Чернобровкин Александр Васильевич

Каталонская компания

1

Не могу сказать точно, как долго продолжался шторм, но мне показалось, что всего часа два-три. Закончился также внезапно, как и начался, оставив после себя волны высотой около полутора метров. Когда волна поднимала меня, вертелся, осматривая горизонт. Не знаю, на что наделся. Наверное, просто не хотелось расставаться с предыдущей жизнью, такой налаженной, привычной. Или хотел согреться, потому что начал замерзать. Надо будет учесть этот момент для следующего раза, если таковой случится. В теплой воде будет приятнее бултыхаться. Акул в кольчужном доспехе можно не бояться. Впрочем, страх, что кто-то может схватить тебя за ноги, все равно присутствовал. Глубина — это одна из разновидностей темноты, из которой мы подсознательно ждем нападения непонятно кого, а потому чрезвычайно опасного. Чтобы отвлечься от разных неприятных мыслей, погреб на запад, где должен быть берег, на заходящее солнце, кроваво-красное, будто вернулось с лютой сечи и еще не переоделось и не помылось. В той стороне примерно за час до шторма я видел тонкую полоску низкого берега. Спасательный жилет держал меня на плаву, так что оставалось только перемещать себя в нужном направлении.

Я греб, подгоняемый ветром и волнами, пока не уставал. Слишком много на мне было одежды и всяких железяк, поэтому выдыхался быстро. Отпивал из серебряной фляги глоток вина, разбавленного водой, отдыхал, чувствуя, что замерзаю, и снова начинал шевелить ластами. По моим подсчетам берег должен был быть совсем рядом, а он все не появлялся. Во время очередной передышки от скуки повертел головой и вдруг заметил, что плыву не в ту сторону. Берег оказался справа от меня, на севере, всего в миле или чуть больше. Видимо, я находился в заливе, вдававшемся в берег. Если бы не посмотрел по сторонам, так бы и греб еще несколько часов.

Сразу вспомнил, как был на плавательской практике в Северо-восточном управлении морского флота в порту Тикси. Суда зимой стояли в заливе во льду, который вырезали только возле винто-рулевой группы. Там оставалась полынья длиной метров пятнадцать-двадцать и немного шире корпуса судна. В эту полынью меня и угораздило свалиться, когда красил корпус судна. На мне были ватные фуфайка и штаны и валенки, которые начали стремительно промокать и тяжелеть. Я прогреб метров двадцать так стремительно, что поставил, наверное, мировой рекорд. Когда вылез из воды, оглянулся и понял, что надо было всего лишь развернуться и выбраться на лед. Но что там позади и сбоку я в критической ситуации выяснять не стал, чтобы не потерять зря время, а рванул туда, где спасение было очевидным. Из-за чего потерял еще больше времени и чуть не утонул.

Берег был с широким песчаным пляжем, к которому подступал сосновый бор. Начинало темнеть, поэтому я, скинув жилет, бригандину, наручи, поножи, пояс с оружием и сагайдак, первым делом наломал лапника, сделал ложе на земле, усыпанной старой серо-желтой хвоей. В мокрой одежде было холодно, однако, когда снял ее, чтобы выкрутить, почувствовал, что голым еще холодней. С трудом натянул на себя влажные тряпки, которые прилипали к телу, выдул полфляги вина и начал разминаться, согреваясь. Заснул только под утро, укрывшись мокрыми бригандиной и спасательным жилетом. Так казалось теплее.

Разбудил меня дятел. Стучал он короткими очередями, из-за чего мне снилось, что расстреливаю из автомата «калашников» монголо-татарскую конницу. Всадники падали и сразу исчезали, но на их месте возникали другие. Наверное, я понял, что не смогу остановить нашествие Орды, и проснулся. Между высокими стройными соснами было видно чистое голубое небо. Я вспомнил, где нахожусь и как здесь оказался, и сплюнул в ближайший сосновый ствол слюну, заполнившую рот от прилива злости. Как говорят монголы, ключ иссяк, бел-камень треснул. Хорошая жизнь кончилась. Придется узнавать, почем фунт новой? Что обрадовало — опять помолодел. Не могу сказать точно, сколько мне сейчас лет, но чувствую себя не старше тридцати. Впрочем, и в пятьдесят я чувствовал себя не старше тридцати, но остальные, сволочи, так не считали.

Я вышел на берег, посмотрел в обе стороны. Жилых строений не заметил. Решил идти на запад. Только лишь потому, чтобы не идти назад, хотя и в этом случае в ту сторону могло оказаться ближе. Добираться решил лесом, где есть шанс добыть какую-нибудь еду. Ничего с собой не взял. Был уверен, что быстро доберусь до какого-нибудь населенного пункта. Бригандину, шлем, наручи и поножи завернул в спасательный жилет, который связал его же тесемками, и прикрепил на спину, чтобы руки были свободны. Лук и тетива высохли. В колчане лежали по десять стрел с игольчатыми наконечниками, предназначенными для поражения одетых в кольчугу, с гранеными для пробивания брони и с листовидными, имевшими ребро жесткости посередине, которые хороши против кожаных доспехов. Выбрал из последнего десятка. Такая стрела лучше подойдет и на птицу, и на зверя. Затем пошел на северо-запад, удаляясь от берега.

Никакой добычи мне не попадалось. Обнаружил на прогалине четыре лисьи норы, которые выходили в разные стороны. Возле них были свежие следы, валялись маленькие птичьи перья, белые и черные. Кто достался на завтрак лисе — не догадался, но позавидовал ее удачливости. Передохнул там и зашагал дальше. Сосновый бор сменился смешанным лесом. В Болгарии уже совсем лето, деревья покрыты густой листвой. В Путивле, когда отплывал, почки только распускались. Следующую остановку сделал на берегу ручья, который был шириной с полметра. Вода в нем была чистая и холодная, зубы ломило. Я разделся наголо, помылся сам и сполоснул в пресной воде просоленную одежду и обувь, из-за которой у меня начало зудеть тело. Развесив шмотки на кустах и разложив на траве, чтобы высохли, пошел голый и босой вверх по течению ручья. В той стороне деревья немного расступались.

Может быть, без кольчуги, шосс и груза я двигался тише, может, просто совпало, но буквально метров через двести нашел то, что хотел. Я вышел к плотине высотой около метра, сложенной из веток и поваленных деревьев. Благодаря ей образовалась запруда шириной метров пять и раза в три длиннее. Творец всего этого на дальнем от меня берегу грыз ствол молодой осины, обтачивая его по кругу. Длиной бобер был около метра. Мех темно-коричневый, только десятисантиметровыйхвост лысый. Маленькая голова, короткие передние лапки и более длинные и мощные задние. Трудился он так увлеченно, что не заметил меня. Стрела прошила его насквозь и свалила на бок. Бобер нашел силы проползти около метра в сторону запруды. На траве и земле остался кровавый след. До воды оставалось всего-ничего, когда я остановил бобра ударом по голове толстой сухой веткой, подхваченной на бегу. Прости, брат, но мне нужна пища!

Бобер тянул килограммов на двадцать пять. Правда, без шкуры оказался намного меньше и легче. Мясо у бобра со странным привкусом. Я ел его раньше. Не понравилось. Сейчас, с голодухи, на такую ерунду не обратил внимание. Нарезав мясо тонкими кусочками, нанизал на шампуры из веток березы, испек на костре, который разжег с помощью кремня и огнива, которые лежали в сагайдаке. Моим дружинникам требовались один-два удара, чтобы разжечь огонь. Я ударил не меньше десяти. При этом искр сыпалось даже больше, чем у них. Насытившись, напек мяса про запас. Шкуру упаковал в спасательный жилет. Начинаю относиться к добыче также утилитарно, как и мои бывшие подданные.

Одевшись в кольчугу, шоссы и обув сапоги, потому что так они казались легче, чем если бы нес в узле, опять пошел вверх по течению ручья. Повезло и во второй раз. Где-то через километр ручей пересекал лесную дорогу. На ней могли разъехаться две телеги, значит, ведет в город, а не соединяет деревни. Между деревнями дороги обычно одноколейные. Наезженная, со свежими следами копыт и колес. Поскольку я не знал, в какую сторону город, решил подождать какого-нибудь путника и спросить. Чтобы было не скучно ждать, пожевал печеного мяса. Холодным оно обзавелось тем самым привкусом, который мне не нравился. Или сытому он не нравится.

Арбу тянули два серых вола с длинными рогами. Они шли медленно, понурив большие головы. Правил ими худой крестьянин в серовато-белой рубахе с короткими рукавами, пожилой, с лысой загорелой головой, на которой остались по бокам редкие заросли седых волос, и вытянутым лицом с жидкими седыми усами и бородой. Голова была понурена, отчего напоминал своих волов. В левой руке он держал вожжи, в правой — длинный ивовый прут. Арба была нагружена мешками. Увидев меня, возница натянул вожжи, останавливая волов, и крепче сжал прут. На поросшей седыми волосинками, тонкой шее пробежал вверх-вниз кадык. Крестьянин, видимо, никак не мог решить, сматываться или нет?

Пока он сдуру не рванул в бега, я спросил на болгарском:

— В город едешь?

— Да, — ответил крестьянин.

Я закинул на арбу узел со своим барахлом и сказал вознице.

— Подвинься.

Сел рядом с ним, примостив на всякий случай сагайдак так, чтобы был под рукой. В нос ударил запах волов. От коров пахнет молоком, а от волов — работой, потом.

— Поехали, — сказал я крестьянину. — Или собираешься заночевать здесь?!

— Нет, — смутившись, ответил он и хлестнул прутом правого, дальнего от меня вола.

На месте крестьянина я тоже бы почувствовал себя не в своей тарелке, увидев вышедшего из леса вооруженного типа. В эту эпоху в глухом месте могут грохнуть за просто так, а за пару волов — и подавно.

— Какой сейчас год? — поинтересовался я.

— Не знаю, — ответил крестьянин. — У попа надо спросить.

Действительно, нашел у кого спрашивать! Какая разница крестьянину, какой номер имеет год?! Для него годы делятся на урожайные и недород, мирные и военные, хорошие и плохие.

— Кто сейчас царь Болгарии? — задал я вопрос полегче.

— Тодор Светослав, — ответил возница.

— Сын Ивана Асеня? — спросил я, все еще на что-то надеясь.

— Нет, Георгия Тертера, — сообщил он. — Иван Асень лет двадцать назад правил, да и то около года. Говорят, сейчас у ромеев живет.

Так мало мог править только сын или внук того Ивана Асеня, которого знал я. Значит, я далеко от своего княжества не только по расстоянию, но и по времени.

— А кто у ромеев императором? — спросил я.

— Андроник Палеолог, — ответил возница.

Этого имени я тоже не знал. Что ж, придется опять начинать сначала.

— В какой город едешь? — поинтересовался я, чтобы знать, откуда буду стартовать.

— Как в какой?! — удивился он. — В Варну.

В шестом веке Варна называлась Одессой. В украинской Одессе началась моя морская карьера. Довольно успешная. Будем надеяться, что и в болгарской выберу правильный путь. Еще не знал, какой, но в князья больше не хотел. Надоело мне решать чужие проблемы. Буду отвечать только за себя и близких мне людей

2

Первый раз в порту Варна я побывал еще при советской власти. В то время говорили: «Курица — не птица, Болгария — не заграница». В нее пускали по паспорту моряка, но визу — так тогда называли разрешение на выезд зарубеж — не надо было открывать. Иначе бы я при коммуняках и в Болгарии не побывал. Болгары жили в коммунистической антисистеме немного лучше, чем «совки». У них были магазины, где за валюту можно было купить то, что больше нигде не продавалось. Русские рубли валютой не считались. Их обменивали по курсу восемьдесят семь левов за сто рублей. В СССР за сто левов давали восемьдесят семь рублей. Такие вот были хитрые курсы. Мы покупали в Одессе американские доллары, немецкие марки, английские фунта стерлинги, итальянские лиры у стюардесс с пассажирских судов, которые в круизах с иностранными туристами имели чаевые, причем столько, что зарабатывали бы больше капитана, если бы не отстегивали ему. За эту валюту я купил в Варне десять пар джинсов, которые потом перепродал в Одессе. Прибыль составляла четыреста-пятьсот процентов. То есть, я наварил почти столько же, сколько получал вторым помощником капитана за год. Так что с портом Варна у меня были приятные ассоциации.

Сейчас это небольшой город, окруженный рвом шириной метров десять, и каменными стенами высотой метров пять и с круглыми башнями метра на два-три выше. С востока к стенам примыкало большой озеро, делавшее его почти неприступным с той стороны. Из-за стен выглядывали купола церквей. Было их много. Уверен, что некоторые построил мой приятель Иван Асень. Не своими руками, конечно, а на отнятые у варненцев деньги.

Поскольку с оружием в город не пускают, я, поблагодарив, покинул моего возницу возле постоялого двора, показавшегося мне достаточно чистым, ухоженным. В каменной стене высотой метра три были широкие деревянные ворота, открытые внутрь. Этот постоялый двор ничем не отличался от многих, виденных мной на территориях, когда-то подвластных римлянам. Разве что второй этаж был деревянным, в отличие от первого, каменного. В правой части двора, выложенного каменными плитами, находился колодец с деревянным барабаном большого диаметра, на который была намотана железная цепь с деревянным ведром на конце. Вертелся барабан с помощью деревянного колеса с восемью спицами, прикрепленного к той его стороне, что ближе к полке, на которой стояло ведро литров на пятнадцать, если не больше. От колодца шел наклонный желоб к широкому и длинному корыту, выдолбленному из ствола дуба. Ближний край потемневшего от времени дерева был обгрызен. Конюшня занимала почти весь первый этаж правого крыла дома. В углу возле ворот за загородкой лаяли три собаки, довольно крупные и лохматые, с обвисшими большими ушами. Определить их породу я не сумел. Скорее всего, дворняга болгарская крупная. Над конюшней был крытый черепицей сеновал без передней стены, вместо которой несколько горизонтальных жердей. Прошлогоднего сена в нем почти не осталось, а время нового еще не подошло. В левом крыле на первом этаже находились пять закрытых на большие висячие замки помещений — кладовые для товаров. В центральном слева — еще две кладовые, а дальше — кухня и что-то типа трактира. На втором этаже вдоль левого и центрального крыльев шла деревянная галерея, поддерживаемая толстыми дубовыми столбами. К ней вела лестница, начало которой располагалось рядом с входом в трактир. Наверху находились жилые комнаты, двери которых были закрыты на висячие замки поменьше, чем на дверях кладовых. Рядом с каждой дверью в стене была горизонтальная щель длиной сантиметров тридцать и шириной пятнадцать, закрытая деревяшкой изнутри.

В трактире был полумрак. Свет попадал только через открытую дверь. В зале всего два длинных стола, темных и отшлифованных локтями, и по две узкие лавки возле каждого. Стойка отсутствовала. В дальнем углу находилась открытая печь, напоминающая камин, возле которой к стене были прибиты полки, заполненные глиняной и деревянной посудой. Возле печки возилась женщина лет сорока в светлом платке, длинной светлой рубахе и темном переднике. Лицо у нее было затюканное, скорбное. Женщина перебирала угли в топке, отгребая к краю недогоревшие.

— Где хозяин? — спросил я, остановившись у порога.

Женщина вздрогнула испуганно. На меня смотрела долго и с таким видом, словно пыталась вспомнить, где раньше видела. Так и не вспомнив, позвала высоким и красивым, певческим голосом:

— Никола!

Хозяин был крепким мужчиной с темными курчавыми густыми волосами, которые росли по всему телу. Из-за них руки, выглядывавшие из коротких рукавов светлой рубахи, казались выпачканными сажей. Широкая борода лопатой придавала ему степенность и суровость. Взгляд из-под густых широких бровей был бесцеремонен и недоброжелателен. Оставалось непонятным, как с таким взглядом Никола до сих пор не разорился. В его бизнесе отсутствие улыбки — знак профессиональной непригодности.

Хозяин поздоровался со мной и спросил таким тоном, будто к нему заглянул нищий за милостыней:

— Что надо?

— Комнату хочу снять с надежным замком, — ответил я.

— У меня других не бывает, — сообщил он.

Я сразу поверил. У этого человека ничего не может быть ненадежным, даже прогноз погоды.

— Надолго? — продолжил Никола допрос.

— Не знаю. День-два, может, больше, — сказал я.

— Чем платить будешь? — спросил он.

— Деньгами, — улыбнувшись, ответил я. — А чем еще здесь платят?

— Деньги бывают разные, — произнес он. — Если татарскими, не возьму.

Какие сейчас деньги называются татарскими — я понятие не имел, но учту, что репутация у них неважная.

— Татарских у меня нет, — сообщил я. — Могу заплатить ромейскими или венецианскими.

— Лучше венецианскими, — подобревшим голосом сказал хозяин постоялого двора. — Денарий в день без стола, а еще за один три раза покормлю.

— Давай пока без стола, а дальше посмотрим, — сказал я, достал, показав и другие монеты, из висевшего на ремне кошеля серебряный венецианский денарий, который раньше называли пикколо, и щелчком большого пальца заставил его завертеться и полететь вверх и в сторону Николы.

Хозяин ловко поймал монету, мельком глянул на нее и сразу передал женщине, которая спрятала денарий под передник. Никола вышел со мной во двор. С интересом посмотрел на узел с вещами, перевел взгляд на меня.

— Наемник? — спросил он, неотрывно глядя в глаза.

Его глаза прятались под густыми черными бровями, из-за чего складывалось впечатление, что в них нет радужных оболочек, только расширенные зрачки.

— Сейчас никто, — ответил я. — Ищу, чем заняться.

— А где твой конь? — поинтересовался Никола.

— Убили, — ответил я. — Хочу нового купить. Где тут у вас продают лошадей?

— Завтра ярмарка будет на лугу у южной стороны города. Если там не найдешь нужного, скажи мне, поспрашиваю людей, — ответил хозяин. — За коня полденария в день. Днем будет стоять в конюшне, а ночью на пастбище под охраной, — сообщил он и посмотрел так, будто ждал обвинений в завышении цены.

— Хорошо, — согласился я.

Мы поднялись на галерею, где Никола открыл первую же дверь. Я подумал, что постояльцев у него нет потому, что во второй раз никто не останавливается.

В комнате у противоположной стены, во всю ее ширину, стояла кровать, на которой могли спать не меньше трех человек. На ней лежал матрац и две подушки из мешковины, набитой соломой. За приоткрытой дверью в углу стояла трехногая табуретка. Отель ползвезды. Или четверть.

— Если надо будет одеяло, скажешь. Нужник рядом с конюшней, первая дверь. На ночь горшок принесут. Возвращайся до темноты, а то ворота закрою и собак спущу. Здесь лучше по ночам не шляться, — закончил он инструктаж, после чего отдал мне замок с ключом и предупредил: — Потеряешь ключ — заплатишь.

— А как же иначе?! — не стал я возражать.

После того, как хозяин ушел, я разделся до шелкового белья, разулся и лег на кровать. Что ж, на этот раз меня встретили не так радушно, как в предыдущие два, но и не так плохо, как в самый первый. Теперь у меня есть деньги и оружие. Как-нибудь не пропаду.

Отдохнув полчаса, сменил шелковые штаны на шерстяные, подпоясался ремнем с кинжалом и вышел из комнаты. Решил прогуляться босиком до ближайшей обувной лавки. В защищенных металлическими пластинами сапогах ногам было парко. Да и тяжеловаты они для прогулок по городу.

Не учел я, что подошвы мои не такие огрубевшие, как у бедняцкой детворы, которая чуть ли не круглый год бегает босая. Каменные плиты во дворе показались мне раскаленными. Зато дорога между домами была покрыта слоем серой пыли, мягкой и теплой. Когда-то в детстве я бегал по такой в деревне у бабушки. Здесь по ней бегали внуки других бабушек. Младшая детвора была голая, постарше — в рубашках на вырост, латанных-перелатанных и грязных. Рядом с ними копошились куры и рыли пятачками землю белые с черными пятнами свиньи и поросята. Все, включая кур, смотрели на меня с интересом, но не долго.

Через ров был перекинут деревянный мост шириной метра три и без перил, только брусья приделаны по краям, чтобы колесо телеги не соскочило. От воды до верхней кромки рва было метра два. Вода, скорее всего, морская. По эту сторону открытых наружу ворот из толстых дубовых досок стояли четыре стражника в кожаных шапках, напоминающих треух, и стеганых безрукавках поверх рубах. Вооружены короткими копьями и мечами. Круглые щиты стояли у стены, передом к ней. На меня стражники посмотрели с любопытством, но не более того. Скорее, их удивило, что обладатель шелковой рубахи, наборного пояса с золотыми бляшками, дорогого кинжала и серебряной фляги идет пешком и босой. Они ничего не спросили, но потом собрались в кучку и принялись, видимо, решать, кто я такой и что здесь делаю? Точно также поступили и шестеро стражников возле внутренних ворот.

Все улицы в городе, к моему превеликому огорчению, была вымощены брусчаткой и плитами. Вдоль домов проходила закрытая канализация. Я часто жалел, что римляне в свое время не захватили территорию нынешней России. Тогда бы, как минимум, одной бедой было бы меньше. Дома на окраине были деревянные, по большей части одноэтажные. Глухим торцом выходили на улицу. У первого же сапожника я купил сандалии. Он работал у открытой двери во двор, под навесом, с которого свисала готовая обувь. Подошвы у сандалий были одинаковые, только у одной петля для большого пальца находилась у правого края, а у другой — у левого. Поскольку я купил, не торгуясь, сапожник помог правильно завязать ремешки вокруг голени. Подошвы были тонкие, но от горячих камней предохраняли.

Ближе к центру дома становились двухэтажными и каменными, с большими дворами, а главную городскую площадь окружали трехэтажные и пять церквей. Четыре были старые, простенькие, а у пятой стены украшены выложенными из красного кирпича крестами, между которыми располагались яркие, сверкающие на солнце, глазурованные, керамические тарелки с ликами святых.

Рынок располагался на следующей площади. Его окружали всего три церкви, все старые, и двухэтажные каменные дома, половина из которых были новые и на первых этажах которых находились лавки. Первым делом я купил кожаную торбу. Затем темно-синий кафтан из тонкой шерстяной материи и с черными роговыми пуговицами, штаны для верховой езды из тонкой кожи, которые я называл лосинами, со штрипками — петлями внизу, чтобы продевать в них ступни, и набор для бритья. Я решил избавиться от растительности на лице. Без бороды и усов стану совсем непохожим на русского князя. У торговца вином, валаха, доверху наполнил опустевшую, серебряную флягу. Вино напоминало понравившуюся мне гуннскую «бычью кровь». У торговки колбасами — жизнерадостной и бойкой молодой женщины, судя по ищущему взгляду, вдовы — купил два кольца свежей кровяной колбасы, а у пожилой булочницы, продававшей свой товар из узкого окошка в стене жилого дома, из которого на улицу вытекал жар и аромат печеного хлеба, — большой пшеничный каравай, еще горячий, со светло-коричневой, хрустящей горбушкой. В будущем такой вкусный хлеб разучатся делать. Я сел на ступеньках ближней церкви, поставив торбу слева от себя, на краю, и отдал должное местным пекарю и колбаснику.

Скорее не столько заметил, сколько почувствовал движение слева от себя. На войне вырабатывается умение мгновенно и бессознательно реагировать на каждое действие противника. В программу уже забито определенное противодействие, выполняешь которое, не думаю. Это и спасает, если программа правильная. Уронив на подол натянутой между раздвинутыми ногами рубахи недоеденный хлеб, левой рукой и прежде, чем кусок соприкоснулся с материей, я хватаю чужую руку, которая залезла в развязанную торбу. Рука тонкая, подростковая. Принадлежит голубоглазому мальчишке лет двенадцати с длинными, спутанными и давно не мытыми светло-русыми волосами, с конопушками на носу, замурзанными впалыми щеками, тонкой длинной шеей и худым телом, облаченным в рваную, грязную и мятую рубаху, подпоясанную бечевкой. Он пытается вырвать руку, шершавую, покрытую цыпками, а потом начинает жалобно скулить:

— Дяденька, отпусти! Я случайно! Я больше не буду!..

— Заткнись, — спокойно говорю ему.

На нас уже смотрят торговцы и покупатели. Они поняли, что случилось. Никто не собирается защищать пацана. Могу наказывать его, как сочту нужным. Если бы он продолжил скулить, я бы разжал руку. Пусть бежит. Все равно скоро ему отрубят эту руку за неумение воровать. Но он замолчал. Только шмыгать носом продолжал.

— Есть хочешь? — спросил его.

Вопрос, конечно, на засыпку. Ответ был короткий:

— Да.

— Садись рядом, — предложил я, отпустив руку.

Воришка секунду раздумывал, не сбежать ли, пока есть возможность? Голод победил осторожность. Мальчишка сел от меня справа, подальше от невезучей торбы. Я дал ему краюху хлеба и большой кусок кровянки. И то, и другое было умолочено за пару минут.

— Когда последний раз ел? — спросил я, чтобы решить, дать еще или нет.

После продолжительного голода может стать плохо от большого количества тяжелой еды.

— Вчера вечером, — ответил он. — Попадья дала молока и хлеба. Она каждый вечер кормит всех, кто приходит к церкви.

Тогда ему можно есть много. Я отломил еще одну краюху хлеба и кусок колбасы от второго круга, дал пацану.

— Родители где? — поинтересовался я.

— Перемерли все во время мора, когда маленький был. С бабкой мы вдвоем жили. В конце зимы и она померла, — рассказал он.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Тегак, — ответил мальчишка.

Имя половецкое. Наверное, из тех половцев, которым удалось закрепиться в Болгарии до нашествия монголов или после смерти Ивана Асеня. Может быть, потомок бойца из отряда Сутовкана.

— Не хочешь поступить ко мне на службу? — предложил я. — Мне оруженосец нужен. Будешь сыт и одет.

Привык я к слугам. Благодаря им, жизнь становится менее суетной и мелочной.

— А ты кто? — спросил Тегак.

— Рыцарь, — ответил я, добавив про себя: «Рыцарь морского образа».

— Рыцари на конях ездят, а ты пешком пришел, — возразил мальчишка.

— Убили моего коня, — придумал я. — Завтра нового куплю.

— У меня отец тоже рыцарем был. Он на коне ездил, — сообщил Тегак.

На коне-то он ездил, только рыцарем вряд ли был. Скорее всего, служил наемником в легкой коннице. Но мальчишку расстраивать не стал. Каждый имеет право на сказочное прошлое.

— А ты научишь меня на мечах биться? — выдвинул Тегак последнее условие.

— И не только на мечах, — заверил я.

Я купил ему новую льняную рубаху, такие же, как себе, лосины со штрипками, кожаную безрукавку, соломенную шляпу и сандалии. На счет обуви у меня были большие сомнения. Подошвы у парня так огрубели, что почти не уступали конским копытам. Сандалии будут ему долго казаться обузой. Все это было уложено в торбу. Сначала надо привести тело в такое же чистое состояние, как одежда.

— Есть в городе термы? — спросил я.

— Ага, — глядя на меня посоловевшими от еды глазами, ответил Тегак. — Вон там, — показал он рукой в южную часть города.

— Показывай дорогу, — сказал я.

Мальчишка закинул торбу на плечо и пошел впереди меня по вымощенной улице. Он, видимо, считал, что все обязаны уступать дорогу рыцарю, поэтому пер напрямую. Как ни странно, прохожие отходили в сторону. Если мой слуга ведет себя так, значит, я действительно важная птица.

Термы были старые, римские. Мне показалось, что они стоят здесь с шестого века, если не дольше. Помещения большие, с высокими потолками. Стены и полы украшены мозаикой с морскими сюжетами: Нептун, русалки, дельфины, чайки, рыбы. Везде были заметны признаки разрушения. Нынешние хозяева явно не хотели вкладываться в ремонт. Наверное, бизнес перестал приносить хорошую прибыль. Конкуренты задавили. В прошлом веке ромеи строили общественные бани меньшего размера, более экономные и доходные, чем римские.

