понимаете. Ну и когда я думал, что у нас с ней всё так здорово, и что мы такие близкие друзья, она вдруг резко осадила меня — я словно с разгона налетел на бон — и спросила, какого чёрта я о себе вообразил? Я тогда потерял всё моё состояние, как вы знаете; так что, честное слово, не знал, что ей ответить, особенно при том, что я начал подозревать, что ей нравится мой лучший друг, а может быть, и она ему тоже… ну, вы понимаете. Я не вполне был уверен, но было чертовски на то похоже — особенно когда они расставались. Но она меня просто адски зацепила — я ни спать не мог, ни есть — и время от времени снова становилась так мила со мной. Так что я зашёл довольно далеко, отчасти от досады… понимаете?.. О, чёрт бы это всё побрал, если бы только… И в довершение всего получаю письмо от той, первой девушки…

— Письмо вам? — воскликнул Кристи-Пальер. — Но ведь это не интрижка, насколько я понял?

— Всё совершенно невинно. Ничего такого… ну разве что поцелуй. Удивительно, правда? Но это в Англии, не во Франции, там всё по-другому; но даже так — я был поражён. Но такое милое, скромное письмо — в нём только говорилось, что все эти слухи о браке — чёртов вздор. Оно пришло как раз в тот день, когда я уезжал.

— Ну, тогда всё превосходно, так ведь? Для серьёзной молодой женщины это открытое признание — чего вы ещё можете желать?

— Ну как же, — сказал Джек с таким несчастным выражением лица, что Кристи-Пальер, который до этого момента придерживался мнения, что Джек просто недотёпа, раз страдает, имея двух женщин разом, расстрогался и ободряюще похлопал Джека по руке.

— Есть же ещё та, другая, разве вы не понимаете? — продолжал Джек. — Честно говоря, я так ею увлёкся, хотя это совсем не то же самое чувство. Я уж не говорю о моём друге.

Стивен и доктор Рамис закрылись в заставленном книгами кабинете. Огромный гербарий, бывший одним из предметов их переписки в течение года с лишним, лежал раскрытый на столе, между страниц была вложена очень подробная карта новых испанских укреплений Порт-Маона. Доктор Рамис только что вернулся с Менорки, где родился и вырос, и привёз Стивену несколько документов, поскольку являлся его самым важным связным со сторонниками каталонской автономии. Эти бумаги, прочитанные и заученные наизусть, теперь превратились в пепел в камине, а оба доктора обратились к теме человечества в целом — к общей неприспособленности человека к жизни как таковой.

— Это особенно относится к морякам, — сказал Стивен. — Я внимательно наблюдал за ними и нахожу, что из всех других профессий они наименее приспособлены к жизни в её обычном понимании. И в качестве причины могу предложить следующую: в море (своей естественной среде) моряк живёт лишь настоящим. Со своим прошлым он не может сделать ничего; и очень мало что с будущим, если принять во внимание непостоянство всемогущего океана и погоды. Это, замечу мимоходом, объясняет общую для моряков непрактичность. Офицеры жизнь кладут на то, чтобы что-то сделать с таким отношением со стороны части матросов — заставляя их обтягивать снасти, укладывать и так далее — против разного рода случайностей; но поскольку офицеры так же находятся в море, как и все остальные, они выполняют свои обязанности отнюдь не с абсолютной убеждённостью: отсюда и проистекает беспокойство ума и, как следствие, причуды облечённых властью. Моряки могут приготовиться к завтрашнему шторму, или даже к тому, который произойдёт через две недели; но более отдалённое будущее для них — это нечто отвлечённое, нереальное. Я считаю, что они живут только настоящим; и, основываясь на этом, могу выдвинуть частично сформулированное предположение — буду рад услышать ваши замечания по этому поводу.

— Мой интеллект, насколько он может быть полезен — в вашем распоряжении, — сказал доктор Рамис, откидываясь на спинку кресла и бесстрастно разглядывая его умными карими глазами. — Хотя, как вы знаете, я враг умозрительных построений.

— Возьмём, к примеру, весь спектр нарушений, которые берут начало в мозгу, в расстроенном или же праздном уме — ложные беременности, различные истерии, учащённое сердцебиение, несварение желудка, экземы, некоторые виды импотенции и многое другое, что вам с ходу придёт в голову. И насколько мой скромный опыт позволяет судить, всего этого мы на борту корабля не находим. Вы со мной согласны, дорогой коллега?

Доктор Рамис поджал губы и произнёс:

— С некоторыми оговорками рискну сказать, что, пожалуй, соглашусь. Впрочем, безо всяких обязательств с моей стороны.

— А теперь отправим нашего бравого матроса на берег, где ему приходится жить не настоящим, а будущим, с постоянными отсылками к будущему — все эти радости, блага, успехи, на которые надо надеяться и которых надо ждать; всё это предмет беспокойных мечтаний, нацеленных на следующий месяц, следующий год, или даже на следующее поколение; казначей больше не выдает одежды, и пищу не раздают в установленное время. И что же мы видим?

— Сифилис, пьянство, моральное разложение до скотского состояния, чрезмерное переедание: печень разрушается за десять дней.

— Именно, именно; но более того: мы находим — не ложные беременности, конечно, но всё кроме них. Тревожность, ипохондрия, общая неудовлетворённость, меланхолия, запоры и поносы — все болезни городского торговца в десятикратном размере. Есть у меня один весьма интересный пациент, который в море обладал просто богатырским здоровьем — любимец Гигиеи[34] — и это несмотря на всякого рода невоздержанность и самые неблагоприятные обстоятельства; а провёл совсем немного времени на земле, среди хозяйственных забот и матримониальных фантазий — заметьте, всё связанное с будущим — и мы имеем потерю веса в одиннадцать фунтов, задержку мочеиспускания, тёмный, плотный и недостаточный стул, непроходящую экзему.

— Что же, по-вашему, всё это следствие того, что у вашего пациента под ногами твёрдая земля? И только?

Стивен воздел руки вверх.

— Это всего лишь зародыш мысли, но я взращиваю его.

— Вы говорите про потерю веса. Но я нахожу, что и вы похудели. Даже нет, исхудали как труп, если позволите мне говорить с вами, как врач с врачом. У вас очень нездоровое дыхание; ваши волосы и два года тому назад были довольно слабыми, теперь же крайне поредели; частая отрыжка; глаза запали и потускнели. И дело не только в неосмотрительном употреблении вами табака — ядовитой субстанции, которую правительству следовало бы запретить — а также лауданума. Мне бы очень хотелось взглянуть на ваш стул.

— Взглянете, мой дорогой, взглянете. Однако сейчас я должен идти. Вы не забудете про мою настойку? Я прекращу её принимать, как только доберусь до Лериды, но до тех пор она мне необходима.

— Вы её получите. И ещё, — сказал доктор Рамис, прикрыв глаза. — Возможно, я одновременно отправлю вам записку первостепенной важности — но узнаю это только через несколько часов. В этом случае она будет зашифрована по третьей системе. Однако прошу вас, дайте мне проверить ваш пульс, пока вы не ушли. Слабый и прерывистый — как я и предполагал, друг мой.

«О чём это он?» — спрашивал себя Стивен, имея в виду не пульс, а возможное послание, и снова с некоторым сожалением подумал, насколько проще работать с обычными платными агентами. Их мотивы вполне ясны, они хранят верность лишь себе и своему кошельку. Совершенно честные люди сложнее — внезапная скрытность, переплетение противоречащих друг другу идеалов, особое чувство юмора — от всего этого он почувствовал себя старым и уставшим.

— А, Стивен, вот и ты наконец, — воскликнул Джек, мгновенно просыпаясь. — Я заговорился с Кристи-Пальером — надеюсь, ты не стал меня дожидаться?

Воспоминание о предмете их беседы всплыло у него в мозгу и уничтожило хорошее настроение; он немного помолчал, уставившись в пол, но затем взглянул на Стивена и с деланной бодростью произнёс:

— Знаешь, тебя чуть было не приняли за шпиона сегодня утром.

Стивен замер на полпути к столу в неестественной позе.

— Как я смеялся, когда Кристи-Пальер зачитывал твои приметы — ему было так неловко и он помрачнел, как туча, но я честью моей заверил его, что ты искал своих двухголовых орлов, и он вроде успокоился. Кстати, он обронил одно странное замечание: сказал, что на нашем месте отправился бы прямиком в Испанию, не заезжая на Поркероль.

— Так точно? Именно это и сказал? — кротко переспросил Стивен. — Спи дальше, дорогой. Я думаю, он бы даже улицу не пересёк, чтобы посмотреть на euphorbia praestans[35], не говоря уже о морском проливе. Мне необходимо написать несколько писем, но я тебя не побеспокою. Спи: впереди длинный день.

Несколько часов спустя Джек проснулся в сером предрассветном сумраке оттого, что кто-то тихо скрёбся в дверь. Его ещё затуманенный сном разум предположил, что это крыса в хлебной кладовой, но тело немедленно возразило против этого — во сне или наяву, его тело всегда знало, в море оно или нет, и всегда подсознательно отличало постоянные колебания моря от неестественной неподвижности суши. Он открыл глаза и увидел, как Стивен оторвался от своей трепещущей свечи, поднялся, открыл дверь и получил бутылку и сложенную записку. Он вернулся к столу, развернул записку, не спеша расшифровал её, сжёг оба листка бумаги на свечке и, не оборачиваясь, спросил:

— Джек, я полагаю, ты не спишь?

— Да. Уже минут пять. Доброе утро, Стивен. Жарко сегодня будет?

— Да. Доброе утро, дружище. Послушай, — сказал он, понизив голос почти до шёпота, — и веди себя тихо и не дёргайся. Слышишь меня?

— Да.

— Война будет объявлена завтра. Бонапарт задерживает всех британских подданных.

Движимый жалостью жандарм остановил колонну английских пленников в узкой полоске тени, отбрасываемой северной стеной Каркассона; среди пленников были в основном матросы с задержанных и захваченных судов, несколько офицеров, арестованных после объявления войны, но попадались и штатские: путешественники, слуги, конюхи и торговцы, поскольку впервые в истории цивилизованных войн Бонапарт приказал арестовывать каждого подданного Британии. Пленники страдали от жары и усталости, вид у них был несчастный; узелки с пожитками промокли во время грозы, они настолько упали духом, что поначалу даже не стали раскладывать их для просушки, не говоря уже о том, чтобы обратить внимание на великолепие полуразрушенных стен и башен позади них, или же на раскинувшийся перед ними новый город и реку, и даже на расположившегося в тени башни неподалёку медведя и его поводыря. Но вскоре весть о прибытии колонны распространилась, и к толпе, высыпавшей из ворот старого города, чтобы поглазеть, присоединились торговки с другой стороны моста — они принесли фрукты, вино, хлеб, мёд, колбасу, пирожки с мясом и козий сыр, завёрнутый в зеленые листья. У большинства пленников всё ещё оставались кое-какие деньги (их переход на северо-восток ещё только начался), и только немного поостыв в тени, подкрепившись едой и питьём, они развесили одежду сушиться и стали осматриваться.

— Ух ты, медведь, — воскликнул матрос, изрядно повеселев после кварты вина, плескавшейся теперь под его ремнём с медной пряжкой. — Эй, приятель, а плясать он умеет?

Медвежий поводырь, безобразный тип с повязкой на одном глазу и двухнедельной щетиной даже не взглянул на него. Но матрос был не из тех, от кого всякие угрюмые иностранцы могли бы с лёгкостью отделаться, вскоре к нему присоединилась довольно настырная ватага его друзей, ведь матрос этот был самым известным и уважаемым членом экипажа пинки «Чéстити», торгового судна, которое имело неосторожность зайти в Сет, чтобы пополнить запасы пресной воды, в день объявления войны. Один или двое матросов уже начали бросать камни в огромную мохнатую тушу, чтобы разбудить или, по крайней мере, расшевелить медведя развлечения ради.

— Отставить бросать камни! — крикнул матрос, весёлости в лице поубавилось. — Болваны, не смейте дразнить медведя. Вспомните-ка Елисея[36]. Дразнить медведя — это к несчастью.

— Так ты ж сам медведей травил, Джордж, — сказал его товарищ по команде, подбрасывая камень в руке и всем своим видом показывая, что подчиняться не собирается. — Мы ведь вместе в Хокли были.

— Травля — дело другое, — возразил Джордж. — В Хокли медведи в охотку в этом участвуют. А этот нет. Жарковато чегой-то. Медведи — они из холодных стран.

Медведю было определённо жарко. Он растянулся на покрытой редкой травой земле и выглядел на удивление обессиленным. Однако ропот только усилился; матросы с других судов хотели посмотреть, как медведь пляшет, и спустя некоторое время владелец животного подошёл к ним и дал понять, что медведь нездоров — может, спляшет ближе к вечеру — «шкура густой, мистер, съел целая коза на обед, живот болеть».

— Видали, ребята, а я что говорил, — воскликнул Джордж. — Сами-то стали бы плясать в такой меховой шубе, да на таком пекле?

Увы, Джордж перестал быть хозяином положения; какой-то английский морской офицер, желая произвести впечатление на свою спутницу, переговорил с сержантом жандармерии, и тот свистком подозвал к себе поводыря медведя.

— Документы, — потребовал он. — Что это, испанский паспорт? Чертовски засаленный, между прочим, дружок; ты что, со своим медведем спишь? Хуан Маргаль, родился… что это за место?

— Лерида, мсье сержант, — сказал человек с угодливостью бедняка.

— Лерида. Профессия — дрессировщик медведей. Eh, bien[37]. Дрессированный медведь должен уметь танцевать — логично? Но тебе придётся это доказать, я обязан проверить, правда ли он дрессированный.

— Конечно, мсье сержант, сию минуту. Надеюсь, джентльмен не будет слишком многого ожидать от Флоры; это медведица, и…— он зашептал что-то жандарму на ухо.

— А, вот как? Ну ладно, — сказал жандарм. — Тогда хотя бы пару движений, чтобы моя совесть была чиста.

Поводырь потянул за цепь и стукнул медведя так, что с его косматого бока полетела пыль; еле переставляя лапы, медведь вышел вперёд. Человек вытащил из-за пазухи маленькую дудочку; играя на ней одной рукой, а в другой держа цепь, он заставил медведя подняться на задние лапы, и теперь тот стоял, покачиваясь, посреди неодобрительного ворчания моряков.

— Безжалостные ублюдки эти иностранцы, — сказал Джордж. — Гляньте на его бедный нос с этим огромным кольцом.

— Английски жельтмены, — сказал человек, бросив на них искательный взгляд. — Орнпап.

Он заиграл нечто напоминающее хорнпайп, и медведь, спотыкаясь, сделал несколько танцевальных движений, скрестив лапы на груди, затем опять опустился на землю. Из крепости, которая находилась за стенами, зазвучали трубы, сменилась стража у Нарбоннских ворот, и сержант во всю глотку заорал:

— En route, en route, les prisonniers[38].

С энергичной и бесстыдной настойчивостью поводырь прошёлся вдоль строя пленников.

— Не забудьте медведь, жельтмены. Не забудьте медведь. N'oubliez pas l'ours, messieurs-dames[39].

Тишина. На пустынной дороге, по которой прошла колонна, улеглась пыль. Все жители Каркассона уже легли спать; исчезли даже мальчишки, что швыряли в медведя комками извёстки и земли с зубчатых стен. Наконец-то тишина, слышалось лишь негромкое позвякивание монет.

— Два ливра и четыре су, — считал поводырь. — Один мараведи[40], две левантийские монеты, которые я не могу точно определить, шотландский четырёхпенсовик.

— Когда собираются поджарить морского офицера, всегда найдётся ещё один, который будет крутить вертел, — заметил медведь. — Есть у нас на флоте такая старая поговорка. Дай Бог, чтобы этот блудливый щенок как-нибудь оказался у меня под началом. Он у меня такой хорнпайп спляшет... Стивен, не мог бы ты вставить мне в пасть распорку побольше? Иначе я через пять минут задохнусь. Разве нельзя забраться подальше в поле и скинуть шкуру?

— Нельзя, — сказал Стивен. — Зато, когда рынок закроется, я отведу тебя на постоялый двор и помещу в холодном сыром подвале на весь день. А ещё я раздобуду тебе ошейник, чтобы ты мог дышать. К восходу мы должны дойти до Куизы.

Белая пыльная дорога вилась всё выше и выше по французским склонам Пиренеев, лучи послеполуденного солнца — теперь уже июньского солнца — отвесно падали на пыльный склон; медведь и его поводырь медленно тащились вперёд. Над ними насмехались с повозок, их пугали лошади, но они уже прошагали три с половиной сотни миль по извилистому маршруту, чтобы обойти стороной крупные города и опасные прибрежные территории; дважды им удалось переночевать у надёжных друзей. Стивен вёл медведя за лапу, поскольку Джек не видел земли под ногами, когда на него была надета медвежья голова; в другой руке держал широкий шипованный ошейник, скрывавший отверстие, через которое Джек дышал. Его приходилось надевать на большую часть дня, так как несмотря на то, что они шли по довольно отдалённой равнине, дома попадались им каждые несколько сот ярдов, между деревушками было по три-четыре мили, к тому же всю дорогу за ними постоянно следовали зеваки.

— Это учёный медведь? А сколько он в неделю ест? Он на кого-нибудь бросался? А его выступлений хватает, чтобы концы сводить?

И чем ближе они подходили к горам, тем больше всяких историй им рассказывали про медведей, о которых слышали, видели и даже убивали. Медведи, волки, контрабандисты и разбойники с гор: трабюкеры и мигелеты. Общительные зеваки, весёлые селяне — все жадные до зрелищ, собаки. В каждой деревушке, на каждой ферме держали по своре собак, которые выскакивали, завидев путника, завывали, пронзительно лаяли и тявкали, кусали медведя за пятки, иной раз они гнались за ним вплоть до следующей злобной своры — поскольку собаки, в отличие от людей, понимали, что с этим медведем что-то не так.

— Ещё немного, — сказал Стивен. — Вон там за деревьями я вижу поворот главной дороги на Лё Пертю. Ты можешь полежать в роще, пока я схожу в деревню и выясню, что происходит. Хочешь немного посидеть на милевом камне? В канаве есть вода, можешь помочить ноги.

— Да, неплохо бы, — сказал Джек, спотыкаясь, поскольку Стивен изменил ритм ходьбы, чтобы заглянуть в канаву. — В любом случае, думаю, что мочить их снова уже не буду. — Массивная мохнатая фигура немного изогнулась в машинальной попытке рассмотреть покусанные собаками ягодицы, ноги и пятки. — Надеюсь, роща где-то неподалёку?

— О, не больше часа ходьбы или около того. Это буковая роща с заброшенным известняковым карьером, и возможно — я не утверждаю, а только предполагаю — ты увидишь пурпурный пыльцеголовник, который там растёт.

Лёжа в густых прохладных папоротниковых зарослях без ошейника, Джек ощущал, как струйки пота всё ещё стекают по груди, как его атакуют муравьи, клещи и другие неизвестные букашки; он чувствовал резкий запах собственного немытого тела и зловоние, источаемое сырой шкурой, недостаточно тщательно обработанной скипидаром; но ему было всё равно. Сейчас он может только безучастно лежать, отдавшись во власть крайней усталости. Конечно, его было совершенно невозможно замаскировать как-то иначе: блондин-англичанин шести футов росту выделялся бы как каланча на юге Франции — Франции, где повсюду выслеживали беглецов, своих и иностранных; но цена этой попытки превзошла те пределы, которые он полагал приемлемыми. Мучения в этой плохо сидящей шкуре, от которой саднило всё тело, нескончаемые укусы насекомых, сочащаяся из ранок кровь, покрытые волдырями ступни ног, к которым пластырем был приклеен мех, жара, духота, жуткая грязь — всё это достигло той степени, которую он счёл невыносимой, ещё десять дней или двести миль назад на выжженных солнцем пустошах Косс дю Палан.

Получится ли у них? Начать с того, что в глубине души он в этом никогда не сомневался — пока он выдерживает свою роль (если не считать возможной Божьей немилости или какой-то непредвиденной неудачи), они со Стивеном не проведут остаток войны в качестве пленников, отрезанными от службы, от повышения в чине, от удачного крейсерства; в отрыве от Софии; и да, в отрыве от Дианы. Никаких сомнений: война будет долгой, Бонапарт силён — Джека поразила степень готовности того, что он увидел в Тулоне: три линейных корабля уже почти готовы к спуску на воду, склады полны припасов, люди беспримерно усердны. Любой прирождённый моряк, проведя на борту корабля не больше часа, мог с уверенностью сказать, является ли корабль боеспособным, составляет ли он благополучное, единое целое. То же самое можно сказать и о морском порте — в Тулоне он быстрым профессиональным взглядом отметил, насколько быстро и слаженно работает этот огромный механизм. Франция сильна; ей принадлежит прекрасный голландский флот, в её руках огромные территории западной Европы; Англия слаба и одинока — ни одного союзника не осталось, насколько он мог судить из разрозненных обрывков новостей, которые дошли до них. Конечно, королевский флот ослаблен, в этом он ни капли не сомневался. Сен-Винсент больше занимался реформированием верфей, нежели строительством кораблей, и теперь линейных кораблей гораздо меньше, чем в 1793-м — те, что были построены или захвачены за десять лет войны, дела не меняют — и это тоже является причиной, помимо союзнических обязательств, по которой Испания может выступить на стороне Франции, ещё одной причиной, по которой они могут наткнуться на закрытую границу, и тогда убежище Стивена окажется недоступным, а попытка бегства в итоге обернётся провалом. Объявила ли Испания, что вступает в войну? В течение двух-трёх последних дней они брели по Руссильону, во французской Каталонии, и он не понял ни слова из того, что Стивен и крестьяне говорили друг другу. Стивен был непривычно молчалив все эти дни. Джек полагал, что насквозь изучил его в старые беззаботные времена, и всё, что он знал о Стивене, ему было по душе; однако теперь в его характере открылись новые глубины, какая-то скрытая безжалостность — новый, неожиданный Мэтьюрин; и Джек не постигал его глубины.

Стивен ушёл, оставив его. У него есть испанский паспорт — он может ездить по всей стране, невзирая на войну… Джек всё больше мрачнел, в голове набухал мерзкий ком неприятных мыслей, которые он не осмеливался даже облечь в слова.

— Бог ты мой, — наконец сказал он, качая головой. — Неужто из меня всё мужество с потом вышло?

Ушло мужество, и благородство вместе с ним? Он видел раньше, как людей покидает храбрость — во время сражения матросы сбегали в люки, офицеры скрючивались за шпилем. Они обсуждали со Стивеном, является ли мужество постоянным, неизменным качеством? Или оно расходуется, и у каждого имеется лишь какой-то его запас, пределы которого ограничены? Стивен изложил свои взгляды на храбрость — она изменчива и относительна, зависит от диеты, обстоятельств, от функционирования кишечника — люди, страдающие запорами, часто бывают робки; она зависит от привычек, от физической и душевной молодости — осторожность пожилых людей общеизвестна; храбрость — не объективная данность, её следует рассматривать в приложении к разным, хотя и взаимосвязанным системам: моральной, физиологической, половой — храбрость у дикарей, у кастратов — цельность натуры, безусловная смелость или мальчишеская надуманная ревность, её влияние на храбрость — стоики — их satietas vitae[41] и высшее мужество безразличия — безразличия, безразличия.

В его голове завертелась мелодия, которую Стивен постоянно наигрывал на своей поводырской дудочке, она сливалась с голосом самого Стивена и полузабытыми отрывками из Плутарха, Николая Пизанского и Боэция[42] по поводу смелости — забавный мотивчик с архаичными интервалами, ограниченный возможностями лёгких и четырёх пальцев, но изысканный и сложный.

Его разбудил крик маленькой девочки в белом переднике; она и её невидимый друг искали летние грибы, которые встречались в этой роще, и она набрела на что-то похожее на гриб.

— Рамон, Рамон, — вопила она, и лощина отвечала ей эхом: «Рамон, Рамон, Рамон. Иди посмотри, что я нашла. Иди посмотри, что я нашла. Иди посмотри…»

Она всё кричала и кричала, стоя вполоборота к нему; но так как её спутник не отвечал, она стала вертеться, направляя свой звонкий призыв в разные стороны.

Джек уже сжался насколько возможно, а когда её лицо обратилось к нему, то закрыл глаза, словно она могла заметить их дикий блеск. Его мозг теперь работал вовсю; от былого безразличия не осталось и следа, в нём горело лишь страстное желание преодолеть это сиюминутное препятствие, спасти всё дело любой ценой. «Напугаешь это маленькое чудовище — и через пять минут сюда сбежится целый отряд вооружённых крестьян, ускользнёшь — потеряешь Стивена, мы никак не сможем связаться, да и все бумаги зашиты в шкуру». Возможности пролетали в мозгу одна за другой, но решения не было.

— Тише, тише, дитя, — сказал Стивен. — Ты сорвёшь голос, если будешь так кричать. Что у тебя тут? Это сатанинский гриб — сатанинские грибы есть нельзя, моя дорогая. Видишь, как он синеет там, где я надломил его прутиком? Это сатана заливается краской стыда. А тут у нас зонтичный гриб. Его ты точно можешь есть. Ты не видела моего медведя? Я оставил его в роще, когда ходил проведать Эн Жауме; он очень устал. Медведи не переносят солнце.

— Эн Жауме — дядя моего крёстного, — сказала девочка. — Моего крёстного зовут Эн Пере. А как зовут твоего медведя?

— Флора, — ответил Стивен и позвал: «Флора!»

— Ты только что говорил — его, — сказала девочка, нахмурившись, и завопила:

— Флора, Флора, Флора, Флора! Матерь Божья, какой огромный медведь! — Она схватила Стивена за руку и пробормотала: «Ой, клянусь Господом, ну и медведь». Но к ней вновь вернулась смелость, и она снова принялась вопить: «Рамон, Рамон, Рамон! Иди посмотри на моего медведя».

— Прощайте, малыши, — сказал Стивен чуть позже. — Храни вас Бог. — И, продолжая махать рукой вслед маленьким фигуркам, произнёс:

— Наконец-то у меня есть какие-то определённые новости; и плохие, и хорошие. Испания не вступила в войну, но все средиземноморские порты закрыты для английских судов. Нам нужно добраться до Гибралтара.

— А что граница?

Стивен поджал губы.

— В деревне полно солдат и полицейских, всем распоряжаются двое из разведки, розыски ведутся повсюду. Они арестовали английского агента.

— Откуда ты знаешь?

— Мне рассказал священник, который его исповедовал. Впрочем, о самой дороге я даже и не думал. Я знаю — точнее, знал — другой путь. Посмотри внимательно вон туда. Видишь розовую крышу, а за ней горную вершину? И правее от них, за лесом — гору без растительности? Радуйся, это и есть граница, и там на склоне есть проход, тропа на Реказенс и Кантальопс. Мы перейдём дорогу как смеркнется и к восходу будем там.

— Можно мне снять шкуру?

— Нет, нельзя. Я чрезвычайно сожалею, Джек, но я не очень хорошо знаю дорогу — везде патрули, они ищут не только контрабандистов, но и беглецов — мы можем как раз на них и наткнуться. Это тропа контрабандистов, на самом деле она опасна, поскольку, если французы станут палить в тебя как в человека, то контрабандисты сделают то же самое потому, что ты похож на медведя. Но лучше эти последние: с контрабандистами можно договориться, с патрулём — нет.

Полчаса в придорожных кустах в ожидании, пока пройдёт длинный неспешный обоз артиллерийской батареи — пушки, повозки, маркитанты; несколько карет, одну из них тащила восьмёрка мулов в упряжи тёмно-красного цвета, несколько отдельных всадников; поскольку теперь, когда до границы уже рукой подать, их осторожность приобрела суеверный оттенок.

Полчаса, и затем через просёлок в сторону Сен-Жан де Л’Альбер. Выше и выше; спустя час луна осветила раскинувшийся перед ними лес; и с восходом луны с испанских равнин повеяло дыханием сирокко, словно из открытой печи.

Всё выше и выше. За последним сараем дорога сузилась до ширины тропинки, и им пришлось идти гуськом; впереди, на расстоянии шага маячил огромный узел на спине Стивена — тёмная тень, не более, и Джек чувствовал, как где-то внутри разгорается что-то похожее на ненависть. Он увещевал себя: «Узел тяжёлый, пятьдесят-шестьдесят фунтов — все наши пожитки; ему тоже пришлось нелегко эти дни, и ни слова жалобы; ремни врезаются в спину и плечи, они стёрты в кровь». Однако несгибаемая решимость этой неясной фигуры, движущейся равномерно и непрерывно и как будто без усилий, всегда слишком быстро, не останавливаясь ни на секунду — и невозможность сохранить темп ходьбы, заставить себя одолеть ещё сотню ярдов, равно как и попросить остановиться передохнуть — затопила его рассудок, оставив лишь жгучее раздражение.

Тропа вилась меж огромных древних буков, стволы которых серебрились в лунном свете; порой она разветвлялась, иногда совсем пропадала из виду; наконец Стивен остановился. Джек натолкнулся на него и замер, он почувствовал, как чья-то рука крепко схватила его за шкуру: Стивен оттащил его в непроницаемую тень упавшего дерева. В шёпоте ветра он различил равномерное металлическое позвякивание и, как только понял, что это патруль, то тотчас же позабыл о спёртом воздухе в шкуре и о невыносимом состоянии собственного тела. Время от времени раздавались приглушённые голоса, покашливание, позвякивание чьего-то мушкета о пряжку ремня, и наконец в двадцати ярдах от них прошли солдаты, спускаясь вниз по горному склону.

Та же сильная рука потянула его за шкуру, и они опять оказались на тропе. Опять этот бесконечный подъём; иногда через русло ручья, засыпанное листьями, иногда по открытому склону горы, такому крутому, что приходилось карабкаться на четвереньках; и этот сирокко. «Неужто это всё наяву? — спрашивал он себя. — Неужели это никогда не кончится?»

Буки уступили место соснам: сосновые иголки под ногами, как же больно! Бесконечные сосны на бесконечной горе, их шумящие верхушки склонялись от ветра в сторону севера.

Фигура перед ним остановилась, бормоча «должно быть, где-то здесь… вторая развилка … тут была яма углежога… лиственница с вывернутыми корнями, а в полом стволе — пчёлы».

На секунду, растянувшуюся на неопределённое время, Джек закрыл глаза — передышка — а открыв их снова, увидел, что небо впереди стало светлеть. Луна позади них погружалась в дымку, заполнявшую покрытые мраком извилистые долины далеко внизу.

Сосны. Неожиданно сосны исчезли — несколько чахлых кустарников, вереск, открытое пространство. Они оказались у верхней кромки леса, отрезанной словно по линейке. Оба стояли, молча осматриваясь. Прошли две-три минуты, и Джек заметил движение точно с наветренной стороны от них. Склонившись к Стивену, он произнёс: «Собака?» Неужели солдатам пришло на ум привести собаку? Неудача, поражение — после всего, что было?

Стивен взял его голову в руки и прошептал прямо в мохнатое ухо: «Волк. Молодой… молодая волчица».

Стивен по-прежнему медлил, осматривая кусты и лишённые растительности камни слева направо, от края до края, прежде чем вышел и по низкой траве приблизился к камню, установленному на самой вершине склона, прямоугольному камню с нарисованным на нём красным крестом.

— Джек, — сказал он, проводя его мимо пограничного знака. — Добро пожаловать на мою землю. Мы в Испании. Там внизу — мой дом; мы дома. Давай-ка я сниму эту морду. Теперь ты можешь дышать свободно, мой бедный друг. Под вершиной холма, рядом с теми каштанами, есть два родника, где ты сможешь вымыться и снять шкуру. Не могу передать, как я обрадовался, увидев эту волчицу. Смотри, вот её помёт, довольно свежий. Вне всяких сомнений, здесь они метят территорию: как у всех псовых, у них есть регулярные…

Джек тяжело опустился на камень, хватая воздух широко раскрытым ртом, наполняя оголодавшие лёгкие. Вернулась другая действительность — не только всеобъемлющее страдание.

— Метят территорию, понятно.

Земля у его ног резко обрывалась — почти пропасть — двумя тысячами футов ниже в утреннем свете простиралась испанская Каталония. Прямо под ними на выступающей скале — можно камнем докинуть — замок с высокими башнями; отроги Пиренеев длинными пальцами охватывали равнину и тянулись к горизонту, насколько хватало глаз; вдалеке виднелись прямоугольные поля, зелёные виноградники; сверкающая река загибалась влево, в сторону бесконечного морского простора; залив Росас и мыс Креус на конце его северного берега — родные места; обжигающий ветер теперь доносил запах соли.

— Я счастлив, что волчица тебя порадовала, — сказал наконец Джек голосом лунатика. — Наверное… наверное, они здесь большая редкость.

— Вовсе нет, дружище. Их тут штук двадцать — нельзя овец на ночь оставить. Нет. Её присутствие означает, что мы здесь одни. Вот этому я и радуюсь. Радуюсь. И всё же я думаю, нам надо спуститься к роднику: он вон под теми каштанами, на спуск уйдёт не более двух минут. Волчица может быть неопытной — видишь, вон она бежит в можжевельнике — а мне бы так не хотелось попасться теперь, когда мы уже дошли. Какой-нибудь случайный патруль, скорее douaniers[43], чем солдаты, какой-нибудь не в меру ретивый сержант с карабином. Подняться можешь? Боже, помоги мне — я едва ли.

Родник. Джек барахтался в нём, отмываясь холодной водой и песком; грязь уносило прочь потоком, а взамен прямо из скалы снова и снова текла свежая чистая вода. Джек блаженствовал, обсыхал на ветру и снова и снова погружался в воду. Его тело было мертвенно-белым там, где его не покрывали многочисленные ссадины, укусы и порезы; бледное, словно у трупа, лицо, отёкшее, распухшее от пота, поросло спутанной жёлтой бородой, покрасневшие глаза гноились. Однако в них светилась жизнь, сквозь физические страдания сиял искрящийся восторг.

— Ты сбросил от трёх до четырёх стоунов, — заметил Стивен, оценивающе глядя на его ляжки и живот.

— Уверен, что ты прав, — откликнулся Джек. — И девять десятых из них — в этой мерзкой шкуре; добрых три стоуна человеческого жира.

Кровоточащей ногой он пнул скомканную шкуру, пару раз обругал её и заметил, что, прежде чем её поджечь, нужно вытащить из неё бумаги.

— Как же она завоняет… Бог ты мой, как она уже воняет. Стивен, передай мне ножницы, пожалуйста.

— Возможно, шкура нам ещё пригодится, — сказал Стивен. — Давай-ка мы её скатаем и засунем под куст. Когда мы окажемся дома, я пошлю за ней.

— Далеко ещё до дома?

— Да нет же, — сказал Стивен, указывая на замок. — Он прямо под нами, примерно в тысяче футов отсюда — справа от того белой выемки на горе, это мраморный карьер. Хотя, боюсь, мы только добираться будем час … час до завтрака.

— Так это твой замок, Стивен?

— Именно, а это мой луг для выпаса овец. Только вот, — добавил он, разглядывая коровьи лепёшки. — Надо думать, эти французские мерзавцы из Ла Вей посылали свой скот сюда поедать мою траву.

ГЛАВА 5

Через три дня после прохождения тропика «Лорд Нельсон», судно Ост-Индской компании под командованием капитана Споттисвуда, возвращавшееся домой из Бомбея, попало в шторм, налетевший с запада; судно выстояло, но потеряло грот— и грот-брам-стеньги, всё что выше эзельгофта на бизань-мачте, при этом фок— и грот-мачты треснули, а такелаж крайне серьёзно пострадал. Кроме того, оно потеряло шлюпки, что были закреплены на запасном рангоуте, и большинство этого рангоута тоже; и учитывая, что дул ветер неблагоприятный для Мадейры, пассажиры в панике, а команда — на грани мятежа после длительного и неизменно неприятного плавания, мистер Споттисвуд изменил курс на Гибралтар, как раз у них под ветром, хотя, как и все другие капитаны, возвращавшиеся домой, испытывал крайнее нежелание заходить в любой военный порт по дороге. Как и ожидалось, из-за принудительной вербовки он немедленно потерял немало моряков английского происхождения — все отличные матросы — но, по крайней мере, отремонтировал корабль и в качестве слабого утешения взял на борт несколько пассажиров.

Первыми пассажирами, поднявшимися на борт, были Джек Обри и Стивен Мэтьюрин; приветствовал их сам капитан, во главе своих офицеров — отработанная церемония: компания обладала — по крайней мере, так хотелось думать её владельцам — некоторым особым положением, и её суда переняли немало обычаев Королевского флота. Кое-какие основания для этого действительно имелись: раскрашенные в шахматную клетку крышки орудийных портов, например, и в целом строгий облик судна убедили немало крейсеров противника в том, что перед ними военный корабль, и лучше попытать счастья где-нибудь ещё; но наличествовали и другие мелкие притязания, которые раздражали настоящих военных моряков, и королевские офицеры, оказавшись на борту судов компании, были склонны проявлять придирчивость. А за объектами придирок и ходить далеко не нужно: несмотря на чернокожих фалрепных в белых перчатках, приём вышел отнюдь неблестящим: такой сутолоки никогда не случилось бы на борту «Сюперба», например, на котором Джек до этого пообедал, и чьё гостеприимство всё ещё звоном отдавалось у него в голове, хотя идти он мог достаточно прямо. Он к тому же заметил чью-то сияющую широкую улыбку посреди этой сумятицы, сопровождавшуюся кивками и какими-то знаками, будто бы застенчивыми и в то же время фамильярными — от последнего он сразу немного подобрался. Он подчёркнуто вежливо заговорил с капитаном Споттисвудом, который про себя клял его за снисходительность, а затем, обернувшись в сторону широкой улыбки, наконец узнал её обладателя.

— Да это же Пуллингс! — воскликнул он, и всё его дурное настроение — не такое уж, впрочем, и дурное — мигом слетело с него, и жёсткие черты лица расплылись в счастливой улыбке. — Как я счастлив тебя видеть! Как ты поживаешь? Как дела, а? А?

— А это наш суперкарго, мистер Дженнингс, — сказал капитан Споттисвуд, не в восторге от того, что нарушена задуманная им последовательность представления. — Мистер Бэйтс. Мистер Уонд. С мистером Пуллингсом вы, как я вижу, уже знакомы.

— Мы служили вместе, — сказал Джек, тряся руку Пуллингса с силой, прямо пропорциональной симпатии, которую он питал к молодому человеку, бывшему помощнику штурмана и исполняющему обязанности лейтенанта на «Софи», который теперь сиял через его плечо улыбкой, обращенной к доктору Мэтьюрину.

«Лорд Нельсон» нельзя было назвать особо счастливым или удачливым судном, но теперь не прошло и часа, как он принял пассажиров на борт, а поднявшийся свежий левантинец уже выносил его против сильного течения пролива на простор Атлантики; и бедный капитан Споттисвуд в простоте своей посчитал это везением, и немалым — добрым знаком, быть может, наконец-то. Судно было не слишком красивым или удачным по своим мореходным качествам: удобное для пассажиров, вместительное для груза — безусловно; но валкое, не отличающееся манёвренностью и уже на склоне лет. Собственно, это должно было стать его последним плаванием, и ещё в 1801 году страховщики настаивали на дополнительных тридцати шиллингах на сотню.

Случилось так, что оно также оказалось первым ост-индийцем, на котором довелось плыть Джеку, и, прогуливаясь с Пуллингсом по палубе, он с изумлением разглядывал загромождённую палубу и бочки с водой, закреплённые между пушками. Двадцать восемнадцатифунтовок и шесть по двенадцать фунтов: впечатляюще для торговца.

— А какая у него команда? — спросил он.

— Сотня человек, сэр. Сто два, если точно.

— Так-так-так, — сказал Джек. По представлениям военного флота расчёт восемнадцатифунтовки из девяти человек, не считая «порохового мальчика», не считался чрезмерным, равно как и расчёт из семи человек плюс мальчик для двенадцатифунтовой: сто двадцать четыре человека для ведения огня с одного борта, сто двадцать четыре хорошо кормленных говядиной и свининой англичан; и ещё сотня для работы с парусами, манёвров, отражения абордажников, стрельбы из мушкетов и орудий другого борта при необходимости. Он поглядел на ласкаров[44], сидящих на корточках вокруг кучи какого-то своего хлама, работавших под приглядом серанга[45] в тюрбане; может, они и были в своём роде неплохими матросами, но очень уж они тощие, и он никак не мог представить себе, как пять или шесть ласкаров выкатывают двухтонную пушку при крутой волне Атлантики. Это впечатление слабости ещё усугублялось тем, что большинство из них мёрзло; немногие матросы-европейцы ходили в рубахах, тогда как ласкары надели бушлаты, и сквозь смуглый цвет их кожи явственно проступал синеватый оттенок.

— Так-так-так, — повторил Джек. Сверх того ему ничего не хотелось говорить, поскольку его мнение о «Лорде Нельсоне» уже вполне оформилось, и высказывание означенного мнения принесло бы только огорчение — Пуллингс, конечно, ощущал себя частью этого корабля. Молодой человек, разумеется, не мог не видеть, что капитану Споттисвуду не хватает авторитета, и что «Лорд Нельсон» плавает, как бревно, что возле мыса Трафальгар он дважды не смог повернуть оверштаг, и в итоге пришлось поворачивать через фордевинд, но нет нужды облекать всё это в слова. Джек огляделся в поисках чего-нибудь, что он мог бы похвалить, не слишком кривя душой. В глаза ему ударил медный блеск ствола носовой пушки левого борта, и он похвалил её.

— Блестит как золото, — сказал он.

— Да, — сказал Пуллингс. — Они её добровольно драят, приговаривая «пуджа, пуджа». Как мы отошли от островов, и ещё раз, когда дошли до Мыса, они навешивали на дуло венок из бархатцев. Они произносят, обращаясь к ней, какие-то молитвы, бедняги, потому что думают, что пушка напоминает… ну, сэр, не думаю, что мне хочется называть то, что, по их мнению, она напоминает. Но, сэр, корабль довольно-таки сухой, и очень просторный — правда просторный, как корабль первого ранга. У меня потрясающая просторная каюта, моя личная. Вы не окажете мне честь, сэр, пройти со мной вниз и выпить стакан арака?

— О, ничто не доставит мне большего удовольствия, — сказал Джек. Разместившись с некоторыми предосторожностями на рундуке в потрясающе просторной каюте, он спросил:

— Как это тебя занесло сюда, Пуллингс, при всех твоих заслугах?

— Ну, сэр, никаких надежд на корабль, и утверждения в чине тоже ждать не приходилось. «Нету у нас белых лацканов для тебя, старина Пуллингс, — сказали мне. — У нас таких, как ты, слишком много, и все сидят на половинном».

— Это просто позор, — вскричал Джек, который видел Пуллингса в деле и твёрдо знал, что таких, как Пуллингс, в Королевском флоте не было и просто не могло быть слишком много.

— Так я попробовал снова в мичманы, но все мои прежние капитаны сами сидели без кораблей; а если даже и у кого он и был, как у достопочтенного Беркли, так не было вакансий. Я взял ваше письмо к капитану Сеймуру — «Аметист» стоял на переоснастке в Хэмоазе. Старый Коззенс подвез меня до самого Визеса. Капитан Сеймур принял меня очень вежливо, когда я сказал, что я от вас, очень учтиво: никакой там чопорности, никакого чванства. Да только он поскрёб в затылке и обругал свой парик, когда вскрыл письмо и прочёл его. Он сказал, что благословил бы тот день, когда смог бы оказать вам услугу, сэр, да ещё с такой выгодой для себя — самая любезная вещь, какую я когда-либо слышал, и так хорошо сказано — но это не в его власти. Он даже сам отвёл меня в констапельскую[46] и в мичманскую берлогу, чтобы показать, что он не может взять ещё одного молодого джентльмена к себе на квартердек. Он так переживал, что я ему не поверю — хотя я ему поверил сразу, как только он рот открыл — что предложил мне пересчитать их рундуки. А потом он меня угостил таким сногсшибательным обедом в его собственной каюте — только он и я, и я в том нуждался, сэр, потому что последние двадцать миль прошёл пешком; а после пудинга мы обсудили то ваше дело, с «Софи» — он знал всё, кроме разве того, как повернул ветер, и заставил меня рассказать во всех подробностях, где я находился с первого выстрела до последнего. А потом говорит: «Лопни мои глаза, я не могу позволить офицеру капитана Обри гнить на берегу, не попробовав употребить то скромное влияние, которое имею», — и написал для меня письма, одно мистеру Адамсу в Адмиралтейство, а другое мистеру Боулзу, он большой человек в Ост-Индской компании.

— Мистер Боулз женат на его сестре, — заметил Джек.

— Да, сэр, — сказал Пуллингс. — Но тогда я не обратил на это особого внимания — видите ли, капитан Сеймур пообещал, что мистер Адамс устроит мне приём у самого Старого Джарви, и я возлагал на это большие надежды, потому что на службе часто слышал, что он благоволит парням, пробившимся из низов. Так что я снова как-то добрался до города, и вот уже сижу в той старой приёмной, дважды выбритый и как на иголках — час просидел или два. Потом мистер Адамс приглашает меня войти, предупреждает, чтобы я говорил с его светлостью громко и отчётливо, и собирается сказать, чтобы я не упоминал о том слове, которое вы за меня так любезно замолвили, как вдруг снаружи доносится дьявольский гвалт, прямо как абордажная партия. Он выскакивает посмотреть, что за дела, и возвращается с лицом белее мела. «Вот старый чёрт, — говорит. — Забрал лейтенанта Солта в матросы. Прямо в Адмиралтействе, и отправил на сборный пункт под конвоем морских пехотинцев. Восемь лет в чине, а он его отправил под конвоем». Вы об этом не слыхали, сэр?

— Ни слова.

— Ну, этот мистер Солт отчаялся получить корабль и месяцами осыпал Первого Лорда письмами, по письму в день, и являлся каждую среду и пятницу просить о приёме. И наконец, в последнюю пятницу, как раз когда я там был, Старый Джарви подмигнул и сказал: «Вы хотите отправиться в море? Ну так вы отправитесь в море, сэр», — и тут же его загрёб.

— Офицера? Забрал как простого матроса? — воскликнул Джек. — Я никогда в жизни не слышал ничего подобного.

— И никто не слышал, в особенности бедный мистер Солт, — сказал Пуллингс. — Но именно так всё и произошло, сэр. И когда я об этом услышал, и когда люди пришли и стали шептаться про это, то так оробел и растерялся, что, когда мистер Адамс сказал — не лучше ли попытаться в другой день — я поспешил на улицу и спросил у швейцара, как быстрее добраться до Ост-Индской компании. Мне повезло — мистер Боулз был очень любезен — и вот я здесь. Это неплохое место: жалованье вдвое больше, и можно самому возить кое-какой товар на продажу: у меня целый сундук китайской вышивки в кормовом трюме. Но, Боже мой, сэр, если бы только снова оказаться на военном корабле!

— Быть может, теперь до этого недалеко, — сказал Джек. — Питт вернулся, а Старый Джарви ушёл — отказался принять командование над ла-маншским флотом — не будь он первоклассным моряком, я бы сказал — пусть катится к дьяволу; и Дандас теперь в Адмиралтействе. Лорд Мелвилл… Я с ним в довольно хороших отношениях, и если мы сможем добавить парусов и поспеть до того, как расхватают все лакомые кусочки, то будет просто странно, если мы не выйдем снова вместе в море.

Добавить парусов: в этом-то и была вся сложность. После неприятностей, пережитых им и его кораблем на 33-м градусе северной широты, капитан Споттисвуд не горел желанием ставить даже брамсели, и дни тянулись медленно-медленно. Джек в основном проводил время, облокотившись на гакаборт и глядя на слабый кильватерный след «Лорда Нельсона», тянувшийся на юго-запад, потому что ему не хотелось созерцать вялое управление кораблем, а вид брам-стеньг, спущенных на палубу, только усиливал его нетерпение. Обычно ему составляли компанию две мисс Лэмб, приветливые, весёлые, коротконогие и смуглые девушки, которые ездили в Индию «на ловлю женихов» — в этом они сами довольно охотно признались — и теперь, по-прежнему незамужние, возвращались обратно под опекой дяди, майора Хилла, артиллериста Бенгальской армии.

Они уселись в ряд, Джек между девушками, и слева ещё один стул для Стивена; несмотря на то, что «Лорд Нельсон» шел сейчас по Бискайскому заливу, с юго-запада дул прохладный ветер, и температура воздуха снизилась где-то до пятидесяти[47] градусов, девушки стойко держались палубы, закутавшись в пледы и шали и порозовев носами.

— Говорят, испанские леди изумительно красивы, — сказала мисс Лэмб. — Куда красивее француженок, хотя и не так элегантны. Скажите, капитан Обри, это так?

— Ну, честно говоря, — отвечал Джек, — вряд ли я могу вам это сказать. Я их никогда не видел.

— Но разве вы не провели несколько месяцев в Испании? — воскликнула мисс Сьюзан.

— Это да, но я почти всё это время я провёл в поместье доктора Мэтьюрина, возле Лериды — такое всё в арках и выкрашено голубой краской, как у них принято в тех местах — со внутренним двориком, решётками и апельсиновыми деревьями; но никаких испанских леди, насколько я припоминаю. Жила там, правда, одна милая старушка, что кормила меня жидкой кашей — отказаться было нельзя — а по воскресеньям высоко зачёсывала волосы и надевала мантилью; но вряд ли я бы назвал её красавицей.

— Вы сильно болели, сэр? — участливо спросила мисс Лэмб.

— Думаю, да, — сказал Джек, — потому что мне обрили голову, нацепляли пиявок по два раза в день и заставляли пить тёплое козье молоко всякий раз, когда я приходил в себя, а потом, когда всё это закончилось, я так ослаб, что едва мог сидеть верхом — мы проезжали не более пятнадцати или двадцати миль в день в первую неделю.

— Как вам повезло, что вы путешествовали вместе с доктором Мэтьюрином, — сказала мисс Сьюзан. — Я просто обожаю этого человека.

— Не сомневаюсь, что он меня вытащил — я бы пропал, если б не он, — сказал Джек. — Всегда рядом, готовый пустить мне кровь или дать лекарство, днём и ночью. Господи, сколько лекарств! Думаю, я проглотил за всё это время небольшой аптечный магазин… Стивен, я как раз рассказывал мисс Сьюзан, как ты пытался меня отравить своими экспериментальными отварами.

— Не слушайте его, доктор Мэтьюрин. Он нам говорил, как вы буквально спасли ему жизнь. Мы вам так признательны — ведь он научил нас вязать узлы на шнурках и сплеснивать шерстяные нитки.

— Да? — сказал Стивен. — Я ищу капитана. — Он пытливо заглянул под пустой стул. — У меня новость, которая его заинтересует; она всех нас касается. Ласкары страдают вовсе не от «бальдупани», происходящей из их собственных долин, наполненных миазмами — что бы там ни утверждал мистер Парли — а от испанской инфлюэнцы! Как странно думать, что мы, при всей нашей спешке, сами явимся причиной нашего запаздывания, а? Потому что при такой недостаче матросов мы, несомненно, скоро увидим, что уберут и марсели.

— А я не спешу. Я бы хотела, чтобы это путешествие длилось вечно, — сказала мисс Лэмб, но нашла отклик только у своей сестры.

— А это заразно? — спросил Джек.

— О, ещё как, дорогой мой, — сказал Стивен. — Думаю, что через несколько дней она охватит весь корабль. Но я дам им лекарство — о, я дам им лекарство! Юные леди, я попрошу вас принять снадобье вечером: я приготовил для вас обеих маленькую приятную профилактическую бутылочку, и ещё одну, покрепче, для майора Хилла… Кит! Кит!

— Где, где? — воскликнул мистер Джонсон, старший помощник. В молодости он ходил к Гренландии на промысел, и всё его существо всколыхнулось от этого слова. Ответа он не получил, поскольку доктор Мэтьюрин уже раскорячился как бабуин, пристраивая подзорную трубу на планширь и направляя её в волнующееся море куда-то между кораблем и горизонтом; но, проследив по трубе доктора направление и прикрыв ладонями глаза от солнца, мистер Джонсон разглядел отдалённый фонтан, и вслед за ним — ровное, мощное движение огромного животного; на сером фоне блеснуло что-то чёрное.

— О, для вас от него никакого толку нет, — сказал он, расслабившись. — Это финвал.

— Вы что, действительно можете различить его так далеко в море? — воскликнула мисс Сьюзан. — Какие моряки удивительные! Но почему от него нет толку, мистер Джонсон? Может быть, он не так полезен для здоровья, вроде устриц, добытых в месяцы без буквы Р?

— Вот, опять выпустил! — воскликнул мистер Джонсон, но уже бесстрастно и рассеянно, просто по привычке. — Ещё один. Посмотрите на фонтан, мисс Сьюзан. Только одна струя — значит, это финвал: у гренландских китов их две. Вот, вот, опять. Порядочного размера, должно быть, туша. Да вот толку никакого. Прямо-таки раздражение берёт, как подумаешь, сколько там плавает первоклассного жира, и всё без толку.

— Но почему же этот кит не годится? — спросила мисс Лэмб.

— Да потому что это финвал, вот почему.

— Моя сестра имела в виду — что не так с финвалом. Да, Люси?

— Он слишком громадный, мэм. Если у вас хватит дерзости напасть на него — если вы подберётесь к нему на вельботе и попадёте в него гарпуном — он может разнести лодку как миску с брюквой; и в любом случае размотает двухсотфатомовый линь меньше чем за минуту; вы поспешно подвязываете новый — он разматывает и его; ещё один — его тоже; и всё будет уходить вглубь. Он затянет вас за собой или утащит все лини: вы потеряете или линь, или жизнь, или и то и другое. То есть, как говорится — «Смирись, беги амбиций». Левиафана[48] на крючок вам подцепить не можно. Нет, лучше ограничиться гренландским китом — законная добыча.

— О, конечно, мистер Джонсон, — воскликнула мисс Лэмб. — Обещаю, что никогда в жизни не нападу на финвала.

Джеку нравились киты — милые создания, но он смог оторваться от их созерцания легче, чем Стивен, или тот парень на марсе, который вроде бы считался дозорным, и теперь разглядывал белое пятнышко на фоне темнеющего на западе моря. Корабль, решил он наконец; идёт под малыми парусами противоположным галсом.

Это и был корабль — «Беллона», бордосский приватир, один из самых красивых парусников из этого порта — высокий и лёгкий, как лебедь, впрочем, чрезмерно остойчивый; тридцатичетырехпушечный приватир с корабельным парусным вооружением, чистым днищем, новыми парусами и командой в двести шестьдесят человек. Добрая часть этих остроглазых моряков торчала теперь на салингах и переполненных марсовых площадках, и, хотя они не могли детально разглядеть «Лорда Нельсона», всё же увидели достаточно, чтобы капитан Дюмануар решил осторожно подойти ближе и в свете гаснущего дня приглядеться повнимательнее.

То, что он увидел, определённо было двадцатишестипушечным кораблем, возможно военным; но в этом случае — повреждённым военным, иначе его брам-стеньги ни за что бы не спустили при таком ветре. И по мере того, как Дюмануар и его помощник, устроившись на грота-салинге, всматривались вдаль и обдумывали увиденное, их представление о «Лорде Нельсоне» как о военном корабле постепенно улетучивалось. Оба были опытными моряками, за последние десять лет повидали немало судов Королевского флота; и даже в самом ходе «Лорда Нельсона» виделось нечто противоречащее тому, к чему они привыкли.

— Это ост-индиец, — произнес наконец капитан Дюмануар, и, хотя он был ещё не до конца убеждён в этом, сердце его забилось сильнее, и рука задрожала; он обхватил ею брам-ванты и повторил:

— Ост-индиец.

Не считая испанского галеона или корабля, перевозившего ценности, британский ост-индский корабль был самым богатым призом, который могло преподнести море.

Сотня мелких деталей подтверждала его суждение; впрочем, он всё же мог ошибиться, втянуть свою драгоценную «Беллону» в бой с одним из тех неуклюжих на вид английских кораблей шестого ранга[49], которые несли двадцатичетырехфунтовые карронады — сокрушительные орудия, имевшие многочисленную, хорошо обученную и охочую до стрельбы обслугу; и хотя капитан Дюмануар в принципе не имел возражений против небольшой стычки с судном более-менее размером с «Беллону», будь оно королевское или нет — всё же в первую очередь он должен быть уничтожать торговлю; его задача — обеспечивать прибыль своим хозяевам, а не покрывать себя славой.

Он вернулся на квартердек и прошёлся по нему взад-вперёд, глядя на небо на западе.

— Погасите огни один за другим, — сказал он. — И через четверть часа ложимся на другой галс. Оставьте только нижние паруса и фор-марсель. Матье, Жан-Поль, Пти-Андре — наверх; сменять их через каждую склянку, мсье Венсан.

«Беллона» была одним из тех немногих французских судов своего времени, на котором эти приказы, полученные вместе с указаниями по поводу подготовки пушек и прочего огнестрельного оружия, были ясно восприняты и толково и точно выполнены.

Настолько точно, что ещё до зари дозорный на баке «Лорда Нельсона» скорее почувствовал, чем увидел тёмную массу корабля с наветренной стороны — корабля, идущего параллельным курсом, и на расстоянии не более мили от них. Чего он не мог видеть — так это того, что корабль подготовлен к бою: пушки выкачены, ядра уложены в лотки, картузы наполнены и ждут, стрелковое оружие роздано, предохранительные сети натянуты, реи укреплены цепными боргами, шлюпки на буксире за кормой — но и без того ему совсем не нравилась близость судна, как не нравилось и отсутствие фонарей, так что, понаблюдав некоторое время — глаза слезились от ветра, и их приходилось всё время вытирать — он окликнул квартердек и, то и дело чихая, дал понять мистеру Пуллингсу, что по левому борту замечено судно.

Пуллингс, до той поры убаюканный ровной качкой, монотонным гудением такелажа, предательским теплом куртки и шерстяной шляпы, разом встрепенулся и начал действовать. Он покинул свой угол возле нактоуза, поднялся до середины наветренных вант и чихание прекратилось; три секунды пристального вглядывания в трубу — и вахта была поднята рёвом, которому Пуллингс научился на корабле его величества «Софи». На длинных железных шестах уже растягивали абордажные сети, когда ему удалось растрясти капитана Споттисвуда до состояния полного бодрствования, и тот подтвердил приказы — боевая тревога, очистить палубы, выкатить пушки, отправить женщин в трюм.

На палубе он обнаружил Джека в ночной рубашке.

— Будет дело, — сказал тот, повышая голос, чтобы перекричать раскаты восточного барабана. Приватир переложил руль, на нём перебрасопили реи, и он начал описывать гладкую кривую наперерез «Лорду Нельсону» — должен был пересечь его курс через четверть часа; фок подобрали, грот тоже: стало ясно, что приватир намеревается подойти с наветра под одними марселями — и он легко мог это сделать: гончая в погоне за барсуком. — Но у меня ещё есть время влезть в бриджи.

Бриджи, пара пистолетов. Стивен методично раскладывал инструменты при свете маканой свечи.

— Кто это, Джек? — спросил он.

— Корвет или крупный приватир, чтоб его: значит, будет дело.

На палубу. Здесь стало светлее, и беспорядка уже меньше, чем он ожидал увидеть — куда как неплохо. Капитан Споттисвуд повернул судно на курс фордевинд, чтобы выиграть ещё несколько минут подготовки, так что француз всё ещё находился на расстоянии в полмили и по-прежнему под марселями, всё ещё в сомнениях, предпочитая прощупать возможности «Лорда Нельсона», а не бросаться на него очертя голову.

Возможно, капитану Споттисвуду недоставало решительности, но у его офицеров её хватало, как и у большей части команды: они привыкли отражать атаки пиратов в Южно-Китайском море, кровожадных малайцев в Проливах и арабов в Персидском заливе, и абордажные сети уже были туго и ровно натянуты, ящики с оружием открыты, и по меньшей мере половина пушек — выкачены.

Джеку, стоявшему на переполненном квартердеке, пришлось влезть в паузу между двумя приказами, чтобы сказать:

— Я в вашем распоряжении, сэр. — К нему обернулось осунувшееся, встревоженное, постаревшее лицо. — Могу я принять командование пушками на баке?

— Да, сэр. Принимайте.

— Идёмте со мной, — сказал он майору Хиллу, который переминался с краю. Они пробежали по переходному мостку к баковым восемнадцатифунтовкам (две из них — под форкастелем, две — снаружи, под мелким дождём). Пуллингс распоряжался орудиями на шкафуте; старший помощник — двенадцатифунтовками на квартердеке, мистер Вонд — кормовыми восемнадцатифунтовками опердека, загромождавшими салон и каюты, а наверху высокий худой мичман, выглядевший безнадёжно больным, слабо покрикивал на расчёт погонной пушки.

Баковая батарея левого борта — пушки под номерами один, три, пять и семь —прекрасные современные орудия с кремнёвыми замками, и две из них уже были заряжены, выкачены и ждали со взведёнными ударниками. Крышку порта номера первого заклинило, матросы в тесноте пытались вскрыть её ломами и гандшпугами, колотили в неё ядром, тянули порт-тали; отчётливо пахло сильно взволнованными темнокожими. Джек согнулся под бимсами и сел верхом на пушку; вцепившись руками в лафет, он пнул крышку со всей силы. От неё отлетели щепки и чешуйки краски, но сама она не шелохнулась, будто встроенная в борт. Три раза подряд. Он сполз с пушки, прохромал вокруг, осматривая брюк[50], крикнул «Поднять ствол» и, когда жерло пушки оказалось вровень с портом — «Готовсь!». Он потянул за спусковой шнур. Вспышка, приглушённый грохот (сырой порох, ей-Богу), и пушка отскочила назад. От разбитого порта поднялся едкий дымок, а когда он немного рассеялся, Джек увидел, что банящий номер уже за работой и банник в стволе, в то время как остальной расчёт натягивает откатную таль. «Знают своё дело», — подумал он с удовольствием, отдирая от петель обломки крышки порта. — «А чёртова главного канонира распять». Но времени на размышления уже не осталось. Пушку под номером три всё ещё не выкатили. Джек и майор Хилл ухватились за подкатные тали и на «раз-два-три!» сдернули её с места — лафет ударился о косяк порта, ствол выдвинулся на всю возможную длину. Номер пятый обслуживали всего четыре ласкара и мичман, лоток для ядер пуст, и только три пыжа: должно быть, выкатилась пушка сама по себе, когда они её отвязали и корабль качнуло на волне.

— Где ваши люди? — спросил он мальчика, взяв у него кортик, чтобы обрезать застрявшую снасть.

— Больны, сэр, все больны. Калим умирает — даже говорить не может.

— Скажите главному канониру, что нам нужны ядра и побольше пыжей. Давайте, живенько. Что вам, сэр? — спросил он другого мичмана.

— Капитан спрашивает, зачем вы стреляли, сэр, — сказал запыхавшийся мичман.

— Чтоб открыть порт, — ответил Джек, улыбаясь в его встревоженное лицо с круглыми глазами. — Передайте ему, с моим поклоном, что на палубе недостаточно восемнадцатифунтовых ядер. Поживей.

Мичман закрыл рот, проглотив остальную часть своего сообщения, и исчез.

Седьмая была в хорошем состоянии: расчёт в семь человек, подносчик зарядов стоял возле правого борта с картузом в руках, орудие выровнено по горизонту, лопари талей аккуратно уложены; всё как полагается на хорошем судне. Командир расчёта, европеец с проседью в шевелюре, нервно усмехнулся, нагнул голову и притворился, что разглядывает прицел. Беглый матрос, без сомнения — должно быть, когда-то служил с ним на одном корабле, потом дезертировал и теперь боится, что его узнают. Был артиллерийским унтер-офицером, судя по состоянию орудия и принадлежностей. Джек подумал: «Надеюсь, он умеет наводить пушку не хуже, чем…»

Осмотрев кремень и затравочную полку, Джек выпрямился и огляделся. Гамаки ровными рядами укладывались в сеть. Полдюжины больных, выпоротых на палубе помощниками серанга, тащились с ядром, и серанг надсмотрщиком стоял позади них; на квартердеке всё ещё имело место некоторое смятение, но лихорадочная суета миновала. Им просто повезло с этой передышкой. От носа до кормы индиец выглядел теперь как боевой корабль: с нехваткой команды, со всё ещё загромождённой палубой, но — боевой корабль. Он перевёл взгляд за борт: уже достаточно рассвело, чтобы можно было разобрать красный цвет триколора в пятистах ярдах от них — теперь, когда дождь перестал, свет стал суровым и холодным — за полосой серого-серого моря. Держался стойкий вест, высокая облачность повсюду, за исключением горизонта; ровное умеренное волнение. «Беллона» по-прежнему шла левым галсом, она медлила, пытаясь прикинуть вес залпа «Лорда Нельсона». А «Лорд Нельсон» так и шёл курсом фордевинд, шёл тяжело — это было одним из его многочисленных недостатков. Было очень вероятно, что если капитан Споттисвуд продолжит идти таким курсом, француз повернёт на ветер и, делая две мили на одну «Лорда Нельсона», пройдёт за его кормой и даст продольный залп. Джек понимал это отчётливо: но в данный момент его мир был ограничен его орудиями, и было что-то успокоительное в подчинённости, ограниченной ответственности, и не надо принимать решений…

С седьмой, пятой и третьей всё было почти в порядке; вокруг номера один по-прежнему было слишком мало места, чтобы полный расчёт мог её быстро обслуживать; а расчёт на ней должен быть полным. Он в последний раз бросил взгляд на приватир — как красиво он рассекает волны! — и нырнул под форкастель.

Тяжёлая, торопливая, упорная, механическая работа — увесистые мешки, тюки, бочки — и Джек вдруг обнаружил, что насвистывает себе под нос адажио Гуммеля; София играла его так неумело… мило... а Диана так бурно, блестяще и решительно… Внезапная и такая сильная-сильная нежность к Софи — любить и защищать… ясная картина перед глазами: она стоит на ступенях дома. Какой это дурак — неужели Стивен? — сказал, что нельзя быть одновременно очень занятым и несчастным?.. Увы.

Первый выстрел с «Беллоны» прервал его размышления. Ядро из правой носовой восьмифунтовки мелькнуло вдоль левого борта «Лорда Нельсона», и, словно бы он нуждался в этом выстреле как в сигнале для начала действий, капитан Споттисвуд прокричал приказания. Реи перебрасопили, «Лорд Нельсон» повернул, и приватир обрисовался в порте номера один, словно в раме — ярко освещённый, особенно в сравнении с низким, тёмным, забитым людьми форкастелем. «Лорд Нельсон» немного увалился под ветер, утвердился на новом курсе, с «Беллоной» по раковине левого борта, так что теперь Джек видел только её передние паруса — в четырехстах ярдах, на расстоянии дальнего мушкетного выстрела. И, как только индиец выровнялся, выстрелили его кормовые пушки; шестикратный гром, тонкие пронзительные возгласы, и на нос передали приказ — «Стрелять, как только приблизится».

— Вот это уже другое дело, — сказал Джек и бросился вон из форкастеля. Долгое ожидание перед боем всегда было трудным, но теперь, через несколько секунд, не останется ничего, кроме текущего момента — ни сожалений, ни печали, ни времени на страх. За седьмой номер он был спокоен: в надёжных руках, направлена назад, насколько позволял порт, и командир расчёта, наклонившись, смотрел вдоль ствола, покрепче утвердившись, чтобы не мешала качка. Пушки шкафута выстрелили одновременно, и в наползшем дыму — он заполнил лёгкие, обостряя своим знакомым удушливым запахом лихорадку боя — Джек и майор Хилл одновременно схватились за длинные ломы, чтобы повернуть номер пятый — мёртвый пока что груз — в то время как ласкары тянули таль, чтобы со своей стороны сдернуть её и нацелить на корму «Беллоны», теперь как раз напротив них. Пушка номер семь отскочила — медленная, словно неохотная вспышка — густой дым, слишком много дыма. «Если весь порох такой, — размышлял Джек, согнувшись над пятым номером, с гандшпугом в руке, готовый приподнять ствол пушки, — то лучше прямо сейчас пойти на абордаж, не тратить времени на стрельбу. Хотя, — добавил он, — скорее всего, этот лицемерный негодяй просто не перезаряжал её с неделю или даже больше». — Он выждал, чтобы дать дыму рассеяться, чтобы корабль приподнялся на волне — выше, выше — и, в тот самый момент, когда он дёрнул спусковой шнур, он увидел, что «Беллона» исчезла в белом облаке своего бортового залпа. Пушка отпрыгнула в сторону из-под его склонённого тела. Из-за дыма он не мог видеть, куда пришёлся его выстрел, но громкий, резкий треск ясно дал понять, что наводка была хорошей. Бортовой залп приватира пропел над головой — дыры в фор-марселе, болтающийся булинь. Носовая пушка над головой выстрелила, и он бросился в форкастель, перепрыгнув через откатную таль, покуда пятую прочищали и перезаряжали. Он навел третий номер, первый, выстрелил из них и бросился назад, чтобы помочь снова выкатить пятую.

Стрельба велась теперь всеми расчётами: тринадцать пушек левого борта «Лорда Нельсона» стреляли с частотой одна-две в каждые полминуты или около того; семнадцать пушек «Беллоны», дав первые три согласных бортовых залпа в пять минут — замечательно даже для военного корабля — теперь стреляла менее регулярно, но беспрестанно. Её подветренная сторона задёрнулась покрывалом порохового дыма, которое медленно плыло в промежутке между двумя судами и постепенно сливалось с дымом, что выбрасывали против ветра пушки ост-индийца, и сквозь него тут и там мелькали оранжевые сполохи. Поэтому Джек только пару раз смог увидеть точно, куда попали выстрелы его расчёта: в первый раз, когда порыв ветра раздёрнул завесу и как раз в этот момент седьмая послала ядро по миделю противника, точно над грот-русленем, и во второй, когда его собственная пушка попала в нос и пробила корпус. Паруса «Беллоны» уже утратили прежнюю красоту, но тем не менее она сократила дистанцию и была теперь на траверзе «Лорда Нельсона», молотя его ядрами. Вопрос — выйдет ли она вперёд и пересечёт ли их курс?

На размышления времени почти не было: Джек перебегал от пушки к пушке, помогая перезаряжать, прочищать и откатывать, но ему стало ясно, что у «Беллоны» есть только восьмифунтовки, не больше, и что она может и намеревается скорее разорвать им паруса, попортить такелаж и рангоут, чем повредить ценный корпус или груз. Также было совершенно ясно, что «Беллоне» пришлись не по вкусу поражавшие её восемнадцатифунтовые ядра; три или четыре попадания по ватерлинии могли наделать дел, а одно удачное попадание могло сбить стеньгу. Если они поскорее не нанесут ей серьёзного ущерба — она пойдёт на сближение, оставит свою изящную тактику и пойдёт на сближение. Это опасная тварь, с её превосходной стрельбой и непрекращающимися попытками пересечь курс «Лорда Нельсона»; и ещё более опасной она станет на близком расстоянии. «Ладно, как до этого дойдёт, так и подумаем», — пробормотал он, хватаясь за лопарь тали.

Что-то оглушительно зазвенело у него в голове и вокруг него. Он упал. Наугад рванувшись в сторону от отката номера пятого, он попытался разобраться, серьёзно ранен или нет — невозможно сказать сразу. Нет, не серьёзно. Седьмая пушка взорвалась, убив троих из своей обслуги и разнеся голову командиру расчёта — его челюсть глубоко пробороздила предплечье Джека — и разметав повсюду вокруг осколки металла, которые поранили людей вплоть до грот-мачты; один такой осколок ударил его в голову, сбив с ног. Лицо, в которое он сейчас тупо уставился, принадлежало Пуллингсу, и оно повторяло:

— Вы должны сойти вниз, сэр. Вниз. Позвольте мне помочь вам спуститься вниз.

Он наконец пришёл в себя и закричал:

— Закрепите эту пушку! — голос звучал как будто со стороны. Благодарение Богу — то, что осталось от ствола и лафета, не сорвалось с рым-болтов; они быстро закрепили её, перебросили тела через борт и подтащили оставшиеся припасы к пятой.

Ещё три выстрела — три оглушающих раската прямо в ухо, грохочущая пушка, убитые, его собственная рана — всё слилось с неумолчным гамом и бешеным неистовством сражения.

Дым стал гуще, вспышки с борта «Беллоны» — ближе, куда ближе. Она быстро приближалась. Они всё быстрее обслуживали пушки: с остатком расчёта седьмой и ещё двумя людьми, которых послали от слетевшей с лафета шестифунтовки на квартердеке, они заряжали и стреляли, не останавливаясь ни на секунду. Металл разогрелся — разогрелся так, что орудия при откате подпрыгивали и брюк угрожающе звенел; затем пушки «Беллоны» дали залп картечью, и тут же с её борта открылся неистовый мушкетный огонь. Дым отнесло ветром, и вот она открылась их взглядам — прямо перед ними, на ней обстенивали грот-марсель, чтобы сбросить ход и встать борт к борту с индийцем. Сверху, с её марсов стреляли из ружей, чтобы очистить палубу «Лорда Нельсона», матросы на ноках реев приготовились захватить и притянуть реи двух судов друг к другу; на носу и на шкафуте уже стояли с крючьями наготове, форкастель и фок-ванты чернели от собравшихся там людей.

— Всем отражать абордажников, — прозвучало с квартердека, послышался скрежещущий звук соприкоснувшихся бортов, французы закричали и врубились абордажными саблями в защитную сеть — топоры, блеск клинков. Джек разрядил пистолет в чье-то решительное лицо, появившееся в проломе седьмого порта, подхватил тяжёлый гандшпуг и с удивительным ощущением своей силы и неуязвимости — полная уверенность — метнулся к разрыву в сети, где нападавшие пытались пробиться на нос «Лорда Нельсона»; основная часть нападающих сгрудилась именно на носу и на фок-вантах. Он встал там, одной ногой на разбитом планшире, и, ухватив гандшпуг посередине, отбивался, толкая и лупя наотмашь. Вокруг него визжащие ласкары дрались пиками и топорами, стреляли из пистолетов. Матросы индийца со шкафута и квартердека очистили переходный мостик, куда проникла было дюжина людей с приватира, и продолжили драться на форкастеле пиками.

Палуба британского корабля была выше, чем у «Беллоны»; кроме того, у неё был выраженный завал бортов: они сходились внутрь, так что между кораблями оставалось некоторое пространство. Но французы, отбиваясь, упорно лезли толпой и отчаянно стремились пробраться на борт. Их отбрасывали назад, они снова накатывались вперёд — новые бойцы десятками — пока волна не разделила корабли, и целая группа, застрявшая на фока-руслене, упала между ними, поражённая в самую гущу выстрелом из мушкетона мистера Джонстона. Серанг бросился на нок рея и перерезал тросы, абордажные крючья бессильно скользнули по планширю и соскочили, а пушки с квартердека, дав ещё три залпа картечью, ранили французского капитана, разбили штурвал «Беллоны» и срезали фал её бизани. Её залп прошёл мимо, и если бы только на «Лорде Нельсоне» было достаточно рук, чтобы одновременно отбиваться от абордажников и заряжать пушки — они бы вымели палубу «Беллоны» продольным огнём с десяти ярдов, но как раз этого они сейчас не могли — нос судна повело в сторону, и корабли тихо относило друг от друга.

Джек отнёс в кокпит какого-то мальчишку, руки которого были располосованы до кости — он вскинул их, прикрывая лицо — и Стивен сказал:

— Прижми вот здесь палец и держи, пока я смогу им заняться. Как мы держимся?

— Мы их отбросили. Теперь они собирают своих в шлюпки. Их там две-три сотни. Сейчас снова начнётся. Поторопись, Стивен, я не могу ждать. Мы должны всё связать и сплеснить. Сколько у тебя тут?

— Тридцать или сорок, — сказал Стивен, закрепляя жгут. — Мальчик, с тобой всё будет в порядке: лежи тихо. Джек, дай я осмотрю твою руку и голову.

— В другой раз. Сейчас бы пару удачных выстрелов и мы их обезвредим.

Удачный выстрел. Как он молился за него — каждый раз, наводя пушку, он молился за удачный выстрел. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Но ветер уже почти совсем улёгся, и густой, тяжёлый дым окружал борта «Беллоны» — он ничего не видел, и у него осталось только две пушки. У номера первого при первом же выстреле порвался брюк, ранив двух ласкаров и мичмана, и пушка лежала теперь на боку, предусмотрительно закреплённая придвинутой к ней бочкой. Расчёты заметно поредели — вся команда поредела — и огонь с борта «Лорда Нельсона» ослабел до одного выстрела в минуту, тогда как «Беллона» продолжала непрерывно греметь в пятидесяти ярдах с наветра.

Когда у него появилось время бросить взгляд в сторону кормы, перед его глазами предстала лишь жидкая цепочка людей на палубе, никаких сплочённых групп при каждой пушке. Одни были ранены, другие сбежали вниз — люки не были закрыты; а те, кто остался, были бледны, оглушены и измотаны, силы на исходе: они дрались безо всякого рвения. Хилл на какой-то долгий момент пропал из виду, затем снова появился, наводя третий номер. Джек забил пыж и протянул руку назад за ядром. Ничего. Чёртов мальчишка сбежал.

— Ядро! Ядро! — закричал Джек, и из грота-люка, переваливаясь с боку на бок, появился мальчик с двумя тяжёлыми ядрами в каждой руке, новый мальчик, нелепо одетый в выходной костюмчик: новенькие бриджи, синий сюртук, косичка с лентой. Толстый мальчик.

— Подноси их с носа, ты, сын сифилисной шлюхи, — рявкнул Джек в безмолвное побледневшее лицо мальчишки, выхватывая у него ядро, которое тут же забил в ствол. — С носа, от номера первого! Там их ещё дюжина. Давай бегом, бегом!

Он с силой затолкнул второй пыж в обжигающий ствол.

— Выкатывай, выкатывай!

Они с трудом, напрягаясь, борясь с креном судна на волне, сдвинули огромную тяжесть; маленького посиневшего ласкара, тоже навалившегося на пушку, теперь рвало. Раздался согласный рёв бортового залпа «Беллоны» — картечь и книппели, судя по визжащим звукам над головой — в то время, как они налегали на тали. Он выстрелил, увидел, как Хилл выдернул мальчишку из-под отката, и немедленно бросился вперёд, сквозь дым, к третьей. Проклятый мальчишка подвернулся под ноги. Джек поднял его и сказал мягко:

— Стой в стороне от пушек. Ты хороший мальчик — смелый. Подноси одно за раз, — указав на форкастель, — только поживее. Потом заряд. Ну же. Нам нужен заряд.

Заряда он так и не получил. Джек выстрелил из номера пятого, мельком глянул наверх, на громады марселей, увидел, как реи «Беллоны» скользнули в ванты «Лорда Нельсона» и услышал бешеный крик и рёв идущих на абордаж, но за спиной — за спиной! Шлюпки приватира проскользнули сзади, невидимые в дыму, и на незащищённом правом борту оказалась сотня французов.

Они заполонили шкафут «Лорда Нельсона», отрезав квартердек от форкастеля, и натиску людей, хлынувших со стороны носа сквозь разорванную книппелями сеть, вряд ли уже можно было противостоять. Лица, тела, руки — так близко, что он даже не мог размахнуться прибойником; кто-то маленький, но отчаянный обхватил его поперёк туловища. Упасть, придавить его — скользящий удар ногой. На ноги, снова лицом к ним, отбиваясь короткими ударами; вспышка боли. Толпа, натиск, на него наваливаются кучей. Назад, назад, шаг за шагом, запинаясь о лежащие тела, назад, назад. И затем — падение в пустоту и звук удара — слабый-слабый, будто из другого времени.

…Качающийся фонарь. Он смотрел на него: может быть, часами. Постепенно мир снова начал заполнять надлежащее ему место, память возвращалась слой за слоем, приближаясь к настоящему. Почти. Он не мог припомнить, что случилось после того, как взорвалась пушка бедного Хейнса. Да, Хейнса, конечно: так его звали. Баковый, вахта левого борта на «Резольюшене», произведён в младшие унтер-офицеры, когда они проходили мыс Доброй Надежды. Дальше всё тонуло во мраке: так случается, когда ты ранен. Он ранен? Он определённо был в кубрике, а вот это Стивен, пробирается среди тесно лежащих стонущих тел.

— Стивен, — позвал он немного погодя.

— Ну, как, дорогой мой? — сказал Стивен. — Как ты себя чувствуешь? Голова соображает?

— Неплохо, спасибо. Вроде бы цел.

— Я тоже так думаю. Конечности и грудная клетка не пострадали. Кома — это единственное, чего я боялся все эти дни. Ты упал в носовой люк. Тебе надо, пожалуй, попить альморавийской настойки. Эти собаки только половину её обнаружили.

— Нас захватили?

— Так точно, захватили. Наши потери — тридцать шесть убитыми и ранеными; и они взяли корабль. Обчистили нас безжалостно, просто до нитки обобрали, и первые несколько дней держали взаперти под палубой. Вот твоя настойка. Однако я извлёк картечную пулю из плеча капитана Дюмануара и позаботился об их раненых, и теперь нам милостиво позволили подниматься на палубу — подышать воздухом. Второй капитан, Азема — довольно любезный человек, бывший офицер королевского флота, и он запретил чрезмерные бесчинства, если не считать грабежа.

— Приватир есть приватир, — сказал Джек, пытаясь пожать плечами. — Но что с теми девушками? Мисс Лэмб, то есть?

— Они переодеты в мужское платье — в мальчиков. Только я не уверен, что их уловки кого-то ввели в заблуждение.

— Большая призовая команда? — спросил Джек, чьи мысли уже крутились вокруг возможности отбить корабль.

— Огромная, — сказал Стивен. — Сорок один. Офицеры Компании дали честное слово; некоторые ласкары подрядились на службу к французам за двойное жалованье, а все остальные — внизу, у них эта испанская инфлюэнца. Нас ведут в Ла-Корунью.

— Они же не думают всерьёз, что могут туда пройти, — сказал Джек. — Вход в Ла-Манш и всё море к западу от него кишат нашими крейсерами.

Говорил он уверенно; он знал, что в его словах есть немалая доля правды; но, хромая по квартердеку во вторник, когда Стивен позволил ему подняться на палубу, обозревал океан с чувством, близким к отчаянию. Огромный, пустой простор — только аккуратная «Беллона» неподалёку на ветре; ни паруса, ни самого маленького люггера на всём пространстве до любого горизонта; и после нескольких часов непрерывного наблюдения не было видно ни малейшей причины, по которой он мог бы появиться. Пусто; а где-то за горизонтом с подветренной стороны — испанский порт. Он вспомнил, как они когда-то возвращались из Вест-Индии на «Алерте» — шли по самому оживлённому морскому пути во всей Атлантике и не встретили ни одной живой души, пока не оказались в прибрежных водах в виду Лизарда[51].

Пополудни на палубу поднялся Пуллингс, бледный Пуллингс — у каждого борта по мисс Лэмб, которые поддерживали его. Джек его уже видел раньше (рана от картечи на бедре, от шпаги — в плече и два сломанных ребра), как и майора Хилла (внизу с инфлюэнцей) и всех прочих, кто был на попечении Стивена — но девушек он увидел в первый раз со дня сражения.

— Мои дорогие мисс Лэмб, — вскричал он, беря одну из них за свободную руку. — Надеюсь, с вами всё хорошо? Всё в порядке? — спрашивал он настойчиво, имея в виду «Над вами не слишком надругались?»

— Спасибо, сэр, — сказала мисс Лэмб, глядя на него задумчиво и как-то странно, будто совсем другая девушка. — У нас с сестрой всё превосходно.

— Мисс Лэмб, ваш самый преданный слуга, — сказал капитан Азема, приближаясь от правого борта и кланяясь. Это был крупный, темнолицый, широкий в плечах, плотный человек, уверенный — настоящий моряк, такие Джеку были по сердцу.

— Барышни под моей особой защитой, сэр, — сказал он. — Я убедил их носить просторные накидки, чтобы скрыть божественные формы, — он поцеловал кончики пальцев. — О неуважительном отношении к ним здесь не может быть и речи. Некоторые из моих людей в самом деле неотёсанные, грубые негодяи, даже буйные, как говорится; но даже помимо моей протекции все здесь как один испытывают глубокое уважение к таким героиням.

— А?.. — переспросил Джек.

— Ну да, сэр, — сказал Пуллингс, нежно привлекая к себе девушек. — Настоящие героини с железными нервами, носились как сумасшедшие — подтаскивали ядра, порох, фитили, когда у меня кремень вылетел, пыжи! Жанны д’Арк.

— Подносили порох? — воскликнул Джек. — Доктор Мэтьюрин говорил про штаны, или что-то в этом роде, но я…

— Вы бессовестный двуличный тип! — вскричала мисс Сьюзан. — Вы её видели! Вы наорали на Люси самыми ужасными словами, ничего ужаснее я в жизни своей не слышала! Вы грязно обругали мою сестру, сэр, не отпирайтесь! Фи, капитан Обри!

— Капитан Обри? — переспросил Азема, мысленно прибавляя к своей доле призовых денег награду за английского офицера — недурная сумма.

«Ну вот, проболталась — и меня увалило под ветер, — подумал Джек. — Подносили порох — какая изумительная отвага».

— Дорогие мои мисс Лэмб! — сказал он самым смиренным тоном. — Умоляю вас, простите меня. Последние полчаса сражения — чертовски горячее было дело — я их совершенно не помню. Я упал и ударился головой и совершенно ничего не помню. Но подносить порох — это изумительно отважный поступок: я горжусь вами, дорогие мои. Пожалуйста, извините меня. Кругом дым… штаны… а что именно я сказал — чтобы немедленно взять эти слова назад?

— Вы сказали… — начала мисс Сьюзан и замолчала. — Ну, я забыла; но это было чудовищно.

Пушечный выстрел заставил всю группу разом подскочить — нелепым нервным прыжком; все они говорили очень громко, потому что всё ещё были полуоглушены грохотом боя, но одиночный выстрел из пушки легко проник во внутреннее ухо, и они вместе крутанулись, словно марионетки, в сторону «Беллоны».

Всё это время она шла под марселями с двумя рифами, чтобы «Лорд Нельсон» не отставал, но теперь люди уже расходились по реям, чтобы отдать рифы, и капитан Дюмануар громко и ясно окликнул их, велев второму капитану поставить все возможные паруса и идти прямо в Ла-Корунью. Он добавил и ещё много другого, чего ни Джек ни Пуллингс не смогли понять, но в целом картина была ясна: их дозорный заметил парус с наветренной стороны; Дюмануар не хотел подвергать столь ценный приз ни малейшему риску и намеревался теперь повернуть на ветер и произвести рекогносцировку, а в зависимости от её результатов — либо приветствовать союзника или нейтрала, либо вступить в бой с врагом, либо, положившись на превосходные мореходные качества «Беллоны», увести незнакомца в сторону.

«Лорд Нельсон», тащивший за собой шлейф тёмно-коричневых водорослей, с постоянной течью (его помпы не останавливались с самого боя) и по-прежнему испытывающий нехватку парусов, рангоута и такелажа, мог развить скорость лишь в четыре узла, даже поставив брамсели, в то время как «Беллона», теперь тройная белая пирамида, пошла своим любимым курсом — в крутой бейдевинд, и спустя десять минут корабли были уже на расстоянии в две мили друг от друга. Джек попросил позволения подняться на марс; капитан Азема не только сказал, что умоляет его передвигаться по кораблю совершенно свободно, но ещё и одолжил ему подзорную трубу Стивена.

— День добрый, — сказал марсовый. Во время сражения Джек здорово врезал ему гандшпугом, но он не затаил обиды. — Это там один из твой фрегат.

— O, oui[52]? — откликнулся Джек, упираясь спиной в мачту. Отдалённый корабль, пойманный в подзорную трубу, враз оказался на несколько миль ближе. Тридцать шесть пушек… нет, тридцать восемь. Красный вымпел. «Наяда»? «Минерва»? Корабль шёл полным ветром при умеренной парусности, когда заметил «Беллону»; тогда появились лисели — на них выбрали шкоты как раз в тот момент, когда Джек как следует навёл на него трубу — и одновременно он изменил курс с намерением приблизиться к приватиру; затем на нём увидели «Лорда Нельсона» и снова поменяли курс, чтобы разобраться, кто это. В это время «Беллона» сменила галс — сменила неловко; у неё ушла целая вечность на то, что она проделывала на глазах Джека за пять минут от «руль под ветром» до «фока-шкоты выбрать»; на палубе её кривлялись, и он услышал смех. Она шла этим галсом, пока не оказалась в миле от фрегата, ровно держа ход против волны — брызги так и летели через её форкастель. На носу фрегата показалось белое облачко, и, немного сдвинув трубу, Джек увидел, что у бизань-гафеля появился красный флаг. Он нахмурился: он-то по крайней мере попробовал бы триколор или, поскольку в этих водах попадались крупные американские фрегаты — звёздно-полосатый флаг; может, оно бы и не сработало, но попытаться стоило. «Беллона» же, со своей стороны, вполне могла безо всякого притворства поднять национальный флаг, чтобы показать себя французским судном и увести фрегат прочь.

Так она и сделала. Именно так она и поступила; матрос позаимствовал у него трубу и стал глядеть в неё, облизнув чесночным языком; потом сдержанно усмехнулся. Джек точно знал, о чём сейчас думает капитан фрегата: далеко под ветром — судно; вероятно — торговое, возможно, приз, но что именно за приз — нельзя сказать; на расстоянии в три четверти мили его курс пересекает французский корвет — не слишком хорошо управляемый, не очень быстрый, стреляющий по нему наугад. Несложное решение для простого разумом: и вскоре Джек увидел, как фрегат приводится к ветру. Лисели исчезли, и он повернул, чтобы преследовать «Беллону», поставив все стаксели. Он разберётся с французом и затем вернётся, чтобы взглянуть на предполагаемый приз.

«Да не видишь разве, что она нарочно обезветрила свои паруса? — вскричал Джек про себя. — Что ж ты, никогда раньше не видел этого старого фокуса?»

Корабли скользили прочь, всё дальше и дальше в море, фрегат — вздымая носом великолепную волну, разбегавшуюся за кормой, а «Беллона» — держась чуть дальше предела досягаемости его погонных орудий; и когда они оба превратились в белые пятнышки, а их корпуса исчезли за горизонтом на норд-норд-осте, Джек с трудом полез вниз. Матрос кивнул ему — сочувственно, но философски: с ним это случалось прежде, с Джеком происходило сейчас — одна из маленьких жизненных невзгод.

Когда стемнело, капитан Азема немного изменил курс, согласно полученным приказам, и ост-индский корабль пошёл по пустынному морю, прокладывая по нему медленную борозду — сотня миль за двадцать четыре часа, но фрегату его было уже не найти.

В конце этой борозды лежала Ла-Корунья; Джек не сомневался, что капитан Азема выйдет к берегу с точностью до мили: не только потому, что капитан Азема был заправским моряком, но и потому, что день за днём стояла неизменно ясная погода — прекрасная погода для наблюдений и определения местоположения.

Ла-Корунья: Испания. Но теперь, когда стало известно, что Джек — офицер, его ни за что не выпустят на берег. Если бы он не дал слово чести, капитан Азема велел бы заковать его в кандалы, и так бы он и сидел, пока его не отправили бы на «Беллоне» или каком-нибудь шасс-маре[53] во Францию: он был ценной добычей.

Следующий день прошёл без изменений: всё то же пустое море, купол неба с голубоватыми облаками. И следующий за ним день тоже едва ли отличался от предыдущего, разве что Джек подумал было, что заболевает инфлюэнцей, а в обеих мисс Лэмб обнаружилось некоторое кокетство — за ними ухаживали французский лейтенант и шестнадцатилетний волонтёр со сверкающими глазами.

Но в пятницу море просто кишело судами — весь океан был испещрён неряшливыми парусами ловцов трески, возвращавшихся домой от Ньюфаундленда; унюхать их по ветру можно было за милю. И среди рыболовецких судов — мулета с латинским вооружением, с кучей странных, вкривь и вкось поставленных парусов, чудноватое судно с архаичного вида носом, к тому же неприятное напоминание о том, что берег близко: эти бобовые стручки не годились для пересечения океана. Но, хотя и мулета не была лишена интереса для моряка, обычный куттер далеко с подветренной стороны полностью отвлёк на себя их внимание.

— Вы видите куттер, сэр? — спросил Пуллингс.

Джек кивнул. Парусное вооружение куттера было больше в ходу у англичан, чем у французов; использовались они и военным флотом, и приватирами, и контрабандистами, и теми, кто ловил контрабандистов: они были быстрые, манёвренные и мало подвержены сносу — могли идти очень круто к ветру. Торговцы использовали их редко. И именно это судёнышко торговым не было: да и какой торговец стал бы пробираться таким замысловатым курсом среди рыболовецких судов? И к королевскому флоту он тоже не принадлежал: как только на нём заметили «Лорда Нельсона», над гротом появился гаф-топсель, современный парус, не принятый на военно-морской службе. Это был приватир.

Капитан Азема тоже придерживался этого мнения. Он приказал выкатить и зарядить пушки по обоим бортам, но без особой спешки: куттеру приходилось лавировать прямо против ветра. Более того, по мере того как судно, постоянно меняя галсы, подходило всё ближе и ближе, стало ясно, что в недавнем времени ему досталось: на гроте были взяты два рифа — предположительно из-за каких-то повреждений; видимая поверхность паруса испещрена грубо залатанными дырами, ещё больше таких заплат было на стакселе, а кливер так и вовсе был изорван; корпус имел какой-то пожёванный вид, а один из семи небольших портов правого борта носил следы поспешного ремонта. Вряд ли его стоило серьёзно опасаться, но Азема в любом случае не собирался рисковать: он приказал натянуть новую абордажную сеть, приготовить заряды в большом количестве и поднять на палубу ядра; а его теперешний боцман с помощью всех ласкаров, которые были способны к работе, закрепил реи.

«Лорд Нельсон» был готов к бою задолго до того, как куттер выстрелил и поднял английский флаг, но отвечать сразу не стал. Азема взглянул на Джека с Пуллингсом.

— Я не прошу вас сойти вниз, — сказал он. — Но если вы попытаетесь их окликнуть или подать какой-нибудь сигнал, я буду вынужден застрелить вас.

Он улыбнулся, но за поясом у него было два пистолета, и он явно не шутил. Джек сказал:

— Конечно, — и поклонился. Пуллингс неуверенно улыбнулся.

Куттер теперь был прямо по курсу, его грот заполоскал; Азема кивнул рулевому. «Лорд Нельсон» немного повернул, и Азема сказал:

— Огонь.

Бортовой залп — только восемнадцатифунтовки — был дан, когда борт качнуло вниз; кучно пошедшие ядра чиркнули по воде совсем рядом с носом и бортом куттера с левой стороны и рикошетом пронеслись над палубой, добавив новые дыры к уже имеющимся в его парусах и сбив треть бушприта. Куттер, ошеломлённый приветствием, попытался поймать ветер и повернуть; но из-за недостатка места и с болтающимся кливером не смог пересечь линию ветра. Он увалился под ветер, разрядив при этом в «Лорда Нельсона» свои семь шестифунтовок, и повернул через фордевинд на другой галс.

На куттере понимали, что замахнулись на крепкий орешек, взять его было действительно сложным делом: половина бортового залпа вроде этого легко отправила бы его на дно; но, набрав ход, куттер обошёл «Лорда Нельсона» с кормы и выстрелил снова; словно танцуя, повернул через фордевинд и скользнул обратно, чтобы оказаться у его носа по правому борту. С двух сотен ярдов его шестифунтовки не могли повредить толстым бортам «Лорда Нельсона», однако они всё же посекли его такелаж, и было ясно, что куттер собирается продолжать в том же духе.

Но Азема не стал дожидаться этого. Пока куттер прошёл взад и вперёд, повернув для того, чтобы дать залп, Азема встал бортом к ветру, развернув судно на 90 градусов. Он пробежал вдоль орудий, поговорив с командиром каждого, и послал расчётливый бортовой залп в то самое место, которое куттер занимал двумя секундами ранее: словно благодаря волшебству, интуиции, умению читать мысли шкипер куттера положил руль под ветер в ту самую секунду, когда прозвучал приказ «Огонь!», вмиг развернулся и пошёл прямо на «Лорда Нельсона». Он повторил это пару минут спустя, но уже не с помощью волшебства, а скорее благодаря расчёту времени, которое потребуется канонирам, чтобы снова навести на него пушки. На куттере собирались идти на абордаж, и чтобы оказаться вплотную к носу «Лорда Нельсона», им оставался всего один короткий галс. Джек мог видеть людей на палубе куттера, с абордажными саблями и топорами наготове — их было двадцать пять-тридцать, и шкипера у румпеля — в другой руке он держал шпагу: через миг должны раздаться боевые крики…

— Огонь, — снова сказал Азема, и когда дым рассеялся, стало видно, что куттер потерял марсель, и тот теперь бессильно свисает через борт; капитана за румпелем уже не было, а на палубе кучей лежали люди: кто-то шевелился, кто-то нет. Куттер по инерции пронесло мимо носа «Лорда Нельсона», за пределы досягаемости следующего залпа; и теперь они быстро уходили прочь, стремясь проложить между собой и ост-индским судном расстояние в сотню ярдов прежде, чем неспешный поворот «Лорда Нельсон» позволит ему открыть огонь с правого борта.

Тем не менее куттер уцелел, хотя было трудно понять, как ему это удалось — слишком много вспененной воды взметнулось в воздух вокруг него, и Азема, которому не было особого дела до возможности взять или потопить противника, ограничился тем, что дал напоследок несколько выстрелов, прежде чем лёг на прежний курс. Спустя десять минут куттер поставил новый кливер и стаксель и начал уменьшаться, уходить всё дальше и дальше, и затерялся среди отдалённых рыболовецких судов. Джек потянулся за часами — у него было обыкновение отмечать время начала и конца схватки — конечно, никаких часов у него не было.

— Я думаю, это было безрассудно, аморально, — сказал Азема. — Представьте, он бы убил кого-нибудь их моих людей! Он заслуживает колесования. Мне следовало потопить его. Я слишком великодушен. Это не храбрость, это просто глупость.

— Я бы согласился с вами, — сказал Джек, — если бы было наоборот. Шлюп, который не сдаётся линейному кораблю, совершает глупость.

— Мы по-разному смотрим на вещи, — сказал Азема, всё ещё раздражённый из-за потерянного времени и повреждённого такелажа. — У нас разное соотношение сил. Но, по крайней мере, — к нему возвращалось хорошее настроение, — надеюсь, что ваши соотечественники дадут нам передохнуть завтра.

Передохнуть соотечественники дали, и не только завтра, но и послезавтра утром; но вскоре после того, как Азема провёл полуденные наблюдения — 45°23’ N, 10°30’W — и пообещал своим пленникам испанский хлеб и настоящий кофе на завтрак, раздался крик, извещавший о том, что с наветра показался парус.

Постепенно белое пятнышко выросло и оказалось бригом; и этот бриг определённо их преследовал. Прошло несколько часов: за обедом капитан Азема был задумчив и погружён в свои мысли — едва притронулся к пище и несколько раз поднимался на палубу. «Лорд Нельсон» шёл под брамселями, под верхними и нижними лиселями, что приближало его к Ла-Корунье со скоростью в пять или даже шесть узлов — по мере того, как свежел ветер. Вскоре после четырёх поставили также бом-брамсели — с опаской, не зная, как повреждённые мачты выдержат нагрузку; и какое-то время казалось, что бриг начал отставать.

— Сэр, — тихо сказал Пуллингс, спустившись с головокружительной высоты после тщательного изучения брига. — Я почти уверен, что это «Сигалл». Мой дядя служил на нём штурманом в девяносто девятом, и я не раз бывал на борту.

— «Сигалл»? — переспросил Джек, прищурившись. — Он вроде сменил пушки на карронады?

— Верно, сэр. Шестнадцать двадцатичетырехфунтовых — еле помещаются в портах — и две длинные шестифунтовки. Он может здорово вдарить, если только подойдет поближе, да только он ужасно медленный.

— Медленнее чем это?

— Ещё как, сэр. Но смотрите, он ставит трюмсели. Это может изменить всё дело.

Изменение было маленьким, совсем маленьким — как если бы к парусам добавили одну-две скатерти. Тем не менее, этого оказалось достаточно, чтобы после пяти часов неустанной погони «Сигалл» подошёл на расстояние выстрела кормовых восемнадцатифунтовок на правом борту «Лорда Нельсона», а также его длинноствольной восьмифунтовки, которую капитан Азема приказал переместить, чтобы иметь возможность стрелять сквозь галерею капитанской каюты.

На протяжении десяти морских миль бриг — а они теперь были уверены в том, что это «Сигалл» — мог отвечать только носовыми шестифунтовками, что не давало ничего, кроме дыма и воодушевления для его команды; но мало-помалу «Лорд Нельсон» углублялся в тёмную полосу моря, где ветер, отражённый Центральной Кордильерой, в сочетании с отливным течением сформировал своеобразный рубеж — малоподвижную, покрытую зыбью область моря, облюбованную чайками и другими прибрежными птицами.

В течение пяти минут «Лорд Нельсон» существенно сбавил ход; такелаж пел всё слабее и слабее, и «Сигалл» вскоре оказался у них по правой раковине. Не успев ещё в свою очередь пересечь тёмную полосу воды, бриг дал первый полный бортовой залп из своих предназначенных для ближнего боя карронад: недолёт, и следующий тоже; но одно двадцатичетырехфунтовое ядро, срикошетив, пробилось через гамаки и на излёте стукнулось о грот-мачту. Капитан Азема задумчиво перевёл взгляд с тяжёлого ядра на бриг: тот ещё мог пройти с четверть мили, прежде чем потеряет хороший ветер. А приблизившись ещё хотя бы на пятьдесят ярдов, эти двадцатичетырехфунтовки громыхнут прямо ему в уши, пробивая драгоценные борта ост-индского судна и подвергая риску и так уже повреждённые мачты. Им владело скорее раздражение, чем опасения за исход столкновения: и скорость и точность стрельбы «Сигалла» оставляли желать много лучшего, в то время как у него на судне находилось восемь опытных наводчиков; способность брига к маневрированию тоже вряд ли была много лучше, чем у него, и ему нужно было всего лишь сбить им одно-два рангоутных дерева, чтобы оставить бриг позади и достичь побережья. Тем не менее, ему следовало как следует собраться.

— Этот ваш бриг весьма некстати, — сказал он Джеку. — Похоже, у нас могут с ним возникнуть серьёзные сложности. Я должен попросить вас спуститься в трюм. Messiers les prisonniers[54] в трюм, пожалуйста — прошу всех пленников пройти вниз.