Худой и болтливый цирюльник сбрил мне волосы на голове, бороду и усы. Пока он проделывал это, я узнал последние новости, городские и международные, пытаясь при этом догадаться, кто кого породил: цирюльники журналистов или наоборот? Пришел к выводу, что цирюльники делают что-то полезное, а журналюга даже породить ничего хорошего не способен. В городские новости меня мало интересовали, а в мире случилось землетрясение на Крите, умер правитель Фессалии Константин, турки разбили армию Михаила Палеолога, сына императора Андроника, и захватили почти всю Малую Азию, а сам император заключил мир с венецианцами, предоставив им значительные привилегии. Именно эти привилегии больше всего возмущали цирюльника, как будто он был ромейским или хотя бы болгарским купцом.

— Турки и венецианцы захватили всю торговлю на нашем море! — раздраженно воскликнул он и, наложив мне на голову и лицо влажный теплый компресс, пахнущий мятой, дружелюбно, мягким и таким же теплым голосом сообщил: — У меня есть прекрасная мазь для лица. Кожа сразу станет чистой, гладкой, без морщин. Всего два золотых. Или тебе это дорого?

— Мне это ни к чему, — ответил я тоном человека, познавшего на своей шкуре приемы сетевого маркетинга и прочих методов массового оболванивания покупателей.

Цирюльник занялся Тегаком, а я пошел в парную. Надо было, наверное, зайти в нее до обеда, но баня не входила в мои первоначальные планы. Покупавшись в бассейне, лег на мраморный стол массажиста. Это был мужчина среднего роста с длинными и жилистыми руками. Казалось, что они достались ему от другого человека, более крупного. Массаж не сильно отличался от того, какой делали в шестом веке и будут делать в двадцать первом в турецких банях. Благодаря стараниям массажиста, я узнал, что мое тело не только помолодело, но и обрело невиданную с младенчества гибкость. В комнате отдыха, пока ждал, когда наплескается в бассейне Тегак, на меня снизошло умиротворение. Прошлая жизнь показалась такой же далекой и нереальной, как детство. Что-то там было приятное, но это было давно и неправда.

3

Жеребец был гуннской породы, высокий, крупный, темно-гнедой масти, с черными бабками, гривой и хвостом. Ему шел восьмой год. Меня научили определять возраст лошади. Оказывается, именно для этого и смотрят зубы дареному коню. К четырем с половиной годам сменяются молочные зубы и вырастают клыки. Затем возраст определяется по ямкам на резцах в нижней челюсти: на внутренней паре они стираются в возрасте пять-шесть лет, на средней — на седьмом году, на наружной — на восьмом. Дальше в той же последовательности стираются ямки на резцах верхней челюсти. После одиннадцати-двенадцати лет определить возраст лошади практически невозможно. Нрав у гуннского жеребца был спокойный. Глаза показались мне умными. Он продавался вместе с седлом и кожаным нагрудным доспехом, к которому спереди были приклепаны три вертикальные металлические черные пластины, и металлическим черным наголовником, защищающим от ноздрей до ушей. На каждой пластине было нарисовано золотой краской по узкому и высокому кресту, а на наголовнике крестов было сразу три, но поменьше. Нагрудный доспех мои ахейские родственники называли пейтралем, в наголовник — шанфроном. Продавал боевого коня мужчина лет тридцати пяти с печальными глазами, черноволосый и чернобородый, в темно-красной островерхой суконной шапке, белой льняной рубахе с короткими рукавами и темно-красных портах, которые были заправлены в растоптанные черные сапоги с тупыми носами. Из правого рукава выглядывал обрубок руки. Шрамы были свежие. Мужчина стоял справа, продев левую руку в повод, и время от времени похлопывал коня по шее, покрытой черными и коричневыми волосами. Наверное, успокаивал не столько животное, сколько себя, потому что все любовались конем, но никто даже не приценивался. Жеребец косил на хозяина правым глазом, словно соглашался, что он — товар уникальный и дорогой, не каждому по карману.

Солдат всегда узнает солдата, как бы тот ни был одет. Эта профессия накладывает на лицо отпечаток безразличия к смерти, чужой и своей, который видит только обладатель такого же. Глаза у однорукого сразу потеплели. Не только потому, что я был потенциальным покупателем, но и потому, что признал своего. Видимо, ему не хотелось, чтобы четвероногий друг попал в плохие руки, каковыми являлись любые, кроме солдатских.

— Сколько за него хочешь? — спросил я.

— Конь хороший, обученный, не пугливый… — начал хозяин в ответ перечислять достоинства жеребца.

— Я вижу, — остановил его.

— Продаю вместе с доспехом и седлом, — продолжил он и назвал цену, за которую можно купить десять волов.

Уверен, что в Константинополе или другом большом городе, где много военных, такой конь, даже без седла и доспехов, ушел бы на ура по цене двенадцати волов. В Варне, расположенной вдалеке от сухопутных границ и боевых действий, некому было покупать такого. Я понимал, что смогу сбить цену процентов на десять, если не больше. Не стал это делать. У продавца и так кризис. Ему сейчас придется полностью менять образ жизни. Если и была у него какая-то мирная профессия, то с одной левой рукой много не наработаешь. Придется заводить какое-то дело, нанимать рабочих. Да, не позавидуешь ему. С другой стороны — остался жив. Может быть, в том бою полегли все его сослуживцы. Молча отсчитав золотые монеты под жадными взглядами зевак, высыпал их в кожаную сумку, которая висела у мужчины через правое плечо слева.

— Не пожалеешь, — сказал он, передавая мне повод и с грустью глядя на коня.

— Знаю, — сказал я. — Как его зовут?

Мужчина хотел ответить, но передумал:

— Придумай ему другое имя.

Значит, отныне станет Буцефалом.

— Сумку повесь спереди и рукой придерживай, — посоветовал я. — Ничего сегодня не покупай, отнеси деньги домой.

— Ага, — согласился бывший хозяин жеребца и, переместив сумку, как я сказал, пошел с ярмарки быстро и не оглядываясь.

Вьючную кобылу, малорослую, гнедой масти и с белым треугольником на груди, я купил у валаха, одетого, не смотря на жару, в шапку и безрукавку из овчины, мехом наружу. Он видел, за сколько я купил боевого коня, и решил, наверное, что за кобылу отвалю не меньше. Только после того, как я отказался от покупки, догнал меня и уступил лошадь за ту цену, которую готов был заплатить я, то есть, в пять раз дешевле, чем обошелся Буцефал. Для кобылы пришлось покупать узду, седло, попону, чтобы на ней мог ехать Тегак, и седельные сумки и большой вьюк, чтобы складывать в них наше имущество. Во вьюк сразу уложили два новых толстых шерстяных одеяла, купленных на ярмарке.

Еще я приобрел степную пику, а вот щит так и не подобрал. На ярмарке в продаже были или дешевые круглые из кожи, натянутой на каркас из прутьев, или большие прямоугольные из дерева, обтянутого кожей и оббитого железными полосами. Пришлось заказывать в городе. Попросил изготовить небольшой, немного выгнутый, пятиугольный, с прямым верхом и пятым углом внизу. Основу сделать из вяза. Металлические полосы прибить по краям и четыре на поле, пересекающиеся в центре в виде «розы ветров». В месте пересечения прикрепить умбон. Загрунтовать и нарисовать мой герб, чтобы лучи совпадали с пересекающимися металлическими полосами. Внутри прикрепить ремни, чтобы вешать щит на шею, дугу, в которую буду вставлять предплечье, и вторую, за которую буду держаться рукой. Мастер со свернутым на бок носом, отчего напоминал профессионального боксера, пообещал, гундося, сделать за три дня.

— Соберу к завтрашнему вечеру, но грунтовка и краска будут долго сохнуть, — объяснил он.

Мастеру по изготовлению стрел заказал два колчана по тридцать тяжелых каленых стрел с игольчатыми и бронебойными наконечниками. Легкие стрелы мне не нужны. Не собираюсь стрелять издалека и не прицельно, дразнить противника. Оставил ему одну стрелу, чтобы сделал такой же длины. Для болгарских и половецких луков стрелы делают немного короче, что снижает мощность выстрела.

На двух лошадях мы поехали к постоялому двору. Тегак ехал на кобыле. В седле сидел уверенно. Отец учил его с малолетства ездить верхом. Правда, не долго. Тегак посматривал свысока на своих сверстников, мимо которых мы проезжали. При этом его самооценку не понижало даже то, что ехал на кобыле, которых для верховой езды не используют.

— А мы на рынок не заедем? — как бы между прочим спросил он.

— Хочешь перед попадьей погарцевать или ее дочкой?! — подколол я.

— Нужны они мне! — сперва смутившись, а потом заносчиво отрекся Тегак и от своей бывшей покровительницы, и от возлюбленной.

Из него получится настоящий рыцарь!

На рынок нам заезжать незачем. Я решил попробовать, чем кормят на постоялом дворе, и заплатил за день за двоих. Утром хозяйка накормили нас яичницей с салом и парным молоком. Посмотрим, что будет на обед.

Хозяин постоялого двора внимательно осмотрел моего нового жеребца и, покивав головой, произнес:

— Дорогой конь. Пожалуй, пусть лучше в конюшне стоит, от греха подальше.

— Буду сам пасти его днем, — сказал я. — Задержусь у тебя еще на три дня, пока новый щит не изготовят.

— А потом куда? — поинтересовался Никола.

— Не знаю, — ответил я. — Наверное, в Константинополь подамся. Там всегда нужны воины.

— На дорогах пошаливают, — предупредил он.

— Знаю, — произнес я. — Может, к какому обозу присоединюсь.

— Через неделю пойдет обоз на Фессалоники. Им охранники нужны, — сообщил Никола.

— Морем быстрее бы получилось и безопаснее, — удивился я.

— Как сказать, — возразил Никола. — Турки сейчас захватывают все суда, которые к Босфору идут. Только венецианцев и генуэзцев пропускают. Снюхались язычники с еретиками!

— Можно и в Фессалоники съездить. Я давно там не был. Смотря, сколько будут платить, — сказал я.

— Купец вечером зайдет ко мне. Поговори с ним, — предложил Никола.

Не удивлюсь, если это именно он и порекомендовал меня купцу. Вчера вечером я преподал Тегаку первый урок фехтования. Пацан оказался левшой. Переучивать его не стал. Из такого легче сделать двурукого бойца, причем более сильной будет левая, что окажется неожиданностью для противников. Потом сам размялся с саблей и кинжалом одновременно. Никола и его жена с интересом наблюдали за моей тренировкой. Постояльцев у них больше нет, заняться нечем.

Купца звали Фока. Это был полный и рассудительный мужчина лет сорока трех. Темно-русые, коротко подстриженные волосы разделены посередине пробором. Длинная, ухоженная борода тоже разделена на две половины, закругленные внизу, отчего напоминала покрытую волосами задницу. Одет в шелковую тунику темно-зеленого цвета с очень широкими рукавами длиной до локтя поверх белой льняной рубахи, украшенной на узких запястьях широкими, нашивными манжетами из шелка золотого цвета, и черные порты из тонкой шерсти, подвязанные на лодыжках темно-зелеными лентами. Обут в кожаные башмаки, обрезанные над подъемом и застегнутые на лодыжке коричневыми пряжками из рога в виде приплюснутой цифры восемь. Говорил купец медленно, с расстановкой, как школьный учитель.

— Мне нужен толковый командир охранников, чтобы эти дармоеды не разбежались, завидев разбойников, — сказал он.

— А каков обоз и сколько дармоедов? — поинтересовался я.

— Обоз из десяти арб, запряженных парой волов, и одной конной кибитки с припасами, в которой поеду я, а охранников десять и командир. Само собой, возницы тоже вооружены, помогут в случае чего, — ответил Фока.

— Сколько будешь платить? — спросил я.

— Переход займет месяц или немного меньше. Командир получит унцию золота, — сообщил купец. — Хочешь, ромейскими перперами, хочешь, венецианскими дукатами, хочешь, генуэзскими флоринами.

Я не знал, почем нынче наемники. Столько получали в прошлой моей жизни рыцари в отряде Бодуэна де Рине на службе у Ивана Асеня. Я решил, что плата приемлемая. Тем более, что после покупки лошадей мой золотой запас сильно истощился. На ярмарке я успел наслушаться, что перперу, ставшую теперь ромейской денежной единицей, сильно испаскудили за последние годы. Золота в ней с каждым годом все меньше.

— Предпочитаю венецианские, — выбрал я. — Восемь дукатов (чуть больше унции по весу) мне и два — моему оруженосцу.

Купец Фока сразу согласился. Видимо, собирался поторговаться и заплатить мне десять, а оруженосца в расчет не принимал. То на то и вышло.

— Все трофеи наши, — выдвинул я дополнительное условие.

— Если не пострадают волы, кони и груз, то трофеи ваши. В противном случае возместите потерю, а остальное ваше, — сделал и купец оговорку.

Условие было логичным, поэтому я принял его.

— Доберемся без потерь, получишь на пару золотых больше, — простимулировал меня купец Фома.

На том и ударили по рукам. Рука у купца оказалась крепкая. Я ожидал что-то тестообразное, поэтому был приятно удивлен.

4

Мы едем по старой римской дороге, уже порядком побитой, но все еще исправно выполняющей свое предназначение. Обоз растянулся метров на сто пятьдесят. Груз в арбах не тяжелый и объемный, сверху накрыт шкурами и туго обтянут веревками. Купец каждое утро проверяет, как они натянуты. В арбах везем ткани льняные и посконь, пеньку, войлок, чесаную овечью шерсть и еще, наверное, что-то, что лежит внизу и незаметно. В кибитке, кроме припасов, купец везет меха: белку, куницу, лису, бобра.

Впереди и сзади обоза едут по два конных охранника, легкие всадники, вооруженные луками, короткими копьями и саблями. Они потомки половцев, осевших в Болгарии. Получат по пять перперов, то есть, примерно вдвое меньше меня. Остальные шесть охранников — копейщики с окладом три перпера в месяц. Они едут на арбах или идут рядом с ними: трое — возле передних трех, трое — возле задних. В придачу на каждой арбе возница, вооруженный луком или арбалетом и копьем. Они тоже получат по три перпера. От небольшой шайки мы должны отбиться. Кстати, у арбалетов появилось стремя. Натягивают тетиву с помощью крючка на ремне. Я потренировал личный состав перед выходом и в первые два дня пути. Теперь каждый знает, что должен делать при нападении противника с одной или нескольких сторон.

Я вместе с Тегаком скачу в середине, рядом с кибиткой купца Фоки, чтобы быстро среагировать на нападение и спереди, и сзади. Купец полулежит на тюках с мехами в тени под тентом, а управляет лошадьми его помощник по имени Димитр — молодой и ушлый парень невысокого роста, с плешью на макушке, большим носом, похожим на картошку, и маленькой острой бородкой. В прошлом году он нанялся к купцу обычным возничим, но за сезон поднялся до помощника. Случилось это, как мне кажется, потому, что парень нашел слабое место купца.

— Ты — наш благодетель! — говорит Димитр хозяину обоза при каждом удобном и не очень случае.

И рассудительный купец Фока тает, как кусок мороженого на асфальте летом, — быстро, сладко и липко.

Поскольку я не величаю его благодетелем, относится ко мне сдержанней, но с уважением. Ем я вместе с купцом и его помощником. По придуманной мною легенде, я — русский боярин, который не ужился с татарами. Теперь вынужден скрываться от них. Кстати, болгарский царь Феодор, а не Тодор, как его назвал крестьянин, — платит дань золотоордынскому хану Тохте. Поэтому агрессивные соседи не нападают на Болгарию. За шестьдесят один год, как я подсчитал, узнав у попа, что оказался в тысяча триста третьем году от той даты, в которую, как принято считать, родился Христос, здесь произошло много чего интересного. На престоле сейчас сидел сын половца, а законный наследник, потомок Ивана Асеня, прозябал в небольшом поместье под Константинополем. Феодор стал царем после того, как убил Чаку, мужа своей сестры, сына хана Ногая. Узнал, что последний погиб в сражении с ханом Тохтой, и избавился от зятя, за которым больше не стояла грозная татарская сила. Как говорили на Руси, когда силен — и мы с тобой, а теперь не твое время, поезжай прочь!

Мне все время казалось, что я бывал в тех местах, по которым мы ехали. При этом не мог поручиться. Болгарские деревни были похожи, как похожи и деревни других народов. Два-три десятка деревянно-каменных домов с соломенной или камышовой крышей. Околица из жердей. Небольшие поля, разделенные межами в виде канавок, низкой каменной кладки или плетня. На горных склонах поля располагались на искусственных террасах, землю на которые натаскали на себе или вьючных животных. Зато собирали на них, как и на полях на равнине, по два урожая в год. Если, конечно, не случится засуха, не сожрет все саранча, не вытопчут или сожгут вражеские войска. Да и от своей армии можно не меньше пострадать.

В день проходим километров двадцать пять-тридцать. Рано утром запрягаем волов и лошадей и трогаемся в путь. В полдень делаем привал на пару часов. Обедаем, спим. Затем еще часа три-четыре пути, добираемся до города или большой деревни с укрепленным постоялым двором и становимся на ночлег. Наш путь разбит на перегоны от одного безопасного места ночевки до другого. Пришли раньше — дольше отдохнули, задержались в пути — будем идти в темноте, пока не доберемся до цели. Впрочем, задержек ни разу не было. В поле или лесу никогда не ночевали. Учтены и переправы через реки, которые порой занимали весь день. В таком случае ночевали сперва на одном берегу реки, потом на другом. Маршрут этот был, наверное, наработан веками. По крайней мере, каменные стены многих постоялых дворов были возведены из тонкой римской плинфы, то есть около тысячи лет назад. В опасных местах я останавливаю обоз и посылаю на разведку двоих, а то и четверых всадников. Пока они не убедятся, что нет засады, стоим и ждем. Всадники остаются в опасном месте до прохода всего обоза. Если не досмотрели, заплатят за ошибку первыми. Купец Фока ни разу не заикался о том, чтобы следовать без задержек или использовать весь световой день. Безопасность — прежде всего.

Мне уже начало казаться, что зря напрягаюсь, что никто не нападет на такой сильный обоз, что не стоит самому париться в бригандине и утомлять людей лишними требованиями. Мы приближались к границе с Ромейской империей. Была вторая половина дня. Скоро остановимся на ночлег на постоялом дворе в деревне, а следующая стоянка будет возле Адрианополя. Там переправимся через реку Тунджа и отдохнем день или два, в зависимости от того, как быстро купец Фока переделает какие-то свои дела. А пока ехали вдоль левого берега реки. В этом месте я точно был, причем не один раз. Деревни мог перепутать, а реку сразу узнал. Она не изменилась. В этих местах мы разбили отряд латинян, здесь проезжал в Созополь после сражения у Клокотницы. Слева к дороге примыкали заросли кустов, в которых водилось много фазанов. Я выехал вперед, чтобы подстрелить несколько штук на ужин. Самки, наверное, насиживали яйца, поэтому попадались только самцы. Когда я приближался, фазан взлетал, издавая красивыми, яркими крыльями звуки «фур-фур-фур». Летел не очень быстро, поэтому я легко сбивал его. Тегаку приходилось лезть в кусты и искать убитую птицу. Найти было не так-то просто, не смотря на яркую окраску фазанов. Затем в кусты полезли и оба конных охранника, скакавшие впереди обоза. Они ведь тоже будут кушать фазанов. Я так увлекся, что не сразу вспомнил, что впереди опасный участок. Много лет назад, проезжая там, подумал, что подходит для засады. Там к дороге выходит подлесок, в котором легко спрятаться отряду человек в сто, и рядом есть ложбина, где можно оставить лошадей. Так уж устроен теперь мой мозг, что любую местность оценивает сперва с военной точки зрения и только потом со всех остальных, включая эстетическую.

Я вернулся к передней арбе, приказал остановиться и передал по цепочке, чтобы вторая пара всадников скакала ко мне. Первая все еще лазала по кустам. С потерей фазана я мог бы смириться, но без стрелы дальше не поеду. Те стрелы, что лежат у меня в главном колчане, знаю каждую «в лицо». Они все разные. Каждая летит по-своему. Научившись у монголов, я постоянно проверяю их, подтачиваю напильничком наконечники. Конные охранники и пешие лучники и арбалетчики считают это чудачеством. Я приказываю подъехавшим, конным охранникам скакать на разведку, а сам смотрю, как мой оруженосец и два других охранника ползают в кустах, оставив своих лошадей на обочине.

Первым подъезжает Тегак, протягивает убитую птицу. Я забираю стрелу и приказываю отдать птицу возничему, чтобы ему было не скучно. Общипывать необваренную кипятком птицу — занятие еще то. Зато получит в награду красивые перья из хвоста. Такие часто втыкают в шапки или шлемы для украшения. Впрочем, никто из возничих и большинство охранников головные уборы не носит. Только у конных половецкие войлочные шапки да у Тегака соломенная, чтобы не спалил обритую наголо голову. Появляется из кустов с убитым фазаном один охранник, садится на коня и едет к обозу. В то время, когда он отдает мне стрелу, а из кустов появляется второй, я замечаю, что посланные в разведку скачут к нам и машут руками.

— К бою! — кричу я и приказываю возничему первой арбы, который уже успел покрыться пестрыми фазаньими перьями, начав общипывать птицу: — Поворачивай волов!

Возница хлещет волов по крупам, подгоняя, заставляет их повернуться к реке, а потом сдать назад, чтобы арба перекрыла дорогу. Охранники и возницы с других арб бегут к нам с оружием. Помощника Димитра среди них не видно. Он готов хозяина лизать, но не защищать.

— Засада! — докладывают прискакавшие охранники, объехав переднюю арбу.

— Много их? — задаю я вопрос.

Охранники переглядываются. Сколько точно разбойников — они понятия не имеют, но признаваться в этом не хотят.

— Не очень, — отвечает тот, которого зовут Аклан и который выглядит посмелее.

Я делаю вывод, что разбойников мало, иначе бы уже напали на нас. Даю им время, чтобы ушли подальше. Потом с большей частью отряда проверю склон, и возобновим движение. Только подумал, как увидел отряд всадников, которые выехали из леса и, набирая ход, с громкими воплями понеслись на нас. Так атакуют половцы. Наверное, это половецко-болгарские суржики. Берут на испуг, надеются, что мы струсим и разбежимся. Их десятка три. Только у одного из передних кольчуга, остальные в кожаных куртках. Дорога не давала им развернуться в линию, скакали плотной группой. Чем мы и воспользовались.

Я начал стрелять первым, когда до цели было метров двести пятьдесят. Бил не выцеливая, чуть выше лошадиных голов. От такой стрелы надо уклоняться вбок, а не пригибаться, что не так легко сделать. Если даже переднему удастся уклониться, то для следовавшего за ним стрела окажется большим и неприятным сюрпризом. Успел выпустить две стрелы, сбив двух разбойников. Затем, когда дистанция стала меньше двухсот метров, ко мне присоединились конные лучники, а за ними пешие и арбалетчики. Последние выстрелили всего по разу. Убедившись, что их не испугались, и потеряв шесть человек, не считая раненых, но не выпавших из седел, разбойники передумали продолжать атаку. Развернув лошадей и закинув на спину круглые щиты, утыканные стрелами и болтами, они еще быстрее поскакали в обратную сторону. Что не уберегло их от потерь. В итоге на дороге осталось девять убитых и тяжело раненых людей и две раненные лошади и шесть невредимых.

Я послал на разведку четверых конных охранников, а остальным приказал собирать трофеи. В число трофеев входили и убитые и добитые раненые лошади. С них быстро содрали шкуры, которые продадим в Адрианополе, и срезали лучшие куски мяса, которое пересыпали солью и сложили в опустевшие бочки для припасов. Будем есть его от пуза в ближайшие дни. Так что зря я подстрелил фазанов. Впрочем, мясо этой птицы мне больше нравится, чем конина.

Одного из убитых я признал по шраму на голове от правой скулы вверх и наискось через ухо, у которого не хватало верхней части, и дальше под серую войлочную шапку в форме горшка. Видел его утром, когда выезжали из постоялого двора. Человек со шрамом обогнал наш обоз, поскакал один. Я еще подумал, что мужик рисковый. Обычно в одиночку путешествуют только нищие и монахи, у которых нечего отобрать. Да и тех могут грохнуть ради спортивного интереса или выпендрежа.

— Богатую добычу захватили! Перперов по пять на брата получится! — радостно произнес Димитр.

— А тебе что с того?! — сказал я. — Долю в добыче получат только те, кто защищал обоз.

— Я тоже защищал! — попытался убедить меня помощник купца. — Стоял за арбой, ты меня не видел.

— Ты, наверное, стоял за самой последней арбой, потому что во время боя тебя никто не видел, — возразил я.

Мне, в общем-то, без разницы, получит Димитр долю в добыче или нет. Я заберу десятую часть, а остальное будет поделено между охранниками и возницами. Возницы получат одну долю, пешие охранники — долю с четвертью, конные — полторы. Просто давно хотел одернуть этого хитрозакрученного подхалима.

5

В Адрианополе мы задержались на пять дней. Остановились на постоялом дворе в пригородной слободе, неподалеку от леса. Когда я приходил сюда с армией Ивана Асеня, слободы не было. По большей части она состояла из лачуг, слепленных из дикого камня, бревен и самана, которые прилепились с двух сторон к старой римской дороге, ведущей сперва на юг, к Дидимотике, а потом на запад, на Серры, а от них на юго-запад, на Фессалонику, или, как ее называли в шестом веке, Солунь, или, как будут называть в двадцать первом, Салоники. Обитал на слободе люд бедный и вороватый. Купец Фока потребовал, чтобы днем и ночью не меньше трех охранников присматривали за обозом. Арбы и кибитка занимали весь внутренний двор. Волы и лошади круглосуточно находились на пастбище в нескольких километрах от города, где их пасли и стерегли шестеро вооруженных возничих. Мы ждали, когда соберется обоз из местных купцов. Чем больше обоз, тем меньше шансов, что на нас нападут. Говорят, в Ромейской империи стало слишком много грабителей. Турки захватили почти всю Малую Азию. Оттуда в европейскую часть империи хлынули толпы беженцев. Кто-то сумел обустроиться, а кто-то вышел на большую дорогу или паперть. На улицах Адрианополя было много нищих, явно не профессиональных.

Мы разделили добычу, предварительно продав большую часть ее. Я взял из добычи шлем купольного типа, шит, саблю, пику и коня, самого лучшего. Все это для Тегака. Теперь будет ездить на жеребце и обмундированный, как воин, а вьючную кобылу вести на поводу. По просьбе купца Фоки пришлось дать и Димитру, но я настоял, что получит одну долю, как и остальные возничие, а не две, как он требовал.

— Ты можешь платить ему, сколько пожелаешь, — сказал я купцу, — но долю в добыче он будет получать по вкладу в защиту обоза. Иначе все остальные возничие будут, как Димитр, прятаться от врага.

Фока согласился со мной. Во время нападения на обоз он порядком струхнул. Не знаю, где он был во время сражения, но подошел ко мне только после того, как разбойники исчезли. Нервно почесывая бороду, он долго смотрел на трупы людей и лошадей.

— В прошлом году в этих местах разбили большой обоз купца из Тырново. Спаслись только двое возничих, — рассказал он. — Может, от этой же банды пострадали.

— Скорее всего, — согласился я. — Обычно у каждой банды свой район, чужих в него не пускают.

— Никола не зря тебя посоветовал, — пришел к выводу купец. — Он в людях разбирается, все слушают его советы.

Наверное, поэтому и не разоряется постоялый двор Николы. Хозяин он, конечно, не очень радушный, зато осторожный и способный дать дельный совет. Я заметил, что и сам после общения с Николой стал чаще перестраховываться.