Возражать его властному тону не приходилось. Они неохотно спустились, бросая взгляды на вечернее море — люк за люком вплоть до последнего; решётчатая крышка с глухим звуком захлопнулась над их головой; загремела цепь. Именно отсюда, из битком набитой утробы ост-индийца, запертые среди запахов чая, корицы и трюмной воды, Джек, Пуллингс, европейские служащие Компании и все прочие пассажиры следили за сражением. Следили, разумеется, только с помощью слуха, поскольку находились ниже ватерлинии, и видно было только раскачивающийся фонарь и смутные очертания тюков; но то, что они слышали — слышали хорошо. Корпус «Лорда Нельсона» резонировал от грохота его восемнадцатифунтовок как музыкальный ящик, понижая звук на октаву; а море доносило также звук бортовых залпов «Сигалла» — странный глухой звук, как будто удары обёрнутого ватой молота где-то в отдалении — звук, лишённый обертонов и настолько чёткий, что можно было даже различить каждую из восьми карронад, чьи выстрелы на открытом воздухе сливались бы в один.

Они слушали, пытаясь вычислить направление стрельбы, прикидывали вес залпов — четыреста тридцать два фунта у «Лорда Нельсона», триста девяносто два у брига — и возможность пустить их в дело.

— Азема использует только тяжёлые пушки, — заметил Джек. — Ведёт прицельный огонь по мачтам, даже не сомневаюсь.

Иногда выстрелы «Сигалла» попадали в цель, и они радостно вскрикивали, строя догадки о том, куда пришёлся удар; один раз прилив воды в льяле и возобновление работы помп дали понять, что ядро пробило корпус «Лорда Нельсона» по ватерлинии, вероятно, в форпике, в другой раз гулкий металлический звон оповестил, что ядро ударило в пушку — возможно, сбило её. Часам к трём утра свечи догорели, и теперь они лежали в темноте, слушая, слушая, иногда с тоской думая о плащах, пледах, подушках, еде; иногда задрёмывали. Стрельба так и продолжалась; «Сигалл» отказался от бортовых залпов и последовательно разряжал орудие за орудием; «Лорд Нельсон» с самого начала сражения не менял характера стрельбы: ровный, неизменный ритм, час за часом.

Потом мисс Лэмб вдруг проснулась с криком «Крыса! Это была чудовищная, огромная мокрая крыса! О, как мне не хватает моих штанов!»

Внимание, вначале очень напряжённое, слабело по мере того как тянулась долгая ночь. Раз или два Джек заговаривал с майором Хиллом и с Пуллингсом и не получил ответа. Он обнаружил, что его подсчёт залпов как-то смешался с количеством больных и раненых под опекой Стивена, с разговорами с Софией, с мыслями о еде, кофе, об игре трио ре-минор — резковатом Дианином глиссандо и низкой длительной ноте виолончели, когда они играли его втроём.

В трюм хлынул свет, загремела цепь, заскрипела решётка, и он осознал, что почти заснул.

Почти, потому так знал, что стрельба прекратилась уже где-то с час назад или больше, но достаточно, чтобы ощутить неловкость и стыд.

Наверху шёл дождь, мелкая морось с высокого неба; очень слабый ветер, и тот — бриз с суши; капитан Азема и его люди выглядели смертельно бледными, уставшими, но безмятежными — слишком изнурённые для открытого выражения радости, просто безмятежные. «Лорд Нельсон» скользил в крутой бейдевинд под фор— и грот-марселями в сторону от неподвижного «Сигалла» у него по правой раковине. Даже на таком расстоянии Джек мог видеть, как сильно тому досталось. Фока-рей сбит, грот-стеньга, похоже, качается, обломки громоздятся на палубе и свисают с бортов; четыре порта разбиты, и очень низкая осадка: помпы задействованы в полную силу. Он отошёл от берега, чтобы починить рангоут и такелаж и заделать течи, и вероятность того, что он снова вступит в бой — будет способен снова вступить в бой — была.

Капитан Азема склонился над пушкой, наводя её крайне тщательно — он переждал волну и выстрелил, послав ядро точно по миделю, в группу занятых ремонтом. Он проследил за полётом ядра, затем сказал:

— Продолжай, Партр.

И отступил к нактоузу, на котором дымилась кружка с кофе.

Это было совершенно приемлемо, Джек мог бы поступить точно так же, но всё же это было проделано так хладнокровно, что Джек отказался от варева в кружке и отвернулся, чтобы оценить ущерб, нанесённый «Лорду Нельсону», и посмотреть на берег, который теперь загораживал весь восточный горизонт. Ущерб был значительным, но не катастрофическим; Азема вышел к берегу не совсем там, где рассчитывал: прямо по курсу мыс Приор, но к полудню они будут на рейде Ла-Коруньи. Джек не обратил внимания на второй выстрел, пытаясь разобраться, почему они его так задевают: у него не было каких-то особых друзей на борту «Сигалла». Разобраться он так и не смог, только понял, что чувствует к Азема самую откровенную враждебность, и восторг, что вспыхнул в нём при виде первого корабля, огибающего испанский мыс, держащего курс на север, и воспрянувшая надежда, когда, казалось, всё окончательно пропало, были какими-то совсем особенными. Направляющийся в родной порт линейный корабль, корабль его величества «Колосс», и за ним восьмидесятипушечный «Тоннант».

— Два линейных корабля, — донеслось с топа мачты. Но за ними показались ещё два — мощная эскадра, под всеми парусами и с наветра. Уйти ни малейшего шанса. Молчание, усталое оцепенение; и в этой тишине Джек шагнул к наведённой восемнадцатифунтовке, положил руку на замок и сказал холодно:

— Вы не должны больше стрелять, сэр. Вам следует сдаться бригу.

ГЛАВА 6

Без пяти восемь Джек Обри быстро шагал под нудным дождем по плитам внутреннего двора Адмиралтейства, преследуемый голосом наёмного извозчика:

— Четырехпенсовик! И называешь себя жельментом? Чёртов ты позор флота на половинном жалованье, вот ты кто такой.

Он пожал плечами и, уклонившись от потока из водосточной трубы, нырнул в подъезд, прошёл через главную приёмную в маленький кабинет, известный под названием «Боцманский стул»[55] — у него ведь встреча с Первым Лордом, ни больше ни меньше. Огонь в камине уже догорал, испуская клубы жёлтого дыма, очень похожие на жёлтый туман на улице, и приятно потрескивал, рассыпая сквозь желтизну красные искры; Джек остановился возле камина, спиной к огню, глядя на дождь за окном и обтирая парадный мундир носовым платком. Несколько смутных фигур проскользнули под арку, ведущую на Уайтхолл — гражданские под зонтиками, офицеры, открытые всем стихиям; ему показалось, что он узнал двух или трёх — вот это точно был Брэнд с «Имплакабла» — но грязь, забившаяся глубоко под пряжки башмаков, отвлекла его от разглядывания.

Он довольно сильно нервничал — собственно, любой моряк нервничал бы в ожидании встречи с Первым Лордом — однако мысли его были заняты не столько предстоящей беседой, сколько стремлением наилучшим образом отчистить мундир единственным платком, а также общими размышлениями о подступающей бедности — давняя знакомая, впрочем, почти закадычный друг — куда более естественное состояние морского офицера, чем богатство; конечно, быть богатым так чудесно, всё же хорошо бы снова поправить дела, хотя тогда исчезнут все эти небольшие радости: гинея, случайно обнаруженная в кармане старого жилета, затаённое дыхание над карточным столом. Наёмный экипаж, однако, был совершенно необходим: грязь по лодыжку и чёртов зюйд-вест: парадная форма не растёт на деревьях, не говоря уже о шёлковых чулках.

— Капитан Обри, сэр, — сказал клерк. — Его светлость сейчас примет вас.

— Капитан Обри, рад вас видеть, — произнёс лорд Мелвилл. — Как поживает ваш отец?

— Спасибо, сэр, очень хорошо; весьма доволен результатами выборов, как и мы все. Но прошу прощения, милорд, я должен был начать не с этого. Прошу вас, примите мои горячие поздравления по поводу вашего пэрства.

— Вы очень любезны, очень любезны, — сказал лорд Мелвилл и, ответив на вежливые вопросы Джека о леди Мелвилл и Роберте, продолжил:

— Так значит, вы по дороге домой отнюдь не скучали?

— Это уж точно, милорд, — воскликнул Джек. — Но откуда вам об этом известно?

— Так об этом же напечатано в газете: письмо пассажирки семье, описание захвата индийского корабля и его освобождения. Она упомянула ваше имя — очень хорошо о вас отзывалась. Сибальд показал мне статью.

Чёртова девчонка, эта Лэмб, должно быть, послала письмо с таможенным куттером; а он тут как тут: примчался из Плимута на занятые деньги в Лондон, кишащий предупреждёнными шпиками, которые поджидают, чтобы арестовать его за долги, и мечтают о том, как загребут его во Флит или в Маршалси[56], где он будет гнить всю войну до самого её конца, когда уж точно все возможности будут потеряны. Он знал немало офицеров, чья карьера была разрушена жезлом пристава: старина Бейнс, Сероколд… а он-то тут как тут, ходит гоголем по городу, разодетый как на королевский день рождения — так и просится, чтоб его задержали. Его даже холодный пот прошиб, он пробормотал что-то вроде «очень польщён — ехал прямо из Плимута, всего на два часа заглянул к отцу — думал, что обогнал новости». Видимо, это возымело действие, поскольку лорд Мелвилл только заметил со своим шотландским выговором:

— Я уверен, что вы приложили все усилия; но жаль, что вы не прибыли несколькими неделями — нет, месяцами — раньше, покуда тут не расхватали все лакомые куски. В начале войны вакансий у нас было в избытке. Я рассмотрю навязываемый мне вопрос о вашем повышении в чине, но не могу обнадёжить вас насчёт корабля. Однако есть небольшая возможность устроить вас в службу береговой обороны или в службу вербовки: мы сейчас расширяем их и нам нужны предприимчивые люди.

Да, конечно, и ещё платёжеспособные, учитывая, что все эти места на берегу. Для любителей комфорта, отказавшихся от амбиций или просто уставших от моря, желающих приглядеть за чем-то вроде рыбацкого ополчения или заняться мерзким делом принудительной вербовки. Ясное дело: теперь или никогда, всё или ничего. Если этот человек с жёстким лицом по другую сторону стола сделает прямое предложение назначения на берег — возможности уклониться уже не будет.

— Милорд, — сказал Джек со всей настойчивостью, которую он мог вложить в свой голос, не выходя за рамки вежливости. — Я бы хотел получить лакомый кусочек — корабль пост-капитанского ранга — не менее чем любой другой; но если у меня будут хотя бы четыре деревяшки, способные держаться на плаву, я буду счастлив — куда более, чем счастлив — отправиться на них на любое задание и в любую точку мира в качестве простого коммандера или кого угодно. Я в море с четырнадцати лет, сэр, и я никогда не отказывался ни от одного назначения, которое их светлости предлагали мне. Думаю, я могу вам обещать, что вы не пожалеете о своём решении, сэр. Всё, чего я хочу — это снова выйти в море.

— Хм, хм, — сказал лорд Мелвилл задумчиво, сверля Джека своими проницательными серыми глазами. — Значит, вы не ставите никаких иных условий? Ведь ваши друзья подняли большой шум насчёт вашего продвижения после дела с «Какафуэго».

— Никоим образом, милорд, — ответил Джек и замолчал. Он хотел было попробовать объяснить, как неудачно пытался настоять на своём, когда в последний раз был в этой комнате, но передумал и просто сидел молча, с взглядом, полным почтительного внимания — это ему удалось лучше, чем в прошлый раз, хотя Сент-Винсента он уважал куда больше, чем какого-нибудь штатского.

— Хо-ро-шо, — протянул Первый Лорд после паузы. — Я ничего не могу обещать. Вы и представить себе не можете, сколько прошений нужно рассмотреть, как осторожно нужно лавировать, стараясь не задеть ничьи интересы, чтобы поддерживать равновесие… Однако одна призрачная возможность всё же может быть... Зайдите ко мне на следующей неделе. Тем временем я рассмотрю вопрос о вашем повышении, хотя список пост-капитанов прискорбно переполнен. Не знаю, получится ли что-то сделать. Приходите снова в среду. Только помните: если я даже подыщу вам что-то, оно лакомым куском не будет: это — единственное, что я могу вам обещать. Но этим обещанием я себя никоим образом не связываю.

Джек встал и поблагодарил его светлость за аудиенцию. Лорд Мелвилл заметил неофициальным тоном:

— Думаю, мы сегодня ещё увидимся у леди Кейт: если у меня будет время, я к ней загляну.

— Буду ждать с нетерпением, милорд, — отозвался Джек.

— Доброго вам дня, — сказал лорд Мелвилл, звоня в колокольчик и нетерпеливо глядя на внутреннюю дверь.

— Похоже, у вас отличное настроение, сэр, — заметил швейцар, вглядываясь в лицо Джека старческими, в красных прожилках глазами. «Отличное» — это, пожалуй, было преувеличением, скорее — сдержанное удовлетворение; но во всяком случае, он ничуть не походил на офицера, на сердце которого камнем лежит прямой отказ.

— А что, Том, так и есть, — ответил Джек. — Я этим утром прошёлся пешком от Хэмпстеда аж до Севен Дайлз. Ничто так не поднимает настроение, как утренняя прогулка.

— Что-то определённое, сэр? — спросил Том, ничуть не обманутый сказками про утренние прогулки. Этому старику всё про всех было известно; Джека он знал ещё мальчишкой, как и почти всех остальных офицеров из флотского списка чином ниже адмирала, и имел полное право на чаевые в случае, если офицеру доставалось что-то определённое в его дежурство.

— Нет — не совсем так, Том, — сказал Джек, вглядываясь через приёмную и двор в промокших людей, проходящих туда-сюда по Уайтхоллу — настоящее устье Ла-Манша, оживлённый морской путь; какие крейсера, приватиры, шасс-маре поджидают его там? Какие невидимые скалы? А приставы?

— Нет. Но вот что я скажу тебе, Том — я пришёл без плаща и без денег. Просто подзови экипаж и одолжи мне полгинеи, пожалуйста.

Том был невысокого мнения насчёт умения морских офицеров разбираться в делах и управляться с ними на суше; его не удивило то, что Джек оказался без самого необходимого, но по выражению джекова лица он понял, что кое-что вроде наклёвывается — одна только служба береговой обороны обеспечит с дюжину новых вакансий, даже если Джека и не произведут в пост-капитаны. С заговорщицким видом Том вынул из кармана монетку и подозвал экипаж.

Джек нырнул в него, натянул шляпу на нос и забился в угол, осторожно глядя через грязное стекло окна — странно согнувшаяся, подозрительная фигура, неизменно делавшая возбужденные замечания, если лошадь переходила с рыси на шаг.

— Жалкая шайка ублюдков, — размышлял он: приставы мерещились ему в каждом взрослом мужчине. — Господи, ну и жизнь у них. Каждый Божий день этим заниматься, в обнимку с гроссбухом — что за жизнь.

Мимо проплывали безрадостные лица, люди спешили на постылую работу, бесконечный серо-жёлтый поток промокших, окоченевших, нервных пешеходов, толкающих и обгоняющих друг друга — как какой-то дурной сон; мелькавшие то тут то там хорошенькие продавщицы или служанки только усугубляли это душераздирающее впечатление.

Вереница возов с сеном спускалась по Хэмпстед-роуд, лошадьми правили крестьяне с длинными хлыстами. Хлысты, блузы возниц, хвосты и гривы лошадей были украшены лентами, широкие красные лица мужчин будто бы светились сквозь туман. Откуда-то из глубин отдалённого и бестолкового школьного прошлого Джека всплыла цитата: «O fortunatos nimium, sua si bona norint, agricolas»[57].

— О, это недурно. Жаль, Стивена нету, он не слышал. Ладно, блесну перед ним при случае.

Возможностей для этого должно было быть много, поскольку сегодня вечером им предстояло ехать по этой же самой дороге на раут Куини, и если повезёт, в этой скорбной толчее попадётся пара-тройка agricolas.

— Ты мне не расскажешь про ваш разговор? — сказал Стивен, отложив свой доклад и вглядываясь в лицо Джека так же внимательно, как и пожилой швейцар.

— Всё прошло неплохо. Теперь, когда у меня было немножко времени ещё раз обдумать разговор, я полагаю, что совсем даже неплохо. Думаю, мне всё-таки дадут повышение или корабль — одно из двух. Если меня произведут в пост-капитаны, всегда есть возможность со временем получить корабль или временное командование. А если просто дадут шлюп — что ж, и это дело.

— Что значит — временное командование?

— Когда пост-капитан болен или просто хочет на какое-то время сойти на берег — часто бывает, что они становятся пэрами или заседают в парламенте — на судно на это время назначается другой пост-капитан из сидящих на половинном жалованье. Рассказать тебе всё с самого начала?

— Да, пожалуйста.

— Началось всё чудесно. Первый Лорд сказал, что он очень рад меня видеть. Ни один Первый Лорд до этого не был рад меня видеть — или, по крайней мере, они это очень хорошо скрывали... там в кофейнике ещё остался кофе, Стивен?

— Нет. Но ты можешь выпить пива — почти два часа.

— Ну, началось всё прекрасно, но потом повернулось — хуже не придумаешь: он сделал грустное лицо и сказал — жаль, что я явился так поздно, он был бы рад что-нибудь сделать для меня. У меня сердце упало, когда разговор зашёл о береговой обороне и службе вербовки, и я понял, что нужно срочно его отвернуть в сторону, пока он не сделал прямого предложения.

— Почему?

— О, отказываться никак нельзя. Если ты не примешь корабль, который тебе почему-то не подходит — скажем, он на вест-индской базе, а тебе не по нраву Жёлтый Джек[58] — то это станет твоей чёрной меткой: тебе могут больше никогда ничего не предложить. Они не любят, когда ты копаешься и выбираешь. Благо службы на первом месте, говорят они, и имеют на это полное право. И опять же, не мог же я ему прямо сказать, что терпеть не могу и береговую оборону и вербовку, да и в любом случае не смогу этим заниматься, потому что меня тут же сцапают.

— И ты перевёл разговор на другое?

— Ну да. Отказался от повышения в чине, а вместо этого сказал, что мне подойдёт что угодно, лишь бы оно могло держаться на воде. Я не так многословно излагал, но он сразу уловил мысль и, немного помямлив, заговорил о какой-то возможности на следующей неделе. И что он подумает насчёт повышения. Мне не следует думать, что он связал себя какими-то обязательствами, но я должен явиться туда снова на будущей неделе. Считаю, что в устах такого человека, как лорд Мелвилл, это что-нибудь да значит.

— Я тоже так считаю, дорогой друг, — сказал Стивен, вложив в свои слова столько убеждённости, сколько смог — а смог он её вложить немало: ему приходилось иметь дело с упомянутым джентльменом, поскольку тот распоряжался секретными фондами в течение нескольких последних лет. — Я тоже так считаю. Давай есть, пить и веселиться. В ящике бюро есть колбаса, в зелёном кувшине — пиво. Я буду угощаться поджаренным сыром.

Французские приватиры забрали у него брегет, большую часть одежды, инструментов и книг; но желудок его был точен как часы, и когда они уселись за маленький стол возле камина, как раз пробило время на ближайшей церкви. Команда быстрокрылой «Беллоны» также забрала деньги, которые он взял с собой из Испании — именно это было их первейшей заботой, и с того самого момента, как они сошли на берег в Плимуте, они существовали на средства, полученные по скромному чеку, который был с немалым трудом добыт у генерала Обри, покуда ждали их лошади, а также надеждами на получение по другому чеку, выписанному неким барселонским торговцем по имени Мендоса, мало известным на лондонской бирже.

А пока они обитали возле Хита, в маленьком идиллическом коттеджике с зелёными ставнями и жимолостью над дверью — то есть, идиллическом в летнее время. Они сами вели хозяйство, соблюдая строгую экономию; и не было большего доказательства их дружбы, чем то, как её гармония выстояла против вопиющих различий в их домашних привычках. По мнению Джека, Стивен разводил дома жуткий бардак: его бумаги, огрызки засохшего чесночного хлеба, бритвы и подштанники размещались на его столе и вокруг него в непростительном беспорядке, а по виду его серого парика, который в настоящее время служил грелкой для молочника, можно было совершенно определённо сказать, что на завтрак он потреблял джем.

Джек снял сюртук, повязал поверх жилета и бриджей фартук и понёс тарелки в посудомоечную.

— Мои тарелка и блюдце ещё сгодятся, — заявил Стивен. — Я на них подул. И прошу тебя, Джек, — закричал он вслед, — оставь в покое кастрюльку для молока. Она совершенно чистая. Что может быть здоровее и чище, чем кипячёное молоко? Мне вытереть посуду? — спросил он через открытую дверь.

— Нет-нет, — воскликнул Джек, который уже видел, как это делается. — Тут места нет, а я почти закончил. Последи за огнём в камине, ладно?

— Мы могли бы что-нибудь сыграть, — сказал Стивен. — Фортепиано твоего приятеля более-менее настроено, и я нашёл немецкую флейту. Что ты там делаешь?

— Драю камбуз. Пять минут подожди, и я с тобой.

— Больше похоже на всемирный потоп. Эта нездоровая одержимость чистотой, Джек, эта скрупулёзная озабоченность грязью, — продолжал он, качая головой перед камином, — просто какое-то брахманское суеверие. Отсюда недалеко до безумия, до какотимии[59].

— Ты меня пугаешь, — сказал Джек. — Скажи, а это заразно? — добавил он, ухмыльнувшись про себя — впрочем, доброжелательно. — Итак, сэр, — появляясь в дверях со скатанным фартуком под мышкой. — Где ваша флейта? Что мы будем играть?

Он сел к маленькому фортепиано и пробежал пальцами по клавишам, напевая:

Псам испанским донам

Мало Порт-Маона.

Начали мечтать

И Гибралтар забрать.

— Они же мечтают его забрать? Гибралтар, я имею в виду. — Он перескакивал с одного мотива на другой, пока Стивен медленно свинчивал флейту; и в какой-то момент всё это бренчание вылилось в адажио сонаты Гуммеля.

«Это он из скромности так играет? — размышлял Стивен, осторожно затягивая резьбовое соединение. — Я готов поклясться, что он понимает музыку — хорошую музыку ценит превыше всего. Но вот он сидит и наигрывает эти слащавые безделицы, Иисус, Мария и Иосиф. А с инверсией будет ещё хуже... Уже хуже. Сентиментальное потакание своим слабостям. И старается он, и желание играть у него есть, и упорство; но даже из своей скрипки он не может извлечь ничего, кроме банальностей, разве что по ошибке. С фортепиано совсем беда, здесь ноты точные. Можно подумать, это девица играет, девица весом в шестнадцать стоунов. На лице выражение не сентиментальное, а страдальческое. Боюсь, он очень сильно страдает. Он играет как София — очень похоже. Он сам это понимает? Может, он сознательно ей подражает? Не знаю: в любом случае, их стили игры очень похожи — отсутствие у них стиля. Может быть, это неуверенность, убеждение, что они не могут выйти за определённые скромные пределы. Они очень похожи друг на друга. А раз Джек, который понимает музыку, может играть так по-дурацки — чего же ждать от Софии? Возможно, я её недооцениваю. Возможно, это тот случай, когда человека переполняют настоящие поэтические чувства, но они могут найти выход только в этих «И снова ты, моя цветущая лужайка» — каналы перекрыты. Боже, он действительно растроган. Надеюсь, эти слёзы не покатятся? Он лучшее на свете существо — я его очень люблю, но в конце концов, он всего лишь англичанин, не более — сентиментальный, слезливый.»

— Джек, Джек, — позвал он. — Ты ошибся во второй вариации.

— Что-что? — воскликнул Джек запальчиво. — Зачем ты мне помешал, Стивен?

— Послушай. Здесь надо вот так, — сказал Стивен, наклоняясь над клавиатурой и играя.

— Нет, не так, — закричал Джек, — Я правильно сыграл.

Он прошёлся по комнате, заполняя её своей массивной фигурой, кажущейся ещё больше из-за переполнявших его эмоций. Он посмотрел на Стивена странно, но, сделав ещё один-два круга, улыбнулся и сказал:

— Ладно, тогда давай просто импровизировать, как мы это делали у Крита, помнишь? С какой мелодии начнём?

— Ты знаешь «День святого Патрика»?

— Как это?

Стивен сыграл.

— Ах, это? Конечно, знаю — мы зовем её «Бекон с зеленью».

— Нет, от «Бекона с зеленью» мне придётся отказаться. Давай начнём с «Призрака чулочника» и посмотрим, как пойдёт.

Музыка сплеталась и расплеталась, одна баллада с вариациями переходила в другую, фортепиано передавало её флейте и наоборот; иногда они принимались петь — матросские песни, которые так часто слышали в море.

Эй, бравые матросы, что бороздите море,

Я расскажу вам правду, как приключилось горе:

Как «Личфилд» с курса сбился ненастною порою

И на берберский берег был выброшен с зарёю.

— Смеркается, — заметил Стивен, отнимая флейту от губ.

— «И на берберский берег был выброшен с зарёю», — снова пропел Джек. — Какая унылая осень. Ну хотя бы дождь перестал, слава Богу, — сказал он, наклоняясь к окну. — Ветер сместился к востоку — чуть к северу от востока. Пойдём посуху.

— Куда пойдём?

— На раут Куини, конечно. К леди Кейт.

Стивен с сомнением посмотрел на свой рукав.

— При свете свечей твой сюртук будет прекрасно выглядеть, — сказал Джек. — А ещё лучше, если пришить среднюю пуговицу. Давай снимай, и передай мне вон ту шкатулку, пожалуйста. Я быстро всё сделаю, пока ты надеваешь шейный платок и чулки — шёлковые чулки, учти. Куини подарила мне эту шкатулку, когда я в первый раз отправился в море, — заметил он, обматывая нитку вокруг пуговицы и перекусывая её. — Так, теперь приведём твой парик в надлежащий вид — щепотка муки из хлебного мешка как дань моде — дай-ка я тебе сюртук щёткой почищу — великолепно, теперь хоть на придворный приём, честью клянусь.

— А зачем ты надеваешь этот чудовищный плащ?

— Боже, — воскликнул Джек, кладя ладонь на грудь Стивена. — Я же тебе не сказал. Одна из мисс Лэмб написала письмо семье, и его напечатали в газете — я там назван по имени, и эти блудливые скоты законники, конечно, опять начали за мной охоту. Завернусь в плащ и надвину на нос шляпу. И, возможно, нам придётся разориться на экипаж, когда мы углубимся в город.

— Тебе так надо туда идти? Стоит ли рисковать долговой тюрьмой и судом ради вечернего увеселения?

— Стоит. Лорд Мелвилл там будет, и я должен повидать Куини. Если б я её даже не любил так — мне нужно быть на виду, для пользы дела — а там будет адмирал и с полдюжины других важных людей. Идём. Я всё объясню по дороге. А ещё у них славные раут-кейки[60]…

— Я слышу писк нетопыря! Тихо! Да стой же! Вот, вот опять! Так поздно осенью — просто чудо.

— Это сулит удачу? — спросил Джек, прислушиваясь. — Знатная примета, я бы сказал. Ну что, теперь пойдём? Наберём хотя бы малый ход, может быть?

Они достигли Аппер-Брук-стрит на пике прилива: фонари, факелы, поток экипажей, ожидавших очереди, чтобы высадить пассажиров у дома номер три, и встречный поток, стремившийся к номеру восемь, где сегодня принимала своих друзей миссис Дарнер; на тротуарах собралась плотная толпа, чтобы глазеть на гостей и отпускать замечания по поводу их нарядов; навязчивые босоногие мальчишки открывали дверцы, запрыгивали на запятки, для забавы ныряли, улюлюкая, между лошадьми, сказочно досаждая тем, у кого и так было тревожно и мрачно на душе. Джек собирался выскочить из экипажа прямо на ступени крыльца, но неспешные толпы болванов, прибывающих пешком или покидающих свои экипажи на углу Гросвенор-сквер, роились подобно летним пчелам у входа и совершенно преграждали путь.

Джек сидел на краешке сиденья, высматривая просвет. Арест за долги был делом обычным, он давно это знал: несколько его приятелей попали в долговую тюрьму, откуда потом писали весьма жалобные воззвания; но с ним лично этого никогда не приключалось, и он толком не знал, как именно всё происходит и что по этому поводу гласит закон. По воскресеньям бояться нечего — это он знал наверняка, и, возможно, в день рождения короля. Он также знал, что нельзя арестовывать пэров, и что некоторые места, как например Савой и Уайтфрерс — законные убежища, и надеялся, что дом лорда Кейта можно тоже причислить к таковым: он вожделённо смотрел на открытую дверь и огни за нею.

— Выходим, господин хороший, — крикнул кучер.

— Осторожно: подножка, ваша честь, — сказал мальчишка, придерживая дверцу.

— Эй ты, шевели задницей, — закричал кучер экипажа, ехавшего сзади. — Ты тут дерево решил сажать, что ли?

Делать было нечего. Джек ступил на тротуар и пристроился рядом со Стивеном в медленно продвигающуюся вперёд вереницу, прикрывая лицо плащом.

— Это император Марокко, — сказала белокурая размалёванная шлюха.

— Нет, это поляк-великан из цирка Эстли.

— Покажи нам личико, душечка.

— Эй, хлыщ, выше голову!

Кто-то предположил, что это иностранец — французская собака или турок, другие — что это Старый Мур или переодетая Мамаша Шиптон[61]. Он отчаянно проталкивался к оcвещённым дверям и, когда кто-то хлопнул ему рукой по плечу, обернулся с яростью, которая доставила зевакам наибольшее удовольствие из всего доселе увиденного — если не считать мисс Рэнкин, что наступила себе на подол и растянулась во весь рост.

— Обри! Джек Обри! — вскричал Дандас, его старый сослуживец Хинидж Дандас. — Я тебя по спине узнал — где угодно тебя узнаю. Как поживаешь? Приболел, похоже? Доктор Мэтьюрин, как поживаете? Вы сюда? И я тоже, ха-ха-ха. Как вы ладите?

Дандас недавно был произведён в пост-капитаны и назначен на тридцатишестипушечный «Франчайз»; он любил весь мир, и его жизнерадостная речь журчала не прерываясь, пока они пробирались по тротуару и поднимались по ступеням в холл.

Собрание имело явный военно-морской дух, но леди Кейт принимала также политиков и дружила с великим множеством интересных людей. Джек оставил Стивена за разговором с джентльменом, открывшим кристаллический бор, и пробрался через обширную гостиную и не столь многолюдную галерею в небольшую комнату со сводчатым потолком, где разместился буфет: вино «Констанция», пирожки, раут-кейки, снова вино. Здесь его и нашла леди Кейт — она подвела к нему крупного человека в небесно-голубом сюртуке с серебряными пуговицами и сказала:

— Джек, дорогой, позволь представить тебе мистера Каннинга. Капитан Обри, королевский флот.

Джеку сразу понравился представленный ему человек, и по ходу обмена общими любезностями это чувство усилилось: он был широкоплеч и хотя не так высок, как Джек, но благодаря манере держать небольшую круглую голову приподнятой и немного откинутой, выставив подбородок вперёд, выглядел более крупным и властным. Он не носил парика, и его волосы — то, что от них осталось — обрамляли короткими тугими завитками блестящую лысину, хотя ему не было ещё и сорока — и он чем-то напоминал какого-то из полноватых и жизнерадостных римских императоров: весёлое, благодушное лицо, но его выражение говорило о немалой скрытой внутренней силе.

«Не хотел бы я иметь врагом такого типа», — подумал Джек, настоятельно рекомендуя «один из этих соблазнительных пирожков» и бокал «Констанции».

Мистер Каннинг был торговцем из Бристоля. Эта новость просто изумила Джека. Он раньше никогда не встречал торговцев вне сферы их деловых интересов. Несколько банкиров и толстосумов — да; но только какие-то они все были хилые и бледные на вид, существа низшего порядка; а на мистера Каннинга смотреть свысока было никак невозможно.

— Я особенно рад чести быть представленным вам, капитан Обри, — сказал тот, быстро проглотив два пирожка. — Потому что я о вас много раз слышал, мне давно известна ваша репутация, и вот только вчера я читал о вас в газете. Я написал вам письмо, чтобы выразить мои чувства по поводу вашего дела с «Какафуэго» тогда, в первом году, и чуть было не отправил — и на самом деле мне следовало так и поступить, сославшись на шапочное знакомство или общих друзей. Но увы, это было бы слишком вольно по отношению к совершенно незнакомому человеку, да и, в конце концов, что такое моя похвала? Просто восторженное бормотание дилетанта.

Польщённый Джек издал бормотание признательности.

— Вы слишком любезны… превосходная команда… испанцу не повезло с позицией.

— Хотя, может быть, и не совсем дилетанта, — продолжал Каннинг. — Я снарядил несколько приватиров в прошлую войну и сам дошёл на одном из них до Горе[62], а на другом — до Бермудских островов, так что какое-то понятие о море у меня имеется. Несравнимое с вашим, конечно же; но я могу хотя бы приблизительно представить, что такое бой.

— Вы служили на флоте, сэр? — спросил Джек.

— Я? Нет, что вы. Я еврей, — ответил Каннинг; было похоже, что вопрос изрядно его позабавил.

— О, — сказал Джек. — А?.. — Он отвернулся, делая вид, что сморкается, заметил в дверях смотрящего на него лорда Мелвилла, поклонился и громко сказал:

— Добрый вечер.

— А с начала этой войны я снарядил семь судов, и восьмое сейчас на стапеле. И это подводит меня, сэр, к теме «Беллоны» из Бордо. Она захватила два моих торговых судна, как только снова была объявлена война, и «Нереиду», мой самый сильный приватир — восемнадцать двенадцатифунтовок — как раз перед тем, как захватила вас вместе с тем индийским судном. Она отличный ходок, не правда ли, сэр?

— Восхитительный, сэр, просто восхитительный. В крутой бейдевинд при лёгком ветре она ушла от «Бланш» как нечего делать; а обезветрив паруса — притворства ради — она всё равно делала шесть узлов на четыре «Бланш», хотя крутой бейдевинд — для «Бланш» самый предпочтительный курс. И она в хороших руках: её капитан — бывший королевский офицер.

— Да. Дюмануар — Дюмануар де Плесси. У меня есть её чертежи, — сказал Каннинг, облокачиваясь на буфет и весь сияя от переполнявшей его жизни и энтузиазма. — И я строю мой восьмой точно по её обводам.

— Боже мой, неужели? — вскричал Джек. Приватиры размером с фрегат были довольно обычным делом во Франции, но по эту сторону Ла-Манша они были неведомы.

— Но только вместо обычных пушек, как у неё, я собираюсь установить двадцатичетырехфунтовые карронады и восемнадцатифунтовые погонные орудия. Как вы думаете, она их потянет?

Джек глубоко задумался.

— Нужно посмотреть чертёж, — сказал он. — Думаю, что потянет, и с запасом; но я бы хотел взглянуть на чертежи.

— Но это детали, — сказал Каннинг, махнув рукой. — Загвоздка в командовании. Понятно, что всё зависит от капитана, и вот здесь-то ваш совет был бы для меня крайне ценен. Что бы я только не отдал за услуги дерзкого, предприимчивого капитана — конечно, он должен быть отличным моряком. Признаю, что приватир — не королевское судно, но я стремлюсь к тому, чтобы у меня царили такие порядки, которых не постыдился бы и королевский офицер — твёрдая дисциплина, размеренность, аккуратность. Только никаких чёрных списков, никакого издевательства и самую малость кошки. Полагаю, вы не слишком уповаете на кошку, сэр?

— Я — нет, — ответил Джек. — Я нахожу, что для бойцов такое не годится.

— Вот именно, бойцов. Это — ещё одно, что я могу предложить: первоклассные бойцы, первоклассные моряки. Большей частью это контрабандисты из западных графств, выросшие в море и готовые на всё: у меня больше добровольцев, чем мест для них — есть возможность выбирать, и те, кого я выберу, последуют за хорошим командиром куда угодно, подчинятся любой разумной дисциплине и будут вести себя как овечки. Хороший матрос с приватира — не разбойник, если над ним хороший капитан. Думаю, я прав, сэр?

— Полагаю, да, сэр, — медленно сказал Джек.

— А чтобы заполучить хорошего командира, я предлагаю пост-капитанское жалование и нормы довольствия как для семидесятичетырехпушечника и гарантирую тысячу в год из призовых денег. Никто из моих капитанов не зарабатывал меньше; а с этим новым судном определённо будет ещё лучше — по тоннажу оно более чем в два раза превзойдёт прочие суда, а команда составит человек двести-триста. И если подумать, сэр, это же частный военный корабль, который не тратит времени на блокаду, доставку депеш и перевозку войск, но занят лишь подрывом коммерции противника, и если подумать, что этот фрегат способен проводить в беспрерывном крейсировании до полугода — что ж, возможности огромны… огромны.

Джек кивнул: да, так оно и есть.

— Но только где мне найти себе командира? — спросил Каннинг.

— А где вы нашли всех прочих?

— Они местные. Превосходны в своём роде, но они возглавляют совсем небольшие команды из родственников, знакомых, людей, с которыми ходили в море раньше. Это же — совершенно другое дело, тут нужен человек другого уровня, другого масштаба. Могу я спросить у вас совета, капитан Обри? Не приходит ли вам на ум какой-нибудь офицер, быть может, ваш бывший сослуживец, или… Я предоставлю ему полную свободу действий и поддержу во всём.

— Я должен подумать, — ответил Джек.

— Прошу вас, подумайте, подумайте, — сказал Каннинг. Тут в буфет вошло разом не менее дюжины гостей, и на этом частный разговор закончился. Каннинг вручил Джеку свою карточку, написав на ней адрес, и сказал, понизив голос:

— Я пробуду здесь всю неделю. Дайте мне знать в любое время — я буду вам крайне признателен.

Они расстались — точнее, их разделила толпа, и Джек пятился, пока не упёрся в окно. Предложение было настолько прямым, насколько позволяла деликатность по отношению к офицеру на службе; ему понравился Каннинг — он редко так сразу проникался к человеку симпатией при первом же знакомстве. Он, должно быть, необычайно богат: снарядить шесть или семь стотонных приватиров — огромное капиталовложение для частного лица. Размышления Джека, впрочем, носили скорее оттенок удивления, чем сомнения: честность Каннинга он не ставил под вопрос.

— Идём, Джек, идём же, — сказала леди Кейт и потянула его за руку. — Где твои манеры? Ты ведёшь себя как медведь.

— Милая Куини, — сказал он, неторопливо растягивая губы в широкой улыбке, — простите меня. Я задумался. Ваш друг Каннинг хочет помочь мне сколотить состояние. Ведь он ваш друг?

— Да. Его отец учил меня древнееврейскому… добрый вечер, мисс Сибил… очень богатый молодой человек, такой предприимчивый. Он тобой необыкновенно восхищается.

— Мне нравится его прямота. Он говорит на древнееврейском, Куини?

— О, едва-едва, только для бар-мицвы[63]. Он примерно такой же усердный ученик, как ты, Джек. У него много друзей в свите принца Уэльского, но пусть это тебя не пугает: он не любитель пускать пыль в глаза. Идём в галерею.

— Бар-мицва, — глубокомысленно повторил Джек, последовав за ней в переполненную галерею; и там, в обрамлении четырёх мужчин в чёрных сюртуках, он мельком увидел знакомое красное лицо миссис Уильямс. Она вся разряженная сидела возле камина, и было похоже, что ей жарко, а рядом сидела Сесилия; и какой-то миг он не мог совместить их с этим окружением: они принадлежали иному миру и времени, другой реальности. Свободных стульев подле них не было и места тоже. Леди Кейт направилась прямо к ним, попутно пробормотав ему на ухо что-то про Софию, но так тихо, что он не разобрал.

— Вы вернулись в Англию, капитан Обри? — осведомилась миссис Уильямс, когда он поклонился. — Что же, неплохо, неплохо.

— А где ваши остальные девочки? — спросила леди Кейт, оглядывая комнату.

— Мне пришлось оставить их дома, миледи. Фрэнки так простудилась, и София осталась сидеть с ней.

— Она не знала, что вы здесь будете, — шепнула Сесилия.

— Джек, — сказала леди Кейт. — Кажется, лорд Мелвилл подаёт сигнал. Он хочет поговорить с тобой.

— Первый Лорд? — воскликнула миссис Уильямс, приподнимаясь и вытягивая шею. — Где? Где? Который?

— Джентльмен со звездой, — ответила леди Кейт.

— Только на пару слов, Обри, — сказал лорд Мелвилл, — затем мне нужно идти. Вы можете зайти завтра, а не на следующей неделе? Это не нарушает ваших планов? В таком случае, доброй ночи… я так вам признателен, леди Кейт, — обратился он к Куини, посылая ей воздушный поцелуй. — Ваш самый покорный, преданный…

В лице и глазах Джека, когда он обернулся к дамам, явственно светилось восходящее к зениту солнце. По закону общественной метафизики сияние, исходящее от великого человека, оставило на нём свой след — так же, как и возможность лёгкого обогащения, обещанного молодым Каннингом. Он почувствовал, что владеет ситуацией, как бы она ни складывалась, несмотря на волков, рыщущих снаружи; его спокойствие удивило его самого. Какими были его чувства под слоем этой вовсю бурлящей радости? Он не мог разобрать. Столько всего произошло за последние дни — его старый мундир всё ещё пах порохом — и продолжало происходить, что он не мог определиться с чувствами. Иногда в сражении получаешь удар: это может быть смертельная рана, может просто ссадина, царапина — сразу не скажешь. Он оставил эти попытки и обратил всё своё внимание на миссис Уильямс, попутно про себя отметив, что миссис Уильямс из Сассекса и даже из Бата была совсем другим существом, нежели миссис Уильямс в аристократической лондонской гостиной: здесь она выглядела провинциально и немодно, да и Сесилия тоже, надо признать, с её оборочками и мелко завитыми кудряшками — хотя она на самом деле добрая и милая девушка. Миссис Уильямс об этом смутно догадывалась; она имела вид глупый, неуверенный и почти подобострастный, хотя Джек ощутил, что высокомерие тут тоже где-то недалеко. Заметив, что лорд Мелвилл был очень любезен, настоящий джентльмен, она сообщила Джеку, что читала о его освобождении в газете: она надеется, что его возвращение означает, что у него всё хорошо — но как случилось, что он оказался в Индии? Она-то сначала поняла так, что он отправился на континент вследствие некоторых… словом, на континент.

— Так и было, мэм. Мы с Мэтьюрином поехали во Францию, но этот подлец Бонапарт чуть нас не сцапал.

— Но вы же вернулись на ост-индском корабле? Я читала в газете — в «Таймс».

— Да. Он зашёл в Гибралтар.

— А, понимаю. Итак, тайна раскрыта: я знала, что рано или поздно доберусь до сути.

— Как поживает милый доктор Мэтьюрин? — спросила Сесилия. — Надеюсь, мы увидим его.

— Да-да, как дорогой доктор Мэтьюрин? — сказала её мать.

— Очень хорошо, благодарю вас. Он был в той комнате минуту назад, беседовал с главным медиком флота. Он замечательный друг: нянчился со мной, когда я так чертовски простыл в горах, и поил меня лекарствами по два раза в день, пока мы не прибыли в Гибралтар. Без него я бы до дома не добрался.

— Горы, Испания, — сказала миссис Уильямс с явным неодобрением. — Вы меня туда не затащите, вот что я вам скажу.

— Значит, вы путешествовали по Испании? — сказала Сесилия. — Наверное, это было ужасно романтично — руины, монахи?

— Да, руины с монахами там были, — ответил Джек, улыбаясь ей. — И ещё отшельники. Но самое чудесное, что я там увидел — это Гибралтарская скала в конце пути, похожая на льва, вставшего на дыбы. Это, и ещё апельсиновое дерево в замке Стивена.

— Замок в Испании! — вскричала Сесилия, хлопая в ладоши.

— Замок! — воскликнула миссис Уильямс. — Чепуха. Капитан Обри имеет в виду просто домик с таким причудливым названием, дорогая.

— Нет, мэм. Замок, с башнями, зубчатыми стенами и всем, что полагается. И мраморной крышей. Единственная причудливая вещь там — это ванна прямо возле винтовой лестницы, гладкая как яйцо — тоже мраморная и вырезана из цельного куска — потрясающе. А апельсиновое дерево росло во дворе, окруженном аркадами, как в монастырях — и там росли одновременно апельсины, лимоны и мандарины! Зелёные плоды, спелые плоды и цветы — все одновременно, и такой аромат. Вот это романтика, вам бы понравилось. Апельсинов было немного, пока я там гостил, а вот лимоны — каждый день. Я съел, должно быть…

— Надо понимать, доктор Мэтьюрин — человек состоятельный? — воскликнула миссис Уильямс.

— Точно, мэм. Потрясающее поместье в горах, там, где мы их перешли; овцы-мериносы…

— Овцы-мериносы, — повторила миссис Уильямс, кивая — она знала, что такие твари действительно существуют — кто бы ещё мог давать мериносовую шерсть?

— …Но его основные владения южнее, возле Лериды. Кстати, я не спросил о миссис Вильерс — как это невежливо с моей стороны. Я надеюсь, у неё всё хорошо?

— Да, да, она здесь, — не называя Диану по имени. — Но я думала, что он просто корабельный хирург.

— В самом деле, мэм? Тем не менее он — человек довольно состоятельный, к тому же доктор медицины — его очень высоко ценят в…

— Тогда как же он стал вашим хирургом? — спросила она в последнем приступе подозрительности.

— Разве есть лучший способ поглядеть мир? Просторно, удобно, и за всё платит король.

Это было более чем убедительно. Миссис Уильямс на какое-то время примолкла. Она слышала что-то о замках в Испании, но не могла припомнить, хорошо это или плохо: но точно что-то одно из двух. Вероятно, хорошо, судя по тому, как любезен был лорд Мелвилл. О да, очень хорошо — определённо очень хорошо.

— Я надеюсь, он нас навестит… то есть, вы оба нас навестите, — сказала она наконец. — Мы остановились у моей сестры Пратт на Джордж-стрит. Номер одиннадцать.

Джек рассыпался в благодарностях; к сожалению, он сам занят по службе и не может распоряжаться своим временем, но уверен, что доктор Мэтьюрин будет очень рад; он просит также передать поклоны мисс Уильямс и мисс Фрэнсис.

— Вы, конечно, слышали, что София… — начала миссис Уильямс, собираясь на всякий случай солгать, затем пожалела об этом, но не знала, как половчее вывернуться. — Что София… как бы это сказать… впрочем, ничего официального.

— Вон Ди, — шепнула Сесилия, толкая Джека локтем.

Она неторопливо шла по галерее между двумя высокими мужчинами: тёмно-синее платье, чёрная бархотка на шее, великолепная белизна декольте. Он успел забыть, что её волосы чёрные-чёрные, шея — длинная и изящная, а глаза на расстоянии — просто тёмные мазки. Следовало бы разобраться в своих чувствах: его сердце замерло, когда он искал пустое место подле миссис Уильямс, а теперь оно било тревогу — созвездие, целая галактика чувственных мечтаний пронеслась в его мозгу, вместе с чистым удовольствием видеть её. Как благородно она выглядела! Впрочем, она казалась не слишком довольной: отвернулась от того мужчины, что был справа, вскинув подбородок — слишком хорошо ему знакомо это движение!

— Джентльмен, с которым она идёт — это полковник Колпойз, шурин адмирала Хэддока, он из Индии. Диана остановилась у миссис Колпойз, на Брутон-стрит. Убогий, неудобный домишко.

— Какой красавец, — пробормотала Сесилия.

— Полковник Колпойз? — вскричала миссис Уильямс.

— Нет, мама, джентльмен в синем сюртуке.

— О нет, дорогая, — понизив голос, прикрывшись рукой и сурово таращась на Каннинга. — Этот джентльмен — е-в-р-е-й.

— Значит, он не так красив, мама?

— Конечно, нет, милая моя, — тоном, каким разговаривают с идиотами. — Я же тебе говорю, — снова понизив голос, — он е-в-р-е-й.

Она поджала губы и покивала головой с чувством глубокого удовлетворения.

— О, — протянула Сесилия разочарованно и добавила себе под нос:

— Всё равно, хотела бы я, чтобы возле меня вертелись такие красавчики. Он от неё почти весь вечер не отходит. Мужчины вечно кружат вокруг Дианы. Вот и ещё один.

Ещё один был армейский офицер, он торопливо пробирался к ней сквозь толпу с высоким тонким бокалом шампанского, держа его обеими руками, словно реликвию; но прежде чем он успел обогнуть толстую глазеющую женщину, появился Стивен Мэтьюрин. Лицо Дианы мгновенно изменилось — откровенный, почти детский восторг — и когда он приблизился, она протянула ему обе руки и воскликнула:

— О, Мэтьюрин, как я рада вас видеть! Добро пожаловать домой.

Офицер, Каннинг и Джек пристально смотрели, но не увидели ничего, что могло бы их встревожить; нежный розовый румянец, которым залилось лицо Дианы, объяснялся простой и непосредственной внезапной радостью; неизменная бледность Стивена, его немного отсутствующее выражение вполне соответствовали её прямоте. Вдобавок и выглядел он на редкость невзрачно: немодный, запущенный, обтёртый.

Джек расслабленно откинулся в кресле: нет, ошибся, подумал он, живо обрадовавшись своей ошибке: он часто понимал что-то неправильно. Он изобразил из себя проницательного и оказался неправ.

— Вы совсем не слушаете, — сказала Сесилия. — Так пристально разглядываете джентльмена в синем, что совсем не слушаете. Мама говорит, что они теперь все пойдут смотреть «Магдалину». Доктор Мэтьюрин как раз туда указывает.

— Да? О, да. Конечно. Это Гвидо[64], кажется?

— Нет, сэр, — сказала миссис Уильямс, которая разбиралась в таких вещах получше других людей. — Это картина маслом, очень ценная картина маслом, хотя не вполне в современном духе.

— Мама, можно мне догнать доктора Мэтьюрина и пойти с ними? — спросила Сесилия.

— Иди, дорогая, и пригласи доктора Мэтьюрина подойти ко мне. Нет, капитан Обри, не вставайте: вы должны рассказать мне о вашем испанском путешествии. Ничто меня не интересует более, чем путешествия, уверяю вас; и если бы не моё здоровье, я бы стала великой путешественницей, второй… второй...

— После святого Павла?

— Нет-нет. Второй леди Мэри Уортли Монтегю[65]. Ну а теперь расскажите мне о поместье доктора Мэтьюрина.

Рассказать Джек смог немногое: он тогда был болен, временами в бреду, и не очень интересовался типами аренды, распространёнными в тех местах, или доходностью капиталов (миссис Уильямс вздохнула); списка сдаваемых в аренду земель он тоже не видел, но полагает, что имение «весьма немаленькое», занимает немалую часть Арагона, а также Каталонии; впрочем, есть и недостатки: к сожалению, оно кишит дикобразами. На них охотятся со сворой чистокровных дикобразовых гончих, часто при луне, прикрываясь от летящих игл зонтиками из кордовской кожи.

— Вы, мужчины, вечно увлечены забавами, вместо того чтобы немного подумать о повышенной ренте, штрафах или огораживаниях[66] — я собираюсь провести огораживание общинных земель в Мейпс — а вот и наш дорогой доктор.

Лицо Стивена редко выражало какие-то эмоции, но от такого пламенного приветствия он прищурился; впрочем, первый же её вопрос поставил всё на свои места.

— Говорят, у вас мраморная ванна, доктор Мэтьюрин? Должно быть, это очень удобно, в таком-то климате.

— Определённо, мэм. Я предполагаю, что она визиготская[67].

— Не мраморная?

— Визиготский мрамор, дражайшая мадам — из баптистерия, разрушенного маврами.

— Так у вас замок?

— О, всего лишь небольшое поместье. Я поддерживаю в порядке одно крыло, чтобы наезжать туда время от времени.

— Для охоты на дикобразов, конечно?

Стивен поклонился.

— И для сбора ренты, мэм. В некоторых смыслах Испания более прямолинейная страна, чем Англия, и, когда мы в тех краях называем арендную плату «непомерной», то это означает именно непомерную плату — ведь мы взимаем деньги даже за пользование инструментами.

Джек нашёл Диану в буфете, где прежде разговаривал с Каннингом. Каннинга с ней уже не было, но его место заняли ещё два армейских офицера. Она не протянула Джеку рук, потому что в одной держала бокал, а в другой — пирожное; но приветствовала его так же радостно, весело и непритворно, как и Стивена: даже, пожалуй, теплее, поскольку покинула свой кружок, чтобы побеседовать с ним — сотня быстрых, вдумчивых вопросов — а затем сказала:

— Как нам недоставало вас в Мейпс, Обри — как мне вас не хватало! Кучка заточённых вместе женщин, раскладывающих крыжовник по бутылкам, Боже сохрани. Так, с наветра подходит этот противный мистер Докинс. Нам нужно пойти посмотреть на новую картину леди Кейт. Вот она. Что вы о ней скажете?

Было ясно, что Магдалина ещё не раскаялась. Она стояла на набережной на фоне синих руин; синий цвет, игравший разными оттенками на её платье — то ярче, то тусклее — переходил с него на море, отражался в золотых блюдах, кувшинах и чашах, сваленных в кучу на пурпурной ткани; лицо её выражало лёгкое самодовольство. Её синее одеяние развевалось — свежий ветер, при таком берут два рифа на марселях — открывая прозрачную белую тунику, сквозь которую просвечивали роскошные бёдра и пышная, но крепкая грудь. Джек долго пробыл в море, и это привлекло его внимание; тем не менее он почти тут же отвёл свой пристальный взгляд и стал изучать прочие части картины, прикидывая, что бы сказать такого подходящего к случаю, а то и остроумного. Ему страстно хотелось выдать какое-нибудь тонкое и оригинальное замечание, но ничего не вышло — возможно, день выдался слишком насыщенный — и пришлось прибегнуть к «Очень красиво — такая синева». Но тут ему на глаза попалось маленькое судно в левом нижнем углу картины, что-то вроде пинки — она шла в гавань против ветра, но, судя по направлению, в котором развевались одежды дамы, было очевидно, что её паруса обстенит, как только она обойдет мыс.

— Как только она словит бриз с суши, у них начнутся неприятности, — сказал он. — Повернуть оверштаг она не сможет — с этими неудобными латинскими парусами, а места, чтобы повернуть через фордевинд, здесь нет — так что их как раз и выбросит на подветренный берег. Бедолаги. Думаю, их дело безнадёжно.

— Мэтьюрин мне сказал, что именно это вы и скажете, — воскликнула Диана, сжав его руку. — Как он хорошо вас знает, Обри.

— Ну, не надо быть Нострадамусом, чтобы предвидеть, что скажет моряк, когда увидит подобную адскую лохань, которую несёт под ветер. Но Стивен, конечно, премудрая шельма, это точно, — продолжал он; к нему возвращалось хорошее настроение. — И большой знаток искусства, несомненно. Я же в живописи ничего не понимаю.

— Я тоже, — сказала Диана, всматриваясь в картину. — Похоже, дела у неё идут прекрасно, — усмехнулась она. — Недостатка в поклонниках нет. Идёмте, посмотрим, удастся ли нам добыть мороженого. Я умираю от жары, и вообще устала.

— Взгляните, как вызывающе Диана зачесала вверх волосы, — заметила миссис Уильямс, когда они проследовали мимо, направляясь в большую гостиную. — Специально чтобы привлекать внимание. Вот бы София посмотрела, как она тут бесстыдно разгуливает с бедным капитаном Обри. Прямо-таки вцепилась в его руку, подумать только.

— Расскажите, что вы собираетесь делать? — спросила Диана. — У вас всё уладилось? Мы увидим вас в Сассексе?

— Не знаю, — сказал Джек. — Видите того человека, что прощается с леди Кейт? Да вы его знаете — он вот только недавно разговаривал с вами. Каннинг.

— И?

— Он предложил мне командование… командование приватиром, частным военным кораблём — тридцатидвухпушечным фрегатом.

— О, Обри, это замечательно! Приватир — это ведь именно то, что вам нужно… я что-то не то сказала?

— Нет. Нет, вовсе нет — добрый вечер, сэр — это был адмирал Бриджес. Нет, просто само слово — приватир... Но, как мне всегда говорит Стивен, не следует быть в плену у слов.

— Конечно, нет. Кроме того, что в нём такого? Это как поступить на службу к туземному принцу в Индии: никто не станет думать о вас хуже, но все будут завидовать тому состоянию, которое вы составите. О, как это вам подойдёт: сам себе господин, не нужно мотаться туда-сюда на Уайтхолл, никаких адмиралов, которые заставляют вас заниматься всякими нудными вещами и откусывают у вас добрую часть призовых денег. Превосходная идея для такого как вы — человека с характером. Независимое командование! Тридцатидвухпушечный фрегат!

— Это грандиозное предложение: я в замешательстве.

— И в партнёрстве с Каннингом! Я уверена, вы замечательно поладите. Моя кузина Джерси его знает. Каннинги невероятно богаты, а этот очень похож на туземного принца, только, в отличие от них, смел и прям — они-то, как правило, нет.

Азартное выражение исчезло с её лица, и, обернувшись, Джек увидел за спиной пожилого человека.

— Дорогая, — сказал пожилой человек. — Шарлотта послала меня сказать вам, что она скоро собирается домой; мы должны подвезти Чарльза к Тауэру до полуночи.

— Я сию минуту иду, — сказала Диана.

— Нет-нет, у вас достаточно времени, чтобы доесть мороженое.

— Правда? Позвольте представить вам капитана королевского флота Обри, соседа адмирала Хэддока. Полковник Колпойз, который был так любезен, что позволил мне остановиться у него.

Они обменялись парой слов, и полковник ушёл, чтобы велеть подавать лошадей.

— Когда я увижу вас снова? Может, заедете завтра на Брутон-стрит? Я буду одна. Вы могли бы сопроводить меня в парк и по магазинам.

— Диана, — сказал Джек, понизив голос. — На меня подано исковое заявление. Я не решаюсь разгуливать по Лондону.

— Не решаетесь? Вы боитесь, что вас арестуют? — Джек кивнул. — Боитесь? Честное слово, никогда не думала, что услышу от вас такое. Как вы думаете, зачем я вас представила? Чтобы вы могли навестить меня.

— Кроме того, мне приказано завтра явиться в Адмиралтейство.

— Как несвоевременно, — сказала Диана.

— Могу я зайти в воскресенье?

— Нет, сэр, не можете. Я не так часто приглашаю к себе мужчин… Нет, вы определённо должны заботиться о своей безопасности: конечно, вы должны заботиться о своей безопасности. В любом случае, меня уже не будет в городе.

— Экипаж мистера Уэллса, экипаж сэра Джона Бриджеса, экипаж полковника Колпойза, — выкрикнул лакей.

— Майор Леннокс, — сказала Диана проходящему мимо офицеру. — Будьте так добры, вы не разыщете мою накидку? Я должна попрощаться с леди Кейт и с тётей, — заметила она про себя, беря веер и перчатки.

Джек проследовал за процессией, состоявшей из полковника и миссис Колпойз, Дианы Вильерс, незнакомого ему Чарльза и Леннокса, а также Стивена Мэтьюрина, и стоял без шляпы весь на виду на ярко освещённом тротуаре, пока экипажи медленно выезжали с заднего двора: впрочем, никаких слов и даже взглядов. Наконец женщинам помогли подняться в экипаж и разместиться, лошади тронулись, и Джек медленно направился в дом вместе со Стивеном.

Они поднялись по широкой лестнице, пробираясь через нарастающий поток уходящих гостей; разговор их был отрывочным и незначащим — несколько общих замечаний; но к тому времени, когда они добрались до верха, каждый знал, что такого согласия, какое было между ними последние несколько месяцев, уже нет.

— Пойду попрощаюсь, — сказал Стивен. — А потом, думаю, пройдусь до Физического общества. Ты, я полагаю, ещё побудешь со своими друзьями? Очень тебя прошу, езжай в закрытом экипаже от самых дверей и до дома. Вот наш общий кошелёк. Раз тебе утром к Первому Лорду, то необходимо отдохнуть и успокоиться, чтобы быть непринуждённым и обходительным. В маленьком кувшине есть молоко, подогретое молоко расслабит душевные фибры.

Джек подогрел молоко, добавил в него немного рома из оплетённой бутыли и выпил; но, несмотря на веру в это средство, фибры оставались в напряжении и до душевного покоя было очень далеко.

Написав Стивену записку, что скоро вернётся, он, не туша свечу, вышел из дома и направился в сторону Хита.

Сквозь мрак пробивалось достаточно лунного света, чтобы освещать ему дорогу, бледневшую между стоявших вразброс деревьев; от быстрого шага он вскоре почувствовал прилив сил и вошёл в ритм. Но и взмок от пота: в плаще стало невыносимо жарко. Вперёд и вперёд, со скатанным плащом под мышкой, вверх по холму, вниз к каким-то прудам и снова вверх. Он едва не наступил на какую-то милующуюся парочку — это ж как должно прижать, чтобы улечься в этом мрачном болоте, да ещё и в такое время — и свернул направо, оставив отдалённые огни Лондона у себя за спиной.

В первый раз в жизни он уклонился от прямого вызова. Он будто услышал своё жалкое скулящее «На меня подано исковое заявление» и вспыхнул в темноте — просто ничтожно. Но как она могла так хладнокровно просить его пойти на это? Как она могла просить столь многого? Он подумал о ней с холодной неприязнью. Друг так бы не поступил. Она не дурочка или неопытная девица, она знала, чем он рискует.

Презрение очень трудно вынести. Будь она его месте — она бы явилась, приставы там или не приставы; в этом он был уверен. Адмиралтейство выглядело просто сопливой отговоркой.

Что если он примет вызов и явится утром на Брутон-стрит? Если он решит принять командование приватиром — визит в Адмиралтейство потеряет смысл. Там с ним обошлись просто низко, как не обходились ни с кем на его памяти; и непохоже, что завтрашняя встреча всё поставит на свои места. В лучшем случае — какой-нибудь неприемлемый пост на суше, который успокоит совесть лорда Мелвилла, позволит ему сказать: «Мы предложили ему место, но он счёл его неподходящим для себя». Вполне возможно, это будет блокшив или транспорт; но как бы то ни было, лорд Мелвилл не собирается производить его в пост-капитаны и предлагать ему фрегат — единственное, что покончило бы с несправедливостью, единственное, что вернуло бы ему чувство того, что он на своём месте. Воспоминания о том, как с ним обошлись, всё больше и больше распаляли его: гнусные, подлые, лицемерные увёртки, а людей, не имеющих и десятой доли его заслуг, дюжинами повышают в чине через его голову. Его рекомендации игнорируют, его мичманы оставлены на берегу.

С Каннингом в качестве Первого Лорда, секретаря и Совета Адмиралтейства в одном лице будет совсем другое дело. Хорошо снаряжённый корабль, полная команда первоклассных моряков, развязанные руки и все океаны мира перед ним: Вест-Индия — быстрая отдача любых вложений, заветные крейсерские угодья ла-маншского флота, а если вступит Испания (что уже почти наверняка) — хорошо знакомые ему морские пути Средиземноморья. Да что там — дальше за пределы обычных районов действия крейсеров и приватиров: Мозамбикский пролив, подходы к Иль-де-Франсу, Индийский океан; и дальше на восток: Молуккские острова и Испанские Филиппины. К югу от экватора — прямо до мыса Доброй Надежды и за него — там по-прежнему следуют по дороге домой французские и голландские ост-индские корабли. А если пойти дальше с муссоном — там под ветром Манила и испанские корабли с сокровищами. И даже если не пытаться летать так высоко — один скромный приз из этих широт помог бы ему рассчитаться с долгами, второй снова поставил бы его на ноги; и будет очень странно, если он не сможет взять хоть пару призов в непочатом ещё море.

Имя «София» настойчиво пробивалось в ту часть его мозга, где мысли обретают форму слов. Он как мог подавлял мысли о ней ещё с того времени, как бежал во Францию. Он не тот человек, за которого можно выйти замуж: София так же недосягаема для него, как адмиральский флаг.

Она никогда бы с ним так не обошлась. В приступе жалости к самому себе он представил тот же вечер с Софи — её необычайная грация движений, так непохожая на порывистость Дианы, милая кротость, с которой она смотрела бы на него, вызывая бесконечно трогательное желание её защитить. На самом деле, как бы он себя повёл, если бы увидал Софи возле её матери? Сбежал бы, поджав хвост, в дальнюю комнату, выжидая случая, когда можно будет ускользнуть? И как она повела бы себя?

— Господи Иисусе, — сказал он вслух, поражённый новой, ужасной мыслью. — А что, если бы я увидел их обеих одновременно?

Он немного поразмыслил над такой возможностью и, чтобы избавиться от своего крайне неприятного образа, прямо на который взирают глаза Софии — кротко и вопросительно, будто удивляясь: «Неужели это ничтожество — Джек Обри?» — повернул налево и ещё раз налево, быстрым шагом миновал открытую вершину Хита и вскоре оказался на дороге, по которой пришёл, где сквозь мелкий дождик то там то сям призрачно белели в ночном мраке берёзы. Ему пришло на ум, что следовало бы привести в порядок свои мысли касательно этих двоих. Хотя это было как-то гнусно, как-то крайне неприлично — проводить какие-то сравнения, взвешивать, сопоставлять, оценивать. Стивен часто упрекал его за бестолковость, безмерную бестолковость, отказ доводить мысли до их логического завершения. «Ты собрал в себе все возможные пороки англичанина, дорогой мой, включая бестолковые сантименты и лицемерие». И всё равно, это чепуха — пытаться притянуть логику туда, где она никак не применима. Холодные размышления в данном случае неописуемо отвратительны: в таких делах логика годится лишь для сознательного обольщения или брака по расчёту.

Впрочем, определить свое положение — это нечто другое: до сих пор он никогда не пытался это делать, равно как и докапываться до глубинной сути своих нынешних чувств. Он испытывал глубокое недоверие к упражнениям такого рода, но сейчас это было важно — первостепенно важно.

— Деньги или жизнь, — произнёс голос совсем рядом.

— Что? Что? Что вы сказали?

Из-за деревьев выступил человек, дождь поблёскивал на его оружии.

— Я сказал — деньги или жизнь, — повторил человек и кашлянул.

В лицо ему мгновенно полетел плащ. Джек сгрёб грабителя за одежду, рванул к себе и стал трясти с бешеным неистовством, так, что ноги у того отрывались от земли. Одежда подалась, грабитель качнулся и раскинул руки. Джек нанёс ему мощный удар левой рукой в ухо и дал подножку, пока тот падал.

Он подхватил дубинку и встал над упавшим, тяжело дыша и тряся кистью левой руки — разбил костяшки; чертовски неловкий удар, как будто бил по дереву. Он был преисполнен негодования.

— Собака, собака, — повторял он, приглядываясь — не зашевелится ли. Грабитель не шевелился, и через некоторое время стиснутые челюсти Джека расслабились; он потолкал тело ногой.

— Эй, сэр. А ну, вставай. Проснись и пой.

После нескольких приказов такого рода, отданных довольно громко, он усадил тело и потряс. Голова мотнулась совершенно безвольно; сам мокрый, холодный; дыхания нет, сердце не бьётся — труп трупом.

— Чёрт его побери, — сказал Джек. — Я ж его убил.

Усилившийся дождь напомнил ему о плаще; он отыскал его, надел и снова встал над телом. Бедняга — мелкий, жалкий, не более семи-восьми стоунов весом; и самый никудышный разбойник, какого только можно себе представить — чуть было не добавил «пожалуйста» к своей угрозе — никакого понятия о том, как надо нападать. Так помер он или нет? Нет: одна рука слабо поскребла по земле.

Джек поёжился: тепло от ходьбы и короткой стычки улетучилось, пока он ждал, и он плотнее запахнул плащ; ночь была промозглая, и к утру очевидно должно было подморозить. Джек снова раздражённо потряс грабителя, грубо пытаясь привести его в чувство — всё впустую.

— Боже, вот досада, — сказал он. В море проблем бы не было, но здесь на суше всё иначе — на суше его понятия о чистоплотности отличались — и после некоторого колебания, вызванного гадливостью, он завернул грабителя в свой плащ (вовсе не из человеколюбия, а просто чтобы не запачкать себе одежду грязью, кровью или чем-то похуже), поднял его и отправился в путь.

Семь с чем-то стоунов были не Бог весть каким весом первую сотню ярдов, да и вторую тоже; но затем от нагревшейся ноши начало вонять, и Джек обрадовался, достигнув того места, откуда начал прогулку по Хиту — отсюда уже было видно его собственное освещённое окно.

— Стивен быстро приведёт его в чувство, — думал он; известно, что Стивен и мертвеца может воскресить, ещё прилив смениться не успеет — случалось видеть, как он это делает.

Но на его оклик никто не отозвался. От свечи в подсвечнике остался один огарок, фитиль напоминал пустотелый гриб; огонь в камине почти погас; записка по-прежнему была прислонена к молочному кувшину. Джек опустил грабителя на пол, поднял свечку и посмотрел на него. Изнурённое, серое лицо, веки полусомкнуты — чуть проглядывают белки глаз; коротко стриженные волосы, наполовину залитые кровью. Мелкий, тщедушный, узкогрудый тип, совсем никчёмный.

«Лучше его пока так оставить, пока Стивен не придёт, — подумал Джек. — Интересно, колбаса ещё осталась?»

Часы тикали, отмеряя время; от церкви доносился звон каждые четверть часа; он сидел, глядя в огонь, время от времени подбрасывая дрова; душевные фибры вполне расслабились — наконец-то что-то вроде тихого счастья.

Стивен явился с рассветом. Он приостановился в дверях, внимательно вглядываясь в спящего Джека и в дикие глаза человека, привязанного к резному деревянному стулу.

— Доброе утро, сэр, — сказал Стивен, сдержанно кивнув.

— Доброе утро, сэр. О, сэр, будьте добры…

— А, Стивен, вот и ты, — воскликнул Джек. — Я за тебя так беспокоился.

— Да? — сказал Стивен, выкладывая на стол свёрток из капустного листа и вынимая из кармана яйцо, а из-за пазухи — краюшку хлеба. — Я принёс стейк, чтобы тебе подкрепить силы перед аудиенцией, и то, что в этих краях идёт под именем хлеба. Настоятельно тебе рекомендую раздеться и целиком обтереться губкой — вода из кухонного котла великолепно подойдёт — и прилечь в постель на час. Отдохнувший, выбритый, заправленный кофе и стейком — ты станешь другим человеком. Рекомендую тебе это ещё более настоятельно, потому что по твоему воротнику ползёт вошь — pediculus vestimenti, стремящаяся получить повышение до p. capitis[68] — а там, где мы наблюдаем одну, мы можем с большой долей вероятности предположить скрытое наличие пары десятков других.

— Фу! — воскликнул Джек, сдирая с себя сюртук. — Вот что получается, когда таскаешь на себе всяких вшивых оборванцев. Чёрт бы вас побрал, сэр.

— Я глубоко сожалею, сэр; мне очень, очень стыдно, — сказал грабитель, повесив голову.

— Стивен, можешь на него взглянуть? — сказал Джек. — Я ему в ухо дал. Пойду растоплю котёл и потом на боковую. Разбудишь меня, Стивен?

— Славный удар, — сказал Стивен, смывая кровь и ощупывая голову грабителя. — Честное слово, славный удар. Так болит?

— Не более чем всё остальное, сэр. Это так благородно с вашей стороны, что вы берёте на себя труд заниматься мною, сэр… но, сэр, пожалуйста, не могли бы вы развязать мне руки? У меня всё невыносимо чешется.

— Надо полагать, — сказал Стивен, разрезая узел кухонным ножом. — Вы необычайно завшивлены. А это что за отметины? Они появились явно раньше, чем сегодня ночью.

— О, это всего лишь кровоподтёки, сэр, с вашего позволения. Я попытался отобрать кошелёк возле Хайгейта на прошлой неделе. Какой-то тип с девкой, которая как будто определённо мне... Но он меня жестоко избил и бросил в пруд.

— Возможно, ваши способности не вполне подходят для профессии грабителя: диета точно нет.

— Как раз моя диета — или, вернее сказать, отсутствие диеты — это-то и привело меня в Хит. Я последние пять дней ничего не ел.

— И что, вам так и не удалось преуспеть? — спросил Стивен, разбивая яйцо в стакан с молоком. Он добавил сахара, остатки рома, взбил всё это и начал кормить грабителя с ложки.

— Нет, сэр. О, как я благодарен вам: амброзия. Нет, сэр. Тёмный пудинг, который я отобрал у мальчишки на Фласк-лэйн, стал моим лучшим достижением. Нектар. Нет, сэр. Я вот уверен, что если бы ко мне подошли ночью с дубинкой и потребовали кошелёк, я бы его немедленно отдал. Но мои жертвы, сэр, они ничего подобного не делали: они либо колотили меня, либо говорили, что у них нет денег, или просто не обращали внимания и проходили мимо, пока я им кричал: «Стой, а то хуже будет», или начинали укорять меня — почему я не работаю? И как мне не стыдно. Может, мне решительности не хватает, представительности, возможно, если б мне удалось раздобыть пистолет… Это не будет большой вольностью с моей стороны, если я попрошу у вас кусочек хлеба? Самый маленький кусочек? У меня прямо тигр в кишках, хоть на вид я и не тигр.

— Только пережуйте как следует. Что вы отвечали на подобные советы?

— Про работу, сэр? Да я бы счастлив был работать, я бы взялся за любую работу, какую бы удалось найти: я очень трудолюбивое создание, сэр. Умоляю вас, можно мне ещё кусочек? Осмелюсь добавить, что именно работа стала причиной моих бедствий.

— В самом деле?

— Будет ли уместно, если я расскажу вам о себе, сэр?

— Короткий рассказ о причинах ваших бедствий будет вполне уместен.

— Раньше я жил на Холиуэлл-стрит, сэр, и был литератором. Нас таких много было, не обученных торговле или ремеслу, но с начатками образования и у кого денег хватало, чтобы приобрести перья и пачку бумаги; и вот все начали творить и обосновались в этой части города. Просто удивительно, сколько среди нас было незаконнорожденных; говорят, что мой отец был судьёй — очень даже может быть: кто-то же послал меня учиться в школу неподалеку от Слау — там я провёл какое-то время. Немногие отличались хоть какой-то оригинальностью; думаю, у меня действительно были задатки к стихосложению, но это было самое подножие Геликона, сэр, такие авторы пишут «Универсальные инструкции по ловле крыс живьём», или «Несчастное рождение, злополучная жизнь и печальная кончина вероломного апостола Иуды Искариота» и, конечно, памфлеты — «Размышления дворянина о нынешнем кризисе» или «Новый способ покрытия государственного долга». Я же занялся переводами для книготорговцев.

— С какого языка?

— О, с каких угодно, сэр. Если это был восточный или классический язык, то можно было быть уверенным, что нас уже опередил какой-нибудь француз, а если итальянский или испанский — то к концу мне удавалось разгадать, о чём речь. И с верхненемецким то же: я вполне овладел верхненемецким к тому времени, как одолел «Утончённые развлечения» Фляйшхакера и «Прямую дорогу на небеса» Штрумпфа. И жилось мне в целом неплохо, сэр, я редко голодал или оставался без крова, поскольку я не пил, был аккуратен, пунктуален и, как я уже упоминал, трудолюбив: всегда сдавал работу в оговоренные сроки, печатники могли разобрать мой почерк, и я правил корректурные листы сразу, как только они поступали. Но затем некий книготорговец по имени… но тс-с-с, лучше не называть имён… мистер Г. — послал за мной и предложил перевести «Южные моря» Бурсико. Я с радостью согласился, поскольку на рынке имело место затишье, и мне пришлось целый месяц жить на «Беспристрастные размышления по поводу друидов» — небольшую статейку в журнале «Дамский наперсник», а друидов хватало только на хлеб да молоко. Мы договорились по полгинеи за лист, и я не осмелился запросить больше, хотя он был напечатан очень мелким шрифтом, а примечания и вовсе перлом[69].

— И сколько это могло составить в смысле недельного дохода?

— Ну, сэр, если сглаживать сложные места и работать по двенадцать часов в день, то могло выйти даже двадцать пять шиллингов! Я ликовал, поскольку после аббата Прево у Бурсико самое большое известное мне собрание путешествий на французском, самая продолжительная работа из тех, какие мне когда-либо предлагали; и я посчитал, что жизнь моя обеспечена надолго. Кредит мой вырос, и я переехал ниже, в большую комнату на третьем этаже окнами на улицу, чтобы было посветлее, купил кое-какую мебель и несколько книг, которые мне могли понадобиться, среди них несколько очень дорогих словарей.

— Вам требовался французский словарь, сэр?

— Нет, сэр: у меня он был. Я купил «Морской толковник» Блэнкли и словарь Дюамеля, Обена и Саверьена, чтобы понимать сложные термины, касающиеся манёвров и кораблекрушений, ну и чем вообще занимаются путешественники. Он мне очень помог при переводе для уразумения текста, сэр; я всегда отдаю ему предпочтение. Так я и трудился в своей замечательной комнате, отказался от двух-трёх предложений от других книготорговцев, обедал в харчевне дважды в неделю, пока однажды мистер Г. не прислал мне своего помощника сказать, что он передумал переводить Бурсико — что его компаньоны предполагают, что цена за печать будет слишком высокой, и что при текущем состоянии рынка на подобные сочинения нет спроса.

— Вы подписывали контракт?

— Нет, сэр: это было то, что книготорговцы называют джентльменским соглашением.

— То есть никакой надежды?..

— Совершенно никакой. Я пытался, конечно, но за все мои старания меня просто выставили за дверь. Он разозлился на меня за то, что я его беспокоил, и порассказал всем прочим книготорговцам, что я стал слишком дерзким — последнее, что они готовы терпеть от литературного подёнщика. Он даже постарался, чтобы мой маленький безобидный перевод разнесли в «Литературном обозрении». Работы я больше не мог найти. Мои вещи забрали за долги, и мои кредиторы до меня тоже бы добрались, если бы я не наловчился от них ускользать.

— То есть вам известно, что такое судебные приставы, арест за долги, судебная процедура?

— Уж что-что, а это мне знакомо, сэр. Я родился в долговой тюрьме и провёл годы во Флите и Маршалси. Я написал «Основы сельского хозяйства» и «Программу образования молодых аристократов и мелкопоместных дворян» в Кингз Бенч[70].

— Будьте так добры, обрисуйте мне вкратце, каковы на сегодняшний день законы, касающиеся должников.

— Джек, — позвал Стивен. — Тебе на вахту.

— Что? Что? — Джек обладал морской привычкой урывать хотя бы часок сна, мгновенно засыпать и мгновенно просыпаться; но на этот раз он был очень, очень далеко — на борту семидесятичетырехпушечника у мыса Доброй Надежды, купался в тёплой как парное молоко фосфоресцирующей воде; а теперь он с глупым видом сидит на кровати и медленно возвращается к реальности: лорд Мелвилл, Куини, Каннинг, Диана.

— Что ты собираешься делать со своим призом? — спросил Стивен.

— А?.. Ах, с этим. Наверное, надо сдать его констеблю.

— Тогда его повесят.

— Конечно. Вот чёрт — нельзя, чтобы кто-то бродил по округе и отбирал кошельки, но и видеть его повешенным тоже не хочется. Может, его просто вышлют.

— Я тебе дам за него двенадцать шиллингов шесть пенсов.

— Ты собираешься его вскрыть? — Стивен часто покупал ещё тёплые трупы с виселиц. — А у тебя и в самом деле есть двенадцать шиллингов шесть пенсов? Нет-нет, я не возьму твоих денег — забирай его в подарок. Уступаю его тебе. Я чувствую запах кофе и поджаренного хлеба!

Он сидел, жуя стейк, и его светлые голубые глаза даже выкатились от сосредоточенности и мысленных усилий. Они пытались проникнуть в будущее, но случайно оказались на пленнике, который безмолвно и опасливо сидел на своём стуле, исподтишка почёсываясь и время от времени выражая жестами покорность. Джек заметил один из таких жестов и нахмурился.

— Вы, сэр! — заорал он своим мощным капитанским голосом, от которого сердце бедняги провалилось в пятки, а ищущая рука замерла. — Вы, сэр! Лучше съешьте-ка вот это, да поживей, — он разрезал лоснящийся кусок. — Я вас продал доктору, и теперь вы должны повиноваться его приказам, иначе вас сунут вниз головой в бочку и скинут за борт. Понятно, а?

— Да, сэр.

— Мне нужно идти, Стивен. Мы увидимся после полудня?

— Ещё не знаю, где буду: может, загляну на Сизинг-лейн, хотя до следующей недели это вряд ли имеет смысл.

Рывком во двор Адмиралтейства; приёмная, в ней с полдюжины знакомых — бессвязный разговор ни о чём, и он и прочие мыслями далеко отсюда; лестница, ведущая в кабинет Первого Лорда, и там на середине пролёта — прислонившийся к перилам беззвучно плачущий толстый офицер, его бледные обвисшие щёки мокры от слёз. С площадки на него молча смотрел морской пехотинец, а снизу — два ошалевших швейцара.

Лорд Мелвилл был очевидно выбит из колеи предыдущей беседой. Чтобы собраться с мыслями и вернуться к текущим делам, он некоторое время перелистывал бумаги, лежащие перед ним на столе. Затем сказал:

— Мне только что пришлось быть свидетелем такого выражения эмоций, которое совершенно уронило этого офицера в моих глазах. Я знаю, что вы высоко цените силу духа, капитан Обри, и что вас нельзя потрясти неприятными новостями.

— Надеюсь, я смогу вынести их, милорд.

— Поскольку я вынужден сообщить вам, что не могу произвести вас в пост-капитаны на основании дела с «Какафуэго». Я связан решением моего предшественника и не могу создавать прецедент. Таким образом, о судне пост-капитанского ранга речи не идёт; что же до шлюпов — их у нас в готовности восемьдесят девять, а коммандеров в списке — где-то четыреста.

Он сделал паузу, чтобы Джек мог это усвоить, и хотя здесь не было ничего нового — эти цифры он знал назубок, как знал и то, что лорд Мелвилл не вполне откровенен: ещё тридцать четыре шлюпа находились на стапелях и ещё дюжина на портовой службе и в ремонте — повторение их подействовало на него угнетающе.

— Однако, — продолжал он, — предыдущее руководство также оставило нам экспериментальное судно, которое я готов при определённых обстоятельствах отнести к классу шлюпов, а не пост-капитанских судов, хотя на нём двадцать четыре тридцатидвухфунтовые карронады. Оно было создано, чтобы нести на себе особое оружие, секретное оружие, от которого мы отказались после проведённых испытаний, и сейчас оно подготовлено для обычной службы, так что мы назвали его «Поликрест»[71]. Возможно, вы хотите взглянуть на его чертёж?

— Конечно, хочу, милорд.

— Это интересный эксперимент, — сказал лорд Мелвилл, открывая папку. — Судно, предназначенное для плавания против ветра и течения. Его создатель, мистер Элдон, был очень изобретательным человеком и потратил целое состояние на свои планы и модели.

В самом деле, эксперимент был интересным: он слышал о нём. Корабль прозвали «Ошибка плотника», и никто на флоте не верил, что его вообще спустят на воду. Как он пережил реформы Сент-Винсента? Какое необыкновенное сплетение чьих-то интересов помогло ему сойти со стапеля, не говоря уже о том, чтобы попасть на него? Почти одинаковые нос и корма, два грот-марса-рея, фальшдно, никакого трюма, выдвижные кили и рули. Из чертежа явствовало, что он был построен на частной верфи в Портсмуте — верфь Хикмана, не ахти какой репутации.

— Действительно, «Поликрест» изначально проектировался как средство транспортировки того оружия; но, поскольку постройка судна была практически завершена, было бы неоправданным расточительством бросить вместе со всем проектом и его, и Совет придерживается мнения, что с теми изменениями, которые, как вы видите, обозначены на чертеже зелёными чернилами, судно будет более чем пригодно для несения службы в отечественных водах. Его конструкция не позволяет брать на борт припасы и воду для продолжительного плавания, но суда такого размера всегда нужны в Ла-Манше, и я намерен присоединить «Поликрест» к эскадре адмирала Харта в Даунсе. По причинам, в которые я не стану вдаваться, с этим следует поспешить. От его капитана потребуется немедленно отправиться в Портсмут, проследить за оснасткой, ввести судно в строй и выйти на нём в море как можно скорее. Вы желаете, чтобы вашу кандидатуру рассмотрели для этого назначения, капитан Обри?

«Поликрест» — судно, спроектированное сухопутным теоретиком и построенное шайкой жуликов и проходимцев; служить придётся под началом человека, которому Джек наставил рога и который был бы рад загубить его карьеру; и Каннинг второй раз предлагать не будет. Лорд Мелвилл был не дурак, ему по большей части были известны эти обстоятельства; он ожидал ответа Джека, склонив голову набок, выжидающе глядя и постукивая пальцами по столешнице. Дело получалось гнусноватое: от «Поликреста» уже отказывались, и, несмотря на притянутый за уши ранг судна, он знал, что ему будет непросто объясниться с леди Кейт, и даже его собственную совесть, достаточно огрубевшую за многие годы службы, что-то неприятно скребло.

— Если вам будет угодно, милорд: я был бы очень признателен.

— Очень хорошо. Да будет так. Нет, не благодарите меня, прошу вас, — сказал он, подняв руку и глядя Джеку в глаза. — Это не лакомый кусочек; к сожалению, нет. Но ваш бортовой залп будет весить больше, чем у многих фрегатов. Когда вы отличитесь — а в том, что вы отличитесь, я уверен — Совет будет счастлив произвести вас в пост-капитаны, как только представится возможность. Теперь что касается офицеров и тех, кого вы хотели бы взять в команду: тут я буду рад, насколько смогу, учесть все ваши пожелания. Ваш первый лейтенант уже назначен: мистер Паркер, по рекомендации герцога Кларенса.

— Я был бы рад взять моего прежнего хирурга, а также Томаса Пуллингса, милорд, он был помощником штурмана на «Софи» и представлен на получение чина лейтенанта в первом году.

— Вы хотите, чтобы его произвели?

— Если вам будет угодно, милорд.

Это был серьёзный запрос, который мог поставить под угрозу остальные кандидатуры, но Джек чувствовал из разговора, что может пойти на этот риск.

— Хорошо. Что ещё?

— Могу я взять двоих мичманов, милорд?..

— Двоих? Да… пожалуй. Вы упомянули вашего хирурга. Кто это?

— Доктор Мэтьюрин, милорд.

— Доктор Мэтьюрин? — переспросил лорд Мелвилл, поднимая глаза.

— Да, милорд: вы могли видеть его у леди Кейт. Он мой близкий друг.

— Ясно, — сказал лорд Мелвилл, глядя в стол. — Я помню его. Что ж, сэр Эван пришлет вам приказы сегодня с посыльным. Или, может быть, желаете подождать, пока их напишут?

В нескольких сотнях ярдов от Адмиралтейства, в Сент-Джеймс-парке, доктор Мэтьюрин и мисс Уильямс прогуливались по гравиевой дорожке вдоль декоративного пруда.

— Я всегда поражаюсь, — говорил Стивен, — когда вижу этих уток. Ладно лысухи — каждый может полакомиться этой совершенно заурядной птицей и даже полуодомашненной кряквой. Но благородная шилохвость, чернеть, гоголь! Я, бывало, полз на животе в ледяном болоте, чтобы хоть мельком увидеть их с расстояния фарлонга[72] — и едва я наводил на них подзорную трубу, как они поднимались в воздух и улетали; и вот, пожалуйста — в самом сердце шумного современного города, плавают себе преспокойно в пруду и едят хлеб! Никто их не ловил, не подрезал крылья — просто они спустились сюда, прилетели прямиком с высоких северных широт! Я поражён.

София внимательно рассмотрела птиц и сказала, что тоже находит это поистине изумительным.

— Бедные лысухи, — добавила она. — Они всегда кажутся такими сердитыми… Так, значит, это и есть Адмиралтейство?..

— Да. Думаю, теперь Джек уже знает свою судьбу. Он за одним из тех высоких окон слева.

— Какое величественное здание, — заметила София. — Может быть, рассмотрим его поближе? Чтобы пропорции были верными. Диана говорила, что он похудел и неважно выглядит. Сдулся — вот что она сказала.

— Возможно, стал старше, — сказал Стивен. — Но по-прежнему ест за шестерых; и, хотя я теперь не назову его чрезмерно тучным, он всё же довольно толст. Жаль, что не могу сказать то же и про вас, дорогая моя.

София действительно похудела, но это ей, впрочем, шло, так как уничтожило последние намеки на детскость и проявило скрытую дотоле твёрдость черт лица; но в то же время с него исчезло отстраненное, таинственное, немного сонное выражение, и теперь она казалась совершенно проснувшейся, взрослой молодой женщиной.

— Если бы вы его видели вчера вечером у леди Кейт, вы бы не стали так беспокоиться. Вообще-то, в деле с тем ост-индским кораблем он потерял остаток уха, но это ничего.

— Его уха! — вскричала София, побелев и встав как вкопанная посреди Конногвардейского плац-парада.

— Вы стоите в луже, дорогая моя. Позвольте вывести вас на сушу. Да, его уха, правого — то есть того, что от него оставалось. Но это ничего. Я его опять пришил; и, как я уже сказал, если бы вы его увидели прошлым вечером, вы были бы совершенно спокойны.

— Какой вы ему хороший друг, доктор Мэтьюрин. Другие его друзья так вам за это признательны.

— Конечно, я пришиваю ему уши время от времени.

— Это, должно быть, промысел Божий, что вы с ним рядом: я боюсь, что он порой весьма бездумно подвергает себя риску.

— Это верно.

— Хотя не думаю, что я смогла бы решиться на встречу с ним. Я была очень нелюбезна, когда мы в последний раз виделись. — Её глаза наполнились слезами. — Быть нелюбезной так скверно; такое не забывается.

Стивен посмотрел на неё с глубокой нежностью: она была милым созданием, милым и несчастным, и лоб её пересекала складка; но он ничего не сказал.

Часы на Вестминстерском аббатстве начали отбивать время, и София воскликнула:

— О, мы ужасно опаздываем! Я обещала маме… она будет беспокоиться. Бежим, скорее.

Он подал ей руку, и они поспешили через парк; Стивен вёл её, потому что глаза её были затуманены слезами и через каждые три шага она оглядывалась назад, на окна Адмиралтейства.

Эти окна большей частью принадлежали официальным апартаментам лордов — членов Комитета Адмиралтейства; те же, за которыми скрывался Джек, располагались на дальнем конце здания и смотрели во двор. Сам он на деле находился в приёмной, где ему в течение его службы довелось провести столько тревожных и томительных часов, и где теперь он с момента аудиенции пробыл достаточно, чтобы насчитать сто двадцать трёх мужчин и двух женщин, прошедших через арку. Здесь же находилось порядочное количество других офицеров; они сменялись по мере того, как тянулся день, но ни один из них не ждал, как он, имея за пазухой похрустывающее назначение и приказы. С точки зрения швейцаров это ожидание было странным и возбуждало их любопытство.

Положение его действительно было нелепым: в одном кармане у него лежал чудесный документ, согласно которому ему поручалось и предписывалось явиться на борт шлюпа его величества «Поликрест», в другом — тощий кошелек, а в нём четырехпенсовик с обрезанным краем и ничего больше; все остальные деньги ушли на традиционные подарки. «Поликрест» означал безопасность, по крайней мере он на это надеялся, а дилижанс в Портсмут отбывал в одиннадцать часов вечера, но Джеку ещё предстояло добраться от Уайтхолла до Ломбард-стрит так, чтобы его не задержали: ему надо было пересечь весь Лондон: подозрительная фигура в мундире. И в любом случае ему сначала надо поговорить со Стивеном, который ждёт его в коттедже. И всё же он не решался покинуть Адмиралтейство: если бы его взяли теперь, он, должно быть, повесился бы просто от ярости, и он уже испытал весьма неприятный приступ страха, когда пересекал холл, выйдя от секретаря, а швейцар сказал ему, что его «спрашивал какой-то мелкий тип в чёрном, в чахлом паричке — назвал по имени».

— Скажите ему, если увидите, пусть отправляется по своим делам, ладно? Том здесь?

— О, нет, сэр. Тома не будет до вечера воскресенья. Подозрительный мелкий тип в чёрном, сэр.

Последние сорок минут Джек следил, как эта худая чёрная смахивающая на законника фигура мечется туда-сюда по проходу на Уайтхолл, заглядывая в останавливающиеся экипажи, даже поднимаясь на подножки. Один раз он заговорил с двумя здоровенными детинами, портшезными носильщиками-ирландцами или помощниками пристава, переодетыми в носильщиков — обычная для них уловка.

Джек сегодня не был в особом почёте у швейцаров: золотом он не сыпал и, по всей видимости, пока не собирался; но они нюхом чуяли, где лежит правда, и не задумываясь встали на его сторону против гражданских властей. Когда один из них принёс нового угля для камина, то вполголоса заметил:

— Этот малый с распухшим ухом так и торчит под аркой, сэр.

«С распухшим ухом» — как счастлив он был бы услышать это раньше! Джек бросился к окну и после пары минут внимательного разглядывания сказал:

— Будьте любезны, попросите его подняться в холл. Я сейчас подойду.

Мистер Скрайвен, тот самый литератор, пересёк внутренний двор; он выглядел постаревшим и усталым, а ухо его напоминало кочан цветной капусты.

— Сэр, — сказал он дрожащим от беспокойства голосом. — Доктор Мэтьюрин велел мне сообщить вам, что на Сизинг-лейн всё прошло хорошо, и он надеется, что вы присоединитесь к нему в «Грейпс», в Савое, если вы никуда не приглашены. Мне следует подать экипаж во двор. Я старался выполнить поручение, сэр… я надеюсь…

— Превосходно. Здорово. Так и поступим, мистер… Заезжайте с ним во двор, и я к вам присоединюсь.

При упоминании Савоя, этой благословенной гавани, подозрения швейцара подтвердились; на лице его расцвела покровительственная улыбка, и он поспешил наружу вместе с мистером Скрайвеном, чтобы найти экипаж, провести его под аркой (в нарушение всех правил) и поставить так близко к ступеням, чтобы Джек смог сесть незамеченным.

— Возможно, вам лучше сесть на пол, на этот плащ, — сказал мистер Скрайвен и, почувствовав явное нежелание собеседника, добавил:

— Мы его прожарили в печи, сэр. А доктор Мэтьюрин был так добр, что сбрил у меня все волосы, потом вымыл кипятком из кухонного котла и одел во всё новое с головы до ног.

— Простите, что я вам так сильно дал в ухо, — сказал Джек, зарывшийся в солому. — Очень болит?

— Вы очень добры, сэр. Я сейчас его не чувствую. Доктор Мэтьюрин любезно смазал его какой-то мазью из аптеки восточной медицины на углу Брутон-стрит, и оно почти утратило чувствительность. Теперь вы можете сесть на сиденье, сэр: мы уже в пределах герцогства.

— Какого герцогства?

— Ланкастерского, сэр. Территория от Сесил-стрит до другой стороны Экзетер Чейндж входит в герцогство, это не Лондон и не Вестминстер, и законы здесь другие, лондонские исковые заявления здесь не действуют; даже церковь тут особая.

— Особая? — переспросил Джек с явным удовлетворением. — Чертовски приятная особенность. Хорошо бы их было побольше. Как вас зовут, сэр?

— Скрайвен, сэр, к вашим услугам. Адам Скрайвен.

— Вы честный малый, мистер Скрайвен. Приехали: вот и «Грейпс». Вы можете заплатить извозчику? Здорово.

— Стивен, — воскликнул он. — Как я рад тебя видеть. У нас есть шанс — живём! У нас есть надежда! Я получил корабль, и если я только смогу добраться до Портсмута, и если он держится на плаву, мы заработаем себе состояние. Вот мои приказы, а вот твои. Ха-ха-ха. У тебя как дела? Надеюсь, ты не получил дурных известий. Ты какой-то меланхоличный.

— Нет-нет, — сказал Стивен, заставляя себя улыбнуться. — Я получил по чеку Мендосы. Всего под двенадцать с половиной процентов, что меня удивило; но чек оплатили. Вот восемьдесят пять гиней, — сказал он, толкая кожаный мешочек через стол.

— Спасибо, Стивен, спасибо, — вскричал Джек, тряся его руку. — Какой дивный звук — так звенит свобода, ха-ха. Я голоден как не знаю кто, умираю с голоду: ничего не ел с самого завтрака.

Он принялся звать хозяйку, которая сообщила ему, что он может получить прекрасную пару уток или же прекрасный кусок холодной осетрины с огурцом, только сегодня утром из Биллингсгейта.

— Давайте начнём с осетрины, а если вы начнёте жарить уток немедленно, они как раз будут готовы, когда мы с ней покончим. Что ты пьёшь, Стивен?

— Холодный джин с водой.

— Господи, что за тоскливое пойло. Давай закажем шампанское: мы же не каждый день получаем корабль, и какой корабль… Сейчас я тебе расскажу.

Он подробно передал Стивену свой разговор с лордом Мелвиллом и джином с водой нарисовал чудной контур корпуса «Поликреста» на столе.

— Это, конечно, та ещё гадость, и вообще понять не могу, как он пережил реформы Старого Джарви. Когда я взглянул на его боковую проекцию, и когда я подумал о фрегате Каннинга, который строится под его присмотром по чертежам «Беллоны» — знаешь, мне стало не по себе на какой-то миг. Но у меня же ещё не было времени рассказать тебе, какое грандиозное предложение он мне сделал. Ты меня извини, я на минутку отвлекусь, напишу ему записку — скажу, что чрезвычайно сожалею, но ввиду служебных дел мне никак невозможно… и так далее: постараюсь изложить это как можно более учтиво, очень вежливо и по-дружески, и передать пенсовой почтой сегодня вечером, потому что в самом деле это было крайне щедрое предложение, и лестное. Мне удивительно понравился Каннинг, надеюсь с ним ещё увидеться. Тебе бы он тоже понравился, Стивен. Полный жизни, умница, сразу вникает в суть, интересуется всем на свете — а ещё воспитанный, деликатный и скромный — совершенный джентльмен; ты б поклялся, что он англичанин. Ты должен с ним познакомиться.

— Это, конечно, прекрасная рекомендация, но я уже знаком с мистером Каннингом.

— Ты его знаешь?

— Мы познакомились сегодня на Брутон-стрит.

Тут Джек вдруг понял, почему это название — «Брутон-стрит» — звучит как-то неприятно для его уха.

— Я навестил Диану Вильерс после того, как гулял в парке с Софи.

Лицо Джека исказилось как от боли.

— Как Софи? — спросил он, глядя в пол.

— Не очень хорошо выглядит. Похудела и несчастна. Но повзрослела: и теперь, мне кажется, она красивее, чем тогда в Сассексе.

Джек откинулся на спинку кресла, ничего не говоря. Появились, позвякивая, тарелки, хлопотливо развернулись скатерть и салфетки, прибыли осетрина и шампанское. Они ели, обмениваясь замечаниями об осетре, этой королевской рыбе — Джек в первый раз его попробовал — довольно безвкусно, такое разочарование. Затем он спросил:

— А как Диана?

— То весела, то вдруг впадает в уныние; но прекрасно выглядит, и в целом тоже полна жизни. — Он мог бы добавить: «И неоправданного бессердечия».

Джек сказал:

— Я понятия не имел, что ты отправишься на Брутон-стрит.

Стивен не ответил, только наклонил голову.

— Много было народу?

— Трое армейских, индийский судья и мистер Каннинг.

— Да. Она говорила, что знакома с ним. А вот и утки. Замечательно выглядят, правда? — воскликнул он с внезапным оживлением. — Пожалуйста, разрежь их, Стивен. У тебя это ловко получается. Может, послать немного Скрайвену? Что ты, кстати, о нём думаешь?

— Человек не хуже прочих. Он мне чем-то симпатичен.

— Ты хочешь его оставить?

— Думаю, да. Положить тебе немного фарша?

— Да сколько угодно. Когда нам ещё случится поесть шалфея с луком? Когда он доест свою утку, как ты думаешь, можно его отправить взять места в дилижансе, пока мы будем укладываться в Хэмпстеде? Может, он ещё успеет занять те, что внутри.

— Лучше бы тебе уехать с почтой, Джек. В газетах пишут о приёме у леди Кейт, и твоё имя в «Кроникл», а может, и не только там; кредиторы наверняка обратили на это внимание. Их агенты в Портсмуте вполне способны встретить карету. Мистер Скрайвен хорошо знаком с их злобной дьявольской изобретательностью: говорит, что они так же бдительны и усердны, как охотники на воров. Ты должен заехать в почтовом экипаже прямо на верфь и подняться на борт. Я соберу твои вещи и отправлю их вслед за тобой в повозке.

— Разве ты не едешь, Стивен? — воскликнул Джек, отталкивая тарелку и совершенно ошеломлённо глядя на него через стол.

— Я не собирался в настоящий момент отправляться в море, — сказал Стивен. — Лорд Кейт предлагал мне место врача на флагмане, но я попросил его извинить меня. У меня много дел, которые требуют моего присутствия здесь, и я так давно не был в Ирландии…

— Но я считал совершенно само собой разумеющимся, что мы вместе отправимся в море, Стивен, — закричал Джек. — И я так был рад передать тебе этот приказ. Что я буду…

Он взял себя в руки и сказал уже потише:

— Но, конечно, у меня не было ни малейшего права решать за тебя. Извини меня, пожалуйста, я сам всё объясню в Адмиралтействе, это только моя вина. Ещё и флагман, Боже мой! Ты меньшего и не заслуживаешь. Боюсь, я был слишком самонадеян.

— Нет-нет-нет, дружище, — воскликнул Стивен. — Флагман тут ни при чём. Плевать я хотел на флагман. Выкинь его из головы. Я скорее предпочту бриг или фрегат. Нет. Я просто не думал отправляться в плавание прямо сейчас. Впрочем, пусть всё остаётся как есть. На самом деле я бы не хотел, чтобы меня в Адмиралтейском совете называли ни то ни сё, ни тпру ни ну, или барышней жеманной, — сказал он с улыбкой. — Не волнуйся, расслабься: меня просто сбила с толку неожиданность — я более рассудочен в своих поступках, чем вы, сангвинические морские создания. Я занят до конца недели, затем я либо напишу, либо прибуду к тебе со своим рундуком в понедельник. Давай, пей своё вино — восхитительное вино для такого маленького кабачка, и закажем ещё бутылку. И до того, как ты взойдешь на борт экипажа, я тебе расскажу то, что знаю об английском долговом законе.

ГЛАВА 7

«Дорогой сэр,

Сим уведомляю вас, что я прибыл в Портсмут на день раньше, чем рассчитывал; испрашиваю позволения не являться на борт до вечера и надеюсь, что вы доставите мне удовольствие отобедать со мной.

Остаюсь, дорогой сэр,

ваш преданный покорный слуга,

Стивен Мэтьюрин.»

Он сложил записку, надписал «Капитану Обри, шлюп его величества «Поликрест», запечатал и позвонил в колокольчик.

— Вы знаете, где стоит «Поликрест»? — спросил он.

— О да, сэр, — сказал слуга с понимающей улыбкой. — Он сейчас принимает пушки в арсенале, и уж было с ним веселья в прошлый прилив.

— В таком случае, будьте добры, доставьте вот эту записку на борт судна немедленно. А эти письма следует передать на почту.