К заходу солнца у постоялого двора собирались женщины, готовые за денарий скрасить одиночество охранника или возничего. Приходило их много, благодаря чему цена была низкой. Разного возраста и национальности, они договаривались с мужчинами и располагались прямо под арбами. В дом им запрещал заходить хозяин постоялого двора — пожилой ромей, страдающий чахоткой и молодой женой. Мне показалось, что жена высасывает из него больше соков, чем болезнь. Совместными усилиями они скоро вгонят его в гроб.

Приходила каждый вечер и женщина в сопровождении пятерых детей мал мала меньше. Жидкие волосы, повязанные куском линялой материи, невзрачное скорбное лицо, плоскогрудое тело. Она — беженка из Малой Азии. Мужа убили турки. Поскольку вечером у нее шансов не было, в первый раз пришла утром одна и предложила постирать или зашить одежду. Оплату готова была взять едой, не указав даже какой и в каком количестве. Я отдал ей в стирку свою и тегакову грязную одежду. Принесла вечером хорошо выстиранным, хотя на мыло у нее денег нет. Пришла со всем своим выводком, надеясь накормить их объедками с нашего стола. К тому времени мы уже поужинали, а объедки отдали собакам. Я дал ей пару серебряных монет, каравай хлеба и остатки конины. Мясо уже начало пованивать, поэтому наши его не ели. В городе было где и что купить повкуснее. Там более, что деньги у всех есть, потому что купец выдал аванс. На следующий вечер женщина вернула бочку из-под конины, вымытую и высушенную, за что ее и детей накормили ужином. С тех пор они стали приходить каждый вечер. В последний я отдал ей шкуру бобра, продать которую руки не доходили, и посоветовал:

— Купи тележку и вози на ней из деревень продукты в город на перепродажу. Много не заработаешь, но с голоду не умрете.

— Спасибо, господин! — со слезами на глазах поблагодарила она и попыталась поцеловать мне руку.

Этот мой поступок поразил охранников и возничих. Они тоже подавали нищим, особенно во время посещения церкви, но мелочь. Я же отвалил слишком много. Это жест человека, привыкшего к богатству. По их мнению, дорогое оружие и конь могут достаться самыми разными способами, а благородство — только по рождению. Они поверили, что я — знатный человек, и стали при обращении называть меня боярином.

После Адрианополя обоз увеличился почти до полусотни арб, телег и кибиток. Мы шли в хвосте, поскольку не являлись ромеями. Все, кто не являлся гражданином загибающейся империи, по определению считались людьми второго сорта. Это казалось мне даже более смешным, чем прописочная мания величия москвичей в эпоху перестройки. Такое место в караване позволило мне перевести в арьергард всех конных охранников. Разведывать для других купцов, нет ли впереди засады, теперь не имело смысла. Сосредоточимся на своих арбах.

По мере приближения к Фессалонике среди охранников все чаще заходили разговоры, чем заняться дальше. Купец Фока пробудет там несколько месяцев, до осенней ярмарки. Охранников рассчитает сразу по прибытию. Сидеть в городе без дела и проведать заработанное не имело смысла.

Когда миновали Филиппы, ко мне подъехал конный охранник Аклан и поинтересовался:

— Чем думаешь дальше заниматься, боярин?

— Не знаю, — ответил я.

И действительно не знал. Если продать лошадей, у меня хватит денег на суденышко, на котором можно было заниматься только мелкой торговлей в каботаже. Возить чужие грузы мне не дадут, поскольку меня не знают, а за мной никто не стоит, как за любым венецианскими, генуэзским или флорентийским судовладельцем. Для занятий пиратством нужен экипаж человек в тридцать, а следовательно, судно побольше. Да и команду надо подобрать надежную, иначе погибнешь вместе с ними или от них. Поэтому я решил подрубить деньжат на большое судно и набрать хотя бы человек десять-пятнадцать толковых парней.

— Может, к какому-нибудь князю или деспоту наймусь, — продолжил я. — Воины всегда нужны.

— Только не у всех есть деньги на них, — возразил Аклан.

— Это точно, — согласился с ним. — Поищу денежного. Другие мне не нужны.

— Если найдешь, возьми и нас с собой, — предложил он. — Мы все четверо готовы служить под твоим командованием. Может, и из пеших кто присоединится.

— Хорошо, — согласился я.

С отрядом легче найти работодателя. Одиночек берут в пополнение и не на командные должности. Мне повезло с Николой. Без его рекомендации пришлось бы служить обычным конным охранником.

6

До Фессалоники добрались без происшествий. Город сильно изменился с тех пор, как я его не видел. Во-первых он обзавелся с трех сторон, кроме морской, второй крепостной стеной, более низкой, метра четыре с половиной высотой, с круглыми башнями и с зубцами в форме ласточкиного хвоста. Внутри стало больше церквей, в том числе и католических, и меньше людей. В шестом веке в Солуни проживало раза в два больше народа. Сейчас, особенно на окраинах, часто попадались пустыри. На некоторых росли овощи, огражденные хлипкой загородкой из жердей или камней, или паслись козы, овцы, свиньи. Зато разрослись пригородные слободы, состоящие из лачуг наподобие тех, что видел в Адрианополе.

Добравшись до постоялого двора, купец Фока честно расплатился с нами, выдав мне еще и два венецианских дуката премиальных. На аверсе золотых монет изображён Иисус, на реверсе — коленопреклонённый дож, которому святой Марк — покровитель Венеции — передает знамя. На аверсе написано на латыни: SIT TIBI CHRISTE DATUS, QUEM TU REGIS ISTE DUCATUS («Это царство, которым ты правишь, Христос, тебе посвящается»). От последнего латинского слова этой надписи и пошло народное название монеты — дукат, хотя правильно называть ее цехином.

— Назад поеду в конце октября, после ярмарки. С удовольствием найму тебя, — сказал Фока на прощанье.

— А не можешь порекомендовать меня какому-нибудь купцу, чтоб не сидеть без дела до осени? — спросил я.

— Я бы с чистым сердцем, только до осени вряд ли кто пойдет из города по суше. Разве что морем, латиняне, но им конные не нужны, да и не знаюсь я с ними, — ответил купец.

Я поселился на постоялом дворе попроще и подешевле. Как понял, пауза может растянуться надолго. Снял для нас с Тегаком комнату. В соседней поселились четверо моих бывших подчиненных, конные лучники. Хозяином двора был армянин лет двадцати пяти по имени Анцал. У него были сильноизогнутые, густые, черные брови, отчего казалось, что все время чему-то удивляется. Наверное, собственной жадности. Он запросил за корм для лошадей столько, будто собирался кормить их не сеном, а отборным овсом. Я договорился с лучниками, что сами будем днем пасти наших лошадей под охраной двух человек. От меня выполнял обязанность Тегак, которому приходилось пасти два дня через третий. Я же бродил по городу в поисках работы. Ходил пешком. Хоть я уже и опытный наездник, но предпочел бы путешествовать в карете с рессорами. И в автомобиле тоже не любил ездить за рулем. Кто-то рожден везущим, а кто-то — везучим.

Купец Фока был прав. Купеческие караваны уходить из города в ближайшее время не собирались. Мало того, в городе скопилось много охранников, которые тоже искали службу до осени. Работа в Фессалониках была только для каменщиков. Местные каменщики славились на всю Ромейскую империю и окрестности, за ними сюда специально приезжали. Можно было наняться в городскую стражу, но там платили мало, порченой монетой, раз в три месяца и с большими задержками. Оставалось поискать работу на море.

Вскоре я выяснил, что в Фессалонике моряки имеют свой квартал, который располагался сразу возле Малых (Морских) ворот. Судя по домам, моряки не бедствовали. Как мне сказали, в большом трактире возле ворот находилось что-то типа биржи труда. Я нашел этот трактир. Располагался он в прямоугольном двухэтажном доме, к которому примыкал двор. Ворота во двор были закрыты. В трактир, в отличие от многих, которые я посещал ранее, надо было заходить прямо с улицы. Тяжелая дубовая дверь в глухой стене была распахнута. Из полутемного нутра доносился гул голосов и в ноздри шибал запах скисшего вина. Свет попадал в помещение только через два узких окна-бойницы, расположенных в противоположной стене. Между ними находилась дверь, ведущая во двор. От двери на улицу до двери во двор через большую комнату был проход шириной метра два, по обе стороны которого располагалось по четыре стола и лавки. Трактиры в Ромейской империи работают с восьми утра до восьми вечера. Когда я зашел, время было часов девять, но за столами уже сидело человек двадцать. Они пили вино из глиняных кружек и обсуждали свои дела. Под правым окном, в углу, стоял стол с глиняными кувшинами, кружками и мисками, заполненными кусками хлеба и брынзы. По одну сторону стола худой носатый грек с морщинистым лицом и мефистофельской улыбкой наливал вино из кувшина в кружку емкостью в четверть литра, а по другую кто-то, стоявший спиной ко мне, ждал заказанную выпивку.

Я подошел к ним, поздоровался.

— Навклир хочет выпить вина? — спросил меня трактирщик, отдав наполненную вином глиняную кружку стоявшему перед столом, который оказался молодым парнем с курчавой головой и туповатым лицом, заросшим курчавой бородой.

Навклирами называют судовладельцев и наемных капитанов ромеи, а венецианцы — патронами.

— Я не навклир, а командир отряда наемников, — ответил я. — Мне сказали, что тут можно найти работу, устроиться охранниками на торговое судно.

Трактирщик молча налил в кружку вина и придвинул ее ко мне. Я взял, отпил. Вино было, конечно, не супер, но и не полное фуфло. Поскольку я оплатил ответ на вопрос, то услышал его:

— Стоит в порту галера с Крита. Ее навклир как раз набирает охранников.

— А что случилось с его охраной? — поинтересовался я.

— Что-то им не понравилось, сошли на берег, — ответил трактирщик.

— Не доплатил он охранникам, — вмешался в разговор курчавый и, ухмыльнувшись, добавил: — Вот они все и ушли перед самым отплытием. Третий день стоит, боится выйти без охраны, а найти ее не может.

— Надо было договор с ним правильно составлять, тогда бы и спора не было. А то охранники одно говорят, а навклир другое. Пойди разберись, кто из них врет?! — произнес трактирщик.

— Где его галера стоит? — спросил я.

— Как выйдешь из ворот, поверни направо, рядом с верфью увидишь, — ответил трактирщик. — Там всего один венецианец стоит.

Я поблагодарил, поставил на стол кружку с недопитым вином и положил рядом серебряный денарий, за который можно было купить целый кувшин такого пойла.

— Если еще какая информация потребуется, заходи, помогу, — одарив меня мефистофельской улыбкой, пообещал трактирщик и спрятал монету в висевший на поясе кожаный пояс, захватанный до черноты.

Красный флаг с золотым крылатым львом я увидел издалека. Он лениво развевался на передней мачте галеры, ошвартованной левым бортом к причалу, носом ко мне. Мачт было две. Немного наклоненные вперед, задняя ниже. На форштевне деревянная фигура в виде черного дельфина. Корпус длиной метров двадцать с небольшим, шире, чем был у галер такой длины шестьдесят лет назад, и выкрашен в темно-красный цвет. По моим прикидкам, такая галера может перевозить тонн пятьдесят груза. На палубах шириной метра три, идущих вдоль бортов, лежали длинные весла. Под палубами вдоль бортов в носовой половине галеры располагались под углом к куршее по десять банок. На каждой сидит по два гребца, по одному на весло. Значит, сорокавесельная. На баке площадка со сплошным ограждением для арбалетчиков, а под ней запасные паруса, на которых лежало несколько матросов. В кормовой части палуба была от борта до борта. Там находился полуют — частично утопленная в главную палубу надстройка — с тремя дверьми: одна в правой половине, а две в левой. На полуют по бортам вело по трапу. В передней части полуюта было ограждение — обычные деревянные перила на круглых столбиках. Руль навесной, с длинным румпелем. Над палубой полуюта натянут тент в белую и красную полосу. Под тентом возле ограждения стояло что-то типа дивана с мягким черным кожаным сиденьем и деревянной спинкой и стол с двумя вделанными в палубу, толстыми ножками. На диване сидел мужчина лет тридцати, полный, с редкими темными волосами на голове и короткой бородкой, одетый в шелковую алую рубаху с широкими рукавами. Он правой рукой вытирал пот с лица большим красным платком размером с полотенце, а в левой держал у рта медную чашку, из которой пил. На столе стоял медный кувшин, а на главной палубе перед полуютом, задрав вверх голову, — мужчина в белой рубахе и портах и босой.

— Пошел вон, дурак! — крикнул сидевший, после чего стоявший развернулся и пошел по куршее в носовую часть галеры.

Там, под натянутым от борта до борта красно-белым парусом, впереди груза в тюках из светлой материи, сложенного вдоль диаметральной плоскости судна, расположились человек тридцать-сорок. Они сидели или лежали и тихо разговаривали. Наверное, гребцы. Поскольку они все вольнонаемные, свободно перемещались и испражнялись только в специально отведенном месте на баке, запахи от галеры исходили чисто корабельные: смолы, парусины, сухой и гниющей древесины. Судя по малой осадке, груз легкий. Значит, галеры будет идти легко и быстро, если погода не помешает.

Сходни не было, потому что планширь был чуть выше причала. Я перешагнул с причала на планширь у полуюта, а с него на трап. Поднявшись по трапу на полуют, подошел к столу, но встал не напротив сидевшего на диване, а сбоку, чтобы согласовывать, а не противопоставлять позиции. Толстяк смотрел на меня так, будто я ошибся судном.

Поздоровавшись, я спросил на греческом языке:

— Ты ищешь охранников?

Патрон медленно вытер пот с лица, красного, будто в него втерлась краска из платка, и произнес:

— Я никого не ищу. Мне нужны несколько охранников, но зачем их искать?! Сами придут!

— Дураком меня считаешь?! — поинтересовался я. — Тогда жди дальше, когда придут, — и развернулся, демонстрируя намерение уйти.

— Стой! — окликнул толстяк. — Чего вы все такие обидчивые?! Садись, выпьем вина, поговорим, — предложил он и подвинулся к противоположному краю дивана, крикнув: — Тито, принеси чашку!

Я сел на диван, сиденье которого было набито конским волосом. Оно сильно нагрелось за день, припекало даже через материю.

По трапу поднялся мальчик-ромей лет двенадцати, одетый в одну рубаху длиной почти до колен и босой. Он принес медную чашку, такую же, как у патрона. На ее стенках были барельефы в виде двух медальонов с женскими головами, явно не девы Марии. Толстяк сделал вялый жест кистью, после чего мальчик налил ему и мне белого вина из медного кувшина. После следующего жеста Тито быстро сбежал по трапу вниз.

— За твое здоровье! — провозгласил тост патрон.

Вино было с приятным смолистым привкусом. Наверное, критское.

— Сколько у тебя людей? — спросил он.

— А сколько тебе надо? — задал я встречный вопрос.

— Еще человек пятнадцать или хотя бы десять, — ответил венецианец.

— Десять попробую набрать, — сказал я.

— Когда? — спросил он.

— Завтра утром приду с ними, — ответил я.

— Лучше будет, если переночуете на галере. Я собираюсь выйти в рейс рано утром, до того, как откроют городские ворота, — сообщил патрон.

— Постараюсь привести сегодня вечером, — пообещал я. — Чем больше будешь платить, тем быстрее наберу людей.

— Сколько ты хочешь? — задал он вопрос.

— Мне две трети дуката в день, лучникам треть, моему оруженосцу четверть, — запросил я.

Это было вдвое больше, чем нам платил купец Фока.

— Да ты что?! — возмутился толстяк. — За треть дуката я двух лучников найму!

— Почему же до сих пор не нанял? — спокойно поинтересовался я.

— Ты пользуешься ситуацией, грабишь меня! — чуть ли не зарыдал он. — Мне остается только согласиться!

— Ты сам создал эту ситуацию, — сказал я. — Чтобы такое больше не повторилось, мы составим контракт, где оговорим все детали.

— Зачем нам контракт?! Тебе мало моего слова?! — воскликнул патрон.

— Про твое слово сейчас вся Фессалоника говорит, — сообщил я в ответ.

— Мошенники! Запачкали мое честное имя! И это в благодарность за то, что помог им, дал работу! — запричитал патрон.

Как и большинство эксплуататоров, толстяк был уверен, что это не рабочие создают прибавочную стоимость и обогащают его, а он делится богатством с ними.

Я опасался, что конные лучники не согласятся служить на галере. Плавать они не умеют, воду боятся. Да и с лошадьми придется расстаться на время. Я договорился с патроном на рейс до Крита и обратно. Он хотел только в одну сторону. Тогда бы нам пришлось в обратную сторону наниматься на его условиях или на другое судно, потому что с острова пешком не уйдешь и на коне не уедешь.

Услышав, сколько им будут платить, лучники сразу согласились. А что им оставалось делать?! Я посоветовал им не болтать на галере, что у нас были проблемы с работой. Оставалось решить вопрос с лошадьми.

— Их можно оставить в деревне, что возле пастбища. Крестьяне нам предлагали. Они зарабатывают на этом и берут по-божески, — предложил Аклан.

— Так и сделаем, — согласился я. — Только надо еще человек шесть-восемь набрать, желательно лучников или арбалетчиков.

— Это мы запросто! — заверил Аклан.

Через полчаса на постоялый двор приехали еще восемь конных охранников, причем некоторых я видел впервые. Наверное, прибыли сюда с другим обозом и застряли точно так же, как мы.

Я объяснил им условия найма, предупредил, что с хозяином могут быть проблемы.

— Патрон — еще тот хитрован, палец в рот не клади. Постараюсь сделать так, чтобы они не возникли, но ничего не гарантирую, — закончил я.

— Тогда мы по-своему разберемся с ним, — пообещали охранники.

Удивляюсь, почему предыдущие охранники не наказали хитрого патрона? Наверное, местные, знают, что их быстро вычислят. Мои подчиненные — птицы перелетные. Могут не возвращаться туда, где сильно нагадили.

До вечера мы решили вопрос с лошадьми и прибыли на причал. На галеру сначала зашел я один. Патрон, только что закончив ужинать, полоскал руки в медном тазу, который держал Тито. Всем своим видом толстяк показывал, что мы для него — жалкие просители, к которым он, может быть, снизойдет, когда закончит такое важное дело. Взяв с плеча мальчика грязное холщовое полотенце, венецианец неспешно вытер руки, сделал жест рукой, отпуская Тито, и только потом сказал мне:

— Пусть твои люди поднимаются на борт, располагаются на баке.

— Они ждут, когда мы заключим контракт, — объяснил я.

— Надоел ты мне со своим контрактом! — театрально взмахнув вымытыми руками, воскликнул венецианец. — Где я сейчас найду писца?! Ворота вот-вот закроют, никто не захочет идти сюда!

— Зачем он нам нужен?! — удивился я. — Если ты неграмотный, я напишу.

— Я по-гречески не умею писать, — придумал он новую уловку.

— Я напишу на латыни, — заверил его на венецианском диалекте, достал приготовленный для этого лист грубой бумаги, самой дешевой, и крикнул: — Тито, принеси чернила и перо!

Патрон, поняв, что грубо кинуть нас не удастся, а он явно собирался это сделать, сразу насупился и возмущенно заявил:

— Так много я вам платить не могу! Снижаем оплату на половину или расстаемся!

— Расстаемся, — согласился я и, пряча лист бумаги, пошел к трапу, по которому понимался Тито с маленьким кувшинчиком и гусиным пером в руке. — Уходим, ребята! — крикнул я стоявшим на причале.

Они, проинструктированные мною, подняли свои вещи, которые лежали на причале, и приготовились уйти.

— Подождите! — остановил венецианец. — Что ты все время спешишь?! Давай выпьем, поговорим…

— Некогда мне с тобой болтать. Надо до темноты добраться до постоялого двора. Нам половину города придется обходить, — произнес я, но остановился.

Через город вооруженных чужаков не пропускали. Да и закрывали уже ворота. Видимо, поэтому и тянул время патрон. Надеялся, что и мы окажемся в безвыходной ситуации.

— Хорошо, пиши свой контракт, — в очередной раз театрально взмахнув руками, обиженно произнес патрон.

Чернила были коричневого цвета. Видимо, чтобы соответствовать качеству договора. Я еще застал то жуткое время, когда писали перьевыми ручками и в первом классе был предмет «чистописание». По нему у меня была единственная четверка в табеле, и ту поставили, не желая совсем уже испортить успеваемость в классе и школе. Вырисовывать тонкие закорючки — это не мое. Я — стратег, а не тактик. Предпочитаю работать с большими величинами, когда мелкие огрехи не имеют значения. Писать гусиным пером оказалось еще труднее, чем стальным. Я умудрился поставить несколько клякс. Расстроился не сильно, потому что смысл договора из-за них не изменился.

Патрона звали Лоренцо Ардисонио. Себя я обозначил на франкский лад Александром де Путивлем. Записал в договоре, сколько нам будут платить в море и порту во время погрузо-разгрузочных работ (в два раза меньше) и когда (в день прибытия в порты Кандия и Фессалоника), как нас будут кормить, сколько кому причитается (половина патрону, треть на всех охранников, а остальное гребцам) из захваченного у пиратов и не только, если такое вдруг случится. Сомневаюсь, что патрон Лоренцо осмелится напасть на кого-нибудь, но каких только чудес не бывает?! После чего я поставил дату римскими, по его просьбе, цифрами. Так называемыми арабскими уже пользовались, но только действительно образованные люди, а не полуграмотные венецианцы. Свою подпись патрон выводил очень медленно, словно вспоминал, какая буква идет следующей. Договор был записан дважды на одном листе бумаги. Я разрезал лист посередине между двумя текстами волнистой линией. Совпадение выпуклостей и впадин будет гарантировать подлинность обеих частей договора. Верхнюю часть отдал Лоренцо Ардисонио, нижнюю взял себе. После чего на Библии в красном кожаном переплете с золотыми углами, принесенной Тито, мы оба присягнули неукоснительно выполнять свои обязанности на борту галеры.

— Заходите, ребята! — позвал я свой отряд.

Они прошли по палубе левого борта в носовую часть галеры, с интересом рассматривая все. С неменьшим любопытством пялились на них гребцы и другие члены экипажа. Нам придется сосуществовать около месяца, делить невзгоды и радости. Охранники располагаются на палубе бака. Хотя платить нам будут только с завтрашнего дня, я назначаю караулы на ночь и иду в свою каюту. Она в полуюте на левом борту. Между ней и каютой капитана, расположенной на правом борту, находится кладовая с запасами еды и вина. Так мне сказал Тито, который проводил к каюте. Начиналась она с трехступенчатого трапа, который вел в низкий и узкий пенал с кроватью, рассчитанной на одного человека, причем худого и ростом метра полтора. Перемещаться в каюте приходилось согнувшись и боком. В дальнем конце проход сужался, следуя изгибу корпуса. В каюте было душно и воняло гниющей древесиной. Тегак засунул под кровать наше имущество и пошел с Тито. Они — ровесники, вдвоем им будет интересно. Я снял ремень с оружием, лишнюю одежду и обувь и вышел босой на палубу. Пока раздевался, взмок от пота. Летом в Греции, то есть, в Ромейской империи, жарковато. На свежем воздухе было немного легче.

Патрон Лоренцо Ардисонио все еще сидел на диване, тушил эмоции вином. Он махнул мне рукой, чтобы составил ему компанию. Вино налил сам. Видать, больше не имело смысла понтоваться передо мной.

— Ты — болгарин? — спросил он на венецианском диалекте.

— Рус, — ответил я.

— А наш язык откуда знаешь? — поинтересовался Лоренцо Ардисонио.

— Бабушка научила, — ответил я. — Она была ахейской княжной, дочерью Жоффруа де Виллардуэна.

— Так ты родня принцессе Изабелле де Виллардуэн?! — восхищенно произнес Лоренцо.

— Видимо, да, — согласился я. — Только сомневаюсь, что она знает о моем существовании.

— Так ты напомни ей! — радостно хлопнув в ладоши, посоветовал он. — Хочешь, я сведу вас? У меня есть знакомый при ее дворе.

— Не хочу, — отказался я.

— Почему?! — удивился патрон. — Она дала бы тебе фьеф, стал бы бароном. Это лучше, чем наемником быть.

На счет фьефа я сильно сомневаюсь. Слышал, что Ахейское княжество сильно сократилось, благодаря бездарному руководству Вильгельма де Виллардуэна. Наверное, Изабелла — его дочка или внучка. К тому же, я знал, что скоро — не знаю точно, когда — весь Балканский полуостров станет частью Османской империи, а мне восточное угодничество не по нраву. Да и изображать мусульманина сложнее, чем христианина. А может, все дело в привычке.

— У нее тоже был бы наемником, только привязанным к своему фьефу и сеньору. Раньше вассалы служили Ахейскому князю по восемь месяцев в году. Не думаю, что сейчас им стало легче, — возразил я.

— Поэтому и от своего сеньора ушел? — спросил он.

— Нет, — ответил я и выдал придуманную еще в Варне легенду: — Когда был в походе, татары напали на мой замок, сожгли его и убили всю мою семью. Я нашел тех, кто ими командовал, и казнил. Теперь родственники убитых ищут меня.

— То-то я смотрю, что ты слишком умный и образованный для простого наемника! — произнес Лоренцо Ардисонио радостно, будто узнав, кто я такой, снял камень с души. — Тебе надо было сразу сказать, что ты — барон. Я бы тебе платил много, а остальным — в меру.

— Учту на будущее, — сказал я.

7

В рейс ушли до восхода солнца, по утренней прохладе. Ветра не было, шли на веслах со скоростью узлов пять. Через полчаса гул барабана, которым задавали ритм, уже переполнял мою черепную коробку и просился наружу. Еще через пару часов перестал замечать его. Думал, что пойдем вдоль берега, но патрон приказал следовать напрямую. Курс держали по компасу, довольно примитивному, с деревянным корпусом, без верхней крышки и поддерживающей жидкости и всего с четырьмя румбами, которые обозначались не буквами, а символами в виде солнца, которое на юге было золотым, на севере — черным, на востоке золотым справа и черным слева, на западе — наоборот.

Заметив ироничную улыбку, с какой я рассматривал компас, Лоренцо Ардисонио спросил:

— Знаешь, что это такое?

— Да, — ответил я. — В северных морях им давно пользуются. Могу даже сделать более точный, если изготовишь детали, которые я скажу.

— Обязательно закажу их в Кандии, — пообещал патрон. — А сколько ты за это возьмешь?

— Это будет дар барона, — сделал я широкий жест

С восходом солнца задул северо-восточный ветер. Мы подняли оба паруса, но быстрее не пошли. Когда ветер усилился баллов до пяти, я посоветовал патрону:

— Останови гребцов. Под парусами будем идти с такой же скоростью или даже быстрее.

— А они отдыхать будут?! — возмутился он. — За что я им тогда плачу такие большие деньги?!

— За то, что отдохнув, будут грести в нужный, критический момент с удвоенной силой, — сказал я.

Патрон Лоренцо повозмущался еще минут пятнадцать, а потом последовал моему совету. Скорость, вроде бы, не увеличилась, но и не упала.

— Откуда ты знаешь морское дело? — спросил патрон.

— В молодости плавал в северных морях, воевал с тевтонскими рыцарями, — ответил я.

— Не люблю тевтонов, — поделился патрон и объяснил, почему: — Неотесанные распутники!

Я вспомнил, что брабантец Бодуэн де Рине, который в молодости собирался стать тевтонским рыцарем, утверждал, что венецианцы — это хвастливые скупердяи. Мы приписываем тем, кто не нравится, достоинства, которые нам, к сожалению, не достались.

Благодаря попутному ветру мы шли до наступления темноты. По моим прикидкам, одолели миль семьдесят. К концу второго дня вышли к острову Эвбея. Я думал, мы обойдем остров с востока, потому что так было короче, но утром по приказу патрона повернули на запад, в узкий пролив, который отделял Эвбею от материка. Остров по размеру уступает Криту самую малость. Сейчас он поделен между несколькими баронами и венецианцами и называется сеньория Негропонт (Черный мост), часть маркграфства Негропонт и Бодоница, вассал герцога Афинского. Северная часть острова покрыта густыми лесами, а чем дальше на юг, тем их меньше. Южная часть совсем лысая. На западном берегу острова много деревень. Здесь их реже грабят пираты. Как догадываюсь, отважный патрон свернул сюда, потому что здесь безопаснее. Пираты в такую ловушку вряд ли сунутся.