Он снова сел за стол и, открыв свой дневник, стал писать:

«Я подписался его преданным слугой — да, именно преданность привела меня сюда, без сомнения. Даже холодному, самодостаточному человеку необходим такого рода взаимообмен, если он не хочет превратиться в неодушевлённое тело: натурфилософия, музыка, мысли уже умерших людей — всего этого недостаточно. Мне хочется думать, и я на самом деле так думаю, что Дж.О. тоже ко мне привязан — настолько, насколько это сообразно его легкомысленной, общительной натуре; моя же привязанность к нему мне известна — я помню, как огорчили меня его несчастья; но как долго эта привязанность сможет выстоять против ежедневного безмолвного противостояния? Его расположение ко мне не удержит его от преследования Дианы. А чего он не хочет видеть — того не видит. Я не предполагаю сознательное лицемерие, просто «quod volunt credere»[73] подходит ему как никому на свете. Что же до неё — тут я теряюсь: сама любезность, а следом отвращение, как к врагу. Как будто, играя с Дж.О., она запуталась сама. (К тому же — оставит ли она свои амбиции? Нет, конечно. А он ещё менее подходит для брака, чем я. Ещё менее оправданный приз. Может быть, это порочные наклонности? Дж.О., хотя по моим меркам и не Адонис, недурно выглядит, чего не скажешь обо мне). Как будто этот его смехотворный рассказ о моём богатстве, пропущенный через пустую голову миссис Уильямс и обретший благодаря её убеждению силу в этой пустоте, превратил меня из союзника, друга, даже сообщника — в противника. Это как если бы… о, тысячи диких возможностей. Я теряюсь, и мне не по себе. Но всё же я думаю, что могу излечиться — это всего лишь лихорадка крови, её охладит лауданум, её охладит расстояние, и то же сделают труды и боевые действия. Чего я действительно боюсь — это противоположного разжигающего воздействия ревности: я никогда не испытывал ревности прежде, и хотя всё знание мира, весь опыт, литература, история, житейские наблюдения твердили мне о её силе, я не имел ни малейшего представления о её истинной природе. Gnosce te ipsum[74] — мои грёзы ужасают меня. Сегодня утром, когда я шагал рядом с экипажем, с трудом взбиравшимся на холм Портс Даун, и добрался до вершины — вся Портсмутская гавань вдруг раскинулась передо мной, а также Госпорт, Спитхед; а там блистала, наверное, половина ла-маншского флота — мощная эскадра уходила за Хэзлар в кильватерной колонне, поставив все лисели — и я неожиданно ощутил тоску по морю. В нём великая чистота. Порою всё, что находится на суше, кажется мне неискренним, мрачным и убогим; хотя, конечно же, убожества хватает и на военных кораблях.

Не знаю точно, в какой степени Дж.О. злоупотребил жадным легковерием миссис Уильямс — должно быть, в немалой, судя по тому, как угодливо она меня встретила. Это возымело любопытный эффект: Дж.О. почти на столько же поднялся в её глазах, как и я. Она не имела бы ничего против него, если бы не его долги. И уж конечно, Софи тоже. Я всё же уверен, что это милое дитя так твёрдо в принципах, которым её научили, что предпочтёт остаться старой девой, нежели ослушаться мать — выйти замуж без её дозволения. Никакой Гретны Грин[75]. Она милое и доброе дитя, и одно из тех редких созданий, в ком принципы не истребили весёлости нрава. Сейчас, разумеется, не время для бурной радости, но я хорошо помню, как много раз замечал в Мейпс её спокойное, сдержанное веселье. Это такая редкость в женщине (включая Диану — разве что она ценит остроумие и время от времени способна сама сказать остроту) — они обычно так торжественны, словно совы, и в то же время подвержены приступам шумного веселья. Как глубоко я буду сожалеть, даже более чем сожалеть, если она привыкнет быть несчастной: и уже заметны первые признаки этого. Черты её лица меняются».

Он встал и выглянул в окно. Было ясное морозное утро, и убогий город выглядел не так мерзко, как обычно. Офицеры входили в особняк командира порта, что находился прямо напротив гостиницы, и выходили из него; на тротуаре теснились мундиры, синие и красные, офицерские жены, направлявшиеся в церковь в прелестных манто — тут и там мелькали подбитые мехом накидки; чисто отмытые дети с воскресными лицами.

— Вас хочет видеть какой-то джентльмен, сэр, — сказал официант. — Лейтенант.

— Лейтенант? — переспросил Стивен и добавил после паузы:

— Пригласите его подняться.

Топот каблуков по лестнице — будто кто-то впустил быка; распахнулась дверь, и ворвался Пуллингс, озарив комнату сиянием счастья и новеньким синим мундиром.

— Меня утвердили в чине, сэр, — закричал он, стискивая руку Стивена. — Наконец-то! Моё назначение прибыло с почтой! О, поздравьте меня!

— Что ж, поздравляю, — сказал Стивен, сморщившись от железной хватки. — Если только моё поздравление не переполнит окончательно чашу вашей радости. Вы что, выпили, лейтенант Пуллингс? Прошу вас, сядьте в кресло, как разумное существо, и не прыгайте по комнате.

— О, скажите это снова, сэр, — сказал лейтенант, усаживаясь и глядя на Стивена с обожанием. — Ни капли.

— Значит, вы пьяны от счастья. Что ж. Очень, очень за вас рад.

— Ха-ха-ха! Вот и Паркер точно так же сказал. «Очень за вас рад», — говорит, только этак завистливо — старая жаба. Ну да ладно, пожалуй, и я бы малость прокис или протух на его месте — тридцать пять лет без своего корабля, да ещё столько мучений с оснащением. Но я уверен — он человек что надо, подходящий… хотя пока не прибыл капитан, он явно малость не в себе был.

— Лейтенант, может быть, выпьете стакан вина или хереса?

— Вы опять это сказали! — воскликнул Пуллингс, просияв снова. («Можно поклясться, что его лицо и впрямь излучает свет» — подумал Стивен). — Вы очень любезны. Самую капельку, пожалуйста. Я не хочу напиваться до завтрашнего вечера, моего праздника. Как вы думаете, будет ли уместно мне выразить чувства? Тогда тост за капитана Обри — я так его люблю — и пусть сбудутся все его сокровенные желания. До дна! Без него я бы никогда не получил свой чин. Это мне напомнило о моём поручении. Капитан Обри передаёт поклоны доктору Мэтьюрину, поздравляет его с благополучным прибытием и будет счастлив пообедать с ним в «Георге» сегодня в три часа; он просит извинить за неформальность ответа: нам ещё не доставили на борт бумагу, перья и чернила.

— Мне было бы очень приятно, если бы вы составили нам компанию.

— Спасибочки, сэр, спасибочки. Но я через полчаса отправляюсь на баркасе к Уайту. «Лорд Монингтон», ост-индиец, прошёл Старт-Пойнт в четверг, и я надеюсь забрать с него с полдюжины хороших матросов.

— Думаете, крейсирующие фрегаты и плимутские тендеры вам что-нибудь оставили?

— Господь с вами, сэр! Я на нём два плавания прошёл. Там такие нычки под галф-деком, о которых вы в жизни не догадаетесь, если только сами не помогали прятать там людей. С полдюжины людей-то я с него добуду, или можете мне сказать — «Гроша ты ломаного не стоишь, Том Пуллингс». Лейтенант Том Пуллингс, — добавил он вполголоса.

— Значит, у нас не хватает людей?

— Да, и это довольно скверно, конечно. Тридцати двух недостаёт до полной команды, но она даже не столько неполная, сколько малопригодная. С брандвахты нам прислали восемнадцать человек от лорд-мэра и двадцать с чем-то по разнарядкам из Хаунтингдауншира и Ратленда — этих ребят по папертям насобирали да по тюрьмам — они в жизни моря не видели. Так что не хватает именно моряков. Хотя у нас есть несколько первоклассных матросов, и среди них два человека с «Софи» — старый Аллен, баковый, и Джон Лейки, грот-марсовый. Помните его? Вы его так ловко зашили, в самый первый раз, как вышли с нами в море, и мы сцепились с алжирцами. Он клянётся, что вы спасли его… его причиндалы, сэр, и он вам страшно признателен, без них прямо никчёмным стариком бы себя чувствовал, говорит. О, капитан Обри из них людей сделает, я точно уверен. А ещё мистер Паркер, похоже, изрядно строг, да и мы с Баббингтоном шкуру спустим с любого ублюдка, что станет манкировать своими обязанностями, за это капитан может быть спокоен.

— А что другие офицеры?

— Ну, сэр, у меня, по чести, и времени-то не было с ними толком познакомиться — только не при этом светопреставлении, в этой суматохе с оснащением: казначей на продовольственных складах, главный канонир — в арсенале; штурман в трюме… то есть, там, где был бы трюм, если б он у нас вообще был, но его-то у нас как раз и нету.

— Как я понимаю, корабль сконструирован по каким-то новым принципам?

— О, сэр, я надеюсь, что он сконструирован так, что сможет плавать, и всё. Никому бы такого не сказал, сэр — только сослуживцу, но я никогда ничего подобного не видел, ни на Жемчужной реке, ни на Хью или побережье Гвинеи. И даже сразу не скажешь, вперёд он идёт или назад. Но всё же не совсем беда, зато покрасивее обычных кораблей, — добавил он, будто засовестившись от проявленной нелояльности. — Мистер Паркер позаботился — сусальное золото, куча полированных медяшек, патентованное чернение для реев, стропы блоков из красной кожи. Вы когда-нибудь присутствовали при оснащении, сэр?

— Я — нет.

— Чисто старый Бедлам, — сказал Пуллингс, мотая головой и смеясь. — Под ногами путаются работяги с верфи; рангоут, такелаж, припасы и прочий груз разбросаны по всей палубе, новички бродят как неприкаянные души, никто не знает, кто есть кто или куда ему идти — чисто старый Бедлам, и командир порта каждые пять минут посылает узнать, почему мы не готовы выйти в море, уж не блюдут ли все шаббат на борту «Поликреста», ха-ха-ха! — от большой веселости Пуллингс пропел:

Мы скажем прямо, старый пёс -

Чтоб чёрт тебя в свой порт унёс!

— Я даже не раздевался с тех пор, как мы ввели судно в строй, — заметил он. — Капитан Обри является на заре — с почтой ехал всю ночь — сам зачитывает приказы мне, Паркеру, морской пехоте и полудюжине этих лопухов — всё, что у нас на тот момент было — и поднимает вымпел. И, не успев ещё дочитать последние слова — «За невыполнение приказа ответишь по всей строгости закона» — «Мистер Пуллингс, этот марса-шкот-блок следует пристропить способом "пёс и сука", будьте любезны» — точно так и сказал. Но, Господи Боже, надо было вам слышать, как он поносил такелажников, когда обнаружил, что они нам всучивают тросы из обрезков — им даже пришлось позвать старшего кладовщика, чтобы он унялся хоть немного. Потом говорит — «Не терять ни минуты»; всех нас запряг, хотя мы уже с ног валились — весёлый был, как сверчок. Как он смеялся, когда половина людей побежала на корму, подумав, что это нос, и наоборот! Так что, сэр, он будет рад пообедать, я уверен: с тех пор, как я прибыл на борт, я не видел, чтоб у него в руках было хоть что-нибудь, кроме кусочка хлеба и холодной говядины. А теперь мне пора. Он сказал, что глазной зуб отдаст за шлюпку, полную опытных матросов.

Стивен вернулся к окну, провожая глазами гибкую молодую фигуру Томаса Пуллингса, который протолкался сквозь уличную толчею, перешёл на другую сторону и поспешил прочь своей лёгкой, свободной, раскачивающейся походкой в сторону Пойнта, к долгому ночному ожиданию в открытой шлюпке далеко в проливе. «Преданность — прекрасная вещь и трогательная, — размышлял он. — Но что получит этот милый молодой человек в награду за своё рвение? Какие удары, проклятия, оскорбления и грубости?»

Сцена теперь изменилась: церковная служба закончилась, и респектабельная часть города скрылась за дверями в аромате баранины; теперь туда-сюда бродили группы моряков — с оглядкой, как крестьяне в Лондоне; а между ними мелкие хитроватые торговцы, всякий сброд, разносчики, толстые местные девушки и шлюхи. Нестройный шум, что-то среднее между весельем и закипающей сварой, и отпущенные в увольнение матросы с «Импрегнебла», в выходной одежде, с рассованными по карманам призовыми деньгами, враскачку проходили по мостовой в окружении стаи шлюх; перед ними, пятясь задом, наигрывал скрипач, вокруг носились, подобно пастушьим собакам, мальчишки. Некоторые из шлюх были пожилые, другие — в рваных платьях, из-под которых виднелась жёлтая кожа, у всех — сильно завитые крашеные волосы, и все выглядели замёрзшими.

Ощущение счастья и теплоты от радости молодого Пуллингса развеялось.

«Все порты, в которых я бывал, очень похожи между собой», — размышлял Стивен. «Все места, где скапливаются моряки. Я не думаю, однако, что это отражает их природу — скорее, природу суши». Он погрузился в размышления — как определить натуру человека? Есть ли постоянные факторы, определяющие личность? Что даёт утверждение «Я есть я» — и вынырнул из них, заметив Джека, который неторопливо шёл, пользуясь радостями воскресной свободы — с поднятой головой и не бросая тревожных взглядов через плечо. На улице было много народу, но в глаза Стивену бросились двое, державшиеся ярдах в пятидесяти позади Джека; крепкие парни, чем занимаются — по виду не поймёшь, и что-то в них было странное — они как будто были сосредоточены и не бросали взглядов по сторонам, что и заставило Стивена присмотреться к ним; он немного отступил от окна и не сводил с них глаз, пока они не поравнялись с «Георгом».

— Джек, — сказал он, — за тобой следят два человека. Иди сюда и выгляни, только осторожно. Вон они, стоят на ступенях особняка командира порта.

— Да, — сказал Джек. — Я знаю того, со сломанным носом. Он на днях пытался попасть к нам на борт; не попал, конечно, я его разом раскусил. Я думаю, он другого натаскивает, прагматичный ублюдок. А, пошли они к чёрту, — сказал он, возвращаясь к огню. — Стивен, как насчёт выпить? Я провёл всё утро на фор-марсе и продрог до костей.

— Немного бренди, думаю, будет как раз кстати — стакан настоящего нантского. В самом деле, у тебя усталый вид. Выпей это, и перейдём в столовую. Я заказал палтуса в анчоусах, баранину и пирог с дичью — простое островное меню.

Лицо Джека Обри просветлело, его нездоровый серый цвет сменился розовым, и казалось, он вновь заполнил собой мундир.

— Насколько же лучше чувствует себя человек, если его соединить с палтусом, бараньей ногой и косулей, — сказал он, поигрывая куском стилтонского сыра. — Ты куда лучший хозяин, чем я, Стивен, — заметил он. — Именно обо всём этом я и мечтал, только определения не мог подобрать. Я помню тот неудачный обед, на который пригласил тебя в Маоне — самый первый раз, когда мы обедали вместе. И они всё поняли неправильно, потому что не знали испанского — моего испанского.

— Это был прекрасный обед, и пришёлся очень кстати, — сказал Стивен. — Я превосходно его помню. Чай мы будем пить наверху? Я хотел бы послушать про «Поликрест».

Большую залу почти сплошь заполняли синие мундиры, с вкраплениями то тут то там морских пехотинцев, и разговор здесь был бы ненамного более приватным, чем сигналы в открытом море.

— Я не сомневаюсь, что у нас с ним всё получится, как только мы немного попривыкнем к его поведению, — сказал Джек. — Он, возможно, странновато выглядит для предубеждённого глаза; но на плаву он держится, и это — главное, понимаешь? Он плавает — это плавучая батарея, и вряд ли я видал подобную ему! Нам только доставить его куда надо, а там мы пустим в ход двадцать четыре тридцатидвухфунтовки. Карронады, скажешь ты — да, но тридцатидвухфунтовые карронады! С ними мы можем взять любой французский шлюп — это воистину сокрушительные орудия; можем даже потягаться с тридцатишестипушечным фрегатом, если только получится подойти к нему достаточно близко.

— Ну, по этой логике ты можешь замахнуться и на трёхпалубник первого ранга — с шести дюймов; а то и два, если сумеешь вклиниться между ними и стрелять с обоих бортов. Только поверь мне, дорогой мой, это порочная логика, Боже упаси. Как далеко эти твои карронады швыряют свои чудовищно огромные снаряды?

— Ну, если ты хочешь попасть туда, куда их нацелил — надо подойти на пистолетный выстрел, но если встать нок к ноку — о, они проломят любую дубовую обшивку!

— А что делает противник со своими длинноствольными пушками, пока ты изо всех сил стараешься приблизиться? Но, конечно, я не собираюсь учить тебя твоему ремеслу.

— Приблизиться… — повторил Джек. — В этом загвоздка. Для манёвров мне нужны матросы. Нам не хватает тридцати двух человек — и никакой надежды на новую вербовку. Да ещё ты, полагаю, отсеешь кого-то из бездомных и увечных, что нам прислали с брандвахты — убогие мелкие вороватые создания. Мне нужны люди, а время утекает… скажи, ты Скрайвена случайно не привёз?

— Привёз. Я подумал, что ему тут может найтись какое-нибудь дело.

— Он замечательно сочиняет — это правда? Памфлеты и всё такое? Я пытался соорудить объявление — даже три-четыре добровольца мне сейчас на вес золота — но у меня не было времени, да и вообще не гожусь я для этого. Смотри, — он вытащил из кармана какие-то бумаги.

— Ну, — сказал Стивен, читая. — Да, в самом деле.

Он позвонил в колокольчик и попросил слугу прислать мистера Скрайвена наверх.

— Мистер Скрайвен, — сказал он. — Будьте добры взглянуть — вы поймёте, в чём проблема — и набросать подходящий текст. Бумага и чернила на том столе.

Скрайвен удалился к окну и принялся перечитывать, делая пометки и бормоча под нос; Джек сидел у огня, ему было тепло и удобно, и он чувствовал, как полное расслабление приятнейшим образом растекается по его телу; оно сливалось с кожаным креслом, тонуло в его изгибах, и нигде не оставалось ни малейшего напряжения. Он потерял нить рассуждений Стивена и только вставлял в паузы «о» и «а», улыбался и неопределённо-одобрительно качал головой. Иногда мышцы его ног непроизвольно сокращались, выдёргивая его из состояния неги, но каждый раз он погружался в него снова, ещё глубже чем прежде.

— Я тебя спросил: «Ты же, конечно, соблюдаешь все меры предосторожности?» — повторил Стивен, дотрагиваясь до его колена.

— О, конечно, — сказал Джек, сразу поняв, о чём речь. — Я никогда не схожу на берег — только по воскресеньям, а все лодки, что подходят к борту, проверяются. В любом случае, мы покидаем Спитхед с завтрашним отливом, так что сюрпризов больше не будет. Я отклонил все портовые приглашения, даже от члена Комитета Адмиралтейства. Единственное, которое я принял — это на пирушку Пуллингса, но там нет никакого риска: это такое местечко в Госпорте, возле пристани, на отшибе. Я не могу его разочаровать: к нему из деревни приедут родители и возлюбленная.

— Сэр, — подал голос мистер Скрайвен. — Могу я показать мои наброски?

«5000 фунтов на человека! (и больше)

ЛЁГКИЕ ДЕНЬГИ ЖДУТ

ВАШ ПОСЛЕДНИЙ ШАНС РАЗБОГАТЕТЬ!

Корабль его величества «Поликрест» выходит в море, чтобы сразиться с ВРАГАМИ КОРОЛЯ ГЕОРГА. Он спроектирован для плавания ПРОТИВ ВЕТРА И ТЕЧЕНИЯ и будет беспощадно захватывать, топить и уничтожать беспомощные военные суда французского тирана, очищая океан от его торговли. Не теряй времени! Как только «Поликрест» выйдет в море, там не останется ПРИЗОВ — ни жирных французских, ни трусливых голландских торговцев, доверху нагруженных сокровищами — драгоценными камнями, шёлком, атласом и заморскими деликатесами для роскошного и безнравственного двора узурпатора.

Изумительным Новым Cудном, построенным по Научным Принципам, командует прославленный

КАПИТАН ОБРИ!

чей бриг «Софи» с весом бортового залпа в 28 фунтов захватил в прошлую войну вражеских судов на 100.000. 28 фунтов, а вес залпа «Поликреста» составляет 384 фунта с каждого борта! Только подумай, насколько больше он может заработать! Более чем в ДВЕНАДЦАТЬ РАЗ! Враг скоро будет банкротом — конец близок. Спеши попасть на праздник, пока не поздно, а потом готовь тележку!

Капитан Обри соизволяет принять ещё несколько человек в команду. Принимаются только самые сообразительные, умные претенденты, крепкие, способные поднять винчестерский бушель золота; но, ВОЗМОЖНО, ТЫ И ЕСТЬ ТОТ СЧАСТЛИВЧИК! Поспеши, нельзя терять ни минуты, торопись навстречу своему счастью — ТЫ МОЖЕШЬ ОКАЗАТЬСЯ ТЕМ СЧАСТЛИВЧИКОМ, КОГО ПРИМУТ В КОМАНДУ!

Никаких утомительных формальностей. Качественная провизия — 16 унций на фунт веса, 4 фунта табака в месяц. Бесплатное пиво, вино и грог! На борту танцы и скрипичная музыка. Морское путешествие полезно для здоровья и для кошелька. Стань здоровым и богатым и благослови день, когда ты ступил на борт «Поликреста»!

БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЯ».

— Цифры я рискнул проставить условно, — заметил он, заглядывая в их лица, пока они читали.

— Да, пожалуй многовато, — сказал Джек, вписывая более правдоподобные суммы. — Но в целом мне нравится. Премного обязан, мистер Скрайвен. Вы не отнесете это в контору «Курьера» за углом? И объясните им, как это следует напечатать. Вы прекрасно разбираетесь в таких вещах. Пусть они напечатают сотню афиш и две сотни листовок, чтоб раздавать их там, где в порт въезжают сельские фургоны и подводы. Вот пара гиней. Стивен, нам надо идти. Ещё достаточно светло, чтобы осмотреть новые патентованные врезные блоки, а тебе нужно рассортировать две группы новобранцев: пожалуйста, не заворачивай никого, кто может держать в руках снасть.

— Ты, конечно, захочешь познакомиться с другими офицерами, — сказал он, пока они стояли на пристани в ожидании шлюпки. — Они могут показаться немного грубоватыми, по крайней мере на первый взгляд. Они, конечно, чертовски упахались с этим оснащением, особенно Паркер. Тот, первый человек, которому предложили «Поликрест», всё что-то мялся — то его найти не могли, то он решиться не мог — а Пуллингс, чтоб он был здоров, не появлялся, пока я не приехал. Так что всё было на плечах Паркера.

Он шагнул в шлюпку и сидел там молча, думая о своём первом лейтенанте. Мистеру Паркеру было уже хорошо за пятьдесят, он был сед, точен во всём и строг — и из тех, кого больше всего заботят показной лоск и детали униформы — этим он заслужил похвалу принца Уильяма; ещё он был храбр, активен и знающ, но быстро уставал; не казался особенно умным и был туговат на ухо. Но что ещё хуже — он плохо разбирался в людях, и его чёрный список был длиной с руку; настоящие моряки говорили о нём несколько пренебрежительно, и Джеку отчего-то казалось, что у него и чувства моря тоже нет. Джек также подозревал, более чем подозревал, что Паркер — поборник изнуряющей дисциплины, и что если дать ему волю, то «Поликрест» будет блестящим кораблем, тщательно окрашенным снаружи, но без какого-либо порядка внутри: плётка — каждый день; мрачная, нерадивая, неумелая команда — несчастное судно, неэффективная боевая машина.

С ним, должно быть, нелегко будет сработаться. На квартердеке не должно быть разногласий; Паркеру придётся заниматься каждодневной рутиной на борту «Поликреста», при том, что капитан его не из тех, кто позволит хотя бы чуть-чуть пошатнуть свой авторитет. Джек отнюдь не был беспечным — он был исправный офицер и любил исправные корабли, но он послужил в одном плавучем аду и повидал немало других, и не хотел иметь такой же.

— Вон он, — заметил он с некоторым напряжением в голосе, кивая в сторону «Поликреста».

— Вот это? — спросил Стивен. Трехмачтовое судно — он не решился определить его кораблём — впрочем, очень аккуратное, с неглубокой осадкой и сверкающе-чёрной окраской бортов, с лимонно-жёлтой полосой, которую прерывали двенадцать крышек орудийных портов, тоже чёрных; выше лимонной полосы — синяя, и ещё выше — белая; позолоченные завитушки спускались вдоль обеих оконечностей, достигая синей полосы.

— Не так уж он и странно выглядит, на мой взгляд, разве что у него обе оконечности заострённые, и бикгеда нет, в смысле этого углубления, ломаного контура, к которому мы привыкли — но, в конце концов, плетёная лодка, на которой святой Брендан[76] совершил своё путешествие, тоже вызывала сомнения. Не понимаю, что за хай подняли вокруг корабля.

— И что, его плетёная лодка шла как надо? Плыла против ветра и течения?

— Конечно. Разве он не достиг островов Блаженных?

В пятницу настроение Джека было прекрасным, каким не было с тех пор, когда он вывел в море свой первый корабль из длинной гавани Порт-Маона. Кроме того, что Пуллингс вернулся с «Лорда Монингтона» с семью крайне раздражёнными, зато первоклассными матросами, благодаря объявлению Скрайвена на борт явились из Солсбери пятеро юнцов — «уточнить детали». И ещё лучшее только предстояло — Джек и Стивен собирались на праздник Пуллингса, они стояли на палубе в сером тумане, ожидая, пока неумелая команда под окрики мистера Паркера и ругань боцмана спустит на воду катер. В это время из клубов тумана внезапно вынырнула лодка и подошла к борту. В ней сидели два человека, одетые в короткие синие куртки с медными пуговицами, белые штаны и тарполиновые шляпы; с их длинными косичками на затылке, золотыми серьгами и чёрного шёлка шейными платками они были более чем похожи на матросов с военного корабля — что, впрочем, так и было. К своему изумлению, Джек, пристально вглядывавшийся в их лица, обнаружил, что один из новоприбывших — Баррет Бонден, его бывший шлюпочный старшина, а другой — матрос с «Софи», чьё имя он не мог припомнить.

— Они могут подняться на борт, — сказал он. — Бонден, поднимайся. Я очень рад тебя видеть, — продолжил он, когда сияющий Бонден оказался возле него на квартердеке. — Как поживаешь? Бодрячком, похоже? Ты привёз мне сообщение?

Это было единственным разумным объяснением — для матроса болтаться в битком набитой гавани, охваченной самой лихорадочной за последние годы вербовкой, было верхом легкомыслия; но на ленточке шляпы в руках Бондена не было названия корабля, и что-то в его радостном лице подавало некоторую надежду.

— Нет, сэр, — сказал Бонден. — Так это, наш Джо, — махнув большим пальцем в сторону своего товарища (конечно: Джозеф Плейс, кузен Бондена, баковый, вахта правого борта — пожилой, довольно глупый, но вполне сносен, когда трезв, и прекрасно вяжет талрепные кнопы — трезвый и безмолвный), — сказал, что вы снова на плаву, так что мы явились из Приддис Хард — к вам добровольцами, если у вас найдется для нас местечко.

И Бонден опять засветился радостью, настолько сильной, насколько позволяли приличия.

— Для тебя я сделаю исключение, Бонден, — сказал Джек. — Плейс, тебе придётся заслужить себе место тем, что ты научишь наших юнцов плести талрепный кноп.

Эта шутка была слишком сложна для Джозефа Плейса, но он выглядел довольным и дотронулся костяшкой большого пальца до лба.

— Мистер Паркер, занесите этих людей в список экипажа, пожалуйста: Плейс — баковый, Бонден — старшина моей шлюпки.

Спустя пять минут они уже сидели в катере — Бонден у руля, как он, бывало, сидел у руля во многих кровопролитных вылазках Джека на испанский берег. Как ему удалось сохранить свободу в такое время, как он умудрился пробраться через кишащий вербовщиками порт? Спрашивать его самого явно было бесполезно; он бы просто нагромоздил кучу небылиц. Так что, пока они приближались к смутно виднеющемуся входу в гавань, Джек только спросил:

— Как твой племянник? — имея в виду Джорджа Люкока, весьма многообещающего юношу, которого он произвёл в мичманы на «Софи».

— Наш Джордж, сэр? — тихо переспросил Бонден. — Он был на «Йорке».

«Йорк» затонул в Северном море вместе со всей командой.

— И всего-то был обычным матросом: его насильно забрали с вест-индийца.

— Он бы далеко пошёл, — сказал Джек, покачав головой. Он как будто снова увидел этого молодого человека, сияющего от радости — только что стал мичманом — в лучах средиземноморского солнца; и блики на полированной меди секстанта, символа квартердека, когда он замерял высоту полуденного солнца. И ещё он вспомнил, что этот «Йорк» вышел с верфи Хикмана; что были разговоры, будто его отправили в море с тимберсами в таком состоянии, что не нужно было фонарей в трюме: хватало света от гнилого дерева. В любом случае, он был явно не в состоянии выдержать сильный шторм в Северном море, которое стольких женщин сделало вдовами.

Эти мысли одолевали его, пока они петляли между судами, пригибались под канатами, протянувшимися к огромным смутным очертаниям трёхпалубников, пересекали путь бессчётным лодкам, сновавшим туда-сюда; иногда лодочники разражались в их адрес руганью или отпускали остроты — один раз из-за буя донёсся крик «Эй, там, Ошибка плотника!», сопровождённый гомерическим хохотом — это испортило Джеку настроение.

Стивен всю дорогу молчал как рыба, пребывая в какой-то мрачной задумчивости, и настроение Джека немного поднялось, только когда они подошли к причалу — от вида Пуллингса, который стоял на пристани со своими родителями и поразительно хорошенькой девушкой, милым маленьким розовощёким созданием в кружевных митенках, с огромными синими глазами и крайне встревоженным выражением лица. «Забрать бы её к себе домой и держать там как кошечку», — подумал Джек, глядя на неё сверху вниз с большой благосклонностью.

Пуллингс-старший фермерствовал возле Нью-Фореста и привез с собой пару молочных поросят, огромное количество королевской дичи и пирог, для которого пришлось выделить отдельный стол; кабачок же предоставлял черепаховый суп, вино и рыбу. Прочие гости в основном были юными лейтенантами и штурманскими помощниками, и начало празднования было несколько натянутым и куда более отдавало поминками, чем хотелось бы. Мистер Пуллингс-старший держался скованно и, произнеся речь об их признательности капитану Обри за его доброту к их Тому так тихо и невнятно, что Джек уловил едва ли половину, занялся своей бутылкой с убийственным молчаливым усердием. Впрочем, молодые люди все успели проголодаться, поскольку их обеденный час давно прошёл, и огромное количество поглощённой ими еды пробудило к жизни и разговор. Вскоре он превратился в ровное гудение, звучал смех, веселье стало всеобщим, и Джек смог расслабиться и уделить внимание негромкому доверительному рассказу миссис Пуллингс о том, как она переживала, когда Том сбежал на флот «без смены белья, и переодеться ничего не взял, даже свои добротные шерстяные чулки оставил».

— Трюфели! — воскликнул Стивен, погружённый в монументальный пирог — коронное блюдо миссис Пуллингс (начинка: молодые фазаньи курочки без костей, фаршированные трюфелями, в желе из их собственной крови, мадера и телячьи ножки). — Трюфели! Дорогая мадам, где вы отыскали эти роскошные, королевские трюфели?

Он поднял один из них на вилке.

— В начинке, сэр? Мы их называем землянушками; Пуллингс прошёл по краю леса — у нас есть маленький старый боров, который находит их десятками, только пусти его.

Трюфели, сморчки, рядовки, «иудины уши» (совершенно безвредны, если не переедать — тогда возможны небольшие судороги и контрактура шеи на пару дней — чепуха, ничего особенного) заняли Стивена и миссис Пуллингс до того момента, как убрали скатерть, дамы удалились, и портвейн пошёл по кругу. К этому моменту чины уже уравнялись; по крайней мере один молодой человек держался торжественно, величаво и покровительственно, словно адмирал; и в освещаемом свечами винном тумане мучительное беспокойство Джека по поводу того, как «Поликрест» поведёт себя при лёгком порыве ветра с таким рангоутом, о его балласте, дифференте, конструкции, команде, припасах куда-то пропало, и Джек теперь как будто снова стал тем жизнерадостным лейтенантом, каким был не так уж давно.

Они выпили за короля, за Первого Лорда («Да благословит его Господь, о, да благословит его Господь», — воскликнул Пуллингс), лорда Нельсона — с девятикратным ура, за жён и возлюбленных, за мисс Чабб (розовое дитя) и прочих юных леди, затем отнесли Пуллингса-старшего в постель и теперь пели:

Мы грянем, как всякий британский моряк настоящий,

Что в море солёном безбрежном скитаться привык,

Пока не промерит глубины у Англии старой,

От Уэссана до Салли как раз будет тридцать пять лиг.

В дрейф мы легли, когда дуло с зюйд-веста, ребята,

В дрейф мы легли, чтоб промерить точней глубину,

После грот-марсель наполнили ветром, ребята,

И вверх по Каналу по ветру направили курс.

Мы грянем, как всякий...

Все горланили так громко, что только Стивен заметил, как приоткрылась дверь — ровно настолько, чтобы в неё просунулось озирающееся лицо Скрайвена. Стивен положил руку на локоть Джека с целью привлечь его внимание, но остальные продолжали голосить, когда дверь распахнулась и судебные приставы ринулись в комнату.

— Пуллингс, держи эту тварь с жезлом, — закричал Стивен, швыряя стул им под ноги и обхватив Сломанный Нос поперёк туловища.

Джек метнулся к окну, дёрнул вверх раму, взлетел на подоконник и застыл там, в то время как приставы беспорядочно боролись и с забавной серьёзностью тянулись своими жезлами, чтобы его коснуться, не обращая внимания на руки, охватившие их плечи, пояса или колени. Они были сильные, целеустремлённые парни, награда за поимку была высока, и вся куча-мала медленно продвигалась к окну — прикосновение к объекту ловли считалось законным арестом.

Прыжок на улицу — и он бы ушёл; но главный пристав тоже был не дурак: он выставил шайку и снаружи, и они нетерпеливо посматривали на него, призывая: «Прыгайте, сэр, мы вас подхватим — тут всего один этаж». Уцепившись за раму, он высунулся наружу и вгляделся туда, где переулок уходил к берегу — было видно блеск воды — в сторону места, где по идее гребцы катера должны были пить пиво Пуллингса, посланное им вместе со вторым молочным поросёнком; ведь, конечно, на Бондена можно положиться? Он набрал полную грудь воздуха и заорал «Поликрест!» — так, что крик эхом отдался со стороны Портсмута и разом пресёк негромкую болтовню в катере.

— «Поликрест!!»

— Сэр? — донёсся из сырой темноты голос Бондена.

— Гоните к кабачку, слышишь? Вверх по переулку. И упоры для ног захватите.

— Есть, сэр.

Через миг катер был пуст. Длинные деревянные упоры для ног гребцов означали драку. Капитан, очевидно, пытался кого-то завербовать насильно, и они — сами когда-то так же завербованные — не собирались пропустить забаву.

Топот бегущих ног в конце переулка, ближе, ближе; позади — колеблющаяся толпа, треск стульев, проклятия, бой с переменным успехом.

— Сюда, сюда, прямо под окном, — кричал Джек, и вот наконец они подбежали, взмокшие и запыхавшиеся, и задрали головы.

— Встаньте в круг. Поберегись!

Он спрыгнул, вскочил на ноги и крикнул:

— В шлюпку! Ну, дружно, дружно!

Сперва компания на улице отступила, но после того, как из дверей кабачка выскочил со своими людьми главный пристав, крича: «Именем закона! Дорогу, именем закона!» — они снова ввязались в бой, и узкий переулок наполнился звуками глухих ударов, рычанием и треском дерева об дерево. Матросы, окружив Джека, быстро продвигались в сторону моря.

— Именем закона! — снова закричал главный пристав, отчаянно пытаясь пробиться сквозь строй матросов. «... твой закон» — заорали моряки, а Бонден, сцепившись с приставом, вырвал у него жезл и швырнул вниз по улице, прямо в воду, и сказал:

— Ну вот, ты остался без должности, приятель. Поберегись, а то врежу. Поберегись, дурилка, а то пожалеешь.

Его противник зарычал, выхватил кинжал и бросился на Джека.

— Шустрый, да? — сказал Бонден, обрушивая шлюпочный упор на его голову. Тот свалился в грязь, и его тут же потоптали Пуллингс и компания, выбежавшая из дверей кабачка. К этому моменту ряды нападавших дрогнули и они оставили поле боя, выкрикивая, что сейчас вернутся и приведут с собой охрану порта и военных, и оставив двоих лежать на земле.

— Мистер Пуллингс, забирайте с собой этих, будьте так любезны, — крикнул Джек из шлюпки. — И того парня из лужи. Ещё двое? Блеск. Все на борту? Где доктор? Позовите доктора! …Ах, ты здесь. Отчаливаем. Ходу! Веселей! Отличный матрос из него получится, это как пить дать, — добавил он в сторону. — Как только он у нас немного пообвыкнется — бульдог, а не человек.

В две склянки утренней вахты «Поликрест» тихо скользил по холодному серому морю сквозь холодный серый воздух: в полночь ветер отклонился от юга немного к востоку, и чтобы не терять ни минуты (в это время года встречный ветер в Ла-Манше мог задержать корабль на несколько недель), Джек приказал сниматься с якоря, хотя был прилив. Дул слабый бриз — недостаточный, чтобы разогнать туман или поднять волну сильнее той ряби, что морщила теперь ровные, масляные, длинные волны, и «Поликрест» мог бы нести больше парусов — однако он шёл почти под одними марселями, призраком скользя в тумане, и вода шептала что-то у борта.

Тёмная высокая фигура капитана, казавшаяся ещё шире из-за штормового обмундирования, стояла на наветренной стороне квартердека. Звук бросаемого лага, крики «Переворачивай!» и «Стоп!», глухой удар: лаг снова оказался на палубе — тогда он обернулся.

— Что у вас, мистер Баббингтон? — крикнул он.

— Два узла три фатома, если вам угодно, сэр.

Джек кивнул. Где-то там в темноте слева по носу должен быть Селси Билл, и сейчас, возможно, придётся сменить галс: места пока предостаточно — с подветренной стороны доносилось с прибрежных рыбачьих лодок настырное завывание рожков, и они были в доброй миле от них. Со стороны же моря каждые несколько минут стреляла пушка: конечно, военный корабль, возвращающийся в Портсмут, на противоположном галсе; и носовая карронада «Поликреста» регулярно отвечала четвертью заряда. «Ну, по крайней мере, к утру у меня будут четыре человека, которые умеют стрелять из пушки», — подумал Джек.

В некотором смысле было неудачно, что первое знакомство с кораблём происходит в то время, когда не видно горизонта и невозможно отличить море от неба; но Джек о том не слишком жалел: в конечном итоге, это давало ему дополнительно несколько часов; Госпорт с его убожеством и возможными осложнениями остался далеко за кормой, и в любом случае, с того самого момента, как он увидел «Поликрест», ему страшно не терпелось узнать, как он поведёт себя в открытом море. Корабль шёл странно, как-то нервно приподнимаясь на волне и дрожа, словно лошадь, что вот-вот шарахнется в сторону, с какими-то вывертами при бортовой качке — Джек с таким никогда раньше не сталкивался.

Мистера Гудриджа, штурмана, было видно в свете фонаря нактоуза, он стоял позади старшего рулевого, что был за штурвалом. Этот замкнутый пожилой человек с богатым опытом был штурманом линейного корабля, но снят с должности за драку с капелланом и лишь недавно снова занесен в Список, и ему так же не терпелось ознакомиться с поведением «Поликреста», как и его капитану.

— Как вам судно, мистер Гудридж? — спросил Джек, приблизившись к штурвалу.

— Что ж, сэр, что касается рыскания — столь настойчивого никогда не видел.

Джек взялся за штурвал, и в самом деле, даже при такой скорости он чувствовал какое-то сильное постоянное сопротивление — «Поликресту» хотелось направить нос в самый глаз ветра. Он позволил кораблю податься в сторону, и тогда, за миг до того как заполоскали паруса, поворот вдруг прекратился, штурвал будто умер под его руками, и ритм неприятных спиралевидных движений полностью изменился. Джек не мог понять, что случилось, он был в растерянности; затем осторожно вернул «Поликрест» на прежний курс. Как будто у судна две оси вращения, если не три; очевидно, кливер, фок и риф на крюйселе в какой-то мере помогут удерживать его от рыскания, но это не объясняло другую проблему: малую чувствительность руля, внезапное отсутствие его отклика.

— Три дюйма в льяле, сэр, — доложил помощник плотника.

— Три дюйма в льяле, если вам угодно, сэр, — повторил штурман.

— Угу, — сказал Джек. Это ничего не значило: корабль по-настоящему никто не испытывал, он ещё не был в шторме; но, по крайней мере, это доказывало, что эти странные выдвижные кили и прочие, ещё не обнаружившие себя особенности наспех сработанного судна не привели к тому, что оно напрямую набирает воду: успокоительное размышление, поскольку у Джека были некоторые опасения.

— Без сомнения, мы выясним, какой дифферент для него предпочтительнее, — заметил он, обращаясь к штурману, и вернулся к фальшборту, почти неосознанно воспроизводя тот шаг, которым мерил квартердек маленькой «Софи», в то время как его мысли, ранее занятые пирушкой Пуллингса, затянувшейся суматохой отплытия — вознёй с запутавшимся канатом — и опасениями, связанными с набором хода на битком набитом рейде, теперь снова обратились к проблеме различных сил, воздействующих на судно.

Растопленная в первый раз печка камбуза выпустила дымок, который стало сносить ветром назад вместе с запахом овсянки; и в тот же самый миг он услышал, как принялись за работу баковые помпы. Под монотонную качку Джек, заложив руки за спину и спрятав подбородок в григо[77] от пронизывающего ветра, продолжал исследовать реакцию судна на незаметное действие течения, на боковые порывы ветра, водовороты там, в глубине, под его странно расположенными рулями: силуэт «Поликреста» ясно стоял у него перед глазами, словно был моделью под светом лампы.

Ютовые кропили квартердек из вёдер, старательно избегая попадаться ему на пути, потом появились матросы с песчаником. Боцман был на палубе — Мэллок, невысокий, с какой-то бычьей внешностью молодой человек, он был помощником боцмана на образцовом «Иксионе». Джек услышал его окрик и резкий удар трости: он отчитывал кого-то на баке. И всё это время с регулярными интервалами делала выстрелы карронада; стреляла, уже в отдалении, пушка с военного судна, рожки звучали уже со стороны порта, и равномерный речитатив человека, бросавшего лот с русленей — «отметка девять… хо-йо, хо-йо… восемь и три четверти».

…Конечно, прежде всего стоит заняться наклоном мачт. Джек был хорошим моряком благодаря скорее интуиции, чем науке и расчётам, и в его представлении ему рисовался силуэт «Поликреста» с бакштагами, которые натягивают до тех пор, пока мачты не встанут под правильным углом, и его внутренний голос не скажет ему «Вот так закрепить». Палубу тем временем уже скребли песчаником; она была просто ни на что не похожа после суматохи поспешного оснащения. Эти запахи и звуки были настолько знакомы, все эти бесчисленные сложности составляли такую значительную часть мира, который он знал с детства, что Джек ощутил, что вернулся в свою родную среду обитания. Не то чтобы он не любил сушу — знатное место, столько развлечений, столько веселья — но всякие трудности и сложности были там какими-то невнятными, неопределёнными, и настигали одна за другой, без конца: и — ничего, за что можно надёжно зацепиться. Здесь же, хотя жизнь во всех смыслах была достаточно непроста, он мог по меньшей мере попытаться справиться с тем, с чем пришлось столкнуться. В море жизнь имела то огромное преимущество, что...

Что-то было не так. Он попытался определить, где именно, бросая острые взгляды в сторону носа и кормы, в серость зарождающегося дня. Рыбачьи лодки, шедшие прежде параллельным курсом, теперь остались за кормой: их меланхоличный плач доносился почти что из кильватерного следа «Поликреста». Билл должен быть не так далеко прямо по курсу. Пора менять галс. Чертовски неподходящий момент — люди заняты, и он бы предпочёл подождать, пока на палубу не поднимется вахта, что сейчас внизу; но судно могло снести куда сильнее, чем можно было себе позволить, и надо быть дураком, чтобы рисковать ради чистых палуб.

— Мы повернём оверштаг, мистер Гудридж, — сказал он.

Боцман задудел сигнал. Щётки, вёдра, скребки, ящики с песком, тряпки для чистки меди — всё мигом исчезло в укромных местах, в то время как помощники боцмана завывали в люки «Все наверх к повороту!» — и затем скрывались внизу, чтобы растолкать всё ещё спящих, тех, кто был настолько вымотан тяжёлой работой, морской болезнью или отчаянием, что мог оставаться в забытьи, несмотря на выстрелы карронады и работу скребков. Десятка два или около того настоящих моряков находились на своих местах уже десять минут (Пуллингс и боцман — на форкастеле, главный канонир и его помощники — у грота-галса, плотник — у фока-шкота, морские пехотинцы — у грота-шкота, грот-марсовые и квартердечные матросы — на квартердеке, при брасах), когда последний запыхавшийся, с диким взглядом новичок был выдернут из гамака, полуодетым вытащен наверх и загнан пинками на своё место.

— Увалиться под ветер, — сказал Джек рулевому, выжидая, пока этот балаган закончится. Помощник боцмана обрабатывал бывшего пристава своим средством для убеждения, чтобы помочь ему уразуметь разницу между штагом и булинем. Когда, наконец, Джек увидел, что на палубе шлюпа установилось что-то вроде порядка и счёл момент подходящим, то произнёс:

— К повороту оверштаг.

— Есть к повороту оверштаг, сэр, — прозвучал ответ.

— Помалу к ветру, — вполголоса сказал он человеку, стоявшему за штурвалом, и затем, громко и чётко:

— Руль под ветром. Фор-марса-шкот, фор-марса-булинь, стаксель-шкот отдать.

Выпуклые пуза верхних парусов сдулись и опали; «Поликрест» пошёл по длинной гладкой дуге, выходя на линию ветра.

— Отдать галсы и шкоты.

Всё было готово для того, чтобы отдать приказ перебрасопить реи; всё было таким же спокойным и неторопливым, как та медленная дуга, которую шлюп прочерчивал через серый, неверный, бесформенный мир; время потекло ровно. И слава Богу, подумал он, глядя, как переносят шкоты поверх штагов.

Скорость судна понемногу замедлялась; и теперь волны всё больше и больше били в правую скулу, против хода. Медленно, медленно, всё ближе к ветру: два румба, полтора, и слова «Пошёл грота-брасы» уже давно были приготовлены и вот-вот должны были сорваться с его губ, когда он вдруг понял, что постоянный низкий гул, доносившийся слева из-за кормы, гул, который раздался особенно ясно и громко в напряжённой тишине ожидания — это прибой у Селси Билл. Судно снесло раза в два или три сильнее, чем они со штурманом рассчитывали. В тот же миг он почувствовал, как изменился характер движения судна — оно как будто омертвело, и всё шло к тому, что линию ветра оно не пресечёт. Судно не собиралось завершать поворот, пройдя носом линию ветра и дальше за неё — так, чтобы паруса на перебрасопленных реях наполнились ветром на левом галсе и увели его от берега.

Судно, которое не может повернуть оверштаг, поворачивает через фордевинд: оно уваливается под ветер, прямо туда, откуда только что пришло и даже ещё дальше, описывая большую петлю в подветренную сторону, пока не встанет кормой к ветру, а потом ещё и ещё, пока ветер наконец не окажется по другому борту, а нос — в нужном направлении. Это большой, очень большой круг; а в данном случае, с таким течением, с таким волнением и ветром «Поликресту» понадобится целая миля, чтобы завершить его — миля с подветренной стороны — покуда он сможет круто обрасопить реи и направиться к выходу в Ла-Манш.

Корабль терял ход, паруса зловеще хлопали в тишине; и с каждой волной его теперь сносило всё ближе и ближе к невидимому в тумане берегу. В голове Джека пронеслись возможные варианты действий: он мог позволить судну увалиться под ветер, поставить бизань и попытаться снова; мог рискнуть и повернуть через фордевинд — бросив якорь, если не хватит места — это было просто позорно, к тому же отняло бы уйму времени; или же он мог повернуть задним ходом. Но можно ли было отважиться на поворот задним ходом с этой командой? В то время как все эти варианты подвергались пристрастной оценке, некий голос визгливо протестовал откуда-то из отдалённого уголка его разума против подобной несправедливости: неудавшийся поворот оверштаг — неслыханное дело в таких условиях; это чудовищно, просто заговор с целью помешать ему прийти вовремя в точку рандеву и дать Харту возможность высказать Джеку, что он никудышный офицер, не моряк, копуша и сибарит, который не изволил даже пошевелить задницей, чтобы явиться вовремя. Вот чего следовало опасаться: не моря и не скал под ветром — только сознания того, что он рассчитал неправильно и с большой вероятностью получит теперь резкий, несправедливый выговор от человека, которого он просто-напросто презирал — выговор, на который ему нечего будет возразить.

Эти мысли успели пронестись у него в голове в промежуток времени между всплеском лота и криком «восемь!». При следующем выкрике — «семь с половиной!» — он сказал себе: «Я поверну задним ходом». И вслух:

— Грот-марсель и крюйсель подтянуть. Наветренный фор-марса-шкот выбрать натуго. Фор-марсель обстенить, хватайте брас. Эй, на баке! Шевелись. Подветренные булини, булини!

«Поликрест», словно упершись в какую-то мягкую преграду, прекратил ход вперёд — Джек явственно ощущал это под ногами — и начал двигаться в обратную сторону; передние паруса и положенный под ветер руль по мере продвижения поворачивали его нос к ветру.

— Выровнять реи на грот— и бизань-мачтах. Живо на брасы!

Похоже, судну был не по душе поворот оверштаг, зато, с такой странной острой кормой, оно неплохо шло ею вперёд. Такого заднего хода Джек не видел ещё ни разу.

— Восемь с половиной, — донеслось с русленя.

Корабль шёл по дуге; выровненные реи на грот— и бизань-мачтах стояли параллельно ветру; марсели полоскали. Дальше, дальше — и вот ветер оказался позади траверза, и по всем правилам задний ход должен был прекратиться, но он не прекратился, судно по-прежнему шло не в том направлении — и при этом с замечательной скоростью. Марсели наполнились ветром, руль переложили на ветер, но судно по-прежнему скользило назад, вопреки всем известным принципам. Словно все прочные, надежные устои мира Джека Обри, так хорошо знакомого, пошатнулись — на миг; он перехватил ошарашенный, смятенный взгляд штурмана, а затем, будто со вздохом мачт и штагов — причудливым, натужным стоном — движение «Поликреста» перешло через едва заметный момент неподвижности в обычный ход вперёд. Ветер оказался прямо в корму, а затем — по левой раковине; и, приказав поставить бизань и круто обрасопить все реи, Джек утвердил судно на курсе, отослал вахту вниз и с нахлынувшим облегчением прошёл к себе в каюту. Устои мира вернулись на своё место, «Поликрест» направлялся к выходу в Ла-Манш с ветром в один румб от крутого бейдевинда, команда сработала не так уж плохо, никакого такого времени потеряно не было; и, если повезло, его стюард уже, должно быть, приготовил ему изрядную дозу кофе. Он присел на рундук, привалившись к наклонённой переборке; над его головой слышался торопливый топот ног: люди сворачивали тросы в бухты и приводили всё в порядок; а затем донёсся звук так надолго прерванной уборки — «медведь», крупный, вырезанный в виде корыта и утяжелённый ядром каменный блок — начал скрести по палубе в восемнадцати дюймах от его уха; он моргнул пару раз, улыбнулся и так, улыбаясь, провалился в сон.

Он спал, когда матросов созвали на обед, спал, когда констапельская уселась за свой окорок и шпинат, и Стивен впервые увидел всех офицеров «Поликреста» вместе — кроме Пуллингса, который стоял на вахте, вернее сказать, расхаживал по квартердеку, заложив руки за спину и стараясь насколько возможно подражать повадкам капитана Обри и выглядеть дьявольски суровым, жёстким и угрюмым офицером, несмотря на бурлящую в нём радость.

Во главе стола сидел уже знакомый Стивену мистер Паркер — высокий, сухой, с недовольным видом человек — довольно привлекательной внешности, если бы не выражение лица; затем — лейтенант морской пехоты в красном мундире, черноволосый шотландец с Гебридских островов, с настолько рябым от перенесённой оспы лицом, что даже трудно было разобрать его обычное выражение; впрочем, манеры у него были очень благородные; звали его Макдональд. Подле него сидел мистер Джонс, казначей — тоже брюнет, но на этом сходство заканчивалось: казначей был унылым вялым маленьким человечком с обвислыми щеками и сырного цвета лицом — равномерная бледность разливалась по его высокому лбу и даже на простиравшуюся от уха до уха лысину. Её лишь сзади окаймляли прямые седые волосы, свисая на шею и переходя в бакенбарды; однако сильная поросль бороды, что упорно пробивалась на поверхность, была тёмной — синеватым оттенком ложилась на челюсть. Видом он был точь-в-точь мелкий лавочник; впрочем, он не дал им времени познакомиться с собой поближе, потому что при первом же взгляде на свою тарелку выскочил с горловым звуком из-за стола, нетвёрдой походкой бросился в кормовую галерею, и более его не видели. Затем сидел штурман, позёвывающий после утренней вахты — худой, пожилой, седоватый человек со светло-голубыми глазами — он почти не проронил ни слова с того момента, как сел за стол. Стивен, по своему обыкновению, был молчалив, прочие ещё не определились с отношением к своим новым сослуживцам; и, зная, что хирург — близкий друг капитана, не торопились его расспрашивать.

Однако по мере удовлетворения аппетита Стивен обыкновенно начинал ощущать жажду знаний; и, положив нож и вилку, он спросил штурмана:

— Позвольте узнать, сэр, каково назначение этого любопытного обитого металлом наклонного цилиндра, что установлен как раз перед моей кладовой? Как он называется?

— Видите ли, доктор, — сказал мистер Гудридж. — Как его назвать, я и сам не знаю — разве что извращением, а кораблестроители вроде бы называли это камерой сгорания, ну и я так понимаю, что это место, где было установлено секретное оружие. И выходила эта труба на палубу — туда, где теперь форкастель.

— Что за секретное оружие? — спросил Макдональд.

— Что-то вроде ракеты, полагаю.

— Ну да, — сказал первый лейтенант, — типа огромной шутихи, но не прикреплённой к направляющему шесту. То есть, направляющим шестом был весь корабль, а те наклонные желоба и рычаги служили для того, чтобы сдвигать её вперёд или назад для изменения угла наведения; по расчётам, это оружие должно было уничтожить корабль первого ранга с дистанции в милю, и ему следовало находиться в диаметральной плоскости для смягчения влияния бортовой качки — и для того же предназначена система боковых килей и рулей.

— Если ракета имела калибр с эту камеру, то отдача должна быть чудовищной, — заметил Макдональд.

— Да, чудовищной, — сказал мистер Паркер. — Поэтому и сделали острую корму, чтобы днище не разломало при резком толчке — откатился бы весь корабль, и плоскую корму просто разрушило бы сопротивлением воды. И даже так пришлось нагородить кучу дерева вместо обычного ахтерштевня, чтобы выдержать первый удар.

Одна весьма высокопоставленная особа, что присутствовала на испытании, стоившем жизни изобретателю, рассказала мистеру Паркеру, что корабль отбросило назад на полную длину и погрузило в воду до винтранца. Эта высокопоставленная особа была против испытаний с самого начала; мистер Конгрив, который тоже присутствовал, сказал, что это не сработает — оно и не сработало, как не срабатывали никогда все эти нововведения. Сам мистер Паркер против любого нарушения традиций — это ни к чему военному флоту — и ему нет дела, скажем, до этих кремнёвых замков на пушках; хотя, конечно, если их как следует отполировать — ими можно покрасоваться при инспекции.

— А как погиб этот бедный джентльмен? — спросил штурман.

— Похоже, он пожелал самолично поджечь фитиль, а поскольку заряд сразу не воспламенился, он засунул голову в эту камеру, чтобы узнать, в чем дело, и тут-то она и взорвалась.

— Что же, жаль его, — сказал мистер Гудридж. — Но, по правде говоря, было бы неплохо, если бы он заодно потопил и этот корабль. Никогда не видел более немореходного судна, чем это, а я чего только не повидал в своей жизни. Валкое как никто; его снесло под ветер между Биллом и Сент-Хелен хуже, чем обычный плот — всё из-за его острого днища и выдвижных килей; а уж рыскает — только держись. Поворот оверштаг и в мельничном пруду не смогло бы сделать. И ничем-то ему не угодишь. Оно напоминает мне миссис Гудридж: что ни сделаешь — всё неладно. Если б капитан не повернул на заднем ходу в мгновение ока — ну, даже и не знаю, где б мы все теперь были. Замечательный манёвр, должен сказать — видно настоящего моряка — хотя я бы, пожалуй, на такое не отважился — только не с этими оборванцами, что зовутся у нас тут командой. И уж конечно, вперёд кормой мы шли куда как дольше, чем я бы посчитал возможным. Как вы, сэр, сказали, оно было построено для отката — вот я и думал, что нас так и будет откатывать и откатывать, покуда мы не налетим на французский берег. Чудо-юдо какое-то, из самых дурных — таково моё мнение, и это просто благословение Господне, что у нас капитаном настоящий моряк; да только что он сможет сделать — что сам архангел Гавриил сделает, коли дойдёт до шторма — этого я вам не скажу, потому как и сам не знаю. Ла-Манш не настолько широк, а этой посудине для манёвра, похоже, требуется Великий Южный океан, в самой широкой его части.

Причиной этих слов послужила усиливающаяся бортовая качка «Поликреста», отчего корзиночка с хлебом отправилась прогуляться по столу, а один из мичманов — в каюту Джека, сообщить, что ветер сместился к востоку. Это был похожий на мышонка ребёнок, втиснутый в парадную форму, с кортиком на боку — похоже, он так и спал во всём этом.

— Благодарю вас, мистер… — сказал Джек. — Не помню вашего имени.

— Парслоу, сэр, если вам будет угодно.

Конечно. Протеже члена Комитета Адмиралтейства и сын вдовы морского офицера.

— Что это у вас с лицом, сэр? — спросил он, глядя на облепленный корпией зияющий красный порез, что шёл по гладкой округлой щеке юнца от уха до подбородка.

— Я брился, сэр, — сказал Парслоу с плохо скрытой гордостью. — Брился, и тут накатила большая-пребольшая волна.

— Пусть на это посмотрит доктор, и передайте ему, вместе с моим поклоном, что я был бы рад, если бы он выпил со мной чаю. Почему на вас парадная форма?

— Говорят, я должен быть примером для людей, сэр — первый день в море.

— Очень пристойно. Но я бы на вашем месте надел что-нибудь более по погоде. Скажите, а за ключом от кильсона вас тоже посылали?

— Да, сэр; и я его везде искал. Бонден сказал мне, что он, должно быть, у дочери главного канонира[78], но когда я спросил мистера Рольфа, он мне сказал — очень жаль, мол, но он не женат.

— Ясно. У вас есть штормовое обмундирование?

— Ну, сэр, у меня много чего есть в моем сундучке, морском сундучке — всё, что, как торговец сказал маме, мне понадобится в море. И ещё отцова зюйдвестка.

— Мистер Баббингтон скажет вам, что лучше надеть. Передайте ему, что это я велел ему показать вам, что лучше надеть, — добавил он, вспомнив грубый характер Баббингтона. — И не вытирайте нос рукавом, мистер Парслоу, это неприлично.

— Да, сэр. Прошу прощения, сэр.

— Ну, идите, — сказал Джек с некоторым раздражением. — Я им что — мамка, чёрт бы их побрал? — спросил он, обращаясь к своему бушлату.

На палубе его встретил дождь с мокрым снегом. Ветер очень посвежел, разогнал туман, и стало видно низкое небо — свинцово-серое, почти чёрное над восточным горизонтом; короткие рваные волны неслись против течения, и хотя «Поликрест» неплохо держал курс, он порядком начал набирать воду, и вполне умеренная парусность начала заваливать его вперёд, как если бы были поставлены брамсели. Судно было валким, точно как он и опасался, и к тому ж ещё и «мокрым». Штурвал держали два человека, и из того, как они вцепились в спицы, было ясно, что им приходится прилагать массу усилий, чтобы не дать кораблю рыскнуть к ветру.

Он изучил курсовую доску, прикинул местоположение, добавив утроенный снос под ветер, и решил повернуть через фордевинд через полчаса, когда на палубе будут обе вахты. Места было порядочно, и не было нужды зря выматывать тех немногих настоящих моряков, что имелись на борту: с таким небом — изменчивым, угрожающим, чертовски неприятным — их могла ожидать тяжёлая ночь. И вскоре придётся спускать брам-стеньги на палубу.

— Мистер Паркер, — сказал он. — Будьте любезны: возьмём ещё риф на фор-марселе.

Свисток боцмана, топот по палубе, приказы Паркера через трубу:

— Трави фал — на брасы — мистер Мэллок, расшевелите-ка этих, на брасах.

Реи повернулись, парус обезветрило, «Поликрест» выпрямился и одновременно так резко рыскнул, что человек за штурвалом буквально повис на спицах, чтобы не дать парусам обстениться.

— На рей — поживей там — эй, на наветренном ноке, вы заснули, сэр? Вы собираетесь проводить штык-болт? Чёрт бы тебя побрал, ты будешь сворачивать парусину или нет? Мистер Россалл, запишите его имя. Долой с рея.

Джек, слушая весь этот ор, наблюдал за людьми наверху. Тот, которого подгоняли, был молодой Хейнс, с «Лорда Морнингтона» — он знал своё дело и мог бы стать неплохим фор-марсовым старшиной. Он увидел, как тот поскользнулся, пробираясь обратно к мачте — на пертах нужно сделать мусинги.

— Последнего, кто сойдёт с рея, отправьте на корму, — крикнул первый лейтенант, красный от крика. — Мистер Мэллок, поддайте ему там.

Опять эта старая глупость — последний сходящий с рея был первым, кто поднялся на него и добрался до нока. Это была тяжёлая работа — не могла не быть таковой, но не было нужды делать её ещё тяжелее, отбивая всякую охоту у усердных матросов. Людям предстояло много работы — было глупо растрачивать их силы, устраивая соревнования. И в то же время было легче лёгкого снискать дешёвую популярность, отчитав офицера на людях — легко, но в долгосрочной перспективе гибельно.

— Парус! — крикнул дозорный.

— Где?

— Прямо за кормой, сэр.

Он вскоре стал различим в тёмной пелене мокрого снега — фрегат, корпус полностью виден, он шёл тем же галсом, что и «Поликрест», и быстро нагонял его. Француз или англичанин? Они были не так уж далеко от Шербура.

— Дайте условный сигнал, — сказал Джек. — Мистер Паркер, вашу трубу, пожалуйста.

Он поймал фрегат в серый кружок объектива, балансируя, чтобы не терять его из-за качки и рывков шлюпа, и, когда выстрелила пушка с наветренной стороны «Поликреста», увидел изогнувшийся по ветру бело-синий вымпел и дымок ответного выстрела.

— Поднимите наш номер, — сказал он, расслабившись. Он отдал приказы насчёт мусингов на пертах, предложил мистеру Паркеру высказать предположения насчёт фрегата, отправил Хейнса на бак и устроился, чтобы спокойно понаблюдать.

— Их трое, сэр, — сказал Паркер. — И я думаю, что первый — это «Аметист».

Трое их и было, и шли они один за другим.

— Это «Аметист», сэр, — сказал сигнальный мичман, запихивая свою книгу за пазуху. Суда шли в кильватерной струе «Поликреста», тем же самым курсом. Но из-за сноса «Поликреста» под ветер очень скоро Джек наблюдал их уже не прямо за собой, а под углом, который уменьшался с прямо-таки угрожающей скоростью, так что минут через пять первое из судов было уже у них с наветренной раковины. Они уже спустили брам-стеньги, но всё ещё несли незарифленные марсели: их полные, опытные команды могли взять рифы в мгновение ока. Первое судно и впрямь было «Аметистом», второе он не мог пока распознать — возможно, «Минерва», третий был «Франчайз», под командованием его старого друга пост-капитана Хиниджа Дандаса, чудесный тридцатишестипушечный фрегат французской постройки; Дандас стал лейтенантом на пять лет позже, коммандером — на тринадцать месяцев; Джек постоянно изводил его в мичманской берлоге «Старины Железнобокого»[79] и не прочь был сделать это снова. Вот и он: привстал на щеку лафета квартердечной карронады, расплылся от радости и машет шляпой. Джек тоже поднял шляпу, и ветер тут же принялся за его светло-соломенные волосы, растрепал их из-под ленты на затылке и погнал в сторону северо-запада. Как бы в ответ к ноку бизань-гафеля «Франчайза» поднялись сигнальные флажки.

— Побуквенное, сэр, — сказал мичман, вглядевшись. П, С… ах, да — Псалом. Псалом 147,10[80].

— Подтвердите, — отозвался Джек, небольшой знаток Библии.

С «Аметиста» выстрелили два раза из пушек, и фрегаты один за другим легли на другой галс, двигаясь словно модели на куске стекла: они выполнили поворот точно на одном и том же месте, друг за другом, словно были связаны. Превосходно выполненный манёвр, особенно при встречном волнении и таком ветре, результат не одного года выучки; команда — единое целое; офицеры, знающие свои корабли.

Он покачал головой, глядя вслед фрегатам, которые постепенно таяли в темноте. Пробили восемь склянок.

— Мистер Паркер, — сказал он. — Давайте спустим брам-стеньги на палубу, а затем повернём через фордевинд.

К тому времени, как стеньги будут спущены, рядом не останется друзей, которые будут глумиться над ним издали.

— Прошу прощения, сэр? — спросил Паркер, беспокойно дёрнув головой.

Джек повторил приказ и отступил к борту, предоставив первому лейтенанту распоряжаться ходом работы.

Глядя в кильватерный след «Поликреста», чтобы оценить снос, он заметил небольшую тёмную птицу, что трепетала крыльями над самой водой, свесив ноги; она исчезла за левой раковиной, и когда он стал пересекать палубу, чтобы удостовериться, что ему не показалось, то споткнулся обо что-то мягкое, высотой ему по колено и похожее на моллюска на скале. Это оказался малыш Парслоу в своей зюйдвестке.

— А, мистер Парслоу, — сказал он, поднимая его. — Вижу, теперь вы оснащены как надо. Так будет лучше. Бегите вниз к доктору и скажите ему, что если он желает посмотреть на буревестника, ему стоит подняться на палубу.

Это был не просто буревестник, а его более редкий родственник, желтоногий буревестник — такой редкий, что Стивен даже не смог его сперва распознать, пока он не мелькнул над волной настолько близко, что стали видны жёлтые лапки.

«Если редкость этой птицы прямо пропорциональна силе предвещаемого им шторма, то нас ждёт фантастический ураган, — размышлял он, внимательно разглядывая буревестника. — Говорить об этом я не буду.»

Пугающий треск спереди: фор-брам-стеньга оказалась на палубе быстрее, чем на самом вымуштрованном фрегате, слегка оглушив мистера Паркера и заставив Джека отпрыгнуть в сторону в манере, более присущей буревестнику, нежели моряку. В течение ночи ветер отходил, пока с силой не задул с севера; таким он и остался — то северо-восточный, то северный или северо-западный, не позволяя поставить ничего, кроме наглухо зарифленных марселей, и продолжалось это девять дней — дождь, снег, высокие рваные волны и постоянная борьба за жизнь — девять дней, в течение которых Джек редко покидал палубу, а юный Парслоу ни разу не переоделся; девять дней попыток удержаться носом к волне, дрейфа под штормовыми парусами и дрейфа под голым рангоутом, и ни луча солнца, ни малейшего представления о местоположении в пределах пятидесяти миль. А когда сильный юго-западный ветер позволил наконец оценить величину сноса, оказалось, что они находятся там, откуда начали.

В самом начале бури внезапным порывом «Поликрест» почти положило набок, и застигнутого врасплох первого лейтенанта швырнуло в главный люк; он повредил плечо и всю бурю провёл внизу, в своей койке, на которую то и дело лилась вода, страдая от сильной боли. Джеку теоретически было его жаль (хотя и казалось справедливым, что тот, кто любит причинять страдания, должен и сам получить свою долю), но он был очень даже рад отсутствию Паркера на палубе — тот был бы совершенно неспособен справиться с подобной ситуацией. Он был добросовестен, выполнял свои обязанности так, как понимал их — но он был не моряк.

Штурман, Пуллингс, Россалл, старший помощник штурмана, боцман и главный канонир, однако, моряками были, как были ими и по крайней мере дюжина матросов. Баббингтон и Аллен, ещё один из мичманов постарше, подавали надежды; что же до прочих — они хотя бы уже разбирались, куда им следует бежать по команде. Это долгое ненастье, продолжавшееся неделю, в течение которой они дважды в день были на грани того, чтобы пойти ко дну (и всем это было известно), обеспечило команде неплохую практику за короткое время — короткое, если считать по календарю; для тех, кто ждал смерти, оно таким не казалось.

Они попрактиковались во всевозможных манёврах, но особенно в работе на помпах, которая, начавшись на второй день бури, с этого времени не прекращалась ни на минуту.

Теперь, когда они шли вверх по Ла-Маншу, проходя мимо Селси Билл с лёгким ветром на раковине, поставив брамсели, наконец растопили плиту на камбузе и наполнили желудки горячим обедом — теперь он думал, что, пожалуй, будет не так уж стыдно подойти на «Поликресте» к месту назначения; и был теперь уверен, что они его-таки достигнут, даже если всю дорогу придётся дрейфовать по течению, что было вполне вероятно, так как ветер всё слабел и слабел. Конечно, матросов и так не хватало, и в лазарете находилось семнадцать человек, двое — с грыжей, пятеро неудачно упавших с переломами, остальные — с обычными повреждениями от упавших рангоутных дерев и блоков или снастей, захлестнувших руку или ногу. Одного новичка — безработного перчаточника из Шептон Маллета — смыло за борт, а воришка из Винчестера помешался, когда проходили Уэссан — таращился бессмысленно и лаял. С другой стороны, морская болезнь большей частью прошла, и даже никогда прежде не видевшие моря бывшие тюремные сидельцы теперь уже могли пройти по палубе без особого вреда для себя и окружающих. Конечно, команда в целом выглядела неважно, но когда нашлось время попрактиковаться в стрельбе, Джеку всё же показалось, что сделать из «Поликреста» сносное военное судно не так уж невозможно. Они со штурманом (Джек проникся большим уважением к мистеру Гудриджу) выработали план парусности, который позволял наилучшим образом использовать возможности судна, а когда удастся сместить дифферент на нос и изменить наклон мачт — будет ещё лучше; но он не мог полюбить его. Это было подлое судно, глубоко порочное, строптивое, валкое, в высшей степени ненадёжное, и он не мог его любить. Оно уже столько раз разочаровывало его, когда даже лодка-долблёнка бы справилась, что его естественная как воздух потребность привязаться к судну под его командованием, полюбить его — на этот раз отказала. Джеку случалось плавать на громоздких старых корытах, в которых сторонний наблюдатель не увидел бы ничего хорошего — но ему всегда удавалось отыскать для них какое-нибудь оправдание, они всегда оказывались лучшими кораблями во всём флоте по какому-то определённому признаку — но такого как сейчас с ним прежде никогда не случалось. Ощущение это было таким необычным, чувство отторжения — таким неприятным и даже тревожным, что он некоторое время даже не хотел себе признаваться в нём, а когда, наконец, признался — он мерил квартердек шагами после обеда (обедал он в одиночестве) — ему стало так не по себе, что он повернулся к вахтенному мичману, стоявшему в обнимку с пиллерсом, и сказал:

— Мистер Парслоу, поищите в лазарете доктора…

— Сами его ищите, — ответил Парслоу.

Неужели он так и сказал? Джек даже запнулся на полшаге. По остекленевшим глазам рулевого, рулевого старшины и помощников канонира, что возились с кормовой карронадой левого борта, а также по безмолвным корчам мичманов на переходном мостке стало ясно, что да.

— Я тебе вот что скажу, Златовласка, — продолжил Парслоу, прикрыв один глаз, — ты тут не очень передо мной задавайся. Я личность, и я такого не потерплю. Сам его ищи.

— Помощника боцмана сюда, — сказал Джек. — Старшина, гамак мистера Парслоу, пожалуйста.

Прибежал помощник боцмана с линьком в руке.

— Привяжите этого молодого джентльмена к пушке в моей каюте.

Молодой джентльмен отцепился от пиллерса и теперь лежал на палубе, вопя, что его нельзя бить, что он заколет кортиком любого, кто только посмеет до него дотронуться — он, как-никак, офицер. Помощник боцмана поднял его с палубы за хлястик, часовой открыл и закрыл за ними дверь. Испуганный крик, потом визгливые ругательства, от которых расширились глаза у скалящих зубы на квартердеке, вперемешку с равномерными глухими ударами линька, и затем горько рыдающий мистер Парслоу был вытащен за руку наружу.

— Завяжите его в гамак, Роджерс, — велел Джек. — Мистер Пуллингс? Мистер Пуллингс, мичманам грог не выдавать до дальнейших распоряжений.

Вечером в каюте он сказал Стивену:

— Знаешь, что эти мерзавцы из мичманской берлоги сделали с юным Парслоу?

— Знаю, не знаю — всё равно ты мне сейчас расскажешь, — заметил Стивен, наливая себе ром.

— Они напоили его до поросячьего визга и затем отправили на палубу. В первый же день, когда можно отдохнуть от постоянных вахт и уже не надо стоять по колено в воде — им больше заняться нечем, кроме как подпоить мальчишку. Однако на этом их шутки кончены. Я запретил давать им грог.

— Ещё бы лучше было, если б ты запретил раздавать грог всей команде. В высшей степени пагубный обычай, потакание природной приверженности в чудовищных размерах: полпинты рома, вот уж да! Четверть людей, что теперь находятся в моих руках, в лазарете, не попали бы туда вовсе, если бы не этот твой гнусный ром. Их тащат ко мне вниз со сломанными ногами-руками, ребрами и ключицами, потому что они попадали с рангоута по пьяной лавочке — крепкие, ловкие, внимательные люди, которые бы никогда не свалились оттуда, будучи трезвыми. Слушай, давай его тихонько выльем весь за борт.

— И получим мятеж? Благодарю покорно. Нет, уж пусть они лучше путаются в парусах, но в целом худо-бедно занимаются своим делом. Мятеж. Кровь стынет в жилах, как подумаешь об этом. Люди, с которыми ты вроде сработался, вдруг становятся скрытными и холодными; никаких шуток, пения, посиделок; все делятся на два лагеря, а те, кто ещё не решился, не знают что делать и мечутся между ними. А потом они начинают катать ядра по ночам.

— Катать ядра?

— Они катают ядра вдоль палубы в ночные вахты, чтобы дать тебе понять, что задумали, и, может, ещё для того, чтоб попасть по ногам офицеру.

— Что касается мятежей в целом, — сказал Стивен, — то я их одобряю. Люди, оторванные от дома, от привычных своих занятий, помещённые в невыносимые условия, на нездоровой пище, попавшие в тираническую зависимость от помощников боцмана и подвергающиеся невообразимым опасностям; да даже своей скверной еды они недополучают; оплата тоже низкая, и жёсткие рамки дисциплины — они лишены всего, кроме этого вашего чёртова рома. Будь я в Спитхеде — я бы точно присоединился к мятежникам. Да в самом деле, я вообще удивляюсь их сдержанности.

— Прошу тебя, Стивен, не говори так, не говори столь лестно о службе, я ужасно этого не люблю. Я знаю, что всё в мире далеко от совершенства, но я не могу одновременно заниматься его переустройством и командовать военным кораблем. И не будь пристрастен — вспомни «Софи», вспомни любой другой довольный корабль.

— Ну да, встречаются и такие, но и там всё зависит от прихотей, пищеварения и порядочности одного-двух человек, и это просто чудовищно. Я вообще против всякой власти, этого источника бед и угнетения, и главным образом по причине того, что эта власть делает с теми, кто держит её в руках.

— Ну, — сказал Джек. — Мне она ничего хорошего не принесла. Днём мне нахамил мичман, а теперь меня изводит мой собственный хирург. Послушай, Стивен, давай лучше выпьем и сыграем что-нибудь.

Но вместо того, чтобы взяться за скрипку, он протянул руку дальше за неё и сказал:

— Вот тут кое-что, что может тебя заинтересовать. Ты когда-нибудь слыхал о болтах-обманках?

— Нет.

— Вот один из них. — Он протянул Стивену короткий, прочный на вид медный цилиндр с большой головкой на одном конце. — Как ты знаешь, болты служат для соединения между собой частей корпуса, проходят насквозь через тимберсы, и лучшие болты — медные, они не подвергаются коррозии. Они дорогие: полагаю, двух фунтов меди, небольшой части болта, хватило бы, чтобы оплатить день работы плотника. И если ты чёртов негодяй, то ты просто отрезаешь середину, концы вставляешь на свои места и кладёшь в карман деньги за ту медь, что должна быть между ними. И никто ничего не заподозрит, покуда шпангоут не разойдётся; а это может случиться на другом конце света. И тогда корабль может просто потонуть, и все свидетели с ним вместе.

— Когда ты об этом узнал?

— Подозревал с самого начала. Я знал, что от Хикмана кроме дряни ждать нечего, да ещё эти субъекты с верфи как-то очень уж неискренне и развязно себя вели. Но удостоверился я только на днях. Теперь, когда судно немного побыло в море, можно быть уверенным. Я вытащил этот болт своими собственными руками.

— Ты разве не мог доложить об этом куда следует?

— Мог. Я мог попросить провести осмотр и ждать в порту месяц или два — и где бы я теперь был? Тут дело в верфи, и много ходит странных слухов о том, как корабли проходят проверку независимо от своего состояния, а всякие мелкие служащие заводят себе кареты. Нет уж. Я предпочёл вывести «Поликрест» в море, и ведь, в конце-то концов, он выдержал неплохой шторм. Я хочу заняться кренгованием, как только смогу — если будет время, или если он уже не сможет держаться на плаву без этого.

Они некоторое время сидели молча, и до них отчётливо доносились мерные звуки работающих помп и почти непрерывное тявканье сумасшедшего.

— Мне следует дать ему ещё моего лауданума, — пробормотал Стивен себе под нос.

Мысли Джека были по-прежнему заняты болтами, тимберсами и прочими силами, что удерживали его корабль, не давая ему рассыпаться.

— Что ты можешь сказать про плечо Паркера? — спросил он. — Он, должно быть, долго будет неспособен выполнять свои обязанности? Верно я говорю? Его, конечно, нужно высадить на берег, чтобы он смог подлечиться на водах?

— Вовсе нет, — ответил Стивен. — Он замечательно быстро поправляется. Жидкая кашица доктора Рамиса творит чудеса, равно как и строгая диета. Как следует зафиксировать плечо — и он может подняться на палубу хоть завтра.

— О, — сказал Джек. — Не надо увольнения по болезни? Длительного отпуска? Может, там как-нибудь можно будет подлечить его слух, на водах? — он просительно заглянул в лицо Стивена, не питая, впрочем, особой надежды на успех: во всём, что касалось врачебного долга, Стивен Мэтьюрин не уступил бы ни Богу, ни чёрту. В делах такого рода на него не действовали никакие разумные доводы, ни даже дружеские отношения. Они ни разу не обсуждали офицеров, с которыми обедал Стивен, но желание Джека как-нибудь отделаться от своего первого лейтенанта, как и, собственно, его мнение о нём, было совершено ясно любому, кто знал его достаточно хорошо; тем не менее, Стивен лишь угрюмо взглянул на него, потянулся за скрипкой и проиграл гамму туда и обратно.

— Где ты её достал? — спросил он.

— Прихватил в ломбарде возле Салли-Порта. Она стоила двенадцать шиллингов шесть пенсов.

— Что ж, ты не прогадал, друг мой. Мне нравится её голос: очень тёплый, звучный. Ты всё же здорово разбираешься в скрипках. Давай, давай, не будем терять времени: у меня обход в семь склянок. Раз, два, три, — отсчитал он, отбивая ногой, и каюта наполнилась звучными руладами сонаты Корелли в обработке Боккерини, великолепной тканью музыки; скрипка вплетала свой высокий голос в переливы виолончели, и душа воспаряла куда-то, отрешаясь от работающих помп, от утомительного тявканья, от проблем командования — ввысь, ввысь — беседа двух инструментов: слияние, разделение, переплетение рулад, подъём на родные для них высоты.

Бледное, морозное утро в Даунсе: команда — за завтраком, Джек расхаживает взад-вперёд.

— Адмирал поднял наш номер, сэр, — сказал сигнальный мичман.

— Хорошо, — ответил Джек. — Гребцов в гичку.

Он ожидал этого с самой зари, когда доложил о прибытии; гичка уже стояла у борта, а парадный мундир лежал расправленный на койке. Он спустился к себе, надел его, снова поднялся на палубу и перелез через борт под свист боцманских дудок.

Море было восхитительно спокойным — было стояние прилива, и серая, холодная поверхность под свинцовым небом, казалось, замерла, чего-то ожидая — ни малейшей ряби, едва намёк на поднимающиеся ровные, спокойные волны. Позади, за уменьшающимся «Поликрестом», показался Диль, и далее за Дилем — Норт-Форлэнд. Прямо перед ним возвышался массивный корпус 74-пушечного «Камберленда» с синим вымпелом на бизань-мачте; затем, в двух кабельтовых от него, стояла «Мельпомена» — красавец-фрегат; за ней — два шлюпа и куттер, и далее, между эскадрой и Гудвиновыми мелями — вся вест-индская, турецкая, гвинейская и индийская торговля, сто сорок торговых судов, лес мачт, замерших в ожидании ветра и конвоя; в холодном воздухе все детали рангоута были отчётливо различимы — почти никакого цвета, только линии, но линии невероятно резкие и ясные.

Джек, собственно, разглядывал эту картину с самого утра, как только бледное солнце осветило её, и пока они плыли к флагману, мысли его приняли совсем другое направление: выражение его лица было очень серьёзным и даже замкнутым, покуда он поднимался по борту «Камберленда», салютовал квартердеку и приветствовал капитана, после чего его проводили в адмиральскую каюту.

Адмирал Харт ел копчёную рыбу и пил чай; на другом концом стола разместился его секретарь с ворохом бумаг. Харт разительно постарел с тех пор, как Джек видел его в последний раз; запавшие глаза, казалось, ближе придвинулись один к другому, отчего выражение его лица стало ещё более неискренним.

— Вот и вы, наконец, — вскричал он, впрочем с улыбкой, и протянул замасленную руку. — Вы, похоже, не очень-то торопились: я вас ожидал ещё три прилива назад, клянусь честью.

Честь адмирала была того же свойства, что и неторопливость Джека, и Джек лишь поклонился. Впрочем, Харт и не ждал ответа на своё замечание — просто машинальная придирка — и продолжал, неуклюже изображая фамильярность и дружеское расположение:

— Садитесь. Что это вы с собой сделали? Вы будто постарели лет на десять. Девчонки на задворках Портсмут-Пойнта, надо полагать? Хотите чашку чая?

Наибольшую радость в жизни Харту доставляли деньги, его главная страсть: на Средиземном море, где они вместе служили, Джеку необычайно везло по части призов, ему поручали крейсерство за крейсерством, и он положил в карман своего адмирала более десяти тысяч фунтов. Капитан Харт, в то время комендант Порт-Маона, к этому дележу, конечно, был непричастен, и его неприязнь к Джеку оставалась неизменной; но теперь он мог заработать на успехе Джека и старался выказать ему своё расположение.

Джек вернулся назад всё по той же тихой воде, но с немного просветлевшим взглядом. Он, правда, не понял, в чем причина благоволения Харта — это заставляло его нервничать, и тепловатому чаю тоже было неуютно у него в желудке; но, по крайней мере, его не встретили с открытой враждебностью, и ближайшее будущее было ему известно: «Поликрест» не шёл с конвоем, но должен был провести некоторое время в Даунсе для участия в укомплектовании команд эскадры и совершения беспокоящих атак на флотилию вторжения по другую сторону пролива.

Офицеры стояли на борту «Поликреста», встречая его; гамаки были сложены со всей тщательностью; палубы надраены, концы уложены в спиральные бухты, морские пехотинцы построены в строгом геометрическом порядке, с ружьями на караул, все офицеры отдают честь; но при всём этом что-то явно было неладно. Странный румянец на щеках Паркера, угрюмое упрямство, явственно читаемое на лице Стивена, озабоченные лица Пуллингса, Гудриджа и Макдональда — всё это объяснилось пять минут спустя, когда первый лейтенант вошёл в его каюту и сказал:

— Я с величайшим прискорбием должен доложить о вопиющем нарушении дисциплины, сэр.

Вскоре после завтрака, когда Джек был на борту флагмана, Стивен вышел на палубу; первое, что он там увидел, был человек, бегущий по палубе в сторону кормы и преследуемый помощником боцмана, который хлестал его по спине: зрелище не такое уж необычное на борту военного корабля. Но этому человеку вставили в рот тяжёлую железную свайку, привязанную шкимушкой, и когда он кричал, кровь стекала по обеим сторонам его рта. Добежав до квартердека, он остановился, и Стивен, вынув из жилетного кармана ланцет, перерезал шкимушку, вынул свайку и выбросил её в море.

— Я попытался образумить его, сэр, я сказал ему, что наказание применено по моему приказу, однако он яростно набросился на меня.

— Физически?

— Нет, сэр. Словесно. Он обвинил меня в трусости и усомнился в моей способности исполнять свои обязанности. Мне, конечно, следовало принять решительные меры, но я знал, что вы скоро вернётесь, и напомнил себе, что он — ваш друг. Я намекнул, что ему следует пройти к себе в каюту, но он отказался повиноваться и остался на квартердеке, у правого борта, хотя до его сведения было доведено, что в отсутствие на борту капитана занимать это место — моя прерогатива.

— Моя дружба с доктором Мэтьюрином не имеет к делу отношения, мистер Паркер: я удивлён, что вы вообще упомянули её. Вы должны понимать, что доктор — ирландец, джентльмен, весьма искушённый в своей профессии, но мало или, вернее сказать, почти ничего не смыслящий в морской службе, и к тому же терпеть не может, когда его разыгрывают — и он не всегда понимает, когда мы серьёзны, а когда — нет. Думаю, в этом случае имело место недопонимание. Я помню, как он очень даже резко набросился на штурмана «Софи», когда решил, что стал жертвой розыгрыша по поводу трисель-мачты.

— Штурман — это не лейтенант.

— Эй, сэр, вы собираетесь меня учить табели о рангах? Может, вы хотите просветить меня в том, что известно любому желторотому мичману? — Джек не повысил голос, но побледнел от гнева — не только из-за тупого упрямства Паркера, но ещё больше — из-за всей этой ситуации и всего, что из неё проистекало. — Позвольте мне заметить, сэр, что ваши дисциплинарные меры мне не по душе, я хотел, чтоб вы их пересмотрели, и полагал, что моего указания на совершенную незаконность вашего наказания для Айзека Барроу будет достаточно, чтобы вы уловили намёк. И другие возможности понять это у вас тоже были. Давайте внесём ясность, мистер Паркер. Я не любитель спускать шкуру с моих людей: у меня будет дисциплинированная команда, и я буду пороть, если понадобится, но бессмысленной жестокости у меня не будет. Как имя человека, которого вы прогнали по палубе с кляпом?

— Простите, сэр, я сейчас не припомню его имени. Новобранец, сэр — шкафутовый, вахта левого борта.

— Хороший первый лейтенант Королевского флота обычно помнит имена людей. Вы меня очень обяжете, если напряжёте свою память.

— Уильям Эдвардс, сэр, — сказал Паркер через несколько секунд.

— Уильям Эдвардс. Ясно. Старьёвщик из Ратленда, поступил добровольцем ради денег. В жизни прежде не видел ни моря, ни флотских офицеров, никаких представлений о дисциплине. Пререкания, полагаю?

— Да, сэр. Он сказал: «Я пришёл, как только смог, а вы-то кто?» — когда ему сделали выговор за медлительность.

— А с чего всё началось?

— Он покинул свой пост без дозволения и отправился в отхожее место.

— Послушайте, мистер Паркер, нужно делать скидку новичкам. Когда он пробудет на борту достаточно, чтобы изучить свои обязанности, запомнить всех офицеров, и когда его все будут знать — а я повторяю, офицер обязан знать своих людей — тогда вы можете применить к нему достаточно жёсткое наказание за пререкание. Если, конечно, такое вообще случится — редкое событие на хорошем корабле. И то же относится ко всей остальной команде — бесполезно и даже губительно в нашем деле бить их, пока они не знают своих обязанностей. Вы, опытный офицер, не разобрались с поведением Эдвардса: вы вообразили, что он намеренно проявил неуважение. В высшей степени вероятно, что доктор Мэтьюрин, человек совершенно неопытный, не понял ваших прерогатив и намерений. Будьте добры, покажите мне ваш список подлежащих наказанию. Так не пойдёт, мистер Паркер. Глэйв, Браун, Стиндалл, Бёрнет — все новобранцы, и так далее, список по длине достоин линейного корабля первого ранга, причем дурно управляемого. Об этом мы ещё поговорим. Позовите доктора Мэтьюрина.

Такого Джека Обри тот ещё не видел: жёсткий, холодный, словно стал ещё шире в плечах, а за плечами — сотни лет традиций флота, неколебимое убеждение в своей правоте.

— Доброе утро, доктор Мэтьюрин, — сказал он. — Между вами и мистером Паркером случилось недоразумение. Вы не знали, что кляп — это принятое на флоте наказание. Без сомнения, вы расценили его как грубое развлечение.

— Я расценил его как предельную жестокость. Зубы Эдвардса в плачевном состоянии — я его осматривал — и этот железный штырь раскрошил ему два моляра. Я сразу вынул его, и…

— Вы вынули его по медицинским показаниям. Стало быть, вы не знали, что это — узаконенное наказание, производимое по приказу офицера. Вы ничего не знали о причине наказания?

— Нет, сэр.

— Вы неправильно поступили, сэр: вы действовали не подумав. И, разволновавшись, в запале, вы резко говорили с мистером Паркером. Вы должны принести ему извинения по поводу возникшего недоразумения.

— Мистер Паркер, — сказал Стивен. — Я сожалею по поводу возникшего недоразумения. Прошу прощения за те замечания, которым мы с вами обменялись; и если вы того желаете, я повторю мои извинения на квартердеке, перед теми, кто был свидетелем нашей ссоры.

Паркер покраснел, он выглядел напряжённым и стеснённым; правая его рука, необходимая для скрепления подобных заявлений, была на перевязи. Он поклонился и пробормотал что-то вроде «совершенно удовлетворён — более чем — со своей стороны также сожалеет о тех резких словах, которые у него, возможно, вырвались по ходу разговора».

Наступила пауза.

— Я вас больше не задерживаю, джентльмены, — холодно сказал Джек. — Мистер Паркер, вахта правого борта упражняется в пушечной стрельбе, а левого — во взятии рифов на марселях. Мистер Пуллингс займется со стрелками из мушкетов. Что это, чёрт возьми, за шум? Хэллоус, — стоявшему на часах за дверью, — что там происходит?

— Прошу прощения, сэр, — сказал солдат, — это капитанский стюард и стюард констапельской дерутся из-за кофейника.

— Чёрт бы их подрал, — закричал Джек. — Я им сейчас всыплю, они у меня попляшут. И ведь оба старые моряки, чтоб им. Мистер Паркер, давайте наконец наведём на шлюпе хоть какой-то порядок.

— Джек, Джек, — сказал Стивен, когда зажгли лампу, — я боюсь, что причиняю тебе неприятности. Я думаю, мне лучше уложить вещи и сойти на берег.

— Нет уж, милый мой, не говори так, — устало сказал Джек. — Это объяснение с Паркером должно было состояться. Я надеялся его избежать, но он не захотел меня понять; и я очень рад, что всё закончилось.

— И всё же, я думаю, мне лучше сойти.

— И оставить пациентов?

— Корабельных хирургов — на пенни десяток.

— А друзей?

— Ну в самом деле, Джек, тебе будет лучше без меня. Я не гожусь для морской службы. Ты же лучше меня знаешь, что разлад среди офицеров тебе совершенно ни к чему, а я не хочу больше быть свидетелем подобной жестокости или хоть как-то участвовать в ней.

— У нас суровая служба, я признаю это. Но на суше ты встретишь не меньше жестокости.

— Но там я к ней непричастен.

— Но ты же не возмущался так, когда кого-нибудь пороли на «Софи»?

— Нет. Мир в целом, а особенно мир флота вполне допускает телесные наказания. Всё дело в этих издевательствах, унижениях, избиениях, запугивании, в этих причудливых мучениях — привязывании крестом, кляпе, во всей этой атмосфере постоянного подавления. Мне надо было раньше поговорить с тобой. Но это — деликатный предмет, это — между нами.

— Я знаю. Это, чёрт… Когда только получаешь корабль, необходимо достаточно жёстко управлять такой сырой, не сработавшейся, невосприимчивой командой, как у нас (ты знаешь, у нас есть просто безнадёжные случаи), чтобы добиться сноровки и повиновения; но это зашло слишком далеко. Паркер и боцман — они, в общем, не такие уж плохие ребята, — я не дал им ясно понять с самого начала, чего я жду от них, это моё упущение. Такого больше не повторится.

— Ты должен меня извинить, мой дорогой. Эти люди просто разбухли от своей власти, они психически нездоровы, мне надо сойти на берег.

— Нет, ты не сойдёшь на берег, — сказал Джек, улыбаясь.

— Нет, сойду.

— А ты знаешь, дорогой мой Стивен, что ты не можешь уходить-приходить, когда тебе заблагорассудится? — сказал Джек, откидываясь на спинку креста и глядя на Стивена со спокойным торжеством. — Ты, должно быть, не подозреваешь, что находишься под действием законов военного времени? Что, если покинешь судно без моего позволения, я буду вынужден поставить против твоего имени букву Д — дезертир, после чего тебя найдут, задержат, доставят обратно в кандалах и весьма сурово накажут? Как тебе понравится, если тебя прогонят сквозь строй флота, а? Ты даже не имеешь представления о полномочиях, которыми обладает капитан военного корабля. Он просто разбух от власти, можешь так сказать.

— Я не должен сходить на берег?

— Нет, конечно, не должен, и покончим на этом. А что должен — так это расстелить постель и лечь в неё[81].

Он замолчал, с ощущением, что шутка его не совсем удалась, и вообще не надо было этого говорить.

— Слушай, я тебе лучше расскажу про разговор с этим недоноском Хартом…

— Если, насколько я тебя понимаю, мы собираемся провести здесь некоторое время, то ты, я думаю, не будешь возражать против отпуска для меня на несколько дней. Помимо всего прочего, я должен отвезти нашего умалишённого и человека со сложным переломом бедра на берег: госпиталь в Дувре находится на незначительном расстоянии, это самый подходящий порт.

— Конечно, — воскликнул Джек, — если ты дашь мне слово не сбегать, чтоб мне не пришлось гнаться за тобой через всю страну с отрядом navitatum[82]. Конечно. В любое время, когда скажешь.

— А когда я сойду на берег, — сказал Стивен со значением, — я поеду в Мейпс.

ГЛАВА 8

— Джентльмен к мисс Уильямс, — сказала служанка.

— Кто это, Пегги? — воскликнула Сесилия.

— Доктор Мэтьюрин, мисс.

— Я уже иду, — сказала София, бросая в угол шитьё, а в зеркало — рассеянный взгляд.

— Это, должно быть, ко мне, — сказала Сесилия. — Доктор Мэтьюрин — мой поклонник.

— О Сисси, что ты говоришь, — ответила София, бросаясь вниз по лестнице.

— У тебя уже есть один, даже два, — шепнула Сесилия, перехватывая её в коридоре. — Ну, не трое же! Ах, как это несправедливо, — прошипела она, пока дверь малой гостиной закрывалась за полной самообладания Софией.

— Какое счастье вас видеть, — сказали они в один голос с таким радостным видом, что сторонний наблюдатель поклялся бы, что они любовники, или между ними по меньшей мере есть какие-то особые отношения.

— Мама будет разочарована, что вы её не застали, — сказала София. — Она поехала с Фрэнки в город, ей надо подпилить зубы, бедняжке.

— Надеюсь, миссис Уильямс в добром здравии, и мисс Сесилия? Как миссис Вильерс?

— Дианы здесь нет, но все остальные здесь и у них всё хорошо, благодарю вас. Как вы поживаете, и как капитан Обри?

— Прекрасно, прекрасно, спасибо, моя дорогая. То есть, это у меня всё прекрасно, бедного Джека малость треплет с этим его новым кораблём и командой, состоящей из криворуких воришек, набранных по всем тюрьмам королевства.

— О, — воскликнула София, сжав руки. — Я уверена, что он слишком много трудится. Пожалуйста, скажите ему, чтобы не работал так тяжело, доктор Мэтьюрин. Он вас послушает — я иногда думаю, что вы единственный человек на свете, кого он слушает. Но, конечно, команда любит его? Я помню, как эти милые матросы в Мэлбери бежали исполнять, что он им ни скажет, и с такой радостью; и он всегда был так добр к ним — никогда не грубил и не кричал, как некоторые люди ведут себя со слугами.

— Полагаю, они его полюбят, когда оценят его достоинства, — сказал Стивен. — Но пока что у нас раздрай. Хотя у нас четыре человека с «Софи» — его шлюпочный старшина явился добровольцем — они, конечно, очень кстати.

— И, конечно, они последуют за ним на край света, — сказала София. — Такие милые люди, я так и вижу их, с этими их косицами и в башмаках с пряжками. Но скажите же мне, неужели «Поликрест» и в самом деле такой… Адмирал Хэддок говорил, что этот корабль никогда не поплывет, но адмирал любит нас пугать, это так дурно с его стороны. И он сказал ещё — и так пренебрежительно, с усмешкой — что у него два грот-марса-рея. Он меня просто выводит из себя. Не то чтобы он намеренно нас пугает, но ведь нельзя же вот так легкомысленно говорить о таких серьёзных вещах! и что судно непременно пойдёт ко дну! Это ведь неправда, доктор Мэтьюрин? И уж конечно, два грот-марса-рея лучше, чем один?

— Я не моряк, как вам известно, дорогая, но я бы тоже хотел так думать. Впрочем, это странное судно, строившееся под определённую задачу, и у него есть привычка пятиться назад, когда надо, чтобы оно шло вперёд. На других кораблях находят, что это забавно, но наших офицеров и матросов это не радует. Что же до того, что оно не может плавать — тут я вас успокою. Мы попали в девятидневный шторм, который унёс нас ко входу в Ла-Манш, в бушующее море, набрали воды, потеряли часть рангоута и такелажа, но судно выдержало. Думаю, что за всё это время Джек провел не более трёх часов внизу; я видел, как он, привязавшись к битенгам, по пояс в воде, приказывал рулевому одерживать, когда накатывали волны, и, поймав мой взгляд, крикнул мне: «Корабль ещё поживёт». Так что вы можете быть спокойны.

— О мой дорогой, — тихо сказала София. — По крайней мере, я надеюсь, что питается-то он хорошо, чтобы поддерживать силы?

— О нет, — с глубоким удовлетворением сказал Стивен. — Очень рад вам сообщить, что ест он не очень хорошо. Я ему сто раз говорил, когда у него в поварах был Луи Дюран, что он копает себе могилу собственными зубами: он ел куда больше, чем нужно, да по три раза в день. Теперь у него нет повара, он довольствуется нашим обычным рационом, и для него это гораздо лучше — он уже потерял по меньшей мере два стоуна. Теперь он, как вы знаете, беден и не может себе позволить травить себя и портить фигуру; правда, гостей он теперь тоже не может травить, и это его очень огорчает. Он больше не даёт обеды. Но вы, моя милая, как у вас дела? Мне кажется, что вы более нуждаетесь в заботе, нежели наш бравый моряк.

Он разглядывал её с самого начала разговора, и хотя неправдоподобно нежный цвет её лица был всё так же привлекателен, всё же она немного побледнела, как только потух румянец удивления. Она выглядела усталой, печальной, и глаза её не так сияли, как прежде — что-то ушло, погасло, испарилось.

— Дайте-ка я взгляну на ваш язык, моя дорогая, — сказал он, беря её за запястье. — Какой приятный в этом доме аромат, — заметил он, машинально считая пульс. — Фиалковый корень, так? В доме моего детства везде был фиалковый корень — запах встречал вас уже у дверей. Да-да. Так я и думал. Вы плохо питаетесь. Какой у вас вес?

— Восемь стоунов пять фунтов, — сказала София, повесив голову.

— У вас тонкая кость; но для молодой женщины вашего сложения этого недостаточно. Вы должны пить портер за обедом. Я скажу вашей матери. Пинта доброго стаута сделает всё, что нужно; ну или почти всё.

— Джентльмен к мисс Уильямс, — доложила служанка. — Мистер Боулз, — добавила она многозначительно.

— Меня нет дома, Пегги, — сказала София. — Попроси мисс Сесилию принять его в большой гостиной. Ну вот, я солгала, — сказала она, закусив губу. — Это ужасно. Доктор Мэтьюрин, вы не возражаете, если мы пойдем прогуляться в парк? Тогда это будет правдой.

— С превеликим удовольствием, дитя моё, — сказал Стивен.

Она взяла его за руку и быстро провела за живую изгородь сада. Когда они подошли к калитке в парк, она сказала:

— Я так глубоко несчастна, знаете. — Стивен сжал её руку, но промолчал. — Это всё этот мистер Боулз. Они хотят, чтобы я вышла за него.

— И это для вас неприемлемо?

— Я его просто терпеть не могу. О, я не хочу сказать, что он груб, или нелюбезен, или хоть в малейшей степени непочтителен — нет-нет, это очень достойный, уважаемый молодой человек. Но он такой нудный, и у него потные руки. Он сидит на софе и томно вздыхает — то есть, я думаю, что это он думает, что томно вздыхает, и так мы сидим часами, и иногда мне кажется, что если он ещё хоть раз вздохнёт, я воткну в него ножницы. — Она говорила очень быстро, и теперь снова порозовела — от негодования. — Я всегда стараюсь удержать в комнате Сисси, но она сбегает — мама зовет её, и тогда он пытается взять мою руку в свою, и мы начинаем медленно передвигаться вокруг стола — просто смехотворно, в самом деле. Это всё мама — никто, конечно, не может быть более добр ко мне, чем моя дорогая мама — это она заставляет меня видеться с ним, она будет очень раздосадована, когда узнает, что он меня сегодня не застал, а ещё мне приходится давать уроки в воскресной школе — по этим противным брошюркам. Я ничего не имею против детей — бедняжки, у них всё воскресенье испорчено, ещё и после долгой церковной службы; но мне так ужасно стыдно ходить по домам селян — учить женщин, что вдвое меня старше, имеют семью и знают о жизни в сотни раз больше меня — говорить им, как экономить, содержать дом в чистоте, и не покупать лучшие куски мяса для их мужей, потому что это — роскошь, а Господу угодно, чтоб они были бедными. А они так вежливы, но я-то знаю, что они наверняка считают меня высокомерной дурочкой. Я немного умею шить и готовить шоколадный мусс, но не более способна вести дом и кормить мужа и маленьких детей на десять шиллингов в неделю, чем командовать кораблём первого ранга. Да кем они себя считают? — воскликнула она. — Только потому, что умеют читать и писать!