Я всего один раз бывал в этом проливе. В двадцатом веке. Грузился в порту Халкида железной рудой. Город расположен в самом узком месте пролива. Поскольку в средней части остров высокие горы, между ним и материком, как в ущелье, дуют сильные ветры, которые нагоняют воду в пролив, поэтому в нем очень сильное течение, более шести узлов, которое меняет направление на противоположное каждые шесть часов после небольшого затишья. В самом узком месте — метров сорок — через пролив перекинут разводной, каменно-деревянный мост, построенный древними греками. Он доживет до двадцатого века, только будет перестроен, модернизирован. На берегу на краю города стоит каменный замок с тремя квадратными угловыми башнями и прямоугольным донжоном высотой метров восемнадцать в четвертом углу. Замок кажется образцово-показательным. Такие будут рисовать в детских книжках о приключениях рыцарей. Замок сохранится хуже и перестанет казаться красивым. В двадцатом веке будет еще одни мост, высокий, подвесной, в более широком — метров двести — месте.

Мы прошли разведенный мост с ходу, чтобы успеть по попутному течению, которое быстро слабело. Как ни странно, нынешний мост показался мне более надежным, чем будет перестроенный. За проход заплатили венецианскому чиновнику, который подплыл на лодке. Патрон обменялся с чиновником несколькими фразами, после чего стал хмурым и раздражительным. Следующий день шли, прижимаясь к материку. Наверное, чиновник предупредил, что в южную часть пролива заглядывали пираты. Только после того, как нас обогнала военная галера, Лоренцо Ардисонио повеселел. Я в очередной раз подумал, как иногда жизнь издевается над людьми, заставляя заниматься не своим делом. Помню, еще в начале своей карьеры работал с капитаном Филимоновым, который напивался перед каждой швартовкой, потому что боялся их, не смотря на помощь лоцмана. Поскольку работали в каботаже и швартовки-отшвартовки были часты, Ф. И. Лимонов, как его называл экипаж, стремительно превращался в алкаша.

Миновав Эвбею, пошли не коротким путем, через острова Киклады, которые контролировались венецианцами, а вдоль Пелопонесского полуострова. Лоренцо Ардисонио предупредил, что надо быть готовыми к бою. Предстояло преодолеть самый опасный участок нашего рейса. Именно для него нас и наняли. В этих местах я бывал всего каких-то лет шестьдесят с лишним назад. Тогда здесь тоже было весело.

— Почему ты не надеваешь доспехи? — спросил патрон.

— Потому что успею это сделать, пока турки будут гнаться за нами, — ответил я.

— Не поминай черта всуе! — , перекрестившись, эмоционально посоветовал Лоренцо Ардисонио.

Последнее время шли только на веслах. Рабочий день был разбит на два периода по пять часов. Гребли все пять часов без остановок. Гребцы были вольнонаемными. Многие — беженцы из Малой Азии. Вкалывали за гроши и скудное питание. Раза два-три за период вдоль банок проходил матрос. Он нес в левой руке медный кувшин с широким горлом, в котором было вино, а через плечо висела сумка с небольшими кусками хлеба. Матрос замачивал кусок хлеба в вине, погружая в него и пальцы, затем совал в рот гребцу. Тот проглатывал с радостью. После чего матрос переходил к следующему. Если кому-нибудь из гребцов хотелось отлить, подзывал мальчика с другим кувшином. Процесс происходил без отрыва от работы. Этот мальчик был младше Тито и по национальности, вроде бы, турок. Он не общался с другими мальчишками, в свободное время сидел на палубе в углу перед носовой банкой левого борта, поставив рядом с собой кувшин и обхватив руками ноги. Мальчик настолько глубоко уходил в себя, что звать его приходилось по несколько раз. В промежутке между периодами был обед, который, как и завтрак и ужин, состоял из хлеба, куска овечьего сыра, или копченого окорока, или вяленой рыбы, или вареных яиц и большой кружки вина, сильно разбавленного водой, и пара часов отдыха. Точно также кормили и матросов с охранниками. Я ел вместе с патроном и более калорийно. В это время галера шла под парусом или дрейфовала. На ночь заходили в порт или становились на якорь в тихой бухте, в которую впадала речушка. Там мы пополняли запас пресной воды. Как догадываюсь, маршрут этот был таким же древним, как и сухопутные караванные пути.

На подходе к порту Монемвасия мы вышли из-за мыса и заметили прямо по курсу целый флот, десятка четыре галер и нефов, которые Лоренцо Ардисонио называл галеями и навами. Для торгового каравана судов было слишком много. Скорее всего, везли армию. Хотел бы я знать, кто это и с кем собираются воевать?

Патрон сразу опознал их и истерично завопил:

— Сицилийцы! Поворачиваем влево! Гребцам самый быстрый темп!

— Разве вы воюете с ними? — удивился я.

— Кто его знает! Даже если не воюем, они грабят всех, кто попадется! — сообщил он. — Приготовь свой отряд к бою!

Когда я вышел на полуют в полном доспехе, сицилийский флот был далеко по корме. Он заходил в Монемвасию. Или собирается осаждать ее, или переночевать на рейде и пойти дальше. О чем я и сказал патрону.

— От сицилийцев всего можно ждать! — воскликнул Лоренцо Ардисонио. — Что же делать, а?! Что же делать?!

Он был в замешательстве. Мы собирались переночевать в Монемвасии. На следующий день доплыть до самой юго-восточной точки Пелопонесса — мыса Малея, от него повернуть на юг до острова Китира, который венецианцы называли Чериго, а потом — на юго-восток, на остров Крит, сделав небольшую петлю, чтобы надолго не отрываться от берега. Компас компасом, а привычка плыть, держась рукой за берег, дороже. Теперь в Монемвасию ход закрыт, а до следующей безопасной бухты, как понимаю, далековато, до темноты не успеем.

— Давай пойдем сразу на Кандию, — предложил я. — До нее хода полтора суток. Ветер западный, можно будет и ночью идти под парусом.

— Как ночью?! — удивился он. — А вдруг на остров какой-нибудь налетим?!

— На нашем пути нет островов до самого Крита, — сообщил я.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался патрон.

— У моей бабушки был портолан этих берегов, — ответил я. — Когда был мальчишкой, много раз перечитывал его и выучил наизусть.

Портолан — это дедушка лоции. В нем описывается побережье моря: опасности, удобные бухты, места, где можно набрать пресную воду, портовые правила, тарифы и даже какие товары там выгоднее продавать и покупать.

— Если пойдем, как я предлагаю, на нас никто не нападет, потому что в открытом море ни сицилийцы, ни турки не плавают, и доберемся на день раньше, сэкономишь немного, — привел я самые сильные для патрона аргументы.

— Даже не знаю, что делать, — произнес он трагично.

— Ложиться на новый курс, поднимать паруса и ужинать, — предложил я.

— На какой курс? — сдавшись, спросил Лоренцо Ардисонио

— Сейчас покажу рулевому, — сказал я.

Наверное, впервые за годы своего существования галера шла ночью. Дул частый в этих местах западный ветер силой балла три, неспешно гнал нас на юго-восток, насколько было возможно держать такой курс по тому компасу, который у нас имелся. До нактоуза еще не додумались. Компас лежал на табуретке, которая стояла перед рулевым. На ночь ее переставили ближе к фальшборту, чтобы ветер не задувал пламя масляного светильника. Впрочем, на компас рулевой почти не смотрел. Я посоветовал ему держать на звезду и время от времени сверяться с компасом. Первую треть ночи, до восхода луны, патрон Лоренцо не мог заснуть. Он метался с кормы на бак, тревожно всматривался в темноту, охал, ахал и, наверное, мысленно материл меня на венецианском диалекте. После восхода луны немного успокоился и ушел в каюту, назначив на бак впередсмотрящего, опытного матроса.

Я тоже не ложился, но потому, что ждал, когда в каюте будет не душно. Дождавшись пересменки рулевых, объяснил новому, какой курс держать и как. Уходя спать, предупредил:

— Если что-то будет не так, разбуди сначала меня, а потом патрона, а еще лучше не будить его вообще.

Меня разбудили на завтрак. Значит, все было, как надо. Лоренцо Ардисонио к тому времени уже не спал. Насупившись, он расхаживал по полуюту. Обычно патрона трудно было согнать с дивана. Наверное, решил похудеть

— Почему завтрак не подают? — зевая, спросил я.

— Потому что берега не видно! — чуть не плача воскликнул Лоренцо.

— Во второй половине дня увидим, — пообещал я. — На Крите горы высокие, видны издалека.

— Откуда ты знаешь?! — удивился патрон. — Разве ты был там раньше?!

Поскольку он относился к той категории людей, у которых аллергия на правду, я с чистым сердцем соврал:

— Из бабушкиного портолана.

Гору Ида мы увидели после полудня. Это самая высокая точка Крита, около двух с половиной километров, если не ошибаюсь. Лоренцо Ардисонио опознал ее и чуть не заплакал от радости.

— По приходу в порт закажу молебен! — пообещал он.

— Лучше отблагодари меня, — предложил я. — Помощь тебе обойдемся мне в две трети дуката.

— Ты получишь на целый дукат больше! — торжественно пообещал Лоренцо.

Его щедрость восхитила меня.

8

В Кандии я не бывал в будущем. Видел издалека в бинокль, когда проплывал мимо. Город довольно сильно укреплен. Он окружен рвом шириной метров двенадцать и каменными стенами высотой метров восемь с множеством башен разной высоту и формы, в том числе и многоугольных. Как рассказал Лоренцо, в некоторых башнях до семи ярусов. Стены и башни пострадали во время недавнего землетрясения. Если бы не знал о нем, то подумал бы, что город недавно штурмовали. Сейчас стены и башни ремонтировали. Рабочих было много. Только на «портовой» стене трудилось сотни две каменщиков и их помощников.

— На ремонт выделили целых тридцать тысяч золотых дукатов! — со странной смесью гордости и горечи сообщил мне патрон.

Наверное, жалел, что ему ничего не обломилось от такого жирного пирога.

В восточной части порта располагался арсенал, который служил не для хранения оружия, а для изготовления и ремонта судов. Рядом с ним находился дворец советников, сделанный из светлого мрамора. От Морских ворот, над которыми стоял каменный крылатый лев, в центр города вела широкая по меркам данной эпохи — метра четыре — прямая улица, по обе стороны которой находились двух- и трехэтажные каменные дома с плоскими крышами и большими дворами. Вела она на площадь, на которой находились дворец критского дожа и церковь святого Марка. Все почти, как в Венеции, только скромнее. С запада к городу примыкали слободы, которые назывались бургами. По площади и, наверное, по численности населения, бурги намного превосходили город.

Пока разгружали галеру, я походил по городу, узнал, что и почем здесь продается и покупается. Поинтересовался, во сколько влетит строительство судна. Здесь оно обошлось бы примерно на четверть дороже, чем в Фессалонике, а там в свою очередь на ту же четверть дороже, чем на западном берегу Малой Азии, например, в Фокее или Смирне. Я начинал подумывать, а не заняться ли мирной торговлей? Ну, почти мирной. Тогда и требования к отбору экипажа будут не такие жесткие. Оставалось подобрать базовый порт. Кандия показалась мне не худшим вариантом.

На Фессалонику загрузились вином и оливковым маслом в больших глиняных амфорах, которые все еще в деле, только стали скромнее, без красивой росписи. Изготовление бочек стоит намного дороже. Служат бочки, конечно, намного дольше, но амфоры из-за дешевизны пока не сдают позиции. Поскольку мне можно было перевозить килограмм двадцать груза, я купил бочонок белого вина литров на тридцать. Лоренцо Ардисонио не стал придираться к перевесу. Слишком много эмоций потратил, когда расплачивался с нами за переход до Кандии. В порту сошли пять охранников, которых он нанял раньше. Патрон их тоже кинул — отыгрался за нас, поэтому больше никого не смог нанять. То есть, предлагали свои услуги несколько крестьян, вооруженных копьями, причем просили мало, но Лоренцо мудро решил, что лучше меньше, чем всякую шваль набирать.

Я предлагал пойти напрямую, сразу на остров Эвбея. У нас теперь был новый компас, который я собрал из купленных Лоренцо деталей. Картушка была с шестнадцатью румбами, которые я обозначил буквами, но на всякий случай рядом с четырьмя главными направлениями поместил и солнце, окрашенное, как на старом компасе. Патрон на всякий случай сохранил и старый компас. Лоренцо Ардисонио всех людей считает обманщиками, особенно тех, кого не сумел надуть, поэтому идти напрямую отказался. Он не понимал, в чем моя выгода, из-за чего моя помощь казалась подозрительной.

— Дойдем до Монемвасии, а дальше вдоль берега, — решил патрон.

Я не стал спорить. Так мы на пару дней больше прослужим. Хотя путешествовать на галере мне уже надоело. Нет на ней того куража, какой дают наполненные ветром паруса. У меня постоянно возникало впечатление, что плаваю на лодке по пруду.

Монемвасия была небольшим портовым городом, окруженным каменной стеной с пятью прямоугольными башнями на морской стороне и четырьмя на остальных трех, поднимающихся вверх по склону скалистого острова, соединенного с берегом узеньким искусственным перешейком. Такой город захватить не просто. Даже норманнам это не удалось. Город добровольно сдался латинянам, а потом Вильгельм де Виллардуэн, попав в плен к ромеям, отдал его за свое освобождение. Так что я не удивился, увидев, что город цел и невредим. У длинного мола грузилось несколько сицилийских парусных торговых судов из того флота, который мы видели. Оказывается, на них перевезли с Сицилии каталонских наемников, которые нанялись служить Ромейскому императору. Отсюда до Константинополя наемникам придется топать по суше.

На берег мы не сходили, потому что встали на якорь на рейде уже в сумерках. Новости узнали от местных торговцев. Галеру сразу окружили лодки, с которых предлагали всевозможные товары, начиная от хлеба и рыбы и заканчивая шелковыми тканями, которые здесь изготавливают. Я купил отрез голубого шелка на рубаху и трусы и большую миску черной шелковицы. Она здесь намного крупнее и слаще, чем та, что будет расти в Донбассе. Вскоре у меня, Тегака и Тито, которых я угостил, пальцы, губы и языки стали фиолетовыми от впитавшегося в них сока. Лоренцо тоже отведал пару ягод, но как-то с опаской, будто боялся, что потребую заплатить за всю миску.

Благодаря мне в предыдущем рейсе он выиграл, как минимум, два дня пути, частично компенсировав простой в Фессалонике. К тому же, не попал на штрафные санкции, что случилось бы, приди мы в Кандию на день позже. Что не мешает ему постоянно ждать от меня подляны. Мы обычно ждем от людей того, чем готовы поделиться сами.

Капитала у Лоренцо Ардисонио пока не хватает, чтобы полностью загрузить галеру, поэтому возит чужие товары. Морские перевозки у венецианцев организованы серьезно. Есть государственные суда, которые работают на линиях, соединяющих Венецию с портами Адриатического, Эгейского, Средиземного и Черного морей. Они ходят большими конвоями под охраной военных галер. Что забавно, командует таким конвоем капитан, а заместителем у него адмирал. Теперь мне понятно, почему я всегда недооценивал адмиралов, считал, что ими становится те, из кого не получился капитан. Движутся конвои по отработанным маршрутам, с ночевками в портах или удобных бухтах. Если какое-нибудь судно отстало, все ждут его несколько дней, посылая на поиски небольшое патрульно-посыльное гребное одномачтовое судно, которое называют гриппа. К такому конвою может бесплатно присоединиться любое частное венецианское судно, но никто не может покинуть без разрешения капитана. Частному, не всегда по желанию, достается и фрахт, который не выбрали государственные суда. На казенных галерах перевозят дорогие и легкие грузы, а частникам достаются все остальные. За перевозку на галее платят почти вдвое больше, чем на наве. Впрочем, сумма фрахта зависит от многих факторов, одним из которых является готовность патрона оплатить испорченный или утерянный груз. Если готов, то сумма возрастает на четверть, а то и на треть. За груз, испорченный крысами, патрон платит только в том случае, если на судне нет кошки. Оплату производили векселями, которые можно обналичить в любой венецианской фактории, а они есть по всему Средиземноморью и его окрестностям. Регламентированы и продолжительность рабочего дня гребцов, и рацион питания, и зарплата. Такое впечатление, будто в Венеции находится одно из подразделений будущего международного профсоюза моряков.

На нашей галере две кошки. Обе серые с белым и короткошерстые. Держат их впроголодь. Не знаю, насколько хорошо они ловят крыс, но еду у зазевавшихся членов экипажа воруют ловко. Я угостил одну костями курицы, которая была у нас с Лоренцо на обед, после чего кошка чисто по-женски решила, что ее дом — мой дом, и стала ночевать в моей каюте.

9

Так, без особых происшествий, мы вдоль берега добрались до Фессалоники. Переночевав на рейде, утром встали к причалу под разгрузку. Лоренцо честно рассчитался с нами и попросил, чтобы мы рассказали об этом всем знакомым охранникам. Я отдал ему свой экземпляр договора, предложив сохранить на тот случай, если еще раз наймемся к нему. Останется только дату поменять.

— К сожалению, нанять вас за такие же деньги не смогу. Если согласны на обычный тариф, приходите к отплытию, — предложил он. — Где-то через неделю.

— Не найдем ничего лучше, может, и придем, — сказал я.

Мы вернулись на постоялый двор к Анцалу. Там же поселились и остальные восемь конных охранников. Хотели быть под рукой, если у меня появится высокооплачиваемая работа. Впрочем, согласны были сделать еще один рейс на галере и по обычной ставке.

— Все равно ничего лучше до осени не найдем, — сказал за всех Аклан.

Лошади благополучно дождались нас. Мы их забрали, чтобы пасти самим. Только теперь Тегак не привлекался для этого. Конные охранники пасли моих лошадей сами и бесплатно.

Причину такой поблажки объяснил Аклан:

— Тебя должен сопровождать слуга. Тогда к тебе будет больше уважения.

А больше уважения — это больше денег. В том числе и для них.

Утром я наведался в припортовую таверну. Хозяин, одаривая меня мефистофельской улыбкой, налил вина и расспросил, как прошел рейс. Я рассказал с подробностями и закончил словами:

— Лоренцо Ардисонио заплатил нам по двойному тарифу всё до гроша, как и было указано в договоре.

— Образованного человека не обманешь, — сделал вывод трактирщик. — А почему ты не остался у него?

— Если у меня будет два предложения, какое-то обязательно окажется лучше, — ответил я.

— Тоже верно, — согласился он. — Только сейчас нет больше ничего. Зайди через пару дней. Может, что и появится. Хотя… — Трактирщик окинул меня внимательным взглядом: — Ты ведь и повоевать не против? Или я ошибаюсь?

— Ты прав, — сказал я.

— Вчера в деревне неподалеку от города, час на лошади на север, остановились наемники. Близко к городу их не подпускают, потому что грабят всё. Они ждут, когда им доставят продовольствие на дорогу до Константинополя. Называют себя Каталонской компанией, принимают к себе всех, кто умеет обращаться с оружием. Император Андроник — долгих лет ему жизни! — нанял их, чтобы прогнали неверных с наших азиатских владений. Говорят, пообещал им высокую плату.

— И сколько? — поинтересовался я.

— Сумма называют настолько высокую, что кажется мне неправдоподобной, — ответил трактирщик. — Не хочу выглядеть лжецом. Спроси у них сам.

Даже если плата окажется правдоподобно низкой, война — это самый прибыльный бизнес. Для победителей, конечно. Впрочем, иногда и побежденные навариваются неплохо на своих неудачливых соратниках. За короткое время можно будет нарубить деньжат и подобрать экипаж из толковых вояк. Я знал, что турки в конце концов поглотят Ромейскую империю. Но, может, успею отхватить недостающее на хорошее судно, пока это случится?!

Аклан сидел во дворе на положенном под стеной бревне, занимался изготовлением новой узды — орудуя изогнутой толстой бронзовой иглой, делал петлю на налобном ремне. Слева от него на бревне лежали моток просмоленных, толстых ниток и порезанная лентами кожа, а справа — готовый нащечный ремень. Внутренним чутьем он понял, что у меня что-то важное, поэтому отложил незаконченный ремень на бревно рядом с нащечным.

— Что ты знаешь о каталонцах? — задал я вопрос.

— Воевать умеют, стойкие. Ко всем, кто не франк, относятся с пренебрежением, задираются, поэтому с ними вместе никто не хочет служить, — рассказал он.

— Даже за хорошие деньги? — спросил я.

— За хорошие можно и каталанца (он произнес именно так, через «а», как и греки в Монемвасии, и трактирщик) потерпеть, — ответил Аклан.

— Тогда позови еще трех человек, приведите лошадей и вооружитесь, — приказал я. — Поедем посмотрим, что это за компания, и узнаем, сколько им платят.

Я решил не надевать броню. Обул сапоги со шпорами — знаком принадлежности к рыцарскому сословию — и прицепил к поясу саблю. Думаю, хватит украшенного золотом оружия и конвоя из пяти человек, чтобы все поняли, что я — не простой воин.

День выдался, как назло, жаркий. Мы неспешно скакали по старой римской дороге на север. Впереди Тегак с наскоро изготовленным из моего сюрко знаменем, за ним я, а сзади, двумя парами, конные лучники. Первых каталонцев мы встретили в километрах трех от города. Это были альмогавары — низкорослые, в кожаных шапках, у некоторых защищенные кусками кольчуги, из-под которых свисали длинные черные волосы, с загорелыми лицами, поросшими длинными густыми бородами, в кожаных безрукавках поверх серовато-желтых холщовых рубах, в кожаных гетрах и сандалиях. За поясом, рукояткой вправо, короткий и широкий меч. Слева к седлу прикреплен круглый щит из ивовых прутьев, обтянутых кожей, и короткая пика, справа — кожаный мешок для добычи, уже наполненный у кого на треть, у кого больше, и второй с дротиками, от двух до четырех, трехгранными, бронебойными наконечниками вверх. Седла такие же низкие, как раньше, с короткими стременами, и уздечки особые, чтобы быстро развернуть коня. Только лошади были другие, крупнее, чем полторы сотни лет назад. Наверное, трофейные.

Я поздоровался с ними на диалекте, на котором говорили португальские альмогавары. Меня поняли. Сказать, что сильно удивились, — ничего не сказать. Если бы с ними поздоровался мой жеребец, эффект был бы слабее. Ответили все, но вразнобой.

— Где ваш командир? — спросил я.

— Там, синьор, — махнул один из них в ту сторону, откуда они прискакали. — В двухэтажном доме в центре деревни.

— Как его зовут? — поинтересовался я.

— Рожер де Флор, синьор, — ответил альмогавар.

Я поблагодарил и поскакал со своим отрядом дальше. Альмогавары долго стояли на месте, смотрели нам вслед и, наверное, пытались понять, кто я такой и откуда знаю их язык?

Чем ближе подъезжали к деревне, тем чаще попадались нам воины, конные и пешие. Они рыскали в поисках добычи. Увидев нас, кто-то прятался, а кто-то демонстративно выставлял напоказ добычу. Вместе с солдатами грабежом занимались и женщины разных национальностей и возрастов. Возле стоявших на деревенской улице и во дворах телег и арб бегала детвора, явно не ромейская. Видимо, каталонцы, как когда-то делали брабантцы, берут на войну свои семьи. Или обзаводятся женами в походе. Один грабитель — хорошо, а полтора — лучше.

Во дворе самого большого в деревне двухэтажного дома в тени под высоким платаном сидели за длинным столом девять мужчин в возрасте от двадцати пяти до сорока лет. Их обслуживала пожилая крестьянка, скорее всего, хозяйка дома. Мужчины ели жареных кур и пили вино из больших бронзовых кубков, наверное, своих. Сомневаюсь, чтобы даже у зажиточного крестьянина было так много бронзовой посуды. Судя по манерам, то есть, по полному отсутствию таковых, эти люди считали себя рыцарями. Во главе стола сидел мужчина лет под сорок. У него были темно-русые волосы длиной до плеч и короткая борода. Лицо скорее северянина, чем южанина. Глаза с той безжалостной пустотой, какая появляется после многих лет безнаказанных убийств. На указательных пальцах рук по золотому перстню с полудрагоценными камнями: на левом — с огненным опалом, на правом — с розовым родонитом. В Западной Европе мало кто хорошо разбирался в драгоценных камнях. Часто цветное стекло считали драгоценным камнем и сильно возмущались, когда я называл истинную цену фальшивки. На главаре была шелковая алая рубаха, украшенная по вороту и краям рукавов золотой вышивкой, с треугольным разрезом спереди, в котором был виден золотой крестик на золотой цепочке, не толстой, но и тонкой не назовешь. Он держал в левой руке недоеденную куриную ногу и рассказывал что-то своим сокувшинникам, размахивая ею.

Я слез с коня, отдал повод спешившемуся Тегаку и подошел к столу. Встав напротив главаря, поздоровался на том испанском, на котором говорили во времена короля Афонсу и спросил:

— Ты — Рожер де Флор?

— Да, — ответил сидевший во главе стола и спросил сам: — А ты кто такой?

Я назвал свой западноевропейский псевдоним и сказал:

— Я слышал, ты набираешь рыцарей для службы Ромейскому императору.

— Тебя не обманули, — подтвердил Рожер де Флор.

— Сколько он обещает платить? — поинтересовался я.

— Рыцарю — четыре унции золота в месяц, конному сержанту — две, пехотинцу — одну, — ответил он.

— Предложение хорошее, — согласился я. — Настолько хорошее, что попахивает обманом.

— Пусть попробует нас обмануть. Тогда запахнет похуже, — пригрозил Рожер де Флор, оскалившись.

— Мне нравится такой подход к делу, — одобрил я.

— Сколько людей в твоем «копье»? — спросил он.

«Копье» — это тактическая единица, которая состоит из рыцаря и его сопровождения, трех-пяти человек. Хотя варианты могут быть самые разнообразные, от единицы до крупного отряда.

— Оруженосец и двенадцать конных сержантов-лучников, — ответил я.

— Неплохо, — произнес Рожер де Флор. — Тогда присаживайся, — показал он на место в конце стола и принялся доедать куриную ножку.

Я занял место рядом с толстым брюнетом лет двадцати семи, улыбчивое круглое лицо которого было покрыто курчавой бородой. У него были маленькие руки с пухлыми пальцами, густо покрытыми черными волосами. На мизинце правой золотой перстень с черным агатом. Я подумал, что мне в последнее время «везет» на толстяков, что познакомлюсь сейчас с каталонским вариантом Лоренцо. Хозяйка поставила передо мной деревянную тарелку со щербатыми краями и глиняную чашку, со сколотым в одном месте краем. Поскольку никто нас не обслуживал, я налил себе полчашки красного вина и взял из стоявшей в центре стола миски четверть жареной курицы.

— За ваше здоровье! — провозгласил я тост и осушил чашку.

Сидевшие за столом одобрили тост и выпили вместе со мной.

Мой сосед преставился:

— Я — Рожер де Слор из Руссильона. Мое имя слишком созвучно с командирским, поэтому все называют меня просто Роже. — На всякий случай он проинформировал: — Руссильон — это графство в составе королевства Мальорка, которое сейчас является вассалом Арагона.

— Младший сын? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Четвертый, — ответил он. — Уже десять лет пытаюсь набрать денег на собственный фьеф, но все никак не получается, — разведя от огорчения руки, сказал Роже и улыбнулся весело, будто в несчастье есть скрытая радость.

— На войне с турками наберем, — пообещал я

— Ты не похож на безземельного рыцаря, — вмешался в наш разговор Рожер де Флор, глядя на меня с настороженным любопытством.

— Я был бароном, пока не поссорился с татарским ханом, — начал я и пересказал легенду о сожженном замке, убитой семье, мести и татарских мстителях, ищущих меня.

— Ты отомстил — это главное, — подбодрил меня руссильонский рыцарь. — Твои близкие на том свете похлопочут перед богом за тебя, — добавил он и перекрестился.

Вслед за ним перекрестились еще несколько человек. Я по понятным причинам воздержался.

— А ты по какому обряду молишься? — поинтересовался Рожер де Флор.

— Уже ни по какому, — ответил я, играя роль человека, перешагнувшего с горя черту, и сам задал вопрос: — А вы что, в паломничество собрались?

Дружный смех был мне ответом.

— Ты нам подходишь! — расставшись с настороженностью, весело произнес Рожер де Флор.

10

Мы медленно и уверенно движемся к столице Ромейской империи. Армия состоит из наемников каталонских, арагонских, наваррских, болеарских, сицилийских, итальянских и еще черт знает откуда. Я бы назвал ее не Каталонской компанией, а сборной Южной Европы. Рыцарей примерно три с половиной сотни, тысяча двести конных сержантов, в большинстве своем альмогаваров, и тысячи четыре пехотинцев, которых тоже по незнанию называют альмогаварами. Наверное, потому, что, как мне сказали, разжившись лошадью, пехотинец сразу превращается в альмогавара, чтобы получать в два раза больше. Воинов сопровождает примерно такое же количество маркитантов, проституток, любовниц, жен и детей. Не считая маленьких детей, все остальные часто меняются ролями, если подворачивается случай подзаработать. Не смотря на то, что из Фессалоники нам привезли большой обоз продуктов — муку, сыр, солонину, вино, лук и чеснок, эта орава, как саранча, пожирает все на своем пути. Продукты ведь раздали только состоявшим на службе воинам. Мне и моему отряду почти хватало, а вот прокормить еще и семьи не получилось бы. Рожер де Флор даже не пытается хоть как-то помешать грабежам. Наверное, понял, что подобные действия могут не в лучшую сторону изменить отношение к нему наемников. Они ему ничего не должны. Завтра развернутся и уйдут. С кем тогда будет воевать?!

Я еду на боевом коне, доспехи которого везет вьючная кобыла. Надо бы приобрести иноходца. Я решил не тратить деньги, а добыть его в бою. Рядом со мной скачет руссильонский рыцарь Рожер де Слор. Тоже на боевом коне, сером в «яблоках», маловатом для его веса. Роже сказал, что оба его коня, боевой и верховой, погибли в Италии во время войны с Карлом, королем Неаполитанским, а трофеев едва хватило на этого жеребца. Руссильонец из тех, кому нравится дружить со знатными людьми, а меня считают бароном. Где-то в обозе едет его содержанка — молодая смуглая и тощая сицилийка с суровым лицом, которая подолгу молчит, а потом взрывается и выпаливает за несколько минут больше слов, чем другая женщина за день. Детей у них пока нет. Рожер де Слор выкладывает мне подноготную командира Каталонской компании.

— На самом деле его зовут Рютгер Блюм. Он поменял имя, чтобы не знали, что его отец-немец из простых, служил сокольничим у короля Сицилии, а мать — сицилийка, внебрачная дочь бедного рыцаря. Заметно, что он не благородный человек, не то, что мы с тобой. Но лучше не говорить это нашему командиру, — предупредил руссильонец. — Отец умер, когда ему было восемь. Рожеру родственник, который служил сержантом у тамплиеров, помог устроиться к ним на галеру. Она в то время стояла на ремонте неподалеку от их дома. Рожер целыми днями пропадал на галере, вот дядя и взял его в команду. Не от хорошей жизни, наверное, пошел служить в таком возрасте. Поднялся у них до командира судна, но во время осады Акры мамелюками начал вывозить не тех, кого приказывали, а тех, кто платил лично ему. За это его отлучили от церкви и выгнали из ордена Тамплиеров.

Теперь мне была понятна реакция Рожера де Флора на мою безбожность.

— Он добрался до Генуи. Друзья одолжили ему денег, на которые он купил галеру и начал грабить купцов, в первую очередь тамплиерские суда, — продолжил рассказ Роже. — Говорят, неплохо нажился. В то время я не знал его, так что не могу сказать точно. Потом его позвал на службу Федериго, король Сицилии. Когда мы, встретились, он уже был вице-адмиралом, владел шестью галерами. Я нанялся служить на одну из них, чтобы заработать на коня. Подо мной их так быстро убивают, что не успеваю покупать.

— Купи броню лошадиную, — посоветовал я.

— Осталось раздобыть на нее деньги, — печально произнес руссильонец и продолжил рассказ о нашем командире: — Когда неаполитанцы осадили Мессину, Рожер нанял у генуэзцев еще четыре галеры, нагрузил все десять зерном и отвез осажденным в сильный шторм. Неаполитанцы побоялись выйти в море и помешать ему. Зерно продал в два раза дешевле, чем купил, а мог бы сделать на нем целое состояние! — с нескрываемой горечью закончил руссильонец.

Для простолюдина у Рожера де Флора были слишком широкие жесты. Наверное, в первую очередь его интересовали не деньги, а титулы и владения. С этим, как понимаю, ничего не получилось. После того, как Федериго Сицилийский помирился с Карлом Неаполитанским и Карлом Французским и женился на дочери последнего, услуги Рожера де Флора стали не нужны. Наемников спровадили в Ромейскую империю, бесплатно перевезя на своих судах и дав провиант на дорогу. Король Федериго мог посвятить в рыцари сына сокольничего одного из своих предшественников, но только не человека с подмоченной репутацией, отлученного от церкви. Наши промахи помнят до следующего промаха, а заслуги забывают сразу.

Это не двенадцатый век, когда рыцарем становился любой отважный парень, у которого был конь, кольчуга и копье. Теперь оснащение и оружие отступили на второй план. Рыцарь мог временно быть без кольчуги, сражаться пешим и любым оружием, в том числе стрелковым, но обязан быть или сыном рыцаря, или потомком рыцаря по мужской линии. Если в водоем не попадает свежая вода, он сперва превращается в болото, а потом и вовсе высыхает. Этот процесс немного замедляли венценосцы, которые могли сделать исключение, посвятить в рыцари любого. Национальность кандидата пока не играла значения. В эту эпоху существует всего две национальности — знатные и прочие. И так будет до тех пор, когда среди богатых станет больше незнатных. «Национальностей» так и останется две, только будут богатые и прочие.

Дружба со мной помогала Рожеру да Слору легче переносить трудности перехода. По крайней мере, у него было меньше забот с пропитанием. Руссильонец любил покушать, а на пир к Рожеру де Флору его приглашали не всегда. Если быть точным, редко. Видимо, сын сокольничего чувствовал скрытое презрение к нему со стороны потомственного рыцаря. Я же приглашал Рожера де Слора к столу постоянно. Меня в свою очередь снабжали мои конные лучники. Я обеспечил им заработок, который раза в четыре превосходил то, что они получили бы, охраняя купеческие караваны. Не говоря уже о дополнительных бонусах. Пользуясь тем, что все спишут на каталонцев, лучники грабили деревни, расположенные в стороне от дороги, по которой мы двигались в сторону Константинополя. Мои парни хорошо знали эти места, поэтому первыми добирались до неосвоенных и забирали самое ценное. Проблем с едой и вином у нас не было. Кое-что даже продавали менее удачливым сослуживцам. Точнее, отдавали в долг под будущую зарплату. Вскоре у нас появилась собственная телега, в которую запрягли мою кобылу и сложили наше имущество, в том числе и награбленное. Правила телегой Лукреция — сожительница Рожера де Слора. Она же и приторговывала излишками не без выгоды лично для себя.

В Константинополь мы въехали через Херисийские или, как чаще их называли, Адрианопольские ворота. От них начиналась (или заканчивалась) Месса — центральная улица города, самая широкая и нарядная, ведущая к императорскому дворцу. Предыдущим вечером в наш лагерь, разбитый в половине дня пути от столицы, приехали посланники императора — десять юношей из знатных семей, которые служили в его личной охране, — и согласовали порядок нашего прибытия в Константинополь. Я думал, нас расположат в пригородах. Впускать в город такую большую армию — смертельный номер. Видимо, дела у ромеев настолько плохи, что приходится рисковать. По обе стороны улицы Месса собрались зеваки, которые приветствовали нас радостными криками. Они стояли на обочинах, на балконах, нависающих над улицей, выглядывали из окон. За без малого восемьсот лет константинопольцы не изменились. Такие же крикливые и непостоянные, падкие на хлеб и зрелища. Разве что одеваться стали беднее, не в пример тому, как наряжались в прошлом. Мы были для них очередным бесплатным представлением и очередными лохами, которых так легко и забавно развести. Рожер де Флор, который не знал повадки этой стаи хитрых и беспринципных шакалов, упивался триумфом. Он был не первым варваром, которого покупали с потрохами, заплатив блестящей мишурой.

Наша пехота повернула налево, в казармы, расположенные неподалеку от Влахерского дворца, в районе Фанар, который находился возле бухты Золотой Рог. Рыцари и конные сержанты поехали дальше. Меня поразило, насколько запустел Константинополь. Особенно Эксокионий — район между внешними крепостными стенами и стенами Константина. Даже на Мессе были развалины, на которых стояли и сидели люди в лохмотьях — постояльцы этих шикарных апартаментов, и сады, огороды, пустыри. Казалось, что город состоит из нескольких деревень. Единственное, чего стало больше, — это церквей. К православным прибавились католические, которые легко было узнать по готическим наворотам. Впрочем, и у православных церквей появились статуи. Нам отвели трехэтажные каменные казармы неподалеку от императорского дворца, рядом с форумом Феодосия. Здесь всё рядом: Софийский собор, Акрополь, ипподром… Здание образовывало замкнутый прямоугольник с большим внутренним двором, посередине которого был круглый фонтан. В центре фонтана стояли четыре нимфы из белого мрамора, державшие на плече наклоненные кувшины, из которых лилась вода. Въезд во двор тоннельного типа был со стороны Акрополя, закрывался двумя толстыми дубовыми воротами, оббитыми железом. На первом этаже располагались конюшни с денниками в четыре ряда. На втором — жилье командира, состоявшие из кабинета, банкетного зала, спальни и личного сортира, а также помещения для прислуги, кладовые, кухня и две столовые: командирская человек на четыреста и для рядового состава тысячи на две. На третьем этаже находились спальни — несколько больших помещений с двухъярусными нарами в четыре ряда. Проходы были только между рядами. На нарах были постелены холщовые мешки, набитые соломой. Подушки и белье отсутствовали даже в спальнях поменьше, предназначенных для командиров. Обслуживали нас ромеи, которые состояли на службе у императора. Видимо, зарплату им задерживали, потому что обязанности свои выполняли медленно, с неохотой, будто делали нам большое одолжение.

На следующий день Рожер де Флор отправился со свитой из трех десятков самых приближенных рыцарей во дворец на встречу с Андроником Палеологом. Нашему командиру пообещали титул великого дуки — главнокомандующего императорским флотом, шестое место в табеле о рангах, — и руку Марии, дочери Ивана Асеня Третьего, племянницы императора Ромейского. Мой приятель Иван Асень Второй в гробу, наверное, перевернулся, узнав об этом. Меня не пригласили, о чем я нисколько не пожалел. Слишком я знатен, чтобы быть в свите. Могу затмить командира. Это он так считает, не подозревая, что мне до задницы многое из того, ради чего он рвет свою. Я насмотрелся за свою жизнь всяких владык, хватит.

Я пошел к цирюльнику, чтобы снять трехдневную щетину и узнать последние городские новости. Никак не избавлюсь от привычки узнавать новости по утрам. Это был одни из немногих поводов, по которому я раньше терпел телевизор. Теперь терплю цирюльников. Брил меня тщедушный мужчина с длинным острым носом, похожим на птичий клюв. Сходство с птицей усиливалось еще и тем, что цирюльник постоянно кивал головой, словно склевывал зерна. Но работал он великолепно. О таких говорят, что имеет легкую руку. Язык у него тоже был не тяжелый. Решив, что я не имею отношения к каталонцам, первым делом подробно рассказал о нашем вчерашнем прибытии.

— Теперь мы покажем туркам! — пообещал он и погрозил бритвой в сторону Босфора.

Дальше были жалобы на высокие цены на продукты, на постоянное повышение арендной платы, на засилье беженцев. Под конец, сделав компресс на лицо и подбритую шею влажными теплыми и чистыми салфетками, цирюльник сообщил:

— Сегодня генуэзцы собираются устроить шествие к императору. Хотят новых льгот. Захватили всю нашу торговлю, а всё им мало!

— Разве не венецианцы контролируют пролив? — удивился я.

— Венецианцев сразу после освобождения Константинополя прогнали и отдали всю торговлю генуэзцам, которые помогли победить латинян, — ответил цирюльник. — Теперь не знаем, как этих прогнать. Все наши купцы платят им. Говорят, имеют с нашей торговли раз в десять больше, чем сам император, и хотят новых привилегий. Неслыханное дело!

Очень даже слыханное. Хотеть еще больше — это так по-человечески!

Я вернулся в казарму, где меня ждал Тегак с оседланными лошадьми. Мы вдвоем отправились в порт. Для меня каждый город начинается с порта. Иногда им и заканчивается. Оруженосец ехал впереди и покрикивал на прохожих, которые не спешили уступать нам дорогу. Константинопольцы угадывали, что мы — приезжие, поэтому бросали вслед фразы типа «Понаехали тут!». Ничто не ново под луной. Обратил внимание, что горожане одеты не только беднее, чем раньше, но и не придерживаясь, так сказать, национальной моды. В шестом веке я по одежде мог определить, кто есть кто, а сейчас с удивлением смотрел на человека с европейским типом лица, одетого под турка или араба, и наоборот. Иногда попадались и вовсе экзотические варианты, соединяющие два, а то и три, национальные стиля. Мне показалось, что это результат бедности, выдаваемой за моду. На улицах было очень много нищих. На обочине под балконом лежал навзничь худущий старик в одной рваной и грязной рубахе, по бледному лицу которого ползали черные и зеленые мухи. Я думал, что он мертв, но заметил, что старик шевелит тонкими и бескровными губами. Наверное, на большее уже не осталось сил. Ближе к порту, по правой от нас стороне улицы, начался генуэзский квартал, а по левой — пизанский. Около сотни нарядно одетых генуэзцев стояли на улице между крайними домами и крепостной стеной, в тени ее, и кого-то ждали. Наверное, своих земляков, чтобы отправиться к императору за новыми привилегиями.

Мы выехали за город через ворота Неория. Охраняли их десяток стражников, вооруженных короткими копьями и кинжалами. Их металлические шлемы лежали на полке, приделанной к стене караульного помещения. Поверх рубах длиной до коленей надеты безрукавки из толстой кожи. Штанов я не увидел. Если и были, то короткие. На ногах — кожаные сандалии. На нас охранники не обратили внимание. Они внимательно смотрели, кто и что вносит в город. Наверное, есть какие-то ограничения, которые помогают охранникам переживать задержки зарплаты. Справа от ворот располагались склады генуэзцев, слева — пизанцев. Как и в шестом и тринадцатом веках весь берег бухты Золотой Рог был причалом, возле которого стояли суда со всех стран Средиземноморья, самых разных типов и размеров и с самыми разными грузами. Судов было так много, что большинство стояло вплотную друг к другу, носом к причалу. Погрузка-выгрузка происходила по двум сходням, опущенным с бака на причал. По одной спускались, по другой поднимались. Почти все грузчики работали в коротких штанах, похожих на шорты, и босые. Сходня прогибалась под мокрым от пота человеком, который нес мешок или корзину, и казалось, что вот-вот сломается. Ни леерного ограждения на сходне, ни страховочной сетки под ней. Упал, разбился — твои проблемы.

Я вспомнил, как во время первой практике на спасателе стояли мы в порту Новороссийск кормой к торцу причалу. С кормы на берег был подан трап. Я нес у трапа «собачью» вахту — с полуночи до четырех утра. На корме стояла парковая скамейка на чугунных ножках, на которой я и проводил эти часы, сидя или лежа. Из какого парка она была одолжена — сказать не могу, потому что случилось это до меня. Со скамейки мне видны были те, кто шел по причалу, но когда подходили к судну, попадали в «мертвую» зону. Сижу я как-то ночью и вижу, как от проходной к судну перемещается противолодочным зигзагом наш электромеханик, который, как и положено людям его профессии, был со сдвигом по фазе. Последние метры до родного судна давались ему с большим трудом. Вот он зашел в «мертвую» зону. Я ждал, что сейчас электромеханик поднимется по трапу, но этого не случилось. Мало ли какие неотложные дела могут задержать пьяного человека?! Прошло минут пять, а электромеханик все не появлялся. Я встал. Теперь мне был виден весь причал. На нем не было ни души. В тоже время я не слышал звук падения тела в воду. По неопытности я не сразу разрешил эту мистическую задачу. Даже подумал, что задремал, и электромеханик мне приснился. Ответ был проще. Повелитель переменных и постоянных токов, свернувшись калачиком, преспокойненько спал в страховочной сетке, как в гамаке. До судна он добрался, после чего автопилот вырубился, а неуправляемое тело выпало в осадок.

На противоположном берегу бухты Золотой Рог, как раз напротив, возвышалась каменная башня. В ней находится лебедка, которой натягивают железную цепь и закрывают на ночь или в случае опасности заход в бухту. За башней была крепостная стена, ограждавшая Галату. Это часть Перы, где испокон проживали иностранные купцы. Теперь часть этих купцов чувствовала там себя, как дома. В Галате сейчас заправляли генуэзцы.

Мы поехали вдоль берега, мимо судов с одной стороны и крепостной стеной с башнями с другой. Башни были разной формы, построены в разное время и по разным проектам. Объединяло их одно — запущенность. Крестоносцы доказали, что все эти башни гроша ломаного не стоят без смелых защитников. Таковых в последнее время в Константинополе не наблюдалось. Горожане воевать боялись, а на наемников не хватало денег. У меня были сомнения, что с нами расплатятся по-честному. Надеялся только на трофеи. Каталонцы производила впечатление парней, с которыми можно идти в бой.

Я остановился возле небольшой верфи, где на двух стапелях строили галеру и рыболовецкое судно, судя по выступающему с носовой части настилу, с которого будут высматривать рыбу. Руководил строительством калафат, как здесь называли подрядчика, — пожилой мужчина с короткой черной с сединой бородкой, который все время ругал плотников, брызгая слюной метра на три. Я поинтересовался у него, сколько будет стоить парусное двухмачтовое торговое судно размером со шхуну. Предупредил, что пока денег не хватает, просто прицениваюсь. Калафат долго юлил, а потом назвал цену. Даже если ее можно сбить процентов на двадцать, все равно получалось дороже, чем в Фессалонике, не говоря уже о Смирне.

Я проехал мимо ворот Перамы и церкви святой Ирины, за которой начинались склады венецианцев. Среди судов, стоявших у причала, выхватил нос русской ладьи с фигурой в виде лошадиной головы. Купец стоял на причале и о чем-то разговаривал с венецианским коллегой. Оба остались довольны разговором, что между купцами большая редкость. Венецианец зашел внутрь двухэтажного складского здания, первый этаж которого был раза в два выше второго, а русский — осанистый бородатый мужичок в низкой червчатой шапке с беличьим околышком и червчатом летнике, не смотря на жару, — остался у сходни, ожидая, пока по ней поднимется грузчик с большим тюком.

— Откуда приплыл? — спросил я купца по-русски.

— Из Киева… — он запнулся, пытаясь определить мой социальный статус, а потом решил, что лучше перестараться, и закончил: — …князь.

Я не стал опровергать, хотя по легенде был боярином.

— Кто у вас сейчас стол занимает? — поинтересовался я.

— Князь Иван Путивльский, — ответил купец.

Известие настолько поразило меня, что даже купец заметил.

— Не поделил с ним чего, князь? — спросил он, хитровато улыбаясь.

— Наоборот, в родстве состою с путивльскими князьями, — ответил я. — А по отцу как его величают?

— Сын Ивана, — ответил купец.

Может быть, внук или правнук. Алика передала нашим сыновьям франкское стремление к власти. Наверное, и внуков старшего сына она воспитывала. От воспоминаний мне стало грустно, поэтому возле следующих ворот, которые носили имя Друнгария, повернул в город.

Через венецианский квартал, следуя генеральным курсом на купол Софийского собора, добрался до форума Феодосия. Там повстречал процессию генуэзцев. Впереди ехали трое юношей на белых иноходцах и с флагами. Следом за всадниками медленно шли три солидных мужа в длинных, почти до мостовой, кафтанах из золотой парчи, застегнутых почти до низа на маленькие золотые пуговицы и с разрезанными до локтя рукавами. Мужи несли три ларца из черного дерева с золотыми или золочеными ручками. Далее степенно шагали плотной толпой сотен пять генуэзцев, разодетых в шелка и обвешанных золотом. На обочинах стояли зеваки, в основном нищета. Контраст между местными и пришлыми был разительный. Я подумал, что кичливость не доведет до добра генуэзцев, и поехал в казарму.

Во дворе я увидел Рожера де Слора. Его тоже не пригласили на встречу с императором, чем жестоко обидели. Обиду он высказал мне, когда я собирался в порт. Я пытался объяснить ему, что для ромеев отношением к титулам предков особое. Происхождение из хорошей семьи, конечно, ценится, но в первую очередь важны личные качества.

— Хочешь сказать, что я трусливее тех, кто поехал с ним?! — обиделся руссильонец.

— Нет, но ты не такой льстивый, как они, — сказал я, хотя был уверен в обратном.

Мой новый друг сразу перестал сердиться на Рожера де Флора.

Сейчас он сидел на низкой мраморной скамейке в тени у конюшни. Увидев меня, замахал рукой, предлагая присоединиться. Я отдал коня Тегаку, чтобы отвел в конюшню, и сел рядом с руссильонцем.

Поговорить мы не успели, потому что во двор вбежал один из часовых, выставленных в туннеле, ведущем в казарму, и проорал международный вариант начала всех войн:

— Генуэзцы наших бьют!

Никто не стал выяснять, за что бьют. Буквально через несколько секунд из казармы начали выбегать вооруженные альмогавары. Они сразу мчались в сторону императорского дворца, что мне показалось подозрительным. Присоединились к ним и мои люди. Я решил не останавливать их. Заплатит император или нет — большой вопрос, а в разборке с генуэзцами без добычи не останутся.

— Видать, что-то серьезное случилось, — предположил Роже. — Скажи Тегаку, пусть принесет наше оружие.

— Оно не понадобится, — сказал я. — Генуэзцы безоружны.

— Чего же они тогда напали на наших?! — удивился руссильонец.

— Подозреваю, что напали другие, но отвечать придется генуэзцам, — ответил я. — Император Андроник очень не хотел выслушивать их требования. Поэтому и позвал так рано во дворец Рожера де Флора, оставив Каталонскую компанию без командира, — объяснил я, наблюдая, как все больше альмогаваров бежит со двора в ту сторону, откуда доносятся крики людей и звон оружия. — Это столица ромеев, мой друг. Они привыкли таскать каштаны из огня чужими руками. Причем тот, кто таскает, даже не подозревает, что большая часть каштанов достанется не ему.

— Да, мне говорили, что с ромеями надо держать ухо востро, — согласился Роже и предложил: — Пойдем посмотрим, что там происходит.

Улица была завалена трупами генуэзцев, раздетыми донага. Рядом валялись разорванные в клочья знамена и поломанные древки. Толпа побежала вслед за уцелевшими генуэзцами в сторону их квартала. Судя по крикам, начался грабеж домов. Большую часть грабителей составляли не каталонцы, а местные жители. Увидел я среди них и своего цирюльника. Несмотря на тщедушность, он тащил большую корзину, наполненную посудой и тряпьем.

Меня не удивило то, что грабили только правую сторону улицы, а левую, квартал пизанцев, не трогали, и что ворота Неория оказались закрытыми, а стражники в шлемах, с длинными копьями и щитами стояли перед ними в линию, то ли защищая, то ли не давая никому улизнуть из города. Уверен, что жителям столицы не поступало никаких указаний из дворца, чтобы не произошла утечка информации. Горожане сами поняли, что должно случиться, и воспользовались моментом. А спишут всё на каталонцев. Недооценил я ромеев, решив, что сильно рискуют, впуская нас в город. Наше присутствие уравновешивает силы. Поэтому нас и разместили так близко от императорского дворца, а не потому, как решили Рожер де Флор и его свита, что хотели оказать честь будущему родственнику.

Когда мы вернулись в казарму, со двора выезжали конные рыцари и альмогавары. Они поворачивали не налево, в сторону квартала генуэзцев, а направо, к казарме, в которой разместились на постой наши пехотинцы.

— Куда направляетесь? — поинтересовался я.

— Захватывать Галату! Отомстим генуэзцам за нападение! — радостно сообщил мне молодой рыцарь и пришпорил коня, чтобы не упустить самую ценную добычу, которую захватят в квартале генуэзцев, если сумеют преодолеть без лестниц и осадных орудий каменные стены.

О чем я и сказал Рожеру де Слору, который собирался скакать вслед за ними:

— Генуэзцы уже знают о случившемся. Они приготовились к нападению в своей крепости, ждут нас, чтобы отомстить за гибель своих. Это не трудно будет сделать, потому что генуэзцы — лучшие арбалетчики Европы.

Арбалетчик — первый враг рыцаря. Рожер де Слор хорошо это знал, поэтому сразу притих.

— Эх, встретиться бы с ними в чистом поле! — огорченно произнес он.

Тегак уже ждал нас. Боевые кони были запряжены, а на мраморной скамейке поджидали нас доспехи и оружие. Оруженосец очень удивился, когда я дал отбой.

— А где Лукреция? — спросил его Роже.

— Побежала со всеми в Галату, — ответил Тегак.

— Отнеси наверх оружие и доспехи и принеси нам вина и фруктов, — приказал я.

Часа через полтора начали возвращаться рыцари и альмогавары. Лица у них были, как после незаконченного полового акта. Оказывается, когда до императорского дворца дошло сообщение о походе на Галату, Андроник Палеолог приказал Рожеру де Флору немедленно остановить каталонцев. Императору Ромеи надо было одернуть генуэзцев, но воевать с ними не собирался. Генуэзский флот сейчас самый сильный на Средиземном море. Морская блокада погубила бы Ромейскую империю.

Одним из последних приехал Рожер де Флор. В левой руке у него был довольно массивный бронзовый шестопер — гибрид булавы и топора, который русичи называют перначом, кроме данного случая, когда ударная часть из шести заточенных пластин, перьев, по числу которых и получил название. Наверное, командир каталонцев одолжил шестопер у кого-то во дворце. Следов крови на оружии не заметно. Значит, хватило авторитета, чтобы остановить толпу. Это хороший признак. Рожер де Флор сперва направлялся к крыльцу, но увидел меня и Роже и повернул коня к нам.

Мы сидели на скамье. Между нами стояли медные кувшин емкостью литра на три с белым ароматным вином, два кубка и чаша с желто-красными сладкими яблоками. Мы были в том прекрасном расположении духа, которое возникает на втором кувшине общения.

— А вы почему не пошли на Галату? — задал вопрос Рожер де Флор таким тоном, будто именно мы провинились больше всех.

— Потому что уничтожение Галаты не входит в планы императора Андроника, — ответил я.

— Откуда ты знаешь его планы? — спросил командир с настороженностью.

Он все еще не понимал меня, а потому и не доверял.

— Несколько раз воевал с ромеями, — ответил я. — Лучшей школы не придумаешь.

— И что еще входит в его планы? — поинтересовался Рожер де Флор.

— Отправить нас сражаться с маврами не раньше, чем будет улажен конфликт с генуэзцами, — ответил я. — Скорее всего, твою свадьбу отложат по какой-нибудь очень уважительной причине.

Рожер де Флор плотно сжал губы от бешенства, а потом скривил их в зловещей улыбке и тихо произнес:

— Уже отложили. Сказали, что надо подождать сорок дней после смерти ее отца. — Он протянул мне шестопер. — Подарок. — После того, как я взял ее, Рожер де Флор приказал: — В следующий раз заранее предупреди меня о планах императора.