— Я тоже задавался этим вопросом, — сказал Стивен. — Этот джентльмен — пастор?

— Да. Его отец — епископ. И никогда я не выйду за него, даже если мне суждено умереть старой девой. Есть только один человек на свете, за которого я выйду, если он захочет взять меня в жёны — и он пришёл ко мне, а я его оттолкнула.

Слёзы, которые уже давно стояли в её глазах, теперь побежали по щекам, и Стивен молча вручил ей чистый носовой платок.

Они некоторое время шли молча: мёртвые листья, покрытые инеем, пожухлая трава, голые деревья. Миновали одну и ту же ограду дважды, потом трижды.

— Вы не могли бы дать ему знать? — спросил Стивен. — Он сам теперь не может сделать первый шаг. Вы же сами отлично знаете, как общество посмотрит на мужчину, который делает предложение наследнице, когда у него нет ни денег, ни перспектив, и к тому же он весь в долгах. Вам прекрасно известно, что ваша мать ответит на подобное предложение: а он щепетилен в вопросах чести.

— Я писала ему: я сказала ему всё, что только допускала скромность, но даже и так — это было очень, очень прямолинейно, чудовищно прямолинейно. Совсем нескромно.

— И слишком поздно.

— Слишком. О, как часто я повторяла это себе, и как сожалела об этом! Если бы он только хоть ещё один раз приехал в Бат — я знаю, мы бы достигли взаимопонимания.

— Тайная помолвка?

— Нет. Я никогда не позволю себе такого; но — прийти к согласию, не затем, чтобы его связать, вы понимаете — просто чтобы сказать, что я всегда буду его ждать. Ну, то есть, так я для себя решила; но он не приехал. Но я сама себя связала, и я чувствую, что должна ждать, как если бы дала слово, если только он не женится на другой. Но так — я буду, буду ждать, даже если это будет означать, что у меня не будет детей, а я так хотела бы иметь детей. О, это не романтическая болтовня, я не такая — мне скоро тридцать лет, и я знаю, о чем говорю.

— Но, конечно, теперь вы можете дать ему понять, что у вас на уме?

— Он не приехал и в Лондон. Я не могу преследовать его, и, возможно, надоедать ему и ставить в неловкое положение. Быть может, у него теперь другая привязанность — я его не порицаю, нет: я знаю, что для мужчин всё по-другому.

— Это всё та скверная история помолвки с мистером Алленом.

— Я знаю. — Долгая пауза. — Я теперь оттого такая раздражённая и нелюбезная с людьми, — наконец сказала София, — что я думаю: не будь я такой ужасной дурочкой, такой ревнивой, теперь, быть может, я была бы… Но только пусть они не думают, что я когда-нибудь выйду за мистера Боулза — потому что я за него не выйду никогда.

— Вы бы могли выйти замуж без согласия вашей матери?

— О, нет. Никогда. Это было бы так вопиюще неправильно. Кроме того, что это так безнравственно, и я никогда не сделаю подобной вещи — если бы я всё же убежала с ним, я оказалась бы без пенни в кармане, а я хочу быть мужу поддержкой, а не обузой. Но выйти замуж, потому что тебе велели, потому что так надо — это совсем другое дело. Скорее, сюда. Вон адмирал Хэддок за лаврами. Он нас не видел — идёмте вокруг озера, там никого не бывает. Вы знаете, что он снова собирается в море? — спросила она совсем другим голосом.

— На командную должность? — вскричал Стивен в изумлении.

— Нет. Какие-то дела в Плимуте — береговая оборона или служба вербовки, я не очень вникала. Но он отправится морем. Старый друг отвезёт его на «Женерё».

— Это корабль, который Джек привёл в Маон, когда его захватила эскадра лорда Нельсона.

— Да, я знаю: он тогда был вторым лейтенантом на «Фудрояне». Адмирал так взволнован, переворошил все свои сундуки и перемерил все расшитые мундиры. И пригласил меня и Сисси на лето: у него там официальная резиденция. Сисси вся загорелась. Вот сюда я прихожу посидеть, когда больше не могу находиться дома, — сказала она, указывая на облезлую беседку в греческом стиле, всю в пятнах лишайника. — И именно здесь мы поругались с Дианой.

— Я не знал, что вы поругались.

— Я думала, нас по всей округе было слышно, если не дальше. Это, конечно, я виновата — я была в тот день в ужасном настроении. Мне пришлось терпеть мистера Боулза целых полдня, и я была словно выпотрошенная. Так что я поехала кататься верхом, проехала до Гатакра и обратно. Но ей не следовало дразнить меня Лондоном, и что она может видеть его, когда пожелает. Это было жестоко с её стороны, если я даже и заслужила это. Так что я сказала ей, что она злонравная женщина, а она назвала меня ещё хуже, и вдруг оказалось, что мы обзываемся и кричим друг на друга как две торговки рыбой — о, стыдно вспомнить. Потом она сказала такую жестокую вещь — о письмах; и что может выйти за него в любой момент, как только пожелает, да только ей нет дела до капитанов на половинном жаловании, и чужие объедки ей тоже не нужны; тут я совсем потеряла голову, и пригрозила ей, что ударю её хлыстом по лицу, если она ещё хоть раз такое скажет. Я так бы и сделала; но тут появилась мама, и была так испугана, и попыталась примирить нас — сказала, чтоб мы поцеловались и снова стали друзьями. Только я этого не сделала, и на другой день тоже. В конце концов Диана уехала к мистеру Лаунсу, её дуврскому кузену.

— Софи, — сказал Стивен, — вы оказали мне такое доверие…

— Я не могу вам передать, какое это было облегчение, насколько мне стало лучше.

— …Что было бы просто чудовищным не ответить вам такой же откровенностью. Я испытываю сильную привязанность к Диане.

— О, — вскричала Софи. — О, я так надеюсь, что не очень вас задела. А я думала, что это Джек…. О, что я говорю?

— Не волнуйтесь так, милая, мне не хуже любого другого известно о её недостатках.

— Конечно, она так красива, — сказала Софи, глядя на него застенчиво.

— Да. Скажите мне, Диана сильно влюблена в Джека?

— Я, может быть, ошибаюсь, — произнесла она после паузы. — Я мало что понимаю в подобных вещах, или в чём другом, но я не думаю, что Диане вообще известно, что такое любовь.

— Этот джентльмен спрашивает, дома ли миссис Вильерс, — доложил дворецкий Заварочного Чайника, внося поднос с визитной карточкой.

— Проводите его в гостиную, — велела Диана. Она поспешила в спальню, переоделась, зачесала волосы наверх, испытующе вгляделась в своё лицо и спустилась вниз.

— Добрый день, Вильерс, — сказал Стивен. — Воистину, никто не назовет вас быстрой женщиной. Я уже дважды прочитал газету: флотилия вторжения, официальные адреса, стоимость государственных ценных бумаг и список банкротов. Вот вам флакон духов.

— О, спасибо, спасибо, Стивен, — воскликнула Диана, целуя его. — Это же настоящий «Марсильяк»! Боже, где вы его раздобыли?

— В хибаре контрабандиста в Диле.

— Какой вы милый, Стивен, и какой отходчивый. А запах! Словно в гареме Великих Моголов. Я думала, что больше никогда вас не увижу. Мне жаль, что я так дурно вела себя в Лондоне. Как вы узнали, что я здесь? И где вы теперь? Что вы делали? Выглядите вы неплохо. Какой потрясающий синий мундир.

— Я приехал из Мейпса. Там мне сказали, что вы здесь.

— Вам рассказали о нашем сражении с Софи?

— Я понял, что вы повздорили.

— Она меня вывела из себя своими мечтательными блужданиями вокруг озера и трагическим видом — если он ей нужен, что ж она его не удержала, когда могла это сделать? Терпеть не могу нерешительности, просто ненавижу — ни туда ни сюда. И вообще, у неё теперь самый подходящий воздыхатель — евангелический святоша, весь в благочестивых деяниях, а ещё хорошие связи и денег куча. Наверняка станет епископом. Но, честное слово, Мэтьюрин, я не ожидала от неё такого присутствия духа! Она набросилась на меня, как тигр, вся пылая от гнева, а я её всего-то подразнила Джеком Обри. Та-ак на меня налетела! Мы просто орали друг на друга возле маленького каменного мостика — её кобыла, что стояла тут привязанная, знай на нас таращилась и шарахалась. Даже не знаю, сколько времени это продолжалось — добрых пятнадцать раундов. Теперь бы вы посмеялись. Мы ведь так были серьёзны, и сколько огня! Я потом на неделю охрипла. Но она меня превзошла — визжала как свинья недорезанная, и за словом в карман не лезла, жутко разошлась. Но вот что я вам скажу, Мэтьюрин — если вы действительно хотите испугать женщину, пригрозите ей, что вытянете её хлыстом по лицу, и чтобы было видно, что вы именно так и собираетесь поступить. Я прямо даже обрадовалась, когда появилась тётушка Уильямс, голося и завывая так, что заглушила нас обеих. И рада же она была от меня отделаться — уж очень беспокоится за пастора; а я на него даже и глядеть не собиралась, очень мне он нужен, жирный боров. И вот я снова здесь — вроде сиделки или экономки Заварочного Чайника. Выпьете хереса его высокородия? Вы что-то помрачнели, Мэтьюрин. Ну, не будьте таким букой — вот, так хорошо. Я вам ни одной неприятности не сказала, с самого вашего прихода, теперь ваш черёд быть любезным и весёлым. Хотя, оглядываясь назад, я даже рада была убраться оттуда с целым личиком — это всё моё состояние, вы знаете. Вы мне ещё ни одного комплимента не сказали, хотя я с вами так мила. Успокойте меня, Мэтьюрин — мне ведь скоро тридцать, и я уже не доверяю своему зеркалу.

— Хорошее лицо, — сказал Стивен, пристально глядя на неё. Она как всегда высоко держала голову, и теперь, в резком холодном свете зимнего солнца, он впервые увидел перед собой женщину средних лет: Индия была немилосердна к её цвету лица: красивый цвет, но никакого сравнения с кожей Софии; эти едва наметившиеся тонкие линии от уголочков её глаз скоро станут заметнее, а лицо со временем ещё более осунется, и через несколько лет все увидят, как сильно Софи хлестнула по нему. Это открытие, впрочем, осталось надёжно спрятано за самоконтролем и притворством, в которых он весьма преуспел, и он продолжил:

— Потрясающее лицо. Чертовски хорошее носовое украшение, как говорим мы на флоте. И по меньшей мере один корабль для него уже спущен.

— Чертовски хорошее носовое украшение, — горько сказала она.

«Сейчас раз — и я без глаз», — подумал он.

— И вообще, — продолжила она, разливая вино. — Почему вы меня так преследуете? Я вас не поощряю. И никогда не поощряла. Я вам совершенно ясно сказала на Брутон-стрит, что вы мне нравитесь как друг, но как любовник вы меня не интересуете. Зачем вы мне докучаете? Чего вы хотите от меня? Если вы хотите взять меня измором — вы поторопились с выводами; и даже если бы вам это удалось, вы бы об этом пожалели. Вы меня совсем не знаете, всё это доказывает.

— Мне надо идти, — сказал он, вставая.

Она взволнованно ходила по комнате туда и обратно.

— Так идите, — крикнула она. — И скажите вашему господину и повелителю, что я его больше не хочу видеть, никогда. Он трус.

В гостиную вошёл мистер Лаунс. Он был высоким, дородным, приветливым на вид джентльменом лет шестидесяти, одетым в развевающийся шёлковый халат, незастёгнутые возле колен бриджи; грелка для чайника занимала место, которое обычно предназначено для парика или ночного колпака: он поднял грелку и поклонился.

— Доктор Мэтьюрин — мистер Лаунс, — сказала Диана, бросая на Стивена умоляющий взгляд: на её лице отразились протест, озабоченность, досада и остатки злости.

— Очень рад вас видеть, сэр, это честь для меня: не думаю, что мы раньше встречались, — сказал мистер Лаунс, пристально оглядывая Стивена. — По вашему костюму я вижу, что вы не тот доктор, что лечит умалишённых? Или же это невинный обман?

— Вовсе нет, сэр. Я флотский хирург.

— Это очень хорошо: вы на воде, но не в ней: вы не сторонник холодных купаний. Море, море! Что бы мы делали без моря? Ссохлись бы, скукожились, нас иссушил бы самум, ужасающий самум. Доктору Мэтьюрину хорошо бы чашечку чая против иссушения. Позвольте предложить вам превосходную чашку чая, сэр.

— Доктор Мэтьюрин пьёт херес, кузен Эдвард.

— Ему бы лучше выпить чашечку чаю, — сказал мистер Лаунс с выражением крайней досады. — Но, конечно, я не собираюсь указывать моим гостям, — добавил он, повесив голову.

— Я буду очень рад выпить чаю, как только допью вино, — сказал Стивен.

— Да, да! — вскричал мистер Лаунс, сразу просветлев. — И обязательно берите с собой чайник во все ваши странствия. Молли, Сью, Диана, пожалуйста, заварите чай в маленьком круглом чайнике, что подарила моей бабушке королева Анна, в нём получается лучший чай во всём доме. А пока его готовят, сэр, я вам прочитаю небольшое стихотворение — вы ведь понимаете в словесности, я знаю, — сказал он, делая несколько танцевальных па и кланяясь направо и налево.

Дворецкий принёс поднос и перевёл вопросительный взгляд с мистера Лаунса на Диану: она чуть заметно покачала головой, усадила кузена в кресло, оправила на нём халат, повязала ему вокруг шеи салфетку, и когда чайник закипел на спиртовке, отмерила и заварила чай.

— Теперь моё стихотворение, — сказал мистер Лаунс. — Внемлите! Внемлите! Anna virumque cano, etc.[83] …Ну как, разве не здорово?

— Восхитительно, сэр. Очень вам благодарен.

— Ха-ха-ха! — воскликнул мистер Лаунс, запихивая в рот кекс и краснея от удовольствия. — Я знал, что вы человек исключительно тонко чувствующий. Возьмите булочку!

Он запустил маленьким круглым кексом Стивену в голову и добавил:

— У меня склонность к поэзии. Иногда я больше склоняюсь к сапфической строфе, иногда — к усечённой гликонической и ферекратианской — размер Приапа, дорогой мой сэр. Вы владеете греческим? Вы хотели бы послушать одну из моих од, написанную размером Приапа?

— По-гречески, сэр?

— Нет, сэр, по-английски.

— Возможно, в другой раз, сэр, когда мы будем одни, без леди — это доставит мне большое удовольствие.

— А, так вы заметили эту молодую леди, да? Востроглазый, а? Но конечно, вы же молоды, сэр. Я тоже был когда-то молод. А скажите, как доктор, вы действительно считаете, что инцест настолько нежелателен?

— Кузен Эдвард, пора принимать ванну, — вмешалась Диана. Кузен Эдвард расстроился и растерялся: он был уверен, что этого типа вряд ли стоит оставлять наедине с ценным заварочным чайником, но, конечно, он был слишком хорошо воспитан, чтобы сказать об этом; его прозрачный намек на «этот ужасный самум» остался не понятым; и у неё ушло целых пять минут, чтобы уговорить его покинуть комнату.

— Что новенького в Мейпсе, соплаватель? — спросил Джек.

— Что? Я ни слова не слышу из-за всего этого скрежета и грохота.

— Ты хуже Паркера, — сказал Джек и, высунув голову в дверь каюты, крикнул:

— Хватит двигать кормовые карронады, мистер Пуллингс. Пусть эти люди теперь займутся взятием рифов на марселях. Я сказал — что нового в Мейпсе?

— Да чего там только нет. Я видел одну Софи: они с Дианой разругались и Диана уехала. Она приглядывает за своим кузеном в Дувре. Я заглянул к ней. Она пригласила нас отобедать у неё в пятницу, будет дуврский палтус. Я дал согласие, но сказал, что не могу ответить за тебя: я не знаю, сочтёшь ли ты возможным сойти на берег.

— Она меня пригласила? — вскричал Джек. — Ты уверен?.. Что там, Баббингтон?

— Прошу прощения, сэр. Флагман дал сигнал всем капитанам.

— Очень хорошо. Скажите мне, когда спустят барку «Мельпомены». Стивен, передай мне бриджи, будь любезен. — Джек был в рабочей одежде: парусиновые штаны, шерстяная фуфайка, жакет из толстой шерсти; когда он снял жакет и фуфайку, стали видны многочисленные перекрещивающиеся, проходящие поверх один другого шрамы, оставленные различными видами оружия: пули, осколки, шпаги, абордажный топор; и недавняя, ещё не побледневшая рана — от пики.

— Полдюйма левее — если б эта пика прошла на полдюйма левее — ты был бы покойником, — заметил Стивен.

— Боже, — сказал Джек, — иногда я жалею… впрочем, я не должен жаловаться.

Из-под чистой рубашки он спросил:

— А как Софи?

— Очень грустна. Ей приходится терпеть ухаживания одного состоятельного пастора.

Ответа нет. Голова из-под рубашки тоже не показывается. Он продолжил:

— Я также заглянул в Мэлбери: всё спокойно, хотя вокруг болтались судейские. Бережёный Киллик спрашивает — можно ему к тебе на корабль? Я взял на себя смелость ответить ему, что он должен явиться сюда сам и спросить тебя. Мне кажется, такой опытный слуга будет тебе очень кстати. Сложный перелом бедра я оставил в госпитале — ногу можно спасти, нашего умалишённого тоже оставил там, вместе с успокоительным отваром. Ещё я купил нитки, нотную бумагу и струны — всё это я раздобыл в Фолкстоуне.

— Спасибо, Стивен. Я тебе очень обязан. Ты, должно быть, проделал сегодня верхом немалый путь. В самом деле: ты выглядишь вымотанным, усталым. Помоги только мне с косицей, будь так добр, и можешь отправляться на боковую. Мне надо назначить тебе помощника: ты слишком много работаешь.

— У тебя появились седые волосы, — сказал Стивен, заплетая косицу Джека.

— Тебя это удивляет? — спросил тот. Он прицепил саблю, сел на рундук и сказал: — Слушай, я чуть было не забыл. У нас сегодня был приятный сюрприз: к нам приезжал Каннинг! Помнишь Каннинга, того замечательного малого, который мне так понравился тогда, в городе — того, который предлагал мне приватир? У него тут выходили в море два торговых судна, и он приехал из Ноута, чтобы их проводить. Я пригласил его завтра на обед, и это, кстати, мне напомнило…

Это напомнило ему о том факте, что у него нет денег, и что придётся их где-то занять. При принятии командования ему заплатили за три месяца вперёд, но все эти затраты в Портсмуте — обычные подарки, чаевые и самая минимальная экипировка — поглотили более двадцати пяти гиней за неделю, не считая денег, занятых у Стивена.

Из-за этого он не смог запастись провизией, и это дополнительно усугубляло трудности управления «Поликрестом»: он почти не знал, каковы его офицеры вне службы. Он раз пригласил Паркера и сам однажды отобедал в констапельской, но едва ли обменялся больше чем дюжиной слов с Макдональдом и Алленом, например, не считая служебных вопросов — а это были люди, от которых, возможно, будет зависеть не только корабль, но и жизнь и репутация его самого. У Паркера и Макдональда были собственные сбережения, и приняли его хорошо; он же не мог отплатить им тем же. Он не поддерживал капитанское достоинство, а капитанское достоинство в некоторой степени зависело от состояния его кладовой — капитан не должен выглядеть бедняком, а его глупый, болтливый и напыщенный временный стюард назойливо напоминал ему, что в кладовой нет ничего, кроме хандредвейта[84] апельсинового джема — подарка миссис Баббингтон. «Где мне складировать вино, сэр? Как поступить с живым скотом? Когда привезут овец? Какие будут распоряжения Вашей чести по поводу клеток для кур?» Более того: вскоре ему предстояло пригласить на обед адмирала и других капитанов эскадры; а на завтра был зван Каннинг. При обычных обстоятельствах он немедленно обратился бы к Стивену: сам Стивен к деньгам был равнодушен и тратил очень мало, только на самое необходимое, и хотя он почему-то до сих пор имел настолько слабые представления о дисциплине, флотских церемониях, сложностях службы и необходимости принимать гостей, что, можно сказать, не имел их вовсе, он при первом же намёке на то, что традиция требует затрат, развязал бы кошелёк. Он вытаскивал деньги из каких-то странных ящиков и горшков, где они хранились Бог знает сколько времени, и при этом вёл себя так, словно Джек оказывает ему честь, занимая у него: при другом капитане от всех этих заначек очень скоро не осталось бы ни пенни. Эти соображения пронеслись у Джека в голове, пока он так сидел, постукивая по вытертой позолоте львиной головы, что венчала рукоятку его сабли; но что-то неуловимое, какой-то холодок или сдержанность, или его собственные душевные колебания удержали его от того, чтобы закончить начатую фразу, и он молчал, пока не доложили о спуске барки с «Мельпомены».

Это не был воскресный день, когда корабль открыт для посетителей, и их лодки и шлюпки с отпущенными в увольнение снуют туда-сюда; это был обычный будний день, матросы лазали вверх и вниз по такелажу и упражнялись с орудиями, возле «Поликреста» появлялись только провиантская лодка и лоцман из Диля, и всё же задолго до возвращения Джека весь корабль знал о предстоящем отплытии. Куда их направят — этого никто не мог сказать, хотя многие и пытались угадать (на запад, в Ботани-Бей, в Средиземное море — отвезти подарки алжирскому дею и освободить христиан из плена). Однако слух был так убедителен, что мистер Паркер приказал развести крыж на якорных канатах, выбрать их накоротко и, ввиду неприятного воспоминания о снятии с якоря в Спитхеде, стал гонять команду по местам для этого манёвра снова и снова, пока даже самый тупой не запомнил, где находится шпиль и где его место на вымбовке. Когда он встретил Джека, на лице его был явственно написан вопрос, хоть он и пытался сохранять бесстрастное выражение, и Джек, который заметил его приготовления, сказал:

— Нет-нет, мистер Паркер, можете вытравить канаты обратно, ещё не сегодня. Пожалуйста, попросите мистера Баббингтона пройти ко мне в каюту.

— Мистер Баббингтон, — заметил он. — Вы в отталкивающе грязном виде.

— Да, сэр, — сказал Баббингтон, который провёл первую собачью вахту на грот-марсе с двумя вёдрами отходов с камбуза, обучая ткача, двух кровельщиков (братьев, вдобавок весьма склонных к браконьерству) и не говорящего по-английски финна смазывать жиром стеньги, шкоты и бегучий такелаж вообще, и теперь был основательно перемазан негодным салом и снятым жиром из котлов, в которых варили солонину. — Прошу прощения, сэр.

— Будьте любезны отскрестись как следует, побриться — можете одолжить бритву у мистера Парслоу — затем наденьте выходную форму и возвращайтесь сюда. Мои лучшие пожелания мистеру Паркеру, скажите, что вы должны взять синий катер и отправиться в Дувр с Бонденом и ещё шестью надёжными людьми, которые имеют право на увольнение до вечерней пушки. То же передайте доктору Мэтьюрину, и я был бы рад видеть его сейчас.

— Слушаюсь, сэр. Благодарю вас, сэр.

Он снова повернулся к столу:

«Поликрест»

Даунс

Капитан Обри передает нижайшие поклоны миссис Вильерс вместе с огромным сожалением по поводу того, что дела службы не позволяют ему принять её любезное приглашение отобедать у неё в пятницу. Однако он надеется, что будет иметь честь и большое удовольствие нанести ей визит по возвращении».

— Стивен, — сказал он, подняв глаза, — я пишу Диане, что не могу принять приглашение: нам приказано выйти в море завтра вечером. Ты хочешь что-нибудь добавить или послать письмо? Баббингтон передаст наши извинения.

— Пусть Баббингтон добавит моё извинение — на словах. Я очень рад, что ты не сойдёшь на берег. Это было бы верхом безумия, когда всем известно, что «Поликрест» здесь на якоре.

Вошёл сияющий чистотой Баббингтон, на нём была рубашка с оборками и тонкие белые бриджи.

— Вы помните миссис Вильерс? — спросил Джек.

— О да, сэр. К тому же, я ведь вез её на бал.

— Она теперь в Дувре, в том доме, куда вы заезжали за ней — Нью-Плейс. Будьте любезны передать ей это письмо; и я полагаю, доктор Мэтьюрин хочет передать сообщение.

— Поклоны, извинения, — сказал Стивен.

— А теперь выверните ваши карманы, — приказал Джек.

Лицо Баббингтона вытянулось. На столе появилась небольшая горка различных предметов, частично обкусанных, и удивительное количество монет — серебряные и одна золотая. Джек вернул ему четырёхпенсовик, заметив, что этого прекрасно должно хватить на сырные пироги, посоветовал вернуться без потерь среди команды, потому что в противном случае ему придётся ответить за это, и отправил «вперёд на всех парусах».

— Это единственный способ удержать его от соблазна, — сказал он Стивену. — В Дувре, боюсь, слишком много падших женщин.

— Прошу прощения, сэр, — сказал мистер Паркер. — Человек по имени Киллик просит позволения подняться на борт.

— Конечно, мистер Паркер, — воскликнул Джек. — Это мой стюард. А, вот и ты, Киллик, — сказал он, выйдя на палубу. — Рад тебя видеть. Что это там у тебя?

— Корзины с провизией, сэр, — сказал Киллик, он тоже был рад видеть своего капитана. — Одна от адмирала Хэддока. Другая — от дам из Мейпса, точнее, от мисс Софи: свинина, сыры, масло, сливки, домашняя птица и всё такое — это из Мейпса; дичь от их соседа. Адмирал собирается покинуть имение, сэр. Там первоклассная упитанная косуля, всю неделю вялилась, и сколько-то зайцев и прочего.

— Мистер Мэллок, гордень — нет, двойной гордень на грота-рей. Поосторожней с этими корзинами. А в третьем тюке что?

— Ещё косуля, сэр.

— Откуда?

— Так это, она попала под колеса наёмного экипажа и сломала ногу, — сказал Киллик, глядя на стоящий вдалеке флагман с каким-то лёгким удивлением. — С полмили после поворота к Провиантскому мосту. Нет, вру — может, на фарлонг ближе к Ньютон Прайорс. Так что я её прирезал из жалости, сэр.

— А, — сказал Джек. — Корзина из Мейпса предназначена доктору Мэтьюрину, как я понимаю.

— Это всё вместе, — ответил Киллик. — Мисс просила передать, что поросёнок весит двадцать семь с половиной фунтов, и велела мне выложить окорока в бочонок сию же минуту, как я ступлю на борт, сэр. Маринад она послала отдельно, вот в этом толстом кувшине, зная, что он вам по душе. Белый пудинг — доктору на завтрак.

— Очень хорошо, в самом деле, замечательно, Киллик, — сказал Джек. — Отправь всё в кладовую. Понежнее с этой косулей — её ни в коем случае нельзя повредить.

«Подумать только, какое воздействие на сердце мужчины может оказать маринованное свиное рыло», — размышлял он, притворяясь, что рассматривает адмиральскую дичь — куропатки, фазаны, кулики, бекасы, дикие утки, свиязь, чирки, зайцы.

— Ты привёз что там оставалось из вина, Киллик?

— Так это, бутылки побились, сэр. Все, кроме полдюжины бургундского.

Джек прищурился, вздохнул, но ничего не сказал. Шесть бутылок — вполне неплохо, к тому же осталось кое-что из предназначенного для взяток на верфи.

— Мистер Паркер, мистер Макдональд, — сказал он. — Я надеюсь, вы доставите мне удовольствие отобедать завтра у меня? Я ожидаю гостя.

Они поклонились, улыбнулись и сказали, что счастливы принять предложение: Джек отклонил последнее приглашение констапельской, и от этого им стало как-то неуютно — нехорошее начало плавания.

Стивен в общем сказал то же самое, когда наконец понял, о чем речь.

— Да-да, конечно, очень признателен. Я просто не сразу понял, что ты хотел сказать.

— Хотя я всё сказал очень ясно, — сказал Джек, — любому было бы понятно. Я сказал: «не составишь мне завтра за обедом компанию? Будет Каннинг, и я пригласил Паркера, Макдональда и Пуллингса».

— Я до крайности обеспокоен — хотя, возможно, это скорее можно назвать немного вульгарным любопытством — состоянием мамаши Уильямс, когда она обнаружит, что её маслодельня, птичник, свинарник и кладовая дочиста обобраны. Что станет с её сердцем? Разорвётся? Остановится? Или усохнет — хотя в этом случае большой разницы не будет. Как это подействует на её телесные гуморы? И что ей скажет Софи? Будет ли она скрытничать и уходить от ответа? Она лжёт так же умело, как Бережёный Киллик: отчаянье во взоре и пунцовые щёки. Хотя это всё догадки. Я не искушён в этой области: ничего не знаю об английской семейной жизни, особенно в доме, где одни женщины. Для меня это неизвестная страна.

Это была та страна, где Джеку не хотелось оставаться: он внутренне вздрогнул, как от боли, и попытался думать о другом. «Боже, как я люблю Софи», — воскликнул он про себя, быстро повернулся и прошёл на нос, похлопать по ватер-вулингу бушприта — личный способ немного успокоиться, изобретённый ещё в первые дни на флоте. Вернувшись, он сказал:

— Меня поразила одна чертовски неприятная мысль. Я знаю, что нельзя предлагать Каннингу свинину, поскольку он еврей; но можно ли ему косулю? Вдруг косули тоже нечисты? А зайцем тут не обойтись — в том смысле, что у зайца из ценного только шкурка, и то смотря какая.

— Понятия не имею. Полагаю, Библии у тебя нет?

— Библия на самом деле есть. Я недавно в неё заглядывал, чтобы разобрать сигнал Хиниджа — Господь благоволит не силе коня, помнишь? Как ты думаешь, что он имел в виду? Не слишком остроумно или оригинально — всякий и так знает, что Господь благоволит не силе коня. Думаю, у него просто штуртросы перехлестнулись. А вообще я уже несколько дней подряд читаю Библию.

— Вот как?

— Ну, мне, возможно, надо будет прочесть команде проповедь в следующее воскресенье.

— Тебе? Прочесть проповедь?

— Конечно. Капитаны это часто делают, когда на корабле нет капеллана. На «Софи» я ограничивался Сводом законов военного времени, но теперь я думаю, что мне следует дать им ясное, хорошо обоснованное… эй, в чем дело? И что это такого забавного в том, что я прочту проповедь? Да чёрт тебя возьми, Стивен.

Стивен согнулся пополам на стуле, раскачиваясь взад-вперёд, сдерживая резкие спазматические всхлипы; по лицу его текли слёзы.

— Ну ты и хорош. Я как-то даже не могу припомнить, чтоб ты вообще когда-нибудь смеялся. И вообще это некрасиво, вот что я скажу, и тебе это не идёт. Хлюп да хлюп. Ну и ладно, смейся сколько влезет.

Он отвернулся, пробормотав что-то про всяких приземлённых обезьян, которые только и могут, что ухмыляться да хихикать, и уставился в Библию, делая вид, что читает. Однако на свете не много людей, которые могут спокойно отнестись к тому, что дали повод для такого откровенного, беспардонного, сокрушительного веселья, и Джек не принадлежал к этим немногим. Впрочем, веселье Стивена со временем прошло, ещё несколько придушенных всхлипываний — и всё закончилось. Он встал, вытер лицо платком и взял Джека за руку.

— Мне так неловко, — сказал он. — Прошу прощения. Я бы ни за что в мире не захотел тебя обидеть. Но, знаешь, бывает нечто настолько смехотворное по самой своей сути, настолько всеобъемлюще комичное… то есть, у меня так всё сложилось в голове. Прошу тебя, не принимай это на свой счёт. Конечно, тебе следует прочесть команде проповедь, и я убеждён, что она произведёт потрясающий эффект.

— Ну, — сказал Джек, подозрительно взглянув на него, — в любом случае я рад, что это позволило тебе предаться невинному веселью. Хотя, что ты нашёл…

— И что же будет темой твоей проповеди?

— Ты что, издеваешься надо мной, Стивен?

— Никогда! Честное слово — это недостойно.

— Ну, это о том, что, мол, «скажу "прииди", и приходит, поскольку я центурион». Я хочу, чтобы они усвоили, что на всё Божья воля, и так, как есть, должно быть — дисциплина должна быть — так в Писании, а потому, если какой-нибудь чёртов ублюдок ей не подчиняется, то он святотатец и точно будет проклят. И балду пинать тоже нехорошо[85]. Об этом в Писании тоже есть, я это подчеркну.

— Ты считаешь, что они лучше запомнят свои места по вахтенному расписанию, если узнают, что это предопределено свыше?

— Да-да, точно. Всё тут, понимаешь, — он похлопал по Библии. — Тут вообще на удивление много всего полезного, — сказал Джек, глядя ясным взором куда-то за пределы светового люка. — Я и не знал. И кстати, вроде бы с косулей всё в порядке — это большое облегчение, видишь ли. Я очень беспокоился насчёт этого обеда.

Следующий день принёс бесчисленные заботы — придание нужного наклона мачтам «Поликреста», перекладывание той части балласта, до которой удалось добраться, починка кетенс-помпы — но беспокойство никуда не делось и достигло своего полного расцвета в последние четверть часа перед прибытием гостей. Джек хлопотал в своём салоне — поправлял скатерть, мешал в жаровне, пока она не стала вишнево-красной, дёргал Киллика и его помощников, сомневался, не лучше ли было бы поставить стол поперек судна, и подумывал, не переделать ли всё в последний момент. Смогут ли шесть человек разместиться более-менее удобно?

«Поликрест» был более крупным судном, чем «Софи», которой Джек командовал прежде, однако из-за особенностей его конструкции в капитанской каюте не было кормовой галереи, пологой дуги из окон, создававшей ощущение света, простора и, можно сказать, некоторой роскоши даже в небольшом помещении. Теперь же и пространства было больше и бимсы выше, так что Джек мог стоять, лишь слегка пригнувшись. Но этому пространству не хватало ширины — оно постепенно сужалось, почти сходя на нет в корме, и дневной свет попадал в него только через световой люк и пару маленьких иллюминаторов. От этого помещения, в плане похожего на щит, вперёд отходил короткий коридор, по одну сторону которого находилась спальня, а по другую штульц; не настоящий штульц, который выступает за борт — их у «Поликреста» не было — и даже не на раковине. Но он так же, как и настоящий штульц, служил капитанским нужником. Помимо собственно стульчака, там имелась 32-фунтовая карронада и маленький подвесной фонарь — на тот случай, если круглого отверстия в крышке порта окажется недостаточно, чтобы показать неосторожному гостю последствия неловкого шага. Джек заглянул внутрь, чтобы убедиться, что он горит достаточно ярко, и только отступил в коридор, как часовой открыл дверь и впустил вахтенного мичмана с докладом — «Шлюпка с джентльменом подошла к борту, сэр».

Стоило Джеку увидеть, как Каннинг поднимается на борт, как он уже знал, что обед удастся. Тот был одет в простой камзол из бычьей кожи, без претензий на моряцкий вид, но взобрался на борт как заправский моряк, с непринужденной ловкостью, точно подгадав под качку. Сначала над переходным мостком показалось его жизнерадостное лицо, внимательно оглядывающееся слева направо, а затем и всё остальное, почти заполнив собой всё пространство. Он был без шляпы, и лысина на макушке блестела от дождя. Встретил его первый лейтенант и подвёл к Джеку, стоявшему в трёх шагах; Джек тепло пожал ему руку, представил его и офицеров друг другу и провёл всю компанию в каюту, поскольку ему не очень хотелось торчать под ледяным дождем и вовсе не хотелось показывать гостю «Поликрест» в его теперешнем состоянии.

Обед начался довольно спокойно — блюдом из трески, пойманной с борта поутру, и банальным разговором — о погоде конечно же, и общих знакомых: как поживает леди Кейт? — Когда в последний раз виделись?.. — Что слышно о миссис Вильерс? — Как ей нравится Дувр? — Капитан Дандас — всё ли у него хорошо, и доволен ли он своим новым кораблём? — Случалось ли мистеру Каннингу в последнее время слушать хорошую музыку? — О, да! Такая постановка «Фигаро» в Опере — он был на ней уже три раза. Паркер, Макдональд и Пуллингс были мёртвым грузом — хранили гробовое молчание, связанные неписаным правилом, что за капитанским столом капитан представляет собой своего рода королевское величество; они лишь односложно отвечали на заданные им вопросы. Стивен, однако, знать не знал ничего о подобном правиле и поведал им о закиси азота, веселящем газе — увеселение в бутылке, научное развлечение. Это вовсе не годилось для разговора с Каннингом, так что Джек старался изо всех сил поддерживать приятную беседу — и, наконец, мёртвый груз стронулся с места. Каннинг ничего не сказал о «Поликресте» (Джек отметил это с огорчением, смешанным с благодарностью), не считая замечания, что это, должно быть, интересный корабль, с удивительными свойствами, и что он никогда не видел такой окраски судна — такой элегантной и с таким вкусом — а это так непросто — прямо как королевская яхта — но заговорил о морской службе в целом, обнаружив довольно глубокие познания в этом предмете. Редкий моряк не получит удовольствия, выслушав сказанную с умом, откровенную, но по делу, похвалу флоту, и натянутая атмосфера в каюте уступила место более непринуждённой, тёплой и даже почти весёлой. За треской последовали куропатки, которых Джек разделил на порции, попросту положив каждому на тарелку по одной; кларет для взяток пошёл по кругу, веселье разгоралось, и вахтенные на палубе слышали смех, непрерывно доносящийся из капитанской каюты.

За куропатками последовало не менее четырёх перемен дичи, увенчанных седлом косули, которое Киллик и стюард констапельской внесли на отскобленной крышке люка с выдолбленной канавкой для стекания сока. «Киллик, бургундское», — шепнул Джек, поднимаясь, чтобы нарезать мясо. Все неотрывно следили за ним, покуда он трудился; разговор постепенно затих, и все с тем же вниманием уткнулись в свои тарелки.

— Честное слово, джентльмены, — сказал Каннинг, кладя нож и вилку на стол. — Вы тут, на флоте, неплохо устроились — такое пиршество! Обеды у лорд-мэра — ничто по сравнению с этим. Это лучшая оленина, что я пробовал в жизни, капитан Обри. Блюдо для особых случаев. А какое бургундское! Мюзиньи, я полагаю?

— Шамболь-Мюзиньи, сэр, 85 года. Боюсь, оно немного передержано — у меня осталось только несколько бутылок. К счастью, мой стюард не любит бургундского. Мистер Пуллингс, хотите поджаристый кусочек с краю?

Косуля действительно была превосходной — нежная, сочная, полная аромата. Джек наконец расслабился: почти все участвовали в беседе. Пуллингс и Паркер разъясняли Каннингу намерения Бонапарта — в составе флотилии вторжения новые французские прамы, плавучие батареи с корабельным парусным вооружением. Стивен и Макдональд перегнулись через стол над тарелками, чтобы лучше слышать друг друга, точнее, чтобы быть услышанными — они были увлечены спором, пока ещё довольно сдержанным, но грозившим понемногу разгореться.

— Оссиан[86], — сказал Джек, воспользовавшись тем, что они оба в этот момент сидели с полным ртом, — не тот ли это джентльмен, которого, так сказать, разнёс вдребезги доктор Джонсон?

— Ничего подобного, сэр, — воскликнул Макдональд, проглотивший быстрее Стивена. — Доктор Джонсон в своём роде весьма уважаемый джентльмен, без сомнения, хотя и не приходится родней Джонстонам из Баллинтобера, но он по каким-то лишь ему известным причинам воспылал неприязнью к Шотландии. У него не было чувства возвышенного, поэтому он не сумел оценить Оссиана.

— Сам я никогда не читал Оссиана, — сказал Джек, — потому что я не очень хорошо понимаю поэзию. Но я слыхал от леди Кейт, что доктор Джонсон выдвинул некоторые весьма убедительные опровержения.

— Предъявите вашу рукопись, — заявил Стивен.

— Вы полагаете, что хайлендский джентльмен станет предъявлять рукописи по принуждению? — возразил Макдональд и обратился к Джеку:

— Доктор Джонсон, сэр, был вполне способен на необоснованные утверждения. Он притворялся, что в поездке по королевству не видел деревьев; я сейчас проехал по той же самой дороге, и всего на ста ярдах увидел несколько деревьев — десять и даже больше. Собственно, я бы не стал доверять его мнению ни по одному вопросу, сэр. Взываю к вашему суждению, сэр — что бы вы сказали о человеке, который утверждает, что грота-шкот — это самый большой парус на судне, или что «сплеснивать» означает «закреплять», а «бухта» троса — это длина его окружности? И всё это в книге, претендующей называться словарём английского языка. Ай-я-яй!

— Что, он в самом деле так сказал? — вскричал Джек. — Это меняет дело. Я не сомневаюсь, что ваш Оссиан — порядочный, честный малый.

— Так он и сказал, честью клянусь, — воскликнул Макдональд, опуская правую руку на стол. — А всем известно: falsum in uno, falsum in omnibus[87], вот что я вам скажу.

— Ну да, — сказал Джек, который прекрасно знал, что такое старый омнибус, как и все присутствующие. — Falsum in omnibus. Что ты скажешь на омнибус, Стивен?

— Признаю своё поражение, — ответил Стивен, улыбаясь. — Омнибус разбил меня наголову.

— Я должен выпить с вами, доктор, — сказал Макдональд.

— Позвольте, я вас поддержу, — сказал Джек. — Киллик, тарелку доктора.

— Опять пустые бутылки, Джо? — спросил часовой у двери, заглядывая в корзину.

— Господи помилуй, как они всё это уплетают, — ответил Джо со смешком. — Этот здоровый малый, штатский — просто приятно посмотреть, как лопает. А ещё будет свиной пудинг, кулики на гренках, а потом пунш.

— Ты про меня не забыл, Джо?

— Бутылка с жёлтым воском. Они там вот-вот запоют.

Часовой поднёс бутылку к губам, запрокидывая её всё выше и выше, потом вытер рот тыльной стороной ладони и заметил:

— Ну и дрянь пьют в капитанской каюте. Как ром с патокой, разве что пожиже. Как там мой?

— Тебе придётся тащить его до люльки, приятель: летит под бом-брамселями, шкоты трепыхаются. И кожаный жилет такой же. Без боцманского стула не обойдётся.

— А теперь, сэр, — сказал Джек Каннингу, — особое флотское блюдо — возможно, вам будет интересно его попробовать. Мы зовём его морским пудингом. Вы, конечно, можете его не есть, если не хотите, у нас тут полная свобода. Мне же без него обед не обед — хотя, возможно, это дело привычки.

Каннинг уставился на бледную, бесформенную, поблёскивающую и полупрозрачную массу и спросил, из чего это готовят; он не думает, что когда-либо видел что-то подобное.

— Мы берём корабельный сухарь, кладем его в полотняный мешок, — сказал Джек.

— Толчём его с полчаса свайкой, — продолжил Пуллингс.

— Добавляем свиной жир, сливы, фиги, ром и смородину, — добавил Паркер.

— Отправляем на камбуз, а потом подаём с боцманским грогом, — закончил Макдональд.

Каннинг заявил, что будет очень рад попробовать — это новый опыт, он никогда не имел чести обедать на военном корабле и будет счастлив приобрести какую-нибудь флотскую привычку.

— В самом деле, — сказал он, — это превосходно, просто превосходно. А это, стало быть, боцманский грог. Думаю, я попрошу ещё стакан. Грандиозно, грандиозно. Я говорил вам, сэр, — продолжал он, доверительно склоняясь к Джеку, — я говорил вам где-то десять или двадцать блюд назад, что я слушал чудесную постановку «Фигаро» в Опере. Вы непременно должны на ней побывать, когда сможете, там новая актриса — Ла Колонна, которая поёт Сюзанну с такой чистотой и искренностью, какой я никогда ещё в жизни не слышал — просто откровение. Она чуть ослабляет ноту точно посередине, а потом всё больше и больше наращивает звук... Оттобони поёт партию графини, и их дуэт просто вызывает слёзы на глазах. Я забыл слова, но вы их, конечно, знаете.

Он загудел мелодию, стаканы от его баса начали позвякивать.

Джек стал отбивать такт ложкой и запел: «Sotto i pini…»[88]. Они спели дуэт, потом спели его ещё раз, прочие глядели на них благосклонно, со спокойным удовольствием — в этот момент им казалось совершенно естественным, что их капитан представляет служанку испанской леди, и даже, чуть позже — трёх слепых мышей.

Впрочем, до мышей случился эпизод, который ещё больше укрепил их душевное расположение к мистеру Каннингу. Портвейн пошёл по кругу, и провозгласили тост за короля; Каннинг вскочил на ноги, врезался головой в бимс и рухнул на стул как подкошенный. Они всегда знали, что подобное может произойти с сухопутным армейцем или со штатским, но до сих пор этого не видели; а поскольку он не причинил себе серьёзного вреда, все были в восторге. Они усадили его поудобнее, столпились вокруг его стула, смачивали ушибленное место ромом, уверяя, что всё в порядке — скоро пройдёт — они часто бьются головами — и ничего страшного — кости целы. Джек распорядился насчёт пунша, вполголоса скороговоркой сказал стюарду, чтобы оснастили боцманский стул, и поднёс Каннингу рюмку с видом доктора, заметив:

— У нас, военных моряков, есть привилегия пить за короля сидя, сэр. И мы можем делать это, не проявляя ни малейшего неуважения. Однако об этом мало кто знает, даже теперь — возможно, это покажется странным.

— Да-да, — сказал Каннинг, уставившись на Пуллингса. — Да. Теперь буду знать.

Затем, по мере того как вместе с пуншем по его телу разливались новые жизненные силы, он улыбнулся всем за столом и сказал:

— Каким, должно быть, зелёным новичком я вам показался, джентльмены.

Всё прошло, как они и говорили ему, и вскоре Каннинг принял участие в «Мышах», затем — в «Бискайском заливе», «Каплях бренди», «Даме-лейтенанте» и в песне про лилейно-бледных мальчиков, в которой он заглушил своим рёвом всех остальных -

Трое, трое соперников,

Двое, двое лилейно-белых ребят,

В зелёных одеждах они,

Но один он один, и совсем одинок,

И так оно будет вовеки.

Закончил он такой мощной и низкой нотой, что она оказалась недостижимой для всех прочих — громовержец, да и только.

— В этой песне есть символизм, который я не могу уловить, — сказал сидевший справа от Каннинга Стивен, когда стихли беспорядочные рукоплескания.

— Не относится ли это к… — начал было Каннинг, но тут все снова затянули «Мышей» голосами, рассчитанными на то, чтобы докричаться до фор-марса в атлантический шторм — все, кроме Паркера, который неспособен был отличить одну мелодию от другой и просто открывал и закрывал рот, изображая дружеское участие и невыносимо скучая. Каннинг не стал договаривать фразу и присоединился к поющим.

Он по-прежнему не расставался с мышами, когда его устроили в боцманском стуле и аккуратно спустили в лодку, и когда лодка направилась к тёмной массе стоявших напротив Гудвиновых мелей кораблей; и Джек, перегнувшись через борт, слышал, как его голос становится всё слабее и слабее — «Смотри, как бегут, смотри, как бегут» — пока, наконец, он не затянул опять «Трёх соперников» и не затих вдали окончательно.

— Это был самый удачный обед на корабле на моей памяти, — сказал Стивен, стоявший рядом. — Спасибо, что позволил мне в нём участвовать.

— Ты в самом деле так считаешь? Я так рад, что тебе понравилось. И мне особенно хотелось угодить Каннингу: помимо всего прочего — он очень богат, а кому хочется, чтобы его корабль выглядел нищим. Жаль, что пришлось так скоро закруглиться: но мне нужно хотя бы немного света для маневрирования. Мистер Гудридж, мистер Гудридж, что у нас с отливом?

— Будет продолжаться ещё в течение склянок, сэр.

— Ваши люди с отпорными шестами готовы?

— Готовы, сэр, все готовы.

Ветер благоприятствовал, однако нужно было сняться с якоря и выйти в море при низкой воде, пройдя сквозь всю эскадру и конвой, и Джек до смерти боялся, что «Поликрест» навалится на какой-нибудь из военных кораблей или отставшее от конвоя судно, и послал на нос людей с длинными шестами — отталкиваться.

— Тогда пройдёмте в каюту, — сказал Джек. Когда они спустились вниз, он заметил: — Я вижу, вы уже разложили карты. Я так понимаю, вы служили лоцманом в Ла-Манше, штурман?

— Да, сэр.

— Это кстати: я лучше знаю воды Вест-Индии и Средиземного моря, чем местные. Сейчас я хочу, чтобы шлюп в три часа утра находился в полумиле от Гри-Нэ, шпиль церкви по пеленгу пятьдесят семь норд-ост, а башня на утёсе — шестьдесят три зюйд-ост.

Ближе к четырём склянкам ночной вахты Джек поднялся на палубу. «Поликрест» лежал в дрейфе под фор-марселем и бизанью, встречая носом волны с обычными непредсказуемыми нервными подъемами и рывками. Ночь была ясной, ярко светила луна, на востоке бледнело множество звезд, и Альтаир вставал над тёмной массой Гри-Нэ по раковине правого борта.

Всё так же дул колючий ветер с северо-запада, но вдали слева по носу назревали неприятности: никаких звёзд выше Кастора и Поллукса, а луна погружалась в чёрную полосу прямо над горизонтом. Учитывая падение барометра, всё это могло означать приход оттуда шторма — тревожная ситуация, берег слишком близко под ветром. «Скорей бы всё закончилось», — подумал Джек, начиная как обычно расхаживать взад-вперёд. Приказы предписывали ему находиться напротив мыса в три часа утра, дать синий световой сигнал и принять пассажира со шлюпки, с которой на его оклик ответят словом «Бурбон»; затем следовало со всей возможной быстротой отправиться в Дувр. Если шлюпка не появится, или если непогода вынудит его покинуть назначенное место, то операцию следует повторять в течение трёх последующих ночей, скрываясь из виду в течение дня.

Была вахта Пуллингса, но штурман тоже находился на палубе, он стоял у среза квартердека, поглядывая на свои наземные ориентиры, покуда на корабле шла обычная тихая работа. Время от времени Пуллингс подправлял брасопку реев, чтобы поддерживать равновесие парусов; помощник плотника доложил уровень воды в льяле — 18 дюймов, что было уже многовато; старшина корабельной полиции совершал обходы, часы переворачивались, колокол отбивал склянки, часовые откликались с разных постов «Всё в порядке», менялись рулевые и дозорные. Очередная вахта встала к помпам. И всё это время ветер на разные ноты гудел в такелаже, меняя тон по мере того, как корабль раскачивался и ванты и брасы натягивались то на одном борту, то на другом.

— Эй, там, смотрите вперёд, — крикнул Пуллингс.

— Ешть, шэр, — долетел голос издали. Болтон, один из насильно завербованных с ост-индийца, мрачный, неприветливый грубиян с лицом убийцы, без передних зубов — лишь жёлтые клыки по бокам шепелявого рта — но хороший матрос.

Джек посмотрел на часы в лунном свете: ждать ещё долго, а чёрная полоса на северо-западе уже поглотила Капеллу. Он подумывал послать двух людей на марс, когда раздался голос дозорного:

— На палубе, шэр. Лодка на раковине правого борта.

Джек ухватился за ванты и перегнулся через поручень, вглядываясь в тёмное море.

— Где? — крикнул он.

— Прямо по раковине. Шейчаш, может, на полрумба шдвинулашь. Гребут как шерти, по трое на борт.

Он разглядел лодку, когда она пересекала лунную дорожку. До неё с милю; очень длинная, очень низкая, очень узкая, похожа на чёрточку на воде, быстро движется к земле. Это не его лодка — не та форма, не то время, не то направление.

— Что скажете о ней, мистер Гудридж?

— Ну, сэр, это одна из этих скорлупок из Диля, которые называют «или деньги или смерть», некоторые ещё говорят «золотые лодки». Судя по виду, весьма тяжело нагружена. Они, должно быть, поначалу заметили таможенный куттер или крейсер, и теперь им приходится грести против отлива, а течение от мыса вон какое сильное. Хотите перехватить её, сэр? С таким течением надо сейчас или никогда. Вот же повезло.

Он никогда не видел их раньше, но, разумеется, слышал о них: они больше походили на лодки для гонок по тихой реке, чем на нечто мореходное — все понятия о безопасности принесены в жертву скорости. Но прибыль от контрабанды золота была столь значительна, что люди из Диля переправлялись на них через Ла-Манш. Они могли удрать от кого угодно, направляясь прямо против ветра, и, хотя время от времени кто-то из них тонул, ловили их крайне редко. Если только вдруг они не окажутся у преследователя под ветром, идя против быстрого течения, уже уставшими после долгой гребли. Или если прямо налетят на поджидающий их военный корабль.

Упакованное золото занимает очень мало места — в этой утлой скорлупке, должно быть, пять иль шесть сотен фунтов, а ещё семь первоклассных моряков, лучших матросов побережья — законный приз, никакая бронь от принудительной вербовки им сейчас не помогла бы. У него преимущество наветренного положения. Ему нужно наполнить фор-марсель, повернуть, поставить всё, что судно сможет нести, и догнать их. Чтобы уйти, лодке придётся выгребать прямо против течения, и надолго их не хватит. Двадцать минут, может, полчаса. Да, но потом ему придётся возвращаться на позицию против ветра, а он, увы, знал способности «Поликреста» в подобных случаях.

— До трёх ещё с добрый час, сэр, — сказал стоявший рядом штурман. Джек снова взглянул на часы — старшина корабельной полиции поднял фонарь, чтобы посветить ему; все прислушивались, и на квартердеке воцарилась неестественная тишина. На корме все были моряками, но сейчас даже бывший ткач на шкафуте знал, что происходит.

— Думаю, всего минут на семь припозднимся, сэр, — сказал штурман.

Нет. Так не пойдёт.

— Следите за рулём, — рявкнул Джек, поскольку «Поликрест» отклонился на целый румб вправо. — Мистер Пуллингс, проверьте синие ракеты.

И он возобновил хождение взад-вперёд. Первые пять минут было трудно — каждый раз, когда он подходил к гакаборту, там была лодка, продвигающаяся всё ближе и ближе к суше, но всё ещё в опасности. После двадцатого круга она пересекла невидимую линию, и теперь ей ничто не угрожало: шлюп не мог отрезать её от берега — передумывать стало поздно.

Пять склянок; он проверил местонахождение, наведя пелькомпас на шпиль церкви и на башню. Грозная облачность на северо-западе уже накрывала Большую Медведицу. Шесть склянок, и синяя ракета взмыла в воздух, вспыхнула и поплыла по ветру, освещая их запрокинутые лица и подчеркивая их неестественные выражения — открытые рты, бездумное удивление.

— Мистер Пуллингс, будьте так добры послать на марс надёжного человека с ночной подзорной трубой, — сказал Джек. И, пять минут спустя: — Эй, на грот-марсе. Что видишь? Идёт ли от берега какая-нибудь лодка?

Пауза.

— Нет, сэр. Вижу линию прибоя, но никакая лодка не отходила.

Семь склянок. Мористее прошли три хорошо освещённых судна, следующих вниз по Ла-Маншу — нейтралы, разумеется. Восемь склянок, и пришедшая на смену вахта обнаружила «Поликрест» на том же самом месте.

— Отведите корабль в открытое море, мистер Паркер, — сказал Джек. — Земли совсем не должно быть видно, можно уйти немного южнее, насколько получится. Следующей ночью мы опять должны быть здесь.

Но следующую ночь «Поликрест» провёл на другой стороне Ла-Манша, лежа в дрейфе за мысом Дандженесс, при таком волнении, что Джек даже подумал было, что придётся искать укрытия за островом Уайт и с поджатым хвостом доложить адмиралу, что задание не выполнено; но на заре ветер внезапно сместился к западу, и шлюп с работающими в полную силу помпами медленно пополз назад по яростному морю под наглухо зарифленными марселями. Волны были такими короткими и крутыми, что судно продвигалось с тошнотворными и зачастую непредсказуемыми рывками, так что в констапельской никакие предохранительные сетки и никакие ухищрения со стороны обедающих не могли удержать их еду на столе. Место казначея пустовало — оно обычно всегда пустело, как только брали первый риф — а Пуллингс, как только уселся за стол, начал клевать носом.

— Вы не страдаете от морской болезни, сэр? — спросил Стивен Макдональда.

— О нет, сэр. К тому же я с Западных островов, а мы там выходим в море, едва начав носить штаны.

— Западные острова… Западные острова. Был такой Властитель Островов — из вашего рода, надо полагать, сэр? — Макдональд поклонился. — И это мне всегда казалось самым романтичным титулом, какой только можно себе представить. У нас, конечно, есть Белый Рыцарь, и Рыцарь Глена, О’Коннор Дон, Маккарти Мор, О’Синнах-Лис, и так далее; однако Властитель Островов… от этого имени веет невыразимым величием. Кстати, это мне напомнило: я сегодня почувствовал себя так странно — будто время обернулось вспять. Двое ваших людей — оба по имени Макри, кажется — разговаривали друг с другом, начищая амуницию одним общим куском белой глины, а я стоял неподалеку; никакой ссоры, конечно — просто небольшое разногласие из-за глины. Первый сказал, что хотел бы, чтобы второй поцеловал его в зад, второй выразил желание, чтобы душа первого отправилась к дьяволу и даже ещё дальше — и я прекрасно их понял, без малейшего сознательного усилия!

— Вы говорите по-гэльски, сэр? — воскликнул Макдональд.

— Нет, сэр, — сказал Стивен. — Оттого-то это так и любопытно. Я больше не говорю на этом языке; и я думал, что более не понимаю его. И вот, без малейшего сознательного волевого усилия с моей стороны, я понял всё, до последнего слова. Я понятия не имел, что шотландский гэльский и ирландский настолько схожи: я полагал, что эти диалекты значительно разошлись. Скажите, а поймёте ли друг друга вы, уроженцы Гебридских островов, и горцы с севера Шотландии, с одной стороны, и, скажем, жители Ольстера — с другой?

— Ну да, сэр, чего ж нет. Они вполне понимают друг друга, говоря о каких-то общих вещах: о лодках, рыбной ловле, или когда сквернословят. Конечно, разница в языке есть, и различия в интонациях, но, повторив непонятные фразы несколько раз, они обычно всё равно понимают друг друга — общаются, короче говоря, довольно свободно. Среди насильно завербованных есть несколько ирландцев, и я слышал, как они разговаривали с моими пехотинцами.

— Если бы я их услыхал, они бы попали в список провинившихся, — заявил Паркер, который только что спустился вниз; с него лилась вода, словно с ньюфаундленда.

— Почему? — спросил Стивен.

— Ирландский запрещён на флоте, — сказал Паркер. — Это нарушение дисциплины: тайный язык считается подстрекательством к мятежу.

— Ещё раз так качнёт, и мы останемся без мачт, — заметил Пуллингс, когда остатки посуды, стаканы и обитатели констапельской посыпались на пол и откатились к подветренной стороне. — Сначала мы потеряем бизань, — продолжил он, осторожно поднимая Стивена из обломков, — и станем бригом; затем мы останемся без фок-мачты и как раз превратимся в маленький старый шлюп; а потом мы потеряем грот и станем просто плотом — с чего мы, собственно, и начинали.

Проявив чудеса ловкости, Макдональд исхитрился подхватить падающий графин. Он поднял его и сказал:

— Если вы сможете отыскать целый стакан, доктор, я был бы счастлив выпить с вами глоток вина, и вновь обратить ваши мысли к Оссиану. Из того, насколько вы учтиво высказались о моём предке, становится совершенно ясно, что у вас самое утончённое чувство возвышенного; а возвышенный образ мыслей, сэр, это самое существенное доказательство достоверности Оссиана. Позвольте мне продекламировать для вас короткое описание зари.

И вновь синий свет пролился на палубу «Поликреста» и на задранные к небу лица вахты; но на этот раз его сносило на северо-восток, поскольку ветер поменял направление на прямо противоположное, принеся с собой мелкий дождь, который, впрочем, обещал усилиться; и на этот раз его появление почти сразу было встречено ружейной пальбой с берега — красные вспышки и отдалённое «бум-бум-бум».

— От берега отходит лодка, сэр, — крикнул дозорный с марса. И, парой минут спустя: — Эй, на палубе! ещё одна лодка, сэр. Стреляет по первой.

— Все наверх, паруса ставить, — крикнул Джек, и на «Поликресте» тут же всё оживилось.

— Эй, на баке, открепить вторую и четвертую. Мистер Рольф — стреляйте по второй лодке, пока мы подходим ближе к берегу. Стреляйте, как только они окажутся напротив, по высокой дуге. Мистер Паркер — марсели и нижние паруса.

Они были на расстоянии полумили, вне радиуса действия своих карронад, но как только корабль наберёт ход, дистанция быстро сократится. О, хоть бы одну длинноствольную погонную пушку! Прозвучала новая серия быстрых приказов — хриплые повторяющиеся раздражённые крики.

— Наверх, быстро, на гитовы, на рей, на рей — вы там выйдете на грот-марса-рей или как? Отдавай, лопни ваши глаза, отдать крюйсель. Выбрать шкоты. Живо поднимай, поднимай.

Боже, что за муки — как на торговце с неполной командой, как на каком-то дерьмовозе из преисподней. Джек сложил руки за спиной и отступил к поручню, чтобы не броситься разбираться с этими беспорядочными воплями на баке. Лодки теперь шли прямо к нему, со второй по первой стреляли два-три мушкета и несколько пистолетов.

Наконец боцман просвистел «Уложить снасти», и «Поликрест» дёрнулся вперёд, накренившись от ветра. Не сводя глаз с лодок, Джек сказал:

— Мистер Гудридж, приведите немного к ветру, чтобы канониру было удобнее наводить. Мистер Макдональд, стрелков на марс — огонь по второй шлюпке.

Теперь шлюп двигался, отходя от лодок немного вбок, но почти сразу же первая повернула к нему и прикрыла преследователя от огня.

— Эй, на шлюпке! — заревел Джек. — Держись подальше от моей кормы, греби к правому борту.

Слышали ли они, поняли или нет — но между шлюпками снова появился разрыв. Носовые карронады выстрелили — низкий грохот и длинные языки пламени. Он не видел, куда точно пришлись выстрелы, но на преследующую шлюпку они никак не повлияли: она всё так же вела оживлённый огонь. Снова выстрел — на этот раз он увидел всплеск воды на сером фоне волн — недолёт, но направление точное. Над головой раздался первый мушкетный выстрел, за ним одновременно грянули ещё три-четыре. Снова карронада, и на этот раз ядро перескочило через лодку: «Поликрест» продвинулся ярдов на двести-триста ближе, и ядро, должно быть, рикошетом пролетело у них над самыми головами, потому что их пыл начал угасать. Они ещё двигались вперёд, но после следующего выстрела развернули лодку, ещё раз пальнули наудачу из мушкета и быстро вышли из радиуса обстрела.

— Ложимся в дрейф, мистер Гудридж, — сказал Джек. — Обстенить крюйсель. Эй, в шлюпке! Назовите себя.

Из шлюпки — она была ярдах в пятидесяти — донеслась быстрая, неясная речь.

— Кто вы? — снова окликнул он, свесившись через поручень; по его лицу стекал дождь.

— «Бурбон», — слабо донеслось в ответ и, уже громко, — «Бурбон».

— Подходите с подветренного борта, — сказал Джек. «Поликрест» уже потерял ход и остановился, раскачиваясь вдоль и поскрипывая. Шлюпка подошла к борту, зацепилась за грот-руслень, и в свете боевых фонарей он разглядел тело, скорчившееся на корме.

— Le monsieur est touché[89], — сказал человек с багром.

— Он тяжело ранен — mauvaisement blessai[90]?

— Sais pas, commandant. Il parle plus: je crois bien, que c’est un macchabée à present. Y a du sang partout. Vous voulez pas me faire passer une élingue, commandant[91]?

— А?.. Parlez… позовите доктора.

Стивен увидел лицо раненого, только когда его перенесли в каюту Джека. Жан Онктиль — нервный, робкий и смелый одновременно, не очень решительный и несчастливый молодой человек; и он истекал кровью. Пуля задела аорту, и Стивен ничего, ничего не мог сделать: кровь вытекала наружу сильными толчками.

— Ему осталось несколько минут, — сказал он, обернувшись к Джеку.

— Так что, сэр, он умер через несколько минут после того, как его перенесли на борт, — сказал Джек.

Адмирал Харт крякнул и спросил:

— Это всё, что у него было?

— Да, сэр. Плащ, сапоги, одежда и бумаги: только они, боюсь, все в крови.

— Ну, пусть с этим разбирается Адмиралтейство. А вот как насчёт лодки с контрабандой?

Так вот почему у него плохое настроение.

— Я увидел лодку, когда находился на точке рандеву, сэр; до назначенного времени оставалось пятьдесят три минуты, и если бы я атаковал, то непременно опоздал бы — лавируя, я бы не смог добраться назад вовремя. Вы знаете, каков «Поликрест» в бейдевинд, сэр.

— А вы знаете поговорку про танцора и что ему мешает, капитан Обри? Кроме того, есть такая вещь, как скрупулёзность наполовину. Этот тип вовсе не прибыл на встречу: эти иностранцы всегда так себя ведут. Да и в любом случае, полчаса или около того... да точно не более получаса, даже с экипажем из старых баб. Вам известно, сэр, что шлюпки «Аметиста» перехватили того содомита из Диля, что направлялся в Амблетёз с одиннадцатью сотнями гиней на борту? Я просто из себя выхожу, как вспомню об этом… так неудачно всё вышло.

Он забарабанил пальцами по столу. «Аметист» крейсировал по приказу Адмиралтейства, сообразил Джек; адмиралу доля его призовых денег не полагалась, значит, Харт потерял около ста пятидесяти фунтов, и удовольствия ему это не доставило.

— Однако, — продолжил адмирал, — что упало, то пропало. Как только сменится южный ветер, я поведу конвой вниз по Ла-Маншу. Вы дождётесь гвинейских купцов и корабли из списка, который вам даст Сполдинг. Вам следует сопроводить их до мыса Рока, и я не сомневаюсь, что на обратном пути вы сможете исправить это маленькое упущение. Сполдинг передаст вам приказы, на этот раз без всяких железно установленных рандеву.

К утру ветер задул с вест-норд-веста, и на сотнях топов фор-стеньг зареял "Синий Питер"[92]: множество лодок заспешили к судам, перевозя капитанов торговых судов, их помощников, пассажиров и родственников из Сэндвича, Уолмера, Диля и даже Дувра, и многим пришлось заплатить грабительскую цену, когда сигналы с флагмана, подкреплённые настойчивыми пушечными выстрелами, дали понять, что время вышло, и что на сей раз это действительно отход. К одиннадцати часам вся флотилия, за исключением тех, кому случилось навалиться друг на друга, пришла в движение, разделившись на три колонны, или, скорее, кучи. В порядке ли, беспорядочно — всё равно они являли собой превосходное зрелище: белые паруса на сером фоне моря на протяжении четырех или пяти миль и высокое рваное небо — то серое, как вода, то белое, как паруса. К тому же впечатляющая демонстрация огромной важности торговли для острова; то, что могло бы послужить мичманам «Поликреста» уроком политической экономии, а также показать возможности среднего моряка избежать насильственной мобилизации — там были тысячи таких, уходивших невредимыми из самого сердца Службы вербовки.

Однако мичманы вместе со всей остальной командой присутствовали при порке. Была установлена решётка, подле неё стояли помощники боцмана, старшина корабельной полиции подвёл провинившихся: длинного парня, обвиняемого в пьянстве — джин, как всегда, проникал на борт с маркитантских лодок — а также обвиняемых в неуважении к офицерам, пренебрежении своими обязанностями, курении табака за пределами камбуза, игре в кости и воровстве. В таких случаях Джек всегда мрачнел и был недоволен всеми на борту, и правыми и виноватыми: он тогда казался выше своего роста, холоднее, и как будто уходил в себя; и тем, кто находился под его началом, он казался чудовищно жестоким, настоящим деспотом. Это было самое начало плавания, и ему следовало установить непререкаемую дисциплину; ему следовало укрепить авторитет своих офицеров. И в то же время ему надо было вырулить между неоправданной жёсткостью (хотя, в самом деле, некоторые из этих обвинений были достаточно обычны, что бы он ни говорил Паркеру) и фатальной мягкостью; и ему следовало сделать это тогда, когда он, по сути, был незнаком с тремя четвертями своих людей. Это была сложная задача, и лицо его мрачнело всё больше и больше. Он наложил дополнительные обязанности, запретил выдачу грога на три дня, на неделю, на полмесяца; назначил четырём матросам по шесть плетей, одному — девять, а вору — дюжину. Это было немного для регулярной порки, но раньше, на «Софи», они иногда месяца по два не доставали кошку из её красного суконного мешка. Это было немного, но даже и так было обставлено определёнными церемониями: зачитывание соответствующих статей Устава, барабанный бой, суровость сотни людей, собравшихся на палубе.

Уборщики прибрали палубу, Стивен отправился вниз, заклеивать пластырем и мазать спины тех, кого выпороли — вернее, тех, кто явился в лазарет. Матросы натянули рубахи и отправились работать, считая, что всё пройдёт после обеда и грога; сухопутные новобранцы, которых никогда раньше не пороли по-флотски, были впечатлены куда более — просто обессилены, а спину вора Карлоу кошка исполосовала и вовсе немилосердно: помощник боцмана был кузеном обворованного. Стивен снова поднялся на палубу — как раз перед тем, как людям дали сигнал к обеду — и, подойдя к первому лейтенанту, который расхаживал по палубе взад-вперёд, весьма довольный собой, сказал:

— Мистер Паркер, вы не могли бы оказать мне любезность, предоставив в моё распоряжение маленькую шлюпку, скажем, через час? Я хотел бы прогуляться по Гудвиновым мелям, пока отлив. Море спокойно, день благоприятствует.

— Конечно, доктор, — сказал первый лейтенант: он всегда был в прекрасном настроении после порки матросов. — Возьмите синий катер. Но ведь вы пропустите обед?

— Я возьму с собой хлеба и кусок мяса.

И вот он шагает в окружении странного, совершенного и безмолвного пейзажа, по плотному сырому песку с ручейками, что бегут к отступающему морю, и жуёт хлеб, который держит в одной руке, и холодную говядину, что в другой. Он оказался так близко к уровню моря, что Диля и берегов вокруг него отсюда не было видно, и его окружал лишь сплошной диск спокойного серого моря; и даже шлюпка, что ждала его напротив узкой бухты у другого конца мели, казалась очень далекой, или даже в другой плоскости. Перед ним расстилался слегка волнистый песок, с разбросанными по нему чёрными полузанесёнными корабельными обломками, иногда массивными и тяжёлыми, порой — просто ветхими остовами, расположенными в каком-то порядке, закономерность которого ускользала от его понимания, но которую, казалось ему, всё же можно постичь, если заставить свой разум сделать некое усилие — что-то простое, вроде пересказа алфавита начиная с буквы «Х» — простое, если удастся ухватить первую подсказку. Иной воздух, иной свет, гнетущее чувство неизменности, а отсюда ощущение другого времени; в какой-то мере это напоминало действие лауданума. Волнистые дорожки на песке — следы кольчатых червей, черенков, венерок; вдалеке плотной стайкой летают чернозобики, быстро описывают круги и как будто меняют при этом цвет.

Его владения расширялись по мере продолжения отлива: проступили новые участки песка, тянущиеся в холодном ровном свете куда-то далеко-далеко к северу; островки срастались, исчезала поблёскивающая вода, и только где-то на самом краю его мира ещё жил негромкий шум — плеск мелких волн и отдалённые крики чаек.

Команда шлюпки тем временем с увлечением ловила ершоваток, и они уже наполнили своей добычей две среднего размера корзины.

— Вон доктор, — сказал Нехемия Ли. — Руками чего-то машет. Говорит, что ль, сам с собой, иль нас зовет?

— Сам с собою говорит, — сказал Джон Лейки, служивший на «Софи». — Это он так часто делает. Он здорово учёный малый.

— Его отрежет от остальной суши, если не будет по сторонам смотреть, — сказал Артур Симмонс, пожилой, ворчливый баковый. — Мне так кажется, он просто не в себе. Немногим лучше иностранца.

— Ты завянь лучше, Арт Симмонс, — сказал Плейс. — А то я тебе хайло-то заткну.

— Ты, а помогать тебе кто будет? — осведомился Симмонс, придвигаясь к сослуживцу.

— У тебя что, нету уважения к учёности? — продолжал Плейс. — Я раз видел, как он четыре книги враз читал. Да что там, видал собственными глазами, вот этими, — он указал на них пальцем, — как он вскрыл человеку череп, вынул его мозги, поправил всё как надо, сложил их все обратно, да прикрыл серебряной пластинкой; и пришил ему обратно скальп, что свисал на одно ухо, иглой и шилом, да так ровно, как парусный мастер с королевской яхты.

— И когда вы похоронили беднягу? — спросил Симмонс с оскорбительной иронией.

— Да он счас разгуливает по палубе семидесятичетырехпушечника, вот в этот самый момент, ты, жирный болван, — воскликнул Плейс. — Мистер Дей его зовут, главный канонир на «Элефанте», как новенький, даже лучше, и получил повышение. Так что в задницу себе свои сомнения засунь, Арт Симмонс. Учёность? Да я видел, как он пришил одному парню руку, что висела на ниточке, и притом отпускал замечания по-гречески.

— И мои причиндалы, — добавил Лейки, скромно глядя на планширь.

— А я помню, как он набросился на старого Паркера, когда тот вставил кляп тому бедолаге из вахты левого борта, — сказал Абрахам Бейтс. — И с такими учёными словами — даже я смог разобрать не больше половины.

— Ну, — сказал Симмонс, задетый их преданностью, которая сильно его раздражала. — При всей учёности, без башмаков он уже остался.

Это было правдой. Стивен, повернув обратно к выступающему из песка обломку мачты, возле которой он оставил свои башмаки и чулки, обнаружил, к своему огорчению, что следы его, по которым он возвращался, уходят прямо под воду. Никаких башмаков: лишь разливающаяся вода и одинокий чулок плывёт в островке пены в сотне ярдов отсюда. Он немного поразмыслил над феноменом приливов и отливов, потом мало-помалу вернулся к действительности и неторопливо снял парик, мундир, шейный платок и жилет.

— О господи Боже, — воскликнул Плейс. — Он снимает мундир. Нельзя его было отпускать одного на эту долбаную мель. Мистер Баббингтон так прямо и сказал: «Только не пускай его одного бродить по этой долбаной мели, Плейс, а то я с тебя шкуру спущу». Эгей! Доктор, э-эй! Сэр! А ну, ребята, все вместе. Эгей!!

Стивен снял рубашку, кальсоны, размотал кашне и вошёл в воду, сжав губы и не сводя глаз с того, что казалось тенью обломка мачты под поверхностью воды. Башмаки были хорошие, со свинцовыми подошвами, и он к ним очень привык. Краем уха он слышал отчаянные вопли, но не обратил на них внимания: достигнув цели, он зажал нос одной рукой и погрузился в воду.

Крюк багра зацепил его лодыжку, по затылку ударило весло, частично оглушив его и заставив проехаться лицом по песку; потом его схватили за ноги и втащили в лодку; в руках он сжимал свои башмаки.

Они были в ярости. Он что, не понимает, что может простудиться? — Почему он не отзывался, когда его звали? И нечего им рассказывать, что он якобы не слыхал, как они кричали; им лучше знать, уши ватой он не затыкал; почему он не дождался их? — А шлюпка на что? — Теперь самое время для купания? — Он решил, что сейчас середина лета? Или праздник урожая? — Пусть он посмотрит на себя — замёрзший, синий, дрожит, как долбаное желе. Да самый зелёный мальчишка-новобранец не сделал бы подобной глупости. Нет, сэр, не сделал бы. Что скажет капитан, что скажут мистер Пуллингс и мистер Баббингтон, когда услышат о его выходках? — Господи помилуй, ничего глупее они в жизни не видели; если только он их за слепых держит. Где он оставил свои мозги? На шлюпе? — Они вытерли его носовыми платками, затолкали в одежду и быстро погребли обратно на «Поликрест». Ему сейчас следует немедленно спуститься к себе, завернуться в одеяла — не в простыни, заметьте — выпить пинту грога и как следует пропотеть. Он сейчас тихонько, как добрый христианин, поднимется на борт и никто ничего не заметит. Плейс и Лейки были, возможно, самыми сильными людьми из всей команды, с руками как у горилл; они забросили его на борт, без особых церемоний отволокли в каюту и оставили там на попечении слуги, снабдив того рекомендациями по надлежащему уходу.

— У вас всё хорошо, доктор? — спросил встревоженный Пуллингс, заглядывая в каюту.

— Да, спасибо, мистер Пуллингс. А почему вы спрашиваете?

— Ну, сэр, видя, что ваш парик надет задом наперед, а кашне всё перекручено, я подумал, что с вами случилась неприятность, вроде как.

— О нет, вовсе нет, весьма вам признателен. Я достал их в лучшем виде; льщу себе надеждой, что второй такой пары нет во всём королевстве. Наилучшая кордовская ослиная кожа. От какого-то часа в воде они не пострадают. А скажите, что это была за церемония, когда я вернулся на корабль?

— Это в честь капитана. Вы его совсем немного опередили — он лишь минут пять как поднялся на борт.

— Да? Я не знал, что он покидал корабль.

Джек явно был в прекрасном расположении духа.

— Надеюсь, я тебя не слишком побеспокоил, — сказал он. — Я сказал Киллику: «Ни в коем случае не беспокой его, если он занят». Но я подумал, что предстоит чертовски нелёгкая ночь, а печка тут так хорошо растоплена — мы могли бы сыграть что-нибудь. Но сперва попробуй вот эту мадеру и скажи, что ты о ней думаешь. Каннинг послал мне её целый анкер, это так любезно с его стороны. Я нахожу, что она очень приятно ласкает нёбо. А?

Стивен узнал запах, окутывавший Джека — им повеяло, когда тот подался вперёд, чтобы передать вино. Это были французские духи, которые он купил в Диле. Он аккуратно поставил стакан на стол и сказал:

— Ты должен меня извинить — я не вполне хорошо себя чувствую и полагаю, мне следует лечь в постель.

— Дорогой мой, мне так жаль, — вскричал Джек, глядя на него с участием. — Очень надеюсь, что ты не простыл. Неужели есть частица правды в той чепухе, что мне наговорили — ну, о твоем купании на мели? Конечно, немедленно ложись. Может, тебе принять лекарство? Давай я смешаю для тебя крепкий…

Запершись в своей каюте, Стивен писал.

«Бесспорно, это ребячество — расстраиваться из-за запаха, но я действительно расстроен и определённо увеличу свою дозу до пятисот капель.» Он налил полный стакан настойки опия, закрыл один глаз и выпил её. «Из всех чувств обоняние пробуждает больше всего эмоций; возможно, потому, что у нас нет для него набора слов, ничего, кроме скудных приблизительных описаний для всей этой обширной, сложной гаммы ароматов — и оттого запах, неназванный и неназываемый, остаётся только ассоциацией; его нельзя повторно вызвать или ослабить словом; так что он заново поражает каждый раз, вызывая в памяти все обстоятельства первого восприятия. Особенно это верно для тех случаев, когда прошло значительное время. Это дуновение, этот порыв, о котором я говорю, напомнил ту Диану, на балу в честь победы при Сент-Винсенте — невыразимо живую, такую, какой я знал её тогда — ещё ни намека на ту вульгарность или утрату красоты, что я вижу в ней сегодня. Что до этой утраты — пустая потеря, я лишь могу приветствовать её и желать, чтобы это продолжалось. Она навсегда сохранит в себе это качество — быть такой пронзительно живой, силу духа, решительность и смелость, и эту почти неправдоподобную, бесконечно трогательную, непринуждённую, бессознательную грацию. Но если, как она выражается, её лицо — это всё её состояние, то она более не Крёз; её богатство уменьшается и будет уменьшаться, по её меркам, и ещё даже до рокового тридцатилетия, которого она так боится, оно может достигнуть того уровня, когда я перестану быть объектом презрения. В любом случае, это моя единственная надежда, и я должен надеяться. Вульгарность — это что-то новое, и она настолько болезненна, что я даже не могу передать это словами. Она будто бы проявлялась и ранее — даже на том самом балу, но тогда она была или протестом, или же результатом своего рода приобретённых представлений — отражением вульгарности других, но теперь это не так. Результат её ненависти к Софии, быть может? Или это слишком просто? Если она будет расти — разрушит ли она её грацию? Может быть, однажды я увижу, что она рисуется, движется с искусственной небрежностью? Это бы убило меня. Вульгарность: в какой степени я ответственен за неё? В связи такого рода взаимовлияние неизбежно, до некоторой степени. Никто не может предоставить ей больше возможностей для проявления худших сторон её натуры, чем я. Но помимо этого, ещё очень и очень многое способствует взаимному разрушению. Мне вспоминается казначей, хотя связь тут довольно слабая. Перед тем, как мы достигли Даунса, он тайно пришёл ко мне и попросил какое-нибудь средство для подавления полового чувства.

Казначей Джонс: Я женатый человек, доктор.

С.М.: Да.

Джонс: Но миссис Дж. очень религиозная женщина, очень добродетельная. И ей не нравится это дело.

С.М.: Мне жаль это слышать.

Джонс: У неё мысли на другое направлены, сэр. Не то чтобы она не была нежной и любящей, или у что неё нет чувства долга, или она некрасива — у неё есть всё, чего только может пожелать мужчина. Ну и вот: я человек очень темпераментный, доктор. Мне всего тридцать пять, хотя так и не скажешь — лысый, пузатый и тому подобное. Иногда я всю ночь мечусь и горю, как сказано в Писании; но тщетно, и иногда я боюсь причинить ей вред, вот как. Вот почему я отправился в море, хотя я совсем непригоден к флотской жизни, как вы прекрасно знаете.

С.М.: Это очень плохо, мистер Джонс. А с миссис Джонс вы говорите об этом?

Джонс: О да, сэр. Она плачет и клянётся, что будет лучшей женой для меня — говорит, что не настолько неблагодарна — и да, день-другой она отвечает мне. Но это только долг, сэр, только долг. А потом всё опять становится как было. Мужчина не должен всё время просить; а то, о чем просишь, не даётся даром — это разные вещи, просто небо и земля. Мужчина не может делать собственную жену шлюхой.

Он бледнел, потел и был жалок в своей серьёзности. Сказал, что всегда радовался отплытию, хотя ненавидит море; что она едет в Диль, чтобы встретиться с ним; что раз существуют средства, обостряющие плотское желание, то он надеется, что есть и такие, которые его устраняют; я пропишу их ему, и они смогут быть просто возлюбленными. Он клялся, что лучше пусть его зарежут, чем продолжать в том же духе, и повторил, что "мужчина не может делать собственную жену шлюхой"».

Через несколько дней дневник продолжился.

«Со среды Дж.О. сам себе господин; и, я полагаю, он злоупотребляет своим положением. Насколько я понимаю, конвой был полностью сформирован ещё вчера, если даже не ранее: шкиперы явились на борт за инструкциями, ветер был благоприятным, отлив тоже; но выход в море был отложен. Он идёт на совершенно неразумный риск всякий раз, отправляясь на берег, а любое моё замечание на этот счёт будет казаться злонамеренным. Этим утром чёрт нашёптывал мне, что следует засадить его в тюрьму: я мог бы это сделать без особого труда. Чёрт выдвинул множество разумных доводов, преимущественно альтруистического характера — были упомянуты и честь, и долг; странно, что он не добавил к этому патриотизм. В какой-то степени Дж.О. догадывается о моих чувствах: явившись с её повторным приглашением на обед, он говорил что-то вроде «снова случайно с ней столкнулся», и так старательно принялся разглагольствовать о совпадениях, что заставил меня почувствовать нечто вроде приступа нежности к нему, несмотря на мою животную ревность. Он самый бесталанный лжец на свете — говорит проникновенно, путано, многоречиво, и просто виден насквозь. Обед был вполне приемлем; я нахожу, что, будучи подготовлен, я могу вынести куда больше, чем ранее предполагал. Мы вполне по-дружески беседовали о прежних временах, хорошо поели и сыграли — её кузен один из самых искусных флейтистов, которых я когда-либо слышал. Я мало знаю Д.В., но похоже, что её чувство гостеприимства (она замечательно щедра) приглушает все её прочие, запутанные чувства; и я также думаю, что она питает некоторый род привязанности к нам обоим; хотя как в этом случае она может требовать столь многого от Дж.О., просто недоступно моему пониманию. Она проявила себя с лучшей стороны; это был очаровательный вечер; но как же я жду завтрашнего дня и попутного ветра. Если ветер повернёт к югу и задержит отход ещё на неделю или дней на десять, он пропал: его арестуют».

ГЛАВА 9

«Поликрест» оставил конвой на 38°30’ N, 11 °W при юго-западном ветре; мыс Рока в 47 лигах по пеленгу 87 зюйд-ост. Он дал выстрел из пушки, обменялся сигналами с торговыми судами и медленно поворачивал через фордевинд, пока ветер не оказался на раковине левого борта, а нос не стал указывать на север.

Сигналы были вежливы, но кратки; они пожелали друг другу благополучного путешествия и с тем и расстались, без тех длинных и часто неточных сигналов, которые некоторые признательные подконвойные суда порой держали поднятыми, пока корабль конвоя не скрывала земная кривизна. И, хотя предыдущий день был ясным и тихим, с небольшой волной и легким тёплым ветерком то с юга, то с запада, капитаны торговых судов не пригласили королевских офицеров на обед: это был неблагодарный конвой, да и благодарить ему по сути было не за что. Из-за «Поликреста» они припозднились с отходом, упустили отлив и в значительной степени — благоприятный ветер; он задерживал их всю дорогу — не только из-за медлительности, но и из-за неисправимого сноса под ветер, так что этим судам, не отличавшимся подобным недостатком, приходилось приспосабливаться к нему. Кроме того, как-то ночью, когда они лежали в дрейфе у мыса Лизард, «Поликрест» навалился на «Трэйдс Инкриз» и снёс ему бушприт; а когда в Бискайском заливе они встретились с сильным юго-западным ветром, у него от качки рухнула за борт бизань-мачта, а вместе с ней и грот-стеньга, так что всем пришлось останавливаться и ждать, пока установят временный рангоут. И никто им не угрожал, не считая люггера где-то на горизонте, и у «Поликреста» не было случая ни встать на их защиту, ни даже просто показать зубы. Они отвернули от него с чувством неприязни и продолжили свой путь самостоятельно и куда быстрее, поставив, наконец, брамсели и бом-брамсели.

Однако «Поликресту» некогда было ждать, пока конвой скроется из виду: был четверг, и следовало провести перекличку команды. Едва судно легло на новый курс, как пробило пять склянок утренней вахты и рассыпался дробью барабан: команда поспешила к корме и сгрудилась за грот-мачтой по левому борту. Они все уже прослужили какое-то время, и перекличка проводилась то и дело; но некоторые были настолько тупы, что товарищам приходилось заталкивать их на положенные места. Однако теперь они, по крайней мере, были все прилично одеты в выданные казначеем синие рубахи и белые штаны; на лицах уже не было нездоровой бледности, вызванной тюремным прошлым или морской болезнью, а кроме того, вынужденная чистоплотность, морской воздух и недавнее солнце придали им здоровый вид. Пища тоже могла сыграть в этом роль — по крайней мере, она была не хуже той, которой многие из них питались всю свою жизнь, и куда более обильна. Так вышло, что большинство настоящих моряков «Поликреста» относилось к первой части алфавита. Среди них было несколько нескладных и звероподобных типов, вроде беззубого Болтона, но большинство были справные ребята, с уверенными лицами, длинными руками, ногами враскоряку и косицами; они отзывались на своё имя «Здесь, сэр», дотрагивались до лба и бодро шагали мимо капитана к правому борту. До некоторой степени это даже напомнило «Софи» — самый что ни на есть счастливый и боеспособный корабль, где даже шкафутовые могли сворачивать паруса, брать рифы и стоять на руле… а как ему тогда повезло с лейтенантом. Но Боже, как мало таких матросов! После буквы Е — едва ли двое из всех названных. По большей части — мелкие тощие создания, немногим крупнее мальчиков. И либо угрюмые, либо боязливые, либо и то и другое — ни тени улыбки, когда они откликались на своё имя и переходили к другому борту. Слишком много было порки и тычков: но что ещё сделаешь в чрезвычайной ситуации? Квэйли, Олдфилд, Парсонс, Понд… мрачные мелкие субъекты; первый склонен к доносам, его уже дважды выгоняли из обеденной группы. И это ещё не самый отстой.

Восемьдесят семь мужчин и мальчиков — не более: недокомплект по-прежнему составлял тридцать три человека. Возможно, человек до тридцати из общего числа знают свои обязанности, а некоторые учатся; на самом деле большинство уже хоть чему-то научилось, больше не было сцен совершенной бестолковости, которые составляли кошмар самых первых дней. Он уже запомнил все лица; некоторые поправились почти до неузнаваемости; некоторые наоборот увяли — слишком много неведомых прежде мук: тупые мозги, непривычные к учению, вынуждены учиться сложным вещам в лихорадочной спешке. Три категории: верхняя четверть — настоящие первоклассные матросы; посредине где-то половина — такие, которые могут стать лучше или хуже, в зависимости от обстановки на корабле и от того, как ими управляют; и затем нижняя четверть, среди которых есть несколько тяжёлых случаев — скоты, глупцы или даже махровые уголовники. Последние имена ввергли его в ещё большее уныние: Уайт, Уилсон и Янг — это было самое дно. Люди вроде этих часто оказывались на борту военных кораблей в моменты массовой насильственной вербовки, и налаженный организм корабля мог принять некоторое количество таких людей без особого вреда. Но «Поликрест» — это не налаженный организм, и в любом случае процент слишком высок.

Писарь закрыл свою книгу, первый лейтенант доложил, что перекличка закончена, и Джек, прежде чем отпустить всех на свои места, ещё раз взглянул на них, взглянул задумчиво: это были люди, которых он мог завтра повести на палубу французского военного корабля. Многие ли последуют за ним?

«Что же, — подумал он. — Всему своё время». И с облегчением обратился к насущной проблеме — переоснащению «Поликреста». Это безусловно будет сложным делом — у него странный корпус, и нужно рассчитать силы, которые на него воздействуют, но по сравнению с задачей создания команды военного корабля из сброда между Е и Я по списку это было ясно и просто, как пальцами щёлкнуть. И у него хорошие унтер-офицеры: мистер Грей, плотник, досконально знает своё дело; боцман, хотя и до сих пор слишком злоупотребляет тростью — деятельный, усердный и хорошо разбирающийся во всём, что касается такелажа; штурман отлично чувствует нрав судна. Теоретически адмиралтейские регламенты запрещали ему переносить бакштаги, но за него это сделал Бискайский залив; теперь у него есть свобода действий, ясная тихая погода, впереди длинный день — и он собирался выжать максимум из всего этого.

Для проформы он пригласил на обсуждение Паркера, но первый лейтенант был более озабочен покраской и сусальным золотом, чем увеличением скорости хода судна. Похоже было, что он не понимает, о чем идёт речь, и вскоре о его присутствии позабыли, хотя и вежливо выслушали его просьбу о больших анапутях, чтобы растянуть двойной тент — «На "Андромеде" принц Уильям всегда говорил, что её тент создает на квартердеке ощущение бальной залы». Покуда он говорил о размерах титанических распорок, на которых держался тент, и количестве пошедшей на сам тент парусины, Джек смотрел на него с любопытством. Это человек, участвовавший в сражении у островов Всех Святых и в великой битве Хау[93], и при всём этом для него чернение реев важнее, чем возможность идти на полрумба круче к ветру. «Сколько раз я ему говорил, что бесполезно устраивать соревнования между мачтами по взятию рифов на марселях, пока люди хотя бы не научатся подниматься на них — и как в пустоту.» И вслух:

— Что ж, джентльмены, давайте так и сделаем. Нельзя терять ни минуты. Лучшей погоды и желать нельзя, но кто знает, сколько она ещё продержится?

«Поликрест», только что вышедший с верфи, был хорошо снабжен боцманскими и плотницкими припасами; но в любом случае Джек намеревался скорее укорачивать, чем наращивать. Судно не отличалось остойчивостью и имело слишком высокие мачты, так что почти ложилось набок при лёгком порыве ветра, а из-за его первоначального назначения фок-мачта была слишком сдвинута назад, отчего «Поликрест» даже при убранной бизани рыскал и творил ещё множество других неприятных вещей. Несмотря на страстное желание, переставить мачту без официального разрешения и помощи верфи Джек не мог, но мог хотя бы усовершенствовать её, наклонив вперёд и по-новому установив штаги, кливера и стаксели. Остойчивость можно было улучшить, если укоротить стеньги, спустить брам-стеньги и поставить бентинки — треугольные нижние паруса, которые будут не так опускать нос и позволят сократить верхний рангоут и такелаж.

Это была работа, которую он понимал и любил. В кои веки ему не нужно было безумно спешить, и он расхаживал по палубе, наблюдая, как его план обретает форму, переходил от одной группы к другой, пока они готовили детали рангоута, такелаж и паруса. Плотник и его помощники работали на шкафуте, кучи стружек и опилок из-под их пил и топоров вырастали между священными орудиями — орудиями, которые сегодня оставили в покое впервые с того дня, как капитан поднял свой вымпел. Парусный мастер и две его команды заняли форкастель и значительную часть квартердека — парусина повсюду; боцман складировал в должном порядке бухты тросов и блоки и сверялся со списком, мечась между палубой и своей кладовой и не имея времени ни ударить кого-нибудь из матросов, ни хотя бы обложить их как следует — разве что машинальным, ничего не значащим и запоздалым ругательством.

Все работали размеренно и даже лучше, чем он ожидал: трое насильно завербованных портных сидели скрестив ноги, совсем как дома, и орудовали иглами и гардаманами с отчаянной быстротой, усвоенной ими в мастерских с их потогонной системой; безработный гвоздодел из Бирмингема демонстрировал невероятную ловкость в изготовлении железных колец в кузнечном горне оружейного мастера: «Скру-тись-и-ка-тись», поворот щипцов, три мастерских удара молотком — и раскалённое кольцо уже шипит в ведре.

Восемь склянок послеобеденной вахты; солнце заливало забитую палубу.

— Свистать к ужину, сэр? — спросил Пуллингс.

— Нет, мистер Пуллингс, — сказал Джек. — Сначала поднимем грот-стеньгу. Хороши же мы будем, если поблизости объявится какой-нибудь француз, — заметил он, оглядывая окружающую неразбериху. Фок-мачта уже была оснащена такелажем и парусами — неплохой набор, но их тяга будет недостаточной из-за отсутствия стакселей. Временная бизань-мачта всё ещё несла чудной маленький латинский парус, чтобы поддерживать минимально необходимую для управления скорость хода; но массивная грот-стеньга лежала поперек переходных мостков и вместе с остальными сваленными на палубе рангоутными деревами крайне затрудняла перемещение по судну, из-за чего быстрые манёвры становились невозможными. Места не хватало, хотя и шлюпки буксировались за кормой, и всё, что можно было убрать вниз, тоже исчезло. Корабль легко делал три узла при ветре с раковины, но в любой чрезвычайной ситуации оказался бы беспомощным.

— Эй, мистер Мэллок! Перлинь на шпиле?

— Всё готово, сэр.

— Тогда людей на шпиль. Эй, там, впереди, готовы?

— Так точно, сэр.

— Тишина везде. Поднимай. Поднимай помалу.

Шпиль начал вращаться, перлинь натянулся. Он шёл от шпиля через блок на палубе к другому блоку на топе грот-мачты, оттуда к топу стеньги, далее на шкив[94] в её пятке и обратно к топу, где и был закреплён; к стеньге его прижимали стопора из шкимушгара, поставленные через определённые промежутки, так что по мере натяжения перлиня топ стеньги начал приподниматься. Стеньга — огромная деревянная колонна футов сорок длиной, стянутая железными бугелями — висела поперек шкафута, оба её конца торчали далеко наружу по обоим бортам; по мере того, как топ поднимался выше, Джек отправил группу людей, чтобы они осторожно перенесли шпор через поручень фальшборта, приноравливая каждое усилие к бортовой качке.

— Взять на пал. Стоять на вымбовках. Поднимай. Поднимай и перетаскивай. На пал.

Стеньга встала торчком, всё ближе и ближе к вертикали. Теперь она уже не свешивалась за борт и не была перекошена, а выпрямилась, раскачиваясь в такт бортовой качке как огромный грозный маятник, несмотря на удерживающие её оттяжки. Её топ был нацелен на блок наверху на мачте и на лонга-салинги; матросы на марсе провели его между ними, вращение шпиля приподняло стеньгу ещё и приостановилось, когда шпор оказался в нескольких футах над палубой — нужно было установить эзельгофт. Снова подъём; когда первый стопор достиг блока, его обрезали. Эзельгофт надели квадратной дырой на топ грот-мачты и стали забивать деревянной кувалдой на место. «Тук-тук-тук» разносилось по всему притихшему и сосредоточенному кораблю.

— Должно быть, эзельгофт устанавливают, — сказал Стивену пациент лазарета, молодой марсовый. — Ох, сэр, как бы я хотел быть там! Потом наверняка пойдут сплеснивать грота-брас[95] — было восемь склянок ночной вахты, когда вы спустились.

— Ты скоро там будешь, — ответил Стивен. — Но никаких грота-брасов, никакого мерзкого грога, друг мой, пока ты не научишься избегать женщин из Портсмут-Пойнта и саллипортских брандеров. Никаких тебе крепких напитков. Ни капли, пока не вылечишься. И даже после тебе будет лучше ограничиваться некрепким сладким какао и овсянкой.

— А ведь говорила, что девочка, — с досадой произнёс матрос вполголоса.

Стеньга поднималась всё выше и выше, шлагтовная дыра всё ближе к марсу по мере перерезания стопоров. Перлинь сменился стень-вынтрепом; на топ стеньги наложили стень-ванты, штаги и фордуны, и теперь её поднимали стень-вынтреп-талями — плавное, ровное движение, прерываемое только боковой качкой судна. Любая заминка в эту минуту — разрыв стень-вынтрепа или поломка оси шкива в блоке — могла стать роковой. Ещё шесть дюймов, осторожно — и шлагтовная дыра показалась над лонга-салингами. Марсовый старшина помахал рукой.

— Шлагтуй, — крикнул Джек. Марсовый старшина забил на место длинный железный шлагтов, закричал «Опускай» — и дело было сделано. Теперь стеньга уже не могла рухнуть гигантской стрелой вниз сквозь палубу, пробить днище судна и отправить их всех к праотцам. Стень-вынтреп потравили, и стеньга с негромким скрипом утвердилась на шлагтове, прочно закреплённая снизу, спереди, сзади и по обоим бортам.

Джек облегчённо вздохнул, а когда Пуллингс доложил: «Грот-стеньга поднята, сэр» — улыбнулся.

— Очень хорошо, мистер Пуллингс, — сказал он. — Пусть как следует смажут жиром и натуго обтянут талрепы, и потом свистать к ужину. Люди хорошо поработали, и я думаю, мы можем сплеснить грота-брас.

— Как приятно видеть солнце, — произнёс он позже, перегибаясь через гакаборт.

— А? — переспросил Стивен, отрываясь от трубы, глубоко погружённой в воду.

— Я говорю, как приятно снова видеть солнце, — повторил Джек, улыбаясь сидящему в баркасе Стивену с бездумным благоволением. Он отогревался после месяцев английской мороси — тёплый ветерок ласкал его через открытый ворот рубашки и старые холщовые штаны; за его спиной работа ещё продолжалась, но это уже была работа для опытных людей — боцмана, его помощников, старшин и баковых; снасти в целом обтянули, команда собралась на носу, негромко и весело переговариваясь — день разумного труда, без уборки, тычков и грубых окриков изменил настроение на борту. Чудесная погода и дополнительная порция рома тоже, без сомнения, этому поспособствовали.

— Да, — сказал Стивен. — Это верно. На глубине двух футов термометр Фаренгейта показывает не менее шестидесяти восьми градусов[96]. Южное течение, предполагаю. За нами следует акула, голубая акула, carcharias. Наслаждается тёплой водой.

— Где? Ты её видишь сейчас? Мистер Парслоу, сбегайте за парой мушкетов.

— В тени под днищем. Но, без сомнения, сейчас снова появится. Время от времени я ей кидаю куски испорченного мяса.

Сверху донёсся сдавленный крик: один из матросов свалился с рея, хватая руками воздух; на мгновение он как будто завис, голова запрокинута, тело вытянуто — затем полетел вниз, быстрее, быстрее, быстрее. Он задел фордун, его отбросило в сторону от борта, и он плюхнулся в воду возле бизань-русленя.

— Человек за бортом! — закричали одновременно с дюжину матросов, бросая за борт разные предметы и бегая по палубе.

— Мистер Гудридж, приведите судно к ветру, будьте любезны, — сказал Джек, сбрасывая башмаки. Он нырнул с борта. «Как свежо — прекрасно!» — подумал он, когда пузырьки воздуха с шумом рванулись к поверхности мимо его ушей, и восхитительный вкус чистого моря заполнил ноздри. Он выгнулся, глядя снизу на подёрнутую рябью и сверкающую серебром гладь воды, и выскочил на поверхность, фыркая и мотая желтоволосой головой. Матрос барахтался ярдах в пятидесяти от него. Джек в плавании отличался скорее силой, чем изяществом — он плыл как собака за палкой, рассекал воду, подняв голову и плечи и не сводя глаз с цели — на случай, если матрос уйдёт под воду. Он подплыл к нему: широко распахнутые глаза, неузнаваемое лицо: ужас перед глубиной (как большинство матросов, он не умел плавать). Джек заплыл с другой стороны, ухватил его за основание косички и сказал:

— Тише, тише, Болтон. Держись.

Болтон извернулся и судорожно обхватил его. Джек пинком отбросил его в сторону и рявкнул прямо в ухо:

— Сцепи руки, дурак. Руки сцепи, говорю. Тут рядом акула, будешь плескаться — она тебя сцапает.

Слово «акула» достигло даже этого насмерть перепуганного, полупьяного, оглушённого разума. Болтон с такой силой сжимал руки, будто от этого зависело его спасение. Джек поддерживал его на плаву, и они то поднимались, то опускались на волнах, пока их не подобрала шлюпка.

Болтон, растерянный, пристыженный и ошалевший, сидел на дне шлюпки, выплёвывая воду; чтобы как-то скрыть своё смущение, он сделал вид, что впал в ступор, и его пришлось поднять на борт на руках.

— Отнесите его вниз, — сказал Джек. — Вы бы взглянули на него, доктор, окажите любезность.