— Догадался о них, когда все началось, — произнес я в оправдание.

— Как догадаешься, так сразу и предупреди, — молвил командир Каталонской компании и поехал к крыльцу.

Рукоятка у шестопера была из твердого черного дерева и с темляком из переплетенных красно-черно-желтых шелковых прядей. Там, где держишь рукой, замысловато оплетена новой тонкой кожей, не захватанной еще. Выше разрисована золотистыми линиями, которые, напоминая вьюнок, обвивали ее. На каждой сужающейся к краю пластине выгравировано по шестиконечному кресту. Любовь к символизму и изображение крестов в самых неподходящих местах — в этом весь европеец четырнадцатого века. Весил шестопер килограмма полтора или немного больше, хотя выглядел тяжелее.

Что подтвердил и Роже, помахав им в воздухе, после чего добавил:

— Хорошая вещь. Против турок пригодится. — Вернув шестопер, спросил: — А с турками воевал?

— Приходилось, — ответил я и, упреждая его следующий вопрос, рассказал, что знал о турках, как воинах.

В это время к нам подошла Лукреция. Она принесла большой узел из плотной белой ткани. Поставила его на скамью, чтобы не запачкать, хотя снизу материя была в пыли. Внутри звякнуло стекло.

— Кувшин взяла стеклянный и несколько стаканов. Все лучшее разобрали до меня, поздно пришла туда, — рассказала она таким тоном, будто ходила в лавку за покупками.

Затем ко мне подошли мои лучники и группа альмогаваров и предложили купить за полцены двух белых иноходцев из тех, на которых ехали генуэзские юноша с флагами. Лошади были общей добычей, которая не делилась на всех. Продавать на сторону, видимо, опасались, а я был единственным во всем войске, у кого водились деньги. Я не устоял, но сбавил цену еще процентов на пятнадцать, объясняя тем, что денег не хватает. Затем помог им разделить деньги поровну. Лукреция сразу удержала с нескольких человек задолженность нам.

Оба жеребца были не старше пяти лет. При близком рассмотрении оказались светло-серыми. Скорее всего, от одного производителя, арабского жеребца, а вот обе мамы были, как выражается руссильонский рыцарь, «из простых». Я выбрал того, который смотрел на меня с меньшей опаской. Второго отдал Роже:

— Заплатишь, когда деньги будут.

Руссильонец от радости полез целоваться в десны.

11

Дует сырой северный ветер. Из-за него я сильно продрог. Из носа ручьем текут сопли. В утренних сумерках всё вокруг кажется неприветливым и холодным. Довольно мерзкая погода для конца октября. Сегодня один из немногих дней, когда мне хочется побыстрее оказаться на суше. Наша галера с разгона вылезает носом на мелководье. От резкого торможения я подаюсь вперед, но не падаю, потому что держусь за планширь. Зато Рожер де Слор валится на сложенные горкой седла, покрытые каплями воды. Он ругается на кастильском варианте латыни. Я помогаю руссильонцу встать, взяв его за руку. Рукав кольчуги влажен, выскальзывает.

— Наконец-то добрались! — произносит Роже с ожесточением, будто не рад, что морское путешествие закончилось.

Рядом с нами выползают носами на мелководье другие галеры. Их много, десятков пять: ромейские, каталонские, венецианские, пизанские и еще черт знает чьи. Нет только генуэзских. С ромеями они помирились, но на каталонцев точат нож. Наш флот пробыл в море почти сутки. Вчера утром вышли из Константинополя. Засветло добрались до пролива между островом Мармара и Кизикским полуостровом, расположенном в юго-западной части Мраморного моря, где и дрейфовали до наступлении утренних сумерек. Кстати, свое название море получило благодаря острову Мармара, где до сих пор добывают красивый мрамор. Кизикский полуостров похож на головастика, который «хвостом» соединен с материком. В узком месте расположен город Кизик, а рядом с ним каменная стена, пересекающая перешеек и защищающая от нападения по суше. Полуостровом сейчас владеют турки. По данным разведки их там пять-шесть тысяч воинов плюс семьи. Они еще спят, не подозревая о грядущих переменах. Пришедшие из глубинки Малой Азии, турки привыкли к нападениям с суши, где и выставили охрану. Морской десант в тылу будет для них неприятным сюрпризом. План этот предложили ромеи. Рожер де Флор хотел наступать из Вифинии, которая начинается на восточном берегу Босфора и в которой сосредоточены крупные силы турок.

Матросы спустили на берег широкую сходню. Работают споро. Я приплыл на одной из шести галер Каталонской компании. Каждый матрос-каталонец получает в день двадцать пять серебряных солидов, арбалетчик — двадцать, кормчий — унцию золота, как пехотинец, а капитан — четыре унции, как рыцарь. Деньги эти уже лежат у них в карманах. Перед отплытием нам оплатили первые четыре месяца службы, главным военным достижением которых было избиение безоружных генуэзцев. Остальное время службы заняли переход из Монемвасии до Константинополя, ожидание свадьбы, то есть, примирения с генуэзцами, и само торжественное мероприятие. По мнению каталонцев, оно было грандиозное. В отличие от меня, они не видели Ромейскую империю в период ее расцвета. По моему мнению, единственное, что, точнее, кто был достоин восхищения, — это невеста Мария неполных шестнадцати лет и поразительной, тонкой красоты. Впрочем, все невесты красивы. В день свадьбы они светятся от счастья, а этот свет некрасивым не бывает.

Сходня не достает до суши, нижняя ее часть погружена на полметра в воду. По обе стороны от нее стоят босые матросы в коротких штанах и подстраховывают рыцарей, которые с опаской и неуклюже сходят с галеры. Я снимаю поножи, сапоги и подворачиваю выше коленей шоссы и штаны. Моему примеру следуют Тегак и, после недолгого колебания, Рожер де Слор. Палуба галеры и сходня сырые и холодные. Мои ноги быстро зябнут. Я, не смотря на доспехи на теле и сапоги, оружие и щит в руках, быстро пробегаю по сходне. Вода кажется теплой. Твердая мелкая галька больно вдавливается в подошвы. Я выбираюсь на берег и, сложив ношу на покрытую моросью, пожелтевшую траву, быстро обуваюсь, потому что ноги стремительно замерзают.

Следом осторожно спускается Тегак с моим тремя копьями и седлом. Копья теперь обзавелись чашевидной защитой для руки, стали длиннее и тяжелее. Ниже наконечника прикреплен павон — треугольный вымпел с моим гербом длиной сантиметров тридцать. Заказывал копья у миланского мастера, который первым делом спросил:

— Какой герб изобразить на павоне господина рыцаря?

Павон мне ничего не прибавит, но отказываться не стал. Седло у меня тоже новое и тоже от миланского ремесленника. Уроженцев этого славного города мастеров в Константинополе целый квартал, расположенный в районе Платея. Переднюю луку стали делать шире, чтобы прикрывала всадника от солнечного сплетения и почти до коленей, а заднюю изогнули по краям вперед так, чтобы охватывала бедра всадника. Не шибко крепкая защита, но, глядишь, спасет в бою.

Руссильонец, который шел по трапу за Тегаком, пару раз приседает, чтобы не свалиться в воду. С морем и судами он не дружит. В правой руке Роже держит такое же копье, как у меня. Ни оруженосца, ни слуги у него пока нет. Обе эти обязанности выполняла Лукреция, но она сейчас далеко, в Константинополе. Левой рукой Рожер де Слор прижимает к боку горшковидный шлем, который называют топхельмом. Такие у многих рыцарей. Кольчуга руссильонца усилена металлическими пластинами на плечах и горизонтальной, высотой сантиметров десять и шириной во всю грудь, приваренной на уровне сердца, и наручами, а кольчужные шоссы — поножами. На защиту стоп не хватило, наверное, денег. Поверх доспеха накинут темно-серый шерстяной плащ с капюшоном. Ловлю себя на мысли, что и мне не помешал бы такой.

Я выдвигаюсь метров на пятьдесят вперед, чтобы отразить нападение, если такое случится. В чем я сомневаюсь. Высадили нас на пустынном берегу километрах в двух от ближайшей деревни. Рядом со мной встает Роже и другие рыцари из нашего конруа — тактической единицы, состоящей из двух-трех десятков рыцарей. Несколько конруа образуют баталию, которых три-четыре на армию: центральная, две фланговые и иногда запасная. Рыцарское войско заметно подросло в тактическом плане за последние шестьдесят лет. Мы ждем, когда с галер сведут наших боевых коней. Остальные лошади и обоз прибудут завтра на нефах и выгрузятся в Кизике, если мы отобьем его у турок. Чем быстрее отобьем, тем быстрее воссоединятся семьи.

Тегак подводит ко мне оседланного Буцефала, у которого новая сине-белая попона с моими гербами в самых неожиданных местах. Я сажусь в глубокое седло. Мне кажется или так на самом деле, что через одежду, шоссы, поножи и попону чувствую ногами более теплое тело лошади. Я поправляю саблю и сюрко. Тегак крепит к седлу справа и спереди шестопер, справа и сзади — два колчана со стрелами, слева и сзади — монгольский лук в налуче. В Западной Европе, не считая Англии, луки слабенькие, поэтому рыцари учились стрелять из них, поскольку обязаны были владеть любым оружием, но предпочитали более убойные арбалеты, особенно во время защиты замка. Поскольку копье в сравнении с плохим луком оказалось более эффективным оружием, на нем и остановили выбор. Это не мешало рыцарям считать равными себе знатных русских и турецких тяжелых конников, вооруженных в том числе и мощными луками. Главное — одолеть врага. Кто победил, тот и рыцарь. На втором месте теперь было происхождение, на третьем — доспехи и только на четвертом — оружие. Впрочем, по мере деградации рыцарства все станет наоборот. Наступит время, когда в рыцари будут посвящать певцов и певичек. Последних — за количество копий, которыми их проткнули. Тегак подает мне щит, ремень которого я вешая на шею, и длинное копье. Запасные копья и еще один колчан со стрелами останутся у оруженосца, который будет двигаться позади и подавать их по первому зову.

Две сотни альмогаваров отправляются на разведку. Ромеи поделились информацией о том, что основные силы турок расположились в Кизике и окрестностях. В городе живут знатные и их свиты, а простые воины — в деревнях, небольшими отрядами. Чем мы и постараемся воспользоваться. По приказу Рожера де Флора пехота и конница движутся к Кизику двумя колоннами, вдоль берегов, потому что в центре полуострова горы. Я в отряде, которым командует командир каталонцев. Мы движемся на юг вдоль западного берега полуострова к небольшому местечку Артак. Второй отряд идет вдоль восточного берега. Мы должны встретиться у Кизика. Впереди скачут альмогавары. Они делают за нас всю работу. Сотня-две всадников врываются в деревню, уничтожают захваченных врасплох турок и начинает сбор трофеев. Ромеев грабить нельзя, но я сомневаюсь, что альмогавары строго блюдут этот приказ. В это время другой отряд уже скачет к следующей деревне. Когда мы, рыцари, проезжаем деревню, там уже грузят на захваченные телеги, арбы и вьючных лошадей турецкое и не только барахло. На южную околицу сгоняют захваченных в плен турецких женщин и детей. Все они будут проданы в рабство.

Артаки — то ли большая деревня, то ли маленький город. Он окружен местами засыпанным рвом шириной метров пять, валом и наполовину разрушенной, каменной стеной высотой метра три с половиной с четырьмя угловыми башнями высотой метров пять. Две башни укорочены до уровня стен. Жители знают о нашем приближении. Из южных выехал отряд конников человек пятьсот. Они поскакали в сторону Кизика, бросив на произвол судьбы своих жен и детей. Отряд альмогаваров сходу влетел в один из проломов в стене. Вскоре открылись северные ворота, через которые рыцари въехали в город. Дома в нем были ромейские, по большей части двухэтажные, с плоскими крышами. Много брошенных домов. Мне даже показалось, что их больше, чем обжитых. Улицы вымощены. Есть канализационные стоки, но во многих местах открытые, давно не ремонтированные. Наверное, во времена римлян здесь был приятный городок. На центральной площади старая каменная православная церковь, больше похожая на большую служебную постройку, если бы не каменный крест на четырехскатной крыше. Что меня поразило — каждый каталонец крестился, проезжая мимо нее. Рожер де Флор оставил в Артаках небольшой гарнизон — одного рыцаря и сотню альмогаваров — и повел остальных дальше.

Город Кизик располагался километрах в пяти от Артак. Ров, защищавший его, был шириной метров семь и в хорошем состоянии. Прорыт не вокруг города, а через перешеек севернее и южнее его. С востока и запада Кизик прикрывало море. Каменные стены пятиметровой высоты, если и пострадали во время штурма города турками, сразу были восстановлены. Сложены из светло-коричневых, обтесанных, примерно одного размера блоков ракушечника, больших глыб мрамора разной величины и разных оттенков светло-желтого цвета и коричневых кирпичей. На стенах стояли воины, дымили костры. Мост через северный ров был убран. Северные ворота закрыты. Они были высотой метра три и шириной не больше двух и защищались одной прямоугольной башней, расположенной восточней. Вторая башня была на северо-западном углу города. Северо-восточный угол, расположенный на самом берегу моря, решил не усиливать. Наверное, потому, что город занимал не весь перешеек, а восточную половину и только часть западной. В тех местах, где ров впадал в море, его можно было объехать по мелководью. Что мы и сделали на западе, подальше от стен. Западную куртину, довольно длинную, защищали всего две угловые башни. На южной городской стене к двум угловым башням добавлялась сдвоенная надвратная. В паре километрах южнее города находилась каменная стена, пересекающая весь перешеек, с восемью башнями и широкими воротами. Она была в приличном состоянии, но никем не охранялась.

Рожер де Флор оставил там три тысячи пехотинцев, сотню рыцарей и пару сотен альмогаваров, а с остальными воинами расположился севернее города. Ему поставили шатер на холме метрах в семистах от города. Рядом с командиром разместилась и большая часть рыцарей. Пехотинцы растянулись параллельно северному рву, на удалении метров триста от него. Легкие турецкие стрелы долетали туда, но на излете, особого вреда не причиняли. Каталонцы не собирались строить укрепленный лагерь. Были уверены, что город захватят за несколько дней и что турки не решатся на вылазки. Как я понял из рассказов Роже, только нескольким старым бойцам из всей Каталонской компании доводилось осаждать города. К подобным мероприятиям, долгим и нудным, наемники относились без энтузиазма. Обычно им обещали заплатить только после захвата города, если такое случится, и во время осады кормили впроголодь, поэтому каталонцы предпочитали маневренную войну.

Я разбил лагерь для своего отряда возле восточного берега, у подножия холма, покрытого труднопроходимым маквисом. Со стороны холма на нас точно никто не нападет. Со стороны моря такое возможно, но маловероятно. Мои лучники съездили к небольшому лесочку, растущего на склоне невысоких гор, занимающих середину острова. Вернулись с тонкими стволами деревьев, из которых соорудили навес, накрыв сверху кустарником и травой. Под навесом помещались все наши и еще оставалось достаточно места для Роже и Лукреции, которая должна прибыть через два-три дня. Лошадей погнали пастись на скошенное поле, кажется, пшеничное. Лучники где-то успели прихватить козу с длинными ушами и серой шерстью. Сейчас свежевали ее, готовясь сварить в двух котлах над кострами. Я полулежал под навесом на попоне, постеленной на охапку сена, собранного оруженосцем, и смотрел, как Аклан раздувает огонь. Сырая трава чадила, не хотела разгораться. Аклан вытирал выступившие от дыма слезы и опять дул, пока не появились тонкие желтовато-красные язычки пламени. Он улыбнулся мне, показав лишенные эмали, посеревшие зубы. Восемь унций золота, полученные по мнению конного лучника ни за что, делали меня самым важным для Аклана человеком на земле. Таких денег плюс то, что получил от купца Фоки и за службу на галере, хватит на земельный надел и пару волов или хороший дом в пригороде и несколько коров, благодаря которым можно содержать семью. Если так и дальше пойдет, вернется домой состоятельным человеком и больше не будет шляться по миру с купеческими караванами.

Из города выехали три всадника-парламентера. У всех троих арабские скакуны гнедой масти. Мне не помешал бы один из этих жеребцов. Средний парламентер держит флаг, красный, а не белый. Белый цвет пока не стал международным символом перемирия. И полумесяца на флаге нет. Я пока ни разу не видел изображение полумесяца у мусульман. То ли мне не везет, то ли они еще не доросли до этого символа. Парламентеры остановились на краю рва, ожидая, когда подъедут представители другой стороны. Рожер де Флор не счел нужным лично вести переговоры. Ко рву поехал ромейский чиновник, сопровождавший нас, и два рыцаря из ближнего круга командира. Рыцари вряд ли знают турецкий язык, так что не поймут, о чем при них говорят. Будут играть роль громоздкой и дорогой мебели. Состав делегации навел меня на мысль, что туркам предложат условия, на которые невозможно согласиться. Рожеру де Флору нужна не просто победа, а впечатляющая. О чем я и сказал Рожеру де Слору, который расположился рядом со мной, вернувшись из стана командира Каталонской компании.

— По мне тоже лучше захватить город и всё, что в нем есть, — сказал руссильонец.

— Уверен, что у тебя будет такая возможность, — сказал я.

— Рожер сказал, что завтра подвезут осадные орудия и специалистов по осадным работам, — сообщил он.

Обменявшись несколькими фразами, делегации разъехались в разные стороны. Второго раунда переговоров не было.

Ночь и почти весь следующий день мы бездельничали. Кое-кто из пехотинцев ходил дразнить турок. Показывали им разные жесты и кричали всякие неприличные слова, которым их научил я, а меня когда-то в будущем в турецкой тюрьме. Как бы со временем не менялся язык, ругательств перемены коснутся в самую последнюю очередь, если вообще коснутся. Турки в ответ постреливали из луков, ранив парочку недостаточно увертливых. Вечером прибыли суда с осадными орудиями и частью обоза. На одной из галер приплыла Лукреция с телегой, в которой лежали наши вещи, в том числе и одеяла. Я пожалел, что не взял их с собой. Ночи оказались холоднее, чем предполагал. Может быть, из-за ветра и сырости.

— А где добыча? — первым делом спросила Лукреция.

— Какая добыча?! — возмутился Роже.

— Весь Константинополь только и говорит о богатой добыче, которую вы захватили, — сообщила она.

Наверное, константинопольцев навели на такую мысль турецкие женщины и дети, которые были захвачены нами в первый день и отправлены на продажу в столицу. Для небольшого отряда это, конечно, солидная добыча, а вот на всю нашу компанию маловато. Тем более, что треть заберет император, а вторую треть получат Рожер де Флор и «другие командиры». Я сейчас понял, как обидно было моим дружинникам отдавать мне большую часть добычи. Изменение социального статуса — это как перемещение в зазеркалье: всё оказывается с другой стороны.

12

Я стою у требюшета, наблюдаю, как в кожаный мешок пращи два ромейских солдата укладывают камень весом килограмм сорок. Это светло-коричневый ноздреватый ракушечник. Его добывают в горах неподалеку и подвозят к нам на арбах. Рядом с требюшетом лежат горкой еще десяток таких. Не думаю, что все они пригодятся нам. Стена между околоворотной башней и северо-восточным углом в одном месте разрушена почти до основания, а метрах в пятидесяти правее — наполовину. Сейчас мы произведем залп из двух требюшетов и пяти катапульт по сохранившемуся посередине отрезку стены, который держится на соплях. Я иду ко второму требюшету, в мешок которого пытаются втиснуть слишком большой камень. Сперва я списывал подобные действия ромейских солдат на неопытность или тупость, потом пришел к выводу, что это мелкий подленький саботаж. Они выполняют приказ своего бывшего командира, которого Роджер де Флор отправил в Константинополь.

Началось всё по прибытию осадных орудий. Командовал отрядом «артиллеристов» заносчивый ромей лет тридцати, одетый так, словно собрался на прием к императору. На нем была высокая шапка с кокардой в виде серебряного двуглавого орла, и длинный, плотно прилегающий, темно-красный кафтан, вышитый серебром и застегнутый до низа на серебряные пуговицы. Такой кафтан называют кавадием. Ромей постоянно вытирал нос большим красным платком и ругал своих подчиненных, словно именно они и виноваты в его насморке. Я заметил, что осадные орудия собираются разместить с разных сторон Кизика: по требюшету и катапульте напротив северной и южной стен и три катапульту напротив восточной. Поскольку мне не хотелось долго сидеть под стенами этого города, я поехал к Рожеру де Флору, который смотрел, как перегружают разобранные осадные орудия с судов на арбы. На командире каталонцев тоже был нарядный кавадий, вышитый золотыми двуглавыми орлами, которых называли палеологовскими, поскольку Рожер де Флор теперь был родственником императора, пусть и очень дальним. Наверное, командир ждал приезда кого-то из царской семьи. Убедившись, что никто из родственников не прибыл, делал вид, что никого и не ждал. Просто решил посмотреть, что привезли.

— При таком размещении осадных орудий мы будем осаждать город не меньше месяца, — сказал я.

— Я так не думаю, — уверенно произнес Рожер де Флор, а потом вспомнил нашу встречу во дворе казармы после убийства генуэзцев и спросил: — Ты опять знаешь планы императора?

— Не уверен, но кое-какие мысли у меня есть, — ответил ему.

— И какие? — поинтересовался он.

— Видимо, императору надо, чтобы турки узнали об осаде и поспешили и успели на помощь своим собратьям. Пока мы будем с ними биться, его сын и соправитель Михаил, может быть, наконец-то победит тех, кто победит нас, — высказал я догадку. — Михаил сейчас в Пигах, которые на западе от нас, в двух дневных переходах. Турки тоже в двух переходах от этого города, но южнее и юго-восточнее его. После того, как они узнают об осаде Кизика, а они наверняка уже знают, им потребуется несколько дней на сборы и дорогу.

Командир Каталонской компании, как я понял, был не силен в осадных орудиях и работах. Рожер де Флор умел вывозить гражданских лиц из осажденного города и прорываться в него с дешевым провиантом. Причем второй случай должен был загладить вину за мздоимство во время первого. Зато опыт сотрудничества с ромеями у него уже богатый.

— Ты знаешь, как захватить город раньше и без больших потерь? — задал вопрос Рожер де Флор.

— Дня за три, — ответил ему, — если осадными орудиями буду командовать я.

— Мне сказали, что это лучший их командир, — сообщил он.

— Вполне возможно, — согласился я. — Но не сказали, как именно вести осаду приказали лучшему командиру, а выполнять он будет приказ императора.

— Как они мне надоели со своими хитростями! — вспылил Рожер де Флор. — Сказали бы, что надо отвлечь внимание турок, я бы так и сделал! Ударил бы по ним так, что забыли бы, где находятся эти самые Пиги!

— Тогда бы ты стал автором победы, — сказал я. — Михаилу надо доказать, что предыдущие его поражения было случайностью, что он — великий полководец, достоин править империей. Иначе можно остаться без короны, которая у ромеев не всегда передается по наследству. Пока мы будем долго и нудно захватывать маленький и ничего не значащий городишко, Михаил разобьет якобы большую турецкую армию, которая напала на нас.

— Да, повезло мне с родственниками! — сокрушенно произнес он.

— Ты этого хотел, Рожер де Флор, — перефразировал я историческую фразу, не став объяснять ее смысл.

Командир ромейских «артиллеристов» был тут же отправлен в обратном направлении, а все осадные орудия размещены в одном месте, указанном мной. На следующее утро начали обстреливать из них крепостные стены. Сперва камни летели с недолетом или перелетом.

— Если будете и дальше так стрелять, не получите доли из трофеев, — предупредил я и дал несколько советов, которые показывали, что кое-что смыслю в осадных орудиях.

Внушение подействовало. До вечера стрельба велась прицельно, в результате чего стена была частично разрушена. Она была довольно хлипкая — между двумя тонкими кладками из камня и кирпича земляная забутовка. Ночью любимец командира «артиллеристов», видимо, напомнил остальным его приказ. Не удивлюсь, если это один из тех, кто пытается зарядить слишком тяжелый камень, выдавая это за усердие. Скорее всего тот, который слаще всех улыбается мне. Я бью его в ухо. Ромей валится на землю с громкими воплями, словно его придавило камнем, который пытался втиснуть в мешок.

— Долю в добыче ты не получишь, — говорю я ромею и приказывая каталонским пехотинцам, которые охраняли осадные орудия на случай вылазки турок. — Гоните его в шею!

Пехотинцы с удовольствием выполнили приказ. Заносчивость трусливых ромеев бесила их. По мнению каталонцев, заносчивым мог быть только смелый человек. По мнению ромеев, таковым мог быть только образованный человек. В обоих случаях смущало то, что заносчивых было намного больше, чем смелых и образованных вместе взятых.

На остальных «артиллеристов» процедура произвела должное впечатление. Тут же в мешок был заряжен камень нужного размера и еще раз проверен угол наклона противовеса. По моему приказу одновременно выстрелили все требюшеты и катапульты. От удара двух больших камней и пяти поменьше участок стены между двумя проемами начал медленно клониться наружу, а потом рухнул, рассыпавшись на большие куски. В этом месте можно было идти на штурм без лестниц. Я приказал ромеям перетаскивать осадные оружия к куртине, которая западнее ворот.

Ко мне подъехал Рожер де Флор. Как и положено рыцарю, он и два метра не пройдет пешком. Даже, как мне кажется, по нужде в кусты ездит на лошади.

— Быстро ты разрушил стену! — похвалил он. — Больше не надо, хватит и этого пролома.

— Хватит, — согласился я, — но турки не должны об этом знать. Пусть думают, что мы собираемся сделать еще один и только потом пойти на штурм, а на рассвете узнают, что ошиблись.

— Ромеи хорошо тебя научили, — произнес Рожер де Флор.

Не думаю, что это комплимент.

До темноты мы сделали два залпа по другой куртине и немного повредили ее. Ромеям я сказал, что завтра возобновим обстрел, а своим конным лучникам приказал:

— Как стемнеет, незаметно принесите в лагерь сходню. На рассвете будет штурм, но нас не предупредят. Так что внимательно следите ночью за каталонцами. Как только зашевелятся, разбудите меня.

Рожер де Флор не сообщил мне, что последует моему совету. Я догадался об этом по поведению рыцарей и альмогаваров. То ли командир считал, что я свое дело уже сделал, то ли хотел, чтобы лучшая часть добычи досталась отборным его войскам. В моих интересах было оказаться в городе в первых рядах. Тогда у нас будет шанс захватить что-нибудь действительно ценное и заныкать. В мои планы не входило отдавать лучшую часть добычи ромейскому императору и новоиспеченному дуку.

Ночью дул сырой ветер. Мерзкая погода. Вроде бы и не дождь, но одеяло быстро промокает. Одна радость — Рожер де Слор не храпит под ухом. После прибытия Лукреции, он расположился рядом с другими рыцарями, забрав из нашей телеги свои манатки. Получив плату за первые четыре месяца, руссильонец рассчитался со мной за коня и решил, наверное, что теперь дружба со мной ему не очень выгодна. Ночная кукушка ему так накуковала. Лукреции пришлось бы обслуживать нас всех и делиться добычей, которой она, по ее мнению, захватит больше. Чисто французский подход: дружбе заканчивается там, где перестает быть выгодной. С этой мыслью я и засыпаю.

— Боярин, — тормоша меня за плечо, шепотом произносит Аклан.

— Угу, — мычу я и несколько мгновений лежу под одеялом, не желая покидать теплое убежище.

Может, ну ее, добычу?! Пусть каталонцы бегают по сырому холоду, рискуют жизнью. Если бы не проинструктировал вчера своих бойцов, не подготовил их к штурму, наверное, так и поступил бы. Теперь придется страдать за свою инициативность. Я вылезаю из-под одеяла и первым делом выпиваю из фляги вина, чтобы взбодриться и согреться. Тегак помогает мне облачиться в кольчугу поверх стеганки, в которой я спал, и шоссы, затем в бригандину. Наручи и поножи надевать не стал, чтобы легче было идти. Я натягиваю на войлочную шапочку шлем. Оруженосец на ощупь расправляет кольчужную бармицу. Застегнув ремень, на котором висят сабля и кинжал, беру у Тегака щит.