— У него сотрясение в груди, — сказал Стивен, вернувшись на квартердек, где Джек обсыхал, опершись на поручень и с удовольствием наблюдая за ходом работ с бегучим такелажем. — Но рёбра все целы. Могу я тебя поздравить с его спасением? Шлюпка не успела бы. Такая находчивость, такая решительность! Я восхищён.

— Недурно вышло, да? — сказал Джек. — А вот это вообще отлично, — кивнул он на грот-мачту. — Если так и дальше пойдёт, мы завтра привяжем бентинки. Улавливаешь? Завяжем ботинки. Ха-ха-ха!

Он принижает свою заслугу из фанфаронства, из бахвальства? От смущения? Нет, решил Стивен. Это было так же искренне, как и его веселье по поводу глупого плоского каламбура, даже скорее потуги на каламбур, крайнего предела флотского остроумия.

— Тебе не было страшно? — спросил Стивен. — Там была акула, а ведь они известны своей прожорливостью.

— Акула?.. О, акулы большей частью вздор, знаешь ли: много шуму из ничего. Если в воде нет крови, они предпочитают объедки с камбуза. Раз на вест-индской базе я прыгнул за одним морским пехотинцем и плюхнулся прямо на спину огромной жуткой твари: так она и ухом не повела.

— А что, с тобой это часто случается? Ты не считаешь, что это важное событие в твоей жизни?

— Событие? Нет, что ты: ничего подобного. Болтон, кажется, двадцать второй, кого я вытащил из воды; или, может быть, двадцать третий. Ребята из Общества спасения утопающих даже однажды прислали мне золотую медаль. Очень любезно с их стороны; ещё и с таким лестным письмом. Я заложил её в Гибралтаре.

— Ты мне никогда не рассказывал об этом.

— Ты никогда не спрашивал. Но в этом ничего такого особенного, когда привыкнешь к тому, что они за тебя цепляются: какое-то время чувствуешь себя молодцом и героем, заслуги перед обществом опять же — это приятно, не отрицаю; но на самом деле в этом ничего такого нет, и это ничего не значит. Я бы за собакой в воду прыгнул, что ж говорить о матросе первого класса; да что там — если будет тепло, я даже за корабельным хирургом прыгну, ха-ха-ха! Мистер Паркер, думаю, мы можем сегодня вечером вооружить шкоты, а завтра первым делом вытащим обломок бизань-мачты. Тогда вы сможете привести палубу и всё судно в подобающий военному кораблю вид.

— В самом деле, сэр, сейчас тут полный развал, — сказал первый лейтенант. — Но я должен попросить у вас прощения, сэр, за то, что не встретил вас на борту должным образом. Могу я вас поздравить?

— Что ж, спасибо, мистер Паркер: матрос первого класса — ценный приз. Болтон — один из лучших по работе на верхних реях.

— Он был пьян, сэр. Я занёс его в мой список.

— Быть может, нам следует на этот раз посмотреть на это сквозь пальцы, мистер Паркер. Теперь вот что: одну ногу мачтового крана можно поставить здесь, другую возле люка, и оттяжку к третьему бугелю грот-мачты.

Вечером, когда стемнело уже настолько, что работать было нельзя, но ещё не настолько, чтобы спускаться вниз, Стивен заметил:

— Если у тебя вошло в привычку недооценивать спасения подобного рода, не окажется ли, что их никто не оценит? Что ты не получишь благодарности?

— Теперь, когда ты об этом заговорил, я думаю, что так и есть, — сказал Джек. — Но бывает по-разному: некоторые очень даже признательны. Бонден, например. Я его раз вытащил из Средиземного моря — думаю, ты это помнишь — и никто не проявлял такой признательности, как он. Но большинство, похоже, думает, что это так, ничего особенного. Да и я бы, наверное, так же к этому отнёсся, если бы только это не был близкий друг, который, зная, что это я, прыгнул бы в воду со словами «А, чёрт меня возьми! Я должен вытащить Джека Обри». Нет. В целом, — продолжил он задумчивым видом, — мне кажется, что если говорить о вытаскивании людей из воды, доброе дело — само по себе награда.

Они погрузились в молчание, думая каждый о своём, а кильватерная струя всё тянулась за кормой светлой полосой, и звёзды одна за другой зажигались над Португалией.

— Я решил, — воскликнул Стивен, хлопнув рукой по колену. — Я, наконец, решил — твёрдо решил, слышишь — что должен научиться плавать.

— А я верю, — сказал Джек, — что завтра свершится чудо претворения, и мы поднимем свои бентинки.

— Бентинки тянут, бентинки тянут, бентинки тянут вовсю, — проговорил Макдональд.

— Капитан доволен? — спросил Стивен.

— Он в восторге. Сейчас не тот ветер, чтобы проверить их, но ход существенно улучшился. Вы заметили, что судно движется гораздо легче? Возможно, казначей снова порадует нас своим присутствием. Слушайте, доктор, если этот человек ещё раз нарочно рыгнёт или поковыряется в зубах за столом, я его уничтожу.

— Теперь ясно, зачем вы чистите ваши пистолеты. Но я рад слышать то, что вы мне говорите о парусах. Возможно, будет меньше разговоров и шкимушках и утлегарях — кливер, бом-кливер, ну и в довершение кливерный кливер, прости Господи. Ваш брат моряк — отличный парень, каких поискать, но прискорбно склонен к жаргону. Какие изящные пистолеты, очень изящные. Можно взглянуть?

— Красивые, правда? — сказал Макдональд, передавая ему ящик. — Их сделал по моему заказу Джо Мэнтон. Вы интересуетесь такими вещами?

— Я давно уже не держал в руках пистолета, — сказал Стивен. — Да и рапиры тоже. Но когда я был моложе, то обожал и то и другое — как и сейчас, впрочем. Оружие красиво само по себе. Да и польза от него есть. Знаете, мы в Ирландии дерёмся на дуэли куда чаще, чем это делают англичане. Думаю, у вас так же?

Макдональд полагал что да, хотя горная Шотландия и отличается существенно от всего прочего королевства; но что доктор Мэтьюрин имеет в виду под словом «чаще»? Стивен сказал, что он имеет в виду двадцать или тридцать раз в год; на первом году университета он знавал людей, которые превосходили это число.

— К этому времени у меня появилось отчётливое желание — суетное, быть может — остаться в живых, и я достиг определённой сноровки в обращении с пистолетом и рапирой. У меня мальчишеское желание снова подержать их в руках. Ха-ха, кварта, терция, выпад, удар!

— Вы бы не хотели обменяться со мной парочкой ударов на палубе?

— Но это будет уместно? Мне ни в коем случае не хотелось бы показаться эксцентричным.

— О, да, да! Это обычное дело. На «Борее» я, бывало, давал мичманам уроки всякий раз, как только заканчивал учения с морскими пехотинцами; и один или два лейтенанта тоже неплохо бились. Идёмте, и пистолеты тоже захватим.

На квартердеке они начали обмениваться выпадами, топая и восклицая «Ха!»; вахтенные мичманы отвлеклись от своих обязанностей на лязг и звон стали, покуда их не прогнали обратно на посты, и лишь несколько счастливцев остались зачарованно наблюдать за яростным и стремительным мельканием клинков.

— Стойте, стойте! Всё, отставить, укладывай снасти, — вскричал Стивен, отступая, наконец, назад. — Я задыхаюсь, я без сил.

— Ну, — сказал Макдональд, — я уже минут десять как покойник. Я на одной силе воли держался.

— Вообще-то, мы тут оба трупы почти с начала схватки.

— Господи помилуй, — сказал Джек. — Я понятия не имел, что вы так свирепы, дорогой доктор.

— В настоящем деле вы должны быть чрезвычайно опасны, — заметил Макдональд. — Убийственно быстрый выпад — просто ужасно. Не хотел бы я драться с вами на дуэли, сэр. Можете назвать меня размазнёй, я не обижусь. Хотите попробовать пистолеты?

Джек, который наблюдал со своей стороны квартердека, был в совершенном изумлении: он понятия не имел, что Стивен умеет держать в руках клинок или заряжать пистолет, и уж тем более выбивать очки на игральной карте с двадцати шагов, хотя и очень хорошо его знал. Он был рад, что его друг проявил такое умение; рад воцарившейся почтительной тишине; огорчало его лишь то, что сам он не мог принять в этом участие, что он вынужден оставаться в стороне — капитан не должен состязаться; и он чувствовал какую-то смутную неловкость. Было что-то неприятное, даже змеиное в том хладнокровии, с которым Стивен встал в позицию, поднял пистолет, посмотрел поверх ствола своими бесцветными глазами и отстрелил голову червонному королю. Джек почувствовал, что его устои колеблются; он отвернулся посмотреть на свои новые бентинки, ровно наполненные, прекрасно тянущие. Финистерре должен сейчас быть с подветренной стороны, лигах в шестидесяти. Теперь надо будет около полуночи сменить курс — на ост, к Ортегалю и Бискайскому заливу.

Точно к восьми склянкам предполуночной вахты на палубе появился Пуллингс, толкая перед собой зевающего, с заспанными глазами Парслоу.

— Приятно, что вы так точны, мистер Пуллингс, — сказал штурман. — Я прямо засыпаю на ходу. — Заразившись от мичмана, он чудовищно зевнул и продолжил: — Что ж, принимайте вахту. Нижние паруса, грот— и фор-марсели, фока-стаксель и кливер. Курс норд-норд-ост, в две склянки изменить на ост. Заметив любой парус — доложить капитану. О, коечка моя зовёт меня. Доброй ночи вам. На этого мальчишку ведро воды бы вылить, — добавил он, двинувшись к люку.

Джек сквозь глубокий сон слышал, как сменилась вахта — шестьдесят человек, пробегающих по кораблю длиной в сто тридцать футов, вряд ли могут сделать это бесшумно — но это едва ли на румб сдвинуло его из глубочайшей степени забытья, даже наполовину не смогло пробудить его так, как смена курса, последовавшая через час. Он дрейфовал между сном и бодрствованием, чувствуя, что тело уже не так расположено относительно севера. И «Поликрест» теперь шёл полнее: он более не дёргался быстро и нервно вверх-вниз, а легко скользил, переваливаясь плавно и медленно. Никакого рёва и выкриков на палубе: Пуллингс повернул судно по ветру несколькими тихими приказами — всё по делу, без лишних слов; как ему повезло, что есть этот славный парень. Но что-то было не так. Реи обрасопили, послышался торопливый топот ног; через открытый световой люк он уловил несколько быстрых взволнованных слов и уже практически полностью проснулся и был готов, когда дверь открылась и возле его койки появился силуэт мичмана.

— Вахта мистера Пуллингса, сэр, он полагает, что слева по носу парус.

— Спасибо, мистер Парслоу. Сейчас подойду к нему.

Он достиг светлого пятна у нактоуза к тому моменту, когда Пуллингс соскользнул с марса по фордуну и с глухим стуком спрыгнул на палубу.

— Думаю, я засёк его, сэр, — сказал он, протягивая подзорную трубу. — Три румба слева по носу, где-то в паре миль от нас.

Ночь была тёмной; небо чистое, но по краям подёрнуто дымкой, большие звёзды казались золотистыми точками, а мелкие совсем исчезли; новая луна давно зашла. Когда глаза привыкли к темноте, Джек смог довольно отчётливо различить горизонт, чуть светлеющую полосу на фоне чёрного неба; Сатурн как раз погружался в неё. Ветер немного повернул к северу, усилился, и на гребнях волн замелькали барашки. Несколько раз ему казалось, что он поймал в подзорную трубу марсели, но всякий раз они снова растворялись и уже не появлялись снова.

— Должно быть, у вас хорошие глаза, — сказал он.

— Они выстрелили из пушки, сэр, я заметил вспышку; но не хотел вас звать, пока не удостоверился. Вон он, сэр, точно под блинда-реем. Марсели, может быть, крюйс-брамсель. Идёт в крутой бейдевинд, как я понимаю.

«Боже, я старею», — подумал Джек, опуская трубу. Потом он увидел его — призрачное пятно, которое не исчезло: померкло, но тут же появилось на том же самом месте. Белое нечто, видимое в трубу как бледная полоска — марсели, обрасопленные настолько круто, что наложились один на другой. И что-то белеет сверху — крюйс-брамсель. Идет правым галсом, круто к свежему северо-западному ветру; возможно, направляется на вест-зюйд-вест или немного южнее. Если они выстрелили из пушки, причём только раз — значит, судно не одно: очевидно, оно меняло галс, и его попутчики должны были сделать так же. Он поискал глазами на востоке и на этот раз заметил одно или два нечётких, но не исчезающих пятнышка. На этом курсе их пути пересекутся. Но как долго неизвестное судно будет идти этим галсом? Не особенно: под ветром у него мыс Ортегаль, скалистый берег с опасными рифами.

— Давайте повернём круто к ветру, мистер Пуллингс, — сказал он. И рулевому: — Круто на ветер, пока не заполощет.

«Поликрест» стал приводиться к ветру, звёзды поплыли по дуге, и он стоял, внимательно прислушиваясь и ожидая первого трепета парусов, означающего, что судно уже не может идти круче. Ветер теперь дул ему в левую скулу; до лица долетели брызги из-за борта, а впереди заполоскала шкаторина фор-марселя.

Джек взялся за штурвал и дал судну чуть увалиться.

— Туже выбрать булинь, — скомандовал он. — Мистер Пуллингс, полагаю, мы можем привестись ещё немного. Следите за брасами и булинями.

Пуллингс побежал по белеющей палубе на нос. Тёмная группа на форкастеле выбрала конец — «Раз, два, три, укладывай», и когда он вернулся на корму, снасти были натянуты и реи со скрипом повернулись ещё на несколько дюймов. Теперь они были обрасоплены максимально круто, и Джек раз за разом надавливал на рукоятки штурвала, преодолевая живое и сильное сопротивление и приводя судно всё круче и круче к ветру. Полярная звезда скрылась за грот-марселем. Круче, ещё круче: всё, это предел. Он даже не ожидал, что у «Поликреста» настолько хорошо получится. Не более пяти румбов относительно ветра, против прежних шести с половиной; и даже если его опять начнёт так же безбожно сносить, он всё равно сможет забрать ветер у незнакомца, лишь бы штурвал был в опытных руках, а брасопке уделялось самое пристальное внимание. Ему показалось, что и снос тоже стал меньше.

— Ну, вот так очень хорошо, — сказал он рулевому, вглядываясь в его лицо при свете нактоуза. — А, это Хейнс, понятно. Что ж, Хейнс, я вынужден оставить тебя на вторую смену у штурвала: тут нужен настоящий моряк. Так держать, ты меня понял? Ни на волос в сторону.

— Слушаюсь, сэр. Так держать.

— Продолжайте, мистер Пуллингс. Проверьте у орудий брюки и лотки для ядер. Можете отдать риф на грот-марселе, если ветер ослабеет. Если что-то изменится — позовите меня.

Он спустился вниз, натянул рубаху и бриджи и лёг в койку, листая «Флотский список» Стила; но не утерпел и вскоре снова оказался на квартердеке и стал расхаживать вдоль подветренного борта, заложив руки за спину и бросая взгляд в тёмное море при каждом развороте.

Два корабля, возможно три, меняют галс по сигналу. Они могут быть кем угодно — британскими фрегатами, французскими линейными кораблями, нейтралами. Но они могут быть и вражескими торговыми кораблями, выскользнувшими благодаря безлунной ночи; неосторожная вспышка света, когда второе судно поднялось на волне, делала предположение о торговцах более вероятным. Кроме того, военным кораблям несвойственно так разбредаться по морю. Он составит более полное представление, когда рассветёт. И в любом случае, каким бы галсом они ни шли, на рассвете у него будет преимущество — он будет от них на ветре.

Он смотрел за борт, смотрел на кильватерный след: снос под ветер, конечно, был, но куда меньше, чем прежде. Каждое бросание лага показывало неизменные три с половиной узла: мало, но сейчас и не нужно было больше. Он бы даже уменьшил парусность, если бы судно шло быстрее — из опасения оказаться к утру слишком далеко.

Далеко над морем на раковине «Поликреста» вспышка озарила небо, и секунды через полторы донеслось «бум» — они снова меняли галс. Теперь они с незнакомцем шли параллельными курсами, причем «Поликрест» имел преимущество наветренного положения в его самом чистом виде — он находился прямо против ветра относительно ведущего корабля из троицы. То, что есть и третий, было уже с полчаса как очевидно.

Восемь склянок. Скоро начнёт светать.

— Мистер Пуллингс, несите вахту. Убрать грот-марсель и крюйсель. Мистер Паркер, доброе утро. Прошу вас, пусть немедленно разожгут огонь на камбузе: люди должны позавтракать как можно скорее — основательный завтрак, мистер Паркер. Поднимите «бездельников». После этого можете начинать готовить корабль к бою: мы пробьём тревогу в две склянки. Где сменные мичманы? Старшина — немедленно идите и обрежьте их гамаки. Позовите главного канонира. Так, господа, — смятенным Россаллу и Баббингтону, — что значит ваше недостойное поведение? Не явиться вовремя на вахту? Ночные колпаки, грязные физиономии, Боже! Вы ленивые немытые салаги. А, мистер Рольф! Сколько картузов у нас наполнено?

Приготовления шли своим чередом, вахты поочередно позавтракали.

— Сейчас вы кой-чо увидите, кореша, — сказал Уильям Скрич, служивший на «Софи», поглощая еду — сыр и суп из концентрата. — Увидите, как Златовласка отмочит шутку с этими иностранерами.

— Да пора бы и увидеть это кой-чо, — заметил кто-то из новичков. — Где все эти золотые доллары, которые нам обещали? До сих пор было больше пинков, чем полупенсовиков.

— Они у нас точно под ветром, кореш, — ответил Скрич. — Всё, что от тебя требуется — помнить свои обязанности и поживее заниматься пушкой, и дело в шляпе.

— Лучше б я сидел дома за своим старым станком, — сказал ткач. — Ну их, эти золотые доллары.

Огонь на камбузе залили водой; печь зашипела и завоняла. У люков появились суконные завесы; каюта Джека исчезла, Киллик торопливо стаскивал своё барахло вниз, а плотники разбирали переборки; кудахчущие куры для офицерского стола в клетках отправлялись вниз; и всё это время Джек не сводил глаз с моря. Небо на востоке уже начало светлеть, когда явился боцман за уточнениями по поводу установки легвантов. Это не потребовало долгих раздумий, но когда Джек ответил и опять взглянул через борт, незнакомец был уже прекрасно виден: по мере приближения его чёрный корпус всё отчетливее проступал на тёмном серебре моря, где-то в миле по раковине правого борта. А за ним, далеко под ветром, два других. Невеликие ходоки, это ясно; хотя они несли много парусов, им сложно было догнать первое судно; на нём даже убрали нижние паруса, чтобы уменьшить их отставание, и теперь до них было, наверное, три четверти мили. У одного как будто аварийное парусное вооружение. Сунув подзорную трубу за пазуху, Джек поднялся на грот-марс. При первом же взгляде, как только он устроился понадёжнее и навёл фокус на ведущее судно, он сжал губы и тихо присвистнул. Тридцатидвух-, нет, тридцатичетырехпушечный фрегат, не меньше. Затем он улыбнулся и, не отрывая глаз от подзорной трубы, окликнул:

— Мистер Пуллингс, поднимитесь, пожалуйста, на марс. Вот, возьмите мою трубу. Что вы скажете об этом корабле?

— Тридцатидвух… нет, тридцатичетырехпушечный фрегат, сэр. Французский, судя по форме кливера. О нет. Нет! Боже мой, сэр, это «Беллона».

Это была та самая «Беллона», в её привычном районе крейсирования. Она эскортировала два торговых судна из Бордо до двадцатого градуса западной долготы и сорок пятого градуса северной широты и успешно провела их через Бискайский залив, не без некоторых сложностей — это были медлительные твари, и одна из них потеряла фор— и грот-стеньги. Сопровождать она их сопровождала, но была предана своему делу не более, чем любой приватир; сейчас её гораздо более занимала странная треугольная штуковина, болтающаяся у неё с наветра. Контракт не препятствовал захвату призов по ходу дела, и уже с четверть часа или, скорее, с той минуты, как заметили «Поликрест», «Беллона» шла на румб круче к ветру, чтобы подойти ближе, и теперь капитан «Беллоны» был занят тем же, чем и Джек — пялился в подзорную трубу с марса.

«Беллона». В бейдевинд она могла перегнать любой корабль с прямым парусным вооружением; но в ближайшие десять-двадцать минут инициатива была за Джеком. У него было преимущество наветренного положения, и он мог решить — вступать в бой или нет. Но долго это не продлится; ему нужно быстро всё обдумать и определиться до того, как она рванёт вперёд. У неё тридцать четыре пушки против его двадцати четырёх — но это восьми— и шестифунтовки, вес её залпа — сто двадцать шесть фунтов, и он со своими тремястами восемьюдесятью четырьмя просто разнесёт её при удачном попадании. Всего лишь восьмифунтовки; но это длинноствольные бронзовые восьмифунтовки, прекрасные пушки и в умелых руках — она могла начать обстрел за милю и более, тогда как его короткие и неточные карронады могли причинить серьёзный ущерб только на расстоянии пистолетного выстрела. С пятидесяти ярдов, даже со ста, он бы ей показал! Близко, но не слишком. Вопрос об абордаже не стоял — не с такой командой против двухсот-трёхсот заядлых бойцов с приватира. И Боже упаси, если их на абордаж возьмёт она.

— Мистер Пуллингс, — позвал он. — Передайте мистеру Макдональду, чтобы его люди сняли красные мундиры. Прикройте парусиной орудия на шкафуте — набросьте её кое-как, но чтобы можно было мгновенно сдёрнуть. Два-три пустых бочонка на форкастель. Пусть судно выглядит неряшливо.

Как же поменялись роли! На этот раз «Беллона» не готовилась в течение двух часов; её палубы не были очищены, и она до сих пор в сомнениях — так что её можно захватить врасплох.

Врасплох — это слово прозвучало, как сигнал трубы. Он поспешил вниз на квартердек, приняв решение.

— Мистер Паркер, что вы собираетесь делать?

— Это маты для защиты моего сусального золота, сэр, — ответил первый лейтенант.

— Не закрывайте его, так лучше. — Действительно, золотой декор придавал судну восхитительно купеческий вид. — Всех на корму, будьте добры.

Они стояли перед ним в сероватом свете: несколько человек — радостно взволнованные, некоторые — удивлённые, многие — подавленные, испуганные, то и дело бросают взгляды на тёмный силуэт в отдалении.

— Матросы, — сказал он с улыбкой, чётко и громко. — Это судно — всего лишь приватир. Оно мне хорошо известно. У него длинный ряд пушечных портов, но за ними всего лишь шести— и восьмифунтовки, а у нас тридцатидвухфунтовки, хотя они-то этого не знают. Сейчас я собираюсь приблизиться к нему. Сперва они могут немного продырявить нас своими маленькими пушками, но это неважно; а вот когда мы подойдем на расстояние, с которого уже не промахнёшься — что ж, мы вдарим по ним таким бортовым залпом! Бортовой залп, каждым орудием пониже по бизань-мачте. Но не стрелять, пока не ударит барабан, и тогда зададим им по-геройски! Отдубасим их! Пять минут, и они спустят флаг. Теперь по местам, и помните — не стрелять, пока не услышите барабанный бой, а тогда — каждое ядро низко по бизань-мачте. Задайте им жару, и не тратьте ядра зря.

Обернувшись, он заметил Стивена, который смотрел на него из люка.

— Доброе утро, доброе утро! — закричал он ему, радостно улыбаясь. — А вон там наш старый друг «Беллона» с подветренной стороны.

— Да. Пуллингс сказал мне. Вы хотите напасть на неё?

— Потопить, захватить, сжечь или сокрушить, — сказал Джек, и на лице его мелькнула улыбка.

— Смею думать, что так и будет. Не забудьте про часы, которые они у меня забрали. Брегет с репетиром, номер 365, с центральной секундной стрелкой. И три пары кальсон — их я везде узнаю. Мне надо вниз.

День быстро разгорался; золотился восток — почти чистое небо, только небольшие белые облака; торговые суда поднимали все паруса, чтобы нагнать приватир.

— Мистер Паркер, закрыть люки, будьте так добры. Мистер Макдональд — ваших лучших стрелков на марсы в последнюю минуту: стрелять по квартердеку, только по квартердеку.

План был прост: он приблизится, не позволяя ей обогнать себя, держась строго с наветренной стороны, вводя её в заблуждение сколько возможно долго, а затем обрушит на неё огонь с близкой дистанции и будет удерживать её там, забрав у неё ветер. Пытаться сделать что-то более сложное он не мог — не с этим судном, не с этой командой — никаких быстрых маневров, никакого захода в корму; хотя он и решился не прятать внизу своих неопытных людей, ещё не видевших жестокой перестрелки.

— Под ветер на полрумба, мистер Гудридж.

Их курсы сходились. Как близко их подпустит «Беллона»? Каждая сотня ярдов означала, что они минутой меньше будут противостоять её огню с дальней дистанции. Ближе, ближе.

Если бы он только смог сбить ей мачты или разбить штурвал — он был как раз за бизань-мачтой «Беллоны»… Теперь уже были видны белеющие лица на её квартердеке. Они так и продолжали идти вперёд и вперёд, всё сближаясь и сближаясь. Когда она выстрелит?

— Ещё на четверть, мистер Гудридж. Мистер Россалл, у вас есть папенбургский...?

Клуб дыма на носу «Беллоны», и вдоль борта «Поликреста» проскакало ядро. На французе появился английский флаг.

— Англичане! — вскрикнул чей-то голос на шкафуте, да с таким облегчением, бедняга. Ветер на несколько мгновений поутих, и донёсся едва слышный крик: «Убавьте парусов и ложитесь в дрейф, засранцы чёртовы». Джек улыбнулся.

— Помедленнее, мистер Россалл. Делайте всё неловко. Наполовину поднимите, потом вниз, потом опять вверх.

Флаг Папенбурга наконец появился и зареял под бизань-гафелем, вытянувшись в сторону приватира.

— Это им заморочит голову, — сказал Джек. Минутное сомнение позволило кораблям сблизиться ещё немного. Затем ещё один выстрел, на этот раз ядро ударило точно по миделю «Поликреста»: это ультиматум.

— Потравить фор-марса-шкот, — крикнул Джек. Возможно, это заставит «Беллону» менять прицел, и суматоха позволит выиграть ещё полминуты.

Но «Беллоне» уже надоело: белый флаг пошёл вниз и поднялся триколор; борт фрегата исчез за густой полосой дыма, и центнер железа со свистом понёсся через пятьсот ярдов пространства над морем. Три ядра ударили в корпус «Поликреста», остальные провизжали над головами.

— Хватайте тот шкот, там впереди, — крикнул Джек и, когда парус наполнился ветром:

— Очень хорошо, мистер Гудридж, поставьте нас параллельно ей на расстоянии пистолетного выстрела. Наш флаг, мистер Россалл. Мистер Пуллингс, парусину с орудий долой, бочки за борт.

Один-два случайных выстрела с «Беллоны», и какую-то страшную секунду Джеку казалось, что она собирается сменить галс, пройти у него за кормой и попробовать обогнать, чтобы выиграть ветер, всё время обстреливая его с дальней дистанции. «Господи, пошли нам её бортовой залп», — пробормотал он, и тот явился — мощный перекатывающийся грохот, немного неупорядоченный; без сомнений, в лучшем беллоновском стиле. Приватир твёрдо намеревался закончить дело побыстрее, без подготовки. Всё, что оставалось — подождать, пока штурман подведёт «Поликрест» поближе для боя, препятствуя любой попытке обгона и удерживая судно в нынешней позиции относительно ветра и «Беллоны» — продержаться те минуты, в течение которых промежуток между ними сокращается.

— Мистер Макдональд, стрелков наверх. Барабанщик, ты готов?

На той стороне снова выкатывали и наводили орудия; когда выдвинулось последнее дуло, Джек проревел:

— Ложись. Все на палубу.

Это был смешанный залп, в основном картечью; она пронеслась над палубой и сквозь нижний такелаж. С грохотом посыпались блоки, рвались снасти, стоявший рядом Макдональд пошатнулся и схватился одной рукой за другую. Какой-то негодный мелкий человечишка бросился по палубе в направлении носового люка; прочие, приподнявшись на четвереньки, дикими глазами смотрели на него — сумеет или нет? Боцман перехватил его и швырнул обратно к орудию. Дым рассеялся, и теперь Джек уже мог разглядеть юферсы на вантах «Беллоны».

— Все к орудиям, — крикнул он. — Приготовиться. Ждать сигнала. Все по бизань-мачте.

Офицеры и командиры орудий поворачивали карронады и наводили их на «Беллону», глядя поверх стволов. Маленький барабанщик не сводил расширенных глаз с лица Джека. Ближе, ещё ближе… Он оценил качку, переждал медленный подъем на волне и в тот момент, когда судно пошло вниз, кивнул и крикнул:

— Огонь!

Барабанный бой почти немедленно был заглушён залпом из всех орудий правого борта, сотрясшим воздух, так что всё кругом заволокло густым, непроглядным дымом. Джек разгонял его рукой, свесившись через поручень. Дым рассеивался, уплывая под ветер, и Джек увидел убийственный результат: зияющая пробоина в борту «Беллоны», бизань-руслень разбит, мачта повреждена, три орудийных порта разбиты, на квартердеке лежат тела.

Дикое, неистовое «ура» на борту «Поликреста».

— Ещё, ещё! — закричал он. — Ещё раз и она наша!

Но флаг её оставался на месте, штурвал не был повреждён, и капитан Дюмануар помахал Джеку шляпой, выкрикивая приказы своим людям. К своему ужасу Джек увидел, что проклятый снос «Поликреста» под ветер быстро гонит его к борту приватира. Французы — все, кроме орудийной обслуги — столпились на носу, и было их человек двести.

— Круче к ветру, Гудридж… — слова его заглушили залпы одновременно и с «Беллоны» и с «Поликреста», шедших почти что рей к рею. — Всем отражать абордажников — пики, пики, пики! — заорал он, выхватывая саблю и бросаясь на бак — самое вероятное место столкновения; перескочил через сбитое с лафета орудие, через пару тел и оказался там ещё до того, как рассеялся дым. Там он встал, в окружении двадцати-тридцати людей, в ожидании скрежещущего звука столкновения двух судов. За облаком дыма стоял жуткий гомон — приказы на французском, ободряющие крики — и вдруг далеко со стороны кормы раздался душераздирающий треск. Чистый воздух, сияющий свет — и вот она, «Беллона», отходит в сторону, уваливаясь под ветер; полоса воды между бортами уже достигла двадцати ярдов. Бизань-мачта рухнула, и «Беллона» уже не могла держаться близко к ветру. Упавшая мачта легла поверх правой раковины, удерживаемая вантами, и действовала как огромный руль, отворачивая нос в сторону.

— К орудиям! — закричал он. «Беллона» разворачивалась к ним кормой — продольный залп уничтожит её.

— Мы их разбили, разбили! — закричал какой-то дурак. Тут же сказался недостаток выучки: расчёты беспорядочно забегали взад-вперёд, бочонки с фитилями перевёрнуты, повсюду ядра, картузы, банники, прибойники. Кто-то восторженно вопил, другие вели себя как полоумные, дёргая орудия вперёд-назад — просто Бедлам.

— Пуллингс, Баббингтон, Паркер — заставьте орудия стрелять, быстро к ним, чёрт бы вас всех побрал. Руль на ветер, мистер Гудридж, пусть уваливается.

Он сбил с ног маленького глупого ткача, скакавшего от радости, столкнул двух других головами и швырнул их к орудию; вкатил одну карронаду, выкатил другую, выстрелил из неё в открытую корму «Беллоны» и бросился обратно на квартердек, крича:

— Уваливаемся, Гудридж, уваливаемся, я сказал.

Но теперь подлый «Поликрест» не слушался руля. Последний бортовой залп с «Беллоны» едва ли оставил целым хотя бы один шкот на передних парусах, и прежнее рыскание возобновилось. Руль был до предела положен на борт, но уваливаться судно не желало, а драгоценные секунды убегали.

Мэллок с помощниками занимались шкотами и лихорадочно вязали узлы; то тут, то там рявкали карронады — одно двадцатичетырёхфунтовое ядро попало «Беллоне» прямо в ахтерштевень. Но приватир выровнял реи; он шёл прямо по ветру, и они каждую минуту расходились на сто ярдов. Покуда выбрали шкоты передних парусов и «Поликрест» смог увалиться и начать преследование «Беллоны», их разделяло уже с четверть мили; и «Беллона» теперь отвечала из ретирадной пушки.

— Мистер Паркер, два орудия на нос, — сказал Джек. «Поликрест» набирал ход; «Беллону», которой мешала упавшая мачта, странно вело по дуге. Дистанция сокращалась.

— Мистер Парслоу, сбегайте, принесите мне трубу.

Его собственная лежала разбитая под кофель-планкой.

— Трубу? Какую трубу, сэр? — снизу появилось маленькое, бледное, ошеломлённое и испуганное лицо.

— Любую подзорную, мальчик, — сказал он мягко. — В констапельской. Шевелись.

Он окинул взглядом свой корабль. Бентинки были похожи на сито; два стакселя безжизненно обвисли, фор-марсель в клочья, с полдюжины вант порвано; кливер и бизань, впрочем, хорошо тянут. На палубе какое-то подобие порядка. Два орудия сбиты с лафетов, но одно уже ставят на место и заново вооружают брюк. Остальные выдвинуты, расчёты на местах, люди выглядят энергичными и решительными. На шкафуте огромная куча гамаков, выброшенных из сеток последним бортовым залпом «Беллоны». Раненых сносили вниз, огибая эту кучу.

— Труба, сэр.

— Спасибо, мистер Парслоу. Скажите мистеру Рольфу — стрелять из обеих носовых карронад, как только смогут их выкатить.

На борту «Беллоны» стучали топоры, обрубая бизань-ванты. Лопнула последняя пара вант, мачта свободно закачалась на волнах, фрегат рванул вперёд, пошёл свободно, удаляясь и удаляясь от них. Но на глазах у Джека грот-стеньга «Беллоны» качнулась, потом снова, и с очередной волной тяжело рухнула через борт.

На борту «Поликреста» снова радостно завопили — они нагоняют её, нагоняют! Выстрелила носовая карронада: недолёт, но рикошетом ядро почти задело «Беллону» Снова радостные крики. «Посмотрю, как вы обрадуетесь, когда она повернёт на ветер и даст по нам продольный залп», — подумал Джек. Корабли разделяло около пятисот ярдов, оба шли фордевинд, «Поликрест» у «Беллоны» по левой раковине: приватиру достаточно было положить руль под ветер, чтобы повернуться бортом и дать по ним залп от форштевня до ахтерштевня. Он не мог повернуть круто на ветер без парусов на корме, но мог встать бортом к нему, а этого было более чем достаточно.

Но «Беллона» так не сделала. Стеньгу обрубили, но она так и продолжала идти фордевинд. И, сфокусировав подзорную трубу на её корме, Джек понял причину: у неё не было руля, который можно было положить под ветер. Последний удачный выстрел выбил его. Она не управлялась. Она могла идти только фордевинд.

Они приближались к торговцам — низким широким судам, так и идущим левым галсом. Собираются ли они помешать ему? Вступиться за своего товарища? У каждого на борту было по пять пушечных портов, и «Беллона» пройдёт в кабельтове от них.

— Мистер Паркер, выдвинуть орудия левого борта.

Нет, не стали. Они теперь медленно ползли прочь, направляясь на север. Один из них был подранком — у него стояли временные грот— и фор-стеньги.

Погонное орудие «Поликреста» окатило корму «Беллоны» фонтаном воды. Они догоняли. Следует ли захватить сперва торговцев, и затем устремиться за приватиром? Довольствоваться торговцами? Сейчас им было не уйти, но через пять минут он окажется с подветренной стороны от них, и при всей их медлительности догнать их будет уже непросто. А через полчаса и вовсе станет невозможно.

Карронада теперь давала два выстрела на один с «Беллоны», но последний производился из длинноствольной восьмифунтовки, куда более точной пушки. Когда они поравнялись с торговцами, она послала ядро низко над палубой «Поликреста» и убила матроса у штурвала, бросив его тело на Парслоу, который стоял подле Джека, ожидая приказов. Джек оттащил тело, освободив заляпанного кровью мальчика, спросил:

— Вы в порядке, Парслоу? — а в ответ на замечание Паркера «Торговцы сдаются, сэр» воскликнул:

— Да-да. Посмотрите, можно ли привязать бонет.

Минутный выигрыш в скорости позволил бы ему приблизиться к «Беллоне», повернуть и снова дать по ней бортовой залп. Они неслись близко к торговцам, которые вытравили шкоты в знак покорности. Даже в пылу боя, когда орудия отвечали друг другу сразу, как только их успевали зарядить, среди клубящегося порохового дыма, тел на палубе и льющихся в шпигаты потоков крови находились глаза, с тоской смотревшие на свои призы, крупные корабли — десять, двадцать, даже тридцать тысяч гиней, быть может. Они понимали, что, как только «Поликрест» отойдет на милю под ветер, все эти деньги устремятся прочь от них, поставят все возможные клочки парусины, приведутся к ветру и упорхнут: и прости-прощай, добыча.

Они шли на юго-восток, торговцы таяли далеко за кормой. Они шли, постоянно обмениваясь выстрелами — сначала ускорился один, по мере того как починили поврежденный такелаж, потом другой. Ни один не рисковал взять паузу, чтобы привязать новые паруса; ни один не рисковал поднять новую стеньгу или брам-стеньгу при такой сильной килевой качке; и они находились в совершенно равных условиях. Любое повреждение могло оказаться решающим, любая задержка — роковой. Так что они продолжали гонку, часы переворачивались и склянки отбивались в течение всей утренней вахты, час за часом, в состоянии крайнего напряжения — на палубе ни слова, только приказы — и неизменные четверть мили между ними, не больше и не меньше. Оба попробовали поставить лисели — и у обоих их сорвало. Оба вылили воду за борт, облегчив суда на несколько тонн — испробовали все уловки, трюки и хитрости для ускорения хода, известные морякам. В какой-то момент Джеку показалось, что «Беллона» выбрасывает за борт припасы, но это были трупы. Он насчитал сорок всплесков: на таком плотно набитом людьми корабле мясорубка должна была получиться ужасающая. И всё же они стреляли.

К полудню, когда на южном горизонте проступило побережье Испании, в носу «Поликреста» зияли пробоины, фок-мачта и фор-марса-рей были искромсаны ядрами, и он быстро набирал воду. Корма «Беллоны» была чудовищно перекошена, а её большой грот представлял собой набор дыр; но она опять управлялась. Это стало возможным благодаря канату, вытравленному через кормовой порт, который позволил ей повернуть на пару румбов к ветру — немного, но больше, чем это удалось бы сделать одними парусами. Она осознанно изменила курс в виду мыса Пеньяс, и это ей дорого обошлось: из-за сопротивления каната она потеряла сразу сотню ярдов дистанции — немало в этой отчаянной погоне — и Рольф, главный канонир «Поликреста», с красными глазами, почерневший от пороха, но в своей стихии, послал ядро точно в ретирадную пушку «Беллоны», и мёртвая тишина на «Поликресте» взорвалась восторженными воплями. Теперь «Беллона» шла молча, если не считать мушкетного огня. Но она по-прежнему шла вперёд, и шла в Хихон — испанский порт, а значит, закрытый для английских судов, но открытый для французских. Но до него было ещё немало миль, и любое попадание по грота-рею или шкотам парализовало бы её. Чтобы отыграть потерянную сотню ярдов, теперь за борт полетели пушки. Джек покачал головой: это ей мало поможет, ветер прямо в корму, а паруса остались только передние.

— На палубе, — донесся голос дозорного. — Парус справа по носу.

Это был испанский фрегат, огибавший мыс Пеньяс и направлявшийся в Хихон: они бы заметили его много раньше, если бы не следили во все глаза за удирающим приватиром.

— Чёрт бы его побрал, — сказал Джек. На мгновение ему подумалось — как странно видеть такие безупречные паруса, белые пирамиды, после того, как он так долго видел перед собой лишь лохмотья на реях: и как быстро он шёл!

Взрыв на носу — но не обычный грохот карронады. Крики. Вой, похожий на собачий, от мучительной боли. Перегревшееся орудие взорвалось, убив наповал главного канонира и ранив ещё троих — один бился на палубе и вопил, дёргаясь так, что дважды вырвался из рук товарищей, которые несли его вниз. Канонира опустили за борт, убрали обломки и яростно трудились, стараясь передвинуть новую карронаду на место разорвавшейся, но это было дело не быстрое — сорвало рым-болты и всё прочее; и всё это время с «Беллоны» вели по людям на носу огонь из мушкетов.

Теперь они шли молча, с горячей, отъявленной злобой; берег приближался — стали видны грозные утёсы и белый прибой на рифах; и снизу из кубрика безостановочно доносился животный крик.

Пушечный выстрел с испанского фрегата, сигнальные флаги.

— Чёрт бы его побрал, — снова сказал Джек. «Беллона» опять вытравила свой канат, чтобы взять левее, ко входу в Хихон. Дюмануару надо идти ближе к ветру на добрые пару румбов, иначе он окажется на скалах.

— Ну уж нет, чтоб тебя, — закричал Джек. — Все к орудиям. Повернуть их насколько возможно вперёд. Возвышение три градуса. Стрелять по мере наведения по грот-мачте. Мистер Гудридж, круто к ветру.

«Поликрест» резко накренился на левый борт, в сторону приватира. Орудия выстрелили последовательно: три, шесть, три. В гроте «Беллоны» появились огромные дыры, рей перекосился, удерживаемый только одним вспомогательным топенантом; но она сохранила ход.

— Испанец стреляет, сэр, — сказал Паркер. В самом деле, поперек курса «Поликреста» мелькнуло ядро. Фрегат изменил курс, чтобы пройти прямо между двумя судами: он был очень близко.

— Чёрт с ним, — сказал Джек и, взявшись за штурвал, повернул корабль по ветру, прямо на приватир. Ему должно хватить времени на ещё один бортовой залп, пока испанец не пересечёт его курс — один шанс покалечить «Беллону», пока она не обошла риф и не достигла входа в порт.

— К орудиям, — сказал он в тишине. — Спокойно, спокойно. Три градуса. По грот-мачте. Ни одного ядра впустую.

Он бросил взгляд через плечо, увидел испанца — великолепный набор парусов — услышал громкие и ясные крики с его борта, сжал зубы и крутанул штурвал. Если испанец попадёт под его залп — это его дело.

Корабль поворачивал, руль круто положен на борт. Орудия разразились неспешным перекатывающимся громом. Грот-мачта «Беллоны» медленно пошла вниз, вниз, прямо через борт, вместе со всеми парусами. В следующий миг она была уже в бурунах. Он увидел медную обшивку её корпуса; в два приёма её затащило на риф, она легла на бок, и волны перекатились через неё.

— Вот так, сэр, я загнал её на скалы возле Хихона. В отлив я хотел выслать шлюпки, чтобы её сожгли, но испанцы заявили мне, что она находится в их территориальных водах, и что они не допустят подобных действий. Однако они также передали, что днище её безнадежно пробито и киль сломан.

Адмирал Харт смотрел на него с откровенной неприязнью.

— Насколько я вас понимаю, — сказал он, — вы оставили ценные торговые суда, когда до них было рукой подать, ради погони за каким-то мерзким приватиром, который даже не захватили.

— Я уничтожил его, сэр.

— О да, конечно. Слыхали мы немало баек об этих кораблях, выброшенных на скалы, с пробитым днищем, и так далее, и тому подобное; а через месяц они снова появляются как новенькие. Легко сказать: «Я загнал его на скалы». Кто угодно может так сказать, да только он не получит за это никаких выплат, ни подушных, ни пушечных. Нет-нет, это всё ваш дурацкий план парусности; если бы вы могли поставить брамсели, у вас была бы куча времени, чтобы схватить торговцев, а затем вышибить мозги у этих негодяев, которых вы вроде как уничтожили. Эти бентинки, да при ветре кроме штормового — я такого себе не представляю.

— Без них я ни разу не смог выйти на ветер от конвоя, сэр; и я уверяю вас, что при большей площади парусности на «Поликресте» его только будет сильнее прижимать к воде.

— Значит, мы должны вас понимать так, что чем меньше вы поставите парусов, тем быстрее пойдёте? — сказал Харт и поглядел на секретаря; тот хихикнул. — Нет-нет: обычно считается, что адмирал всё ж таки о таких вещах знает больше, нежели коммандер; и чтобы я больше не слышал об этой сказочной оснастке. Ваш шлюп достаточно необычен и без того, чтобы превращать его в идиотскую плавающую треуголку, посмешище для флота, ползущее на пяти узлах, потому что вы не изволили поставить больше парусов. И да, что вы скажете о том голландском галиоте?

— Я должен признать, что он ускользнул от меня, сэр.

— А кто его сцапал на следующий день, со всем его золотым песком и слоновой костью? «Аметист», конечно. Опять «Аметист», а вас даже в пределах видимости не было. Я уже не говорю о... скажем так, вас это не касается. Сеймур — счастливчик: десять тысяч гиней по самым скромным подсчётам. Вы меня глубоко разочаровали, капитан Обри. Я отправляю вас в крейсирование на новеньком шлюпе, и что вы делаете? Вы возвращаетесь с пустыми руками, на ни на что уже не похожем судне, откачивающем воду день и ночь; половины рангоута и такелажа нет; пять убитых, семь раненых, рассказываете мне тут сказки о каком-то маленьком приватирчике, которого вы загнали на какую-то более или менее воображаемую скалу, и требуете ремонта. И не говорите мне ничего о болтах и такелаже из отходов, — сказал он, поднимая руку. — Я всё это уже слышал раньше. И ещё я слышал о ваших похождениях на берегу, пока меня не было. Позвольте вам напомнить, что капитан не может ночевать вне своего корабля без особого на то позволения.

— В самом деле, сэр? — спросил Джек, подавшись вперёд. — Могу я попросить у вас уточнений? Вы упрекаете меня в том, что я ночевал не на борту своего корабля?

— Я не говорил, что вы на нём не ночевали, разве нет? — сказал Харт.

— Тогда позвольте спросить, как мне понимать ваше замечание?

— Ладно, неважно, — ответил Харт, поигрывая ножом для разрезания бумаги. И, с неодолимым стремлением съязвить, заметил:

— Но вот что я вам скажу: ваши марсели — позор для флота. Почему вы не могли свернуть их по-якорному?

Придирка была слишком очевидна, чтобы задеть. Щегольские фрегаты с полными и хорошо обученными экипажами — те да, могли сворачивать свои паруса по-якорному, а не по-походному, но и то только в гавани или для смотра в Спитхеде.

— Что ж, — сказал Харт, который прекрасно об это знал. — Как я уже говорил, я в вас разочарован. Вы отправитесь с балтийским конвоем, а остальное время, думаю, будете выполнять разные поручения в Ла-Манше. Это вам больше подходит. Балтийский конвой будет сформирован в течение нескольких дней. А, кстати, вспомнил: у меня в высшей степени необычное послание от Адмиралтейства. Этот запечатанный конверт следует вручить вашему хирургу, малому по имени Мэтьюрин. Ему следует предоставить отпуск, и они прислали помощника — заменить его на время отсутствия и помогать ему, когда он сочтёт нужным вернуться к своим обязанностям. Надеюсь, он у вас там не слишком зазнается — запечатанный конверт, подумать только!

ГЛАВА 10

Почтовая карета быстро катилась среди пологих холмов Сассекса; опустив стёкла, в ней сидели Стивен Мэтьюрин и Диана Вильерс и очень компанейски жевали хлеб с маслом.

— Ну вот, вы, наконец, увидели этот ваш ливневый пруд, — дружелюбно сказала она. — И как он вам?

— Полностью отвечает моим самым смелым ожиданиям, — сказал Стивен. — И как же мне не терпелось его увидеть!

— А мне так же не терпится оказаться в Брайтоне: надеюсь, он меня так же порадует. О, уж наверное, я буду от него просто в восторге, да, Мэтьюрин? Целая неделя вдали от Заварочного Чайника! И даже если всю неделю будет лить дождь, там есть ещё Павильон — как я хочу поглядеть на Павильон!

— Не была бы прямота душою дружбы, я б тогда сказал: «Конечно, Вильерс, я уверен, что он вам очень понравится» — притворившись, что понятия не имею, что вы были там на прошлой неделе.

— Кто это вам сказал? — спросила она, не донеся кусок хлеба с маслом до рта.

— Баббингтон был там с родителями.

— Ну… я же не говорила, что никогда там не была, просто на минутку заехала, и Павильона я не видела. Вот что я хотела сказать. Не начинайте, Мэтьюрин. Так было хорошо всю дорогу. А что, он говорил об этом при всех?

— Да. Джек очень обеспокоился. Он считает Брайтон дурным городом, полным распутников обеих полов, сплошные соблазны. И принца Уэльского он тоже не любит. У вас подбородок измазан маслом — очень некрасиво.

— Бедный Джек, — сказала Диана, вытирая подбородок. — Помните, я как-то раз сказала — кажется, это было давным-давно — что он по сути огромный ребёнок? Я, должно быть, была слишком строга: предпочла бы кого-нибудь повзрослее, зрелого мужчину. Но как мне не хватает всего этого веселья и смеха! Куда подевалась его весёлость? Он стал таким скучным. Мэтьюрин, скажите ему, чтобы он не был таким прозаическим. Он вас послушает.

— Не могу. Мужчины, возможно, менее свободны в рекомендациях такого рода, чем вы себе воображаете. В любом случае, как мне ни жаль, но мы больше не в таких хороших отношениях, чтобы я мог позволить себе что-нибудь в этом роде, если это вообще когда-либо было возможно. Но уж только не с прошлого воскресного обеда, нет. Мы по-прежнему играем вместе время от времени, но чертовски нестройно.

— Это был не очень удачный обед, хотя я так возилась с пудингом. Он вам что-нибудь сказал?

— В мой адрес? Нет. Но он сделал несколько общих грубых выпадов в сторону евреев.

— Ах, вот почему он был так мрачен. Понимаю.

— Конечно, понимаете. Вы же не дурочка, Вильерс. Предпочтение было слишком явным.

— О, нет-нет, Стивен. Я просто была вежлива, вот и всё. Каннинг — гость, а вы оба — старые друзья дома; конечно, его следовало посадить рядом со мной и уделять ему больше внимания. О, что это за птица?

— Это каменка. С тех пор, как мы тронулись в путь, мы их видели сотни две-три, и я говорил вам, как они называются, два — нет, три раза.

Почтальон придержал лошадей, обернулся назад и спросил, не пожелает ли джентльмен осмотреть ещё один ливневый пруд? Не более фарлонга отсюда.

— Ничего не понимаю, — сказал Стивен, забравшись обратно в карету. — Осадки per se[97] — явно незначительны; и тем не менее, пруды полны. И всегда полны, лягушки тому свидетельством. Они не разводятся в ненадёжных пересыхающих прудах, их головастики не успевают развиться в обычной временной луже, а здесь — вот, пожалуйста. — Он держал в руке вполне сформировавшуюся лягушку размером с ноготь его мизинца. — Их сотни, и это после трех недель засухи.

— Какой очаровательный, — сказала Диана. — Пожалуйста, отпустите его обратно в траву. Как вы думаете, я могу спросить, не опасаясь подвергнуться оскорблениям, что это за чудесный запах?

— Тимьян, — рассеянно сказал Стивен. — Ползучий тимьян, его смяло колесами кареты.

— Значит, Обри велено отплыть на Балтику, — сказала Диана после паузы. — Там у него не будет такой чудесной погоды. Я ненавижу холод.

— На Балтику и на север, так и есть, — сказал Стивен, очнувшись от задумчивости. — Боже, хотел бы я плыть с ним. Гаги, плавунчики, нарвалы! Я с детства жаждал увидеть нарвала.

— А что будет с вашими пациентами, пока вас нет?

— О, мне прислали помощника — шустрого, весёлого, шумного, добродушного, глуповатого парня с золотушными ушами — дурная конституция тела. Те, что до сих пор не умерли, пожалуй, выживут и с ним.

— А куда вы отправляетесь? О Боже, Стивен, какая же я любопытная и назойливая. Прямо как моя тётка Уильямс. Надеюсь, это не было нескромностью с моей стороны?

— О, — воскликнул Стивен, внезапно почувствовавший сильнейшее искушение рассказать ей, что он собирается в новолуние высадиться на испанском берегу — классическое искушение тайного агента в его одиночестве, но такое, какого раньше он никогда не испытывал. — О, это по скучному юридическому вопросу. Сейчас я еду в город, затем — в Плимут, а оттуда, возможно, на некоторое время в Ирландию.

— В город? Но Брайтон вам не по пути — я думала, вы едете в Портсмут, когда вы предложили меня подвезти. Зачем же вы дали такой крюк?

— Ливневые пруды, каменки, приятная езда по траве.

— Какой вы неисправимый грубиян, Мэтьюрин, честное слово, — сказала Диана. — Комплиментов от вас, я вижу, больше не дождаться.

— Но, как это ни печально, — сказал Стивен, — мне нравится ехать с вами в карете; особенно, когда вы такая, как сейчас. Я бы хотел, чтобы эта дорога никогда не кончалась.

Наступила пауза; в воздухе повисло ожидание, но он не стал продолжать, и через миг она сказала с натужным смешком:

— Неплохо, Мэтьюрин. Да вы льстец. Но я боюсь, что конец дороги уже виден. Вон там — море, а вот тут, видимо, начинается Чаша Дьявола. А вы действительно с шиком подвезёте меня к самым дверям? Я думала, мне придётся ехать в деревянных башмаках — они у меня с собой в этой маленькой корзинке с крышкой. Я вам так признательна; и вы, конечно, увидите вашего нарвала.

— Вы очень любезны, моя дорогая. Вы рискнёте сообщить мне адрес, по которому вас следует доставить?

— К леди Джерси, на Променаде.

— К леди Джерси? — Это была любовница принца Уэльского, и Каннинг входил в этот кружок.

— Она кузина Вильерса по мужу, вы же знаете, — быстро сказала Диана. — А в этих вульгарных газетах ни слова правды. Они просто хорошо друг к другу относятся, вот и всё. Да и миссис Фитцгерберт ей предана.

— В самом деле? Ну, я, конечно, об этом ничего не знаю. Рассказать вам о руке бедного Макдональда?

— О да, — вскричала Диана. — Я всё хотела спросить, как там он, от самого Дувра.

Они расстались на пороге леди Джерси, посреди суетящихся с багажом служанок, не сказав больше ни слова: натянутость, искусственные улыбки.

— Джентльмен к мисс Уильямс, — сказал дворецкий адмирала Хэддока.

— Кто это, Роули? — спросила София.

— Джентльмен не назвал своё имя, мэм. Морской офицер, мэм. Он сначала спросил моего хозяина, а затем — мисс Уильямс, и я провёл его в библиотеку.

— Может, это такой высокий и недурной мичман? — спросила Сесилия. — Вы уверены, что он не меня спрашивал?

— Это коммандер? — спросила София, роняя свои розы.

— Джентльмен в плаще, сэр; я не мог разобрать его чин. Может быть, и коммандер, но только не мичман, о нет, Боже упаси. Он приехал в экипаже, запряжённом четверкой.

Через окно библиотеки Стивен видел, как Софи метнулась через лужайку, подобрав юбку и роняя с неё розовые лепестки. Она взлетела на террасу, перескакивая через три ступеньки («Олень мог бы взбежать с такой же милой грацией» — заметил он про себя). Он увидел, как она вдруг встала как вкопанная и на секунду прикрыла глаза, когда поняла, что джентльмен в библиотеке — доктор Мэтьюрин; но она почти сразу же открыла дверь и воскликнула:

— Какой чудесный сюрприз! Как мило, что вы зашли нас проведать. Значит, вы в Плимуте? Я думала, вас направили на Балтику.

— «Поликрест» на Балтике, — сказал он, сердечно целуя её. — Я в отпуске. — Он повернул её к свету и заметил: — Вы выглядите очень хорошо, просто прекрасно — замечательный розовый цвет лица.

— Милый, милый доктор Мэтьюрин, — сказала она, — вы не должны приветствовать молодых леди таким образом. Только не в Англии. Розовая? Ещё бы! Да я, наверное, вся пунцовая — вы же поцеловали меня!

— Правда, моя дорогая? Что ж, невелика беда. Вы принимаете портер?

— Весьма благочестиво, из такой высокой серебряной кружки. Он мне уже даже почти нравится. Что я могу вам предложить? Адмирал в это время дня обычно пьёт грог. Вы надолго в Плимуте? Я так надеюсь, что вы здесь ещё побудете.

— Если бы вы могли предложить мне чашку кофе, я был бы вам очень обязан. Я останавливался в Эксетере, и мне там подали такое мерзкое пойло… Нет, я уже уезжаю: отплываю с отливом, но мне не хотелось ехать, не отдав дань уважения. Я в дороге начиная с пятницы, и посидеть полчаса с друзьями — это чудесная передышка.

— С пятницы? Тогда, должно быть, вы ещё не слыхали замечательную новость?

— Ничего не слышал.

— Патриотический Фонд пожаловал капитану Обри саблю в сотню гиней, а торговцы — блюдо, за уничтожение «Беллоны». Разве не замечательная новость? Впрочем, он заслуживает куда большего, я уверена, это даже близко не то. Его повысят, как вы думаете?

— За капера, за приватира? Нет. И он этого не ждёт. С повышениями в наше время сущий кошмар. Кораблей просто не хватает. Старый Джарви их не строил, зато производил всех подряд в капитаны. Так что теперь у нас стада безработных капитанов и стаи коммандеров без надежд на повышение.

— Но никто из них не заслуживает повышения так, как капитан Обри, — сказала София, отметая разом весь остальной «Флотский список». — Вы мне не сказали, как он.

— А вы не спросили про вашу кузину Диану.

— О, как бестактно с моей стороны: прошу прощения. Я надеюсь, с ней всё хорошо.

— Да, очень хорошо. Она в прекрасном настроении. Мы вместе ехали из Дувра в Брайтон несколько дней назад: она собирается провести неделю у леди Джерси.

Было ясно, что София слыхом не слыхивала о леди Джерси. Она сказала:

— Я так рада. Нет лучшей компании, чем Диана, когда она… — Она быстро переменила «умеряет свой пыл» на слабое «в хорошем настроении».

— Что же касается Джека, то, к сожалению, я не могу поздравить его с хорошим настроением; на самом деле, ни с каким настроением. Он несчастлив. Его корабль — жалкая посудина; адмирал — ничтожество; у него множество неприятностей и в море и на берегу. И, скажу вам прямо, милая моя — он ревнует ко мне, а я — к нему. У меня нет и никогда не было друзей ближе его, но за последние месяцы я часто спрашивал себя — как долго мы ещё сможем оставаться на одном корабле, не передравшись. Я уже больше не служу для него такой отдушиной, как прежде, скорее вызываю раздражение и напряжение — наша дружба стала принуждённой. А такое напряжение, ещё и возрастающее в ограниченном пространстве судна, день за днём — очень велико; завуалированные слова, риск непонимания во всём том, что мы говорим или даже поём. Это было бы терпимо, будь мы далеко в океане. Но со службой в Ла-Манше, туда-сюда мимо Даунса — нет, так продолжаться не может.

— Он знает о ваших чувствах к Диане? Конечно, нет. Конечно, со своим лучшим другом он бы никогда… Он так вас любит.

— О, что до этого — да, полагаю, любит по-своему; и я уверен, что, если бы не ряд несчастливых недопониманий, он бы никогда не «пересёк мой курс», как бы он выразился. Что же до его осведомлённости о природе моих чувств — мне хочется думать, что он ничего не знает. Во всяком случае, не вполне, не со всей отчётливостью. Джек не слишком разбирается в таких вещах; и уж никак про него не скажешь — «аналитический ум», исключение — когда он на палубе корабля в сражении; но время от времени бывают и просветления.

Появление кофе прервало разговор, и некоторое время они сидели молча, каждый погружён в свои мысли.

— Вы знаете, милая, — сказал Стивен, болтая кофе в чашке, — там, где замешаны женщины, мужчина беспомощен перед прямым нападением. Я имею в виду не вызов как таковой — разумеется, для него дело чести обязательно его принять — а прямое выражение привязанности.

— Я не могу, не могу снова написать ему.

— Нет. Но если, например, «Поликрест» появится здесь, что в течение лета очень даже вероятно, вы прекрасно можете попросить, или адмирал пусть попросит, чтобы он подвёз вас и вашу сестру в Даунс — самое обычное дело, и самый лучший способ прийти к взаимопониманию.

— О, так я никогда не смогу поступить. Милый доктор Мэтьюрин, только подумайте, как это нескромно, как прямолинейно — и риск отказа. Да я умру.

— Видели бы вы, как он чуть не плакал от вашей доброты над вашими посылками — вы бы не говорили об отказе. У него просто голова шла кругом.

— Да-да, вы мне говорили в вашем милом письме. Но нет, в самом деле, это совершенно невозможно, немыслимо. Мужчина может так поступить, но для женщины это совершенно невозможно.

— Многое можно сказать в пользу прямоты.

— О да, да! Многое. Насколько бы всё было проще, если бы все прямо говорили, что они думают или чувствуют. Скажите, — застенчиво произнесла она после паузы, — могу я вас кое о чем спросить — возможно, это будет неуместно и нехорошо?

— Я буду считать это проявлением вашей дружбы.

— Тогда… если бы вы были совершенно откровенны с Дианой, и предложили ей выйти за вас, не были бы тогда все мы совершенно счастливы? Исходя из того, что именно этого она ожидает.

— Мне? Сделать ей предложение? Драгоценная моя Софи, вы же знаете, что я за пара. Маленький, неказистый человечишка, ни имени, ни состояния. А вам известна её гордость, и амбиции, и связи.

— Вы слишком себя недооцениваете, нет, в самом деле. Очень, очень сильно. Вы слишком скромны. Вы по-своему очень даже хорошо выглядите — не хуже капитана Обри, все говорят. И потом, у вас же есть замок.

— Душечка моя, замок в Испании — это не замок в Кенте. Мой — это большей частью развалины, овечий приют — там, где сохранилась крыша. И большая часть моей земли — просто горы; и даже в мирное время она едва приносит мне двести или триста английских фунтов в год.

— Но на это прекрасно можно прожить. Если она хоть чуть-чуть вас любит — а я не вижу, почему бы женщине не любить вас — она была бы в восторге от этого предложения.

— Ваша милая пристрастность ослепляет вас, моя дорогая. Что же до любви — любовь — такое приятное, непонятно что означающее слово, как бы вы её ни определяли — я не думаю, что она знает, что это такое, как вы мне сами однажды сказали. Привязанность, благосклонность, дружба, доброжелательность порой — да, но помимо этого — ничего. Нет. Я должен ждать. Быть может, она придёт; и, в любом случае, меня вполне устроит роль pis aller. Я отлично умею ждать. Я не осмелюсь пойти на риск её прямого отказа — возможно, презрительного прямого отказа.

— Что значит «pis aller»?

— То, на что соглашаются, когда не могут получить лучшее. Это моя единственная надежда.

— Вы слишком скромны. О, это так. Я уверена, что вы ошибаетесь. Поверьте мне, Стивен: в конце концов, я женщина.

— И ко всему, я католик, как вы знаете. Папист.

— Да какое это имеет значение, во всяком случае, для неё? Да вот Говарды католики, и миссис Фитцгерберт — католичка.

— Миссис Фитцгерберт? Как странно, что вы её упомянули. Милая моя, мне пора. Спасибо вам за вашу душевную заботу обо мне. Можно вам снова написать? У вас не было неприятностей из-за моих писем?

— Нет. Я никому не говорю о них.

— Но не в ближайший месяц или около того; и, возможно, я загляну в Мейпс. Как ваша мама, сёстры? Могу я спросить о мистере Боулзе?

— У них всё прекрасно, спасибо. Что же до него, — сказала она, сверкнув глазами — их спокойный серый цвет сменился огнём ярости — я ему сказала, чтоб убирался прочь. Он стал просто невыносим. «Возможно ли, что ваше сердце принадлежит другому?» — говорит он. «Да, сэр, принадлежит» — ответила я. — «Без согласия на то вашей матушки?» — вскричал он, и я попросила его, чтобы он немедленно покинул комнату. Это была самая вопиющая дерзость за последние лет сто, я думаю.

— Софи, ваш покорный слуга, — произнёс Стивен, вставая. — Пожалуйста, передайте мой поклон адмиралу.

— Слишком, слишком покорный, — сказала Софи, подставляя щёку.

Приливы, отливы, городок Ков в Корке[98], ждущее в лунном свете судно; высокий мул, бегущий быстрой рысцой среди голых, выжженных солнцем гор, дрожащих в мареве, колючие кустарники, сеньор дон Эстебан Матурин-и-Доманова припадает к ногам высокочтимого господина настоятеля Монсеррата и испрашивает аудиенции. Вьётся бесконечная белая дорога, безжалостный к человеку арагонский пейзаж, жестокое солнце и усталость, пыль, усталость до самого сердца и сомнения. Что такое независимость — быть может, просто слово? Какое значение имеет форма правления? Свобода: для чего? Отвращение ко всему, настолько сильное, что он прислонился к седлу, не в силах заставить себя сесть в него. Дождик над Маладеттой, и везде запах тимьяна; орлы, парящие под грозовыми тучами, всё выше и выше. «Мой разум в таком смятении, что годится только на прямое действие, — сказал он. — Такой же полёт вместо продвижения вперёд».

Пустой пляж, мерцание огней вдали от берега, безбрежность моря. Снова Ирландия, и столько воспоминаний при каждом возвращении. «Если бы я мог сбросить хотя бы часть груза воспоминаний, — сообщил Стивен второму стакану лауданума, — я был бы более-менее здоров. За тебя, Вильерс, моя дорогая». Холихедский дилижанс и двести семьдесят миль среди дребезжания и толчков, заснув и проснувшись в другой стране: дождь, дождь, дождь, валлийская речь ночью. Лондон, доклад, попытка выпутаться из тенет альтруизма; глупость, чистейшей воды энтузиазм, самокопание, любовь к насилию, личные счёты; и старание дать невозможный прямой ответ на вопрос — «Собирается ли Испания объединиться с Францией против нас, и если да, то когда?» И вот он опять в Диле, сидит в отдельной комнате «Розы и короны», пьёт чай, смотрит на корабли в Даунсе и испытывает причудливое чувство отстранённости от этой знакомой сцены — униформы, проплывающие за фонарём окна, были ему прекрасно знакомы, но словно принадлежали иному миру, миру чужому и отдалённому, как если бы его обитатели, которые ходят, смеются, разговаривают там, по другую сторону стекла, были немы, лишены и цвета и реального содержания.

Однако хороший чай (несравненное желчегонное), булочка, удобное кресло, облегчение и расслабление после всех этих недель и месяцев изнурительной спешки и бесконечного движения — а также напряжения, опасности и подозрений — незаметно возвращали его в это измерение, в ту жизнь, составной частью которой он был. Его очень обласкали в Адмиралтействе; очень учтивый, проницательный и умный старый джентльмен, вызванный из министерства иностранных дел, высказал много весьма лестного; и лорд Мелвилл постоянно повторял, как они признательны и как хотели бы выразить это каким-то более подобающим образом — любое назначение, любой запрос на выбор доктора Мэтьюрина будут встречены с полным пониманием и поддержкой. Он вспоминал эту сцену и прихлёбывал чай, тихонько мыча от удовольствия, когда заметил Хиниджа Дандаса — тот остановился на мостовой напротив, прикрыл глаза от света и уставился сквозь стекло, очевидно, высматривая знакомого. Он прижал нос к стеклу, и его кончик расплющился, превратившись в бледный диск. «Чем-то похоже на подошву брюхоногого моллюска», — подумал Стивен и на миг задумался над нарушением естественной циркуляции крови, а затем привлек внимание Дандаса и предложил ему чашку чаю и кусок булки.

— Я вас уже несколько месяцев не видел, — сказал Дандас очень дружеским тоном. — Я несколько раз о вас спрашивал, когда «Поликрест» здесь был, и они мне говорили, что вы в отпуске. Ну и загорели же вы! Где вы были?

— В Ирландии — скучные семейные дела.

— В Ирландии? Вы меня изумляете. Всякий раз, когда я бывал в Ирландии, там лил дождь. Если б вы мне не сказали, я бы поклялся, что вы были в Средиземноморье, ха-ха-ха. Так вот, я искал вас — мне кое-что надо вам сказать. Прекрасная булочка, а? Что я больше всего предпочитаю к чаю — так это хорошо выпеченную булочку.

После этого многообещающего вступления Дандас почему-то замолчал: было ясно, что он хочет сказать что-то важное, но не знает, как к этому подступиться. Может, он хочет занять денег? Или его беспокоит какая-то болезнь?

— Вы очень расположены к капитану Обри, доктор Мэтьюрин — я прав?

— Верно, я прекрасно к нему отношусь.

— Вот и я. Вот и я тоже. Мы с ним плавали вместе ещё до того, как стали мичманами — на полудюжине кораблей вместе ходили. Но он меня не слушает, вы знаете, не обращает внимания. Я всегда был младше его, и это, конечно, имеет значение; кроме того, есть такие вещи, о которых нельзя говорить мужчине. Что я вам хотел сказать… как вы думаете, вы не могли бы просто намекнуть ему, что он… не скажу, что разрушает свою карьеру, но идёт слишком близко к ветру? Он не разрешает своим конвоям выходить — были жалобы — торчит в Даунсе, даже если погода вовсе не такая ужасная; людям предлагается какое-то правдоподобное объяснение, почему так, но оно никого не устраивает, и Уайтхолл не устроит.

— Задержка в порту — для военного флота известное дело.

— Я знаю, о чём вы. Но это годится для адмиралов с парочкой выигранных сражений и пэрством, не для коммандеров. Это плохо кончится, Мэтьюрин. Прошу вас, скажите ему.

— Сделаю что смогу. Да только Бог знает, что из этого выйдет. Спасибо за доверие, Дандас.

— «Поликрест» сейчас пытается обойти Саут-Форлэнд; я видел его с «Голиафа», он не мог пересечь линию ветра и опять поворачивал через фордевинд. Он был на той стороне пролива, присматривал за французскими канонерками в Этапле. Он придёт, как только установится ветер с моря; но Господи помилуй, как же его сносит! Такое вообще не должно плавать.

— Я возьму лодку и встречу их, — сказал Стивен. — Мне не терпится снова увидеть моих сослуживцев.

Они встретили его приветливо, очень приветливо; но все были заняты, задёрганы и перегружены работой. Обе вахты были на палубе для постановки на якорь, и, пока он наблюдал за их работой, ему стало ясно, что настроение на борту «Поликреста» не улучшилось. И было очень далеко от улучшения. Он уже знал о море достаточно, чтобы отличить команду, что работает с охотой, от задёрганного, угрюмого сборища людей, которых приходится подгонять. Джек сидел в каюте — писал рапорт, и на палубе распоряжался Паркер: может, он одержимый? Беспрестанные лающие приказы, угрозы, оскорбления, вперемешку с ударами и зуботычинами: и всё это куда более неистово, чем было, когда Стивен уезжал — и в его голосе определённо истерические нотки? Ненамного меньше шума производил офицер, заменивший Макдональда — полный, розово-белый молодой человек с толстыми бледными губами; его власть распространялась лишь на его солдат, но он восполнял это активностью, прыгая по палубе со своей тростью, как чёртик из табакерки.

Когда он спустился вниз, это впечатление только окрепло. Его помощник, мистер Томпсон, возможно, не был слишком умелым или опытным — его попытка сделать Чеслдону литотомию[99] зловеще запахла гангреной — но он не казался ни грубым, ни просто нелюбезным. Тем не менее, во время их обхода пациентов никто даже не улыбнулся: вежливые ответы, но никаких разговоров, никакого дружелюбия — разве что со стороны бывшего матроса с «Софи», поляка по имени Якруцкий, которого опять беспокоила грыжа. И даже его странная речь (он плохо говорил по-английски) была стеснённой, неестественной и зажатой. На соседней койке лежал человек с забинтованной головой. Gummata[100], последствия травмы, симуляция? Желая наглядно объяснить свой диагноз, Томпсон устремил указующий перст к голове лежащего, и тот бессознательным защитным жестом вскинул руку.

К тому времени, как Стивен закончил обход и прошёл к себе в каюту, «Поликрест» встал на якорь. Джек уехал докладываться, и на корабль снизошло что-то вроде покоя. Слышен был только однообразный стук помп, да ещё приглушённо гавкал первый лейтенант, добивавшийся того, чтобы нижние прямые паруса и марсели свернули по-якорному, аккуратно, как для королевского смотра.

Стивен прошёл в констапельскую, которая была пуста, если не считать офицера морской пехоты. Тот развалился на двух стульях, положив ноги на стол. Он вытянул шею и воскликнул:

— А, вы, должно быть, местный костоправ — вернулись? Рад вас видеть. Меня зовут Смизерс. Извините, что не встаю: я прямо из сил выбился, пока вставали на якорь.

— Я заметил, что вы очень активно действовали.

— Шустренько, шустренько. Я люблю, когда мои люди твёрдо знают, кто есть кто и что есть что, да пошевеливаются, а не то я их кой-чем пошевелю — улавливаете? Мне сказали, что вы ловко управляетесь с виолончелью. Нам надо сыграть как-нибудь вечерком. Я играю на немецкой флейте.

— Должно быть, неплохо играете?

— Шустренько, шустренько. Не люблю хвастаться, но полагаю, что в своё время я был лучшим в Итоне по этой части. Если б я профессионально занялся этим, то теперь получал бы вдвое больше, чем мне платят за участие в войнах Его Королевского Величества — хотя, собственно, мне на это начхать. Как-то тухло на этом корабле, не находите? Поговорить не с кем, только вист по полпенни да конвойная служба, да присматривай за французскими прамами. Что вы скажете насчёт перекинуться в картишки?

— Капитан вернулся, вы не знаете?

— Нет. Его ещё долго не будет. У нас куча времени. Давайте в пикет.

— Я редко играю.

— Да не бойтесь вы его. В Дувр грести против отлива — дело небыстрое, а там у него сладкая такая штучка — несколько часов уж точно проторчит. Лакомый кусочек, право слово, мне б такую. Не будь он моим капитаном, я бы подумал, не отбить ли её: не поверите, как на женщин действует красный мундир. Думаю, у меня бы получилось: она приглашала всех офицеров на прошлой неделе и так на меня глядела…

— Вы случайно не имеете в виду миссис Вильерс, сэр?

— Хорошенькая молодая вдова — да, верно. Вы её знаете?

— Да, сэр: и я был бы очень огорчён, доведись мне услышать, что о ней говорят без должного уважения.

— О, ну, сэр, если вы её друг, — воскликнул Смизерс, понимающе подмигнув ему, — это дело другое. Я ничего не говорил. Рот на замок. Так что насчёт картишек?

— Вы хорошо играете?

— Я родился с колодой карт в руках.

— Должен вас предупредить, что я никогда не играю по маленькой: это скучно.

— О, я вас нисколько не боюсь. Я играл у Уайта, я играл у Элмека с моим другом лордом Крэйвеном до самого рассвета. Что скажете на это?

Прочие офицеры спустились посмотреть на игру: они следили молча до конца шестого кона, когда Стивен выложил октет, а за ним — большой кварт, и сидевший позади Пуллингс, который до желудочной колики болел за него, выпалил: «Ха-ха, зря вы связались с доктором».

— Не могли б вы помолчать, когда джентльмены играют, а? Ещё и курите эту вонючую трубку в констапельской — сидим, как в дешёвом кабаке. Как можно сосредоточиться в таком шуме? Из-за вас я сбился со счёта. Что у вас получилось, доктор?

— С репикой и капотом — сто тридцать, и, поскольку у вас не хватает двух очков до сотни — полагаю, я должен прибавить ваш счёт к своему.

— Вы не возьмёте чек?

— Мы договорились на наличные, если помните.

— Тогда мне придётся сходить за ними. Ну и обчистили вы меня. Но вы должны дать мне отыграться.

— Капитан возвращается на борт, джентльмены, — сказал старшина, заглядывая в каюту. И, снова появившись мигом позже: — С левого борта, джентльмены.

Все расслабились: капитан возвращался без церемоний.

— Я должен вас оставить, — сказал Стивен. — Благодарю за игру.

— Но не можете же вы уйти, когда выиграли все деньги, — воскликнул Смизерс.

— Напротив, — возразил Стивен. — Это самый лучший момент, чтобы уйти.

— Ну, это как-то не принято — всё, что я могу сказать. Не принято.

— Нет? Тогда, как положите деньги на стол, по карте наугад по двойной ставке, или расходимся. Но теперь уже sans revanche[101], а?

Смизерс вернулся с двумя столбиками золотых гиней, завёрнутыми в бумагу, и распечатанным третьим.

— Дело не в деньгах, — сказал он. — Дело в принципе.

— Туз, — сказал Стивен, нетерпеливо глядя на часы. — Прошу.

Сердце упало — бубновый валет.

— Теперь вам придётся взять чек на остальное, — сказал Смизерс.

— Джек, — сказал Стивен, — можно войти?

— Входи, входи, дружище, входи, — воскликнул Джек, бросаясь вперёд, чтобы проводить его к стулу. — Я тебя ещё толком и не видел — и как же я рад тебя видеть! Передать тебе не могу, что за тоска тут была без тебя! Как ты загорел!

Несмотря на почти физическую боль, которую он испытал, уловив приставший к мундиру Джека аромат — вот же неудачный подарок — Стивен почувствовал, как у него потеплело на душе. Лицо его, однако, приобрело требовательное профессиональное выражение, и он сказал:

— Джек, ты что с собой сделал? Ты побледнел, посерел — у тебя несомненно запор. Потерял не меньше двух стоунов, под глазами нездоровая желтизна. Тебя беспокоит та пулевая рана? Ну-ка, сними рубашку. Я и тогда ещё думал, что вытащил не весь свинец: всё казалось, что зонд скребёт обо что-то.

— Нет-нет. Она практически зажила. Я прекрасно себя чувствую. Это просто от недосыпа. Дёргаюсь, ворочаюсь, не могу заснуть, потом дурные сны, и я иногда просыпаюсь в ночную вахту и не могу опять заснуть — а потом весь день дурной. И чертовски не в духе, Стивен; выбираю все снасти втугую из-за пустяков, а потом жалею. Может, это печень? Вчера… нет, позавчера — был чертовски неприятный сюрприз. Я брился и думал о чем-то постороннем; а Киллик повесил зеркало позади люка, вместо обычного места. Так что я вдруг на мгновение поймал в зеркале своё отражение, как будто кто-то заглядывает со стороны. Когда я понял, что это я, то сказал себе: «С каких пор у меня такая отвратительная капральская рожа, чёрт бы её побрал?» и твёрдо решил, что впредь никогда не буду так выглядеть — это мне напомнило об этом несчастном Пиготе с «Гермионы». А этим утром она снова смотрела на меня из зеркала. Это ещё одна причина, по которой я так рад тебя видеть — ты мне дашь какую-нибудь из своих липких микстур с тройным зарядом, чтобы я мог уснуть. Не спать — страшное дело. Неудивительно, что выглядишь как капрал. И эти сны… тебе снятся сны, Стивен?

— Никак нет.

— Я так и думал. У тебя такая голова… а я вот видел один сон несколько ночей назад — про твоего нарвала, и Софи там была примешана каким-то образом. Глупо звучит, но он был настолько глубоко грустным, что я проснулся в слезах, как ребёнок. Вот, кстати.

Он потянулся назад и передал ему длинную, сужающуюся к концу костяную спираль.

Глаза Стивена заблестели; он принял её и начал медленно вертеть в руках.

— О, спасибо, спасибо, Джек, — вскричал он. — Какое совершенство — это просто зубной апофеоз.

— Там были и подлиннее, больше фатома, только без кончиков, а я подумал, что зачем тебе бесконечный рог, ха-ха-ха. — Что-то в нём промелькнуло от прежних дурачеств, и он какое-то время похрюкивал и посмеивался; глаза его стали такими же ясными и весёлыми, какими были когда-то — море веселья из мельчайшей капли остроумия.

— Это в высшей степени чудесный феномен, — сказал Стивен, лелея рог нарвала в руках. — Сколько я тебе должен, Джек?

Он сунул руку в карман и вытащил сначала носовой платок, который положил на стол; затем пригоршню золотых монет, затем ещё одну, и стал выскребать оставшиеся, подумав про себя, что глупо носить их россыпью: нужно, наверное, завернуть в бумагу.

— Господь всемогущий, — сказал Джек, уставившись на них. — Откуда это у тебя? Захватил корабль с сокровищами? В жизни никогда столько денег за раз не видел.

— Обчистил одного наглеца — он меня вывел из себя. Молодой задавака, самодовольный хлыщ в красном мундире. Лобстер, как вы выражаетесь.

— Смизерс. Но это уже азартная игра, Стивен, а не просто так.

— Ну да. Кажется, он расстроился: весь вспотел. Но у него вид состоятельного человека — всё это заносчивое высокомерие…

— У него есть частные сбережения, я знаю; но ты, должно быть, всё равно оставил его на мели: здесь же больше, чем его годовое жалование.

— Так ещё лучше. Я хотел, чтобы он пострадал.

— Стивен, я должен тебя просить больше так не делать. Он — невоспитанный щенок, я с этим я охотно соглашусь, не знаю, как он вообще попал в морскую пехоту — они же такие все из себя особенные; да только корабль и так достаточно плох, без азартных игр. Ты не дашь ему отыграться?

— Не дам. Но, поскольку ты так хочешь, я с ним больше не буду играть. Так сколько я тебе должен, друг мой?

— О, ничего, ничего. Доставь мне удовольствие, прими это как подарок. Пожалуйста. Он очень маленький, и приз его вполне покрыл.

— Так ты взял приз?

— Да. Один. И на другие нечего и надеяться — «Поликрест» любой узнает в тот момент, как только корпус покажется над горизонтом, его теперь все знают. Мне жаль, что тебя не было на борту в этот момент, хотя приз был не такой уж и ценный — я продал свою долю Паркеру за семьдесят пять фунтов, мне тогда нужны были деньги, да и он не слишком на этом нажился. Это был маленький голландский шлюп, он полз мимо Доггера с грузом досок, а мы просто ползли чуть быстрее, чем совсем медленно. Жалкий приз — на «Софи» мы б его и брать не стали — но я подумал, что нужно наконец обагрить руки. Не то чтобы мы сильно выгадали. Судно в скверном состоянии, а Харт меня просто заездил.

— Пожалуйста, покажи мне свою наградную саблю и блюдо от торговцев. Я навестил Софи, и она мне всё рассказала.

— Софи? — вскричал Джек, как будто его ударили. — О, да. Да, конечно. Ты к ней заглянул. — Он, очевидно, попытался повернуть ход своих мыслей на что-нибудь более весёлое, но не слишком преуспел. Через миг он сказал:

— К сожалению, они не здесь. У меня кончились деньги. В настоящее время они в Дувре.

— В Дувре, — сказал Стивен и на некоторое время задумался, пропуская рог нарвала между пальцев. — В Дувре. Послушай, Джек, ты идешь на безрассудный риск, так часто сходя на берег, особенно в Дувре.

— Почему это — особенно в Дувре?

— Потому что твои частые визиты туда уже стали притчей во языцех. И если это не секрет для твоих друзей — то что говорить о врагах? Об этом уже знают на Уайтхолле; и, должно быть, твоим кредиторам с Минсинг-лэйн это тоже уже известно. Не смотри так сердито, Джек, позволь мне сказать тебе тебе три вещи — я должен тебе их сказать, как друг. Во-первых, тебя, конечно, арестуют за долги, если ты не прекратишь сходить на берег. Во-вторых, на флоте судачат, что ты прилип к этой гавани; а как это может повредить твоей карьере — тебе лучше моего известно. Нет, дай я закончу. В-третьих, ты подумал о том, как ты компрометируешь Диану Вильерс своим откровенным вниманием к ней, пренебрегая при этом всем известной опасностью?

— Диана Вильерс находится под твоим особым покровительством? Она тебя уполномочила мне это сказать?

— Никак нет.

— Тогда я не понимаю, по какому праву ты говоришь со мной таким образом.

— Но конечно же, Джек, дорогой мой, по праву друга — оно же у меня есть? Я не говорю про долг — это уже отдаёт казёнщиной.

— Друг, который хочет поле для себя расчистить, быть может? Я, может, не особо умный, не какой-нибудь чёртов Маккиавелли, но полагаю, что распознаю ruse de guerre[102], когда столкнусь с ней. Я долгое время не знал, что думать про вас с Дианой Вильерс — сперва одно, потом другое — потому что ты чертовски хитрый лис, возвращаешься по своим следам. Только теперь-то я понимаю все эти перемены настроения, все эти «нету дома», всю эту чёртову нелюбезность, и всю эту трескотню по поводу умного и занятного доктора Мэтьюрина — как он разбирается в людях и не занудствует, а я просто тупая деревенщина, которая ни черта не понимает. Нам пора объясниться по поводу Дианы Вильерс, чтобы понять, в каком мы положении.

— Я не желаю объяснений. Они бесполезны, особенно в делах такого рода, где замешано то, что можно обозначить как влечение к другому полу — рассудок летит в окно, и искренность вместе с ним. В любом случае, даже если страсть и ни при чём, язык настолько несовершенен, что…

— Любой ублюдок может трусливо уйти от ответа, скрывшись за пустословием.

— Вы сказали достаточно, сэр, — сказал Стивен, вставая. — Даже слишком. Вы должны взять свои слова назад.

— Я ничего не возьму назад, — закричал Джек; он был очень бледен. — И ещё добавлю, что, когда человек возвращается из отпуска загорелый, как гибралтарский еврей, и говорит, какая была чудесная погода в Ирландии — он лжёт. Я буду на этом настаивать, и я с превеликой охотой дам вам любое удовлетворение, какого вы только пожелаете!

— Как странно, — тихо сказал Стивен, — что наше знакомство началось с вызова, и вызовом и закончилось.

— Дандас, — говорил он в маленькой комнатке «Розы и короны», — как любезно с вашей стороны, что вы так скоро пришли. К сожалению, должен вас просить быть моим секундантом. Я попытался провести в жизнь ваш превосходный план, но не справился и не преуспел. Я должен был понять, в каком он состоянии — несчастная страсть — но я не ко времени продолжил разговор, и он назвал меня трусом и лжецом.

На лице Дандаса отобразился ужас.

— О, как это скверно, — вскричал он. — О Боже. — Долгое, невесёлое молчание. — Об извинениях, должно быть, речи не идёт?

— Никоим образом. Одно слово он взял назад… «Капитан Обри передаёт поклон доктору Мэтьюрину и желает довести до его сведения, что вчера вечером у него вырвалось некое выражение общего свойства, имеющее отношение к рождению, которое можно было бы принять на личный счёт. Ничего подобного не подразумевалось, и капитан Обри берёт это слово назад и в то же время сожалеет, что употребил его в горячке момента. Остальные же свои замечания он оставляет, как есть». Но беспричинное обвинение во лжи остаётся. Это непросто переварить.

— Конечно. Вот же несчастье. Нам как-то придётся устроить это между выходами в море. Я чувствую себя ужасно виноватым. Мэтьюрин, вы когда-нибудь дрались на дуэли? Я никогда себе не прощу, если с вами что-нибудь случится. Джек опытный боец.

— Я могу за себя постоять.

— Ну, — сказал Дандас, с сомнением глядя на него. — Я должен немедленно отправиться к нему. О, какое это всё-таки несчастье. Это может затянуться, если мы не устроим всё сегодня же вечером. Чёрт-те что у нас на флоте — армейцы всегда могут всё устроить сразу, а у нас… я знаю одно такое дело, что оставалось в подвешенном состоянии месяца три, даже больше.

Этим вечером им ничего не удалось устроить, поскольку «Поликресту» было приказано выйти в море с вечерним отливом. Он направился на юго-запад вместе с парой грузовых кораблей, неся на борту нечто большее, чем обычный для него груз недовольства.

Новость об их ссоре распространилась по кораблю; её характер и смертельная природа оставались неизвестны, но такая близкая дружба не могла внезапно прекратиться так, чтобы этого не было заметно, и Стивен наблюдал за реакцией своих сослуживцев с определённым интересом. Ему было известно, что на многих кораблях капитан является своеобразным монархом, а офицеры представляют двор, и среди них идёт яростное соперничество за милость Цезаря; но ему никогда не приходило в голову думать о себе как о фаворите; он представления не имел, в какой степени оказываемое ему уважение являлось отражением власти правителя. Паркер, у которого почитание власти превосходило даже неприязнь к капитану, отвернулся от Стивена, как и бесцветный Джонс; Смизерс даже не пытался скрывать свою враждебность. Пуллингс держал себя подчёркнуто вежливо в констапельской; но Пуллингс всем был обязан Джеку, и на квартердеке его, похоже, компания Стивена немного стесняла. Он не то чтобы часто подвергался такому испытанию: как бы то ни было, обычай требовал, чтобы главные участники дуэли уподобились жениху и невесте, которые не должны видеться до того, как окажутся у алтаря. Большинство тех, кто когда-то служил на «Софи», разделяли неловкость Пуллингса; они смотрели на Стивена с опасливой сдержанностью, но не враждебно; хотя ему было ясно, что прежде всего их лояльность принадлежит Джеку, и он старался по возможности пореже ставить их в неловкое положение.

Большую часть времени он занимался своими пациентами: литотомия потребовала радикальных мер — очень интересный случай, который к тому же предполагал многочасовое пристальное наблюдение — а также читал у себя в каюте или играл в шахматы со штурманом, который удивил его тем, что выказывал предупредительность и дружелюбие. Мистер Гудридж ходил мичманом и штурманским помощником у Кука; он был хорошим математиком, превосходным навигатором и достиг бы офицерского чина, если бы не его неудачная баталия с капелланом «Беллерофона».

— Нет, доктор, — сказал он, отрываясь от доски. — Вы можете крутиться и вертеться как угодно, но ваш король в ловушке. Мат в три хода.

— Очень на то похоже, — откликнулся Стивен. — Мне следует сдаться?

— Думаю, да. Хотя, честно говоря, я люблю людей, который борются до конца. Доктор, — продолжал он, — вы размышляли когда-нибудь о фениксе?

— Ну, быть может, не так часто, как следовало бы. Насколько я помню, он вьёт гнездо в Аравии Плодородной, используя для этого коричное дерево; а при цене корицы в шесть шиллингов восемь пенсов это, пожалуй, несколько непрактично?

— Шутить изволите, доктор. А между тем феникс заслуживает вашего пристального внимания. Не та сказочная птица, в которую, разумеется, не может поверить рассудительный джентльмен вроде вас, а то, что, я бы сказал, скрывается под именем птицы. Я бы не стал распространяться об этом по кораблю, но, по моему разумению, феникс — это комета Галлея.

— Комета Галлея, мистер Гудридж? — воскликнул Стивен.

— Комета Галлея, доктор, и другие тоже, — сказал штурман, довольный произведённым впечатлением. — И когда я говорю «разумение» — я должен бы сказать «факт», потому что для непредубеждённого ума это доказано, и без малейших сомнений. Небольшой расчёт ставит всё на свои места. Наиболее достойные доверия авторы определяют интервал между появлениями фениксов в 500, 1416 и 7006 лет; Тацит утверждает, что один из фениксов появился в правление Сесостриса, другой — в царствование Амасиса, третий — в царствование третьего Птолемея, и ещё один — в двадцатом году правления Тиберия; и известны ещё многие другие. А теперь возьмём периоды комет Галлея, Биела, Лекселя и Энке и сравним их с периодами появления феникса, сделав скидку на лунные годы и ошибки в расчётах, допущенные древними, и дело сделано! Я бы мог показать вам расчёты, все с учетом их орбит — вы будете поражены, а у астрономов так не выходит, потому что в своих уравнениях они не принимают в расчёт феникса. Они просто не понимают, что для древних мнимый феникс был лишь поэтическим способом описать сияющий небесный феномен, что феникс был символом; они слишком заносчивы, строптивы, упрямы и предвзяты, чтобы поверить тому, что им говорят. Капеллан «Беллерофона», выдававший себя за астронома, не поверил. Я стукнул его драйком, и он растянулся на палубе.

— Я вполне убеждён, мистер Гудридж.

— Это разрушило мою карьеру, — сердито оглянувшись в прошлое. — Разрушило мою карьеру, но я бы снова это сделал — нахальный пёс, этот… впрочем, я не должен ругаться, и он всё же священник. С тех пор я об этом почти никому не рассказывал, но со временем я собираюсь опубликовать «Беспристрастно о фениксе: скромные рассуждения офицера Королевского флота» — и это расшевелит кое-какие голубятни, которые я мог бы упомянуть; это им перекрутит канаты. Мои фениксы, доктор, говорят, что мы можем ожидать комету в 1805 году; месяц не скажу — оттого, что Ашшер не уверен в точной продолжительности царствования Набонида.

— Я, безусловно, буду ждать этого, — сказал Стивен и подумал: «Жаль, что они не могут предсказать конец этого ожидания».

«Как странно, что я боюсь того, что должно случиться, — говорил он себе, сидя подле пациента и считая его дыхание. — И вместе с тем — как, оказывается, тяжело ждать».

Из дальнего конца лазарета снова донесся приглушенный говор: люди привыкли к его присутствию и к его рассеянности — не один раз кто-нибудь из обеденной группы приносил сюда запрещённый грог, проходя незамеченным прямо за спиной доктора, и он их не беспокоил. Теперь два шотландца с Севера разговаривали с ирландцем, который лежал на животе, потому что спина его была исхлестана кошкой — говорили по-гэльски, медленно и с повторами.

«Я лучше всего его понимаю, когда не обращаю внимания, — заметил про себя Стивен. — Когда я не напрягаюсь и не пытаюсь выделить отдельные слова. Это понимает ребёнок в длинных одеждах, которым я был в Кэрсивине. Они считают, что мы бросим якорь в Даунсе ещё до восьми склянок. Надеюсь, они правы; и надеюсь найти там Дандаса».

Они были правы, и ещё до того, как «Поликрест» остановился, он услышал голос часового, окликающего шлюпку, и ответный крик — «Франчайз», что означало, что в шлюпке капитан этого судна. Боцманская дудка — должное уважение, оказываемое пост-капитану, звуки шагов над головой, и затем — «Капитан Дандас выражает своё почтение доктору Мэтьюрину и желает перемолвиться с ним словом, когда ему будет удобно».

Осторожность была особенно важна в такого рода делах, и Хинидж Дандас, зная, что на тесном шлюпе вслух произнесённое слово — общее достояние, написал на клочке бумаги: «Устроит ли суббота, полседьмого утра? В дюнах. Я заеду за вами». Он вручил записку с суровым, многозначительным взглядом. Стивен прочёл, кивнул и сказал:

— Превосходно. Я вам очень обязан. Вы не подвезёте меня на берег? Я должен провести завтрашний день в Диле, так ведь? Не будете ли вы столь любезны сказать об этом капитану Обри?

— Уже; мы можем отправиться сейчас, если пожелаете.

— Я буду готов через две минуты.

У него были документы, которые не должны были попасть в чужие руки, несколько рукописей и писем, которые были ему дороги — но почти всё уже уложено, и его небольшой дорожный саквояж был под рукой. Спустя две минуты он последовал за Дандасом вверх по трапу, и шлюпка отправилась по спокойной воде в сторону Диля. Осторожно подбирая выражения, чтобы его не понял никто, кроме Стивена, Дандас дал ему понять, что секундант Джека, полковник Рэнкин, не сможет сойти на берег раньше завтрашнего вечера, в пятницу; что он уже виделся с Рэнкином на этой неделе, и они нашли прекрасное место возле замка — оно часто используется для подобных целей и подходит лучше некуда.

— Вы запаслись всем чем нужно, я полагаю? — спросил он перед тем, как шлюпка причалила.

— Думаю, да, — ответил Стивен. — Если нет, я сообщу вам.

— Ну что же, до свидания, — сказал Дандас, пожимая ему руку. — Я должен вернуться на свой корабль. Если мы не встретимся раньше — то до назначенного времени.

Стивен устроился в «Розе и короне», взял там лошадь и медленно поехал в Дувр, размышляя о природе дюн, об исключительном одиночестве каждого человека и о несостоятельности языка — мысль, которую он бы развил перед Джеком, если бы ему дали это сделать.

— И всё же, при всём его несовершенстве — как чудесно позволяет он управляться с материальными вещами, — сказал Стивен, глядя на корабли на рейде — невероятное хитросплетение снастей, блоков, парусов, каждый из которых имеет название, и которые могут перенести сборище отдельных индивидуумов в Босфор, в Вест-Индию, на Суматру или в районы китобойного промысла в Южных морях. В какой-то момент на глаза ему попался причудливый, похожий на перевёрнутую шляпу силуэт «Поликреста», и он увидел, как от его борта отошла капитанская гичка, поставила рейковый парус и направилась в Дувр.

«Зная их обоих, как я знаю, — размышлял он, — сложно допустить, что у них есть сильная симпатия друг к другу. Это противоестественная связь. Должно быть, здесь и кроется причина её ожесточённости».

По прибытии в Дувр он сразу же направился в госпиталь и осмотрел своих пациентов: помешанный сидел неподвижно, свернувшись калачиком и утопая в слезах; зато культя Макдональда заживала хорошо. Лоскуты кожи выглядели аккуратно, как перевязанная бандероль, и он с удовлетворением отметил, что волосы на них растут в прежнем направлении. Он указал на это офицеру и добавил:

— Вы скоро совсем поправитесь. Можно вас поздравить: у вас отличное здоровье. Через несколько недель вы сможете посостязаться с Нельсоном — будете с одной рукой скакать с корабля на корабль — и вам больше повезло, чем адмиралу: у вас осталась рука, в которой вы держите оружие.

— Вы меня успокоили, — сказал Макдональд. — Я ужасно боялся гангрены. Я вам очень обязан, доктор, и можете мне верить — я этого не забуду.

Стивен запротестовал, что любой мясник мог сделать то же самое, даже помощник мясника — простая операция, одно удовольствие резать по такой здоровой плоти; и их разговор перешёл на вероятность французского вторжения, разрыв с Испанией и странные слухи о выражении недоверия со стороны Сент-Винсента по отношению к лорду Мелвиллу в связи с присвоением казённых средств. Потом разговор опять вернулся к Нельсону.

— Для вас он герой, как я понимаю? — сказал Макдональд.

— О, я едва ли много знаю об этом джентльмене, — сказал Стивен. — Я его даже никогда не видел. Но, насколько можно судить, это весьма активный, предприимчивый офицер, преданный своему делу. Его ведь так почитают на флоте. Капитан Обри о нём очень высокого мнения.

— Может быть, — сказал Макдональд. — Только для меня он не герой. Меня тошнит от этого дела с Караччиоло[103]. И к тому же какой пример он подаёт!

— А чем он не пример для морского офицера?

— Я об этом думал, пока лежал здесь, — сказал Макдональд. — Я размышлял об оправдании поступков.

У Стивена упало сердце: он знал репутацию шотландцев по части теологических дискуссий и со страхом ожидал излияния кальвинистских взглядов, быть может, приправленных парой-тройкой присущих Королевской морской пехоте доктрин.

— Людям, особенно с равнин, мало взваливать на свою голову собственные грехи или творить собственные законы; молодой парень будет изображать из себя мерзавца не потому, что считает, что другие его стороны перевесят этот факт, а потому что Тому Джонсу заплатили за то, чтобы он возлёг с женщиной — а поскольку Том Джонс герой, то и он обязан поступать так же. Может быть, для флота было б лучше, если бы Нельсона сунули в лошадиную поилку, пока он был ещё сосунком. Если оправданий какого-нибудь героя пьесы или рассказа достаточно для выгораживания реального мерзавца — то подумайте, что может наделать живой герой! Блудодейство, торчание в порту, повешение офицеров, которые сдались под честное слово! Хорошенький пример!

Стивен пристально вгляделся в него на предмет признаков лихорадки; они точно были, но пока неопасные. Макдональд уставился за окно; и, что бы он там ни увидел помимо глухой стены, это побудило его сказать:

— Я ненавижу женщин. Они только всё разрушают. Они иссушают мужчину, высасывают из него соки, забирают всё его добро — и самим им это не идет на пользу. — Пауза. — Грязные, грязные шлюхи.

Стивен сказал:

— Я должен попросить вас об услуге, мистер Макдональд.

— Только скажите, сэр: ничто не доставит мне большего удовольствия.

— Одолжите мне ваши пистолеты, если можно.

— Для чего угодно, кроме убийства офицера морской пехоты — прошу, они ваши. Они в моём сундуке — там, под окном — возьмите сами, будьте так добры.

— Спасибо, я их верну, или попрошу вам их передать, как только они сослужат свою службу.

Когда он возвращался, вечер был так тих и нежен, каким только может быть вечер ранней осени — спокойный, свежий; справа — море королевского синего цвета, слева — пустые дюны; от земли поднималось благодатное тепло. Конь — кроткое, добродушное создание — бежал ровным аллюром; он знал дорогу, но, похоже, не особенно торопился в родное стойло — время от времени он даже останавливался, чтобы сорвать пару листков с куста, который Стивен не мог определить; и Стивен погрузился в приятное расслабление, почти отделившись от тела: не более чем пара глаз, скользящих над белой дорогой, глядя по сторонам. «Бывают дни… Добрый вечер, сэр», — мимо проходил пастор, гуляющий с котом, и дым из его трубки, не отставая, следовал за ним. «…Бывают дни, — размышлял он, — когда вдруг чувствуешь, что был слеп всю свою жизнь. Такая ясность — совершенство во всём, не только в выдающемся. Живёшь только настоящей минутой, и живёшь напряжённо. Нет потребности что-то делать: само существование есть высшее благо.»

— Однако, — заметил он, направляя лошадь налево, в дюны, — сделать кое-что всё же придётся.

Он соскользнул с седла и сказал коню:

— Как бы нам сделать так, чтобы ты меня не покинул, милый? — Конь уставился на него блестящими разумными глазами и поставил торчком уши. — Да, да, ты честный малый, никаких сомнений. Но вдруг тебе не понравятся звуки выстрелов; и я могу задержаться дольше, чем тебе хотелось бы. Пожалуй, я тебя сейчас спутаю вот этим подходящим ремешком.

— …Как я мало знаю про дюны, — продолжал он, отмерив шагами дистанцию и положив сложенный платок на нужной высоте на склоне песчаного холма. — Было бы очень интересно их изучить — свои флора и фауна, без сомнения.

Он расстелил мундир, чтобы в пистолеты не попал песок, и тщательно их зарядил.

— Если ты вынужден что-то сделать, то делаешь это, не особо осознавая — некое безрассудство, не более того, — сказал он, становясь в позицию. Как только он сделал это, лицо его приняло холодное, опасное выражение, а движения приобрели непринуждённую точность механизма. Песок вылетел из-под края платка; дым повис в воздухе, почти не колыхаясь; на коня шум как будто не произвёл впечатления, но он лениво следил за происходящим где-то первую дюжину выстрелов.

— Никогда не встречал столь точного оружия, — сказал он вслух. — Интересно, смогу я повторить старый фокус Диллона?

Он вынул из кармана монету, высоко подбросил в воздух и точным выстрелом сбил её в тот момент, когда она достигла наивысшей точки, между подъемом и падением.

— В самом деле, восхитительные инструменты: нужно беречь их от росы.

Солнце село; смерклось настолько, что язычок пламени освещал туманную ложбину при каждом выстреле; платок давно уже превратился в клочья.

— Боже, вот я посплю сегодня. О, какая обильная роса.

В Дувре, прикрытом с запада холмами, стемнело ещё быстрее. Джек Обри, покончив со своими немногими делами и впустую заглянув в Нью-Плейс («Мистер Лаунс нездоров, миссис Вильерс нет дома»), сидел за кружкой пива в кабачке возле Замка. Это была унылая, грязная, жалкая лачужка, бордель для гарнизонных солдат — но зато в ней было два выхода, а поскольку в передней комнате сидели Бонден и Лейки, он чувствовал себя в какой-то степени защищённым от неожиданностей. Он был не в духе, как никогда в жизни — тупая, беспощадная тоска; и то оцепенение, которое навалилось на него после того, как он осушил два кувшина, не помогло её развеять. Злость и негодование были его единственным спасением — и хотя они были несвойственны его натуре, он настойчиво злился и негодовал.

Вошёл какой-то прапорщик с маленькой хрупкой шлюшкой — они поколебались, заметив Джека, и устроились в дальнем углу, шлёпая и толкая друг друга вместо разговоров. Хозяйка заведения принесла свечи и спросила, не желает ли он чего ещё; он глянул наружу, в сгущающиеся сумерки и сказал — ничего; и сколько он ей должен за себя и за своих людей?

— Шиллинг девять пенсов, — сказала женщина, и пока он шарил в карманах, она пристально смотрела ему прямо в лицо откровенным, нахальным, подозрительным и жадным взглядом, её глаза при этом сошлись близко друг к другу, а верхняя губа оттопырилась, открыв три желтых зуба. Ей не нравился ни его плащ поверх мундира, ни трезвость его людей, ни то, как они вообще держались; к тому же джентльмены, как положено джентльменам, требуют вина, а не пива; он не ответил ни на авансы Бетти, ни на собственное хозяйкино скромное предложение устроиться поудобнее; она не хотела странных типов в своём заведении и предпочла бы, чтобы он освободил комнату от своего присутствия.

Он выглянул в общий зал, велел Бондену дожидаться его в шлюпке и вышел через заднюю дверь прямо в толпу шлюх и солдат. Две шлюхи дрались на улице, вцепившись друг другу в волосы и одежду, но остальные были довольно веселы, две из них окликнули его и пристроились сбоку, нашептывая о своих талантах, ценах и чистоте медицинских свидетельств.

Он поднялся к Нью-Плейс. Сдержанный взгляд, сопровождавший ответ «нету дома», убедил его в том, что нужно посмотреть на окно Дианы. Слабый свет сквозь задёрнутые занавеси: он удостоверился в этом, дважды пройдя мимо дома вверх и вниз по дороге; затем сделал большой крюк вокруг домов, чтобы попасть в переулок, лежавший позади Нью-Плейс. Ограда запущенного сада не представляла собой серьёзного препятствия, но на стену внутреннего садика, утыканную поверху битым стеклом, пришлось сначала набросить плащ; затем он решительно разбежался и прыгнул. В саду за стеной шум моря внезапно смолк: полная, настороженная тишина и падающая роса, и он некоторое время стоял, не двигаясь, среди лилейников. Постепенно тишина перестала казаться абсолютной: из дома доносились звуки — разговоры за разными окнами, кто-то запирал двери и хлопал ставнями нижнего этажа. Затем быстрый тяжёлый топот по дорожке, низкое «гав-гав» мастифа Фреда, которого на ночь выпускали бегать по двору и саду и который спал в летнем домике. Но пёс Фред был молчаливым созданием; он знал капитана Обри — ткнул мокрым носом ему в руку и ничего больше не сказал. Однако что-то его всё же беспокоило; и когда Джек наконец двинулся по замшелой дорожке к дому, он последовал за ним, ворча и толкая его под колени. Джек снял мундир, положил его на землю, а сверху — саблю; и Фред сразу же улёгся на всё это — охранять.

На крыше Нью-Плейс уже который месяц меняли черепицу; от блока на конце импровизированного подъёмного крана, установленного мастеровым на парапете, свисала верёвка с подвешенным на конце ведром. Джек быстро закрепил концы, опробовал, ухватился за верёвку и стал подтягивать себя вверх. Вверх, перехватывая руку за рукой — мимо библиотеки, где мистер Лаунс что-то писал за столом, мимо окна, выходящего на лестницу — до парапета. Отсюда оставалось несколько шагов, чтобы оказаться напротив окна Дианы; но на полпути наверх, ещё не достигнув парапета, он узнал громкий, весёлый смех Каннинга, что-то вроде кукареканья, начинающегося с глубоких басов и потом всё выше — совершенно особенный смех, который ни с чем не спутаешь. Он всё же проделал весь путь и уселся на парапете, откуда пусть под углом, но была видна вся вожделённая комната. За три глубоких вдоха он мог бы ворваться туда: она была необычайно яркой, эта освещённая комната, и эти лица, их выражения в свете свечей, полные жизни и не ведающие о присутствии кого-то третьего. Затем стыд, огорчение, крайняя усталость вытеснили всё остальное, уничтожили его полностью. Ни ярости, ни запала: всё ушло, и ничего не явилось взамен. Он отодвинулся на несколько шагов, чтобы не слышать и не видеть ничего больше; через какое-то время нашарил верёвку на конце крана, машинально ухватил обе пряди, связал их узлом и вывалился в темноту — ниже, ниже и ниже, преследуемый развесёлым смехом.

Стивен провёл утро пятницы за писанием, шифровкой и расшифровкой; редко когда он работал так быстро и хорошо; и он даже почувствовал удовлетворение от того, как у него получилось ясно описать непростую ситуацию. Из моральных соображений он воздержался от своей обычной дозы и провёл большую часть ночи в состоянии трезвого мышления. Когда он наконец привёл всё в порядок, запечатал бумаги в двойной конверт и подписал внешний из них «Капитану Дандасу», то обратился к своему дневнику.

«Возможно, это отрешённость в ожидании конца, и, может быть, только так и следует жить — свободно, неожиданно легко и хорошо, не теряя интереса, но и не беря на себя обязательств — свобода, которой я раньше почти не знал. Жизнь в своём самом чистом виде — восхитительная во всех отношениях, только потому, что на деле это не жизнь в том смысле, в каком я раньше понимал это слово. Как это меняет саму природу времени! Минуты и часы растягиваются; появляется достаточный досуг, чтобы увидеть, как течёт настоящее. Я прогуляюсь за замком Уолмер, той дорогой, что ведёт через дюны: в этом песчаном мире времени уйма».

Джек тоже провёл некоторое время за письменным столом, но ещё до полудня его вызвали на флагман.

«Пообломал я тебя малость, волокита ты наш», — подумал адмирал Харт, глядя на него с удовлетворением.

— Капитан Обри, у меня для вас приказ. Вам надо заглянуть в Шолье. «Тетис» и «Андромеда» загнали в его гавань французский корвет. Полагают, что это «Фанчулла». Кроме того, есть сведения, что некоторое количество канонерок и прамов собираются подтянуться к побережью. Вам следует принять все возможные меры, сообразуясь с безопасностью вашего судна, чтобы вывести из строя первую и уничтожить вторых. Очень важно выйти в море немедленно, вы меня слышите?

— Да, сэр. Но проформы ради я должен вам заметить, что «Поликресту» необходим ремонт в доке, что у меня по-прежнему нехватка в двадцать три человека в команде, что судно набирает восемнадцать дюймов воды в час даже при полном штиле, и что из-за его сноса под ветер операции в прибрежных водах представляют крайний риск.

— Вздор, капитан Обри: мои плотники говорят, что вы прекрасно продержитесь ещё месяц. Что же до сноса под ветер — нас всех сносит под ветер, и французов сносит, да только их это не смущает: они прекрасно заходят в Шолье и выходят оттуда.

На случай, если намёк его был недопонят, он повторил последнее замечание, сделав особое ударение на слове «смущает».

— О, конечно, сэр, — сказал Джек с непритворным равнодушием. — Я говорил, как я уже отметил, только проформы ради.

— Должно быть, вы желаете получить приказы в письменной форме?

— Нет, благодарю вас, сэр: я их легко запомню.

Возвращаясь на корабль, Джек думал — понимает ли Харт, чего он вообще требует от «Поликреста», и насколько его приказы похожи на смертный приговор: моряк он никакой. С другой стороны, под его началом находились суда, куда более подходящие для прохода в Ра-дю-Пуан и по внутренним фарватерам: «Этна» и «Тартарус» прекрасно справились бы с такой задачей. Невежество и злой умысел поровну, решил он. Опять же Харт, быть может, рассчитывал на то, что Джек оспорит приказ, начнёт настаивать на ремонте и сам себя загубит; если так — он верно выбрал время, учитывая состояние «Поликреста».

— Да какое это имеет значение? — произнёс он, взбегая на борт с выражением радостной уверенности. Он отдал необходимые приказы, и спустя пару минут на фор-стеньге уже взвился Синий Питер, подкреплённый пушечным выстрелом. Стивен услышал выстрел, увидел сигнал и поспешил обратно в Диль.

На берегу было ещё несколько человек с «Поликреста» — мистер Гудридж, Пуллингс, навещавший свою возлюбленную, Баббингтон, возвращавшийся от нежно любящих родителей, полдюжины матросов, имевших право на увольнение. Стивен присоединился к ним на галечной косе, где они торговались с перевозчиком, и через десять минут уже был в своей каюте, пропахшей медикаментами, трюмной водой и отсыревшими книгами. Не успел он закрыть за собой дверь, как сотни ежеминутных забот незаметно опутали его, возвращая к роли ответственного флотского хирурга, вовлечённого в сложную повседневную жизнь совместно с сотней других людей.

«Поликрест» в кои веки изящно сделал левый поворот, увалившись под ветер на высшей точке прилива. Мягкий бриз в бакштаг пронёс его впритык вокруг Саут-Форлэнд, и к тому времени, как просвистали на ужин, они были уже в виду Дувра. Стивен поднялся на палубу через носовой люк из лазарета и прошёл на нос. Как только он ступил на форкастель, разговор там оборвался, и он заметил странные, угрюмые, беглые взгляды старого Плейса и Лейки. За последние несколько дней он привык к тому, что его сторонится Бонден, поскольку тот был старшиной капитанской шлюпки, и предполагал, что и Плейс поступит так же в силу семейных уз; но не ожидал такого со стороны Лейки, шумного, открытого и неунывающего человека. Стивен снова спустился вниз и, когда он был занят с мистером Томпсоном, то услышал «Все наверх к повороту» — «Поликрест» выходил в открытое море. На борту было в общих чертах известно, что им приказано пройти вниз по Ла-Маншу и заглянуть во французский порт: кто-то говорил — Вимерё, кто-то — Булонь; некоторые даже называли Дьепп; но, когда в констапельской уселись ужинать, распространилась новость, что их цель — Шолье.

Стивен никогда не слышал об этом месте. Зато Смизерс (который уже оправился от поражения) знал его прекрасно:

— Мой друг, маркиз Дорсетский, постоянно ходил туда на своей яхте в мирное время, и всякий раз умолял меня съездить с ним. «Это займет всего лишь день и ночь на моем куттере, — говорил он. — Ты должен непременно поехать, Джордж, мы не сможем обойтись без тебя и твоей флейты».

Мистер Гудридж, который выглядел задумчивым и погружённым в свои мысли, не принимал участия в беседе. После рассуждений о яхтах, их потрясающей роскоши и мореходных качествах разговор вернулся к успехам мистера Смизерса, его друзьям — владельцам яхт, и их трогательной привязанности к нему; об утомительности лондонского сезона и сложностях в удержании дебютантов на должной дистанции. Стивен не в первый раз заметил, что разговор этот был по душе Паркеру; что, хотя Паркер происходил из хорошей семьи, он поощрял Смизерса, слушал его очень внимательно и как будто извлекал из этого что-то для себя. Это удивило Стивена, но не улучшило его настроение; перегнувшись через стол, он негромко сказал штурману:

— Я был бы вам премного обязан, мистер Гудридж, если бы вы рассказали мне что-нибудь про этот порт.

— Тогда идёмте со мной, доктор, — сказал штурман. — У меня в каюте разложены карты. Так будет проще объяснить, когда все мели перед глазами.

— Это, насколько я понимаю, песчаные мели, — сказал Стивен.

— Именно. А эти маленькие цифры отмечают глубину при приливе и отливе: красным помечены места, где мели выступают из воды.

— Гибельный лабиринт. Не думал, что в одном месте может скопиться столько песка.

— Ну, это всё из-за приливов и отливов — там весьма быстрое течение вокруг Пуан Нуар и Прелли — и ещё из-за рек. В древности они наверняка были намного больше, раз смогли создать такие наносы.

— У вас есть карта побольше, чтобы мне получить общее представление?

— Прямо за вами, сэр, под епископом Ашшером.

Такая карта была для него более привычна: на ней был обозначен французский берег Ла-Манша, идущий практически с севера на юг от Этапля, а чуть дальше устья реки Риль изгибающийся на запад на три-четыре мили, образуя мелководный залив — скорее скругленный угол, который заканчивался на западе маленьким грушевидным островком Иль-Сен-Жак в пятистах ярдах от побережья; затем берег снова шёл на юг и уходил за край карты в направлении Абвиля. На внутреннем углу этого скругления, в точке, где берег начинал изгибаться к западу, находился прямоугольник, помеченный как «Квадратная башня», затем ничего, даже деревушки, на протяжении мили на запад, где в море на двести ярдов вдавался высокий мыс: на его конце стояла звездочка с подписью «Форт де ла Конвенсьон». Формой он напоминал упомянутый выше остров, но в этом случае груше не удалось оторваться от материка. Между этими двумя грушами, Сен-Жаком и Конвенсьон, было менее двух миль, и там, в устье небольшой реки под названием Дивонна, и лежал Шолье. Это был значимый порт в средневековье, но со временем он заилился, а печально известные мели в заливе ещё больше препятствовали торговому судоходству. Однако были и преимущества: остров защищал его от западных штормов, а мели прикрывали с севера; мощные приливы и отливы вычищали и внутренний и внешний рейды, и в течение последних нескольких лет французское правительство углубляло гавань, расчищало фарватеры и осуществляло довольно амбициозный проект постройки волнолома для защиты с северо-востока. Работы не прекращались на протяжении всего Амьенского мира, поскольку возрождённый Шолье мог стать весьма значимым портом для бонапартовой флотилии вторжения, которая стягивалась из всех портов или даже рыбацких деревень, способных построить хотя бы люггер, со всего побережья вплоть до Биаррица — стягивалась в точки сбора: Этапль, Булонь, Вимерё и прочие. Прамов и канонерок было уже более двух тысяч, и дюжину из них построил Шолье.

— Вот здесь у них стапеля, — сказал Гудридж, указывая на устье речки. — А вот здесь они ведут основные очистные и земляные работы, прямо между причалов в гавани. Из-за этого гаванью в настоящий момент практически нельзя пользоваться, но их это не волнует. Они могут укрыться на внутреннем рейде, под защитой Конвенсьона, да в общем-то и на внешнем, за Сен-Жаком, если только не задует с северо-востока. А вообще, если подумать — по-моему, у меня есть печатные изображения. Да, вот.

Он вытащил необычной формы том с видами на берег с моря — длинные полоски, по полудюжине на страницу. Низкий однообразный берег, пустынный, если не считать известняковых возвышенностей по обе стороны захудалой деревеньки — обе почти одинаковой высоты, а приглядевшись, Стивен понял, что к обеим приложил свою безошибочно узнаваемую руку деятельный и вездесущий Вобан[104].

— Вобан, — заметил Стивен, — как анис в пирожном: когда его немного, он восхитителен, но очень быстро надоедает. Везде эти неизбежные перечницы, от Эльзаса до Руссильона.

Он снова вернулся к карте. Теперь стало ясно, что внутренний рейд, начинающийся сразу от гавани и тянущийся на северо-восток за форт де ла Конвенсьон на мысу, прикрыт двумя длинными мелями в полумиле от берега; они были помечены как Восточная Наковальня и Западная Наковальня; а внешний рейд, параллельный первому, но со стороны моря от Наковален, прикрыт с востока островом и с севера — мелью Старого Пола Хилла. Обе эти удобные якорные стоянки пересекали страницу по диагонали, от нижнего левого угла до правого верхнего, и их разделяли Наковальни; но при этом внутренний рейд был едва ли полмили в ширину и две в длину, внешний же определённо занимал пространство вдвое больше.

— Любопытно, что эти мели носят английские имена, — сказал он. — Что, это обычное дело?

— О да: всё, что на море, мы считаем своим; так, мы называем Сетубал Сент-Юбом, а Ла-Корунью — Гройном, и так далее; вот эту мель мы зовём Скакун, в честь такой же нашей — они похожи по форме. А Наковальни — потому что при норд-весте и в прилив волны выбивают на них такие звуки, сперва на одной, потом на другой, как будто находишься в кузнице. Я там прошёл раз на куттере, через Гуле, — он указал на узкий проход между островом и материком. — В 88-м или 89-м, при крепком норд-весте, на внутренний рейд — так брызги с мели летели такие плотные, что дышать едва можно было.

— В расположении этих мелей наблюдается странная симметрия, и у мысов такая же — возможно, это взаимосвязано. Но что за лабиринт фарватеров! Как вы пройдете внутрь? Полагаю, что не через Гуле — это слишком близко к форту на острове. Я зря назвал это мысом — это всё же остров, хотя на рисунке при виде спереди они кажутся почти одинаковыми.

— Конечно, это зависит от ветра: но если он будет хоть немного с севера, я надеюсь пройти по фарватеру между Скакуном и Моргановой мелью на внешний рейд, миновать Сен-Жак, а оттуда либо пройти между Наковальнями, либо обогнуть оконечность Западной Наковальни, чтобы попасть в устье гавани. Обратно же — с отливом, с Божьей помощью, через Ра-дю-Пуан — вот, за Восточной Наковальней — чтобы выйти в открытое море до того, как Конвенсьон собьёт нам мачты. У них там сорокадвухфунтовки, весьма мощные орудия. Мы должны начать входить в первой половине прилива, понимаете? Чтобы сняться с мели, если коснёмся дна, и закончить свои дела при высокой воде. Потом назад с отливом, чтобы не верповаться против течения, в то время как нас немножечко разносят в клочья, а мы даже управляться не можем. А они нас разнесут, поупражняются на нас со своими тяжелыми пушками, если только мы не захватим их врасплох — французские артиллеристы народ тренированный, будьте уверены. Как я рад, что оставил мои «Скромные рассуждения» у миссис Г. — переписанные хорошим почерком и готовые для печати.

— Значит, всё зависит от течения, — сказал Стивен после паузы.

— Да. От ветра и течения, и внезапности, если у нас с ней получится. При течении мы можем управляться. Я рассчитываю привести корабль вот сюда — чтобы остров был у нас точно на зюйде, а квадратная башня на зюйд-осте, полрумба к осту — с ночным приливом, не завтрашним, а следующей ночью, именно в воскресенье. И мы должны молиться о слабом весте или норд-весте, чтобы войти внутрь, ну и выйти, быть может.

ГЛАВА 11

Стивен сидел возле пациента в мягко покачивающемся лазарете. Он почти определённо вытащил его из кризиса — слабый, нитевидный пульс за последний час окреп, температура упала, дыхание почти нормализовалось — но этот триумф занимал лишь дальний уголок его разума, а всё остальное заполнял страх. В качестве слушателя, почти невольного слушателя, он услышал о себе чересчур много хорошего. «Доктор правильный человек — доктор не терпит, когда над нами издеваются — доктор за свободу — он образованный, знает французский — он к тому же ирландец». Бормотание на дальнем конце внезапно оборвалось, наступила какая-то выжидательная тишина; люди нетерпеливо посматривали на него, подталкивая друг друга локтями; высокий ирландец, зашедший в лазарет навестить больного товарища, поднялся и обратил лицо к доктору. При первом же его движении Стивен выскользнул из лазарета; на квартердеке он увидел Паркера, разговаривавшего с лейтенантом морской пехоты, оба пристально разглядывали трёхпалубный линейный корабль на юго-западе, под всеми парусами и с лиселями справа и слева несущийся вниз по Ла-Маншу — белая пена от носового буруна вдоль бортов. Два мичмана, свободные от вахты, сидели на переходном мостке, занимаясь плетением из троса какого-то сложного предмета.

— Мистер Парслоу, — сказал Стивен. — Будьте любезны, спросите капитана, свободен ли он сейчас.

— Схожу, когда закончу здесь, — холодно ответил Парслоу, не двигаясь с места.

Баббингтон уронил свайку, с негодованием пнул Парслоу так, что тот скатился вниз по трапу, и сказал:

— Я схожу, сэр.

Через миг он прибежал обратно.

— У капитана сейчас плотник, сэр, но он сказал, что через пять минут будет очень рад.

«Очень рад» было сказано просто из приличия — очевидно, что у капитана Обри состоялся с плотником неприятный разговор: на столе лежал кусок гнилого дерева с вытянутым из него болтом, а выражение лица капитана было расстроенным и мрачным. При появлении Стивена он встал, пригнув голову под бимсом — неловкий, скованный, сконфуженный.

— Извините, что попросил об аудиенции, сэр, — сказал Стивен. — Но возможно, что сегодня ночью произойдёт мятеж, когда судно окажется возле французского берега. Они намерены отвести его в Сен-Валери.

Джек кивнул. Это только подтверждало его понимание ситуации — убитые, растерянные взгляды людей с «Софи», всё поведение команды, тридцатидвухфунтовое ядро, покинувшее свой лоток и катавшееся по палубе в ночную вахту. Его корабль разваливался под ногами, команда забыла, что такое долг и преданность.

— Вы можете мне сказать, кто у них вожаки?

— Не могу. Нет, сэр: вы можете назвать меня как угодно, но только не доносчиком. Я и так уже сказал более чем достаточно.

Нет так нет. Многие хирурги, имевшие касательство к обоим мирам, больше сочувствовали мятежникам: вспомнить только того человека в Норе или несчастного Дэвидсона, которого повесили в Бомбее. Даже Киллик, его собственный слуга, даже Бонден — они должны были знать, что что-то затевается, но никогда не донесли бы ему на своих товарищей, хотя были очень к нему близки.

— Благодарю вас, что зашли ко мне, — сказал он сухо.

Когда дверь закрылась за Стивеном, он сел, уронил голову на руки и предался своему несчастью, почти отчаянию — слишком много всего сразу, и теперь ещё этот холодный, враждебный взгляд: он горько укорял себя за то, что не воспользовался случаем принести извинения.

«Если бы я только смог это выговорить; но он был так краток и так холоден! Хотя, конечно, я вёл бы себя так же, если бы кто-нибудь назвал меня лжецом — такое нельзя стерпеть. И что это, Господи Боже, на меня нашло? Так вульгарно, необоснованно — так мальчишки обзываются — противно, не по-мужски. Впрочем, он меня продырявит, когда захочет. И опять же — на кого я буду похож, если внезапно начну унижаться, как только узнал, что он такой тёртый калач и так опасен?».

Однако и в эту минуту слабости часть его мозга активно работала над насущной проблемой, и он почти без всякого перехода пробормотал: «Боже, хорошо бы здесь был Макдональд». Не ради успокоения или совета: он знал, что Макдональд не одобряет его — но лишь за недостаточную эффективность управления. Макдональд был настоящим офицером; этот щенок Смизерс им не был. Но всё же на что-то и он мог сгодиться.

Он позвонил в колокольчик и сказал:

— Позовите мистера Смизерса. ...Садитесь, мистер Смизерс. Будьте любезны, перечислите мне поимённо ваших морских пехотинцев. Прекрасно, и, конечно, ваш сержант. Теперь послушайте, что я вам скажу. Задумайтесь как следует о каждом из этих людей — очень хорошо подумайте — и скажите мне, на кого можно положиться, на кого нет.

— Как же, на них на всех можно положиться, сэр, — воскликнул Смизерс.

— Нет-нет. Думайте, думайте, — сказал Джек, пытаясь пробудить в этом розовощёком, глупо ухмыляющемся человеке хоть какое-то чувство ответственности. — Думайте, и ответьте мне, действительно обдумав ваш ответ. От этого очень многое зависит.

Взгляд его был пронзительным и жёстким — это подействовало. Смизерс заволновался и взмок. Очевидно, он действительно напряг мозги; его губы шевелились, проговаривая список, и через некоторое время он ответил:

— Совершенно надёжны, сэр. За исключением человека по имени… у него то же имя, что у меня, но никакой не родственник, конечно — папист, из Ирландии.

— Вы отвечаете за свои слова? Вы ручаетесь головой за то, что говорите? Головой ручаетесь, я вас спрашиваю?

— Да, сэр, — сказал смертельно напуганный Смизерс, таращась на него.

— Спасибо, мистер Смизерс. Вам запрещается передавать наш разговор кому бы то ни было. Это прямой, не допускающий иного толкования приказ. И вы не должны демонстрировать озабоченность. Попросите мистера Гудриджа подойти ко мне немедленно.

— Мистер Гудридж, — сказал он, стоя возле стола с картами, — будьте так любезны, укажите наше местоположение.

— Точное, сэр, или в пределах одной-двух лиг? — спросил штурман, наклонив голову и прищурив левый глаз.

— Точное.

— Тогда мне нужно принести курсовую доску, сэр.

Джек кивнул. Штурман вернулся, прикинул расстояния и курсы и поставил на карте пометку.

— Здесь, сэр.

— Ясно. Мы идём под нижними парусами и марселями?

— Да, сэр. Мы договорились идти малым ходом, чтобы оказаться на месте к воскресному приливу, если помните, чтобы не болтаться там поблизости — нас слишком легко узнать.

— Полагаю… полагаю... — проговорил Джек, изучая карту и курсовую доску. — Полагаю, что мы ещё успеем захватить прилив сегодня вечером. Что скажете, штурман?

— Если удержится ветер, сэр, тогда да, но всяко если поторопимся. Но за ветер я бы не поручился. Барометр пошёл вверх.

— Мой — нет, — сказал Джек, взглянув на барометр. — Я хочу поговорить с мистером Паркером, будьте так добры; а тем временем было бы неплохо поднять на марсы лисели, брамсели и трюмсели.

— Мистер Паркер, у нас назревает мятеж. Я намерен ввести «Поликрест» в бой как можно скорее, чтобы разрешить эту ситуацию. Мы поставим все паруса, чтобы достигнуть Шолье сегодня ночью. Но до этого я должен буду поговорить с людьми. Пусть главный канонир зарядит два крайних кормовых орудия картечью. Офицерам собраться на квартердеке в шесть склянок — через десять минут — с личным оружием. Морским пехотинцам построиться на форкастеле с мушкетами. До этого времени никто не должен выказывать спешки или волнения. Когда команда соберётся, развернуть орудия вперёд и поставить у них по опытному мичману. После того как я поговорю с командой и мы поставим паруса — не бить и не трогать никого до получения дальнейших распоряжений.

— Могу я высказать одно соображение, сэр?

— Благодарю вас, мистер Паркер, нет. Это мой приказ.

— Хорошо, сэр.

Он не доверял суждению Паркера. Если бы он у кого и спросил совета на этом корабле — то у Гудриджа. Но это была его ответственность как капитана корабля и ничья больше. В любом случае, он чувствовал, что знает о мятежных матросах больше, чем кто-либо на квартердеке «Поликреста»: будучи разжалованным мичманом, он послужил матросом на недовольном корабле на Кейптаунской базе и знал вопрос с другой стороны. Он был очень расположен к простому матросу, и если не знал наверняка, что пройдёт в переговорах с нижней палубой, то по крайней мере точно знал, что не пройдёт.

Он взглянул на часы, надел парадный мундир и поднялся на квартердек. Шесть склянок утренней вахты. Офицеры собрались вокруг него, молчаливые и суровые.

— Будьте любезны, мистер Паркер — всех на корму, — сказал он.

Визг дудок, рёв команд в люки, топот ног, красные мундиры проталкиваются вперёд через толпу. Тишина, только риф-сезни хлопают над головой.

— Матросы, — сказал Джек. — Я, чёрт возьми, прекрасно знаю, что происходит. Я, чёрт возьми, прекрасно знаю, что происходит — и я этого не допущу. Ну и простачки же вы, чтобы слушать кучку салаг-законников и политиканов, речистых и складно врущих малых. Некоторые из вас уже всунули головы в петли. Я сказал — головы в петли! Вы видите там «Виль де Пари»? — все головы повернулись посмотреть на линейный корабль на горизонте. — Мне стоит лишь подать сигнал ему или полудюжине других крейсеров, и вы отправитесь на рей под «Марш негодяев». Чёртовы идиоты — слушать такие разговоры. Но я не собираюсь сигналить ни «Виль де Пари», ни какому другому королевскому кораблю. Почему нет? Потому что «Поликрест» этой самой ночью пойдёт в дело, вот почему. Я не собираюсь признаваться всему флоту, что на «Поликресте» кто-то боится драки.

— Это верно, — послышался голос — Джо Плейс с разинутым ртом, впереди строя.

— Это не из-за вас, сэр, — добавил кто-то другой, невидимый. — Это из-за старого Паркера, собака он грёбаная.

— Сегодня ночью я собираюсь повести «Поликрест» в дело, — продолжал Джек под усиливающийся осуждающий ропот. — И собираюсь вломить французам в Шолье, в их собственном порту, слышите меня? Если здесь есть хоть один человек, который боится драки, пусть лучше сразу скажет. Есть здесь кто-нибудь, кто боится драки?

Неразборчивые голоса, но не враждебные; кое-где смех, и снова выкрики «эта грёбаная собака».

— Тишина везде! Что ж, я рад, что таких нет. Среди нас всё ещё есть не очень умелые моряки — посмотреть только на этот уродский линь — и некоторые, кто слишком много болтает, но я никогда не думал, что на борту есть трусы. Пусть про «Поликрест» говорят что угодно — что он медленно поворачивает оверштаг, что на нём не сворачивают марсели как на картинке; но если скажут, что он пугливый или боится драки — да пусть у меня глаза лопнут. Когда мы схлестнулись с «Беллоной», не было ни одного простого матроса, который не исполнял бы свой долг как лев. Так что мы войдём в Шолье, слышите, и вломим Бонапарту. Вот это самый верный способ закончить войну — самый верный, а не то, что вам говорят всякие камбузные вояки и умники — и чем скорей всё это закончится и вы сможете отправиться по домам, тем больше я буду доволен. Я знаю, что это нелегко — защищать нашу страну так, как приходится нам. Теперь я скажу вам вот что, и запомните это как следует. Наказания за это дело не будет: оно даже не попадёт в судовой журнал, я даю вам своё слово. Наказания не будет. Но все до последнего мальчишки на этом судне должны старательно выполнять свои обязанности сегодня ночью и хорошо их помнить, потому что Шолье это крепкий орешек — сложные мели, сложные течения — и каждый должен быть при своей снасти и тянуть как следует, слышите? Быстрая команда — чёткое исполнение. Теперь я отберу несколько человек в баркас, а затем мы поставим все паруса, какие только сможем нести.

Он вошёл в плотную толпу, в негромкий гул разговоров и шёпота — и перед ним всё затихало. Улыбающиеся, уверенные лица, озабоченные лица и пустые; некоторые встревоженные, некоторые испуганные или свирепые.

— Дэвис, — сказал он, — отправляйся в баркас.

Глаза матроса наполнились страхом, словно у дикого животного, он бросил взгляд вправо-влево.

— Ну давай, ты слышал, что я сказал, — спокойно произнёс Джек, и Дэвис, согнувшись, механическими шагами побрёл на корму. Тишина теперь стала всеобщей, настроение изменилось. Но он не собирался позволять этим людям пообедать со своими товарищами и совершить какую-нибудь безнадёжную глупость. Он был в состоянии какой-то невероятно острой проницательности; он не испытывал ни малейших сомнений, выбирая людей.

— Уилкокс — в баркас. Андерсон. — Он далеко углубился в толпу. Оружия у него не было. — Джонсон. Шевелись. — Напряжение очень быстро нарастало; нельзя, чтобы оно росло дальше. — Бонден — в баркас, — сказал он, глядя поверх головы своего рулевого.

— Я, сэр? — жалобно воскликнул Бонден.

— Живо, — сказал Джек, — Бэнток, Лейки, Скрич.

Негромкий быстрый говор опять возник где-то по краям. В баркас отправлялись люди, которых нельзя было заподозрить; они прошли на корму и спустились по кормовому трапу в буксируемую за судном шлюпку: это не было ни наказанием, ни даже угрозой наказания. Джек аккуратно, по-моряцки уложил оскорбляющий своим видом линь и прошёл обратно на квартердек.

— Теперь, поликрестовцы, — сказал он, — нам надо ставить все паруса, пока рангоут не затрещит. Верхние и нижние лисели, брамсели и, чтоб меня, брам-лисели и трюмсели, если корабль сможет их нести. Чем скорее мы дойдём туда, тем скорее вернёмся домой. Марсовые, матросы верхних реев — готовы?

— Готовы, сэр, так точно, сэр. — Спокойные, доброжелательные голоса — облегчение, признательность?

— Тогда по команде наверх. Все по реям!

«Поликрест» расцвёл, словно белая роза. Его редко используемые, сверкающие белизной лисели растягивались один за другим, наверху засияли новенькие брамсели, а надо всеми ими блеснули на солнце невиданные доселе трюмсели. Судно застонало, потом застонало опять по мере того как выбрали шкоты; форштевень глубже вдавило в воду, а позади судна баркас понёсся в кильватерной струе — вода доходила ему почти до планширя.

Если о «Поликресте» вообще можно было сказать, что существует какой-то особо благоприятный для него ветер, то это был ветер в трёх румбах позади траверза; и именно такой ветер держался весь день, незначительно отклоняясь от норд-вест-тень-норда, и дул с умеренной силой, заставляя во все глаза следить за целостью брамселей и трюмселей. Корабль действительно спешил, они неслись по Ла-Маншу так, словно от этого зависели их жизни, и набирали столько воды, что мистер Грей, плотник, вернувшись из помпового колодца, заявил официальный протест. Один трюмсель сорвало, и в какой-то момент некий неустановленный крупный предмет оторвался от днища, но в кильватерной струе оставались лига за лигой, и Джек, ни на миг не покидавший квартердек, был почти готов полюбить этот корабль. На форкастеле свободные от вахты люди занимались починкой одежды; стоявшие на вахте были постоянно заняты, вынужденно заняты работой с парусами; и все, казалось, наслаждались скоростью, азартно желая выжать из судна всё, на что оно было способно. Приказ Джека по поводу битья неукоснительно соблюдался, но до сих пор не было заметно, чтобы кто-то стал медленнее двигаться из-за этого. Людей из баркаса подняли на борт из опасений, что баркас может затащить под воду, и они пообедали на камбузе — он теперь не опасался их, они утратили своё влияние, товарищи их избегали. Дэвис — действительно опасный грубиян, склонный к внезапным безрассудным взрывам, казался совершенно выбитым из колеи, а Уилкокса, красноречивого адвокатского писаря, ставшего карманником, никто больше не хотел слушать. Матросы в большинстве своём вернулись в своё обычное состояние неустойчивого равновесия — одно несчастье прошло, а другое ещё не наступило. На настоящий момент Обри держал ситуацию в руках.

Единственной его заботой теперь был ветер. После полудня он ослабел и стал неустойчивым, и по всем признакам мог вовсе улечься на закате; но, когда на море с неба спустился сырой вечер и такелаж потяжелел от росы, ветер немного оживился, дуя по-прежнему с заветного северо-запада; однако полагаться на него было нельзя.

К шести часам они прошли свой путь и приближались к побережью, пока не появились безошибочно узнаваемая башня и высокий мыс Пуан Нуар, с крюйс-пеленгом на Камарэ; однако, пока они двигались курсом ост-зюйд-ост, чтобы подойти к берегу чуть севернее Шолье, дымка всё сгущалась и сгущалась, покуда на входе в залив они не оказались в тумане — брамсели проступали наверху неясными пятнами; туман лежал чуть выше мягко колышащейся поверхности моря, разрываясь на длинные плотные лоскуты, призрачно-серебристые в свете восходящей луны.

Они совсем немного опоздали к приливу и неуклонно приближались к берегу — штурман за штурвалом, двое с лотами, со своим безостановочным «…Глубина восемь, глубина восемь, отметка десять, десять без четверти, глубина девять, шесть с половиной, отметка пять, пять без четверти, четыре с половиной». Дно быстро поднималось.

— Мы на краю внешней мели, сэр, — сказал штурман, глядя на ил и ракушки, прилипшие к лоту. — Всё в порядке. Оставим одни марсели, полагаю.

— Командуйте, мистер Гудридж, — сказал Джек и отступил на шаг, пока судно тихо скользило по воде, убавляя ход. Оно уже давно было подготовлено к бою, матросы — молчаливы и сосредоточенны; корабль неплохо слушался руля, лавируя по фарватеру; шкоты и брасы выбирались тут же по команде.

— Это, стало быть, Скакун, — сказал штурман, кивая на светлую полосу на воде справа по носу. — На румб право на борт. Два румба. Так — а теперь отводи. Так держать. Руль на левый борт. Круто на борт.

Тишина. Мёртвая тишина и туман.

— Морганова мель по левому борту, сэр, — сказал Гудридж, подходя. Джек был рад это слышать. Последний надёжный крюйс-пеленг был взят давным-давно; и это была игра в жмурки: он не знал этих вод. Когда Морганова мель останется за кормой, им нужно будет пройти на запад вокруг оконечности мели Старого Пола Хилла, а затем повернуть почти на восток — чуть южнее — и войти на внешний рейд мимо Иль-Сен-Жака.

— Три румба вправо, — сказал штурман, и корабль повернул на запад. Изумительно, как эти старые ла-маншские лоцманы знают море: чуют и чувствуют его, несомненно.

— Следите за булинями, там на носу, — сказал штурман негромко. Долгая, долгая пауза, пока «Поликрест» шёл круто к свежеющему ветру.

— Теперь руль под ветер. Одерживай, одерживай. Так держать. Взгляните, сэр, слева по носу — это Сен-Жак.

Разрыв в тумане, и в нём, на расстоянии с милю — высокая белая громада с укреплениями на вершине и на середине склона.

— Отлично, мистер Гудридж, просто отлично.

— Эй, на палубе, — окликнул дозорный. — Парус по левому траверзу. О, охренеть сколько их, — добавил он не по форме. — Восемь, девять — куча целая.

— Они, должно быть, на дальнем конце внешнего рейда, сэр, — сказал штурман. — Мы сейчас на нём.

Ветер пробивал в тумане большие бреши, и, вглядевшись поверх левого борта, Джек внезапно увидел группу крупных судов, оснащённых как корабли и бриги, озарённую лунным светом. Это были те, на кого он охотился — транспорты и канонерки для вторжения.

— Вы рады, что они на внешнем рейде, мистер Гудридж? — спросил он.

— О да, сэр. Сен-Жак только что был от нас на зюйд-зюйд-осте. Теперь между ними и нами открытая вода.

— Руль под ветер, — скомандовал Джек. С ветром в левую раковину «Поликрест» быстро пошёл вперёд, подгоняемый приливом, прямо на канонерки.

— Дульные пробки долой, — сказал он. — Все к орудиям.

Он собирался ввести «Поликрест» прямо в центр группы кораблей и стрелять с обоих бортов, чтобы в полной мере использовать преимущество внезапности и первого выстрела, потому что мгновением позже на них с батарей обрушится ад, и люди уже не будут такими уравновешенными. Клочья тумана снова несло поперёк их курса, но туман рассеивался, и стоявшие на якоре суда было смутно, но видно — всё ближе и ближе.

— Не стрелять, пока… — начал он, но от внезапного толчка его швырнуло на палубу. «Поликрест» резко остановился: он на всём ходу налетел на Западную Наковальню.

Это стало ясно, когда Джек поднялся на ноги, и рассеявшийся туман позволил увидеть один форт прямо за кормой и другой точно такой же — справа по носу; форты почти немедленно пробудились к жизни с рёвом и грохотом, небо озарила вспышка. Они приняли Конвенсьон за Сен-Жак, внутренний рейд за внешний: прошли по другому фарватеру, и от судов их отделяла непреодолимая песчаная банка. Эти суда стояли на внутреннем рейде, не на внешнем. Каким-то чудом на «Поликресте» устояли все мачты, но судно приподняло волной и продвинуло чуть дальше вглубь мели.

— Отдать шкоты, — заорал он во весь голос — соблюдать тишину больше не было смысла. — Отдать шкоты. — Давление на мачты ослабло. — Паркер, Пуллингс, Баббингтон, Россалл — все орудия на корму.

Если корабль засел только грепом[105] — это может освободить его. По ту сторону мели вихрь из парусов: корабли расходились во все стороны, и посреди этой неразберихи два отчётливых силуэта уверенно двигались перпендикулярно «Поликресту». Бриги-канонерки, которые отметили своё присутствие двойными вспышками огня, намереваясь прострелить его от носа до кормы продольным огнём.

— Оставьте орудия на баке, — крикнул он. — Мистер Россалл, Адамс — вести постоянный огонь по бригам.

Теперь луна сияла неожиданно ярко, и когда ветром относило в сторону дым, батареи становились видны как днём. В лунном свете открылся весь внутренний рейд, забитый судами; прямо напротив Конвенсьона, под его батареей, стоял на якоре корвет — наверняка тот самый корабль, за которым гонялись «Фетида» и «Андромеда» — его дичь.

«Нашли где поставить, идиоты», — мелькнула мысль, одна из бессчётных мыслей, что проносились в его голове. Луна освещала палубу «Поликреста» — большинство людей сохраняют дисциплину, несмотря на изумление, быстро управляются с орудиями, перекатывая их на корму, и не слишком обращают внимание на гром фортов. Сен-Жак стрелял неточно, опасаясь задеть своих перед носом «Поликреста». Конвенсьон ещё не пристрелялся — град его ядер пролетал высоко над головами. Куда опаснее были бриги.

Джек ухватился за трос, помогая оттащить орудие на корму, и приказал подклинить колёса, пока орудия не закрепят.

— Все на корму. Всем перейти на корму. Мы попробуем сдёрнуть его. Все подпрыгивают вместе, по моей команде. Раз, два. Раз, два.

Они подпрыгивали, сотня людей одновременно: сможет ли их вес вместе с весом пушек сдвинуть судно на глубокую воду?

— Раз, два. Раз, два.

Нет, не смог.

— Отставить прыгать. — Он пробежал на нос, обведя быстрым взглядом порт, и затем мельком посмотрел на часы. Четверть десятого — приливу осталось недолго.

— Все шлюпки за борт. Мистер Паркер, — добавил он, — карронаду в баркас.

Судно нужно было снять с мели. Становой якорь, завезённый на глубокую воду и сброшенный там, помог бы стянуть судно с помощью шпиля: но его вес не потянул бы даже баркас. Срочно нужно судно побольше. В паре футов от Джека пролетело ядро — он покачнулся от поднятого им ветра. Радостные крики с носа: карронада правого борта попала одному из бригов прямо в носовую фигуру. Что-то следовало предпринять немедленно. Транспорты, подняв паруса, шли скопом к Ра-дю-Пуан; за ними уже не успеть. В устье гавани несколько маленьких люггеров и одинокий корвет под батареей Конвенсьона. Бессмысленно близко к батарее Конвенсьона, якоря с носа и кормы, пятьдесят ярдов от берега бортом к нему, нос смотрит в сторону Сен-Жака. А почему бы и не сам корвет? Он отбросил вопрос как нелепый. Но почему нет? Риск огромен, но не больше, чем торчание здесь под перекрёстным огнём, особенно когда батареи пристреляются. Это очень смахивало на полное безрассудство, но всё же не совсем. Если у него будет корвет — не придётся завозить якорь, это дело долгое.

— Мистер Россалл, — сказал он. — Возьмите баркас. Отвлеките огонь с бригов. Побольше зарядов, дюжину мушкетов. Шумите как можно громче — кричите, вопите во весь голос.

Команда баркаса прыгала через борт. Набрав побольше воздуху, Джек заорал, перекрикивая пушки:

— Добровольцы! Добровольцы, кто хочет отправиться со мной на захват корвета. Ричардс — раздать абордажные сабли, пистолеты, топоры. Мистер Паркер, вы остаётесь на корабле. — За Паркером никто не пойдёт — сколько пойдут за ним? — Мистер Смизерс — в красный катер: вы и ваши пехотинцы высаживаетесь у него на носу с правого борта. Мистер Пуллингс — синий катер, к левой раковине; как только окажетесь на борту — рубите канаты. Возьмите топоры. Затем на мачты и ставьте марсели. Больше ни на что не отвлекайтесь. Отберите себе людей, быстро. Остальные отправляются со мной, да поживее. Нельзя терять ни минуты.

Киллик сунул ему пистолеты, и Джек, не оборачиваясь, прыгнул в свою гичку. Команда посыпалась через борт, с глухим стуком спрыгивая в шлюпки. Бряцанье оружия, чей-то голос рявкнул ему прямо в ухо: «Потеснись, Джордж. Места дай, а?» Сколько людей в шлюпках? Семьдесят? Восемьдесят? Даже больше. Сердце его возликовало, и уныние сняло как рукой.

— Навались, — велел он. — Тихо на всех шлюпках. Бонден — прямо через мель. Прямо на корвет.

Треск позади: залп с Конвенсьона сбил фор-стеньгу «Поликреста».

— Невелика потеря, — сказал Джек, устраиваясь на корме с саблей между коленями. Разок они задели дно на вершине мели — проскребло по днищу; и вот они уже за ней, на внутреннем рейде, идут прямо на корвет, стоящий в полумиле. Риск был огромен — на борту могло быть человек двести — но, опять же, был шанс застать их врасплох. Вряд ли они могли ожидать, что с севшего на мель судна пойдут на абордаж, да ещё под пушками батарей. Слишком близко к пушкам — непродуманный выбор места стоянки: батарея Конвенсьона стояла высоко на мысу, её пушки нельзя было опустить настолько, чтобы обстрелять море ближе двухсот-трёхсот ярдов от форта. Оставалось лишь пятьсот ярдов. Люди, рыча, гребли как проклятые, но переполненная шлюпка была тяжела и неповоротлива, и недоставало места для работы веслами. Рядом с Джеком жался Бонден, маленький Парслоу — вот уж кого здесь не хватало; казначей, мертвенно-бледный в лунном свете, зверское лицо Дэвиса; Лейки, Плейс, все матросы с «Софи».

Четыре сотни ярдов, и корвет наконец заметил опасность. Крики. Нестройный бортовой залп, мушкетная пальба. Затем мушкетная пальба по всей береговой линии. Их окатило водой: пушки Конвенсьона перенесли огонь с «Поликреста» на его шлюпки и лишь чуть-чуть промахнулись. Всё это время позади них баркас настойчиво шумел перед бригами — пальба из маленькой шестифунтовой карронады, крики, мушкетные выстрелы — отлично отвлекая внимание от их молчаливой гонки через внутренний рейд. Снова Конвенсьон — пушки максимально опущены, но перелёт.

Двести ярдов, сто. Другие шлюпки шли впереди, справа — Смизерс, Пуллингс повернул налево, чтобы обойти корму.

— К бизань-русленю, Бонден, — сказал Джек, чуть вытащив саблю из ножен.

Внезапная стрельба на палубе, дикие крики — морские пехотинцы полезли на борт с носа.

— Есть к бизань-русленю, сэр, — откликнулся Бонден, поворачивая румпель. Последний залп над самой головой, и шлюпка ткнулась в борт.

Наверх. Он подпрыгнул, когда шлюпку приподняло на волне, ухватился руками за юферсы. Вверх. Боже, нет абордажных сетей! Вокруг него лезли люди, цепляясь за что попало, кто-то ухватился за его волосы. Вверх и через планширь, сквозь жидкую шеренгу защитников — несколько пик, банники, мушкетный выстрел прямо над ухом — вверх на квартердек, острая сабля наголо, в левой руке пистолет. Прямо на группу офицеров, с криком «Поликрест! Поликрест!», толпа матросов за ним, вокруг бизань-мачты — водоворот потасовки; всеобщая схватка, молчаливая борьба, всеобщая неистовая и дикая ярость. Выстрелив из пистолета, он швырнул его в лицо следующему противнику. Баббингтон слева от него бросился вперёд прямо на вспышку и дым мушкетного выстрела и упал. Джек прекратил свой натиск и встал над ним; мощным ударом от плеча он отбил в сторону от упавшего едва не вонзившийся в него штык — тот воткнулся в палубу. Тяжёлая сабля по инерции крутанулась дальше; приложив весь свой вес и силу, он взмахнул ею снизу вверх и яростным ударом слева почти отсёк солдату голову.

На свободном месте перед ним оказался маленький офицер, острие шпаги метнулось к груди Джека. Он увернулся, отбил удар, и они затанцевали в сторону гакаборта — клинки сверкали в лунном свете. Плечо обожгло внезапной болью, и прежде, чем офицер успел отдёрнуть руку, Джек подскочил, впечатал ему в грудь рукоятку сабли и дал подножку.

— Rendez-vous[106], — сказал он.

— Je me rendre[107], — ответил лежащий на палубе офицер, бросая шпагу. — Parola[108].

Стрельба, треск, крики на носу, на шкафуте. Пуллингс за бортом рубил канаты. Красные мундиры, тёмные в лунном свете, зачищают переходный мостик правого борта — и отовсюду, отовсюду крик «Поликрест!» Джек поспешил к плотной группе людей подле грот-мачты, большей частью офицеров — они отступали, стреляя из пистолетов и выставив перед собой шпаги и пики, а за ними с борта, обращённого к берегу, десятки людей прыгали в спущенные шлюпки или в воду. Мимо него пробежал Хейнс, он уклонился от схватки, запрыгнул на ванты и полез наверх; за ним последовало ещё несколько человек.

Появился взмокший кричащий Смизерс с дюжиной других морских пехотинцев — они прорвались к квартердеку с носа. Вот Пуллингс, с окровавленным абордажным топором в руках; марсели разворачиваются на бизани, гроте и фоке — люди уже на шкотах.

— Capitaine, — крикнул Джек. — Capitaine, cessez effusion sang. Rendez-vous. Hommes desertés. Rendez-vous[109].

— Jamais, monsieur[110], — ответил француз и сделал в его сторону яростный выпад.

— Бонден, подножку ему, — сказал Джек, отражая удар и нанося свой сверху. Шпага французского капитана взлетела вверх, Бонден проскочил под ней, схватил его за шею, и всё было кончено.

Гудридж стоял за штурвалом — откуда он взялся? — и громогласно орал, чтобы выбрали фор-марса-шкоты; земля уже тихонько отдалялась, скользила назад, прочь.

— Capitaine, en bas, dessous, s'il vous plait. Toutes officiers dessous[111].

Офицеры сдавали свои шпаги, Джек собирал их, передавая Бондену. Непонятные слова — итальянские?

— Мистер Смизерс, поместите их в канатный ящик.

Ещё один всплеск, одинокий выстрел на форкастеле впридачу к стрельбе с берега. Тела на палубе; ползущие раненые.

Судно направлялось на запад, и благословенный ветер дул чуть впереди траверза. Им нужно было обогнуть оконечность Западной Наковальни, а затем сменить галс, чтобы подойти к «Поликресту», и всю дорогу — полмили — они будут ползти прямо навстречу пушкам Сен-Жака, всё ближе к батарее, способной накрыть их смертоносным продольным огнём.

— Фок и бизань, — крикнул Джек. Чем быстрей — тем лучше, а помимо того она должна будет легче повернуть оверштаг. Похоже, управляется она прекрасно, но если она не сможет повернуть оверштаг — её разнесут в щепки. Позади них стрелял Конвенсьон; пока мимо, хотя одно крупное ядро прошло через все три марселя. Он бросился вперёд, чтобы помочь найти фока-галс. Палуба была заполнена матросами с «Поликреста»: они окликали его, все радостно-возбуждённые, некоторые просто вне себя.

— Уилкинс, — сказал он, положив руку на плечо матроса, — ты и Шеддок начинаете выбрасывать трупы за борт.

Элегантное маленькое судно. Восемнадцать — нет, двадцать пушек. Пошире, чем «Поликрест». Называлось оно «Фанчулла» — действительно, та самая «Фанчулла». Почему не стреляет Сен-Жак?

— Мистер Мэллок, отвяжите малый якорь и пропустите канат в кормовой порт.

Почему они не стреляют? Тройной треск за грот-мачтой: Конвенсьон попал в корпус корвета — но ничего с Сен-Жака. Сен-Жак ещё не понял, что «Фанчуллу» уводят — они думают, что она подходит, чтобы атаковать засевший «Поликрест».

— Подольше бы так, — сказал Джек. Галс был выбран натуго, корвет всё быстрее рассекал воду — теперь затихшую воду. Он взглянул на часы, повернув их к лунному свету, и вспышка с Сен-Жака показала ему, что уже одиннадцать. Они наконец раскусили его. Но оконечность мели была уже недалеко.

— Я убил одного, сэр, — закричал Парслоу, бросаясь к нему через всю палубу. — Я выстрелил ему в грудь, когда он лез на Баркера с пикой.

— Прекрасно, мистер Парслоу. Теперь бегом в канатный ящик и помогите мистеру Мэллоку, ладно? Мистер Гудридж, думаю, нам скоро надо будет поворачивать оверштаг.

— Ещё сотня ярдов, сэр, — сказал штурман, не отводя глаз от Сен-Жака. — Надо, чтоб эти две башни оказались на одной линии.

Ближе, ближе. Башни сходились.

— Все к повороту! — крикнул Джек. — Мистер Пуллингс, вы там готовы?

Башни полыхнули, окутались дымом, крюйс-стеньга корвета свалилась за борт, квартердек накрыло пеленой из брызг.

— Готовсь! Руль под ветром. Отдать галсы и шкоты. Пошёл грота-брасы, пошёл.

«Фанчулла» поворачивала, увалившись быстрее из-за нехватки парусов на корме.

— Пошёл фока-брасы, поживее.

Она повернула, крутанулась как какой-нибудь куттер, и теперь с ветром в три румба от крутого бейдевинда шла к «Поликресту» — «Поликресту» без фок-мачты, без грот-брамселя и с обломком бушприта, но по-прежнему ведущему огонь из носовых карронад, встречающему слабыми радостными криками «Фанчуллу», которая прошла мимо, привелась к ветру на дальнем конце рейда и бросила якорь.

— Всё в порядке, мистер Паркер? — окликнул их Джек.

— Да, сэр. Нас немного потрепали, и баркас затонул у борта: но всё хорошо.

— Вооружите шпиль, мистер Паркер, и приготовьте линь для буксирного каната.

Рёв пушек, грохот ядер, ударивших в оба корабля, взметнувших воду и пролетевших над головой, заглушили его голос. Он повторил приказ и продолжал:

— Мистер Пуллингс, подведите катер им под корму, чтобы принять линь.

— Красный катер разбило упавшей стеньгой, сэр, и я боюсь, что у шлюпки морских пехотинцев оборвался фалинь. Осталась только ваша гичка, сэр. Французы забрали все свои шлюпки, когда бежали на берег.

— Значит, гичку. Мистер Гудридж, как только заведём канат — начинайте выбирать. Пуллингс, пойдёмте со мной.

Он спрыгнул в гичку, взял в руки линь — спасительный линь — и сказал:

— Нам нужно ещё по меньшей мере человек двадцать на шпиль. Пуллингс, туда и обратно как можно быстрее.

Снова «Поликрест», из кормового порта за линем нетерпеливо тянутся руки. Разрыв мортирной бомбы — ослепительная оранжевая вспышка — ближе к бригам, чем к их цели.

— Горячее дельце, сэр, — сказал Паркер. — Поздравляю с призом.

Он говорил, как-то странно запинаясь, с трудом выговаривая слова: при свете вспышек он казался старым-старым, согбенным и старым.

— Спасибочки, Паркер. Да, жарковато. Хватайте линь, живее. Вытягивайте.

Линь быстро пошёл из рук в руки, за ним потянулся перлинь, а за ним, куда медленнее — тяжёлая змея каната. Люди Пуллингса ещё поднимались на борт, и наконец канат оказался на шпиле. Покуда вокруг вымбовок обносили свистов, Джек снова взглянул на часы: чуть за полночь, полчаса как начался отлив.

— Пошёл шпиль! — крикнул он «Фанчулле». — «Поликрест», навались! Вертите от души. Вертите живо.

Шпиль начал вращаться, защёлкали палы, канат начал подниматься из воды и натягиваться, разбрызгивая воду.

Теперь, когда бриги отошли, напуганные бомбой, Сен-Жак разошёлся вовсю — тяжёлые мортиры, все орудия, какие только были на форте. Одним ядром убило четырех людей на шпиле, грот-стеньга завалилась на форкастель, гичка у борта разлетелась на части в тот самый момент, когда её покинул последний из матросов.

— Налегай, живей, — снова крикнул Джек и, поскользнувшись в крови и оттолкнув ногой попавшееся на пути тело, навалился на вымбовку. — Давай. Давай.

Канат поднялся из воды и вытянулся в почти прямую линию. Люди, что спаслись из гички, бросились к вымбовкам.

— Давай. Ещё. Идёт! — сквозь рев канонады они услышали, или скорее почувствовали, как под днищем заскрипел песок: судно сдвинулось. Задыхающиеся радостные крики; палы щёлкнули раз, другой, и вдруг все повалились ничком на палубу — на вымбовках никакой нагрузки, шпиль свободно крутится. Ядро перебило канат.

Джек упал вместе с остальными. Кто-то наступил на него сверху. Выбравшись из-под кучи конечностей и тел, он рванулся к борту.

— Гудридж! Эй, Гудридж! Вы можете подвести её к борту?

— Боюсь, нет, сэр. Не в отлив, у меня здесь всего пара фатомов. Шлюпок нет?..

— Шлюпок нет. Быстро выберите канат и привяжите другой линь. Эй, слышите меня? — сам он едва мог слышать свой голос. Бриги обошли их полукругом и теперь стреляли через мель со стороны гавани. Он сорвал с себя мундир, положил на палубу саблю и нырнул; когда он ушёл под воду, зазубренный железный осколок ударил его в голову, заставив погрузиться ещё глубже. Хотя и оглушённое, его тело всплыло на поверхность, и он обнаружил, что скребёт руками по обшивке «Фанчуллы».

— Поднимите меня на борт, — крикнул он.

Он сидел на палубе, тяжело дыша, с него лились вода и кровь.

— Кто-нибудь здесь умеет плавать?

Молчание, ни слова.

— Я попробую на решётке, — сказал взволнованный голос.

— Дайте мне линь, — велел Джек, направляясь к кормовому трапу.

— Вам бы присесть да глотнуть чего покрепче. Вы весь в крови, сэр, — сказал Гудридж, встревоженно заглядывая ему в лицо. Джек нетерпеливо замотал головой, разбрызгивая кровь по палубе. Сейчас, в отлив, нельзя было терять ни секунды. Вода возле «Поликреста» уже опустилась на шесть дюймов. Он спустился по трапу, лёг на воду и, оттолкнувшись от борта, поплыл на спине. Небо почти беспрерывно вспыхивало; в промежутках между вспышками проявлялась луна, похожая на покорёженный щит. Внезапно он осознал, что луны — две, они плывут отдельно и вращаются, а Кассиопея не в той стороне, где ей положено быть.

Его рот залило водой.

— Боже, кажется, я устаю. Сознание уходит, — сказал он, перевернулся в воде, выставив голову, и постарался сориентироваться. «Поликрест» оказался далеко слева, не впереди. И крики — да, это оттуда кричат. Он повернул — линь был обёрнут вокруг его плеча — и изо всех сил сосредоточился на том, чтобы плыть, не сводя глаз с корабля, погружаясь с каждым гребком и выныривая обратно — но какие это слабые гребки. Конечно, он плывёт против отлива, и как же линь тянет назад.

— Вот так, вот так отлично, — сказал он, немного отклонившись, чтобы не плыть в лоб против течения. На последние ярдов двадцать сила, казалось, вернулась к нему, но доплыв, он смог лишь уцепиться под свесом кормы — взобраться на борт не было сил. Наверху суетились, пытаясь поднять его.

— Линь возьмите, чёрт бы вас всех побрал, — закричал Джек; собственный голос доносился до него как будто издалека. — Вытаскивайте канат и на шпиль, на шпиль…

Бонден, спустившись по кормовому трапу, вытащил его из воды и помог подняться наверх; там он сел на фитильный бочонок, а шпиль тем временем крутился — быстро, потом всё медленнее и медленнее. Всё это время нос «Поликреста» приподнимался на ровных медленных волнах и глухо ударялся о плотный песок, а вся французская артиллерия вела по судну непрерывный огонь. Мимо пробежал плотник — затыкать очередную пробоину от ядра; в корпус «Поликреста» попали не менее дюжины раз с тех пор, как Джек вернулся на борт, но теперь он был совершенно равнодушен к этой пальбе — это просто фон, досадная помеха тому, что действительно было важно.

— Навались давай, навались давай, — кричал он. Канат натянулся до предела: палы больше не щёлкали. Покачнувшись, он шагнул на свободное место у вымбовки и бросил вес своего тела вперёд, поскользнулся в крови, снова нашёл опору. Щёлк: весь шпиль застонал. Щёлк.

— Идёт, — прошептал кто-то рядом. Медленный, неохотный скрип, и с очередной волной, прошедшей от кормы к носу, судно освободилось.

— Плывёт! Плывёт! — неистовые крики, и ответный крик с «Фанчуллы».

— Крутить, крутить, — командовал Джек.

Судно нужно было стащить на глубокую воду. Шпиль вращался, накручивая канат быстрее, чем тот подавался вперёд, и «Поликрест» тяжело сдвинулся прямо на фарватер.

— Отставить шпиль. Всем паруса ставить. Мистер Паркер — все возможные.

— Что? Прошу прощения, сэр? Я не…

Это не имело значения. Те матросы, кто услышал, уже были наверху: отдали рваный грот, грота-стаксель оказался почти цел, и «Поликрест» стал набирать ход. Корабль ожил под ногами Джека — и его сердце вместе с ним, заполняя почти всё тело.

— Мистер Гудридж, — крикнул он с новыми силами. — Рубите канаты и выводите меня через Ра-дю-Пуан. Вытравите буксирный конец, когда сниметесь.

— Слушаюсь, сэр.

Он встал за штурвал, направляя корабль к наветренной стороне фарватера, чтобы из-за обычного для «Поликреста» сноса под ветер он не сел опять на мель. Боже, какой он тяжёлый, как неуклюже расталкивает волны! И как низко сидит в воде. Появились ещё несколько парусов: крюйс-стень-стаксель, кусок бизани, какие-то странные лохмотья — но и они придали судну скорость в два узла; вместе с отливным течением, правя точно по фарватеру, они должны выйти из-под обстрела через десять минут.

— Мистер Рольф.

— Мистер Рольф погиб, сэр.

— Тогда его помощник: орудия вернуть на места. — К Паркеру обращаться было бесполезно: тот едва держался на ногах. — Мистер Пуллингс, возьмите кого половчее на нос и попробуйте подобрать буксир. В чём дело, мистер Грей?

— Шесть футов воды внизу, сэр, с вашего позволения. И доктор спрашивает, может ли он переместить раненых в вашу каюту? Он уже перенёс их из кубрика в констапельскую, но там теперь тоже вода.

— Да. Конечно. Можете заняться пробоинами? Мы сейчас же начнём откачивать.

— Сделаю всё, что смогу, сэр, но боюсь, дело не только в пробоинах. Он раскрывается словно цветок.

Ураган из ядер заглушил его слова; некоторые из них светились красным — печи для каления ядер теперь работали вовсю. Они упали в основном в стороне и за кормой, но три попали в цель — низко сидящее в воде судно содрогнулось от носа до кормы, и лопнули последние бизань-ванты по правому борту. Подбежал, шатаясь, Баббингтон с болтающимся пустым рукавом — доложить, что буксир поднят и закреплён на недгедсах.

— Отлично, мистер Баббингтон. Аллен, возьмите нескольких людей вниз и помогите доктору Мэтьюрину перенести раненых в каюту.

Он вдруг осознал, что кричит что есть сил, в то время как кричать больше нет нужды. Везде была тишина, нарушаемая только одной особо упорной пушкой с Конвенсьона; тишина и сумрак — луна заходила. Он почувствовал, как натянулся буксир — «Поликрест» дёрнуло, и он чуть ускорился. На корвете впереди уже поставили нижние паруса, грот— и фор-марсели и теперь убирали с палубы обломки крюйс-стеньги. Что за славная штучка этот корвет: ходкий, аккуратный; тянет сильно — быстрое судно, должно быть.

Они шли вдоль обращённой к материку стороны Восточной Наковальни — мель теперь выступила из воды, об неё плескалась мелкая волна — а прямо перед ними был вход в Ра-дю-Пуан, забитый транспортными судами. Они, похоже, тоже не подозревали о смене хозяев «Фанчуллы» — лёгкая добыча, шанс всей жизни.

— Мистер Гудридж, как у вас с пушками?

— Просто прекрасно, сэр. Бронзовые двенадцатифунтовки, и четыре по восемь фунтов. Полно заряженных картузов.

— Тогда идём прямо на транспорты, слышите?

— Слушаюсь, сэр.

— Дженкинс, что у нас с порохом?

— Затоплен, сэр. Крюйт-камера затоплена. Но есть по три заряда на орудие, и ядер вдоволь.

— Заряжайте по два ядра, Дженкинс, и когда будем проходить мимо них — дадим салют.

Это будет нескладный залп: людей едва хватало, чтобы стрелять с обоих бортов, что уж говорить о том, чтобы вкатывать и выкатывать орудия и быстро их перезаряжать; но это должно было поставить точку в деле. И это входило в его приказы. Он громко засмеялся; и засмеялся опять, обнаружив, что цепляется за штурвал, чтобы не упасть.

Лунный свет мерк; Ра-дю-Пуан медленно приближался. Пуллингс установил на носу какой-то временный рангоут, и к парусам добавился ещё один. Парслоу крепко спал под перекошенной кофель-планкой.

На транспортах засуетились и забегали. Он услышал оклик, затем приглушённый ответ с «Фанчуллы» и негромкий смех. Появились паруса, и вместе с ними поднялось смятение.

«Фанчулла» была в ста ярдах впереди.

— Мистер Гудридж, — окликнул Джек. — Обстеньте-ка свой грот-марсель.

«Поликрест» тяжело рассекал воду, сокращая дистанцию. Транспорты расходились в разные стороны; по меньшей мере три из них навалились друг на друга в узком фарватере. Минуты проходили как во сне, и вдруг вот оно — внезапное яростное действие, яростное даже после всего предыдущего грохота и кровопролития. Один транспорт слева по носу в двухстах ярдах, три других, сцепившихся друг с другом — справа, на мели.

— Стрелять как наведётесь, — приказал Джек, перекладывая руль на два румба под ветер. В тот же миг «Фанчулла» засверкала и окуталась клубами дыма — душераздирающий грохот. Теперь они были в самой гуще, ведя огонь с обоих бортов. На сидящих на мели транспортах махали фонарями и что-то кричали, но что — он не мог разобрать. Одно судно, не сумевшее повернуть оверштаг, снесло прямо к борту «Поликреста», как только выстрелила последняя карронада. Его реи зацепились за оставшиеся ванты «Поликреста», кто-то догадливый тут же привязал его грота-рей; шкипер судна, стоя прямо под жерлами пустых карронад, крикнул, что они сдаются.

— Забирайте приз, мистер Пуллингс, — сказал Джек. — Держитесь у меня поближе под ветром. Можете взять с собой только пятерых. Мистер Гудридж! Мистер Гудридж! Идём прежним курсом.

Через полчаса на фарватере не осталось на плаву ни одного транспорта. Три сели на мель. Два выбросились на берег. Один затонул — тридцатидвухфунтовые карронады с близкой дистанции — а прочие сбежали обратно на внешний рейд или в Шолье, где один был подожжён калёным ядром с Сен-Жака. Те полчаса, что понадобились, чтобы пройти по фарватеру и произвести весь этот разгром, «Поликрест» шёл настолько тяжело, так туго натягивал буксир, что Джек окликнул «Фанчуллу» и транспорт и велел им подойти вплотную к бортам.

Он спустился вниз — Бонден поддерживал его под руку — согласился с безнадёжным докладом плотника, отдал приказы — перенести раненых на корвет, обеспечить охрану пленных и принести его бумаги — и присел, пока три судна покачивались на низких волнах, наблюдая, как усталые люди переносят своих товарищей, свои пожитки и всё самое необходимое с «Поликреста».

— Пора идти, сэр, — сказал Паркер. Рядом с ним стояли Пуллингс и Россалл, готовые поднять своего капитана.

— Идите, — ответил Джек. — Я за вами.

Они поколебались, но, покорившись строгому голосу и взгляду, перешли на борт корвета и в замешательстве остановились у поручня. Ветер повернул и дул теперь с берега, небо на востоке светлело, они вышли из Ра-дю-Пуан, миновали мели; вода в открытом море была глубокого синего цвета. Он встал, прошёл, стараясь держаться прямо, к разбитому орудийному порту, с трудом перепрыгнул на «Фанчуллу», покачнулся и обернулся посмотреть на свой корабль. Тот не тонул ещё добрых десять минут, и к этому времени кровь — та малость, что ещё оставалась у Джека — образовала лужицу у его ног. «Поликрест» затонул очень мягко, с тихим вздохом вырвавшегося из люков воздуха, и лёг на дно, а концы искалеченных мачт остались торчать на фут над поверхностью воды.

— Пойдём, брат, — раздался над ухом голос Стивена, словно во сне. — Пойдём вниз. Ты должен сойти вниз — слишком много крови. Вниз, вниз. Бонден! Сюда, помоги мне отнести его.

ГЛАВА 12

«Фанчулла»

Даунс

20 сентября 04

Дорогой сэр!

По просьбе вашего сына Уильяма, моего отважного и высоко мною ценимого мичмана, я спешу поведать вам о нашей стычке с французами на прошлой неделе. Заслугу за те почести, которых удостоен корабль, находившийся под моим командованием, я должен всецело отнести, после Божьей помощи, на счёт рвения и отваги моих офицеров, среди которых ваш сын особенно отличается. Он прекрасный офицер, и я надеюсь, что и впредь будет таким же. Он имел несчастье быть раненным через несколько минут после того, как мы оказались на борту «Фанчуллы», и его рука так серьёзно пострадала, что, я боюсь, её придётся отнять. Но это его левая рука, и высока вероятность удачного исхода благодаря большому мастерству доктора Мэтьюрина, так что я надеюсь, что вы будете смотреть на это как на почётный знак, а не как на несчастье.

Мы вошли на рейд Шолье 14-го числа сего месяца и досадным образом сели на мель в тумане под перекрёстным огнём их батарей, так что возникла необходимость захватить судно, чтобы снять нас с мели. Мы выбрали корабль, стоявший на якоре под одной из батарей, и со всей возможной быстротой отправились к нему в шлюпках. Именно при его захвате ваш сын и получил ранение. Это оказался двадцатипушечный лигурийский корвет «Фанчулла» с несколькими французскими офицерами. Затем мы отправились атаковать транспортные суда, причём ваш сын всё это время проявлял выдающуюся доблесть, и мы одно захватили, одно потопили, и пять заставили выброситься на берег. Тогда же «Поликрест», к несчастью, затонул, после того как пять часов бился о мель и получил свыше 200 попаданий в корпус. Вследствие этого мы на наших призах проследовали в Даунс, где военно-морской трибунал, заседавший вчера на «Монархе», полностью оправдал офицеров «Поликреста» за потерю судна, не без весьма лестных замечаний. Вы найдёте более полный отчет об этом небольшом деле в моём письме в «Газетт», которое будет опубликовано в завтрашнем номере, и в котором я имею удовольствие упомянуть вашего сына; и поскольку я в настоящий момент направляюсь в Адмиралтейство, я также буду иметь удовольствие упомянуть его имя в разговоре с Первым Лордом.

Мои нижайшие поклоны миссис Баббингтон.

Остаюсь, сэр, от всего сердца, искренне ваш,

Джон Обри.

P.S. Доктор Мэтьюрин также кланяется вам и просит передать, что руку вполне можно спасти. Но я хочу вас заверить, что он лучше всех на флоте управляется с пилой, если до этого дойдёт; так что, надеюсь, это успокоит вас и миссис Баббингтон».

— Киллик, — крикнул он, складывая и запечатывая письмо. — Это на почту. Доктор готов?

— Готов и жду уже четырнадцать минут, — громко сказал Стивен кислым голосом. — Что ты за чудовищный копуша за письменным столом, Боже мой. Скрип-скрип, пых-пых. «Илиаду» можно было написать за половину этого времени, вместе с комментариями.

— Извини, извини, дорогой друг — терпеть не могу писать письма: это мне почему-то никак не даётся.

— Non omnia possumus omnes[112], — сказал Стивен, — но, по крайней мере, мы можем спуститься в шлюпку в установленное время? Так, вот твоё лекарство и вот пилюля, и помни — кварта портера за завтраком, кварта в середине дня…

Они поднялись на палубу, где застали сцену кипучей деятельности: щётки, скребки, куски песчаника разных форм и размеров елозят в разных направлениях; все двадцать бронзовых пушек уже сверкают; пахнет краской. Команда «Фанчуллы», бывшая команда «Поликреста», слышала, что их приз будет приобретён флотом, и соображала, что за привлекательный корабль дадут цену выше, чем за неопрятный — а цена имела к ним непосредственное отношение, поскольку им причиталось три восьмых от неё.

— Вам следует учесть мои рекомендации, мистер Паркер, — сказал Джек, готовясь спуститься по борту.

— О да, сэр, — воскликнул Паркер. — Это всё делается добровольно.

Он смотрел на Джека предельно искренне — помимо прочих соображений, всё будущее лейтенанта зависело от того, что Джек скажет про него сегодня вечером в Адмиралтействе.

Джек кивнул, крепко взялся за фалрепы и медленно спустился в шлюпку. Почтительные, искренние, но очень краткие приветственные возгласы, пока она отходила, и люди поспешили вернуться к мытью, чистке и полировке: сюрвейера ждали к девяти.

— Немного левее — то есть, на левый борт, — сказал Стивен. — О чем я?.. Кварту портера за обедом, никакого вина — впрочем, можешь выпить стакан-другой холодного негуса перед сном; ни говядины, ни баранины — рыба, слышишь — цыплёнок, кролики… и, конечно, Venerem omitte[113].

— А?.. Ах, её. Да. Конечно. Несомненно. Совершенно правильно. Шабаш! На берег.

Дно шлюпки заскребло по гальке. Они с трудом пересекли пляж, перешли дорогу и направились к дюнам.

— Сюда? — спросил Джек.

— Сразу за виселицей — маленькая лощина, я знаю это место, оно удобно во всех отношениях.

Они обогнули дюну, за ней обнаружился темно-зелёного цвета экипаж и кучер, поедающий завтрак из полотняного мешка.

— Всё же надо было брать катафалк, — пробормотал Джек.

— Вздор. Отец родной тебя не узнает в этой повязке и с таким жёлтым и обескровленным лицом, будто ты помирать собрался; хотя, действительно, по виду ты даже больше подходишь для катафалка, чем многие из тех, кого я вскрывал. Давай, давай, нельзя терять ни минуты. Залезай. Осторожно — ступенька. Бережёный Киллик, заботься хорошенько о капитане: микстура, хорошо взболтанная — два раза в день, пилюли — три. Он может отказываться от пилюль, Киллик.

— Он их будет принимать, сэр, или я не Киллик.

— Дверцу закрой. Отчаливайте. Отчаливайте, ну. Живей. По реям! Выбрать шкоты! Укладывай!

Они стояли, глядя на облако пыли, поднятое экипажем; потом Бонден сказал:

— А ведь в самом деле лучше было б нам нанять гробовозку, сэр: если они зацапают его теперь, я этого не переживу.

— Как можно быть таким недалёким, Бонден. Только представь себе катафалк, запряжённый четверкой, который очертя голову несётся по Дуврской дороге. На него непременно обратят внимание. К тому же капитану сейчас вредно лежачее положение.

— Хорошо, сэр. Но всё ж с катафалком было б надёжнее: ни одного мертвеца приставы ещё не арестовали, насколько я знаю. Ну да ладно, уже поздно. Вы сейчас с нами поедете, сэр, или забрать вас позже?

— Весьма тебе признателен, Бонден, но думаю, что пройдусь до Дувра и возьму лодку оттуда.

Зелёный почтовый экипаж катился через Кент почти без разговоров. Даже после Шолье Джека не оставлял страх перед судебными приставами. Его возвращение в Даунс без корабля, но с двумя призами наделало много шуму — пусть приятного, но всё же шуму — и до сегодняшнего утра он ещё не ступал на берег, отклонив все приглашения, даже от самого лорда Уордена. Дела его немного поправились: «Фанчулла» могла принести ему около тысячи фунтов и транспорт — сотню или две; но заплатит ли Адмиралтейство подушные призовые согласно списку экипажа «Фанчуллы», раз большинство её людей ускользнуло на берег? И примут ли его счёт на пушечные призовые за потопленные транспорты? Его новый призовой агент покачал головой, сказав, что не может обещать ничего, кроме отсрочки, но всё же выдал авансом недурную сумму, которая теперь в виде банкнот Английского банка приятно похрустывала у Джека в кармане. Тем не менее до полного расчёта с кредиторами было ещё далеко, и, проезжая Кентербери, Рочестер и Дартфорд, он всякий раз забивался поглубже в свой угол. Заверения Стивена его не успокоили: он-то знал, что он — Джек Обри, и казалось несомненным, что и другие будут видеть в нём именно Джека Обри, задолжавшего Гроубиану, Слендриану и Компании 11012 фунтов стерлингов 6 шиллингов и 8 пенсов. Ему казалось более вероятным, что данные заинтересованные лица обязательно должны были узнать, что его вызовут в Адмиралтейство, и предпринять соответствующие шаги. Он не выходил, когда меняли лошадей, провёл большую часть пути, сидя подальше от окна и клюя носом — все эти дни он постоянно чувствовал усталость — и спал, когда Киллик разбудил его почтительным, но твёрдым «Пора принять пилюлю, сэр».

Джек уставился на неё: возможно, это было самое тошнотворное лекарство из когда-либо сотворённых Стивеном — настолько, что даже здоровье не было достаточным вознаграждением за его приём.

— Я не могу проглотить это не запивая, — сказал он.

— Стоять, — крикнул Киллик, наполовину высовываясь из окна. — Эй, почтарь. Греби к ближайшему кабаку, слышишь меня? Минутку, сэр, — сказал он, когда экипаж остановился. — Я только гляну, чист ли берег.

Киллик провел на берегу малую часть своей жизни, и большую часть этой малости — в прибрежной деревушке среди эссекской грязи; но он был смекалист и знал немало об обитателях суши, из которых большинство были вербовочными агентами, карманниками, шлюхами или чиновниками Управления по больным и увечным, так что видел сыщика за милю. Он видел их повсюду. Он был наихудшим спутником для слабого, усталого, обеспокоенного должника, но при том был железно уверен, что уж он-то — то что надо, продувная бестия, а не простачок какой-нибудь. С помощью какой-то военной хитрости он раздобыл пасторскую шляпу, и она в сочетании с его серьгами, косицей длиной в ярд, зеленовато-синей курткой с латунными пуговицами, белыми панталонами и башмаками с серебряными пряжками имела такой успех, что несколько посетителей вышли вслед за ним — поглазеть, в то время как он просунул голову в экипаж и сказал Джеку:

— Не пойдёт, сэр. Я там видал несколько деловых ребят. Вам придётся выпить в экипаже. Что будете? «Собачий нос»[114]? Флип? Ну же, сэр, — сказал он властно, как говорит здоровый больному, находящемуся на его попечении или даже не находящемуся. — Что будете? Нужно проглотить, а то упустим отлив.

Джек решил, что хочет немного хереса.

— О нет, сэр. Никакого вина. Доктор сказал — никакого вина. Портер больше подойдёт.

Киллик вернулся с хересом — был вынужден заказать вина, при таком-то экипаже — и кружкой портера; херес он выпил сам, вернул из сдачи столько, сколько счёл приличным, и следил, как Джек глотает пилюлю, подавляя рвотные позывы и помогая себе портером.

— Охренительное лекарство, — заметил он. — Поехали, приятель.

В следующий раз он вытащил Джека из ещё более глубокого сна.

— А? Что такое? — воскликнул Джек.

— Подошли к борту, сэр. Мы на месте.

— Так. Так. Наконец-то, — сказал Джек, глядя на знакомый подъезд, знакомый двор и внезапно приходя в себя. — Очень хорошо, Киллик. Теперь отъезжай в сторону и смотри — как только я подам сигнал, живо гони сюда за мной.

Джек был уверен, что в Адмиралтействе его примут любезно: о захвате «Фанчуллы» хорошо отзывались на флоте и ещё лучше в газетах — это случилось как раз тогда, когда в газетах почти не о чем было писать и все нервничали по поводу возможного вторжения. «Поликрест» просто не мог выбрать лучшего момента, чтобы затонуть; ничем другим не заслужил бы он столь пристального внимания. Газетчиков восхищало то, что оба судна номинально были шлюпами, и что на «Фанчулле» было почти в два раза больше людей; они не упоминали о том, что восемьдесят человек из команды «Фанчуллы» являлись мирными итальянскими рекрутами, и были так любезны, что учли в своих рассуждениях и маленькие пушки, которые несли транспорты. Один джентльмен из «Пост», особенно пришедшийся Джеку по сердцу, писал об «этом блестящем, более того — изумительном подвиге, совершённом неподготовленной командой, значительно недоукомплектованной и состоящей преимущественно из сухопутных новобранцев и юнцов. Он должен дать французскому императору представление о судьбе, которая неизбежно ожидает его флотилию вторжения, ибо если наши отважные как львы моряки смогли сотворить такое с судами, прячущимися за непроходимыми мелями под перекрёстным огнём тяжёлых батарей, то что бы они сделали с ними в открытом море?» Ещё многое там было написано о «сердцах из дуба» и «людях чести», что льстило команде «Фанчуллы» — те из «сердец», что пограмотнее, постоянно перечитывали остальным захватанные номера газеты, гулявшие по кораблю, и Джек знал, что в Адмиралтействе тоже будут довольны: достоинство лордов не мешало им быть чувствительными к громкому выражению общественного признания, как и простым смертным. Он знал, что признание это ещё возрастёт после публикации его официального письма с мрачным списком жертв — семнадцать убитых и двадцать три раненых — поскольку гражданские любили скорбеть о пролитой крови моряков, и чем дороже стоила победа, тем больше она ценилась. Если бы только ещё малыш Парслоу умудрился получить какой-нибудь осколок в голову — было бы вообще превосходно. Ему также было известно кое-что, о чём не ведали газетчики, но знало Адмиралтейство: капитан «Фанчуллы» то ли не успел, то ли не сообразил уничтожить свои секретные документы, и теперь тайные французские сигналы уже не являлись тайными: коды были расшифрованы.

Но пока он сидел в приёмной, ему упорно лезли в голову мысли о его проступках, о тех неприятностях, которые могла ещё доставить ему зловредность адмирала Харта; и ведь в самом деле, в Даунсе он вёл себя небезупречно. Предостережение Стивена упало на неподготовленную почву; и чтобы семя проросло, потребовался Дандас — Дандас, у которого были все возможности узнать, что здесь думают о его поведении в Даунсе. Если бы они послали за его судовым журналом и журналом приказов — некоторые вещи ему сложно было бы объяснить. Все эти тонкие хитрости и маленькие стратагемы, которые по отдельности казались столь безупречными, теперь в совокупности выглядели совершенно дурацкими. И прежде всего — как получилось, что «Поликрест» оказался на мели? Объясни-ка, салага чёртов. Так что он обрадовался больше обычного, когда лорд Мелвилл, поднявшись из-за стола, тепло пожал ему руку и вскричал:

— Капитан Обри, я очень рад вас видеть. Я же сказал тогда, что уверен, что вы отличитесь, помните? Я это сказал в этой самой комнате. И так всё и вышло, сэр: Совет доволен, счастлив, в высшей степени удовлетворён своим выбором капитана «Поликреста» и вашим поведением в Шолье. Жаль, что вам пришлось заплатить за это такую цену: я боюсь, что вы понесли большой урон не только в людях, но и лично. Скажите, — спросил он, глядя на голову Джека, — каков характер ваших ран? Они... они беспокоят вас?

— Нет, милорд, не могу сказать, что беспокоят.

— Как вы их получили?

— Что ж, милорд, одну оттого, что что-то ударило меня в голову — кусок оболочки мортирной бомбы, я полагаю; но, к счастью, я в тот момент был в воде, и он не причинил мне особого вреда, только сорвал с головы лоскут кожи в ладонь шириной. Другая — от шпаги, и я её тогда не заметил, но видимо, был повреждён какой-то сосуд, и я потерял большую часть крови, прежде чем это осознал. Доктор Мэтьюрин говорит, что осталось её, наверное, не более трех унций, и то в пятках.

— Я вижу, у вас хороший врач.

— О да, милорд. Он прижёг рану калёным железом, остановил кровь повязкой и мигом поставил меня на ноги.

— Скажите, каковы его предписания? — спросил лорд Мелвилл, который очень интересовался своим организмом и, соответственно, организмами вообще.

— Суп, милорд. Суп в непомерных количествах, ячменный отвар и рыба. Лекарство, конечно — зелёная микстура. И портер.

— Портер? Это хорошо для крови? Попробую принять сегодня. Доктор Мэтьюрин выдающаяся личность.

— Это верно, милорд. Наш счёт от мясника был бы куда длиннее, если бы не его самоотверженность. Матросы о нём чрезвычайно высокого мнения: устроили подписку, чтобы подарить ему трость с золотым набалдашником.

— Хорошо. Хорошо. Прекрасно. Теперь ваш официальный рапорт. Я вижу, вы здесь с безусловным одобрением отзываетесь обо всех ваших офицерах, особенно о Пуллингсе, Баббингтоне и Гудридже, штурмане. Кстати, я надеюсь, что рана молодого Баббингтона не слишком серьёзна? Его отец голосовал за нас на двух последних выборах из уважения к нашей службе.

— Его руку перебило мушкетной пулей, когда мы шли на абордаж, милорд, но он засунул её за пазуху и дрался совершенно отчаянно, а потом, когда ему сделали перевязку, снова поднялся на палубу и держался выше всяких похвал.

— Значит, вы действительно довольны всеми своими офицерами? Включая мистера Паркера?

— Более чем доволен ими всеми, милорд.

Лорд Мелвилл, расслышав уклончивость в голосе Джека, спросил:

— Он годится для командования кораблём? — пристально глядя в глаза Джека.

— Да, милорд.

Каша в голове: спонтанная лояльность и чувство товарищества одержали победу над здравым смыслом, ответственностью, любовью к правде, преданностью службе и прочими соображениями.

— Я рад это слышать. Принц Уильям уже давно давит на нас по поводу своего старого сослуживца.

Он тронул колокольчик, и в комнату вошёл клерк с конвертом в руках. При виде конверта сердце Джека бешено забилось, разогнав всю оставшуюся кровь по телу; лицо же его смертельно побледнело.

— Это необычный случай, капитан Обри: позвольте мне быть первым, кто поздравит вас с повышением. Я сделал исключение, и вы производитесь в пост-капитаны со старшинством с 23 мая.

— Благодарю вас, милорд, о, благодарю вас, — воскликнул Джек, теперь вспыхнув. — Это… это особенная радость — принять повышение из ваших рук, и ещё приятнее то, с какой любезностью вы это сделали. Я глубоко признателен вам, милорд.

— Ну, ну, не будем об этом больше, — сказал лорд Мелвилл, весьма тронутый. — Садитесь, садитесь, капитан Обри. Вы не очень хорошо выглядите. Каковы ваши планы? Полагаю, вам требуется отпуск для лечения на несколько месяцев?

— О нет, милорд! О, вовсе нет. Это только временная слабость — почти прошло, и доктор Мэтьюрин уверяет, что особенности моей конституции требуют морского воздуха, ничего кроме морского воздуха, как можно дальше от суши.

— Что ж, «Фанчуллу» вы получить не можете — она по рангу не подойдёт пост-капитану. Что боги нам дают одной рукой, то другой отнимают. А поскольку вы не можете её получить, то в знак признательности к вам её, по-видимому, следует передать вашему первому лейтенанту.

— Благодарю вас, милорд, — сказал Джек с лицом настолько раздосадованным и мрачным, что собеседник поглядел на него с удивлением.

— Как бы то ни было, — сказал он, — я думаю, мы можем надеяться на фрегат. «Блэкуотер» — он теперь на стапеле, и если всё будет в порядке, его спустят на воду через шесть месяцев. Это даст вам время восстановить силы, навестить друзей и проследить за оснасткой корабля с самого начала.

— Милорд, — воскликнул Джек. — Я не знаю, как вас благодарить за вашу ко мне доброту, и, конечно, мне просто неловко просить вас о чем-либо ещё, когда я уже получил так много. Но если вы позволите мне говорить откровенно, мои дела сейчас настолько запутаны из-за бегства моего призового агента, что мне необходимо хоть что-то. Временное командование или что угодно.

— Вы были связаны с этим негодяем Джексоном? — сказал лорд Мелвилл, глядя на него из-под кустистых бровей. — Вот и бедный Роберт тоже. Он потерял более двух тысяч фунтов — кругленькая сумма. Так-так. Значит, вы согласны на временное командование, пусть и непродолжительное?

— С превеликой охотой, милорд. Сколь угодно короткое и сколь угодно сложное. Ухвачусь обеими руками.

— Могут наметиться кое-какие отдалённые возможности — но я ничего не обещаю, учтите. Капитан «Эталиона» болен. У нас есть «Лайвли» капитана Хэмонда и «Имморталитэ» лорда Карлоу — они оба хотят заседать в парламенте, я знаю. Есть и другие, но я сейчас не вспомню их. Я попрошу мистера Бэйнтона уточнить, когда у него будет минутка. Где вы остановитесь, раз уж не вернётесь на «Фанчуллу»?

— В «Грейпс», в Савое, милорд.

— В Савое? — переспросил лорд Мелвилл, записывая. — Ах, да. Конечно. Итак, с официальными делами мы покончили?

— Если позволите — одно наблюдение, милорд. Матросы «Поликреста» вели себя совершенно замечательно, лучше и представить нельзя. Но если их оставить единой командой — могут произойти неприятности. Мне кажется, что лучше будет распределить их небольшими группами по линейным кораблям.

— Это просто общее впечатление, капитан Обри, или вы можете назвать имена, хотя бы предположительно?

— Общее впечатление, милорд.

— Мы позаботимся об этом. Итак, хватит о делах. Если вы никуда не приглашены, то доставите леди Мелвилл и мне большое удовольствие, если отобедаете с нами в воскресенье. Роберт там тоже будет, и Хинидж.

— Спасибо, милорд; я буду счастлив нанести визит леди Мелвилл.

— В таком случае позвольте ещё раз вас поздравить и пожелать вам прекрасного дня.

Счастье. Пока он тяжело и торжественно спускался по лестнице, оно нарастало в нём — огромная, спокойная приливная волна счастья. Его минутное разочарование по поводу «Фанчуллы» (он на неё надеялся — быстрое, остойчивое, послушное, ходкое существо) растаяло на третьей ступеньке — забылось, затмилось — и дойдя донизу, он ощутил своё счастье во всей полноте. Его произвели в пост-капитаны. Он пост-капитан, и в конце концов окончит свои дни адмиралом.

Он со спокойным благоволением уставился на швейцара в красной ливрее у подножия лестницы, который улыбался и неуклюже кланялся ему.

— Поздравляю, сэр, — сказал Том. — Но Боже мой, сэр, вы одеты не по форме.

— Спасибо, Том, — сказал Джек, выныривая из своего блаженства. — А? — Он быстро оглядел себя.

— Нет-нет, сэр, — сказал Том, заводя Джека за спинку своего кожаного привратницкого кресла с капюшоном и отцепляя эполет от его левого плеча, чтобы перенести на правое. — Вот так. А то вы носили свою «швабру» как простой коммандер. Вот так куда лучше. Да чтоб вы были здоровы — я то же самое сделал для лорда виконта Нельсона, когда он спустился по этой лестнице после производства в пост-капитаны.

— В самом деле, Том? — сказал Джек, страшно довольный. По существу это было невозможно, но порадовало его так, что из него истёк ручеёк золота — ручеёк умеренный, но достаточный, чтобы Том стал весьма обходительным и заботливым, быстро вызвал экипаж и завёл его во дворик.

Он просыпался медленно, в состоянии полного расслабления и покоя, непринуждённо моргая: лёг он в девять, как только проглотил пилюлю и кружку портера, и проспал полсуток; сон его был наполнен растворённым в нём счастьем и страстным желанием поделиться им — но желание это было слишком подавлено усталостью. Восхитительные сны — Магдалина с картины Куини говорила: «Почему бы тебе не настроить свою скрипку на ярко-оранжевый, жёлтый, зелёный и вот этот синий, вместо обычных старых нот?» И это было так очевидно: они со Стивеном тут же принялись за настройку, виолончель на коричневый и ярко-багряный, и источали только цвет — и какой цвет! Но он не мог ухватить его снова, сон превращался в что-то не выразимое словами; он больше не создавал ощущения очевидного и ясного восприятия. В забинтованной голове Джека крутились мысли о снах, почему они иногда имеют смысл, а иногда нет, как вдруг она оторвалась от подушки, и розовое счастье вылетело из неё. Его мундир, соскользнувший со спинки стула, выглядел точно так же, как вчера. Но дальше, идеально выровненный и удифферентованный на каминной полке, лежал тот самый настоящий парусиновый конверт, бесценная оболочка. Джек соскочил с кровати, взял его, вернулся, положил себе на грудь поверх простыней и снова заснул.

Киллик передвигался по комнате, производя ненужный шум, пиная предметы — не всегда случайно — и безостановочно ругаясь. Он был в отвратительном настроении, а учуять его можно было не вставая с постели. Джек накануне дал ему гинею, чтобы «спрыснуть швабру», и он выполнил это настолько добросовестно, до последнего пенни, что домой его принесли на оторванном ставне.

— Так, сэр, — сказал он, нарочито кашляя. — Пора уже принимать вашу пилюлю.

Джек продолжал спать.

— Притворяться нехорошо, сэр. Я видел, что вы дёрнулись. Надо принять. Пост-капитан или не пост-капитан, — добавил он как бы про себя, — а глотать придётся, Боже мой, или я не знаю что будет. И портер этот тоже.

Около двенадцати Джек поднялся и поразглядывал свой затылок в настенном зеркале с помощью зеркальца для бритья — вроде бы заживало хорошо, но поскольку Стивен выбрил ему всю макушку, оставив сзади длинные волосы, вид был страшный, как у каторжника, облысевшего от парши. Одевшись в штатское, он отправился на прогулку — полюбоваться светом дня, поскольку в «Грейпс» таковой никогда не попадал в любое время года. Прежде чем выйти, он попросил в буфете дать ему точное описание Савоя и границ убежища — его-де очень интересуют пережитки старины.

— Вы можете дойти до Фалконерс-Рентс, затем переулком на Эссекс-стрит и до четвёртого дома от угла, потом обратно по Сесил-стрит, по той стороне, что обращена к Сити. Но ни в коем случае не переходите её и не заходите за столбы на Свитинг-Хаус-лейн, ваша честь, или всё — вляпаетесь, — ответил буфетчик, который слышал эти басни о пережитках старины по сто раз в году.

Он походил туда-сюда по улицам герцогства, зашёл в кофейню и лениво взял газету. С развёрнутой страницы в глаза ему бросилось его собственное письмо в «Газетт» — странно знакомые слова и его подпись, волшебным образом преобразованные типографской печатью. На той же странице была заметка о самом сражении: в ней говорилось, что для наших бравых матросов было наивысшим счастьем сражаться против сил, превосходящих их в соотношении двенадцать и одна восьмая к одному, что стало для Джека новостью. Как автор это вычислил? Вероятно, сложив все пушки и мортиры на батареях и на всех судах в заливе и поделив их на число орудий «Поликреста». Но если не считать странного понятия о счастье, автор очевидно мыслил здраво и очевидно кое-что знал о военном флоте. Капитан Обри, — писал он, — известен как офицер, который очень бережёт жизни своих людей («Это верно», — отметил Джек); и спрашивается — как же так случилось, что «Поликрест», с его общеизвестными недостатками, был отправлен на задание, для которого так очевидно не годился, в то время как другие суда — приводились их названия — без дела торчали в Даунсе. Список потерь в треть команды требовал объяснений: «Софи» под командованием того же капитана захватила «Какафуэго», потеряв убитыми всего троих человек.

— Разъясни, ты, старый… — сказал Джек про себя, обращаясь к адмиралу Харту.

Он пошёл бродить дальше и оказался на задворках церкви: внутри играл орган — сладкозвучный орган, проворно петлявший по чарующим хитросплетениям фуги. Джек обогнул ограждение в поисках входа, но едва он обнаружил его, вошёл и устроился на скамье, как всё изысканное нагромождение звуков рухнуло с предсмертным хрипом; толстый юнец выбрался из какой-то дыры под хорами и потопал по боковому нефу, насвистывая. Это было сильное разочарование, внезапный обрыв сладостного напряжения — как лишиться мачт на полном ходу

— Какая досада, сэр, — сказал он органисту, появившемуся в тусклом свете. — Я так надеялся, что вы доиграете до конца.

— Увы, некому качать воздух, — сказал органист, пожилой пастор. — Этот неотёсанный парень оттрубил свой час, и никакая сила на свете не заставит его задержаться. Но я рад, что вам понравился орган — он работы отца Смита. Вы музыкант, сэр?

— О, только скромный любитель, но я буду рад покачать для вас, если вы хотите продолжить. Это просто стыдно — оставить Генделя висеть в воздухе из-за того, что поддуть некому.

— В самом деле?.. Вы очень любезны, сэр. Позвольте показать вам рукоятку — вы в этом разберётесь, не сомневаюсь. Мне нужно поспешить на хоры, вот-вот придут молодые. У меня здесь скоро свадьба.

И вот Джек качал воздух, и мелодия вилась дальше и дальше, отдельные потоки следовали один за другим в барочных взлётах и завихрениях, пока наконец не соединились и не потекли к великолепию финала, ошеломив молодую пару — они тихо вошли и теперь сидели, затаившись в тени, взволнованные, нервные и такие нарядные, со своей домохозяйкой и повитухой; они ведь не платили за музыку — только за самый простой обряд. Они были до смешного молоды, эти милые создания, и дотянули с венчанием едва ли не до родов невесты. Но пастор подошёл к ним со всей серьёзностью, сообщив им, что целью их брака является рождение детей, и что лучше вступить в брак, нежели разжигаться.

Когда всё закончилось, они снова ожили, порозовели, улыбнулись и теперь казались очень довольными свадьбой и восхищёнными собой. Джек поцеловал розовую новобрачную, пожал другому юнцу руку, пожелал им всевозможного счастья и вышел на улицу, улыбаясь от удовольствия. «Как они теперь будут счастливы, бедняжки — взаимная поддержка — никакого проклятого одиночества — есть с кем поделиться и печалями и радостями — милое дитя, ни одного признака сварливости — доверчивая, надёжная — женитьба — славное дело, не то что… о Боже, я не на той стороне Сесил-стрит».

Он повернулся, чтобы пересечь улицу, и столкнулся с каким-то шустрым юнцом, который пулей бросился к нему наперерез уличному движению, держа в руках бумагу.

— Капитан Обри, сэр? — спросил юнец. Проскочить на противоположную сторону не было никакой возможности. Он бросил взгляд за спину — уж конечно, они не думали, что его сможет арестовать мальчишка вроде этого?

— Мне в «Грейпс» сказали, что вы, должно быть, гуляете по герцогству, ваша честь. — В голосе его не было угрозы, всего лишь скромное удовлетворение. — Надо было бы вас покричать, но это неприлично.

— Кто ты? — спросил Джек, всё ещё в сомнениях.

— Племянник Тома, швейцара, ваша честь, если вам будет угодно. Так что у меня для вас вот это, — он вручил письмо.

— Спасибо, мальчик, — сказал Джек, переведя дух. — Ты шустрый парень. Скажи своему дяде, что я у него в долгу; а это — за твою миссию.

В уличном движении образовалась некоторая брешь, и он бросился назад в Ланкастер, в «Грейпс», где потребовал стакан бренди и уселся, ощущая доселе небывалый душевный трепет.

— Никакого бренди, сэр, — заявил Киллик, перехватывая мальчика с подносом на лестничной площадке и изымая у него стакан. — Доктор сказал — никакого спиртного. Ты, шестёрка, живо в буфет и тащи капитану кварту портера, и чтоб без фокусов с пеной.

— Киллик, — сказал Джек. — Чёрт бы тебя побрал. Сбегай на кухню и попроси миссис Брод подняться сюда. Миссис Брод, что у вас на обед? Я голоден как волк.

— Мистер Киллик сказал, чтоб ни говядины ни баранины, — отвечала миссис Брод. — Но есть хорошее телячье седло и прекрасный кусок оленины — нежная молодая самочка, упитанная — просто загляденье.

— Оленину, будьте любезны, миссис Брод. И не могли бы вы прислать мне перьев и чернильницу? О, мой Бог, — сказал он, обращаясь к пустой комнате. — Нежная молодая самочка.

«"Грейпс", суббота.

Дорогой Стивен! — написал он. — О, поздравь меня — меня произвели в пост-капитаны! Никак я на это не рассчитывал, хотя приняли меня очень любезно, и вдруг бах — подписанный, запечатанный, официально вручённый приказ, со старшинством от 23 мая. Это было как чудовищный неожиданный бортовой залп трёхпалубника, но только из счастья; я не смог принять его на борт весь сразу, настолько меня обстенило, но когда я пробрался обратно в «Грейпс», то цвёл как роза — так был счастлив. Как жаль, что тебя тут не было! Я отпраздновал твоим гнусным портером и пилюлей и сразу заснул — был просто выжатый.

В любом случае, этим утром мне стало гораздо лучше, и в здешней церкви я сострил как никогда в жизни. Священник играл фугу Генделя, а мальчишка, качавший ему воздух, дезертировал, и я сказал: «Очень жаль оставлять Генделя висеть в воздухе из-за того, что поддуть некому», — и стал качать воздух сам. Остроумнейшая же вещь! Я поначалу даже и не вкурил, только потом. Сперва качал какое-то время, а потом уже едва удерживался, чтоб не засмеяться в голос. Наверное, пост-капитаны — весьма остроумный народ, и я как раз к этому иду.

Но потом ты чуть было не потерял пациента. Я, как дурак, выскочил за границу герцогства, и тут же на горизонте появляется парнишка и выкликает — «Капитан О.!» — и я говорю себе — «Вот так стопор на всех планах: Джек, тебя несёт под ветер». А между тем это оказался приказ явиться на «Лайвли».