— Отсюда не уходи, стереги наших лошадей, — напоминаю ему.

— Ага, — произносит оруженосец слишком быстро.

В его возрасте я бы тоже не усидел в лагере во время штурма. Будем надеяться, что не сунется, куда не надо, и не даст ничего украсть. Сброд под названием Каталонская компания оказался вороватым. Это не монгольская армия, где за такое убили бы весь десяток, а то и сотню.

Мои бойцы ждут меня со сходней. Это две толстые жерди, на которые набиты поперечные планки наподобие лестницы, только чаще. Нам по ним идти, а не подниматься. Каталонцы пересекут ров в том месте, где засыпали его, то есть правее проломов. Попав в город, сразу рванут к центру его, потому что там самые богатые дома. Мы вряд ли поспеем за ними. Поэтому переберемся левее. Меня интересует восточная, припортовая часть города. Там живут люди победнее, но зато расположены склады.

Мы движемся ко рву. Слева слышатся звуки идущих людей. Стараются шагать бесшумно, однако постоянно то там, то там звякает металл о металл. Мои бойцы ставят сходню на попа и тихо опускают ее с помощью веревок. Длины ее хватило, хотя делали на глазок. Первые два лучника на четвереньках перебираются на противоположную сторону рва. Я, закинув щит на спину, следую их примеру, не понтуюсь. Если свалюсь в ров с водой в доспехах, вынырнуть уже не смогу. Дождавшись, когда переберутся все, веду к пролому в стене. На валу валяются обломки стены. Издали они казались маленькими. Теперь перелезаю через них, хватаясь руками за острые и влажные края. Небо уже посерело. Я начал различать каталонцев, которые наступали метрах в двадцати правее. Странно, что турки до сих пор не обнаружили нас. Впрочем, они никогда не отличались дисциплиной

Только подумал это, как правее раздаются крики тревоги на турецком языке, а потом и рев каталонцев:

— Арагон! Святой Георг!

Мы сразу начали подниматься быстрее, не боясь привлечь внимание. Лезли на стену, а не внутрь города, где турки сражались с каталонцами. Рубка там шла жестокая. Пусть воюют. Вмешиваться я не собирался. Не для того нанялся, чтобы подставляться без нужды. Мы поднялись на дозорный путь уцелевшей части куртины. Там никого не было. Пробежали до северо-восточного угла, где повернули направо, к воротам, которые вели в порт. Впрочем, порт — это громко сказано. Галечный пляж, на который высовывали носы галеры и лодки, и производили погрузо-разгрузочные работы. Ворота были открыты. Через них промчался большой отряд всадников, которые направились вдоль берега на юг. Может быть, фактор неожиданности поможет им прорваться. Следом за ними по узкой улице от центра города скакал второй отряд, поменьше. В утренних сумерках они приняли нас, стоявших на стене, за своих и сильно удивились, когда мои лучники сбили с лошадей десяток человек. После нескольких мгновений замешательства, турки поскакали дальше, не отвечая на наши выстрелы. Среди всадников были женщины и дети. Еще кое-кому из них не повезло. Впрочем, я не уверен, что остальным удастся прорваться сквозь позиции каталонцев, расположившихся южнее города.

Возле ворот осталось десятка два лошадей. У некоторых к седлу были приторочены сумки и вьюки. Спустившись со стены, я показал своим бойцам на большой угловой двор, который, как разглядел сверху, был складом:

— Все трофеи туда. И поторопитесь, пока каталонцы не прибежали.

Одна створка толстых дубовых ворот, ведущих во двор, была распахнута. Слева от ворот был хлев для волов, сейчас пустой, если не считать кучи навоза, с сеновалом наверху, а дальше шло высокое помещение, примерно четверть которого занимала необработанная, овечья шерсть. Справа был второй склад, в котором стояли две арбы. Хотел бы я знать, зачем их туда затащили?! Напротив ворот находился жилой дом, двухэтажный, но вровень со складами. Построен из белого камня, хорошо обработанного. На первом этаже было две двери и три узкие бойницы, закрытые изнутри деревянными ставнями. Вдоль второго этажа шла галерея на каменных опорах, на которую вела деревянная лестница. Там была одна дверь и три окна, полукруглые сверху и застекленные. Стена над окнами выложена из трех рядов красновато-коричневого кирпича, образующих своеобразный узор — зубчатые дуги.

Из двери на первом этаже робко высунулся лысый старик в рваной рубахе и подобострастно кланяясь, зашепелявил беззубым ртом:

— Я слуга, господин, не убивай меня!

— Турки есть в доме? — спросил я, хотя был уверен в обратном.

— Как только сражение началось, турок сразу ускакал со своей семьей, — рассказал слуга.

— А где твой хозяин-ромей? — поинтересовался я.

— Убили его нехристи, когда захватили город. И его, и жену, — ответил он. — Обещали, что никого не тронут, если сдадимся. Обманули, поганые! Мой хозяин был таким богатым. Все разграбили, ничего не осталось.

— Ты один здесь? — спросил я, чтобы прервать его причитания.

— Нет, еще жена моя, — ответил он. — Боится, что убьете.

— Пусть выходит и готовит нам завтрак, — приказал я.

В это время мои бойцы начали заводить во двор лошадей, которых смогли поймать, заносить снятое с убитых оружие, доспехи, одежду, обувь, заплечные мешки. Я встал у ворот, чтобы охранять добычу, а лучников послал в соседние дома:

— Поторопитесь, пока каталонцы не появились. Берите только самое ценное, — посоветовал им.

Каталонцы добрались до нашего района примерно через полчаса после нас. Это были пехотинцы, которые шли на штурм во втором эшелоне. У некоторых уже было кое-что в заплечных мешках, а у остальных глаза горели от жадности: «Добыча! Добыча!». Увидев меня, побежали дальше, чтобы захватить не разграбленный двор. Навстречу им шли мои лучники с узлами барахла и подгоняли несколько турецких женщин и детей и небольшое стадо коз и овец. Такое зрелище подзадорило пехотинцев, помчались быстрее.

Среди захваченных турок была девушка лет четырнадцати, стройная, с узким лицом и длинными волосами, заплетенными в дюжину тонких косичек, и притягивающими внимание черными глазами, большими, оленьими. На ней была просторная лазоревая рубаха до коленей, из-под которой выглядывали узкие шаровары более темного цвета. Маленькие узкие ступни были босы. Сжав пальцы рук в кулачки и понурив голову, она остановилась среди двора вместе со всеми.

Аклан, который пригнал их, заметил мой взгляд, выдернул девицу за руку из группы, подтолкнул ко мне и, показав в улыбке порченые зубы, предложил:

— Такая красивая как раз для тебя, боярин.

— Пожалуй, ты прав, — согласился я и сказал девушке на турецком языке: — Иди в дом.

— Хорошо, господин, — тихо молвила она и быстро пошла к лестнице, ведущей на второй этаж.

Интересно, что она думает по поводу отца, который бросил ее на произвол судьбы?! Наверное, ничего плохого. Все равно ее скоро продали бы тому, кто заплатил бы калым, кого она ни разу в жизни не видела. Девки в мусульманских семьях — типа баранов, только откармливать дольше, но и стоят дороже. Я говорю на ее языке, так что со мной будет не тяжелей, чем с каким-нибудь турком. Или не легче.

Остальных пленных я приказал отвести в пустой склад. Там, по крайней мере, будут защищены от ветра и сырости. Одного барана сразу зарезали и начали разделывать, а остальных вместе с козами загнали в хлев. Семнадцать пойманных лошадей привязали во дворе. Я отобрал темно-гнедого жеребца, самого крупного, в запасные, на замену Буцефалу, и вьючную кобылу рыжей масти. Запряжем ее в телегу в пару к той, что у нас уже есть. По одному жеребцу получат лучники, а остальных вместе с пленными турками отдадим императору и командирам.

Имущество, захваченное у убитых турецких воинов и найденное в соседних домах сложили в кладовой на первом этаже. В седельных сумках и вьюках, кроме одежды и рулонов материи, нашли золотой бокал византийской работы с надписью на греческом языке — пожеланием пить до последней капли, два массивных серебряных подсвечника, дюжину серебряных стаканчиков емкостью грамм на сто, четыре большие серебряные тарелки, девять маленьких. Как ни странно, нашел в сумах и деньги, золото и серебро, монетами разных стран, — всего на сумму около сорока венецианских дукатов. У двух сабель были серебряные вставки в ножнах, у восьми — из позолоченной бронзы. Остальные сабли, луки, кинжалы, копья, щиты были их простых материалов, но тоже стоили денег. Турецкие луки сложносоставные, немного меньше монгольских, двояковогнутые. Сверху плечи обернуты берестой и покрыты черным лаком для защиты от влаги. Если снять тетиву, выгибаются в обратную сторону. Для натяжения приходится прикладывать немного меньше силы, чем к монгольскому луку. Я отобрал самый лучший. Буду ходить с ним на охоту. Посоветовал и моим лучникам взять по одному, но они отказались. Слишком тугие луки для них, надо менять способ натяжения тетивы, что значит переучиваться стрелять. Турки, как и монголы, натягивают тетиву большим пальцем, на которой надевают кольцо, которое называют зекерон. У меня было такое из твердого дерева. Среди трофеев нашел зекерон из слоновой кости, который мне больше понравился.

Об этой части добычи сообщать каталонцам я не собирался, о чем и предупредил свой отряд, чтобы случайно не проболтались. Оружие, посуда и тряпки — это не лошади и люди. Их легко спрятать. Потом продадим и поделим деньги.

— Нам самим пригодятся, — согласились мои бойцы и начали бросать жребий, кому каким выбирать себе коня.

Я приказал им, как закончат дележ, отогнать отобранных лошадей и овец и коз на пастбище, сменить там Тегака и сопроводить его вместе с телегой сюда. Сам сел на темно-гнедого жеребца, которому дал кличку Турок, и поскакал в центр города на поиски командира Каталонской компании. Остальные наемники называли его капитаном, но у меня язык не поворачивался таким славным словом обозначать этого человека. Хотя, говорят, капитаном галеры он был хорошим.

Рожер де Флор расположился в трехэтажном доме бывшего ромейского наместника. Судя по следам от крепостных стен и фундаментов, дом раньше был частью цитадели, которую разрушили когда-то давно. Кроме главного здания, сохранились конюшня с казармой на втором этаже и римские термы. Во дворе солдаты свежевали баранов и коз и разжигали костры. Рыцари вместе с командиром уже праздновали победу за столом в большом зале на первом этаже. Рожер де Флор, его заместитель и лучший друг Беренгер де Энтенза — смуглый худощавый арагонец с колючим взглядом из-под густых черных бровей, четвертый сын графа, как он утверждает, — сенешаль, то есть главный администратор и судья, Корберан де Алет — невозмутимый и немного заторможенный обладатель длинной и раздвоенной бороды — и адмирал Ферран де Аренос — жилистый приземистый тридцатилетний мужчина с квадратным лицом, покрытым короткой курчавой бородкой, — сидели отдельно, за столом на возвышении. Первый — справа от командира, а второй и третий — слева. Остальные рыцари — около полусотни — разместились за двумя столами, расположенными вдоль стен. Столы были без скатертей, посуда — глиняная. Пили белое вино, захваченное, наверное, в городе, закусывая сыром, сухарями и сушеным инжиром.

— Барон, садись рядом со мной! — позвал меня Рожер де Флор, показав на место справа от Беренгера де Энтензы.

Мое имя каталонцам было слишком тяжело запомнить, поэтому называли бароном.

— Налей ему вина, — приказал командир слуге-ромею — тощему юноше с заспанным лицом, который, скорее всего, не понимал язык каталонца, догадывался по жестам.

Слуга поставил передо мной непонятно откуда взявшуюся глиняную кружку емкостью грамм на двести, наполнил ее вином.

— Благодаря барону мы захватили город так быстро и так легко. С сегодняшнего дня он будет одним из моих заместителей, — объявил Рожер де Флор и предложил: — Давайте выпьем за это!

— И за победу! — добавил я, чем вызвал радостные крики сидевших за столом.

— Мы убили пять тысяч турок, — выпив, похвастался командир.

Думаю, что меньше, но отказываться от лишней славы не вижу смысла.

— И взяли хорошую добычу, — сказал я.

— Теперь твое «копье» будет отдавать только треть из добычи, императорскую долю. Вторую треть бери себе, — порадовал меня командир.

— Думаю, император возьмет свою долю из тех пленных, что мы послали в Константинополь. Нашу долю, как догадываюсь, мы от него не скоро получим, — подсказал я.

— А ведь верно! — согласился Рожер де Флор и тут же порадовал этим известием своих боевых товарищей.

Получается, что я зря ныкал часть добычи. Видимо, крысятничество — не моя профессия.

— Куда император, по-твоему, дальше пошлет нас воевать? — якобы шутливо поинтересовался командир Каталонской компании.

— Думаю, никуда. Мы и так спутали все его планы быстрым взятием города. Пока он будет придумывать новые, начнется зима. Ни ромеи, ни турки зимой не воюют без важной причины, — высказал я свои догадки.

— Мы создадим им такую причину, — злорадно улыбаясь, пообещал Рожер де Флор.

— Не думаю, что это надо Андронику и особенно Михаилу. До весны ситуация с турками может измениться в лучшую для них сторону. Или для нас. Так что не спеши, — посоветовал я. — Ромеи не ценят того, кто легко соглашается.

— Он правильно говорит, — подержал меня Беренгер де Энтенза. — У тебя молодая жена, отдохни с ней зиму. Успеем навоеваться, когда станет тепло.

Видимо, не любит холода. Впрочем, не важно, по какой причине он поддержал меня. Главное, что не противоречит мне из ревности или неприязни. В мои планы не входили внутренние разборки. Мне надо накопить денег на судно и полный трюм товаров, после чего помашу каталонцам ручкой. По контракту я могу сделать это в любой момент и даже получить выходное пособие в размере двухмесячного жалованья. Хотя сомневаюсь, что мне его дадут. Если и дальше так будем воевать, наберу и без пособия. Надеюсь, случится это уже летом или осенью. Задерживаться надолго в Каталонской компании меня не прельщало.

— Сидеть без дела несколько месяцев мне скучно, — возразил Рожер де Флор. — Подожду дня три и, если турки не нападут, поплыву к императору, сообщу о победе и предложу план совместной военной компании на зиму.

Я не стал его отоваривать. Судя по тому, что и Беренгер промолчал, сделал правильно. Рожер де Флор относился к категории людей, которые слышат только то, что хотят слышать. Те, кто говорит им другое, сразу становятся врагами, особенно, если оказываются правы.

Вернулся к своим в полдень. Тегак во дворе перекладывал наше барахло из старой телеги в двуконную турецкую кибитку, конфискованную, как доложил мне, во время перехода по городу. Семеро моих бойцов сидели под стеной склада, на солнце, ковырялись в зубах. Остальные, наверное, пасут лошадей и скот. Тощая рыже-белая собака с шерстью в колтунах, приблудная, неподалеку от кибитки грызла баранью кость. Скорее всего, угостил собаку Тегак. Он любит животных.

— Пленных покормили? — спросил я.

— Только твою девку, — ответил Аклан.

— Покормите. За слабых нам меньше заплатят, — приказал я и рассказал, как теперь будем делить добычу.

Мы тут же оценили все захваченное, не считая овец и коз, которых съедим, и разделили. Я взял треть добычи, как командир, и треть из императорской доли, то есть, чуть меньше половины: в придачу к лошадям, оружию и девушке, все золото и серебро, деньги, ткани, шелковые и льняные, и женские тряпки и обувь. Остальное поделил между своими бойцами, выдав и Тегаку половину доли конного лучника. Теперь у пацана был свой жеребец, полный комплект оружия, включая турецкий лук, стрелять из которого я научу, клинк — железный шлем с неподвижным наносником и откидным воротником и наушниками — и кожаный доспех, пока великоватый на него.

Приказав служанке — старухе такой же беззубой, как и ее муж, — чтобы нагрела воды помыться, поднялся на второй этаж. Вход был между первым и вторым окном от лестницы. Переплеты в окнах свинцовые, а кусочки почти прозрачного стекла длиной сантиметров тридцать и шириной пятнадцать. На медной прямоугольной табличке, прибитой к двери, вычеканен Христос. Дверь вела в комнату, в которую свет попадал через среднее окно. В ней стоял стол человек на двенадцать, две лавки и два длинных и низких сундука, которые, наверное, использовали при необходимости, как кровати. Оба были пусты. Комната слева была раза в два меньше, но тоже с окном. Там стоял еще один большой и пустой сундук, маленький стол, приделанный одним краем к стене, и три четырехногие табуретки. Скорее всего, здесь был кабинет хозяина. В комнате справа, средней по размеру, была спальня. Окно в ней было наполовину завешано плотной темно-красной шторой. В спальне стояла широкая кровать, застеленная темно-красным шерстяным одеялом, и с четырьмя узкими подушками в темно-красных наволочках. Кровать когда-то закрывал балдахин, но сейчас его не было. Судя по всему, семья была бездетная, или дети выросли и разъехались в другие края. На одеяле сидела, поджав ноги, турчанка. Девушке не положено пялиться на мужчину, особенно мусульманке, поэтому смотрела на меня украдкой, сразу опуская голову, как только я поворачивался к ней. Рядом с кроватью стоял большой и широкий сундук, такой же пустой, как и все предыдущие. Я кинул в него кожаный мешочек с деньгами, золотую и серебряную посуду, подсвечники и сабли, а закрыв, положил на крышку узел с тканями и женскими шмотками и узелок с сушеным инжиром, принесенным с пира, и сказал девушке:

— Это твое.

— Спасибо, господин! — поблагодарила она.

— Как тебя зовут? — спросил ее.

— Ясмин, — ответила она.

Я назвал свое имя в арабском варианте, чтобы не ломала язык.

— Тебя покормили? Не голодная? — спросил я.

— Я поела, — произнесла Ясмин.

— Среди пленных, которых мы захватили, есть твои родственники? — поинтересовался я.

— Нет, — ответила она.

Оленьи глаза девушки сразу наполнились слезами. Я не стал выяснять, сбежали они, бросив ее, или погибли, защищая. Это было в прошлой жизни. Теперь у нее начинается новая.

— Выбери себе одежду и обувь, — сказал я, чтобы переключить ее внимание. — Переоденешься, после того, как служанка нагреет воду и помоешься.

Услышав во дворе громкие голоса, вышел на галерею. Мои бойцы торговались с купцом-греком, который хотел купить трофеи. Обмен оскорблениями шел довольно интенсивно. Значит, скоро договорятся.

Купец забрал всё — и лошадей, и пленных, и оружие, и доспехи, и ношеную одежду, и шерсть, и арбы, и телегу, — заплатив золотыми перперами. Купил за полцены, если не дешевле. Мои бойцы рады и этому. Каждому досталось по жеребцу и немного денег ни за что. Они выпустили по врагам всего по паре стрел, не получив ни одной в ответ. Аклан оставил себе и одну из пленниц — симпатичную женщину лет двадцати пяти с грудным ребенком, который, если не сосал сиську, то плакал. В мирной жизни такая женщина была Аклану не по карману.

Конные лучники расположились в освободившемся помещении склада. Я сказал им, что задержимся в Кизике на несколько дней, установил графики дежурств во дворе днем и ночью и пастьбы лошадей и мелкого рогатого скота.

— А потом дальше пойдем? — спросил Аклан.

— Командир наш рвется в бой, — ответил я.

— Если так воевать, то и мы не против, — показав в улыбке серые зубы, сказал он.

— Кто бы спорил, — согласился я.

В отличие от каталонцев, мне приходилось воевать зимой, в сильные морозы. Знаю, как с ними справляться в походных условиях. Для этого и приказал найти и конфисковать кибитку. Если в нее закинуть перину, пару одеял и подушек, то продержусь до весны. В Турции уж точно не будет таких холодов, как в Польше.

Служанка приготовила в жарко натопленной кухне, расположенной на первом этаже, бадью метра полтора в диаметре и сантиметров семьдесят в высоту. Это бабушка ванной. В нее залили теплую воду. Рядом с бадьей Тегак поставил скамейку, на которой разложил мыло с приятным розовым ароматом, купленное мною в Константинополе у сирийского купца, хозяйское холщовое полотенце и смену чистого шелкового белья. В бадье, конечно, не поплескаешься, но, если скрючиться и погрузиться по шею, испытаешь легкое блаженство. После того, как я, чистый и разомлевший, ушел на второй этаж в спальню, служанка долила в бадью горячей воды и помогла помыться Ясмин. Затем в этой воде будет плескаться Тегак, следом — конные лучники, кто из них пожелает, а таких будет не много, и последними — слуги. Рациональность и экономия пока преобладают над гигиеной.

Слабый солнечный свет едва просачивался через задернутую штору, благодаря чему в спальне был умиротворяющий полумрак. Или это я разомлел от теплой воды. Я лежал под толстым одеялом, которым этой ночью укрывалась турецкая пара, вдыхал горьковатый запах, который исходил от матраца, набитого сеном, и пытался не думать о Ясмин, дожидаясь, когда она наплескается и решится стать женщиной. Ей будет все внове, все интересно. Не знаю, как в эту эпоху воспитывают мусульманских девочек, но при той скученности и простоте нравов, в которых живут сейчас люди, она теоретически должна знать многое и многого хотеть.

Ясмин бесшумно зашла в спальню в розовой шелковой рубахе, которую нашла среди трофеев. Обычно розовый цвет делает женщину глупее, поэтому и надевают розовое, когда хотят понравиться. Волосы были распущены и сухи, на щеках алый румянец то ли от купания, то ли от смущения. Девушка остановилась возле кровати, опустив голову и сжав пальцы в кулачки.

— Ты красивая, — похвалил я. — Снимай рубаху и ложись.

Может быть, она ждала чего-то большего, но мне так припекло с голодухи, что язык к небу присох. Сиськи у нее были маленькие и острые, напоминали конусы с черными колпачками сосков на вершинах. Пах выбрит, отчего казался припорошенным пеплом. Наверное, служанка помогла. Поэтому и возились так долго. Я приласкал ее хрупкое тело, пахнущее розовым мылом и скованное тревожным ожиданием, пока оно не расслабилось, а потом наполнилось желанием. Когда входил в нее, узкую и упругую, неподатливую, тихо пискнула. Затем лежала отрешенно, дыша часто и горячо. Наверное, как и все девушки, ждала чего-то другого, более приятного или ужасного, но не такого простого. Когда я оставил ее в покое, Ясмин прижалась щекой к моему плечу и радостно хихикнула. Видимо, новая жизнь началась приятнее, чем она предполагала.

13

Мы пробыли на полуострове до начала апреля. Рожер де Флор сплавал с победной петицией в Константинополь. Там его встретили, как героя. Попировав с Андроником Палеологом, наш командир отправился в город Пиги на встречу со старшим сыном и соправителем императора Михаилом, чтобы согласовать зимнее наступление на турок. Того, видать, предупредили о планах Рожер не Флор, которые не совпадали с его собственными, поэтому сказался больным и не принял. Мало того, каталонцев даже не пустили в город. Михаил не мог простить, что мы разбили турок, которым он проиграл. Командир Каталонской компании вернулся злой, как тысяча каталонских чертей, если такая их разновидность существует.

— Лошак тупой! — обозвал он своего родственника Михаила, матерью которого была дочь венгерского короля, рыцаря и католика, то есть, благородная кобыла, а отец — православный ромей, то есть, осел.

Если отец был рыцарем, то есть, жеребцом, а мать — ромейкой, то есть, ослихой, то от такой связи рождались мулы, которых, чтобы отличить от настоящих, презрительно называли гасмулами. В сохранившихся пока обломках Латинской империи гасмулы имели ограниченные права, правда, немного лучшие, чем ромеи. Обычно они становились наемниками, конными сержантами, или пиратами. В Каталонской компании гасмулов около сотни. Зато ромеи высоко ценят их. Говорят, экипажи кораблей Михаила Палеолога набраны исключительно из гасмулов.

После визита к Михаилу Рожер де Флор передумал воевать зимой с турками и вызвал в Кизик из Константинополя свою жену, двух ее братьев и тещу. Наш флот под командованием Феррана де Ареноса был отправлен на остров Хиос, чтобы защитить его и прилегающие острова от нападения турок. На Хиосе добывали мастику, которая являлась одним из главных экспортных товаров империи. Сухопутное войско разместилось на Кизикском полуострове и в прилегающих районах. В доме каждого крупного землевладельца поселились двенадцать воинов. Хозяин должен был выдавать им хлеб, вино, сыр, солонину и соленую рыбу, овощи и овес, но не свежее мясо, которое должны добывать сами. Кормить постояльцев обязан с первого ноября до конца марта, после чего составить совместно с ними счет и предъявить командиру каталонцев. Деньги будут удержаны из зарплаты, которую вперед за четыре месяца нам обещали дать в конце марта. Те, кто остался жить в Кизике, как я со своим «копьем», ездили раз в неделю за продуктами на ферму, к которой были прикреплены. Мы брали не все, потому что добывали охотой много мяса, обменивая часть его на рыбу и другие продукты у местных рыбаков и крестьян.

Зима оказалась намного холоднее, чем были в середине тринадцатого века. В январе несколько раз выпадал снег. Растаял только в феврале. По ночам бывали сильные морозы. Мелкие реки покрылись льдом. Я думал, что нам просто не повезло, но местные жители сообщили, что в последние годы все зимы такие холодные.

Рожер де Флор время от времени закатывал пиры, на которые приглашал и меня. Однажды меня посадили рядом с его тещей Ириной Палеолог, сестрой императора Андроника, довольно милой женщиной, недавно овдовевшей. Я должен был ее развлекать, потому что был бароном и, что главное, хорошо говорил на греческом языке, а Ирина плохо говорила на латыни. Лицо у нее было чрезмерно наштукатурено и подрисовано. Ей, конечно, было далеко до некоторых эпатажниц из двадцать первого века, но иногда мне казалось, что на лице у вдовствующей царицы маскарадная маска, которую забыли снять. Подобным дурновкусием страдают многие ромейки, особенно богатые. У бедных не хватает денег на косметику, которая в эту эпоху очень дорога. Может быть, косметикой, то есть богатством, хвастаются, а не для красоты размалевываются. Во время свадьбы и царевна Мария была также размалевана. В последнее время перестала злоупотреблять. Наверное, по требованию мужа, которому, как и всем каталонцам, боевая раскраска женщин казалась смешной. Обычно царица Ирина надевала парчовое платье с узкими рукавами и стоячим, плотно прилегающим воротником, украшенным большим количеством золотых двуглавых орлов, чем обитало в Ромейской империи одноглавых. Черные волосы заплетала в две косы, которые укладывала над ушами в спиральные пучки, похожие на улиток, покрыв тонкими сеточками из золотых нитей, украшенными жемчугом. У нее были такие же густые волосы, как у ее предка и бывшего моего приятеля Ивана Асеня. После того, как сообщил ей, что мой прадед был тем самым князем, который помог ее предку разбить деспота Эпира при Клокотнице, мое место возле царицы Ирины стало постоянным. Тем более, что я, в отличие от каталонцев, читал Гомера и пользовался вилкой. Этот предмет был пока двузубый и узкий. Те вилки, которыми пользовались мы, были серебряными и с ручками из слоновой кости.

— Как приятно среди этих… простаков встретить образованного и культурного человека, — сделала мне комплимент вдовствующая царица.

В моих глазах она выглядела не замысловатее.