Это только лишь временное командование, и, конечно, как заменяющий капитан я не могу назначать к себе друзей, но умоляю тебя, дорогой мой Стивен, отправиться со мной в качестве гостя. Команду «Поликреста» расформируют — «Фанчуллу» передают Паркеру в знак признания моих заслуг — самая худшая любезность, какую только видел мир с тех пор, как этот тип на сцене, но я позаботился о команде «Поликреста», так что никаких сложностей там не будет. Пожалуйста, приезжай. Я не могу тебе передать, какую радость мне это доставит. И чтобы показать себя ещё большим эгоистом в этом и так, боюсь, насквозь эгоистичном письме — позволь мне сказать, что, побывав твоим пациентом, я уже никогда не смогу доверить свою телесную оболочку обычным костоправам, а здоровье моё ещё далеко от хорошего, Стивен.

Корабль — образцовый фрегат, с хорошей репутацией, и я полагаю, что нам прикажут отправиться в Вест-Индию — подумай о бонито, фаэтонах, черепахах, пальмах!

Я отправляю к тебе Киллика с этим письмом — душевно рад от него отделаться, таким он сделался прагматичным грубияном с этой своей ложкой для микстуры — и он же позаботится о доставке наших пожитков в Нор. Я обедаю у лорда Мелвилла в воскресенье; Роберт отвезет меня в порт в своём кабриолете, и я прокрадусь на борт ночью, не заходя ни в какие гостиницы. И затем, Бог свидетель, я не ступлю на сушу до тех пор, пока не смогу сделать это без омерзительного страха быть схваченным и препровождённым в долговую тюрьму.

Совершенно преданный тебе…»

— Киллик! — крикнул он.

— Сэр?

— Ты трезв?

— Как судья, сэр.

— Тогда уложи дорожный сундук — всё, кроме мундира и скребка первый номер, отвези в Нор, на борт «Лайвли», и передай эту записку первому лейтенанту; я прибуду на корабль в воскресенье ночью, это временное командование. Затем отправляйся в Даунс, это письмо отдашь доктору, а вот это мистеру Паркеру — здесь для него хорошие новости, так что передай лично в руки. Если доктор решит прибыть на «Лайвли», заберёшь его рундук и всё, что он ещё захочет с собой взять — что угодно, хоть чучело кита или двухголовую обезьяну, беременную от боцмана. Мой рундук, конечно, и всё, что мы спасли с «Поликреста». Повтори, что ты должен сделать. Хорошо. Вот здесь сколько тебе понадобится на дорогу и ещё пять шиллингов на приличную лощёную шляпу: старую можешь выкинуть в Темзу. Я не пущу тебя на борт «Лайвли», пока ты не покроешь голову по-христиански. И надень новую куртку, когда поедешь на борт. Это — образцовый фрегат.

Это действительно был образцовый фрегат; а поскольку колесо робертова кабриолета отлетело в какую-то отдалённую полночную канаву, Джеку пришлось добираться до него в сиянии восходящего солнца, пройдя по запруженным толпой улицам Чатэма — существенное испытание для него после хлопотливой ночи. Но это не шло ни в какое сравнение с испытанием встречей с доктором Мэтьюрином на море, поскольку Стивену заблагорассудилось отплыть от берега почти одновременно с Джеком, только из другого места, и курсы их шлюпок сошлись где-то в трёх фарлонгах от борта фрегата. Стивена вёз один из катеров «Лайвли» — матросы с него приветствовали Джека, подняв весла; он занял место под ветром от ялика Джека, так что они шли совсем рядом, и Стивен всю дорогу что-то радостно выкрикивал. Джек уловил испуганный взгляд Киллика, заметил одеревеневшего мичмана и таких же гребцов катера, увидел ухмыляющееся лицо Мэтью Пэриса, старого поликрестовца — слуги Стивена, бывшего ткача и до сих пор никудышного моряка — в его близоруком и дружелюбном взгляде не было ни следа обычной благопристойности. Когда Стивен поднялся во весь рост, чтобы помахать ему и выкрикнуть приветствие, Джек увидел, что он с головы до ног одет в какое-то цельнокроенное тёмно-коричневое одеяние; оно плотно облегало тело, и бледное радостное лицо Стивена, торчащее из шерстяного валика наверху, казалось ненормально большим. В целом он являл собой нечто среднее между истощённой обезьяной и усохшей кочерыжкой, а в руках держал свой рог нарвала. Спина и плечи капитана Обри изрядно напряглись, но он изобразил какое-то подобие улыбки и даже откликнулся: «Доброе утро — да — нет — ха-ха». Когда же на его лицо вновь вернулись суровая неподвижность и безразличие, в голове мелькнула мысль — «Полагаю, старый шут пьян».

Выше и выше по борту — долгий путь после «Поликреста»; оклики на палубе, стук и лязг мушкетов взявших на караул морских пехотинцев — и вот он на палубе.

Математическая точность, тщательность и аккуратность от носа до кормы: ему редко доводилось видеть столь великолепный сине-золотой строй на квартердеке: даже мичманы были в треуголках и белоснежных бриджах. Офицеры стояли неподвижно, с непокрытыми головами. Флотские лейтенанты, лейтенанты морской пехоты; штурман, хирург, казначей; двое в чёрном: капеллан и педагог-наставник, без сомнения; затем стайка юных джентльменов; один из них, трёх футов ростом и пяти лет от роду, держал во рту большой палец — успокоительно-диссонирующая нота посреди всего этого совершенства золотого шитья и палубы цвета слоновой кости с чёрными швами между досок.

Джек повёл шляпой в сторону квартердека, приподняв её едва ли на дюйм из-за повязки.

— Хлыщ какой-то, — прошептал фор-марсовый старшина.

— Гордый сын гнева, приятель, — отозвался старшина шкотовых.

Вперёд выступил первый лейтенант — величественный, суровый, высокий и худой человек.

— Добро пожаловать на борт, сэр, — сказал он. — Меня зовут Симмонс.

— Благодарю вас, мистер Симмонс. Джентльмены — с добрым утром. Мистер Симмонс, будьте любезны, представьте мне офицеров.

Поклоны, вежливое бормотание. Все они были довольно молоды, за исключением казначея и капеллана; все имели приятную внешность, но вели себя сдержанно и вежливо-отрешённо.

— Прекрасно, — сказал Джек первому лейтенанту. — Давайте устроим общий сбор команды в шесть склянок, если вам угодно, и я зачитаю приказ.

Перегнувшись через борт, он позвал:

— Доктор Мэтьюрин, что ж вы не поднимаетесь на борт?

Стивен и теперь был моряком не более, чем на заре своей морской карьеры, и ему понадобилось немало времени, чтобы с пыхтением вскарабкаться по борту фрегата (за ним по пятам следовал жестоко страдающий Киллик), отчего напряжение ожидания на квартердеке возросло до предела.

— Мистер Симмонс, — сказал Джек, не отводя от него твёрдого и сурового взгляда, — это мой друг доктор Мэтьюрин, который будет меня сопровождать. Доктор Мэтьюрин — мистер Симмонс, первый лейтенант «Лайвли».

— Ваш слуга, сэр, — сказал Стивен, шаркнув ногой; и это, подумал Джек, было, пожалуй, самым безобразным действием, какое мог совершить человек в таком обезьяньем наряде. До сего момента квартердек выдерживал всё происходящее превосходно, с какой-то досадной отстранённостью. Но когда мистер Симмонс сдержанно поклонился и отозвался: «Ваш слуга, сэр», — а Стивен, желая проявить любезность, сказал: «Какой великолепный корабль, честное слово — такие просторные, широкие палубы; можно подумать, будто ты на борту судна Ост-Индской компании» — раздался пронзительный детский смех, быстро захлебнувшийся, за которым последовали рёв и всхлипывания, постепенно затихшие где-то внизу.

— Вы, наверное, желаете пройти в каюту, — сказал Джек, беря Стивена за локоть железной хваткой. — Ваши вещи немедленно поднимут, не затрудняйтесь…

Стивен бросил взгляд в шлюпку и как будто хотел вырваться.

— Я лично за этим прослежу, сэр, — сказал первый лейтенант.

— О, мистер Симмонс, — воскликнул Стивен, — умоляю, скажите им, чтобы обращались очень бережно с моими пчёлами.

— Разумеется, сэр, — сказал первый лейтенант, вежливо наклонив голову.

Джек наконец затащил Стивена в кормовую каюту — помещение с прекрасными пропорциями, пустое, просторное, с двумя пушками по обоим бортам и широким, изящно изгибающимся рядом окон. Ясно, что Хэмонд не сибарит. Джек сел на рундук и уставился на одеяние Стивена. На расстоянии оно выглядело ужасно; но вблизи было ещё хуже — гораздо хуже.

— Стивен, — сказал он. — Слушай, Стивен… Войдите!

Это был Пэрис с каким-то прямоугольным предметом, завёрнутым в парусину. Стивен бросился к нему, крайне бережно принял предмет у него из рук и, поставив на стол, приложил к нему ухо.

— Послушай, Джек, — сказал он, улыбаясь. — Приложи ухо сверху, я постучу, а ты послушай.

Предмет немедленно наполнился гудением.

— Слышишь? Это значит, что с их маткой всё в порядке, что с ней ничего не случилось. Но мы должны немедленно открыть их, им нужен воздух. Вот! Стеклянный улей. Гениально, очаровательно, правда? Мне всегда хотелось завести пчёл.

— Но как, во имя Господа, ты собираешься держать пчёл на военном корабле? — закричал Джек. — Где, во имя Господа, они в море возьмут цветы? Что они будут есть?

— Можно видеть каждое их движение, — сказал заворожённый Стивен, поближе придвинувшись к стеклу. — О, насчёт их пропитания ты можешь быть совершенно спокоен — они могут питаться вместе с нами сахаром с блюдечка, через определённые промежутки времени. Если уж гениальный мсье Юбер может держать пчёл — а он слепой, бедняга — то уж, конечно, и мы с этим справимся на этой прекрасной, просторной шебеке?

— Это фрегат.

— Давай не будем цепляться к мелочам, ради всего святого. Вот, это их матка! Иди сюда, посмотри на матку!

— И сколько там этих гадов? — спросил Джек, держась в почтительном отдалении.

— О, тысяч шестьдесят или вроде того, — беззаботно сказал Стивен. — А когда начнётся качка, мы соорудим карданов подвес. Он предохранит их от ненужных боковых движений.

— Ты почти всё продумал, — сказал Джек. — Что же, ладно, я готов терпеть пчёл, как Дамон и Пифагор[115] — всего-то каких-то шестьдесят тысяч пчёл в каюте, о чём речь. Но вот что я тебе скажу, Стивен: ты кое-что всё-таки упустил.

— Ты имеешь в виду, что матка может быть неоплодотворённой? — спросил Стивен.

— Не совсем. Нет. Я имею в виду, что это — образцовый фрегат.

— Я очень рад это слышать. Вот она — она отложила яичко! Ты можешь не беспокоиться о её бесплодности, Джек.

— И команда на этом фрегате тоже совершенно особенная. Ты заметил, как тщательно они были одеты по форме, когда встречали нас? Просто адмиральская инспекция, королевский смотр.

— Нет, честно говоря, не могу сказать, что я это заметил… Послушай, брат, тебя как будто что-то беспокоит?

— Стивен, ради всего святого, сними эту штуку.

— Мой шерстяной костюм? А, значит, ты обратил на него внимание? Я совсем забыл, а то бы я тебе сразу рассказал. Ты когда-нибудь видел что-либо настолько рационально устроенное? Смотри, я могу полностью покрыть голову, руки и ступни тоже. Тёплый, при этом не стесняющий, лёгкий; и очень здоровый, — нигде не жмёт! Пэрис — он раньше занимался вязанием — сделал его по моему рисунку; а сейчас он вяжет такой же для тебя.

— Стивен, ты невыразимо меня обяжешь, если снимешь его прямо сейчас. Знаю, что поступаю ненаучно, но это только временное командование, и я не могу себе позволить быть объектом насмешек.

— Но ты же мне сам часто говорил — неважно, что люди носят в море. Ты и сам появляешься в нанковых штанах, чего я никогда, никогда не одобрял. А это, — он с расстроенным видом оттянул ткань на груди, — совмещает удобство шерстяной фуфайки и лёгких свободных панталон.

«Лайвли» оставался на службе в течение всего мирного времени, его команда провела вместе многие годы, с небольшими замещениями среди офицеров, и у неё бытовали свои обычаи. Все корабли в какой-то степени являлись независимыми королевствами, со своими традициями и атмосферой; особенно это было верно в отношении кораблей, уходивших в дальние плавания, где они были сами по себе, вдали от адмиралов и всего остального флота — а «Лайвли» пробыл в Ост-Индии несколько лет подряд, и именно при его возвращении в первые дни возобновившейся войны он нашёл свою удачу, два французских «индийца» в один и тот же день возле Финистерре. Когда с него списали команду, капитану Хэмонду не составило труда набрать её снова — большинство матросов вернулись, и он даже мог позволить себе роскошь давать добровольцам от ворот поворот. Джек встречал его разок-другой — спокойный, вдумчивый, лишённый чувства юмора и воображения джентльмен за сорок, преждевременно поседевший, увлечённый гидрографией и вопросами физики плавания под парусом, староват для капитана фрегата — а поскольку он встречал его в компании лорда Кокрейна, то Хэмонд на фоне этого кипящего энтузиазмом аристократа показался несколько бесцветным. Первое впечатление Джека от «Лайвли» не изменилось после церемоний переклички и сбора по тревоге: это был очевидно наилучшим образом подготовленный корабль с весьма умелым экипажем, состоящим из настоящих военных моряков; возможно, счастливый корабль на свой тихий манер, судя по поведению людей и тем бессчётным мелким признакам, которые мог увидеть заинтересованный, профессиональный глаз — счастливый, но подтянутый, с сохранением значительной дистанции между офицерами и матросами. Но когда они со Стивеном сидели в столовой каюте в ожидании ужина, он задумался, как корабль приобрёл репутацию образцового. Конечно, не из-за своего внешнего вида; хотя всё на борту было исключительно по-флотски аккуратно и так, как должно быть на военном судне, каким-то показным совершенством он не отличался — в самом деле, ничего особенно выдающегося, если не считать длинных реев и белого манильского такелажа: корпус и крышки портов покрашены в тёмно-серый цвет, полоса между портами — в цвет охры, все тридцать восемь пушек — в шоколадно-коричневый, и единственной видимой бронзовой деталью был судовой колокол, сияющий, как полированное золото. И вряд ли из-за боевых качеств — хотя корабль вовсе не по своей вине ни разу не столкнулся с кем-то, способным потягаться с его длинными восемнадцатифунтовками. Возможно, это было из-за его невероятного состояния готовности. Он всегда был готов к сражению или почти готов: едва барабан начинал бить тревогу, фрегат мог практически сразу идти в бой, нужно было только убрать несколько переборок и минимум мебели; две квартердечные козы сами спускались вниз по трапу, клетки с курами исчезали благодаря хитроумному лотку, а пушки в капитанских каютах отвязывали, чего Джек раньше никогда не видел на учениях. На фрегате царил спартанский дух, но само по себе это ничего не объясняло, как и не имело причиной бедность: «Лайвли» был совсем не беден, его капитан недавно приобрел место в парламенте, офицеры имели личные средства ещё до удачного захвата призов, и Хэмонд всегда требовал от родителей своих мичманов порядочного содержания для них.

— Стивен, — сказал Джек, — как твои пчёлы?

— В полном порядке, благодарю, они демонстрируют активность, даже энтузиазм. Только, — добавил он, слегка поколебавшись, — мне кажется, я замечаю в них некоторое нежелание вернуться в улей.

— Ты что, хочешь сказать, что ты их выпустил? — воскликнул Джек. — Ты что, хочешь мне сказать, что у меня в каюте шестьдесят тысяч кровожадных пчёл?

— Нет-нет. О, нет. Не более чем половина этого количества, возможно даже меньше. И если ты не будешь их провоцировать, я убеждён, что ты можешь входить и выходить без малейших опасений, это же не дикие пчелы. К утру они обязательно вернутся домой, я в этом уверен, в ночную вахту я проберусь туда и закрою леток. Но, возможно, всё же будет лучше, если мы вместе посидим в этой каюте вечером, просто чтобы дать им привыкнуть к новой обстановке. В конце концов, определённое первоначальное волнение вполне понятно, и порицать за него нельзя.

Джек пчелой не был, и его первоначальное волнение было несколько иным. Ему было совершенно ясно, что «Лайвли» — закрытое, самодостаточное сообщество, цельный организм, для которого он чужак. Он и сам служил под командованием временных капитанов и знал, что к ним подчас относятся как к узурпаторам, что они могут вызвать недовольство, если станут много на себя брать. Разумеется, они обладали большой властью, но им хватало ума не пользоваться ею в полной мере. С другой стороны, ему, возможно, придётся повести корабль в бой; единоличная ответственность, шанс потерять репутацию или укрепить её — всё это касается только его, и хоть он здесь только временно и не настоящий хозяин, он не собирался играть роль Короля-Чурбана.

Действовать следует осторожно, но в то же время решительно… это трудный путь. Первый лейтенант со сложным характером мог испортить всё дело. Слава Богу, у него сейчас есть немного денег, и он пока что сможет прилично развлекать офицеров, хотя держать стол как у Хэмонда не получится, с его-то полудюжиной приглашённых к обеду каждый день. В скором времени можно надеяться на некоторый аванс от агента, но и сейчас нищим он выглядеть не будет. Есть какая-то латинская цитата на тему бедности и насмешек — нет, не вспомнить, в латыни он не силён. Он не должен быть смешным — для любого капитана это немыслимо.

— Стивен, дорогой мой друг, — сказал он компасу над койкой (поскольку находился в спальной каюте). — С чего тебе пришло в голову надеть эту дрянь? Что у тебя за исключительный дар — так надёжно скрывать свой талант под какой-нибудь чушью, которую к тому же не предугадаешь.

В констапельской, впрочем, звучало совсем иное.

— Нет, джентльмены, — сказал мистер Флорис, хирург. — Я уверяю вас, что это великий человек. Я просто до дыр зачитал его книгу — весьма яркое изложение, полное содержательных мыслей, кладезь впечатляющих изречений. Когда Главный медик флота инспектировал нас, он меня спросил, читал ли я её, и я с радостью показал ему мой экземпляр, весь в закладках и пометках, и сказал, что требую от своих помощников учить целые отрывки наизусть. Говорю вам — жду не дождусь, когда меня ему представят. И я очень хочу услышать его мнение по поводу бедняги Уоллеса.

На констапельскую это произвело впечатление — все они глубоко уважали учёность, и если бы не это неудачное замечание насчёт «индийца», были бы готовы признать шерстяное одеяние чудачеством философа — вроде вязаной диогеновой бочки.

— Но если он уже был на службе, — сказал мистер Симмонс, — то как нам следует понимать это замечание по поводу ост-индского корабля? Это очень похоже на оскорбление, и было произнесено с таким странным понимающим взглядом искоса.

Мистер Флорис посмотрел в свою тарелку, но оправдания там не нашёл. Капеллан кашлянул и сказал, что, пожалуй, не следует судить по внешним признакам — возможно, джентльмен в тот момент просто растерялся — возможно, он имел в виду, что корабль Ост-Индской компании это самый что ни на есть образец роскошного судна, и оно так и есть; с точки зрения комфорта благоустроенный «индиец» предпочтительнее корабля первого ранга.

— Это ещё хуже, — заметил третий лейтенант, аскетичный молодой человек, такой длинный и тощий, что невозможно было вообразить, где он мог спать, вытянувшись во весь рост — разве что в канатном ящике.

— Ну, что до меня, — сказал пожилой морской пехотинец, поставлявший провизию к офицерскому столу, — я выпью за его здоровье и благополучие бокал этого превосходного «Марго», здорового напитка, что бы там ни говорил пастор. Примера подобного мужества, а именно — явиться на борт как карнавальный Нептун, с рогом нарвала в одной руке и зеленым зонтиком в другой — никогда ещё не представало перед моим взором. Благослови его Господь.

Констапельская присоединилась к благословению, но без особого убеждения (кроме мистера Флориса), и они перешли к обсуждению здоровья Кассандры, последнего из гиббонов «Лайвли», последнего представителя многочисленного зверинца, который они вывезли с Явы и более отдалённых островов восточных морей. Они совсем не обсуждали своего временного капитана: он прибыл к ним с репутацией хорошего моряка и бойца, повесы и протеже лорда Мелвилла. Капитан Хэмонд был сторонником лорда Сент-Винсента и отправился в парламент, чтобы голосовать вместе с его друзьями. А лорд Сент-Винсент, который терпеть не мог Питта и его министерство, прилагал все усилия, чтобы обвинить лорда Мелвилла в растрате секретных фондов и вышибить его из Адмиралтейства. Офицеры «Лайвли» разделяли взгляды своего капитана, будучи все как один убеждёнными вигами.

Завтрак стал своего рода разочарованием. Капитан Хэмонд всегда пил какао, сначала — чтобы вдохновить на это же команду, а потом — потому что ему понравилось; в то время как ни Джек, ни Стивен не чувствовали себя людьми, пока не осушали первый кофейник горячего крепкого кофе.

— Киллик, — сказал Джек, — вылей эти свинячьи помои за борт и немедленно принеси нам кофе.

— Прошу пардону, сэр, — откликнулся Киллик, очень встревоженный. — Я забыл зёрна, а у кока нету.

— Тогда беги к стюарду казначея, к коку констапельской, в лазарет — куда хочешь, и достань немного, или не быть тебе больше Бережёным, это я тебе обещаю. Ну, быстро. Чёртов растяпа — забыть наш кофе! — сказал он Стивену с живейшим негодованием.

— Небольшое ожидание лишь сделает его более желанным, — заметил Стивен и, чтобы отвлечь друга, взял пчелу и сказал:

— Будь добр взглянуть на мою пчелу. — Он опустил её на край блюдечка, в котором перед этим смешал сироп из какао и сахара; пчела попробовала сироп, всосала разумное количество, взлетела, зависла над блюдечком и вернулась в улей.

— Теперь, сэр, — продолжил Стивен, заметив время, — узрите чудо.

Через двадцать пять секунд появились две пчелы и зависли над блюдцем, издавая особенное, высокое и пронзительное жужжание. Они присели на край, пососали сиропа и вернулись домой. Через такое же время появилось уже четыре пчелы, затем — шестнадцать, затем двести пятьдесят шесть; однако через четыре минуты эта прогрессия была нарушена первыми пчёлами, которые знали дорогу и которым не надо было указывать ни на сироп, ни на улей.

— Ну вот, — вскричал Стивен из тучи пчёл. — Теперь ты не сомневаешься в их способности передавать друг другу местоположение? Как они это делают? Какой используют сигнал? Это пеленги по компасу? Джек, я тебя умоляю, не приставай к этой пчеле. Как не стыдно. Она же просто отдыхает.

— Прошу прощения, сэр, но кофе на этом корыте нет ни капли. О Господь всемогущий, — воскликнул Киллик.

— Стивен, я пойду пройдусь, — произнёс Джек, ловким волнообразным движением выскользнул из-за стола и, вжав голову в плечи, вылетел за дверь.

— И почему этот фрегат называют образцовым, — проговорил он чуть позже, опрокидывая стакан воды в своей каюте. — Никак не пойму: двести шестьдесят человек, и ни капли кофе.

Объяснение явилось пару часов спустя, когда командир порта дал «Лайвли» сигнал выходить в море.

— Подтвердите, — велел Джек, когда ему доложили об этом. — Мистер Симмонс, будьте любезны: мы снимаемся с якоря.

На снятие с якоря было приятно посмотреть. По сигналу «Все наверх, с якоря сниматься» люди скорее потекли, чем побежали на свои места; никакой давки на переходных мостках, никто не налетал друг на друга, пытаясь увернуться от конца каната; насколько он мог судить, не было никакого лишнего волнения и определённо было очень мало шума. Вымбовки установили на шпиль и обнесли свистовом, за них встали морские пехотинцы и ютовые, дудка визгливо грянула «Капли бренди», и один канат пополз на борт, в то время как другой вытравливался. Мичман на форкастеле доложил, что правый становой якорь взят на кат; первый лейтенант передал это Джеку, который сказал:

— Продолжайте, мистер Симмонс.

Теперь «Лайвли» остался на одном якоре; по мере того, как вращался шпиль, он подтягивался к нему, пока не оказался точно над ним.

— Панер, сэр, — крикнул боцман.

— Панер, сэр, — доложил первый лейтенант Джеку.

— Продолжайте, мистер Симмонс, — сказал Джек. Это был самый ответственный момент: команда должна была не только наложить новые сезни — стропы, крепившие якорный канат к кабалярингу, тросу, который непосредственно наматывался на шпиль — для их более прочного соединения, но и поставить марсели, чтобы на ходу выдернуть якорь из грунта. Даже на лучших судах флота в такие моменты создавалась изрядная кутерьма, а теперь, когда течение шло поперёк ветра — крайне затруднительная ситуация, при которой счёт приходилось вести на секунды — он ожидал града приказов, сравнимого с бортовым залпом.

Мистер Симмонс шагнул к срезу квартердека, быстро глянул вверх-вниз и произнёс:

— Готовсь якорь поднимать, — и затем, ещё до того, как стих топот бегущих ног:

— Паруса ставить.

И ничего больше. Ванты мгновенно потемнели от людей, устремившихся вверх. Марсели фрегата — пузатые, отлично скроенные марсели — были бесшумно отданы, их шкоты выбраны, реи подняты; «Лайвли» подался вперёд и поднял якорь без единого слова. Но и это было не всё: ещё до того, как левый якорь был взят на фиш, появились кливер, фока-стаксель и фор-брамсель, и фрегат рассекал воду всё быстрее и быстрее, направляясь почти точно на Норский маяк. Всё это было проделано молча, без приказов, без окриков, кроме какого-то потустороннего «ух-ух-ух» с верхнего рангоута. Джек никогда в жизни не видел ничего подобного. В изумлении он посмотрел на грот-брам-рей и увидел там маленькую фигурку, висящую на одной руке; воспользовавшись бортовой качкой судна, она с размаху бросилась по головокружительной кривой к грот-стень-штагу. Неправдоподобно ловко ухватившись за него, она стала столь же неправдоподобно перелетать со снасти на снасть к фор-бом-брам-рею, где и уселась.

— Это Кассандра, сэр, — пояснил мистер Симмонс, заметив ужас на лице Джека. — Яванская обезьяна.

— Господи помилуй, — откликнулся Джек, приходя в себя. — Я думал, это юнга спятил. Никогда в жизни ничего подобного не видел — я имею в виду этот манёвр. Ваши люди обычно ставят паруса, руководствуясь собственным пониманием?

— Да, сэр, — сказал лейтенант со спокойным торжеством.

— Хорошо. Очень хорошо. Как я погляжу, на «Лайвли» всё устроено по-своему. Никогда не видел…

Фрегат, кренясь от ветра, шёл замечательно бодрым ходом, и Джек отступил к гакаборту, туда, где Стивен, одетый в траурного цвета сюртук и жёлто-коричневые бриджи, беседовал с мистером Рэндаллом, наклоняясь, чтобы расслышать его тонкий писк. Джек взглянул на тёмную воду, которая быстро скользила вдоль борта, глубоко уходя вниз под русленем — фрегат делал уже семь узлов, семь с половиной. Он посмотрел на кильватерный след, ориентируясь по стоявшему на якоре семидесятичетырёхпушечнику и колокольне — почти никаких признаков сноса под ветер. Он перегнулся через фальшборт над левой раковиной — в румбе слева по носу находился Норский маяк. Они шли правым галсом с ветром в двух румбах от крутого бейдевинда, и любой из тех кораблей, на которых Джеку приходилось плавать, в следующие пять минут должен был оказаться на мели.

— Вас устраивает наш курс, мистер Симмонс? — спросил он.

— Вполне устраивает, сэр, — ответил первый лейтенант.

Симмонс знал свой корабль, это было очевидно; безусловно, он знал, на что тот способен. Джек повторил это себе — он убеждён в этом; иначе быть не может. Но следующие пять минут он переживал как никогда раньше: этот прекрасный, прекрасный корабль — и без мачт, с пробитым днищем... На те мгновения, пока «Лайвли» нёсся по мутной мелкой воде на краю банки, когда малейший снос под ветер безнадёжно посадил бы его на мель, Джек вообще перестал дышать. Затем банка осталась за кормой.

Сохраняя сколь возможно бесстрастный вид, он втянул вкусный искрящийся воздух и попросил мистера Симмонса проложить курс на Даунс, где он возьмёт несколько сверхштатных моряков и, если Бонден никуда не запропастился — своего шлюпочного старшину, поскольку капитан Хэмонд забрал своего с собой в Лондон. Он принялся расхаживать по наветренной стороне квартердека, внимательно следя за поведением «Лайвли» и его команды.

Неудивительно, что фрегат назвали образцовым — его мореходные качества намного превосходили обычные, а спокойное безмолвное послушание людей выходило за пределы того, к чему Джек привык; в быстроте, с которой фрегат снялся с якоря и поставил паруса, было что-то неестественное, потустороннее, как крик гиббона на рангоуте.

Знакомые низкие, серые, топкие берега скользили мимо; море было тёмно-серым как сталь, линия горизонта со стороны открытого моря чётко выделялась на фоне пёстрого неба, и фрегат бежал вперёд, с ветром теперь в одном румбе от крутого бейдевинда, как будто следуя по точной, никуда не отклоняющейся направляющей. Торговые суда входили в устье Темзы, четыре гвинейских торговца и военный бриг, шедший в Чатэм, помимо обычных мелких парусников и рыболовных ботов — и какими вялыми и неряшливыми они выглядели в сравнении.

Дело было в том, что капитан Хэмонд, джентльмен с научным складом ума, подбирал себе офицеров с большим разбором и потратил годы на обучение экипажа; даже шкафутовые могли сворачивать паруса, брать рифы и стоять на руле; и в первые годы он устраивал соревнования между мачтами по сворачиванию и отдаче парусов, заставляя матросов выполнять все манёвры и их комбинации до тех пор, пока они не сравнялись в скорости, превзойти которую было уже нельзя. И сегодня, страстно желая поддержать честь своего корабля, они превзошли себя; они прекрасно это знали и, проходя мимо временного капитана, бросали на него сдержанно-самодовольные взгляды, как будто говоря: «Ну что, утёрли мы тебе нос, пижон? То-то, знай наших».

Каков этот корабль в бою, размышлял Джек. Если бы он встретил один из больших французских фрегатов, то cмог бы ходить вокруг него кругами, хотя те и отличались прекрасной конструкцией. Да. Но что сама команда? Они моряки, несомненно — замечательные моряки; но в целом они как будто малость староваты и как-то странно безмятежны. Даже юнги были дородными длинноволосыми парнями, слишком тяжёлыми для бом-брам-реев, и большинство из них говорили грубыми голосами. Кроме того, на борту было немало темнокожих и желтокожих людей. Коротышке Буму, который сейчас стоял у штурвала, управляясь с ним замечательно скупыми движениями, не потребовалось даже отращивать косицу, когда он присоединился к команде в Макао; то же касалось Довольного Джона, Пузана Горацио и еще полдюжины их соплавателей. Бойцы ли они? Команда «Лайвли» не участвовала в беспрестанных операциях по перехвату, в которых опасность становилась обыденным делом, и это разоружило её; обстоятельства были совершенно другими — стоит почитать судовой журнал, чтобы точно узнать, что кораблю приходилось делать. Взгляд Джека упал на одну из квартердечных карронад. Она была выкрашена в коричневый цвет, и часть отшелушившейся краски перекрывала запальное отверстие. Из орудия давно не стреляли. Ему непременно надо заглянуть в журнал, чтобы понять, чем команда «Лайвли» занималась в течение дня.

У подветренного борта мистер Рэндалл рассказывал, что мать его умерла, и что у них дома есть черепаха — он надеется, что она не скучает без него. А правда, что китайцы не едят хлеб с маслом? Никогда-никогда? Он и старый Смит обедали с главным канониром, и мистер Армстронг был очень любезен с ними. Потянув Стивена за руку, чтобы привлечь его внимание, он спросил своей звонкой фистулой:

— Как вы думаете, новый капитан выпорет Джорджа Роджерса, сэр?

— Не знаю, милый. Надеюсь, что нет, наверняка нет.

— О, я надеюсь, что выпорет, — воскликнул ребёнок, подпрыгнув. — Я ещё никогда не видел, как порют. А вы видели, сэр?

— Да, — сказал Стивен.

— И много было крови, сэр?

— Да, много, — сказал Стивен. — Несколько полных вёдер.

Мистер Рэндалл снова подпрыгнул и спросил, сколько ещё времени до шести склянок.

— Джордж Роджерс был ужасно разгневан, сэр, — добавил он. — Он обозвал Джо Брауна содомитом с кормой как у голландского галиота и дважды пожелал его глазам лопнуть, я слышал. Хотите, я вам назову все румбы на компасе без запинки, сэр? Вон меня папа зовёт. До свидания, сэр.

— Сэр, — сказал первый лейтенант, шагнув к Джеку. — Прошу меня извинить, но я забыл упомянуть две вещи. Капитан Хэмонд позволял молодым джентльменам пользоваться его салоном по утрам для уроков с учителем. Желаете ли вы сохранить этот обычай?

— Конечно, мистер Симмонс. Прекрасная идея.

— Спасибо, сэр. И второе: мы на «Лайвли» обычно наказываем по понедельникам.

— По понедельникам? Как любопытно.

— Да, сэр. Капитан Хэмонд считал, что пусть воскресенье послужит провинившимся для размышлений.

— Что же. Пусть так и останется. Я хотел вас спросить, каковы на корабле обычаи в плане наказаний. Я не любитель резких перемен, но должен вас предупредить, что я не большой сторонник кошки.

Симмонс улыбнулся.

— Капитан Хэмонд тоже, сэр. Наше обычное наказание — работа на помпе: мы открываем водозаборный клапан, позволяем чистой воде смешаться с трюмной и выкачиваем её — от этого внутри воздух лучше. Мы редко прибегаем к порке. В Индийском океане мы почти два года не доставали кошку; а с тех пор — не чаще раза в два-три месяца. Но боюсь, что сегодня вы можете счесть её необходимой: неприятный случай.

— Не тридцать девятая статья?

— Нет, сэр. Кража.

Было сказано, что это кража. Власть хрипло и официально заявила устами старшины корабельной полиции, что имели место кража, буйное поведение и сопротивление аресту. Команда собрана на корме, морские пехотинцы построены, все офицеры присутствуют; старшина вывел свою жертву, поставил перед капитаном и заявил:

— Совершил хищение обезьяньей головы, числом одна…

— Это всё враньё! — закричал Роджерс, явно до сих пор ужасно разгневанный.

-...собственности Эвана Эванса, командира орудия...

— Это всё враньё!

— Когда ему было вежливо предложено проследовать на корму...

— Всё враньё, враньё! — кричал Роджерс.

— Тихо там! — прикрикнул Джек. — Тебе дадут слово, Роджерс. Продолжайте, Браун.

— А когда до его сведения было доведено, что у меня есть информация, которая привела меня к заключению, что эта голова действительно находится у него, и ему было вежливо предложено проследовать на корму и удостоверить истинность утверждений Эвана Эванса, командира орудия вахты левого борта, — продолжал старшина корабельной полиции, покосившись на Роджерса, — будучи в подпитии, выкрикнул несколько неуважительных выражений и попытался укрыться в парусной кладовой.

— Всё враньё.

— Придя в раздражённое состояние, угрожал насилием по отношению к Баттону, Менхассету и Маттону, матросам первого класса.

— Это всё враньё! — закричал Роджерс, вне себя от негодования. — Всё враньё.

— Ну, а что же случилось на самом деле? — спросил Джек. — Расскажи теперь ты.

— Я расскажу, ваша честь, — сказал Роджерс, озираясь по сторонам, бледный и дрожащий от ярости. — Как на духу. Старшина полиции приходит на бак — я это, там прикорнул, моя вахта внизу — пинает меня башмаком в задницу, прошу прощения, сэр, и говорит: «Востри коньки, Джордж, конец тебе.» А я встаю и говорю: «Мне на тебя плевать, Джо Браун, и на эту мелкую долбаную шлюшку Эванса». Это не вам в обиду, ваша честь, это всё как на духу, просто показать вашей чести всё его враньё, со всеми его «удостоверить истинность». Это всё враньё.

Похоже, что в этой версии была доля правды; но за ней последовал беспорядочный обмен мнениями, кто кого пнул и в какой части корабля, с противоречивыми свидетельствами Баттона, Менхассета и Маттона и замечаниями по этому поводу; и казалось, что главный предмет разбирательства затеряется в дискуссии о том, кто кому одолжил два доллара в море Банда и так и не получил долг обратно — ни грогом, ни табаком, ни в какой иной форме.

— Так что насчёт обезьяньей головы? — спросил Джек.

— Вот она, сэр, — сказал старшина корабельной полиции, вынимая из-за пазухи волосатый предмет.

— Ты говоришь, что она твоя, Эванс, а ты — что твоя, Роджерс? Твоя собственность?

— Это моя Эндрю Машерочка, ваша честь, — сказал Эванс.

— Это мой бедный старый Аякс, сэр, он был у меня в мешке, с тех пор как заболел возле Кейпа.

— Как ты её определяешь, Эванс?

— Простите, сэр?

— Откуда ты знаешь, что это твоя Эндрю Машерочка?

— По её нежному выражению лица, ваша честь, по её выражению. Гриффи Джонс, чучельник из Дувра, даст мне завтра за неё гинею, так-то.

— Что ты можешь сказать, Роджерс?

— Это всё враньё, сэр! — крикнул Роджерс. — Это мой Аякс. Я это, его кормил от Кампонга — он пил мой грог и ел сухари, как христианин.

— Какие-нибудь особые приметы?

— Ну как же, покрой кливера, в смысле форма носа, сэр; я его завсегда узнаю, хоть он и усох.

Джек вгляделся в лицо обезьяны, на котором застыло глубоко меланхоличное выражение. Кто говорит правду? Несомненно, каждый из двоих уверен, что он. На корабле было две обезьяньих головы, а теперь всего одна. Но как кто-то может утверждать, что распознаёт особые приметы этого увесистого сморщенного рыжего кокоса — Джек не мог сказать.

— Эндрю Машерочка — самка, как я понимаю, а Аякс — самец? — спросил он.

— Верно, ваша честь.

— Попросите доктора Мэтьюрина подняться на палубу, если он не занят, — сказал Джек. — Доктор Мэтьюрин, возможно ли определить пол обезьяны по её зубам, или вроде того?

— Это зависит от обезьяны, — сказал Стивен, пристально глядя на предмет в руках Джека. — Вот это, например, — сказал он, беря голову в руки и поворачивая её, — превосходный образец самца Simia satyrus, или Бюффонова дикого лесного человека[116]: на его щеках боковые наросты, упомянутые Хантером, и остатки особого горлового мешка, столь характерного для самцов.

— Ну, вот всё и выяснилось, — сказал Джек. — Это Аякс. Большое спасибо, доктор. Обвинение в краже снимается. Но ты не должен набрасываться на людей с кулаками, Роджерс. Кто-нибудь может что-то сказать в его пользу?

Вперёд вышел второй лейтенант и сообщил, что Роджерс состоит в его отряде, что он добросовестен, обычно трезв, с хорошим характером, но склонен впадать в ярость. Джек сказал Роджерсу, что он не должен впадать в ярость, что ярость — скверная штука и доведёт его до виселицы, если он будет ей потакать. Ему следует обуздать свой нрав и провести следующую неделю без грога. Голова временно конфискована для дальнейшего изучения — собственно, она уже исчезла в каюте, оставив Роджерса в замешательстве.

— Полагаю, со временем ты получишь её обратно, — сказал Джек убеждённо, хотя сам в этом был не слишком убеждён. Другим нарушителям, вина которых состояла в пьянстве, не отягчённом другими проступками, определили то же наказание, решётку убрали, кошку, так и не вынутую из мешка, вернули на место, и матросам вскоре просвистали к обеду. Джек пригласил первого лейтенанта, вахтенных офицера и мичмана, а также капеллана пообедать с ним и стал снова расхаживать по квартердеку.

Его мысли перешли к артиллерии. Были корабли, и весьма многие, которые почти никогда не устраивали учений с пушками и почти никогда не стреляли из них — только в бою или в виде приветствия; и если «Лайвли» из таких — то он намерен это изменить. Даже в ближнем бою желательно стрелять в наиболее уязвимые места; и в обычном сражении с участием фрегатов точность и скорость решают всё. Тем более это не «Софи» с её пушчонками: в одном бортовом залпе «Лайвли» сгорит добрый хандредвейт пороха — это надо учитывать. Милая «Софи» — как же она палила!

Он наконец распознал музыку, что так настойчиво вертелась у него в голове. Это была пьеса Гуммеля, которую они со Стивеном так часто играли в Мэлбери-Лодж — адажио. И почти сразу перед ним возник ясный образ Софии: высокая и стройная, она стоит возле фортепиано, смущённо опустив голову.

Джек резко развернулся на ходу и попытался заставить себя сосредоточиться на насущной задаче. Но это не помогло: музыка вплеталась в его расчёты касательно пороха и ядер; он разволновался и почувствовал себя несчастным. Резко хлопнув в ладоши, он сказал сам себе: «Мне нужно просмотреть журнал и выяснить, сколько они практиковались; и сказать Киллику, чтобы откупорил кларет — его-то он ни при каких обстоятельствах не забывал».

Он спустился вниз, отметил оставшийся после мичманов запах в салоне, прошёл через него в кормовую каюту и очутился в полной темноте.

— Закрой дверь, — крикнул Стивен, возникая у него за спиной и хлопая дверью.

— Что не так? — спросил Джек, который так глубоко задумался о служебных делах, что забыл о пчёлах — как забыл бы даже какой-нибудь яркий кошмар.

— Они замечательно приспосабливаются — возможно, лучше, чем все другие общественные насекомые, — сказал Стивен из другого конца каюты. — Мы встречаем из повсюду, от Норвегии до жгучих просторов Сахары; но они ещё не вполне привыкли к новым условиям.

— О Боже, — сказал Джек, пытаясь нашарить ручку. — Они что, все снаружи?

— Не все, — сказал Стивен. — Узнав от Киллика, что ты ждёшь гостей, я подумал, что ты захочешь их куда-нибудь убрать. Существует весьма невежественное предубеждение по поводу пчёл в столовой.

Что-то ползло по шее Джека; дверь окончательно потерялась; он начал обильно потеть.

— Так что я решил создать искусственную ночь, чтобы, согласно своей природе, они вернулись в улей. И зажёг три дымокура; однако требуемый эффект не был достигнут. Возможно, темнота слишком полная. Давай попробуем сумерки: темно, но не совсем.

Он приподнял край парусины, и солнечный луч осветил бессчётных пчёл на каждой вертикальной поверхности и на большинстве горизонтальных — они рывками и как-то бессмысленно перелетали с места на место; штук пятьдесят уже сидело у Джека на мундире и бриджах.

— Вот, — сказал Стивен. — Так лучше, гораздо лучше, правда? Загоняй их себе на палец, Джек, и неси в улей. Осторожно, осторожно, и ты ни в коем случае не должен выказывать и даже чувствовать ни малейшей тревоги: страх может оказаться фатальным, как ты, должно быть, знаешь.

Джек нащупал ручку двери; он распахнул её и резво выскочил наружу.

— Киллик! — закричал он, колотя ладонями по одежде.

— Сэр?

— Иди помоги доктору. Давай, быстро.

— Не смею, — сказал Киллик.

— Ты же не хочешь мне сказать, что боишься — ты, военный моряк?

— Да, боюсь, сэр, — признался Киллик.

— Ладно, приберись в салоне и накрывай там. И откупорь дюжину кларета.

Он бросился в спальную каюту и содрал с себя шейный платок: под ним что-то ползало.

— Что у нас на обед? — крикнул он.

— Оленина, сэр. Я достал первоклассное седло у Четорса — такое же, как леди из Мейпса присылали.

— Джентльмены, — произнёс Джек, когда пробило шесть склянок и появились гости. — Добро пожаловать. Боюсь, нам придётся устроиться в некоторой тесноте, но в настоящий момент мой друг проводит в кормовой каюте научный эксперимент. Киллик, скажи доктору, что мы будем рады его видеть, когда он освободится. — Иди же, — сказал он сквозь зубы, кивая головой и исподтишка показывая Киллику кулак. — Иди, говорю, ты можешь позвать через дверь.

Обед удался. «Лайвли» можно было счесть спартанским, исходя из его внешнего вида и обстановки каюты, но Джеку достался по наследству отличный кок, привычный к запросам моряков, а гости его были хорошо воспитаны и очень естественно держали себя в узких рамках морского этикета — даже вахтенный мичман, хотя и всё время молчал, молчал с достоинством. Но чувство субординации, почтения к капитану, было сильным, а поскольку мысли Стивена явно витали где-то далеко, Джек рад был обнаружить в лице капеллана бойкого, общительного человека, не имеющего представления о торжественности обеда у капитана. Мистер Лидгейт, постоянный викарий Вула, был кузеном капитана Хэмонда и отправился в плавание из соображений здоровья, оставив свою паству не ради новой должности, а просто чтобы на время сменить обстановку и подышать новым воздухом. Ему особенно рекомендовали воздух Лиссабона и Мадейры, а ещё лучше — Бермудских островов; а это, как он понимает, и есть место их назначения?

— Вполне может быть, — сказал Джек. — Надеюсь, что так; но ввиду изменчивости характера войны в таких вещах нельзя быть уверенным. Я знаю капитанов, которые брали припасы до Кейпа только для того, чтобы в последний момент их отправили на Балтику. Всё должно определяться благом службы, — добавил он торжественно; но затем, почувствовав, что подобные замечания могут оказать гнетущее воздействие, воскликнул:

— Мистер Дашвуд, вино рядом с вами: благо службы требует, чтобы оно ходило по кругу. Мистер Симмонс, пожалуйста, расскажите об обезьяне, которая меня так поразила сегодня утром. О той, которая живая.

— О Кассандре, сэр? Она — одна из той полудюжины, что мы взяли на борт в Тунгу; хирург сказал, что это тенассеримский гиббон. Все наши люди её очень любят, но мы боимся, что она чахнет. Мы обмундировали её во фланелевую куртку, когда вошли в Ла-Манш, но она ни в какую не хочет её носить; и английскую пищу есть никак не хочет.

— Слышишь, Стивен? — сказал Джек. — На борту есть гиббон, и он нездоров.

— Да-да, — откликнулся Стивен, возвращаясь к действительности. — Я имел удовольствие видеть его сегодня утром, они с этим очень юным джентльменом прогуливались, взявшись за руки — невозможно сказать, кто кого поддерживал. Очаровательное, очень милое создание, несмотря на плачевное состояние. Я с нетерпением жду, когда смогу его вскрыть. Месье де Бюффон даёт понять, что в голых мозолистых наростах на ягодицах гилобатов могут находиться железы, выделяющие пахучий секрет, но он ограничивается только утверждением.

Беседа заледенела, и после краткой паузы Джек сказал:

— Я думаю, дорогой друг, что команда будет вам бесконечно больше обязана, если вы её вылечите, вместо того, чтобы доказывать правоту месье Бюффона — то есть поможете Кассандре, а не французу. А?

— Так ведь именно команда корабля убивает её. Эта обезьяна — конченый алкоголик; и из той малости, что я знаю о вашем простом матросе — ничто на свете не удержит его от угощения ромом всех, кого он любит. Нашего тюленя-монаха в Средиземном море, например: он утонул в состоянии совершенного опьянения, с застывшей на морде улыбкой; а когда его выловили и вскрыли — обнаружилось, что его почки и печень разрушены, совсем как у мистера Блэнкли, шестидесятитрехлетнего исполняющего должность помощника штурмана с бомбардирского кеча «Каркасс», которого я имел удовольствие вскрыть в Порт-Маоне — джентльмена, который не был трезв на протяжении тридцати пяти лет. Я повстречал этого гиббона вскоре после раздачи грога — перед этим он слетел откуда-то с высоты при первых звуках «Нэнси Доусон» — и животное было безнадёжно пьяно. Оно сознавало своё состояние, пыталось скрыть его и подало мне свою черную ручку с крайне смущённым видом. Кстати, а кто этот очень юный джентльмен?

Это Джозия Рэндалл, сказали ему, сын второго лейтенанта, который, явившись домой, обнаружил, что жена его умерла, а ребёнок остался без средств к существованию — ни одного близкого родственника.

— Так что он привёл его на борт, — сказал мистер Дашвуд. — И капитан записал его слугой боцмана.

— Как печально, очень печально, — сказал Джек. — Надеюсь, у нас скоро будет дело: нет ничего лучше, чтобы изменить ход мыслей мужчины. Французский фрегат, или испанец, если они решат вмешаться — в упорном бою с испанцами никто не сравнится.

— Вы, должно быть, побывали во множестве сражений, сэр? — спросил пастор, кивая на повязку Джека.

— Не более, чем большинство, — сказал Джек. — Многие офицеры были гораздо более удачливы.

— Скажите, а какое число сражений вы бы посчитали достаточным? — спросил пастор. — Прибыв сюда, я был изумлён тем, что ни один из джентльменов не смог мне рассказать, что такое решительное сражение.

— Это во многом дело случая, или я бы даже сказал — Провидения, — ответил Джек с поклоном в сторону духовного лица. — На какой базе ты находишься и тому подобное. В конце концов, — он запнулся, поскольку где-то в уголке ума у него вертелась острота, но сдержал себя. — В конце концов, для драки нужны двое, и если французы не выходят в море — что ж, вы не можете драться сами с собой. На самом деле у нас так много рутинной работы — блокада, конвои, перевозка войск, вы знаете — что, осмелюсь утверждать, половина лейтенантов из флотского списка никогда не бывала в сражении — в смысле единоборства с равными по силе кораблями или флотами. Может, и больше половины.

— Я никогда не был, это точно, — сказал Дашвуд.

— Я видел сражение, когда был на «Каллодене» в девяносто восьмом, — сказал Симмонс. — Очень серьёзное было дело, но мы сели на мель, и так и не смогли сняться. Мы были в отчаянии.

— Должно быть, это печальный удел, — сказал Джек. — Я помню, как вы героически гребли, завозя верпы.

— Вы были на Ниле, сэр?

— Да-да. Я был на «Леандре». Я помню, что поднялся на палубу, как раз когда «Мьютин» приводился к ветру у вас за кормой, чтобы попытаться стащить вас.

— Значит, вы участвовали и в крупном сражении, капитан Обри? — с живейшим интересом спросил капеллан. — А не могли бы вы рассказать, на что это похоже? Дать какое-то представление об этом?

— Ну, сэр, сомневаюсь, что смогу, в самом деле — это как описать словами симфонию или великолепный обед. Очень много шума — больше, чем вы бы посчитали возможным, и время как будто течёт иначе, если вы понимаете, о чём я; и вы очень устаёте. А после этого вам ещё нужно разобрать беспорядок.

— О, именно это я и хотел узнать. И грохот действительно такой сильный?

— Он чудовищный. На Ниле, например, рядом с нами взорвался «Л'Ориен», и мы потом десять дней общались только криком. Но при Сент-Винсенте шума было ещё больше. Я был приписан к «скотобойне» — так мы называем участок гондека посередине корабля, сэр — и там у вас шестнадцать тридцатидвухфунтовок в ряд, и каждая ревёт, как только её перезарядят, со страшным грохотом откатывается, а когда нагреется — подпрыгивает, и выдвигается опять, чтобы выстрелить; а прямо над головой у вас другой ряд пушек, которые громыхают палубой выше. А потом оглушительный гул, когда вражеские ядра попадают вам в корпус, и, может быть, треск падающего рангоута наверху и крики раненых. И всё это в таком дыму, что вы едва можете дышать и что-то видеть, и люди вопят как сумасшедшие, все в поту, жадно глотают воду, когда выдается секундная пауза. При Сент-Винсенте мы стреляли с обоих бортов, так что рядов было два. Нет, всё, что остаётся у вас в памяти — это ужасный шум везде, вспышки в темноте. А ещё, — добавил он, — важность артиллерийской выучки — скорость, точность и дисциплина. Мы давали бортовой залп каждые две минуты, а они через три с половиной или даже четыре минуты — это и решает исход сражения.

— Значит, и при Сент-Винсенте вы тоже были, — сказал пастор. — А другие сражения, если это не слишком назойливо с моей стороны — я имею в виду, помимо этой последней отважной вылазки, о которой мы все читали?

— Только по мелочи — стычки в Средиземноморье и в Вест-Индии в прошлую войну, что-то такое, — ответил Джек.

— Полагаю, среди них был «Какафуэго», сэр, — сказал мистер Симмонс, улыбаясь.

— Должно быть, во времена вашей молодости было просто чудесно, сэр, — сказал мичман, изнемогающий от зависти. — Сейчас ничего уже не происходит.

— Уверен, вы простите мне, что я задаю личные вопросы, — сказал капеллан. — Но я хотел бы представить образ офицера, который, как вы говорите, участвовал в небольшом количестве сражений. В придачу к сражениям флотов, в скольких ещё вы приняли участие? — спросил капеллан.

— Ну, честное слово, я забыл, — сказал Джек с ощущением, что у других есть перед ним какое-то несправедливое преимущество, и думая, что пасторам не место на военном корабле. Он знаком велел Киллику подать новый графин и жаркое; и когда он занялся нарезкой, настроение его резко изменилось — будто корпус фрегата пробило восемнадцатифунтовым ядром. Он чувствовал, как в груди поднимается тоска, и сдерживал её, согнувшись над олениной, которую нарезал. Первый лейтенант давно заметил, что настойчивость мистера Лидгейта неприятна капитану Обри, и вернул разговор к теме животных на борту. Он слышал о собаках на кораблях: о ньюфаундленде, который так услужливо принёс дымящуюся гранату; на «Каллодене» был крокодил; ну и коты.

— Собаки, — сказал капеллан, который никак не мог позволить тишине надолго воцариться на своём конце стола. — Это напомнило мне о вопросе, который я хотел задать вам, джентльмены. Вот эта короткая вахта, которая скоро наступит, или, точнее, эти две короткие вахты — почему они называются собачьими? Где тут, кхе-кхе, связь с собаками?

— Ну как же, — откликнулся Стивен. — Потому что они купированы, разумеется.

Общее непонимание. Стивен вздохнул про себя; но он к такому привык.

— Мистер Батлер, бутылка возле вас, — сказал Джек. — Мистер Лидгейт, позвольте, я немного помогу вам с нарезкой.

Первым отреагировал мичман. Он прошептал сидящему рядом Дашвуду:

— Он сказал, купированы: собачья вахта купирована, как собачий хвост. Смекаете?

Это был тот род дурного каламбура, который прекрасно подошёл собравшейся компании. Взрыв веселья, смакование остроты, громоподобный смех достигли форкастеля, вызвав удивление и домыслы; Джек откинулся на стуле, вытирая слёзы с пунцового лица, и кричал:

— О, это потрясающе, потрясающе. Благослови тебя Бог, Стивен — давай выпьем по бокалу вина. Мистер Симмонс, если мы будем обедать у адмирала, вы должны меня спросить, а я отвечу — «Ну, это потому, что у них хвосты подрезаны, конечно». А, нет. Сейчас. Ку-пи-ро-ва-ны. Но сомневаюсь, что смогу произнести это достаточно серьёзно.

Впрочем, у адмирала они не пообедали — в ответ на их салют флагману оттуда не последовало никаких ласковых слов; но в ту минуту, когда они бросили якорь в переполненном Даунсе, на борт явился с «Фанчуллы» Паркер со своим новеньким эполетом — поздравить и принять поздравления. Джек ощутил некий укол в сердце, когда на оклик с «Лайвли» со шлюпки ответили — «Фанчулла», что означало, что на борту её капитан; но вид лица Паркера, когда оно появилось на уровне палубы, и излучаемое им душевное расположение развеяли всё томление его духа. Паркер выглядел на десять-пятнадцать лет моложе; он перескочил через фальшборт как мальчишка; он был целиком и полностью счастлив. Он горько сожалел, что ему приказано через час отплывать, но официально пригласил Джека и Стивена пообедать с ним в следующий раз; он счёл, что купированные вахты — лучшая острота, что он слышал в своей жизни, он непременно будет повторять её; но он всегда знал, что доктор Мэтьюрин — человек выдающегося ума; он до сих пор принимает его пилюли, утром и вечером, и будет делать это до конца жизни. При расставании он очень хорошо воспринял неуверенное джеково «Капитан Паркер не обидится, если я рекомендую ему немного ослабить режим — так сказать, купировать хвост кошке?». Он заявил, что с предельным вниманием отнесётся к совету столь уважаемого им лица — столь глубоко, очень глубоко уважаемого лица. Прощаясь, он взял обе руки Джека в свои и со слезами в маленьких близко посаженных глазах сказал:

— Вы не знаете, сэр, что такое успех в пятьдесят шесть — наконец-то успех. Это меняет всего человека, так сказать, душу. Да я бы корабельных юнг расцеловал.

Брови Джека взлетели под повязку, но он ответил на пылкое рукопожатие Паркера и проводил его взглядом вдоль переходного мостка. Он был глубоко тронут и стоял, глядя на шлюпку, пока она продвигалась к маленькому красавцу-шлюпу, до тех пор, пока к нему не подошёл первый лейтенант со словами:

— У мистера Дашвуда есть просьба, сэр, если позволите. Он хотел бы подвезти до Портсмута сестру: у неё там муж, офицер морской пехоты.

— О, конечно, мистер Симмонс. С большим удовольствием. Она может занять кормовую каюту. Хотя постойте, в кормовой каюте полно…

— Нет-нет, сэр. Он и слушать не станет о том, чтобы вас выселить — это лишь его сестра. Он повесит гамак в констапельской, а она займёт его каюту. Мы всегда так поступали в подобных случаях при капитане Хэмонде. Вы собираетесь сходить на берег, сэр?

— Нет. Киллик съездит за моим шлюпочным старшиной, кое-какими запасами и мазью от пчелиных укусов; но я останусь на борту. Однако оставьте шлюпку для доктора Мэтьюрина: полагаю, он захочет отправиться. Добрый день, мэм, — сказал он, отодвигаясь и снимая шляпу — переходный мостик сотрясла своими телесами миссис Армстронг, жена главного канонира. — Осторожнее — держитесь за фалрепы обеими руками.

— Бог с вами, сэр, — ответила миссис Армстронг, весело фыркнув. — Я начала туда-сюда по кораблям лазить, ещё когда девчонкой была.

Она взяла одну корзину в зубы и ещё две в левую руку и скатилась в лодку как какой-нибудь мичман.

— Она замечательная женщина, сэр, — сказал первый лейтенант, глядя вниз на лодку. — Она выходила меня, больного лихорадкой, на Яве, когда мистер Флорис и голландский хирург махнули на меня рукой.

— Что ж, — сказал Джек. — На ковчеге были женщины, так что я предполагаю, что среди них было и несколько достойных; но говоря вообще, от совместного путешествия с ними я видел только неприятности — стычки, споры, на всех не хватает, ревность. Даже в порту они меня не так заботят — пьянство да список больных длиной в руку. Но конечно, это не имеет ни малейшего отношения к супруге главного канонира или других унтер-офицеров, и уж тем более к сестре мистера Дашвуда. А, Стивен, вот и ты. — Симмонс отошёл в сторону. — Я как раз говорил первому лейтенанту, что ты, вероятно, захочешь сойти на берег. Ты возьмёшь баркас? Двое наших сверхштатных не объявятся на борту до утра, так что у тебя полно времени.

Стивен посмотрел на него своими бледными немигающими глазами. Не вернулась ли былая напряжённость, это непонятное страдание? Джек, похоже, осознавал происходящее — он был неестественно и неуместно весел; никудышный актёр.

— Разве ты не поедешь, Джек? — спросил он.

— Никак нет, — ответил Джек, — я останусь на борту. Между нами, — продолжал он, понизив голос, — не думаю, что я в ближайшем будущем добровольно ступлю на берег: я поклялся не рисковать арестом. Но, — воскликнул он с болезненной, неприятной и искусственной потугой на весёлость, столь хорошо знакомой Стивену, — я хочу тебя попросить добыть немного приличного кофе по пути. Киллик в нём не разбирается. Хорошее вино от плохого он отличит, как и положено контрабандисту, но в кофе он не понимает.

Стивен кивнул.

— Мне ещё нужно купить сухого гороха для ран[117], — сказал он. — Я зайду в Нью-Плейс и потом загляну в госпиталь. Хочешь что-нибудь со мной передать?

— Мои поклоны, разумеется, и самые лучшие пожелания Баббингтону и остальным раненым поликрестовцам — им будет приятно, будь так добр. И Макдональду тоже. Пожалуйста, скажи Баббингтону, что мне очень жаль, но я не могу его навестить, это совершенно невозможно.

ГЛАВА 13

День клонился к вечеру, когда Стивен вышел из госпиталя. Пациенты его поправлялись — его изумило, что один человек, получивший ужасающую рану в живот, жив до сих пор, и с рукой Баббингтона всё было в порядке — профессиональная сторона его натуры была утешена и довольна, пока он шёл по городу, поднимаясь наверх, к Нью-Плейс. Но лишь профессиональная сторона: весь остальной его дух прощупывал мир незримыми усиками и осязал нематериальное, и был в таком состоянии готовности, что он ничуть не удивился, обнаружив дом запертым и с закрытыми ставнями.

Похоже было на то, что сумасшедшего джентльмена увезли в карете, запряжённой четвёркой — «уж сколько недель назад», или «где-то в прошлом месяце», или «ещё до сбора яблок» — он кланялся в окно и хохотал так, что едва не лопнул, а «у кучера была чёрная кокарда». Слуги последовали на подводе на следующий день, или спустя неделю, или чуть позже — в деревеньку в Сассексе, в Брайтон, в самый Лондон. Ни один из его информаторов не видел леди вот уже несколько недель. Мистер Поуп, дворецкий Нью-Плейс, был заносчивым, неприступным джентльменом; а слуги имели лондонскую выучку и не слишком-то распускали языки.

Менее прямолинейный в своих методах, нежели Джек, Стивен открыл простой замок садовой калитки куском проволоки, а кухонную дверь — с помощью мортоновского ретрактора. Он невозмутимо поднялся по лестнице и через обитую зелёным сукном дверь вошёл в холл. Высокие напольные часы с заводом на тридцать дней всё ещё шли; их гиря уже почти касалась пола, торжественное «тик-так» разносилось по холлу и последовало за ним в гостиную. Тишина; совершенство мебельных чехлов, скатанных ковров, выстроенной вдоль стен мебели; лучи солнца проникают через щели ставней, в них кружатся пылинки; моль; первые хрупкие паутины в неожиданных местах, вроде резной каминной доски в библиотеке, где мистер Лаунс размашисто написал мелом на стене несколько строчек из Сафо.

— Изящный почерк, — заметил Стивен, остановившись против надписи. — «Луна зашла, и Плеяды тоже, И полночь давно минула, Проходит, проходит время, А я всё я лежу одиноко.» Одиноко. Видимо, я, Сафо, одинокая, если уточнить пол. Нет. Пол не имеет значения. Это одинаково для обоих полов.

Тишина; безликое совершенство; неподвижный воздух — ни дуновения, ни колыхания; тишина. Запах голых досок. Большой комод, развёрнутый к стене.

В её комнате — та же опрятная голая стерильность; завешено даже зеркало. Но не слишком суровая, поскольку серый свет очень мягок, бессодержателен. В этой тишине не было ожидания и малейшего напряжения: скрип досок под его ногами не содержал ни угрозы, ни какого-либо чувства: можно было бы подпрыгнуть или вскрикнуть, нимало не потревожив этот полный чувственный вакуум. Это было бессмысленно как смерть, череп в тёмной чаще — будущее исчезло, а прошлое стёрто. У Стивена возникло сильнейшее чувство дежавю, которого он никогда прежде не испытывал, но которое оказалось ему знакомо — точное знание того, как повернётся сон, какие слова произнесёт незнакомец в карете, и что он ему на них ответит; и обстановки в комнате, в которой он никогда не был, вплоть до рисунка обоев.

В корзине для бумаг лежало несколько скомканных листков — единственное несовершенство, помимо живых часов, в этой пустыне отрицания всего сущего, и единственное исключение из всеобъемлющего дежавю.

— Да что на самом деле я ищу? — сказал он вслух, и звук его голоса прокатился по пустым комнатам. — Запоздалое извещение о моей смерти?

Но это были списки, написанные кем-то из слуг, почти ничего не значащие, и один лист, где расписывали перо — чернильные штрихи с брызгами, которые, быть может, когда-то что-то и значили, но понять это было уже невозможно. Он бросил их обратно, какое-то время постоял, слушая удары своего сердца, и прошёл в гардеробную Дианы. Здесь он нашёл то, что ожидал найти — полную пустоту; сгрудившаяся у стены изящная мебель из атласного дерева не имела никакого значения; но здесь присутствовал призрак её духов, исходивший от каких-то полок или шкафа, то чуть более ощутимый, то едва заметный, так что он с трудом мог уловить его, хотя и прилагал всё возможное старание.

— В конце концов, — произнёс он, — это не ужас конца.

Он закрыл дверь с предельной осторожностью, спустился в холл; остановил часы, поставив свою пометку на дом, и вышел в сад. Запер за собой дверь, прошёл по неухоженным, усыпанным листьями дорожкам, миновал зелёную калитку и вскоре оказался на дороге, что вела вдоль берега. Заложив руки за спину и не отводя глаз от дороги, которая ровно струилась под ним, он следил за её течением, покуда хватало дневного света, и шёл до тех пор, пока не достиг огней Диля. Затем, вспомнив, что оставил шлюпку в Дувре, повернул назад, и мили плавно потекли обратно.

— Это очень хорошо, — сказал он себе. — В любом случае, мне пришлось бы сидеть в отдельной комнате какого-нибудь кабака до тех пор, пока я не смогу вернуться и лечь спать без разговоров и расшаркиваний. Так гораздо лучше. Я в восторге от этой ровной песчаной дороги, что тянется и тянется без конца.

Утро было полно событий. Знакомство с мистером Флорисом, хирургом, его приглашение осмотреть лазарет, оборудованный виндзейлем его собственного изобретения для поступления вниз свежего воздуха. Его преувеличенное внимание, преувеличенно-почтительное внимание к мнению доктора Мэтьюрина по поводу Уоллеса — очевидные показания к немедленной супрапубической цистотомии[118], для Стивена очевиднее некуда. Появление миссис Миллер с ребёнком ни свет ни заря, поскольку «Лайвли» уже стоял на одном якоре с развевающимся Синим Питером.

Это была хорошенькая молодая женщина с решительным видом и некоторым намёком — нет, не на самоуверенность, а скорее на ту свободу, которую обеспечивают обручальное кольцо и ребёнок. Впрочем, это не особо бросилось в глаза, когда Джек приветствовал её на квартердеке: всего лишь чопорная благодарность и извинения за вторжение. Маленький Бриджес не доставит хлопот, заверила она его: он вполне привычен к кораблям — ездил в Гибралтар и обратно — его не тошнило, и он никогда не плакал.

— Что ж, мэм, — сказал Джек, — мы в восторге от той чести, которую вы нам оказываете вашим обществом, и хотели бы, чтоб вы оставались с нами и после Портсмута. Если кто-то не может подвезти жену или сестру брата-офицера — это весьма печально. Хотя, полагаю, мы можем рассчитывать иметь удовольствие видеть вас достаточно долго, поскольку ветер поворачивает к югу, чёр... что весьма досадно.

— Дядя Джон, — сказал юный Бриджес. — Почему ты киваешь и подмигиваешь маме? Она не так уж долго говорит с капитаном и, думаю, сейчас закончит. А я вообще ни слова не сказал.

— Стивен, — сказал Джек, — могу я войти? Надеюсь, я тебя не разбудил? ты спал?

— Нет, — ответил Стивен. — Вовсе нет.

— Знаешь, в констапельской все изрядно обеспокоены. Похоже, около миллиона твоих гадов забрались сегодня утром в их сосуд с какао — приносили себя в жертву сотнями, проползая через носик. Мне сказали, что ещё один столь же беспокойный и тревожный завтрак — и им придется оставить службу.

— А они заметили точное время?

— О, конечно, не сомневаюсь. Я уверен, что в промежутках между уклонением от атак, поеданием завтрака и управлением кораблём они тут же спешили отметить точное время по штурманскому двойному хронометру. Ха-ха.

— Ты, конечно, иронизируешь. Но это же потрясающий пример разумности пчёл. Я прикормил их сиропом из сахара и какао. Они связали запах какао с кормлением. Они обнаружили новый источник запаха какао; деловито сообщили своим товарищам об этом открытии и его местоположении — вот так всё и получилось. Более удовлетворительного доказательства и желать нельзя. Завтра утром, я надеюсь, в констапельской всё же запишут время появления первых пчёл. Предлагаю поспорить на изрядную сумму, что это произойдет в семь склянок, плюс-минус десять минут — это время, когда их покормили в первый раз.

— Ты хочешь сказать, что они снова туда ворвутся?

— Пока констапельская будет пить сильно подслащённый какао — я не вижу причин, по которым они должны перестать. Будет интересно посмотреть, передадут ли пчёлы это знание следующим поколениям. Спасибо тебе, Джек, за это известие: вот уже много лет ни одно открытие не доставляло мне такого удовлетворения. Когда оно будет всесторонне проверено — это займёт несколько недель или месяцев — я сообщу о нём месье Юберу.

Его страдальческое восковое лицо светилось такой радостью, что у Джека не хватило духа исполнить обещание, данное им констапельской. Они могут законопатить переборки, замочные скважины, световые люки, пить чай или кофе, закутаться в сетки от комаров на день-другой — что такое небольшое неудобство на военной службе? Он сказал:

— А у меня для тебя приятный сюрприз, Стивен — хорошенькая молодая женщина к обеду! Сестра Дашвуда поднялась на борт сегодня утром, в самом деле прекрасная молодая женщина. Приятно посмотреть, и такая благовоспитанная: сразу прошла вниз и с тех пор её не видели.

— Увы, я должен просить извинить меня. Я жду только, когда подействуют мои опиаты, чтобы начать операцию. Мистер Флорис ждёт меня, а его помощники как раз точат бистури[119]. Я бы предпочел подождать, пока мы не придём в Хэзлар, но с таким ветром, как я понимаю, это займёт пару дней или около того, а пациент не может ждать. Все безмерно хотят посмотреть на операцию, а я столь же безмерно хочу удовлетворить их любопытство. Вот почему я сейчас даю отдых конечностям: грубая ошибка в такой демонстрации совершенно ни к чему. Кроме того, следует думать и о пациенте. О, разумеется. Он должен чувствовать уверенность от твёрдой руки, пока мы копаемся в его внутренностях своими инструментами, поскольку пройдёт какое-то время, прежде чем мы выберем и уложим снасти.

Пациент, несчастный Уоллес, может быть, и чувствовал уверенность от твёрдой руки, что вела, или скорее тащила его к скамье — одурманенного опиумом, накачанного ромом, воодушевляемого сообщениями о том, с каким знаменитым врачом он будет иметь дело; но, похоже, он чувствовал и что-то ещё, судя по его бледности и вытаращенным глазам. Друзья по обеденной группе привели его на место и закрепили по-моряцки: один прибензелевал косицу к рым-болту, другой дал закусить пулю, третий сказал, что он тут сэкономит по меньшей мере сотню гиней — никакой док с тростью с позолоченным набалдашником и не подумает вскрывать его за меньшие деньги.

— Джентльмены, — сказал Стивен, закатывая рукава, — сейчас вы сможете увидеть, как я начну от подвздошного гребня; затем вот так наискосок, и таким образом определю точку начала разреза.

А Джек в салоне занёс разделочный нож над ямкой на пироге с олениной и сказал:

— Позвольте мне отрезать вам немного этого пирога, мэм. Это одна из немногих вещей, нарезка которых мне удаётся. Когда у нас мясо с костями, я обычно призываю на помощь моего друга доктора Мэтьюрина, которого надеюсь представить вам сегодня. Он дока по части разрезания.

— Да, если вам нетрудно, сэр, — сказала миссис Миллер. — Выглядит очень аппетитно. Но мне как-то не верится, что вы плохо умеете резать. Вы только на днях оттяпали «Фанчуллу», а это был весьма неплохой кусочек.

Пока они обменивались любезностями, «Лайвли» направлялся через Ла-Манш круто к свежеющему юго-западному ветру с обрасопленными на левый борт нижними парусами, под брамселями и впечатляющим набором стакселей.

— Однако, мистер Симмонс, — сказал Джек, появляясь на палубе. — Это же просто здорово, правда? Как ему по душе идти на булинях[120]!

Был ясный, тёплый день, небольшие облака бежали по небу, и ослепительные паруса фрегата и его белый такелаж великолепно сияли на его фоне, когда корабль кренился от ветра. Он ничуть не был похож на яхту, окраска его была строго утилитарна и даже некрасива; но один лишь этот снежно-белый такелаж, редкие манильские тросы, которые они привезли с Филиппин, вознесли его до выдающегося уровня красоты; это и ещё, конечно, его восхитительные мореходные качества. С юга шли длинные, ровные волны; от поверхностной ряби, плескавшейся о наветренную скулу, иногда над шкафутом пролетали брызги, в которых на мгновение вспыхивали радуги. Прекрасный день и вечер для упражнений в стрельбе.

— Скажите мне, мистер Симмонс, — сказал он. — Как у вас с практической стрельбой из пушек?

— Видите ли, сэр, — ответил первый лейтенант. — В начале плавания мы стреляли раз в неделю, но Адмиралтейский совет так выговорил капитану Хэмонду за перерасход пороха и ядер, что он пал духом.

Джек кивнул: он тоже, бывало, получал эти раздражённые, возмущённые, негодующие письма, которые, как ни странно, заканчивались словами «Ваши преданные друзья».

— Так что теперь мы стреляем отдельными батареями только раз в месяц. Хотя, конечно, мы их вкатываем и выкатываем по меньшей мере раз в неделю при общем сборе.

Джек прошёлся по наветренной стороне квартердека. Прогрохотать туда-сюда пушками — это, конечно, очень хорошо, но не то же самое, что пострелять из них. Совершенно ничего похожего. При этом бортовой залп с «Лайвли» обойдётся в десять гиней. Он поразмышлял, прокручивая всё это в уме, потом прошёл в штурманскую каюту взглянуть на карты и послал за главным канониром, который вручил ему рапорт о заполненных картузах и наличии пороха и охарактеризовал каждое орудие. Четыре длинноствольных девятифунтовки были его любимицами, и в основном на «Лайвли» стреляли именно они; и занимался с ними он сам, его помощники и командиры орудий.

Горизонт слева по носу теперь нарушала ломаная линия французского побережья, и «Лайвли» повернул на другой галс. Как же прекрасно он управляется! Он плавно пересёк линию ветра, увалился и снова наполнил паруса на протяжении какого-то кабельтова, едва ли вообще сбавив ход. Несмотря на весь набор парусов, со всеми стаксель-шкотами, которые нужно было перебросить, прошла едва ли четверть часа между сигналом «Все наверх к повороту» и тем моментом, когда матросы начали укладывать концы снастей в спиральные бухты и наводить красоту, покуда Франция исчезала из виду за кормой.

Как же приятно управлять этим кораблём — ни шума, ни суеты, ни тени сомнения относительно того, повернёт он оверштаг или нет. Он уже делает восемь узлов: он мог бы забрать ветер у какого угодно корабля с прямым парусным вооружением. Но что в этом проку, если он не сможет ударить по противнику, когда его догонит?

— Пойдём короткими галсами, мистер Норри, — сказал он штурману, который теперь нёс вахту. — И будьте любезны, мне нужно, чтобы судно оказалось в полумиле от Бальбека под марселями.

— Стивен, — спросил он несколько минут спустя. — Как прошла операция?

— Очень мило, спасибо, — ответил Стивен. — Самая восхитительная демонстрация моего метода, какой только можно пожелать: превосходный случай для немедленного хирургического вмешательства, хорошее освещение, полно места. И пациент выжил.

— Прекрасно, прекрасно! Слушай, Стивен, ты мне не окажешь любезность?

— Может быть, — сказал Стивен сварливым тоном.

— Нужно всего лишь убрать твоих тварей в галерею на раковине. В каюте будут стрелять пушки, и, возможно, грохот им повредит. Кроме того, мне не нужен ещё один мятеж.

— О, конечно. Я перенесу улей, а ты закрепишь карданов подвес. Займёмся этим прямо сейчас.

Когда Джек вернулся, всё ещё дрожа и обливаясь потом, пришло время бить общий сбор. Пробил барабан, и матросы «Лайвли», как обычно, поспешили на свои места; но они прекрасно понимали, что на сей раз привычным ритуалом дело не ограничится — не только из-за необычной активности и многозначительных взглядов главного канонира, но и потому, что миссис Миллер попросили пройти вниз в сопровождении мичмана с охапкой подушек в руках: её также спросили, не обеспокоит ли её пушечная пальба, на что она ответила «О нет, я это обожаю».

Фрегат теперь скользил под одними марселями в полумиле от берега — так близко, что на фоне зеленой травы можно было даже различить отдельных овец из стада, сгрудившегося вокруг пастуха, который смотрел в море; и матросы «Лайвли» не удивились, когда после доклада «Все в сборе и трезвы, сэр» услышали приказ «Дульные пробки долой».

Извлечение некоторых пробок потребовало яростных усилий, поскольку они слишком долго сидели в стволах, но когда фрегат приблизился к батарее, охранявшей маленький порт Бальбек, каждое орудие уже уставило на неё свой железный зрак. Это была маленькая батарея из трёх двадцатичетырехфунтовок на островке перед входом в бухту, и она скрылась в клубах дыма собственных выстрелов на предельной дистанции, так что видно теперь было только огромный триколор, развевавшийся над этим облаком.

— Будем стрелять по очереди, мистер Симмонс, — сказал Джек. — С полуминутным интервалом между выстрелами. По моей команде. Мистер Фаннинг, отмечайте каждое попадание вместе с номером орудия.

Французские канониры были точны, но медлительны — несомненно, у них не хватало людей. Третьим залпом они сбили гакабортный фонарь «Лайвли», но до того момента, когда фрегат оказался на выбранной Джеком дистанции и тот отдал команду стрелять, смогли только продырявить грот-марсель. Стрельба «Лайвли» оказалась медленной и неточной — слабое представление о самостоятельном огне и почти никакого о вертикальной наводке. Всего одно ядро с правого борта вообще попало в батарею, а в ответ на последний выстрел послышались насмешливые выкрики с суши.

Батарея теперь оказалась почти точно на траверзе фрегата, на расстоянии чуть более четверти мили.

— Там кормовые орудия выкачены, мистер Симмонс? — спросил Джек. — Тогда дадим бортовой залп.

Пока он поджидал волну, одно двадцатичетырехфунтовое ядро пробило корпус «Лайвли» возле бизань-русленя, а другое с низким воем пролетело над квартердеком. Он заметил, как два мичмана пригнулись, после чего стали опасливо озираться — не видел ли кто: они прежде не были под обстрелом.

— Огонь! — крикнул Джек, и всё судно разразилось грандиозным грохотом, сотрясшись до самого кильсона. На какой-то миг пороховой дым прикрыл солнце, затем его снесло под ветер. Джек нетерпеливо перегнулся через борт: это уже получше — разбросанные камни, пьяно покосившийся флаг. Матросы радостно закричали; но скорость, с которой они выкатывали пушки, ничуть не походила на ту скорость, с которой они сворачивали марсели. Тянулись минуты. Батарея послала ядро в корму «Лайвли». «Может, в галерею на раковине?» — подумал Джек со вспышкой надежды среди бурлящего нетерпения.

— Заполоскать грот-марсель! Круто на правый борт. Эти пушки когда-нибудь выдвинут, мистер Симмонс?

Дистанция увеличивалась всё больше и больше. Одно из ядер угодило в шлюпку на рострах, разметав доски и щепки.

— Руль на левый борт. Так, так. Огонь! К повороту оверштаг.

Только два ядра попали в цель, но одно из них заставило замолчать пушку, угодив точно в амбразуру. «Лайвли» развернулся, последовательно разрядил орудия левого борта — люди поснимали рубахи — и затем дал бортовой залп. Когда судно снова поравнялось с батареей, плавно скользя гораздо ближе к островку и приготовив ещё и карронады, то оказалось, что маленький гарнизон изо всех сил гребёт к берегу, весь набившись в одну небольшую лодку, поскольку у второй перебило фалинь, и её отнесло в море.

— Огонь, — сказал Джек, и батарея содрогнулась в облаке пыли и осколков камней.

— Что у нас со шлюпками? — спросил он мичмана на квартердеке.

— Ваша гичка разбита, сэр. Остальные в порядке.

— Спустить катер. Мистер Дашвуд, будьте любезны, возьмите катер, заклепайте уцелевшие пушки и привезите то, что осталось от знамени — мы это вручим миссис Миллер на память от «Лайвли». И лодку их заберите, хорошо? Тогда мы будем с ними в расчёте.

Фрегат тихо покачивался на волнах, пока катер спешил к островку и обратно. В маленьком порту не было ничего, кроме рыбачьих лодок: делать там было нечего.

— Тем не менее, — сказал Джек, когда шлюпки подняли и закрепили. — Благо службы требует обстрелять батарею ещё немного. Поставьте кливер. Нам совершенно необходимо проверить, можем ли мы добиться меньшего промежутка между бортовыми залпами, чем четыре с половиной минуты, мистер Симмонс.

Фрегат ещё раз прошёл туда-обратно, разбивая в пыль кучу обломков — орудийные расчёты были очень довольны собой и возились с пушками с большим усердием, хотя им по-прежнему недоставало точности.

К тому времени, когда они направились восвояси, навыки немного улучшились, взаимодействие стало чуточку ближе к желаемому уровню, а люди попривыкли к грому и прыжкам своих смертоносных устройств; но, конечно, всё ещё делалось прискорбно медленно.

— Что ж, мистер Симмонс, — сказал он первому лейтенанту, который смотрел на него с некоторым смущением. — Это было совсем не плохо. Номера четыре и семь стреляли очень хорошо. Но если у нас получится делать три бортовых залпа в пять минут — против нас никто не сможет устоять. Отныне мы будем салютовать таким образом каждой французской батарее, мимо которой будем проходить — это гораздо веселее, чем стрелять по мишени, и наши «преданные друзья» не будут слишком возражать. Надеюсь, мы ещё побудем в Ла-Манше, прежде нас пошлют куда-нибудь ещё.

Он бы не стал высказывать это пожелание, если бы знал, насколько неожиданно быстро оно исполнится. «Лайвли» ещё не успел бросить якорь в Спитхеде, как пришёл приказ, предписывающий ему немедленно отправляться в Плимут для сопровождения конвоя, идущего на север; Бермуды откладывались на несколько недель — может быть, к лучшему. Шлюпка командира порта также доставила на борт молодого человека от нового призового агента — с чеком, сумма которого на сто тридцать фунтов превышала ту, на которую Джек мог надеяться, и письмо от генерала Обри, извещавшего о своём избрании в парламент от Сент-Мурьяна, самого гнилого из всех гнилых корнуолльских местечек, имения его друга мистера Полвила, с простой платформой — «Смерть вигам». «Я уже сочинил мою первую речь, — писал генерал, — и собираюсь произнести её в понедельник. Я от них камня на камне не оставлю — коррупция такова, что ты и вообразить не можешь. И произнесу ещё одну, позлее, после парламентских каникул, если они хоть что-то для нас не сделают. Мы проливали кровь за нашу страну, и будь я проклят, если наша страна не может умеренно пролить кровь за нас». Слово «умеренно» было зачёркнуто, и письмо завершалось пожеланием того, чтобы Джек занёс имя своего маленького брата в список экипажа, «поскольку это может когда-нибудь пригодиться». Лицо Джека приобрело крайне задумчивое выражение; не то чтобы он не был согласен с мыслью насчёт пролития крови — нет, обеими руками за; но ему, увы, были известны взгляды его отца на благоразумную осторожность. Они отправили на берег миссис Миллер с её куском флага, гордую, как Понтий Пилат; и пошли зигзагом вниз по Ла-Маншу, пробираясь против западных и юго-западных ветров, задержавшись только, чтобы отпраздновать обогащение Джека и избрание генерала Обри тем, что сравняли с землей батарею на мысу Барфлёр и разрушили сигнальную станцию на Кап-Леви. Фрегат расходовал порох бочка за бочкой и разбрасывал тонны железа по французской земле; его артиллерийская выучка заметно улучшилась. Помимо радостей стрельбы по своим ближним матросы «Лайвли» обожали разрушать творения их рук; никакая стрельба по плавающим мишеням не вызывала у них такого восторга и даже десятой части того рвения, как стрельба по окнам семафорной станции с предельным подъёмом стволов. Когда они наконец попали в них, когда стёкла и рамы разлетелись с треском и звоном — то разразились такими криками, словно потопили линейный корабль, и весь квартердек, включая капеллана, веселился и самодовольно скалился, как на празднике.

Он бы не стал высказывать это пожелание, если б знал, что его исполнение будет означать лишение Стивена тех тропических радостей, которые он ему обещал, не говоря уже об удовольствии самому прогуляться по земле, не опасаясь преследования, не оглядываясь с тревогой по сторонам — на Мадейре, Бермудах или в Вест-Индии — чтобы ему никто не досаждал, кроме французов и, может быть, испанцев да жёлтой лихорадки.

Но оно было высказано и исполнилось, и вот он здесь — с подветренной стороны острова Дрейка, Плимут-Хо слева по носу, в ожидании, пока 92-й пехотный погрузится на транспорты в Хэмоазе: это будет долгое дело, судя по их нынешнему состоянию полной неготовности.

— Джек, — сказал Стивен. — Ты собираешься навестить адмирала Хэддока?

— Нет, — ответил Джек. — Не собираюсь. Помнишь — я поклялся не сходить на берег.

— Софи и Сесилия всё ещё там, — заметил Стивен.

— О, — воскликнул Джек и прошёлся туда-сюда по каюте.

— Стивен, — сказал он. — Я не поеду. Что я, во имя всего святого, могу ей предложить? Я столько об этом думал. Было неправильно и эгоистично с моей стороны ехать за ней в Бат — мне не следовало этого делать, но меня погнали чувства, ты знаешь, я не рассуждал. Что я ей за пара? Пост-капитан — да, если угодно, но по уши в долгах и никаких особых перспектив, если лорд Мелвилл уйдёт. Малый, который, сойдя на сушу, крадётся и озирается по сторонам, словно карманник, по чьему следу идут охотники на воров. Нет. Я не собираюсь ей докучать, как прежде. И не собираюсь больше надрывать себе сердце: к тому же, какое ей теперь до меня дело после всего этого?

ГЛАВА 14

— Прошу прощения, мэм, вы не могли бы сказать, где мисс Уильямс? — спросил дворецкий адмирала. — Её спрашивает один джентльмен.

— Она сейчас спустится, — сказала Сесилия. — А кто это?

— Доктор Мэтьюрин, мэм. Он так и велел мне сказать — доктор Мэтьюрин.

— А, проводите его сюда, Роули, — воскликнула Сесилия. — Я пока займу его. Дорогой доктор Мэтьюрин, как поживаете? Откуда вы здесь? Вы знаете, я в таком восторге! Что за великолепные новости о дорогом капитане Обри и «Фанчулле»! Но подумать только, бедный «Поликрест» совсем затонул — но вы всё же спасли ваши вещи, я надеюсь? О, как мы были рады прочесть всё это в «Газетт»! Мы с Софи взялись за руки и прыгали по розовой гостиной как овцы, и кричали «Ура, ура!» Хотя у нас тут такое — Боже, доктор Мэтьюрин, такое дело! Мы плакали и плакали, я вся опухла и выглядела ужасно на адмиральском балу, а Софи и вовсе не пошла, но немногое потеряла — такой дурацкий бал, все молодые люди торчат в дверях, а танцуют одни старикашки — танцы, называется — по порядку чинов. Я всего-то раз и станцевала. О, как мы плакали — все платки насквозь промокли, уверяю вас — ещё бы, это так печально. Она могла бы подумать о нас. Да мы людям в глаза теперь не сможем смотреть! Я думаю, она очень некрасиво поступила — она должна была подождать, пока мы не выйдем замуж. Я думаю, она… о нет, я не должна вам этого говорить — вы ведь, кажется, когда-то ею немного увлекались, давным-давно — правда?

— Кто же вас так расстроил?

— Ну, Диана, конечно. Вы не знаете? О Боже.

— Пожалуйста, расскажите же.

— Мама сказала мне даже не заикаться об этом. И я не буду. Но если вы мне обещаете никому не говорить — я вам скажу, шёпотом. Ди пошла на содержание к этому мистеру Каннингу. Я думала, вы удивитесь. Кто бы мог подумать? Мама не подумала, хотя она такая умная. Она была в страшной ярости — до сих пор злится. Она сказала, что это порушило наши шансы на выгодное замужество — сущий скандал. Не то чтобы мне так уж нужно выгодное замужество, но и старой девой я не хочу остаться. Совсем даже наоборот. Тихо, её дверь стукнула — она спускается. Я вас теперь оставлю, не буду третьей лишней. Я, может, не шести футов росту, но, по крайней мере, никто не скажет, что я мешаюсь. Вы не скажете ей ничего, правда? Помните, вы обещали.

— Софи, дорогая, — сказал он, целуя её. — Как вы? Я сразу же отвечу на все ваши вопросы. Джека произвели в пост-капитаны. Мы прибыли на вон том фрегате, что стоит возле маленького островка. Это временное командование.

— Какой фрегат? Где? Где?

— Смотрите, — сказал Стивен, поворачивая на подставке большую медную подзорную трубу адмирала. — Вон он, разгуливает по квартердеку в своих старых нанковых штанах.

В светлом кружочке Джек расхаживал от среза квартердека до кормовой карронады и обратно.

— О, — воскликнула она. — У него голова забинтована. О нет — неужели снова его бедные уши?.. — пробормотала она, наводя резкость.

— Нет-нет, просто кожа на голове сорвана. Не больше дюжины швов.

— Он сойдёт на берег? — спросила она.

— Нет, не сойдёт. Сходить на берег, чтобы его арестовали за долги? Настоящий друг удержал бы его от этого силой, а женщина, которая питает к нему дружеские чувства, не стала бы его об этом просить.

— Да-да. Конечно. Я забыла…

Всякий раз, когда он поворачивал, он бросал взгляд на Маунт Эджкамб, официальную резиденцию адмирала Хэддока. Ей показалось, что их глаза встретились, и она отвернулась.

— Что, не в фокусе? — спросил Стивен.

— Нет-нет. Просто вот так исподтишка подглядывать — нехорошо. А как он вообще? Я так рада — и растерялась — всё так внезапно — я понятия не имела. Как он? И как вы? Милый Стивен, вы-то как?

— Очень хорошо, благодарю вас.

— О нет, какое там хорошо. Идите, идите сюда и присядьте-ка. Стивен, Сисси проболталась?

— Пустяки, — сказал Стивен, глядя в сторону. — Скажите мне, это правда?

Ответить она не смогла, но села рядом и взяла его за руку.

— Теперь послушайте, милая… — сказал Стивен, отвечая на её пожатие.

— О, прошу прощения, — вскричал адмирал Хэддок, просовывая в дверь голову и тут же отступая назад.

— Теперь послушайте, милая. Этот фрегат, «Лайвли», должен отправиться вверх по Ла-Маншу, к Нору, со всей этой солдатнёй. Он отплывёт, как только они будут готовы. Вы сегодня же днём должны отправиться на борт и попросить его подвезти вас до Даунса.

— О, я никогда, никогда не смогу сделать такое. Это было бы очень, очень неподобающе. Прямолинейно, откровенно, дерзко и неуместно.

— Вовсе нет. Вместе с сестрой — совершенно уместно, самое обычное дело. Давайте, милая моя, начинайте укладывать багаж. Теперь или никогда. Через месяц он может быть уже в Вест-Индии.

— Никогда. Я знаю, вы мне желаете добра — вы такой милый, Стивен — но молодая женщина просто не может сделать подобное.

— У меня сейчас нет времени, совсем нет, acushla[121], — сказал Стивен, поднимаясь. — Послушайте же. Делайте как я вам говорю. Уложите шляпки, отправляйтесь на борт. Теперь же. Теперь — или между вами окажутся три тысячи миль злосчастного солёного моря и потерянные годы.

— Я так растеряна. Но я не могу. Нет, ни за что. Не могу. Может быть, я не нужна ему… — Слезы, наконец, прорвались: она отчаянно сжала в руках платок, тряся головой и приговаривая: «Нет, нет, никогда».

— Ну вот, здрасьте вам, Софи, — сказал он. — Ну как можно. Что за девичьи глупости? Фи, Софи. Где твоё мужество, девочка? Да это единственная вещь в мире, которой он восхищается.

В своём дневнике он написал:

«Не думаю, что когда-нибудь в жизни я видел в одном и том же месте столько убожества, нищеты и грязи, как в Плимуте. Все порты, в которых я побывал, были местами неприветливыми, вонючими и мерзкими, но в нагромождении заразы Плимуту нет равных. Однако пригород, эта опухоль, которую называют «Доки», превосходит даже Плимут, как Содом превосходил Гоморру: я бродил по этим грязным проулкам, осаждаемый их варварскими обитателями — мужчинами, женщинами и какими-то бесполыми существами, и пришёл в богадельню, где содержат стариков до тех пор, пока их нельзя будет похоронить с какой-никакой благопристойностью. Впечатление бессмысленного абсолютного несчастья не оставляет меня. Занимаясь медициной, я познакомился с нищетой в разных проявлениях; я не брезглив; но по сочетанию грязи, жестокости и скотского невежества это заведение вместе со своим лазаретом превзошло всё, что я когда-либо видел или мог вообразить. Старик, которого совершенно покинул рассудок, в темноте на цепи, скорчившийся в собственных испражнениях, голый и лишь прикрытый одеялом. Слабоумные дети. Побои. Я всё это знал — ничего нового; но в такой концентрации это подавило меня настолько, что я больше не мог чувствовать негодования — только безнадёжное отвращение. То, что я всё же пошёл с капелланом слушать концерт — чистая случайность: мои ноги, более вежливые, чем мой ум, привели меня на условленное место. Любопытная музыка, и играли хорошо, особенно труба: композитор — немец, некто Мольтер. По моему мнению, музыка не слишком оригинальная, однако виолончели и деревянные духовые создавали фон, на котором труба звучала весьма изысканно — чистый цвет, рвущийся сквозь формальную элегантность. Я пытаюсь нащупать связь, которая мне пока ясна лишь наполовину — когда-то я думал, что это музыка — так же, как считал, что физическая привлекательность и стиль суть добродетель или её замена — или же добродетель, но в другом измерении. Однако, несмотря на то, что музыка на какое-то время изменила направление моих мыслей, сегодня они вернулись снова, и мне не хватает душевной энергии, чтобы прояснить эту или какую-то другую позицию. Дома есть одно римское надгробие (я часто лежал на нём и слушал, как поют козодои) с вырезанной на нём надписью «Non fui non sum non curo»[122]; и там я чувствовал такое умиротворение, такую tranquillitas animi et indolentia corporis[123]. Я говорю «дома», и это странно; всё же под пеплом малодушной терпимости тлеет ненависть к испанцам — пылкая приверженность независимости Каталонии».

Он взглянул из окна каюты на воду залива Саунд — маслянистую, с плавающими в ней безымянными отбросами Плимута и распухшим трупом щенка, и обмакнул перо в чернила.

«Хотя, с другой стороны, разгорится ли это тление снова, раз я думаю о том, что они будут делать со своей независимостью? Только я позволю себе задержаться мыслью на широких возможностях для процветания — а наше нынешнее состояние? Такие возможности — и такая нищета? Ненависть — единственная движущая сила; вздорная, несчастная борьба; детство — единственное, не сознающее себя счастье; а затем беспрестанная битва, которую никак невозможно выиграть; неравная борьба с нездоровьем — почти всеобщая беда. Жизнь это длительная болезнь, конец у которой только один, и её последние годы пугают: слабость, каменная болезнь, ревматические боли, чувства притупляются; друзья, семья, занятия исчезают, и человеку остаётся молиться о потере разума или ожесточении сердца. Все приговорены к смерти, зачастую неприглядной, нередко мучительной; и при этом с невыразимой лёгкостью слабенький шанс на счастье отбрасывается из-за ревности, ссоры, уныния, самомнения, ложного представления о чести, этом смертоносном, слабом и глупом понятии. Я не слишком прозорлив — всё моё поведение с Дианой доказывает это — но я бы поклялся, что Софи вела себя более стойко — была более целенаправленной, прямой, отважной. Хотя, справедливости ради, мне известна глубина чувств Джека по отношению к ней, а ей, возможно, нет».

Он снова оторвал взгляд от страницы и прямо перед собой увидел лицо Софи. Оно находилось по другую сторону окна, несколькими футами ниже, и перемещалось слева направо, по мере того как лодка огибала корму фрегата; её взгляд был устремлён поверх окна каюты на гакаборт, рот слегка приоткрыт, нижняя губа закушена; в огромных глазах, обращённых вверх, застыло выражение сдерживаемой тревоги. Рядом с ней сидели адмирал Хэддок и Сесилия.

Когда Стивен добрался до квартердека, адмирал излагал своё мнение по поводу манильского такелажа, а Джек и Софи стояли немного в стороне и выглядели необычайно смущёнными. «Судя по виду, — подумал Стивен, — Джек не столько обеспокоен, сколько обескуражен. Его ум в полном смятении: как невпопад отвечает он адмиралу».

— И всё это, мои милые, следует тировать, если наш такелаж из обычной пеньки, — сказал адмирал.

— Тировать, сэр? — воскликнула Софи. — Ах, верно. Такой — такой кистью, да?

Её голос замер, и она снова покраснела.

— Ну что ж, вверяю девочек вам, Обри, — сказал адмирал. — Возлагаю всю ответственность за них на ваши плечи. Две большие девочки — это ужасно ответственно. Я пришлю их на борт в четверг.

— Честное слово, сэр, вы так добры, но корабль не подходит для леди. То есть, я хочу сказать, он очень подходит для леди, но у нас тесно. Я буду счастлив, более чем счастлив, уделить мисс Уильямс всё внимание, какое только смогу.

— О, да не берите в голову. Это ведь просто девушки, знаете ли — переживут; не надо лезть из кожи вон. Подумайте, сколько вы сэкономите им денег на булавки. Загрузите их куда-нибудь. О, в каюту к доктору, ха-ха! Вы здесь, доктор Мэтьюрин! Очень рад вас видеть. Вы же не будете возражать, да? А? Ха-ха-ха. Я всё видел, хитрый вы лис. Вы за ним приглядывайте, Обри — он хитрюга.

Офицеры, стоявшие там и сям на квартердеке, нахмурились: адмирал принадлежал к прежнему, грубому флоту, и вдобавок до этого отобедал у такого же своего коллеги, командира порта.

— Значит, решено, Обри? Превосходно, превосходно. Идём, Софи, идём, Сесилия — на боцманский стул. Придерживайте юбки — такой ветер. Ах да, — добавил он, как ему казалось, шёпотом, когда девушек спустили вниз в бесславном боцманском стуле. — Вам на ушко, Обри. Вы читали речь вашего отца? Думаю, нет. «А теперь обратимся к флоту, — сказал он, обращаясь к Палате. — И здесь мы тоже находим то, что допускала — нет, даже поощряла — предыдущая администрация: вопиющую распущенность и неслыханную продажность. Мой сын, морской офицер, рассказывает мне, что дела обстоят прескверно: негодных офицеров продвигают по протекции, снасти и паруса никуда не годятся; и в довершение всего, господин председатель, сэр — женщин, женщин допускают на борт! Примеры неописуемой распущенности, куда больше, о, намного больше, подходящие для французов». Примите совет старика — такую течь надо заткнуть как можно быстрее. Это может повредить вам по службе. Пусть цепляется к армии. Понятливому и слова достаточно, а? Понимаете, к чему я клоню?

С безгранично лукавым видом адмирал перебрался через борт, провожаемый со всеми почестями, которые полагались его блистательному рангу; и, уважительно постояв положенное время, Джек повернулся к вестовому.

— Позовите плотника, — сказал он. — Мистер Симмонс, будьте так добры, отберите тех людей, что лучше всех управляются с песчаником и швабрами, и пришлите их на корму. И скажите мне — кто из офицеров наиболее отличается вкусом?

— Вкусом, сэр? — воскликнул Симмонс.

— Да, да, художественным вкусом. Ну, знаете — чувством возвышенного.

— Ну, сэр, из нас я не знаю никого особо одарённого по этой части. Не припоминаю, чтобы в констапельской хоть раз говорили бы о возвышенном. Но есть Моллет, из команды плотника, который в этом понимает. Он был скупщиком краденого и специализировался на всяких утончённых вещицах, как я понимаю — старые мастера и всё такое. Он уже довольно немолод и не особо силён, так что помогает мистеру Чарноку в столярных и отделочных работах, но я уверен, что в возвышенном он понимает больше, чем кто-либо другой на корабле.

— Надо с ним потолковать. Мне нужно украсить каюту. Его можно отпустить на берег, я полагаю?

— Боже упаси, сэр, нет. Он уже дважды сбегал, а в Лиссабоне попытался перебраться на берег в бочке с другой стороны бона. А раз украл платье у миссис Армстронг и попытался проскользнуть мимо старшины корабельной полиции, заявив, что он женщина.

— Тогда придётся отправить с ним Бондена и несколько морских пехотинцев. Мистер Чарнок, — обратился он к ожидающему распоряжений плотнику. — Идёмте со мной, давайте посмотрим, как эту каюту можно сделать удобной для леди. Мистер Симмонс, пока мы устраиваем всё здесь — пожалуйста, пусть парусный мастер сошьёт парусиновый ковёр — чёрные и белые квадраты, точно как на «Виктори»[124]. Нельзя терять ни минуты. Стивен, мой герой! — воскликнул он в относительном уединении капитанского салона, по-медвежьи обняв его одной рукой. — Неужели ты не поражён, не поражён и не обрадован? Боже, какая удача, что у меня есть немного денег! Пойдём, ты мне подскажешь, как можно улучшить эту каюту.

— Каюта весьма хороша как есть. Вполне соответствует своему назначению. Всё, что ей нужно — это ещё одна постель, простая подвесная койка, с подобающими одеялами и подушками. Какой-нибудь графин для воды и стакан.

— Можно сдвинуть переборку на целых восемнадцать дюймов вперёд, — сказал Джек. — Кстати, ты ведь не будешь возражать, если мы отправим пчёл на берег — просто на некоторое время?

— Ради миссис Миллер они на берег не отправлялись. Я не припоминаю подобных тиранических капризов ради миссис Миллер. Пчёлы только попривыкли к обстановке — они начали строить маточную ячейку!

— Брат, я настаиваю. Будь у меня пчёлы — я бы отправил их на берег ради тебя, клянусь честью. Я ещё хотел попросить тебя оказать мне одну большую услугу. Кажется, я рассказывал тебе о том, как обедал с лордом Нельсоном?

— Не более двух или трёх сотен раз.

— Значит, я рассказывал про его изящные серебряные тарелки? Их изготовили как раз здесь. Ты не мог бы сойти на берег и заказать для меня четыре, если на них хватит этих денег? Если нет — тогда две. Их край должен изображать трос кабельной работы. Не забудешь? Край, ободок должен быть в виде троса кабельной работы. Моллет, — сказал он, повернувшись к весьма старообразному молодому человеку с редкими прямыми прядями волос, который стоял, кренясь и изгибаясь в разные стороны, рядом с первым лейтенантом. — Мистер Симмонс говорит, что ты человек со вкусом.

— О, сэр, — с негодованием воскликнул Моллет. — Я возражаю, он слишком любезен. Но в былые времена я мог слегка претендовать на это. Я внёс свою лепту в Павильон, сэр.

— Очень хорошо. Мне нужно кое-что для украшения этой каюты, понимаешь? Зеркало, да побольше. Занавески. Изящные стульчики. Возможно — как эта штука называется? пуфик. Всё, что подойдёт для молодой леди.

— Да, сэр. Я прекрасно вас понял. В каком стиле, сэр? Шинуазри, классика, Директория?

— В самом лучшем стиле, Моллет. А если сможешь подобрать несколько картин, то вообще прекрасно. С тобой отправится Бонден и проследит, чтобы всё было без этих казначейских штучек, никаких Рафаэлей вместо Рембрандтов. Кошелёк будет у него.

Последние дни пребывания Стивена на «Лайвли» были полны скуки и томления духа. Каюту снова и снова отскребали, она провоняла краской, пчелиным воском и скипидаром, парусиной; обе койки по-разному перевешивали по нескольку раз в день, расставляя вокруг них герань в фитильных кадках; и вся она стала запретной территорией, за исключением пространства, где ему приходилось спать в неприятно близком соседстве с Джеком, который храпел и кашлял всю ночь напролёт. И в то время, как общая атмосфера на корабле всё больше напоминала «Поликрест» накануне мятежа — мрачные взгляды, ропот — его капитан пребывал в назойливо-приподнятом настроении: смеялся, щёлкал пальцами и тяжело скакал по палубе. Женатые офицеры смотрели ему вслед со злобным удовлетворением, остальные — с неодобрением.

Стивен добрался до дома адмирала Хэддока и уселся вместе с Софи в беседке с видом на залив Саунд.

— Вы найдёте, что он очень изменился, — заметил он. — Возможно, вы в данный момент так не думаете, но на самом деле он во многом растерял свою прежнюю весёлость. По сравнению с собой прежним он стал мрачен и менее дружелюбен. Я особенно это заметил на этом корабле — он больше сторонится офицеров и команды. С другой стороны, он переживает разочарования более терпеливо, чем прежде; ровнее относится ко многим вещам. Действительно, должен заметить, что прежний мальчишка теперь почти исчез — определённо, пиратского молодечества времён начала нашего знакомства уже не увидишь. Но когда человек начинает изображать зрелость и нечувствительность, складывается впечатление, что он непременно становится безразличен ко многим вещам, которые приносили ему радость. Разумеется, я не имею в виду вашу милую компанию, — добавил он, заметив тревогу в её глазах. — Честное слово, Софи, вы выглядите сегодня восхитительно, — сказал он, прищуриваясь и вглядываясь в неё. — Ваши волосы… вы, видимо, их причесали? Так вот, в итоге мы имеем то, что как офицер он стал лучше, а как человек — скучнее.

— Скучнее? О, Стивен.

— Однако, должен признаться, меня беспокоит его будущее. Насколько я понимаю, со дня на день на Уайтхолле произойдут перемены. Джек недостаточно влиятелен, и хотя он, несомненно, является толковым, способным офицером — он может так и не получить другой корабль. Сейчас сотни пост-капитанов не при деле. Я проходил мимо нескольких таких — стоят на унылой облезлой лужайке с кустиками, что зовётся Плимут-Хо, и жадно смотрят на движение судов в заливе. Это временное командование скоро подойдёт к концу, и он окажется на берегу. В настоящее время на службе числятся всего восемьдесят три линейных корабля, сто один фрегат и, возможно, ещё десятка два других судов, подходящих по рангу для пост-капитана. А Джек только 587-й в списке из 639. Если бы он оставался коммандером или даже лейтенантом, было бы проще: у них гораздо больше возможностей найти место.

— Но ведь то, что генерал Обри в парламенте, определённо должно помочь?

— Определённо, если бы его можно было уговорить не раскрывать рот, тогда да. Но как раз сейчас он бьёт копытами в парламенте, настойчиво выставляя Джека отъявленным тори. А Сент-Винсент и его друзья, как вы знаете — оголтелые виги, и общее настроение на флоте в некоторой степени виговское.

— О Боже. О Боже. Но, может, он захватит какой-нибудь выдающийся приз. Он так этого заслуживает. Адмирал говорит, что «Лайвли» — один из самых лучших ходоков на свете, он от него просто в восторге.

— Так и есть. Он летит с удивительной скоростью, и при этом так плавно, смотреть на него одно удовольствие, и матросы очень прилежно относятся к своим обязанностям. Однако, моя милая, время выдающихся призов ушло. В начале войны ещё были французские и голландские торговые корабли из Индии, но теперь ни одного не осталось. И ему придётся захватить дюжину «Фанчулл», чтобы расплатиться с долгами и без опаски сойти на берег — кстати, он собирается навестить вас в воскресенье. Вы не представляете, как мы будем счастливы избавиться от него на некоторое время; умоляю вас, задержите его насколько сможете, а то команда взбунтуется. Им не только пришлось выскрести весь корабль ниже ватерлинии, но теперь их ещё и заставляют расчёсывать ягнят.

— Мы будем так рады увидеть вас обоих. Простите, а ягнята — это какая-то деталь корабля? Знаете, я до дыр зачитала «Морской словарь», чтобы понять манёвры — но не помню никаких ягнят.

— Вполне может быть. В их варварском жаргоне есть рыбины, утки, собаки и кошки. Даже быки. Почему бы там не быть ягнятам, баранам, валухам и яркам. Но именно эти животные предназначены для вашего пропитания: это и впрямь ягнята. Джек набрал столько припасов, что и двум великаншам будет много — бочонок птифуров (они безнадёжно зачерствеют), четыре головы стилтонского сыра, бадью душистого мыла, разумеется, полотенца; и теперь, представьте, этих ягнят велено мыть и расчёсывать дважды в день. Оставьте его на обед — и пусть поужинает с вами — и может быть, мы хоть немного передохнём.

— Чего бы ему хотелось на обед? Разумеется, пудинг, и возможно, какие-нибудь соленья. А что хотите вы, Стивен? Я знаю, что-нибудь с грибной начинкой.

— Увы, я буду за сотню миль отсюда. Мне необходимо выполнить одно поручение для капитана Обри, а затем я захвачу вечерний дилижанс. Не думаю, что задержусь надолго. Вот мой лондонский адрес, я написал его для вас на карточке. Прошу вас, напишите мне, как пройдёт ваше путешествие.

— Как, разве вы не едете, Стивен? — воскликнула София, хватая его за руку. — Что же будет со мной?

— Нет, милая. Отпускаю вас в свободное плавание. Тоните либо плывите, Софи, тоните либо плывите. Где моя шляпа? Ну же, поцелуйте меня, и мне пора.

— Джек, — сказал он, входя в каюту, — чем это ты занят?

— Пытаюсь сделать так, чтобы это чёртово растение стояло прямо. Делаю всё, что могу — а они всё равно вянут. Поливаю их до завтрака и потом во вторую собачью вахту, а они вянут. Честное слово, это никуда не годится.

— Чем ты их поливаешь?

— Самой лучшей водой прямо из бочонка для питья.

— Ну, если их умащивать тем декоктом, который мы пьём и которым умываемся, то они, разумеется, завянут. Пошли кого-нибудь на берег за дождевой водой; и для такого частого полива лучше подойдут какие-нибудь водные растения.

— Прекрасная мысль, Стивен. Прямо сейчас распоряжусь. Спасибо. Но если не считать эту проклятую зелень — по-твоему, разве каюта не выглядит сносно? Удобно? По-домашнему? Жена главного канонира сказала, что ничего подобного не видела: всё, что она смогла посоветовать — так это что-то, куда вешать одежду, и подушечку для булавок.

Каюта напоминала нечто среднее между борделем и лавкой гробовщика, однако Стивен сказал только, что разделяет мнение миссис Армстронг и внёс своё предложение: если кадки с растениями расставить не в таком строгом порядке вокруг коек, то будет меньше похоже на королевские похороны.

— Вот твои тарелки, — сказал он, протягивая Джеку свёрток из зелёного сукна.

— О, спасибо, спасибо, Стивен. Ты настоящий друг. Вот это изящество, лопни мои глаза. Как они сияют! Ох, — его лицо вытянулось. — Стивен, не хочу показаться неблагодарным, но ведь я сказал «кабельной работы», помнишь? Край должен быть в виде троса кабельной работы.

— Ну да, а я разве не сказал: «Пусть по краю будет трос», и он мне ответил, этот лавочник, разрази его гром, мошенника — «Вот, сэр, прекрасный трос, такой и сам лорд виконт Нельсон бы одобрил»?

— Так и есть. Трос знатный. Но Стивен, любезный друг, неужто ты не видишь, проведя столько времени в море, что он тросовой работы, а не кабельной?

— Нет, не вижу. И совершенно не желаю выслушивать что-то ещё на эту тему. Трос не тросовой работы — чушь какая-то. Я донимаю серебряных дел мастера с утра до вечера, а нам теперь рассказывают, что тросы должны быть не тросовой работы. Нет уж. Вино налито, его надо выпить. У лягушки нет ни перьев, ни шерсти, но всё же она поёт. Тебе завтра придётся отплыть в Даунс, поедая свой скудный хлеб с побрякушек тросовой работы и поливая его слезами отчаяния; и вот что я скажу вам, сэр — хлеб этот вы будете есть без меня. Меня зовёт очень важное дело. Когда приеду в Лондон, остановлюсь в «Грейпс»: надеюсь быть там ещё до Михайлова дня. Прошу тебя, напиши мне пару строк. А теперь позволь откланяться: благослови тебя Бог.

Когда доктор Мэтьюрин расстался с аббатом Монсерра, повсюду в Каталонии царил виноград. По всей стране, через которую он быстрой рысцой скакал на запад на своём муле, у виноградников был знакомый растерзанный, разорённый вид; в деревнях улицы были пурпурно-красными от винной гущи, горячий воздух пропитался запахом брожения — ранний год, изобильный год. Повсюду дыни, десяток за realillo[125], в окрестностях Лериды сушатся фиги, на деревьях бронзовеют апельсины. Затем более явная осень в Арагоне; а во всей зелёной Стране басков дождь, проливной дождь день за днём, преследовавший его вплоть до тёмного безлюдного пляжа, где он стоял, поджидая лодку; капли дождя стекали по его промокшему плащу и исчезали в гальке под ногами.

Плеск и шорох набегающих волн, затем наконец звук осторожно двигающихся вёсел и негромкий оклик сквозь дождь:

— Авраам и семя его во веки веков.

— Уилкс и свобода, — ответил Стивен.

— Бросай якорь, Том.

Всплески, глухой удар; затем совсем рядом с ним:

— Вы здесь? Давайте ко мне на спину, сэр. О, да вы весь мокрый.

— Это из-за дождя.

Дождь заливает палубу люггера; дождь разглаживает волны по всей длине Ла-Манша; дождь стеной на улицах Лондона, водосток у Адмиралтейства переполнен.

— Как же льёт, — сказал встретивший его молодой человек в халате в цветочек и ночном колпаке. — Позвольте ваш плащ, сэр, я развешу его у камина.

— Вы очень добры, сэр, но поскольку сэр Джозеф отсутствует, я, пожалуй, сразу отправлюсь в гостиницу. Я устал с дороги.

— Я бесконечно сожалею, сэр, но Первый Лорд и сэр Джозеф, должно быть, в Виндзоре; я тотчас же пошлю курьера, если вы уверены, что адмирал Ноулз вам не подойдёт.

— Насколько я понимаю, это чисто политический вопрос. Лучше подождать до завтра, хотя, видит Бог, дело срочное.

— Я знаю, что они сегодня вечером должны отправиться обратно; и согласно данным мне указаниям сэра Джозефа, я уверен, что не ошибусь, если приглашу вас позавтракать с ним — на его официальной квартире, настолько рано, насколько сочтёте удобным.

«Грейпс» крепко спал, за закрытыми ставнями темнота, на стук долго никто не откликался, будто все вымерли от чумы. Упавшему духом Стивену представилось, что его больше никогда не накормят, а ночь придётся провести в наёмном экипаже или в бане.

— Наверное, лучше было отправиться в турецкие бани, — произнёс он устало.

— Я только ещё разок постучу, — ответил кучер. — Чёртовы упрямые сони.

Он застучал кнутом по ставням с неподдельной яростью, и наконец в истекающей каплями пустоте затеплилась жизнь и вопросила : «Кто там?»

— Тут один жельтмен хочет в дом зайти с дождя-то, — сказал кучер. — Говорит, он ни хрена не русалка.

— Ах, это вы, доктор Мэтьюрин, — воскликнула миссис Брод, открывая дверь со скрипом и вздохами. — Входите. В вашей комнате камин топится со вторника. Боже сохрани, сэр, как же вы вымокли. Давайте мне ваш плащ — да он тонну весит.

— Миссис Брод, — сказал Стивен, со вздохом освобождаясь от плаща. — Будьте так добры, принесите мне, пожалуйста, яйцо и стакан вина. Я умираю от голода.

Завёрнутый во фланелевое одеяние, принадлежавшее покойному мистеру Броду, он рассматривал свою кожу: рыхлая, бледная, влажная, безжизненная; там, где её касались рубашка или штаны, а также на животе, она имела серо-голубой оттенок, а синяя краска с чулок и табачная — с сюртука впитались так глубоко, что соскрести их перочинным ножом не удалось, даже расцарапав кожу до крови.

— Вот яйцо, сэр, — сказала миссис Брод, — а ещё добрый кусок окорока. И вот вам письма пришли.

Он сидел у камина, с жадностью поглощая пищу и удерживая письма на колене. Решительный почерк Джека, удивительно аккуратный. Почерк Софи — округлый, сбивчивый: впрочем, в хвостиках букв присутствовала решимость.

«Я непременно закапаю письмо слезами, — писала Софи. — Поскольку, хотя я стараюсь, чтобы они падали на одну сторону письменного стола, боюсь, несколько всё же попадут на бумагу — так их много». Действительно, так и вышло — поверхность бумаги была неровной и в пятнах. — «Большая их часть — слёзы чистого неразбавленного счастья, так как мы с капитаном Обри пришли к взаимопониманию — мы не вступим в брак ни с кем другим, никогда! Это не тайная помолвка, что было бы совершенно неправильно; однако это так на неё похоже — боюсь, моя совесть стала прискорбно податлива. Я уверена, что вы почувствуете разницу, даже если никто другой её не ощутит. Я так счастлива! И как же добры вы были ко мне…» — Да-да, моя дорогая, — сказал Стивен, пропуская милые и весьма многословные выражения благодарности, несколько крайне лестных замечаний в свой адрес и подробнейшее описание интересного события — когда напротив острова Уайт установился штиль субботним вечером, «таким тёплым и благоуханным, и милые матросы пели на баке и танцевали под визгливую скрипку, а мистер Дредж из морской пехоты показывал Сесилии звёзды» — они, наконец, пришли в каюте к взаимопониманию. «Да-да. Давай к сути, пожалуйста. Расскажи мне про те, другие слёзы».

Суть дела обнаружилась на обороте третьей страницы. Миссис Уильямс по их возвращении впала в страшную ярость: удивительно, как такое вообще могло прийти в голову адмиралу Хэддоку; поразительно, как её дочь могла показаться в обществе человека, о котором известно, что он в долгах — и несомненно, охотится за приданым; у неё что, нет никакого понятия о её священном долге перед матерью? перед матерью, которая всем для неё жертвовала? У неё нет никакого понятия о благочестии? Миссис Уильямс настаивала на немедленном прекращении отношений; а если у этого человека хватит наглости явиться к ним с визитом — ему тут же укажут на дверь, хотя миссис Уильямс и не считает, что он осмелится сунуть нос на сушу. Это прекрасно, что он отправился и захватил французский кораблик и попал в газеты, но первейший долг человека — думать о своих кредиторах и банковских счетах. Миссис Уильямс не вскружить голову такими историями: никто из её семьи никогда не попадал в газеты, благодарение Господу, если не считать извещений об их свадьбах в «Таймс». Какой супруг получится из человека, который будет уезжать в чужие края всякий раз, когда ему захочется, да ещё при том безрассудно набрасываться на людей? И пусть некоторые поют дифирамбы лорду Нельсону — но неужели Софи хочет разделить судьбу несчастной леди Нельсон? Она знает, что такое — любовница? Да и вообще, что им известно о капитане Обри? У него могут быть недостойные связи в каждом порту, с кучей побочных детей. Миссис Уильямс была весьма далека от благоволения.

Здесь слёзы накапали куда гуще, чем раньше; правописание и синтаксис начали хромать, а две строки совсем расплылись. «Но я буду ждать всю жизнь, если потребуется» — это было читаемо, как и «я уверена — вполне уверена — что и он тоже». Стивен хмыкнул, бросил взгляд на строки «должна теперь закончить, чтобы успеть передать письмо», улыбнулся на «всецело преданная вам Софи» и подхватил письмо Джека. С душераздирающим зевком он распечатал его, лёг на кровать, подвинув свечу ближе к подушке, и сфокусировал слипающиеся глаза на бумаге. «"Лайвли"», в море. 12 сентября 04. Мой дорогой Стивен!» 12 сентября: в этот день Мендоса был в Эль Ферроле. Стивен с усилием открыл глаза. Строчки, казалось, так и лопались от счастья и жизнерадостности, но всё же расплывались перед глазами. «Пожелай мне счастья!» Что ж, желаю, конечно. «Ни за что не угадаешь, какую новость я сейчас тебе сообщу!» Ещё как угадаю, брат. Умоляю, не ставь так много восклицательных знаков. «Мне принадлежит лучшее, что есть в супруге!! сиречь её сердце!!» Стивен снова хмыкнул. Невыносимо нудное описание мисс Уильямс, которую Стивен знал куда лучше, чем капитан Обри, её внешности и добродетелей. «Такая прямая, — прямолинейная — никаких камней за пазухой, если ты понимаешь, о чём я — никаких чёртовых казначейских штучек — впрочем, я не должен ругаться — как 32-фунтовка.» — Он что, в самом деле сравнил Софи с тридцатидвухфунтовкой? Вполне возможно. Как же прыгают строки. «…Не должен говорить неуважительно о предполагаемой тёще, но…» Что, по мнению Джека, означает слово «предполагаемый»? «Был бы совершенно счастлив, если бы только… корабль… присоединился ко мне в Фалмуте… Портсмут… конвой на Мадейру, острова Зелёного мыса! Кокосовые пальмы!.. Должен поспешить, чтобы не упустить почту». Кокосовые пальмы, бесконечно высокие, качаются, качаются… Deus ex machina[126].

Он проснулся уже белым днём, после глубокого безмятежного сна, с ощущением счастья; заказал кофе, булочки, глоток виски, за завтраком снова перечитал письма, улыбаясь и кивая головой, выпил за их счастье и достал бумаги, скрученные в трубку и завёрнутые в промасленный шёлк. Он сел за стол и занялся расшифровкой и составлением сводки. В дневнике он записал:

«Любое счастье — это прекрасно; но если их счастье должно быть оплачено годами ожидания и возможным бесчестьем — то даже оно может оказаться слишком дорогим приобретением. Дж.О. теперь куда взрослее, чем прежде; возможно, повзрослел настолько, насколько вообще допускает его натура; но он всего лишь мужчина, и целибат никак не для него. Лорд Нельсон сказал: «За Гибралтаром каждый мужчина холостяк». Тропическое тепло, доступные молодые женщины, привычка много есть, и в итоге обострение животных инстинктов? И что — новый огонь, новый вызов от Дианы? Нет-нет. Если какой-то deus ex machina не появится на этом занятном перекрёстке — всё превратится в печальную, печальную, затянутую, бесконечно жалкую трагедию. Видел я долгие помолвки, Бог свидетель. Но, насколько я понимаю, лорд Мелвилл скоро уйдёт: в его деле есть факты, которые он не может обнародовать — он не сможет защитить себя, а следовательно, и своих друзей. NB Я проспал этой ночью девять часов подряд без единой капли. Утром я увидел мой флакон на каминной полке нетронутым: это беспримерно».

Он закрыл дневник, позвонил в колокольчик и сказал:

— Барышня, будьте так добры вызвать мне экипаж.

И кучеру:

— Конногвардейский плац-парад.

Там он с ним расплатился, посмотрел, как тот отъехал, и, оглянувшись пару раз, быстро прошёл к маленькой зелёной двери, что вела на задворки Адмиралтейства.

На розовых обвислых щеках сэра Джозефа ещё была мыльная пена, когда он поспешил встретить доктора Мэтьюрина — пригласил сесть к огню, взять газету и располагаться поудобнее — провизию сейчас подадут — он сию минуту вернётся.

— Мы очень беспокоились за вас, доктор Мэтьюрин, — сказал он, когда вернулся, аккуратный и подтянутый. — Мендосу взяли в Андае.

— У него при себе ничего не было, — сказал Стивен. — А то единственное, что он может выдать, уже бесполезно. Испания вступает в войну.

— А, — сказал сэр Джозеф, поставив чашку на стол и очень внимательно уставившись на Стивена. — Это твёрдое намерение?

— Да. Они полностью готовы. Именно поэтому я взял на себя смелость явиться вчера так поздно.

— Как жаль, что вы меня не застали! Как я проклинал Виндзор, когда курьер встретил нас уже за Стейнсом! Я так и знал, что это нечто первостепенной важности: и Первый Лорд сказал то же самое.

Стивен вынул из кармана свой краткий доклад и сказал:

— Вооружение устанавливается в Ферроле, это корабли по договору в Сан-Идельфонсо: вот их список. Помеченные крестом готовы к выходу в море и имеют на борту запасы на шесть месяцев. Это испанские полки, дислоцированные в порту и окрестностях, с характеристиками их командиров; я не склонен доверять оценкам в тех случаях, где имена сопровождаются знаком вопроса. Вот это — французские полки, которые в настоящий момент на марше.

— Превосходно, превосходно, — сказал сэр Джозеф, жадно глядя на записи — он обожал разграфлённые листы, цифры, фактические разведданные и не любил обычных общих впечатлений и слухов. — Превосходно. Это очень близко к тому, что мы узнали от адмирала Кокрейна.

— Да, — сказал Стивен. — Может быть, даже немножко слишком. Мендоса был умным агентом, но платным, профессиональным. Я за это всё не поручусь, хотя и считаю, что оно более чем вероятно. Но за что я могу поручиться, и что побудило меня так поспешить к вам при первой возможности — это программа, согласованная между Парижем и Мадридом. Мадрид начиная с июля находился под нарастающим давлением, как вы знаете; теперь Годой[127] уступил, но он отказывается объявлять войну, покуда корабли с золотом не придут в Кадис из Монтевидео. Без этого немалого количества звонкой монеты Испания почти банкрот. Упомянутые корабли — это фрегаты испанского военного флота: сорокапушечная «Медея», а также «Фама», «Клара» и «Мерседес», все тридцатичетырехпушечные. «Фама» славится своей необычайной быстроходностью; об остальных тоже отзываются похвально. Эскадрой командует контр-адмирал Хосе Бустаменте, способный и целеустремлённый офицер. Общая стоимость золота, загруженного в Монтевидео — пять миллионов восемьсот десять тысяч песо. Ожидается, что корабли достигнут Кадиса в начале октября, и как только новости о разгрузке золота достигнут Мадрида — нам следует ждать объявления войны; casus belli[128] станет инцидент в Сарастро. Без этих денег Мадрид окажется в таком затруднении, что каталонское восстание, поддержанное кораблями, находящимися теперь у Тулона, будет иметь все шансы на успех.

— Доктор Мэтьюрин, — воскликнул сэр Джозеф, тряся его руку, — мы вам бесконечно обязаны. Мы знали, конечно, что рано или поздно это произойдет — но знать точный момент, или хотя бы почти точный! Время для действий ещё есть. Я должен немедленно поговорить с лордом Мелвиллом: он, конечно, захочет увидеться с вами. И мистеру Питту следует немедленно сообщить… о, как я проклинаю этот виндзорский визит… извините меня на минутку.

Он бросился вон из комнаты. Стивен немедленно взял нетронутый кофе сэра Джозефа и перелил его в свою чашку.

Он всё ещё пил его, когда сэр Джозеф вернулся, обескураженный.

— Он занят этим проклятым расследованием и освободится не раньше, чем через несколько часов, а сейчас важна каждая минута. Но я послал ему записку… мы должны действовать немедленно. Это, конечно, правительственное решение; но я не сомневаюсь, что мы должны действовать немедленно. Бог посылает нам благоприятный ветер, а времени крайне мало.

— Вы имеете в виду решительные действия, я правильно понимаю?

— Определённо. Я не могу отвечать за кабинет, но если к моему совету прислушаются, то смелый шаг возможен только один. Вы намекаете на моральную сторону вопроса? — спросил он с улыбкой.

— Моральная сторона вопроса не моё дело, — сказал Стивен. — Я вам представляю фактическое положение вещей, с тем примечанием, что операция существенно поднимет шансы Каталонии. Скажите, как проходит расследование?

— Скверно, очень скверно. Вы и я знаем, что руки лорда М. связаны: в силу вопросов чести он не может отчитываться за секретные фонды, и его враги — некоторые из них это знают не хуже нас — вовсю пользуются ситуацией. Я не могу сказать больше, поскольку я официальное лицо.

Он действительно был официальным лицом, постоянным официальным лицом, одним из наиболее влиятельных в Адмиралтействе; и каждый Первый Лорд, за исключением Сент-Винсента, следовал его советам. Но он был также и в некотором роде энтомологом, и поэтому после паузы спросил:

— Какие новости из другого мира, доктор Мэтьюрин?

Стивен встряхнулся, пошарил за пазухой и, достав записную книжку, сказал:

— Новости потрясающие. Господи, я так спешил, что едва не позабыл. Умница священник из Сант-Марти нашёл её, или его, или их, этим летом. Немного помятая, немного попорченная дождем, но ещё вполне узнаваемая.

Между страницами его открытой записной книжки лежала раздавленная шафрановая желтушка, генетическая причуда — оба крыла справа были светло-зеленого цвета, а другие — золотистые.

— Настоящий гинандроморф[129]! — воскликнул сэр Джозеф, склоняясь над существом. — Ещё ни разу в моей жизни я не видел гинандроморфа! Совершенный самец с одной стороны, совершенная самка — с другой. Я просто восхищён, сэр, восхищён. Это почти так же поразительно, как и ваши новости.

Бабочки, мотыльки, сомнительная привилегия принадлежать к двум полам одновременно — но вошёл пожилой клерк, пошептал сэру Джозефу на ухо и на цыпочках удалился.

— Узнаем через полчаса или около того. Доктор Мэтьюрин — с вашего позволения, я спрошу ещё кофе… странно, мой куда-то исчез.

— Да, пожалуйста. А теперь, сэр Джозеф, могу я поговорить с вами — неофициально, или, по крайней мере полуофициально — по поводу моего друга, флотского офицера, в котором я особенно заинтересован?

— Ради Бога. Будьте любезны.

— Я имею в виду капитана Обри. Капитана Джона Обри.

— Счастливчика Джека Обри? Да-да: он же захватил «Фанчуллу» — весьма похвальное дельце! Ну да вы это прекрасно знаете, конечно — вы же там были!

— Я хотел бы вас спросить, есть ли у него перспективы получить назначение.

— Ну, — сказал сэр Джозеф, откидываясь на спинку кресла и размышляя. — Что ж. Я, собственно, не располагаю возможностями для покровительства и назначений: это не мой департамент. Но мне известно, что лорд Мелвилл к нему расположен и намеревался со временем его продвинуть — возможно, дать новое судно, что сейчас на стапеле. Его недавнее повышение, однако, было сочтено исчерпывающим вознаграждением за недавние заслуги, и, возможно, следовало бы ему намекнуть, чтобы он не ждал чего-либо кроме временного командования на какой-то существенный период времени. На покровительство, как вы знаете, косо смотрят. Опять же, боюсь, что лорд М. может нас покинуть до того, как это предполагаемое командование… ну, скажем, воплотится в жизнь; его преемник, возможно, окажется другого мнения, и если это будет именно так, то шансы вашего друга… ну… — он помахал в воздухе рукой. — Насколько мне известно, наряду с его блестящими заслугами имеются также некоторые упрёки в его адрес; и ему не повезло с выбором отца. Вы знакомы с генералом Обри, сэр?

— Я встречался с этим джентльменом. Он не поразил меня глубиной ума.

— Про него говорят, что каждая его речь оборачивается пятью голосами в пользу другой стороны, а речей он произносит удивительно много. У него склонность обращаться к Парламенту по вопросам, в которых он не вполне разбирается.

— По-другому у него вряд ли получится, если только Палата общин не примется обсуждать приёмы охоты на лис.

— Именно так. А флотские дела — увы, его пунктик. Если в Адмиралтействе случится даже частичная перестановка — на его сына скорее всего будут смотреть с предубеждением.

— Вы подтвердили все мои предположения, сэр Джозеф. Премного вам обязан.

Они снова вернулись к своим бабочкам, жукам — сэр Джозеф не уделял жукам столько внимания, сколько хотел бы; к обсуждению Чимарозы — превосходного представления «Le astuzie femminili»[130] в Ковент-Гардене; сэр Джозеф очень советовал доктору Мэтьюрину послушать их — он сам прослушал уже два раза и непременно отправился бы сегодня в третий раз — очаровательно, очаровательно — но он не отрывал взгляда от строгих и точных часов, и апологетика Чимарозы, пусть и искренняя, занимала не более четверти его мыслей.

Пожилой клерк вернулся, помолодев лет на десять, подпрыгивая от возбуждения, вручил записку и бросился прочь из комнаты.

— Мы действуем! — воскликнул сэр Джозеф, звоня в несколько колокольчиков сразу. — Теперь мне нужно подыскать корабли. Мистер Эйкерс — папки А-12 и 27 и текущие дела. Мистер Робертс — соберите переписчиков и курьеров, чтобы были под рукой. Доктор Мэтьюрин, лорд Мелвилл свидетельствует вам своё почтение и просит оказать ему честь переговорить с вами ровно в одиннадцать двадцать. Вы отправитесь с эскадрой, дорогой мой сэр? Возможно, удастся всего добиться переговорами — сейчас бы это было куда лучше, чем применение силы.

— Да, отправлюсь. Но я не должен показываться. Это сведёт на нет мою ценность как агента. Нужен джентльмен, который говорит по-испански, и я буду говорить через него. И могу я добавить? Чтобы противостоять Бустаменте — нужна сильная эскадра, линейные корабли, чтобы он мог уступить с честью. Превосходящие силы, или он будет драться как лев. Эти фрегаты отличаются прекрасной выучкой и, для Испании, прекрасной дисциплиной: суда, с которыми следует считаться.

— Я прислушаюсь к вашему совету, доктор Мэтьюрин. Но, учитывая диспозиции наших флотов, я ничего не обещаю. У вас есть ещё какие-нибудь рекомендации или наблюдения — одну минуту, мистер Робинсон — или замечания?

— Да, сэр. У меня есть просьба, я хочу просить вас об одолжении. Как вам известно, я никогда не принимал вознаграждения за те услуги, оказать которые было в моих силах, несмотря на весьма любезную настойчивость со стороны Адмиралтейства.

Сэр Джозеф посерьёзнел, но сказал, что к любой просьбе доктора Мэтьюрина отнесутся с сочувственным вниманием.

— Моя просьба состоит в том, чтобы «Лайвли» под командованием капитана Обри вошёл в состав эскадры.

Лицо сэра Джозефа чудесным образом прояснилось.

— Конечно: думаю, могу вам это обещать под мою ответственность, — сказал он. — Полагаю, лорд Мелвилл будет только за: это, возможно, последнее, что он сможет сделать для своего юного друга. Но это всё, сэр? Наверняка же есть что-то ещё?

— Это всё, сэр. Я очень вам признателен, сэр Джозеф: вы оказали мне огромную услугу.

— Господь с вами, — вскричал сэр Джозеф, отмахиваясь от благодарности папкой. — Дайте-ка подумать. На фрегате, конечно, есть хирург. У меня нет благовидного предлога его снять — кроме того, это не совсем то. Вам следует получить временный чин — вы отправитесь на фрегат с временным назначением и явитесь туда с утра пораньше. Выработка полных инструкций займёт некоторое время — нужно заседание Совета — но сегодня к вечеру всё будет готово, и вы сможете отправиться туда вместе с курьером Адмиралтейства. Вы же не будете возражать против поездки в темноте?

Дождь уже едва моросил, когда Стивен вышел в парк, но и этого хватило, чтобы отбить у него охоту пройтись по книжным лавкам Уич-стрит, как он намеревался, и он возвратился в «Грейпс». Там он уселся в высокое обитое кожей кресло и стал смотреть в огонь, в то время как его разум бродил в самых разных направлениях, иногда попросту замыкаясь на себя в уютной летаргии, пока серый дневной свет плавно не перешёл в тусклую, туманную, неприязненную ночь, пронизанную оранжевым светом уличных фонарей. Появление курьера Адмиралтейства разрушило его восхитительное чувство мягкой безграничности тела, и он осознал, что после бисквита с мадерой у лорда Мелвилла ничего больше не ел.

Он попросил чаю и пышек — очень много пышек — и при свете свечей, зажжённых на его стороне стола, прочёл доставленное курьером: дружескую записку от сэра Джозефа с подтверждением отправки «Лайвли» и примечанием, что «в знак признания заслуг д-ра Мэтьюрина он приказал, чтобы временное назначение было составлено максимально похоже на то, что было пожаловано сэру Дж. Бэнксу из Королевского общества» — что, как он надеется, доставит доктору удовольствие; и само назначение — впечатляющий документ, написанный полностью от руки в силу редкости его формы, с подписью лорда Мелвилла, смазанной из-за спешки; официальное письмо, предписывающее ему незамедлительно выехать в Нор и явиться на борт своего корабля; и ещё одна записка от сэра Джозефа, в которой говорилось, что инструкции будут закончены только после полуночи — он просит извинения за задержку и прилагает билет на «Le astuzie femminili» — это поможет доктору Мэтьюрину скрасить ожидание и беспристрастно оценить Чимарозу, «этого милого феникса».

Сэр Джозеф был богатый человек, холостяк; он любил удобства, и билет был в ложу — маленькую ложу, расположенную высоко на левой стороне зала. Из неё лучше было видно публику и оркестр, нежели сцену; но Стивен устроился в ней не без некоторого самодовольства; он опёрся руками, всё ещё замасленными после пышек, на мягкий обитый тканью барьер ложи и посмотрел на публику внизу — среди которой в других случаях обычно находился сам — свысока и в духовном, и в физическом смысле. Зал быстро заполнялся, поскольку об этой опере много говорили, она была в моде — и, хотя королевская ложа справа от него пустовала, почти во всех остальных были люди — расхаживали, двигали кресла, глядели в зал, махали друзьям; и как раз напротив него оказалась группа морских офицеров, двое из которых были ему знакомы. Под собой в партере он узнал Макдональда с пустым рукавом, приколотым поперёк мундира; он сидел рядом с человеком, который почти наверняка являлся его братом-близнецом — настолько они были похожи. Там были и другие знакомые лица: казалось, здесь собрались все лондонские любители музыки и еще несколько тысяч тех, кому музыка была безразлична — оживлённое движение, приглушённый шум разговоров, сверкание драгоценностей; наконец большинство публики окончательно устроилось на местах, обмахиваясь веерами.

В зале погасили свет, и первые ноты увертюры большинство разговоров заглушили, а остальные заставили умолкнуть. Стивен перевёл взгляд и внимание на оркестр. Жалкая, слабая, помпезная, напыщенная вещь, — подумал он. Не то чтобы скверно, но тривиально. О чем думал сэр Джозеф, когда сравнивал этого человека с Моцартом? Хотя игра краснолицего виолончелиста его восхитила: умелая, решительная, бойкая. Справа ударил в глаза луч света: группа опоздавших входила в свою ложу и впустила свет через дверь. Готы, мавры, варвары. Не то чтобы музыка и впрямь заслуживала особого отношения, не то чтобы его внимание было с болью оторвано от чего-то, требующего предельного сосредоточения. Но этим немытым гуннам всё едино, будь то хоть сам Орфей.

Чарующий перебор струн арфы, двух арф — вверх-вниз, нежная трель. Это, разумеется, ничего не значило, но слушать их было приятно. О, это определённо было приятно, так же, как было приятно слушать трубу Мольтера; но отчего так сжалось сердце, наполнилось тревожным предчувствием, страхом перед чем-то неизбежным, чего он не мог определить? У девушки, что стояла в позе на сцене, был нежный, верный, хоть и небольшой голос; она была хороша настолько, насколько её могли создать Бог и искусство — но он не находил в этом никакого удовольствия. Его руки вспотели.

Один глупый немец сказал, что человек думает словами. Это совершенно неверно, вредная доктрина; мысль вспыхивает одновременно в сотнях форм, с тысячами ассоциаций, а речь выбирает что-то одно, грубо облекая это в неполноценные символы слов — неполноценные потому, что они одинаковы для несопоставимых ситуаций — они очевидно не могут отобразить весьма многие вещи, не случайно параллельно им существуют языки музыки и живописи. Слова не нужны для многих, даже для большинства форм мышления: Моцарт, конечно, мыслил музыкой. Сам Стивен в этом момент мыслил запахами.

Оркестр и люди на сцене настойчиво нагнетали страсти, подводя к очевидной развязке — и вот она грянула; зал разразился аплодисментами, и в ложе опоздавших он увидел Диану Вильерс, которая аплодировала вежливо, но без особого воодушевления, глядя не на сцену, где с деланными улыбками кланялись актёры, а на кого-то в глубине ложи позади себя. Поворот её головы он узнал бы в любой толпе; её поднятые вверх руки в длинных белых перчатках равномерно хлопали, пока она говорила сквозь общий гам — но вместо слов говорили движения головы и выражение её лица.

Подле неё сидела ещё одна женщина — леди Джерси, решил он — а позади четверо мужчин. Каннинг; два офицера в алом с золотом; гражданский с румяными щеками, ганноверским устричным взглядом и лентой ордена Подвязки через грудь — кто-то из королевской родни. К нему она и обращалась: он выглядел глупым и непонимающим, но польщённым и даже как будто оживлённым.

Стивен смотрел без каких-то особенных чувств, но предельно внимательно. Он отметил, как подпрыгнуло его сердце в первый момент и как сбилось дыхание, но также отметил, что на его способности к наблюдению это никак не отразилось. На самом деле он с самого начала должен был догадаться о её появлении: запах её духов проник в его сознание ещё до того, как упал занавес; его размышления об арфах уже были связаны с ней.

Аплодисменты стихли, но Диана не опустила руки; подавшись вперёд, он вгляделся ещё пристальней. Она жестикулировала правой рукой, разговаривая с сидящим позади мужчиной, и Стивен мог поклясться, что она делает это с нарочитой грацией. Дверь в глубине их ложи отворилась. Появилась ещё одна широкая голубая лента, и женщины встали и сделали книксен. Вошедший, мужчина высокого роста, остался стоять, и Стивен не видел его лица, зато мог видеть подтверждение перемены: все её движения, начиная от посадки головы до изящных взмахов страусового веера неуловимо изменились. Поклоны, снова приседания, смех; дверь закрылась, группа сидящих вернулась в прежний порядок, а фигура возникла в другой ложе. Стивен даже не взглянул на него, ему было всё равно, будь то хоть сам Князь Тьмы — он полностью сосредоточил своё внимание на Диане, чтобы удостовериться в том, в чём уже был уверен. Да, всё указывало на это, но он продолжал сыпать себе соль на рану — и осознанием, и созерцанием. Она выставлялась напоказ. Чистота дикой грации пропала; и мысль, что с этой минуты и впредь он должен отождествлять её с вульгарностью была настолько болезненна, что на какое-то время он утратил способность ясно мыслить. Вряд ли это было очевидно для кого-нибудь, кто знал её хуже, или кто не так высоко ценил эту чистоту; и никоим образом это не умаляло восхищения со стороны мужчин, входивших в её круг или круг её компаньонов, поскольку все её движения и жесты делались с большим врождённым искусством; но женщина в ложе не была той, на которую он хоть когда-нибудь обратил бы малейшее внимание.

Ей было не по себе. Она чувствовала на себе его пристальный взгляд и время от времени обводила глазами зал; и всякий раз он опускал глаза, как делал бы, выслеживая оленя: множество людей смотрели на неё из партера и других лож — в самом деле, она, возможно, была там самой красивой женщиной в своём открытом небесно-голубом платье и бриллиантами в чёрных высоко зачёсанных волосах. Несмотря на его предосторожности, их глаза наконец встретились: она умолкла. Он хотел встать и поклониться, но ноги отказались ему служить. Он был потрясён, но, прежде чем ему удалось уцепиться за барьер и приподняться — поднялся занавес, и арфы пустились от одного глиссандо к другому.

«То, что это оказало такое воздействие на моё тело, — сказал он себе, — это что-то прежде мне неведомое. Видит Бог, я и раньше испытывал сильную дурноту, но настолько потерять самообладание…

…Существовала ли на самом деле та Диана, которую я видел в последний раз в Нью-Плейс? Моё собственное творение? Можно ли создать единорога силой желания?»

Настойчивый стук в запертую дверь его ложи сквозь шум музыки и завывания на сцене нарушил ход его мыслей. Он не отозвался, и вскоре стук прекратился. Есть ли доля его вины в её смерти? Он потряс головой, отрицая это.

Наконец занавес опустился и в зале стало светлее. Та ложа была пуста, пара длинных белых перчаток свисала с обитого плюшем ограждения; оркестр играл «Боже, храни короля». Он продолжал сидеть, и мало-помалу медленно двигающаяся внизу толпа выдавилась наружу; несколько человек забежали обратно за забытыми шляпами, и огромная оболочка театра опустела. Служащие привычно расхаживали по нему, подбирая мусор и гася огни.

— Там в ложе ещё сидит господин, — сказал один из них другому.

— Пьяный, что ли?

— Может, он думает, что будет ещё акт — но больше не будет, слава Богу.

— Пора, сэр, — сказали они, отпирая дверь своим ключиком. — На сегодня всё. Представление окончено.

Задолго до зари тёплый, вонючий, битком набитый гондек «Лайвли» был неожиданно и насильственно разбужен. Голосистые помощники боцмана ревели: «Все наверх! Все наверх, с якоря сниматься! Проснись и пой! Ногу покажи! Подъём, подъём, подъём!» Команда — её мужская часть, поскольку на борту было около сотни женщин — оторвалась от своих розовых подружек или более прозаических жён, поднялась наверх, в сырую мглу, и подняла якорь, что от неё и требовалось. Шпиль вращался, пиликала скрипка, временные дамы поспешили на берег, и вот Норский маяк растаял за кормой: фрегат направлялся к Норт-Форлэнд с благоприятным течением и ветром в полный бакштаг.

Вахтенный офицер велел прекратить пустопорожние рассуждения, но они продолжались под прикрытием шума от кусков песчаника, которыми матросы драили палубу. Что случилось? Бони начал вторжение? Что-то случилось, иначе бы их не отправили в море лишь с половинным запасом воды. К борту подходила барка командира порта — штатский и офицер: один джентльмен сейчас в капитанской каюте.

Новостей пока не было, но Киллик или Бонден всё будут знать до конца завтрака.

В констапельской тоже царили недоумение и неведение, но к ним примешивались ещё дурное предчувствие и беспокойство, которых не было у матросов. Прошёл слух, что на борт вернулся доктор Мэтьюрин, и они, хотя вполне ему симпатизировали, опасались того, что он мог привезти с собой.

— Вы вполне в этом уверены? — спрашивали Дашвуда, который нёс утреннюю вахту.

— Решительно клясться в этом я бы не стал, — ответил он. — Было плохо видно из-за дождя, и темно. Но только я никогда в жизни не видел никого другого, кто взбирался бы на борт словно медведь безрукий: вы бы даже не поверили, что это вообще возможно, если б сами не видели. Я был бы вполне уверен, если б со шлюпки не ответили на наш оклик так, будто в ней офицер.

— Это решает дело, — сказал мистер Симмонс. — Рулевой командира порта никогда не допустил бы подобной ошибки. Это, должно быть, какой-нибудь офицер, которого капитан достаточно хорошо знает, чтобы назвать его «дорогой друг» — несомненно, старый соплаватель. Это не может быть доктор Мэтьюрин.

— Конечно, нет, — подтвердил мистер Рэндалл.

— Никогда в жизни, — добавил штурман.

Казначея, до чьей каюты пчёлы не добирались, более заботили политические аспекты их неожиданного выхода в море и жалкое состояние припасов.

— У меня не более пятидесяти фатомов парусины, — сказал он, — и какие-то остатки плетёнки. И что с нами будет, когда мы окажемся по ту сторону экватора? Что с нами станет уже на Мадейре? Не говоря о Фернандо-По? А Фернандо-По и есть наша цель, я в этом более чем уверен — из соображений высшей стратегии.

Незадолго до этого разговора Джек, отдав приказы к выходу в море, в тяжёлом плаще поверх ночной рубашки вернулся в каюту, где на столе лежали его приказы вместе с пачкой подробных инструкций и толстым запечатанным конвертом с пометкой «Не вскрывать до достижения 43° северной широты». Джек выглядел в известной степени одухотворённым, но также и глубоко озабоченным.

— Дорогой Стивен, — сказал он, — огромное тебе спасибо, что так скоро явился — я и не надеялся увидеть тебя раньше Фалмута. Но, как выясняется, я заманил тебя на борт ложными посулами: Мадейра и Вест-Индия рассыпались в прах. Мне приказано проследовать со всей возможной быстротой к точке рандеву у мыса Додман. — Он держал бумагу поближе к свету. — Рандеву с «Индефатигейблом», «Медузой» и «Амфионом». Странно. И запечатанные приказы, которые нельзя вскрывать до такой-то широты. Что бы это могло значить, Стивен?

— Понятия не имею, — ответил Стивен.

— А, пошло бы к чертям Адмиралтейство вместе со всеми его лордами, — воскликнул Джек. — «Со всей возможной быстротой»! — псу под хвост все планы, чтоб их… всепокорнейше прошу прощения, Стивен.

Он стал читать дальше.

— Эй, эй, Стивен?.. Я думал, ты действительно не имеешь понятия; думал, ты просто случайно приехал вместе с курьером. Но в случае разделения эскадры... непредвиденных обстоятельств и всего такого — мне предлагают и даже настоятельно рекомендуют положиться на помощь и совет С. Мэтьюрина, эсквайра, доктора медицины и тэ дэ и тэ пэ, временно — pro hac vice[131] — получающего чин капитана Королевского флота, на его знания и благоразумие.

— Может, тебе придётся вести какие-нибудь переговоры, и я могу оказаться полезным.

— Ну, я, возможно, сам сейчас проявлю неблагоразумие, — сказал Джек, садясь и с удивлением глядя на Стивена. — Но ведь ты говорил…

— Погоди, Джек, ты можешь послушать? Я в известной мере вынужден лгать: мои обстоятельства время от времени требуют этого от меня. Но я предпочёл бы, чтобы ни одна живая душа мне на это не указывала.

— О, нет-нет-нет! — вскричал Джек. — Я бы никогда и не подумал это делать. Не тогда, — сказал он, вспомнив что-то и покраснев при этом, — когда я в здравом уме. Помимо того, что я люблю тебя, Стивен — это просто-напросто опасно, слишком опасно. Тише-тише, рот на замок. Молчание — золото. Я вполне понимаю — удивительно, что раньше тебя не раскусил — до чего ж ты скрытная шельма. Но теперь до меня дошло.

— Да неужто, милый мой? Вот и умница.

— Но что меня потрясло, попросту безмерно ошарашило, — продолжал Джек, — так это твоё временное назначение. Флот, как ты знаешь, весьма ревниво относится к чинам и на поощрения такого рода крайне скуп. Я не припомню, чтоб когда-нибудь о таком слышал — только раз. Должно быть, от тебя без ума на Уайтхолле.

— Да и мне это странно, на назначении очень настаивали. Для меня это тоже неожиданность. Это льстит моему самолюбию, но я озадачен. Почему бы мне просто не быть твоим гостем?

— Я понял, — вскричал Джек. — Стивен, могу я спросить, не проявив неблагоразумия: не может ли эта экспедиция оказаться — как бы это сказать — доходным предприятием?

— Да, может быть.

— Значит, они это сделали, чтобы ты получил долю призовых денег. Будь уверен, это для того, чтобы у тебя был капитанский процент. Это приказ Адмиралтейства, никакой флагман не причастен к дележу; если что-то получится, твоя доля будет весьма недурна.

— Как мило придумал сэр Джозеф, и как это деликатно с его стороны. Я даже не жалею, что передал ему моего гинандроморфа с курьером: этот малый, похоже, был изумлён — да и неудивительно, такой королевский подарок. А скажи, какова может быть капитанская доля — я приведу гипотетическую сумму — от миллиона фунтов?

— Если она захвачена эскадрой с четырьмя… нет, пятью капитанами? Постой… десять на пять это два, двести на восемь — двадцать пять… семьдесят пять тысяч фунтов. Но таких призов теперь не бывает, бедный мой Стивен — к сожалению.

— Семьдесят пять тысяч фунтов? Какой вздор. И что, интересно, по мнению сэра Джозефа, я должен делать с такой суммой? Что вообще здравомыслящий человек может сделать с такой суммой?

— Я могу сказать, что б я сделал, — воскликнул Джек с заблестевшими глазами. Он выскочил из каюты, несмотря на крик «Подожди!» — проверить, тянут ли кливера и натуго ли выбраны все булини. Поизводив вахту несколько минут, он вернулся, оставив за спиной колкие, раздражённые замечания.

— Надеюсь, шкипер не станет нас теперь дрючить за кливера и лисели, — проворчал фор-марсовый старшина.

— Не нравится мне всё это, — откликнулся старшина шкотовых. — Как-то он заважничал, это что-то новенькое.

— Может, у него рандеву с его мисс, — сказал Синий Эдвард, малаец. — Чтоб мне сдохнуть, я б тоже нёсся на свидание на всех парусах, будь у меня такая мисс как у него — Софи звать.

— Чтоб никакой непочтительности, Синий Эдвард, — крикнул Джордж Аллен. — Я этого не потерплю.

— Конечно, можно обогнуть Лапландию, или уподобиться Бэнксу в Великих Южных морях, — заметил Стивен. — Но скажи мне, Джек, как прошло ваше путешествие? Как Софи переносила движения судна? Она принимала свой портер за едой?

— О, восхитительно, восхитительно! — Подряд несколько таких тёплых, тихих дней — на волнах ни одного барашка; Симмонс устроил величественное представление с бом-брамселями, трюмселями и лиселями сверху донизу — она сказала, что ничего более прекрасного не видела — «Лайвли» обошёл «Аметист» как стоячего, там на квартердеке все были красные от стыда; а потом настал такой очаровательный штиль на целый день; они часто говорили о Стивене — как им его не хватало! — и она была так добра к юному Рэндаллу, который плакал, когда умерла бедная Кассандра; Рэндалл-старший обожал её до безумия, и вся констапельская тоже — они дважды обедали с офицерами; Сесилия, похоже, хорошо поладила с Дреджем из морской пехоты — Джек был очень ему признателен за то, что он её отвлекал; конечно, Софи пила свой портер, и даже стаканчик грога, и ела на славу: Джеку очень нравится, когда девушка так от души наворачивает; что же до будущего, они оба были полны надежд, но… могли бы обойтись малым… никаких лошадей… коттедж… картофель.

— Стивен, — окликнул он. — Ты спишь.

— Нет, не сплю, — ответил Стивен. — Ты сейчас отзывался о последних прожитых страницах жизни[132] с очевидным одобрением. Но я устал, признаюсь. Я ехал всю ночь, а вчерашний день был в своём роде испытанием. Я лягу, если можно. А где мне устроиться?

— Хороший вопрос, — сказал Джек. — В самом деле, где твоё место? Конечно, спать ты будешь у меня, но официально где тебе надлежит быть? Задачка для Соломона. С какого времени они тебе считают старшинство?

— Не имею понятия. Я не читал эту бумагу, кроме фразы: «Мы, возлагая особую ответственность на С.М. и облекая его доверием» — она мне понравилась.

— Ну, я так полагаю, ты ниже меня по старшинству, так что тебе следует лечь с подветренной стороны каюты, а мне — с наветренной; и всякий раз при перемене галса мы должны меняться, ха-ха-ха. Во я болтун, а? Но если серьёзно — полагаю, тебя следует внести в списки экипажа; удивительное дело.

— Если есть сомнения — прошу тебя, не делай ничего подобного. Мне бы куда лучше оставаться неприметным. И, Джек — всё, о чём здесь говорилось, и о чём ты, возможно, догадался — я ведь смело могу рассчитывать на твою осмотрительность, а? Может статься, моя жизнь будет зависеть от этого.

У него были все основания рассчитывать на Джека, который был не из тех, кто распускает язык; но не все капитаны были столь сдержанны, и, когда явилась из Плимута «Медуза», имея на борту темноволосого джентльмена, умеющего говорить по-испански, который заперся вместе с капитанами «Лайвли», «Амфиона» и «Медузы» и доктором Мэтьюрином, пока они лежали в дрейфе у мыса Додман, ожидая подхода «Индефатигейбла» — у команды сложилось общее мнение, что им приказано отправиться в Кадис, что Испания вступила или вот-вот вступит в войну; и это доставило всем немалую радость, потому что до сих пор испанские торговцы были неприкосновенны. В море, почти очищенном от призов, они спокойно проходили мимо крейсеров и сквозь блокирующие эскадры, смеясь и посылая воздушные поцелуи; трюмы их были так набиты добром, что любой простой матрос мог легко заработать пятилетнее жалованье за какие-нибудь пол-субботы.

Наконец показался «Индефатигейбл», тяжёлый сорокапушечный фрегат; он преодолевал волнение, идя в крутой бейдевинд к западному штормовому ветру — зелёные волны достигали его бикгеда — с реющим сигналом «Сформировать кильватерную колонну, поставить все возможные паруса».

Теперь, когда все четыре фрегата, выстроившись в идеальную линию в двух кабельтовых один от другого, направились на зюйд-зюйд-вест, для команды «Лайвли» настали нудные, медленно тянущиеся дни. Марсовые редко спускались на палубу — но не потому, что им приходилось ставить паруса. Для того, чтобы держаться строго за «Амфионом», на «Лайвли» то и дело приходилось брать рифы, подтягивать паруса гитовами, убирать кливера, стаксели, бизань, потравливать шкоты. А когда были вскрыты запечатанные приказы, когда после совещания капитанов на борту «Индефатигейбла» стало достоверно известно, что им приказано перехватить испанскую эскадру на пути из Ла-Платы в Кадис, нетерпение возросло до такой степени, что они даже обрадовались недоброму виду воскресного вечера. Обширная бесформенная чернота затянула горизонт с юга и запада, пошла крупная волна — такая, что даже люди, годами не ступавшие на твёрдую землю, почувствовали себя нехорошо; ветер беспрестанно менял направления, дуя то теплом, то холодом, и солнце садилось в зловещие сине-багровые облака, сквозь которые пробивались зеленоватые лучи. Мыс Финистерре был недалеко под ветром, так что поставили дополнительные бакштаги и рей-тали, подняли штормовые паруса, закрепили шлюпки на рострах, вдвое тщательнее обычного привязали пушки, спустили брам-стеньги на палубу и принайтовили всё что можно.

В две склянки ночной вахты ветер, который до того дул порывами с юго-запада, внезапно сменился на северный, бросившись с утроенной силой навстречу похожим на горы волнам — гром прямо над головами, вспышки молний и такой плотный ливень, что с квартердека не было видно фонаря на баке. Грот-стень-стаксель оторвало от ликтроса, и теперь вместо него на ветру трепетали лишь призрачные полоски парусины. Джек послал к штурвалу ещё людей, приказал вооружить румпель-тали и спустился в каюту, где Стивен раскачивался в своей подвесной койке — сообщить ему, что начинает задувать.

— Как-то ты преувеличиваешь, брат, — сказал Стивен, — И как с тебя льёт! За это короткое время с тебя натекло больше полкварты воды — смотри, как её гоняет взад-вперёд вопреки гравитации.

— Я люблю хорошую бурю, — сказал Джек. — А эта — просто подарок судьбы: видишь ли, она наверняка задержит испанцев, а Бог ведает, как у нас мало времени. Если они проскользнут в Кадис раньше нас — какими же дураками мы будем выглядеть.

— Джек, видишь вон ту висящую бечёвку? Окажи мне любезность, зацепи её вон за тот крюк, а? Она соскочила. Спасибо. Я подтягиваюсь к ней, чтобы умерить раскачивание койки, которое усиливает мои симптомы.

— Тебе нехорошо? Тошнит? Морская болезнь?

— Нет-нет. Вовсе нет. Что за глупое предположение. Нет. Это, должно быть, начало очень серьёзного заболевания. Меня недавно укусила ручная летучая мышь, и у меня есть причины сомневаться в том, что она была здорова: это была самка подковоноса. Мне кажется, я нахожу сходство моих симптомов с теми, что были описаны Людольфусом.

— Может, тебе стаканчик грога? — спросил Джек. — Или сэндвич с ветчиной с ароматным белым салом? — добавил он, расплываясь в улыбке.

— Нет-нет-нет, — вскричал Стивен. — Ничего такого не надо. Говорю тебе — это серьёзно, и требует… ну вот, опять. О, что за подлый корабль: «Софи» никогда так себя не вела — дикие, неожиданные рывки. Можно тебя попросить погасить лампу и уйти? Наверняка данная ситуация требует твоего самого пристального внимания? Наверняка сейчас не время праздно стоять тут и ухмыляться?

— Ты уверен, что тебе ничего не надо принести? Может, тазик?

— Нет-нет-нет, — лицо Стивена заострилось и исказилось, щетина чернела на зеленоватой лоснящейся коже. — А подобные бури долго продолжаются?

— О, дня три-четыре, не больше, — сказал Джек, покачнувшись из-за внезапного крена. — Я пришлю Киллика с тазиком.

— Иисус, Мария, Иосиф, — пробормотал Стивен. — Опять.

Оказавшись между двух огромных волн, фрегат замирал, но по мере подъёма штормовой ветер подхватывал его и клал набок — всё ниже, ниже и ниже в бесконечной бортовой качке, в то время как форштевень тянуло вверх, пока бушприт не утыкался в летящие тучи. «Три дня такой бури, — подумал он. — Человеческое тело это не выдержит».

К счастью, «Лайвли» пришлось иметь дело лишь с хвостиком этой злосчастной сентябрьской бури. В утреннюю вахту небо прояснилось, барометр поднялся, и, хотя пока нельзя было поставить ничего, кроме наглухо зарифленных марселей, было ясно, что к полудню можно будет увеличить парусность. Заря осветила море, белое от горизонта до горизонта — пустое, если не считать полузатопленного корпуса португальской мулеты; и далеко на ветре — «Медуза», судя по виду, не пострадавшая. Джек теперь был первым по старшинству и просигналил ей прибавить парусов, чтобы успеть к следующей точке рандеву — у мыса Санта-Мария, на подходе к Кадису.

К полудню они изменили курс и пошли точно на юг, так что ветер теперь оказался на раковине «Лайвли», и это значительно облегчило его ход. На палубе появился Стивен — всё ещё очень мрачный, но более похожий на человека. Он, мистер Флорис и помощники мистера Флориса всё утро лечили друг друга; все они в той или иной степени пострадали от начала различных заболеваний (цистит, цинга, паралич Людольфуса), но, по крайней мере, у доктора Мэтьюрина приступ была предотвращён с помощью продуманной смеси бальзама Люкателлуса и алгаротского порошка.

После обеда на «Лайвли» проводили учения с пушками, невзирая на волны — не только вкатывая и выкатывая их, но и давая бортовые залпы один за другим, так что теперь перед фрегатом плыло сотворённое им самим облако, пока он бежал на юг на одиннадцати узлах, лигах в двадцати от португальского побережья. Недавние учения дали результат: хотя стрельба по-прежнему производилась мучительно медленно — три минуты десять секунд между бортовыми залпами было лучшим достижением — точность её возросла, несмотря на бортовую и килевую качку. Ствол пальмы, проплывавший в трёхстах ярдах справа по носу, подбросило над водой после первого же залпа, а прежде чем он оказался у них за кормой, в него снова попали с восторженными криками, долетевшими до «Медузы». «Медуза» тоже в течение часа усердно занималась стрельбой, и на борту у неё немало матросов тоже были заняты тем, что внимательно сортировали ядра, отбирая самые безупречные по форме и сбивая с них окалину и ржавчину. Но больше всего времени у «Медузы» отнимали попытки обогнать «Лайвли»: там поставили брамсели ещё до того, как на «Лайвли» отдали последний риф на марселях, и попробовали поставить лисели и бом-брамсели, как только ветер немного поутих, но в итоге лишь потеряли два лисель-спирта, не выиграв при этом и полмили. Офицеры «Лайвли» и его парусный мастер смотрели на это с глубоким удовлетворением; но к их удовольствию примешивалась неотвязная тревога: успеют ли они отрезать испанскую эскадру от Кадиса? И даже если успеют — догонят ли их «Индефатигейбл» и «Амфион» к моменту столкновения? Испанцы славились если не мореходным искусством, то храбростью, и шансы у них были неплохие — сорокапушечный фрегат и три тридцатичетырехпушечных против тридцати восьми— и тридатидвухпушечных; Джек объяснил тактическую ситуацию своим офицерам, как только вскрыл запечатанные приказы — как только исчезла опасность связи с сушей. Тревога, что они могут опоздать, царила на корабле повсеместно; на борту мало кто не знал, что именно плывёт из Ла-Платы, и этим немногим — уроженцу Борнео и двум яванцам — объяснили: «Там золото, приятель. Вот что они везут из Ла-Платы — золото и серебро, в сундуках и кожаных мешках».

В течение всего дня ветер ослабевал, и в течение ночи тоже; и вот после того как раньше лаг буквально сдёргивал линь с катушки и утягивал его за собой, раз за разом показывая двенадцать или даже тринадцать узлов, на закате последнего сентябрьского дня ему пришлось слегка помогать и вытравливать линь, чтобы в итоге вахтенный мичман смог безрадостно доложить: «Два и один фатом, сэр, с вашего позволения».

Ещё день со слабым неустойчивым ветерком; по всему кораблю высвистывали ветер и молились, на что небеса отозвались добрым бризом в четверг, второго октября. Позже в этот день они проходили мыс Сент-Винсент под бом-брамселями в сопровождении «Медузы» и упражнялись в стрельбе, персонально салютуя этому огромному мысу, едва видимому с топа мачты на левом траверзе, когда на корму пришёл боцман и заговорил с первым лейтенантом. Мистер Симмонс с сомнением поджал губы, поколебался и шагнул к Джеку.

— Сэр, — сказал он. — Боцман довёл до моего сведения, что люди, со всем уважением, просят вас рассмотреть вопрос — не будет ли разумно не стрелять сегодня из носовых орудий.

— Да ну? Да ну? — вскричал Джек, который уже до того уловил пару-тройку странных укоряющих взглядов. — А может, они ещё сочтут разумным удвоить порции грога?

— О нет, сэр, — ответил взмокший расчёт ближайшей пушки.

— Молчать! — крикнул Симмонс. — Нет, сэр: они только хотят сказать… видите ли, есть поверье, что стрельба из носовых орудий задерживает ход корабля, а времени и так в обрез.

— Что ж, может быть, в их словах что-то есть. Учёные, конечно, в такое не верят, но мы не будем понапрасну рисковать. Пусть тогда расчёты носовых орудий вкатывают и выкатывают их и делают вид, будто стреляют.

Палуба расцвела довольными улыбками. Люди отёрли пот — даже в тени парусов было восемьдесят градусов[133] — повязали на голову носовые платки, поплевали на ладони и приготовились вкатывать и выкатывать своих железных чудищ так, чтобы уложиться в две с половиной минуты. После пары бортовых залпов — раз уж взялись, так делать всё как следует — и непродолжительной разрозненной стрельбы напряжение, нараставшее на корабле начиная с Финистерре, внезапно взлетело к высшей точке. «Медуза» подала сигнал о парусе в румбе по её левой раковине.

— Поднимитесь наверх, мистер Харви, — сказал Джек высокому худому мичману. — Возьмите лучшую трубу, что есть на корабле. Пусть мистер Симмонс одолжит вам свою.

И мичман полез, всё выше и выше, с подзорной трубой через плечо, до самой бом-брам-стеньги; бедная Кассандра вряд ли угналась бы за ним. Вскоре сверху донёсся его голос:

— Эй, на палубе, это «Амфион», сэр. По-моему, у них временная фор-стеньга.

Это и впрямь был «Амфион», он поймал ветер и присоединился к ним ещё до ночи. Теперь их стало трое, и следующее утро застало всех на последней из точек рандеву — мыс Санта-Мария в тридцати милях на норд-осте, видимый с марсов в сияющем свете.

Три фрегата — первым по старшинству теперь был Саттон с «Амфиона» — курсировали возле него весь день, их марсы щетинились подзорными трубами, постоянно озирающими море на западе, бескрайнее синее волнующееся море — но между ними и Америкой не было ничего, кроме разве что испанской эскадры. Вечером подошёл «Индефатигейбл», и четвертого октября фрегаты разошлись подальше, чтобы охватить как можно большее пространство, но оставаясь в пределах видимости сигналов. Они ходили туда-сюда в тишине — артиллерийские учения оставили после мыса Сент-Винсент, опасаясь спугнуть противника. На борту «Лайвли» практически единственными звуками были скрежет точильного камня на баке — матросы точили абордажные сабли и пики — и «тук-тук-тук» команды главного канонира, сбивавшей окалину с ядер.

Туда и обратно, туда и обратно, разворачиваясь каждые полчаса при первом ударе склянок, на каждом марсе матросы следят, не сигналят ли другие фрегаты, а дюжина подзорных труб обшаривает дальний горизонт.

— Помнишь Ансона, Стивен? — спросил Джек, когда они прогуливались по квартердеку. — Он вот так неделя за неделей болтался у Пайты. Ты читал его книгу?

— Читал. Надо же было ему так упустить все имевшиеся возможности.

— Но он же обошёл вокруг света, довёл испанцев до сумасшествия и взял манильский галеон — чего ещё ты хочешь?

— Хотя бы небольшого внимания к природе мира, который он обошёл так бездумно. Кроме пары весьма поверхностных заметок о морском слоне, в книге едва ли найдётся ещё какое-нибудь интересное наблюдение. Ему определённо следовало бы взять с собой натуралиста.

— Если бы с ним был ты — он стал бы крёстным отцом полудюжины птиц с причудливыми клювами; но, с другой стороны, в этом случае тебе теперь было бы девяносто шесть лет. Как он и его люди могли выносить подобное крейсирование туда-сюда — не понимаю. Впрочем, закончилось всё прекрасно.

— Ни единой птицы, ни одного растения, геологией и не пахнет. Может, сыграем что-нибудь после чая? Я написал одну вещицу и хотел бы, чтобы ты её послушал. Это плач по Тир-нан-Ог[134].

— Что это — Тир-нан-Ог?

— Единственная сносная часть моей страны: только она давно исчезла.

— Давай подождём до темноты, ладно? Тогда я твой: будем плакать, сколько твоей душе угодно.

Темнота; долгая, долгая ночь, духота на гондеке и в каютах, неглубокий сон; многие матросы и даже офицеры прикорнули на палубе или на марсах. Перед зарей пятого числа драили палубы — выгонять наверх никого не потребовалось — и дым камбузной печи уносило прочь устойчивым северо-восточным ветром, когда дозорный с фок-мачты Майкл Скэнлон, чтоб он был здоров, окликнул палубу голосом, который можно было бы услышать и в Кадисе: «Медуза», крайняя в цепи с севера, сигналила о четырёх больших парусниках в направлении вест-тень-зюйд.

Небо на востоке посветлело, перья высоких облаков зазолотились, отразив ещё не вставшее солнце, молочно-светящееся море начинало сверкать, и вот они — прямо за кормой, направляются в Кадис, четыре белых пятнышка на самом краю мира.

— Это испанцы? — спросил Стивен, вскарабкавшись на грот-марс.

— Конечно, они, — сказал Джек. — Посмотри на их приземистые стеньги. Вот, возьми мою трубу. Эй, на палубе. Всем к повороту через фордевинд.

В тот же миг на «Индефатигейбле» подняли сигнал «Повернуть через фордевинд и начать преследование», и Стивен начал старательный спуск вниз, поддерживаемый Джеком, Бонденом и помощником боцмана — Стивен вцепился в его косицу так, что у бедняги выступили слёзы. Он уже продумал всю аргументацию для мистера Осборна, но хотел быстро затвердить её с ним до совещания на борту «Индефатигейбла», капитан которого являлся коммодором эскадры. Он спустился вниз; сердце его колотилось в необычном ритме. Испанцы перестраивались ближе друг к другу, обменивались сигналами; переговоры будут непростыми — о, очень непростыми.

Завтрак на скорую руку. Коммодор вызывает к себе доктора Мэтьюрина: Стивен с чашкой кофе в одной руке, куском хлеба с маслом в другой стоит на палубе, пока спускают катер. Как сильно они приблизились, и как неожиданно! Испанцы уже сформировали линию баталии, они шли правым галсом с ветром в один румб от крутого бейдевинда и были уже так близко, что было видно их зияющие орудийные порты, все как один открытые.

Британские фрегаты, повинуясь сигналу «Начать преследование», сломали строй, и «Медуза», находившаяся южнее всех и поэтому после поворота оказавшаяся первой, направилась прямо к ведущему испанцу; в нескольких сотнях ярдов за ней «Индефатигейбл» держал курс на второе испанское судно, «Медею», с флагом Бустаменте на бизани; затем шёл «Амфион», а последним оказался «Лайвли». Он быстро догонял, а как только Стивена спустили в катер — поставил фор-брамсель, пересёк кильватерный след «Амфиона» и направился к «Кларе» — последнему кораблю испанской эскадры.

«Индефатигейбл» чуть привёлся к ветру, обстенил марсели, принял Стивена на борт и снова рванул вперёд. Коммодор, темноволосый, краснолицый, холерического темперамента человек, весьма на взводе, поторопил его пройти вниз, вполуха слушал его краткое изложение аргументов, которые, по его мнению, могли убедить испанского адмирала уступить, но продолжал сидеть, барабаня пальцами по столу и дыша шумно и раздражённо. Мистер Осборн, порывистый, умный человек, кивал головой, глядя Стивену в глаза — кивал в ответ на каждый пункт, и потом снова; губы его при этом были плотно сжаты.

— …И последнее, — сказал Стивен. — Любыми средствами постарайтесь убедить его явиться сюда, чтобы мы могли согласовать наш ответ на непредвиденные возражения.

— Пора, джентльмены, пора, — вскричал коммодор и побежал на палубу. Ближе, ещё ближе; они уже в пределах досягаемости орудий, все флаги подняты; вот на расстоянии мушкетного выстрела, на палубах испанцев множество лиц; вот на расстоянии пистолетного выстрела.

— Руль круто на борт, — сказал коммодор. Штурвал завертелся, и большой фрегат, подчиняясь рёву приказов, привёлся к ветру и оказался на правом траверзе адмиральского корабля, в двадцати ярдах с наветра. Коммодор взял рупор.

— Убавьте парусов, — крикнул он, направив рупор на квартердек «Медеи». Испанские офицеры обменялись несколькими словами; один пожал плечами. Над всем строем царила мёртвая тишина: ветер в такелаже и плеск волн.

— Убавьте парусов, — повторил он громче. Ни ответа, ни сигнала. Испанцы по-прежнему держали курс на Кадис — до него оставалось два часа. Две эскадры шли параллельно, безмолвно скользя на скорости в пять узлов, так близко, что невысокое солнце бросало тени от испанских брам-стеньг поперёк английских палуб.

— Выстрелите поперёк их курса, — сказал коммодор. Ядро ударилось о воду в ярде перед форштевнем «Медеи», полетели брызги. Звук выстрела словно снял заклятие молчания и неподвижности с «Медеи» — там возник быстрый вихрь движений, выкрики приказов, и марсели взяли на гитовы.

— Сделайте всё возможное, мистер Осборн, — сказал коммодор. — Но, клянусь Богом, лучше бы ему решиться в течение пяти минут.

— По возможности привезите его сюда, — добавил Стивен. — И прежде всего помните, что Годой предал их королевство французам.

Шлюпка пересекла разделявшую корабли полосу воды и зацепилась за борт. Осборн вскарабкался на палубу испанского фрегата, снял шляпу и по очереди склонился перед распятием, перед адмиралом, перед капитаном. Они видели, как он прошёл вниз с Бустаменте.

И время медленно потянулось. Стивен стоял возле грот-мачты, крепко сцепив руки за спиной; он ненавидел Грэма, коммодора, и ненавидел то, что должно произойти. Он приложил все усилия к тому, чтобы провести эти переговоры и повлиять на них — переговоры, которые шли сейчас на полурасстоянии пистолетного выстрела от него. Если бы только Осборн смог привезти Бустаменте к ним на борт — это был бы неплохой шанс устроить дело.

Он машинально обвёл взглядом линию кораблей. Перед «Индефатигейблом», мягко покачиваясь, лежала в дрейфе «Медуза» борт о борт с «Фамой»; за кормой «Медеи» «Амфион» скользил под ветер от «Мерседес», и позади всех «Лайвли» находился возле «Клары» с наветренной стороны от неё. Даже для непрофессионального взгляда Стивена было совершенно ясно, что испанцы находятся в состоянии замечательной готовности: никаких летящих бочонков, куриных клеток, припасов, выбрасываемых для очистки палуб, что ему частенько приходилось видеть в Средиземноморье. Возле каждой пушки неподвижно застыла в ожидании обслуга; и дымок от фитилей в кадках стлался прозрачным голубым туманом вдоль длинного ряда пушек.

Грэм расхаживал туда-сюда по палубе быстрыми неровными шагами.

— Он там до ночи собирается пробыть? — произнёс он, глядя на часы в руке. — До ночи? До ночи?

Нескончаемая четверть часа, и всё это время едкий запах горящих фитилей лез им в ноздри. Пройдя вперёд-назад ещё с десяток раз, коммодор не выдержал.

— Дайте выстрел для шлюпки, — крикнул он, и перед носом «Медеи» снова мелькнуло ядро.

На палубе испанца появился Осборн, спустился в шлюпку, поднялся на борт «Индефатигейбла» и покачал головой. Лицо его было бледным и напряжённым.

— Адмирал Бустаменте передает вам свои приветствия, сэр, — сказал он коммодору. — Но он не может принять ваши предложения. Он не может позволить задерживать себя. Он едва не поддался, когда я заговорил о Годое, — сказал он, обернувшись к Стивену. — Он ненавидит его.

— Пустите меня туда, сэр, — воскликнул Стивен. — Ещё есть время.

— Нет, сэр, — вскричал коммодор, гневно и дико засверкав глазами. — У него было время. Мистер Кэррол, поставьте меня бортом поперёк их носа.

— Подветренные брасы… — крик потонул в оглушительном бортовом залпе «Мерседес» прямо по «Амфиону».

— Сигнал ближнего боя, — приказал коммодор, и весь обширный залив раскатисто взревел сотней пушек. Над судами сразу повисло густое облако дыма; его медленно сносило к зюйд-весту, и вспышки выстрелов сверкали в нём одна за другой, как беспрерывные разряды молний. Неимоверный грохот, сотрясающий тело до самого сердца, до самых костей; Стивен всё так же стоял возле грот-мачты, заложив руки за спину, глядя вверх-вниз; во рту он мучительно ощущал вкус пороха, а в глубине души чувствовал нарастающую жестокую ярость корриды — неистово-радостные крики орудийных расчётов захватывали его. Затем эти крики оборвало, поглотило, уничтожило взрывом такой силы, что он стёр мысли и почти что само сознание: «Мерседес» взорвалась фонтаном сверкающего оранжевого огня, пронзившего небо.

Части рангоута, огромные бесформенные обломки корпуса сыпались из столба дыма, чья-то оторванная голова — и пока они падали, снова проявился рёв пушек. «Амфион» подошёл к «Медее» с подветренной стороны, и испанцы оказались меж двух огней.

Радостные крики один за другим, перекатывающийся огонь, мальчишки — подносчики пороха — несутся непрерывным потоком. Крик, ещё один, но громче остальных, совсем иной — безмерный восторженный вопль:

— Они сдаются! Адмирал сдаётся.

Огонь ослабевал по всей линии. Только «Лайвли» по-прежнему молотил ядрами «Клару», а «Медуза» выстрелила несколько раз по удаляющейся «Фаме», которая, спустив флаг, тем не менее продолжала движение: она неслась по ветру, неповреждённая, под всеми парусами.

Спустя несколько минут флаг спустила «Клара». «Лайвли» ринулся к «Индефатигейблу», и Джек окликнул коммодора:

— Мои поздравления, сэр. Могу я пойти в погоню?

— Спасибо, Обри, — сказал коммодор. — Гоните что есть духу — у неё на борту состояние. Поторопитесь: нас всех потрепало.

— Можно мне забрать доктора Мэтюрина, сэр? Мой хирург на борту приза.

— Да-да. Подсобите там. Не упустите её, Обри, слышите меня?

— Да, сэр. Катер, живо.

«Лайвли» повернул, обойдя покалеченный «Амфион» и едва не задев его бушприт, выбрал шкоты на брамселях и устремился на зюйд-вест. «Фама» с её нетронутым рангоутом уже была милях в трёх, направляясь к полосе моря более тёмного синего цвета: ветер посильнее мог отнести её на Канары или позволить ночью запутать след и уйти в Альхесирас.

— Ну что, старина Стивен, — сказал Джек, затаскивая его на борт. — Славная заварушка? Кости целы, надеюсь? Все трезвы и в надлежащем виде? У тебя всё лицо чёрное от порохового дыма. Иди вниз, в констапельской тебе одолжат тазик, покуда каюту не привели в порядок — умывайся, и продолжим завтрак, как только растопят печь на камбузе. Я к тебе присоединюсь, как только мы тут самое срочное свяжем и сплесним.

Стивен поглядел на него с любопытством. Джек был радостно возбуждён, казался шире в плечах и выше ростом и как будто светился изнутри.

— Это был необходимый шаг, — сказал Стивен.

— Да, конечно, — сказал Джек. — Я не слишком понимаю в политике, но для меня это был чертовски необходимый шаг. Нет, я не это имел в виду, — вскричал он, заметив, как Стивен оттопырил нижнюю губу и отвёл глаза в сторону. — Я хочу сказать, что они так на нас налетели, что, если бы мы им не ответили — ей-Богу, нам бы очень скверно пришлось. Они первым же бортовым залпом сбили две пушки. Хотя, конечно, — добавил он, довольно фыркнув, — и в другом смысле это тоже было необходимо. Давай, иди вниз, я скоро приду. Мы её, — кивнув в сторону далекой «Фамы», — вряд ли нагоним до… полудня, думаю.

Стивен спустился в кубрик. Он уже не раз бывал в деле, но впервые услыхал смех в месте, в котором люди расплачивались за то, что происходило наверху. Два помощника мистера Флориса и три пациента сидели на рундуках вокруг мичманского стола, на котором лежал четвертый пациент с переломом бедра — ему только что наложили лубок и перевязали; он рассказывал, как в спешке забыл в стволе прибойник, и им выстрелили прямо в борт «Клары», и мистер Дашвуд, увидев, как он там торчит, сказал с едким сарказмом: «Это вычтут из твоего жалованья, Болт, — говорит. — Чёртов ты пёс».

— Доброе утро, джентльмены, — сказал Стивен. — Поскольку мистера Флориса нет на борту, я пришёл спросить, не могу ли я быть полезен.

Помощники хирурга вскочили и сразу очень посерьёзнели, пытаясь спрятать бутылку; заверили его в том, что они ему страшно признательны, но эти люди и есть весь счёт от мясника — два ранения щепками, одно пулевое и вот бедро.

— Не считая Джона Эндрюса и Билла Оуэна, которые лишились номеров в обеденной группе[135] вследствие того, что их разорвало пополам носовой фигурой старухи «Мерседес», — заметил перелом бедра.

— Это, а стреляли они будь здоров, — сказал другой матрос. — В основном всё нам по такелажу. Представляете, сэр, мы дали семнадцать бортовых залпов за двадцать восемь минут, по часам мистера Дашвуда. Семнадцать бортовых залпов меньше чем за склянку!

«Лайвли», продолжая связывать и сплеснивать, встал в кильватерный след «Фамы» и начал серьёзную, настойчивую и сосредоточенную погоню. У них немного не хватало рук из-за призовой команды, и мистер Симмонс остался на борту «Клары», и когда Стивен прошёл в каюту, то обнаружил, что она всё ещё в состоянии боя — пушки ещё тёплые, пахнет порохом; среди щепок, под зияющей дырой, проделанной им в борту «Лайвли», катается испанское восемнадцатифунтовое ядро; в каюте голо и пусто — совсем ничего нет, кроме половины передней переборки и одинокого кресла с сидящим в нём испанским капитаном, уставившимся на головку эфеса своей шпаги.

Тот встал и сдержанно поклонился. Стивен шагнул вперёд и представился, заговорив по-французски; сказал, что капитан Обри наверняка желал бы предложить дону Игнасио немного освежиться — чем его угостить? Шоколадом, кофе, вином?

— О чёрт, начисто про него забыл, — сказал Джек, возникая в разорённой каюте. — Стивен — это капитан «Клары». Monsieur, j'ai l'honneur de introduire une amie, le Dr Maturin: Dr Maturin, l'espagnol capitaine, don Garcio[136]. Будь добр, объясни ему, что я хочу ему что-нибудь предложить — vino, chocolato, aguardiente?

Испанец с невозмутимо серьёзным видом поклонился, потом ещё раз; он весьма признателен, но в настоящий момент ему ничего не нужно. Вымученный разговор продолжался до тех пор, пока у Джека не возникла идея предложить дону Игнасио отдохнуть до обеда в каюте первого лейтенанта.

— Начисто про него забыл, — повторил он, вернувшись. — Бедняга: я знаю, каково ему. Какое-то время жить не хочется. Я оставил ему шпагу: от этого немножко легче, и он сражался, как мог. Но, Боже, это действительно так угнетает. Киллик, у нас сколько осталось баранины?

— Две ноги, сэр, и лучшая часть шейки. И неплохой кусок филе — на троих хватит, сэр.

— Тогда баранина; и, Киллик, накрой на четыре персоны — серебряные тарелки.

— На четыре, сэр? Есть, сэр: четыре персоны.

— Выпьем кофе на квартердеке: я всё думаю о бедном доне Гарсио. Кстати, Стивен, ты меня не поздравил. «Клара» нам сдалась, знаешь.

— Поздравляю, дорогой мой. От души. Надеюсь, это обошлось тебе не слишком дорого. Давай сюда поднос.

Эскадра и призы остались далеко за кормой; «Медуза» тоже отделилась от остальных, чтобы принять участие в погоне, но была далеко — корпус скрывался за горизонтом. Испанец, похоже, оставался на том же расстоянии, что и вначале, или даже чуть дальше, но команду «Лайвли» это, казалось, ничуть не заботило — все торопливо сновали по палубе с новыми тросами, блоками и кусками парусины, и лишь бросали время от времени на преследуемое судно рассеянные взгляды. Свободный дух сражения всё ещё царил на палубе; слышались громкие разговоры — особенно со стороны марсовых, занимавшихся такелажем наверху — и смех. Помощник плотника, неслышно проходивший мимо с заготовкой для рангоута на плече, без спроса обратился к Джеку:

— Теперь уж недолго, сэр.

— Они разбили нам большинство лисель-спиртов, — заметил Джек. — А мы у них ни одного даже не задели. Но погоди, увидишь, когда мы их поставим.

— Они, похоже, идут невероятно быстро, — сказал Стивен.

— Да. Ходкое судно, определённо: говорят, ему очистили днище на Гран-Канарии, и обводы у него изящные. Опа! Смотри — сбрасывают за борт пушки. Видел всплеск? Ещё одна. Скоро начнут выливать за борт воду. Помнишь, как мы сливали воду и гребли на «Софи»? Ха-ха. Ты так геройски налегал на весло, Стивен. Они-то, впрочем, грести не смогут — нет-нет, какое там. Вот, последнюю пушку с правого борта сбросили. Смотри, как она теперь пошла — восхитительный корабль — один из лучших, что у них есть.

— И всё же ты уверен, что захватишь его? «Медуза» сильно отстаёт.

— Не хочу загадывать, Стивен, но я поставлю дюжину бутылок любого кларета — сам выбери какого — против кувшина эля, что мы поравняемся с ней до обеда. Можешь не верить, но их единственный шанс сбежать — это появление линейного корабля, или если у нас упадёт мачта. Хотя они тоже могут нас потрепать, если у них остались ретирадные орудия.

— Ты даже не постучишь по дереву при этих словах? Я принимаю пари, учти.

Джек украдкой взглянул на него. Похоже, настроение драгоценного Стивена немного поднималось: должно быть, взрыв сильно его потряс.

— Нет, — сказал он. — В этот раз я должен бросить вызов судьбе: да я уже это сделал, когда велел Киллику накрыть на четверых. Четвёртый прибор — для капитана «Фамы». Я его приглашу. Но впрочем, шпагу ему не верну: это был бесчестный поступок — спустить флаг и броситься бежать.

— Всё готово, сэр, — доложил Дашвуд.

— Превосходно, превосходно! Как быстро всё сделали. Ставьте их, мистер Дашвуд, будьте любезны.

По бокам брамселей, марселей и нижних парусов «Лайвли» появились лисели, значительно увеличив его парусность; скорость благодаря им возросла настолько, что сердца экипажа «Фамы» упали.

— Вот и вода пошла, — сказал штурман, наведя подзорную трубу на шпигаты испанца.

— Думаю, вы можете поставить ватер-зейли, — сказал Джек. — А крюйсель взять на гитовы.

«Лайвли» подался вперёд, взметая форштевнем воду, которая, пенясь, бежала вдоль бортов и вливалась в кильватерный след. Стало хорошо видно, на какой ход способен этот корабль; теперь он забирал ветер у «Фамы», и разрыв сокращался. Все до единого паруса отлично тянули, и команда, теперь уже безмолвная, ни на мгновение не сводила с них глаз. Плавно, ровно, споро — лучшее, на что способен парусник.

«Фама» уже почти всё скинула за борт, теперь они тоже решили попытать счастья с бизанью, повернув гик подальше за борт. Джек и все офицеры, что стояли на квартердеке, одновременно покачали головами: не поможет — косой парус не будет работать как следует при ветре прямо в корму. «Фама» стала рыскать — и они одновременно кивнули. Отклонение от курса стоило ей двух сотен ярдов — кильватерный след уже не представлял собой прямую линию.

— Мистер Дашвуд, — сказал Джек. — Пусть главный канонир попробует погонную пушку. Я бы хотел выиграть пари. — Он посмотрел на часы. — Без четверти час.

Носовая пушка правого борта выпалила — выстрел после грохота боя прозвучал как-то слабенько — за кормой «Фамы» взметнулся фонтан, белое на синем. Ядро от следующего, тщательно подготовленного выстрела, пролетело ярдах в тридцати от борта. Ещё одно ядро, по-видимому, прошло низко над палубой, поскольку «Фама» опять рыскнула, и «Лайвли» теперь подходил всё ближе и ближе.

Подходило время для следующего выстрела: слух у всех был уже готов к его грому. Но пока они так ждали, на носу раздалось раскатистое «Ура!» — и тут же перекинулось на корму: лейтенант бегом протолкался через толпу людей, которые пожимали друг другу руки и хлопали по спине своих товарищей. Он снял шляпу и доложил:

— Она спустила флаг, сэр.

— Прекрасно, мистер Дашвуд. Будьте любезны принять судно и немедленно пошлите сюда его капитана. Я жду его на обед.

«Лайвли» прошёл вперёд, повернул на ветер, сложил крылья, словно птица, и лёг в дрейф перед носом «Фамы». Шлюпка плюхнулась на воду, ушла к испанцу и вернулась. На борт поднялся испанский капитан, приветствовал Джека и с поклоном вручил ему свою шпагу; Джек передал её Бондену, который стоял у него за спиной, и спросил:

— Вы говорите по-английски, сэр?

— Немного, сэр, — сказал испанец.

— Тогда я очень буду рад, если вы составите мне компанию за обедом, сэр. Он ждёт нас в каюте.

Они уселись за изящный стол в прибранной каюте. Испанцы держались превосходно и ели с аппетитом: последние десять дней они сидели на сухарях и горохе; и по мере перемен блюд их необычайно строгое достоинство преобразовалось во что-то куда более человеческое. Бутылки сменялись, напряжение всё слабело и слабело — разговор свободно лился на испанском, английском и на чём-то вроде французского. Порой они даже смеялись и перебивали друг друга, а когда наконец превосходный пудинг уступил место засахаренным фруктам, орехам и портвейну, Джек отправил графин по кругу, попросив наливать до краев; и, подняв свой бокал, сказал:

— Джентльмены, у меня тост. Предлагаю вам выпить со мной за Софию.

— За Софию, — воскликнули испанские капитаны, поднимая бокалы.

— За Софи, — сказал Стивен. — Да благословит её Господь.

Конец

Примечания

1

Шкало - доска (реёк, горбыль), накладываемая на сломанное рангоутное дерево для его скрепления, которая затем стягивается с ним бугелями или найтовами.

2

Ночь Гая Фокса (5 ноября) - годовщина провала Порохового заговора (неудавшийся взрыв Парламента) в 1605, задуманного католиком Гаем Фоксом, чтобы отомстить за законы, принятые против приверженцев римско-католической церкви.

3

Cтарейший из лондонских королевских парков, расположен возле Уайтхолла.

4

Стоун - английская мера веса, примерно 6,35 кг. Таким образом, Джек весит чуть более 100 кг.

5

Коб - порода лошадей, отличается невысоким ростом и крепким сложением.

6

Ссылка на историю Ифигении, описанную Эврипидом (отличается от более ранней версии).

7

Перефразированный фрагмент из библейской Книги Иова, 1:8 (прим. ред.).

8

Роберт Клайв, барон (1725-1774) - британский генерал и чиновник, утвердивший господство Британской Ост-Индской компании в Южной Индии и в Бенгалии.

9

Типу Сахиб (1749-1799) - султан Мизора, «Мизорский Тигр», узурпировал трон Мизора в южной Индии и выступал против соседних областей, против британцев и их союзников в т.н. Мизорских войнах. Убит при штурме его основного укреплённого города Серингапатама британскими войсками в 1799 г.

10

Адмирал Джон Джервис, граф Сент-Винсент, Первый Лорд Адмиралтейства с 1801 по 1804 гг.

11

Фатом, или морская сажень = 6 футам, примерно 183 см.

12

Гуммель (Хуммель) Иоганн (Ян) Непомук (1778-1837) - австрийский композитор, пианист, дирижер.

13

В сражении при мысе Сент-Винсент (юго-западное побережье Португалии) 14 февраля 1797 года британский адмирал сэр Джон Джервис выступил с 15 линейными кораблями против испанского адмирала дона Хосе де Кордова, который располагал 27 линейными кораблями, и одержал победу, за которую ему был пожалован титул «граф Сент-Винсент». Нельсон, также участвовавший в этом сражении, был произведён в рыцари.

14

Вино из французского региона Шампань.

15

Куда ты влечёшь меня? (лат.).

16

Мягкотелость (фр.).

17

Спрашивается (лат.).

18

Бешенство матки (лат.).

19

Самая старшая комбинация в пикете: восемь карт одной масти подряд, за которые даётся премия в восемнадцать очков.

20

Хойл Эдмунд (1672-1769), специалист по карточным играм, унифицировал правила игры в вист и другие карточные игры. Выражение "по Хойлу" означает "в высшей степени авторитетное мнение". Лаплас Пьер Симон (1749-1827), французский астроном, математик, физик. Автор классических трудов по теории вероятностей и небесной механике.

21

Квинта - комбинация в пикете: пять карт одной масти подряд, за которые даётся премия в пятнадцать очков. Кварт - четыре карты одной масти подряд, за которые даётся премия в четырнадцать очков. Капот - взятие всех двенадцати взяток, за которое игрок прибавляет к счёту сорок очков.

22

Скрипка работы известного итальянского скрипичного мастера Николо Амати (1596-1684), учителя Антонио СтрадивариСкрипка работы известного итальянского скрипичного мастера Николо Амати (1596-1684), учителя Антонио Страдивари.

23

Сечение мочевого пузыря.

24

Письмо с пометкой для бесплатной пересылки, плата не взимается на основании должностной или другой особой привилегии.

25

Имеется в виду стилистический приём анаколуф (от греч. anakoluthos - непоследовательный, неправильный), обозначающий нарушение правильной синтаксической связи, при котором соединяемые части предложения подходят по смыслу, но не согласованы грамматически.

26

Запечённая ножка ягнёнка (фр.)

27

Искажённое название больницы святой Марии Вифлеемской, которая являлась психиатрической лечебницей и куда в начале 19-го века с флота отправляли на лечение до 50 человек в год.

28

Лукреция Борджиа (1480-1519) - герцогиня Феррарская, сестра герцога Чезаре Борджиа, который наводил ужас по всей Италии, и дочь кардинала Родриго Борджиа, позднее папы Александра VI. Трижды выходила замуж по политическим причинам; известная отравительница.

29

Ваш слуга, мсье (фр.)

30

Капитан корабля (фр.)

31

Язык (на жаргоне моряков Средиземноморья)

32

Жозеф Фуше, герцог д’Отрант - министр полиции при Наполеоне.

33

Петух в вине, камбала по-нормандски (фр.)

34

Гигиея (Гигия) - богиня здоровья в Древней Греции (ср. «гигиена»)

35

Растение из рода молочаев, возможно, придуманное автором (прим. ред.)

36

Библейский пророк, известен тем, что воскресил ребенка, исцелил прокажённого и проклял детей, которые насмехались над ним, и их покалечили два медведя.

37

Ну ладно (фр.)

38

Пленные, в путь, в путь (фр.).

39

Не забудьте про медведя, дамы и господа (фр.)

40

Испанская медная монета = 1/6 пенса.

41

Пресыщение жизнью (лат.)

42

Плутарх (ок.46 - ок.120 н.э.) - древнегреческий биограф. Николай Пизанский - возможно, Джек имел в виду Николая Кузанского (1401-1464), немецкого кардинала, математика и философа. Боэций, Аниций Манлий Северин - (457? - 525? н.э.) - римский философ и государственный деятель.

43

Таможенники (фр.)

44

Матросы-индийцы.

45

Боцман ласкаров.

46

Констапельская (gun-room) - традиционное название кормового помещения на парусном корабле, в которое выходили уоррент-офицерские каюты. На небольших кораблях, где у офицеров не было отдельной кают-компании (ward-room), констапельская служила вместо неё (прим. ред.).

47

По Фаренгейту. По Цельсию это 10-15 градусов (прим. ред.).

48

Огромное морское чудовище, впервые упоминается в Писании, нечто среднее между крокодилом и морской змеей.

49

Военный корабль, несущий 20-32 орудия.

50

Толстый трос для ограничения отката пушки.

51

Самый южный мыс Англии, находится в Корнуолле.

52

Да? (фр.)

53

Chasse-marée - французское двух- или трёхмачтовое судно для плавания в прибрежных водах, как правило, с люггерным вооружением; во времена наполеоновских войн шасс-маре использовались в качестве контрабандистских или корсарских судов.

54

Господа пленники (фр.)

55

«Боцманский стул» или «беседка» - по сути подвесная скамейка, служила для подъема людей на борт и работ на высоте (прим. ред.)

56

Лондонские долговые тюрьмы (прим. ред.)

57

«Как совершенно счастливы были бы землепашцы, если бы только сознавали своё счастье» (лат.) - Вергилий, «Георгики», II.

58

Жёлтая лихорадка.

59

Патологическая боязнь грязи.

60

Маленькие сдобные сладкие пирожные, обычно подаваемые на светских приёмах (прим. ред.)

61

Известная провидица 16 века.

62

Остров и город на побережье Западной Африки, на территории современного Сенегала.

63

Церемония вступления еврейского мальчика в возрасте 13 лет в еврейскую общину в качестве полноправного члена.

64

Рени, Гвидо (1575-1642), итальянский живописец эпохи барокко, представитель болонского академизма.

65

Леди Мэри Уортли Монтегю (1689-1762) жена английского посла в Турции, которая пыталась провести прививочную кампанию против вспыхнувшей там оспы; автор «Писем с востока».

66

Огораживания - специфическая форма ликвидации общинных земель и распорядков, одна из форм массовой экспроприации крестьянства; классическое выражение огораживания нашли в Англии в кон. 15 - нач. 19 вв.

67

Визиготы - западная ветвь готов, которые проникли на территорию Римской империи в конце 4 века и основали королевство на территории части Франции и Испании, завоёванное маврами в 711 г.

68

Pediculus vestimenti - платяная вошь, pediculus capitis - головная.

69

Типографский шрифт в пять пунктов.

70

Тюрьма для должников и преступников.

71

Приблизительный перевод слова «Поликрест» с греческого языка - «нечто, созданное для выполнения различных задач».

72

Фарлонг = 1/8 мили, примерно 201 м.

73

То, чему хотят верить (лат.).

74

Познай себя сам (лат.)

75

Гретна Грин - деревня в Шотландии, где можно было быстро пожениться без согласия родителей.

76

Святой Брендан (484-578), Брендан Путешественник, настоятель Ардфертского монастыря в графстве Керри, Ирладния. Мэтьюрин имеет в виду средневековую легенду Navigatio Brendani («Морское плавание Брендана») о путешествии к западным островам Блаженных (началось в 565 г. и длилось 8 лет).

77

Куртка из грубой ткани с капюшоном.

78

Дочкой главного канонира (констапеля) на флотском жаргоне называли пушку, к которой привязывали наказуемых (прим. ред.)

79

HMS Britannia (прим. ред.)

80

«Не на силу коня смотрит Он, не к быстроте ног человеческих благоволит» (прим. ред.)

81

Английская поговорка - «Расстелив постель, надо в неё лечь», сродни русской «Зарядил пушку - так выпали» (прим. ред.)

82

Джек хотел сказать navitarum - моряков, но он невеликий знаток латыни и спутал с navitatum (рождений) (прим. ред.).

83

Arma virumque cano - «О мужах и оружии пою» (лат.) - начальные слова «Энеиды» Вергилия. Etc. - и так далее (лат.)

84

Хандредвейт, или английский центнер = 50,8 кг.

85

В оригинале it is no good kicking against the pricks. В русском синодальном переводе «Трудно тебе идти против рожна» (Деяния 26:14), но, учитывая неоднозначность слова prick - фразу буквально можно прочесть и так, как это делает Джек (прим. ред.)

86

Оссиан - якобы существовавший гэльский поэт III века, на которого ссылался Джеймс Макферсон (1736-1796), написавший ряд литературных подделок, которые он выдавал за переводы с гэльских манускриптов.

87

Ложное в одном - ложно во всём (лат.)

88

«Под пиниями» - дуэт графини и Сюзанны из III акта оперы Моцарта «Женитьба Фигаро».

89

В месье попали (фр.)

90

Тяжело ранен (искаж. фр.)

91

Не знаю, капитан. Он уже не говорит: я так думаю, он уже покойник. Тут повсюду кровь. Будьте добры, бросьте мне конец, капитан (фр.)

92

Морской сигнальный флаг (синий с белым прямоугольником посередине); поднятый в гавани, порту, означает: всем явиться на борт, судно выходит в море.

93

Сражение «Славного первого июня» 1794 г. (прим. ред.)

94

В оригинале «к прямоугольной шлагтовной дыре», но это явная ошибка автора (прим. ред.)

95

Выражение, означавшее выдачу команде дополнительной порции спиртного, обычно после каких-то тяжёлых работ (прим. ред.)

96

20 по Цельсию (прим. ред.)

97

Сами по себе (лат.)

98

Корк - графство на юге Ирландии.

99

Операция на мочевом пузыре с извлечением камней.

100

Келоидный (грубый) рубец.

101

Без реванша (фр.)

102

Военная хитрость (фр.)

103

Франческо Караччоло (1752-1799) - неаполитанский дворянин, служивший на английском военном флоте, перешедший на службу к французам, когда они заняли Неаполь в 1798 году. Англичане снова заняли Неаполь через год, и Караччоло был повешен на «Минерве» по приказу Нельсона без соблюдения 24-часовой отсрочки для исповеди и молитв.

104

Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан (1633-1707) - выдающийся военный инженер своего времени, маршал Франции, писатель.

105

Греп - деталь, соединяющая киль и форштевень (прим. ред.)

106

Сдавайтесь (фр.)

107

Я сдаюсь (фр.)

108

Слово (ит.)

109

Капитан, прекратите пролитие крови. Сдавайтесь. Люди бежали. Сдавайтесь (искаж. фр.)

110

Никогда, мсье (фр.)

111

Капитан, вниз, внизу, пожалуйста. Все офицеры внизу (искаж. фр.)

112

Не все мы всё умеем (лат.)

113

Букв. «избегай Венеры», воздерживайся (лат.)

114

Напиток из пива с джином или ромом.

115

Джек имеет в виду легендарных друзей, Дамона и Пифия (прим. ред.)

116

Орангутан (прим. ред.)

117

Чтобы способствовать выделению гноя из раны, в неё клали сухую горошину (прим. ред.)

118

Операция на мочевом пузыре.

119

Хирургический нож.

120

Круто к ветру.

121

Дорогая, милая (ирл.)

122

Меня не было, меня нет, мне всё равно (лат.)

123

Душевное спокойствие и расслабленность тела (лат.)

124

100-пушечный линейный корабль английского флота, получивший наибольшую известность как флагман лорда Нельсона.

125

Мелкая монета.

126

Буквально «Бог из машины» - неожиданная благополучная развязка событий. Из практики древнегреческого театра: бог опускался на сцену в специальном приспособлении и обеспечивал счастливый конец событий на сцене.

127

Мануэль Годой (1767-1851) — испанский государственный деятель, фаворит короля и королевы, фактический правитель Испании. Будучи подкуплен французами и уступив их шантажу, заключил союз с Францией против Третьей Коалиции.

128

Повод к войне (лат.)

129

Животное (насекомое), которое имеет признаки женской и мужской особи одновременно.

130

«Женские уловки» (ит.)

131

Для данного случая (лат.)

132

Перефразированная цитата из «Макбета» (прим. ред.)

133

По Фаренгейту. Соответствует примерно 27 градусам Цельсия. (прим. ред.)

134

Тир-нан-Ог - в ирландской мифологии страна вечной юности; ирландская версия Элизиума.

135

Выражение, означавшее гибель матроса (прим. ред.)

136

Месье, имею честь представлять вам подругу - доктор Мэтьюрин; доктор Мэтьюрин - испанский капитан дон Гарсио (искаж. фр.)

Content

Патрик О’Брайан
ПОСТ-КАПИТАН
(Хозяин морей — 2)

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

Примечания