В марте Рожер де Флор отвез на четырех галерах своих родственников в Константинополь. Попировал там с императором, с которым у нашего командира сложились неплохие отношения. Андроник Палеолог умел найти подход к нужному человеку. Он был сугубо штатским человеком, считал, что большая армия ни к чему, что выгоднее пользоваться услугами наемников. Сейчас мы были ой как нужны ему! Пришло известие, что турки начали движение на юго-западные районы империи. Его сын Михаил хоть и выздоровел, но чувствовал себя плохо, поэтому покинул район боевых действий, перебрался в столицу. Мы были единственной силой в Малой Азии, которая могла противостоять туркам. В итоге, вернувшись пятнадцатого марта, Рожер де Флор привез нам зарплату, которую пообещал выдать после того, как мы предоставим счета за набранные за зиму продукты.

Я встретился с греком по имени Петр, который длинной седой библейской бородой походил на апостола. Наверное, отпустил ее в честь своего имени, потому что в его поступках было мало библейского. Привыкший иметь дело с моими необразованными конными лучниками, Петр раздул счет втрое. Не учел, что я записывал, сколько и чего мы брали каждый раз, и считал лучше, чем он. Все равно за пять месяцев сумма набежала внушительная. Мои бойцы потратили большую часть того, что награбили в Кизике. Составив счет в двух экземплярах, заставил грека подписать и заверить личной печатью.

Тридцатого марта командир Каталонской компании сидел во дворе под шелковицей на стуле с высокой спинкой, который стоял на ковре. По правую руку находилась высокая корзина, куда Рожер де Флор, просмотрев мельком, бросал счета. Рядом с деревом переминались с ноги на ногу рыцари, выполнившие свой долг. Тихо переговариваясь, ждали, когда казначей Рамон Мунтанер вычтет долг за продукты из зарплаты за следующие четыре месяца и выдаст остаток. Глянув счет подошедшего раньше меня рыцаря, Рожер де Флор произнес с ухмылкой:

— Ты наел больше всех!

— Не может быть! — удивился рыцарь. — Брал, как все. Не знаю, что там грек написал, я считаю плохо.

Когда командир глянул предоставленный мною счет, у него глаза полезли на лоб.

— Только не говори, что я наел больше всех, — предупредил его шутливо.

— Наоборот, меньше всех, — сообщил Рожер де Флор. — Твой счет — единственный, похожий на правду. У остальных в три, а то и в четыре раза больше!

— Это потому, что считаю лучше греков, — объяснил я.

— Я и сам это понял, — сказал командир.

Следующие счета он даже не смотрел, сразу швырял в корзину. Закончив их прием, подозвал слугу, того самого паренька, который нас обслуживал в день захвата города.

— Высыпи их вон там, — показал Рожер де Флор на место в паре метрах от ковра, — и сожги. Пусть отсылают счета императору Андронику и пробуют перехитрить его чиновников.

— Слава нашему дуку! — заорали обрадованные рыцари.

Некоторые даже кинулись целовать ему руку. Надо было видеть лицо Рожера де Флора в этот момент. Ему, сыну сокольничего, целуют руку благородные рыцари!

Развивая успех, он сообщил:

— Император Андроник решил, что будет справедливо оплатить нам четыре месяца, которые мы просидели здесь, и выдать за четыре месяца вперед.

Тут даже я заорал от радости, потому что был уверен, что кизикское сидение останется неоплаченным. Теперь понятно было, что императорская галера привезла вчера вечером Рожеру де Флору.

— Передайте всем, что послезавтра идем воевать. Турки осадили город Филадельфия. Мы обязаны снять осаду. Будем идти очень быстро, — сообщил великий дука, заодно объяснив невиданную щедрость императора.

Получив сразу столько много золота, каталонцы готовы были идти сражаться хоть с самим дьяволом. Заплатили нам, правда, перперами, в которых золото было низкой пробы, но никто не возмущался по этому поводу. С учетом прощения долга за питание, выходила очень солидная сумма. Даже мои конные лучники рвались в бой.

Я немного остудил их пыл:

— В бой сильно не рвитесь. Мы идем за добычей, а не за смертью. Если дела пойдут плохо, не геройствуйте понапрасну. Отвагу проявим, когда будем защищать себя и свое имущество.

— Как скажешь, командир, — ответил за всех Аклан.

Он закрепился в роли моего заместителя, стал вроде сержанта армий будущего. Его выбрали на эту должность сами конные лучники. В итоге Аклан не выполнял большую часть, так сказать, общественных работ и первым брал долю из их добычи.

14

Поле было широким, длинным, с невысокими холмиками, покрытое молодой зеленой травой и редкими зарослями кустарника. Лучшего для сражения не придумаешь. Поэтому турки и ждали нас здесь, в дневном переходе от Филадельфии. Их много. Как нас предупредили местные ромеи, турок здесь около восьми тысяч конных и двенадцати тысяч пеших. Среди них были родственники убитых в Кизике, которые грозились жестоко отомстить нам. Мы пришли сюда вчера поздно вечером. По пути к нам присоединился трехтысячный отряд аланов, который стоял около Пиг. Каталонцы вслед за ромеями называют их массагетами. Это уже не те аланы, вместе с которыми я когда-то воевал против гуннов. Неизменным осталось то, что воевали конными, и оружие — короткие копья, луки и сабли. Лишь у пары сотен алан были кольчуги или чешуйчатый доспехи, а у остальных — кожаные куртки, в лучшем случае усиленные металлическими бляхами. Командовал ими Гиркон, называвший себя аланским князем. Он и его подчиненные показались мне, мягко выражаясь, недостаточно воинственными. И не только мне. Поэтому Рожер де Флор разбил их на две части и поставил на флангах вместе с альмогаварами. Наша пехота построилась в центре, четырьмя полками по тысяче человек в каждом. Расстояние между полками было метров тридцать-сорок. Перед каждым из этих просветов стоят в две шеренги в шахматном порядке арбалетчики, прикрытые большими щитами-павезами. Всего из человек пятьсот, в основном жители Болеарских островов. В шестом веке болеарцы считались лучшими пращниками. Видимо, их земля способствует любви к метательному оружию. Позади пехоты перед просветами построились по баталии рыцарей. Средней баталией командовал Рожер де Флор, правой, в которой находился и я, — Беренгер да Энтенза, левой — Корберан де Алет. Мои конные лучники стояли на правом фланге, вместе с альмогаварами, хотя по оружию место им было среди аланов. Так они были ближе ко мне. Если я драпану, они последуют за мной. Но не раньше. Надеюсь.

Солнце недавно взошло. Сейчас оно слева от нас, прячется за небольшое облако. Если сражение затянется до полудня, солнце будет светить нам в глаза. Ветер дует с запада. Он легкий. Мешать лучникам не будет. В такой прекрасный день жарить бы шашлык на берегу реки, через которую мы переправились вчера. Какого черта меня сюда принесло?! Не деньги — это точно. Наверное, я уже подсел на войну. Без нее жизнь кажется слишком пресной.

Турки не спешат начинать сражение. Они еще строятся. В центре пехота, отрядами по три-четыре сотни, расположенными в две линии. Конница на флангах. По большей части легкая кавалерия, лучники. Позади пехоты на холме стоит большой темно-красный шатер и несколько кибиток. Рядом с ними сотен пять всадников. Наверное, гвардия. Кто командует турками и сколько их точно — это абсолютно не интересует Рожера де Флора. Каталонцы не сомневаются в победе. Они привыкли на Пиренейском полуострове гонять мусульман при любом соотношении сил. Где кончается здоровая уверенность в своих силах и начинается нездоровая самоуверенность — покажет бой.

Слева от меня расположился Рожер де Слор. У него новый жеребец игреневой — рыжий с дымчатыми гривой и хвостом — масти. Выменял его на предыдущего с доплатой. Заодно купил кобылу и телегу для Лукреции. Любовница отвыкла ходить пешком или ездить верхом. Да и добычи больше сможет увезти. Обзавелся он и слугой — пленным турчонком лет одиннадцати. Мальчишка выполнял и роль оруженосца. Сейчас он на верховом коне и с запасными копьями ждал указаний вместе с Тегаком и остальными оруженосцами. То, что мы будем сражаться с его родственниками, турчонка не смущало. Для него теперь свои — это те, кто рядом. Главное, что он на настоящей войне. Что еще надо пацану в одиннадцать лет?!

Турецкая конница под бой барабанов и звон цимбал пошла в атаку. Всадники растеклись во всю ширину поля, поскакали в нашу сторону. Легкой рысью, не вырываясь вперед. Перестук копыт становился все громче, вскоре заглушив барабаны и цимбалы. Тысячи лошадей двигались на нас плотной массой. По мере того, как они приближались, создавалось впечатление, что их становится больше. Я поймал себя на том, что судорожно пытаюсь сглотнуть слюну, а рот пересох.

Вдруг заметил краем глаза движение на правом фланге. Повернувшись в ту сторону, вижу, как аланы, набирая ход, удирают. Те, что стоят на левом фланге, тоже. Я поднимаю повыше копье, чтобы мои конные лучники увидели павон и не вздумали последовать примеру аланов.

— Массагеты обосрались! — презрительно произносит Рожер де Слор. — Такие же трусы, как и ромеи!

Трудно с ним не согласиться. К счастью, больше никто за ними не последовал.

Заметив дезертирство аланов, турки громко и радостно завизжали. Метрах в ста пятидесяти от нашей пехоты они остановились и выпустили тучу стрел, которую каталонцы приняли на поднятые щиты. Наши арбалетчики ответили, причем более результативно. В отличие от турок, они стреляли из-за щитов тяжелыми болтами. Били по лошадям, зная, что спешенный турок — треть бойца. За несколько минут они здорово выкосили ряды турецкой конницы.

Как только турки решили отомстить за это и пошли в атаку, на них напали с флангов альмогавары, которых было в несколько раз меньше. Пригнувшись почти к шее коня и прикрываясь небольшими круглыми щитами, они поскакали на врага, пользуясь тем, что турки, как и арабы, за редким исключением не стреляли по лошадям. Приблизившись к турецким лучникам вплотную, начали орудовать дротиками и короткими пиками. Атака была настолько стремительной и дерзкой, что турки не выдержали удар и начали отступать. Альмогавары догоняли их, сбивали с коней ударами пик и коротких мечей. Турецкие лучники начали поворачивать вправо и влево, чтобы обогнуть свою пехоту. Я побоялся, что альмогавары погонятся за ними и попадут в засаду. Нет, каталонцы знали правила игры. Метрах в двухстах от пехоты они резко, почти на месте, развернули коней и неторопливо поскакали в нашу сторону, подгоняя перед собой коней, оставшихся без всадников, собирая свои дротики и добивая раненых врагов. Отогнав трофейных лошадей за наши спины, альмогавары опять заняли позиции на флангах. На поле перед нами несколько десятков лошадей бродили между сотнями трупов. Однако, неплохо! За неполных двести лет альмогавары научились воевать с мусульманами.

Турецкая конница справилась со страхом, вернулась на фланги. Они долго ждали нашей атаки. Затем их командир со своей гвардией спустился с холма на правый фланг и повел конницу во вторую атаку. На этот раз они растянулись еще шире, чтобы охватить альмогаваров с флангов и находиться подальше от арбалетчиков. Опять застучали барабаны, зазвенели литавры. Турецкий командир вместе со своими отборными бойцами скакал на наш левый фланг. Казалось, они собираются врубиться в него. Зато все остальные турки не спешили в бой. Они опять остановились метрах в двухстах от нашей пехоты и начали обстреливать из луков. Наши арбалетчики быстро проредили отряд командира, отбили у него охоту нападать. После чего альмогавары опять понеслись в атаку, догоняя удирающих турок.

Я с таким интересом наблюдал, как каталонцы, приблизившись на десяток метров, выпрямляются и мечут дротики, что не сразу заметил, как моя баталия начала движение. Я опустил левой рукой забрало шлема, правой поднял копье, которое упиралось пяткой в землю, догнал Рожера де Слора. Пошли вперед и другие баталии. Мы проехали между двумя полками пехоты, между ушедшими влево и вправо арбалетчиками и поскакали на турок, растягиваясь в линию. Впрочем, туркам было не до нас. Отбивались от альмогавар, они удирали за спины своей пехоты. Я прижимал копье, поднятое вверх, к правому плечу, чтобы уменьшить нагрузку на руку. Мы скакали на пехоту. Наши кони медленно набирали ход. Метрах в ста от врага опустили копья и перевели лошадей в галоп. Пришпорив коня, я бросил поводья и взял копье двумя руками. Прижимая его к правому боку, направил слева от головы Буцефала. Я уже выбрал турецкого пехотинца для удара. Он в намотанной поверх металлического шлема белой чалме и закрыт большим черным щитом, на котором то ли золотой растительный узор, то ли надпись на арабском языке. Слева и справа я слышу треск дерева, звон железа и человеческие вопли. Наточенное острие моего копья пробивает, как мне показалось, бесшумно щит в центре верхней трети и самого пехотинца. Железо пронзает его тело, вдавливает в щит стоявшего сзади человека, смещает дальше обоих, но не ломается. Я пытаюсь выдернуть его, понимаю, что не смогу, и, перекинув через голову коня, роняю на землю. Поворачивая Буцефала влево, снимаю с крюка на луке шестопер, начинаю бить им по металлическим шлемам, заостренным и закругленным. Острые грани перьев рассекают железо, словно это тонкая консервная жесть.

Я замечаю, что слева от меня нет рыцарей, поворачиваю коня и скачу хлынцой вслед за ними. Буцефал старательно переступает человеческие трупы. Их много. Очень много. Альмогавары прикрывают наше отступление. Убедившись, что нас никто не собирается преследовать, начинают собирать в табун бесхозных лошадей и гнать их в тыл.

Пока они это делают, рыцари останавливаются перед пехотой, разворачиваются лицом к врагу, выстраиваются в линию. Я обнаруживаю застрявшую в коже бригандины стрелу длиной сантиметров семьдесят пять, с трехлопастным оперением. Удар ее не почувствовал, даже не могу вспомнить, когда поймал. Выдергиваю и выбрасываю. Придется менять кожу на бригандине.

К нам подъезжают оруженосцы, дают запасные копья.

— Флягу, — говорю я Тегаку, который протягивает мне копье.

Оруженосец втыкает копье пяткой в землю, достает из сумки, висевшей через плечо, серебряную флягу. Я делаю несколько больших глотков терпкого красного вина, чтобы избавиться от сушняка во рту. Замечаю жадный взгляд Рожера де Слора, даю флягу ему. Руссильонец пьет и передает флягу дальше. Через пару минут она возвращается пустая. Я отдаю флягу Тегаку, беру копье.

Словно только меня и ждали, звучит протяжный звук трубы, и все три баталии и альмогавары трогаются с места. Меня поражает согласованность действий. Каждый знает, что должен делать, и четко выполняет свои обязанности. Нет той недисциплинированности, которой страдали раньше рыцарские отряды. Не знаю, касается это только каталонцев, много воевавших с маврами, или всех европейских рыцарей, но за последние годы они явно научились ставить общие интересы выше личного выпендрежа. Теперь мы скачем плотным строем, стремя в стремя. Бить будем в центр турецкой пехоты, которая то ли поменяла местами линии, то ли дополнила переднюю бойцами из второй. На этот раз первая линия начинает пятиться по мере того, как мы приближаемся. Я ударил в красный щит, на котором была намалевана башня или какое-то здание, может быть, мечеть. Она не спасла пехотинца. Копье пробило щит и его владельца, сбило с ног еще двоих, стоявших сзади. Остальные начали пятиться быстрее, пока не уперлись во вторую линию. Я заставил Буцефала остановиться. К моему удивлению, копье легко высвободилось. Острие было красным от крови, а павон настолько пропитался ею, что прилип к древку. Развернув коня, поскакал неспешно вместе с остальными рыцарями к своей пехоте. Альмогавары опять прикрывали нас. На обратном пути они отловили последних бесхозных лошадей, отогнали в тыл.

Тегак подъехал ко мне с запасным копьем. Увидев, что предыдущее уцелело, спросил:

— Что-нибудь надо?

— Нет, — ответил я и напомнил ему: — Теперь не зевай. Копье оставишь здесь.

— Понял, — сказал он.

Меня предупредили, что на сражение надо иметь не меньше трех копий. Значит, следующая наша атака, скорее всего, станет последней. Будем давить турок, пока не побегут. Вот тут-то Тегак и вступит в дело. Он должен собирать золото и серебро, ценное оружие и сбрую. Запасное копье можно оставить без присмотра. Во-первых, на копье с чужим павоном вряд ли кто позарится; во-вторых, все равно оно стоит дешевле того, что на такой вес можно взять с убитых.

Труба звучит дважды. На этот раз мы скачем медленно, и за нами, не отставая, идет пехота. Только когда до турок остается метров триста, пришпориваем коней, переводим на рысь, а потом и на галоп. Чем выше скорость, тем сильнее будет удар. Наша пехота бежит за нами с криками «Арагон! Святой Георг!»

Первая линия турок опять полная, зато вторая заметно уменьшилась. Пехотинцы передней начинают пятиться, ускоряя движение синхронно с нами. Задние ряды разворачиваются и бегут ко второй линии, которая тоже пятится. Мне опять достается черный щит, но на этот раз без узора. Хозяин его повернулся ко мне боком, надеясь, что промажу. Но я направляю копье, ориентируясь по левой ноге, выглядывающей снизу. Острие пробивает щит и человека, валит турка, потому что за ним никого нет, и встревает в землю, выворачивая мне руку. Мне даже кажется, что это не оно трещит, ломаясь, а мои кости. Я роняю обломок, беру шестопер и скачу вслед за убегающими врагами. Турки, побросав щиты и копья, мчатся, сломя голову, в сторону темно-красного шатра и кибиток. Сотни три всадников, которые стояли там, развернули коней и поскакали на юг, навстречу солнцу. Странно, а мне казалось, что прошло самое большее час.

Я еще метров пятьсот гонюсь за убегающими пехотинцами, рассекая шестопером металлические шлемы и кожаные шапки, пока мой конь не начинает спотыкаться. Перевожу его на шаг и разворачиваю в сторону шатра. Буцефал нервно всхрапывает и трясет головой. От него сильно воняет потом. Проезжаю мимо турецкого обоза, который грабят мои конные лучники в компании нескольких альмогаваров. Ребята действуют согласно моему совету увлекаться не погоней, а добычей.

На холме стоит Рожер де Флор с десятком рыцарей. Любуются результатом своей работы. Имеют право. Если не считать струсивших аланов, враг превосходил нас в три-четыре раза. Конных турок спаслось всего тысячи полторы, а пехотинцев столько, сколько сумеет спрятаться в кустах и оврагах и пересидеть там до темноты. Несколько сотен турок сдалось в плен. Сидят на земле, ждут своей участи. Не умеют воевать — будут гребцами на галерах или слугами.

Я останавливаюсь перед великим ромейским дукой, показываю ему шестопер, покрытый кровью по самую рукоять, и говорю:

— Твой подарок хорошо послужил в этом бою.

— Я знал, кому дарю его, — улыбаясь, произносит Рожер де Флор ответный комплимент.

Общение с ромеями нам обоим не прошло даром.

На поле боя появился наш обоз. Женщины и дети рассыпались в разные стороны, начали собирать трофеи, хватая все подряд. Я заметил, что Тегак уже недалеко от холма, а вьюк набит основательно и кое-что привязано к седлу его лошади и второй, караковой масти, с большой рыжей подпалиной на левой стороне головы, отчего казалось, что там ожог. Навстречу женщинам пошли пехотинцы, которые брали только ценные вещи. Вскоре начали возвращаться и альмогавары. Кое-кто вел на поводу захваченную лошадь.

— Пожалуй, вернемся к реке и там станем лагерем, пока не соберем все трофеи, — принял решение Рожер де Флор и приказал стоявшим неподалеку пехотинцам: — Сложите шатер. Он теперь будет моим. Отвезите его в лагерь и поставьте там.

Как ни странно, раньше шатра у командира Каталонской компании не было, ночевал во время перехода, как и большинство воинов, под открытым небом.

Мы медленно поскакали назад, к реке, где оставили обоз. Там будем достаточно далеко от трупов, которые вскоре начнут разлагаться. К нам присоединялись другие рыцари. За нас трофеи собирали оруженосцы, слуги, наложницы. Увидел я и Ясмин, которая вместе с Ханией — наложницей Аклана — стягивала с убитого турка окровавленную одежду. Кстати, Хания значит «Счастливая». Вот и верь после этого, что имя определяет судьбу. Хотя, может, в сравнении с предыдущим мужем Аклан и есть счастье. Понимая, что женщин жестоко отрывать от такого интересного процесса, обогащающего материально и духовно, усложняю им задачу:

— Оставьте это дешевое барахло, берите только ценные вещи.

Они смотрят на порванные, окровавленные тряпки, потом на валяющиеся, по их мнению, сокровища, и делают правильный вывод — начинают двигаться вперед, выбирая только самое ценное. Ясмин ведет под узду лошадей, запряженных в кибитку, в которую Хания и подъехавший Тегак нагружают оружие, металлические шлемы, доспехи. Колеса кибитки переезжали через мертвые тела и лужи крови, оставляя колеи.

Я замечаю, что рыцари повернули вправо, к краю поля боя. Там появились аланы, около тысячи человек, принялись собирать трофеи, отгоняя наших женщин и слуг. От такой наглости я опешил. И не только я. Каталонские рыцари быстро оценили ситуацию и приняли решение. Я присоединился к ним.

Видимо, спешенные аланы не ожидали от нас ответной наглости, все еще считали нас союзниками, поэтому не сразу прореагировали на скакавших на них рыцарей. Я достал саблю, которая была длиннее, чем шестопер, догнал и снес две трусливые головы. Одна принадлежала юноше лет шестнадцати, у которого на ремне, набранном из серебряных пластин, украшенных чеканкой и чернью, висели сабля и кинжал с серебряными навершиями и в ножнах, обтянутых черным бархатом и украшенных серебряной чеканкой с чернью. Всего мы перебили сотни три-четыре аланов. Если суждено погибнуть на этом поле боя, погибнешь. Вопрос только, со славой или позором. Остальные аланы успели смыться. Общение с ромеями и для них не прошло бесследно. Я снял с молодого алана ремень с саблей, серебряный браслет с темно-синей эмалью, называемую на Руси финифтью, который был на левой руке, и с обрубка шеи залитую кровью, золотую цепочку с крестиком. Затем поймал его красивого жеребца-иноходца бурой — цвета жженого кофе — масти, у которого были украшеные серебром с чернью сбруя и передняя лука седла, и повел его на поводу, двигаясь вслед за остальными рыцарями. Они тоже вели на поводу по одной или две лошади, ранее принадлежавших аланам.

— Все-таки есть от массагетов какая-то польза! — пошутил Рожер де Флор.

Вечером к нам приехала делегация из трех аланов. Поскольку они не намного лучше каталонцев говорили на греческом языке, я предложил себя в переводчики.

— Погиб сын нашего командира и другие наши товарищи. Разрешите нам забрать их тела и похоронить, как христиан, — попросили они.

— Пусть забирают, — разрешил Рожер де Флор, — но предупреди, что если возьмут хоть что-то из трофеев, полягут рядом.

Я перевел и добавил от себя:

— А вы действительно аланы или только говорите на их языке?! Я когда-то воевал вместе с аланами. Среди них таких трусов не было.

Все трое опустили головы и ушли, ничего больше не сказав.

Рано утром, когда мы завтракали, готовясь продолжить сбор трофеев, прискакала другая тройка аланов. Главным среди них был мужчина с широким лицом, густыми черными бровями и усами и покрытым щетиной, тяжелым подбородком со шрамом слева, частично прикрытым усом. На нем был кожаный колпак, заломленный назад, длинная просторная кольчуга с короткими рукавами, короткие кожаные штаны и тупоносые, растоптанные сапоги, которые вот-вот должны были запросить каши. На портупее висела сабля с деревянной рукояткой и в простых деревянных ножнах. Звали его Беорг.

— Мы отступили потому, что Гиркон приказал. Я и еще тысяча человек ушли от него. Хотим служить под твоим командованием, — сказал он Рожеру де Флору.

— Где гарантия, что вы опять не сбежите?! — презрительно произнес командир Каталонской компании.

— Мы поклянемся на кресте, — пообещал Беорг, достал из-за пазухи медный крестик на тонкой веревочке и поцеловал его.

— Да на кой мне ваши клятвы?! — отмахнулся великий дука.

— Аланы — хорошие воины, если у них командир толковый, — заступился я.

— Ты согласен стать их командиром и отвечать за них головой? — спросил Рожер де Флор.

Я мысленно выругал себя, потом спросил Беорга:

— Ты знаешь, как татары поступают с теми, кто сбежал с поля боя?

— Знаю, — ответил он. — Десяток отвечает за одного, сотня за десяток.

— Так и вы будете отвечать, если присоединитесь к нам и я стану вашим командиром, — предупредил его.

— Нам не придется отвечать, — пообещал Беорг.

— Я согласен, — сказал я великому дуку.

— Что ж, пусть возвращаются, — разрешил Рожер де Флор. — Будет кому обоз охранять.

15

В лагере у реки мы провели восемь дней. Первые два собирали и делили трофеи, а потом ждали, когда вернутся те, кто сопровождал в Пиги императорскую долю. Она была намного меньше трети и состояла из пленных турок и самых плохих трофейных лошадей. Из Пиг и Филадельфии, из-под стен которой ушел отряд турок, осаждавших ее, приехали купцы. Они скупали все, платя пятую, а то и десятую часть цены. Я продал им только самые дешевые и тяжелые вещи, типа одежды, щитов, плохого оружия. Остальное лежало в кибитке. Также поступили и конные лучники. Теперь у них была своя двуконная кибитка, нагруженная доверху. Если не считать лошадей, добыча была дешевая, но в большом количестве. Каждый боец Каталонской компании имел, если хотел, как минимум, одного хорошего жеребца.

Я приказал перешедшим под наше знамя аланам расположиться в стороне от каталонцев. И те, и те народ горячий, а повод для стычек есть. Я разбил отряд аланов на две части по пять сотен в каждой, назначив командиром одной Беорга, а второй — Аклана. Остальных своих конных лучников сделал сотниками. В одиннадцатую сотню, правда, набралось всего три десятка человек, но и командовал ею самый тормозной член моего бывшего отряда. Сказать, что конные лучники возгордились, — ничего не сказать. Во-первых, значительное повышение статуса; во-вторых, сотники при разделе добычи получат три доли, а мои заместители — пять. Правда, от ромейского императора они будут получать всего лишь, как конные сержанты.

Филадельфия оказалась большим городом. Он располагался на берегу реки Когамус, рядом с горами Тмолус. Город окружал ров шириной метров двенадцать и два ряда каменных стен. Внешние стены были высотой метров пять-шесть, с круглыми башнями. Внутренние — почти в два раза выше и с башнями разной формы. Внешние были построены недавно. В них кладка из камней чередовалась кирпичной, причем даже в соседних куртинах на разных уровнях. Видать, строили стены по ситуации: прибыла партия кирпича — кладем кирпич, прибыли камни — кладем камни.

Горожане встретили нас радостью. Они пробыли в осаде больше месяца. Мы спасли их от голодной смерти или капитуляции, которая для многих была бы гибельна. Зная повадки своей компании, Рожер де Флор приказал расположиться на постой в городе только рыцарям. Остальным разрешалось заходить в него днем, а на ночь возвращаться в лагерь, разбитый под стенами. Я остался вместе с аланами, разместив их и на этот раз в стороне от каталонцев, на берегу реки южнее города.

В Филадельфии была типичная, унаследованная от римлян и немного модернизированная архитектура. Кварталы ничем не отличались от константинопольских или фессалоникских, разве что все дома были с плоскими крышами. В теплое время года на крышах домов спали хозяева, а слуги — на сараях и других подсобных помещениях. При ночевке на земле можно было ночью проснуться в объятьях змеи. Впрочем, они здесь не слишком ядовитые. Еще половцы научили меня огораживать место ночевки веревкой из овечьей шерсти. Такое препятствие непреодолимо для змей. Не сказали, правда, по какой причине, потому что и сами не знали. Мы продали в городе трофеи по более высокой цене, разгрузили кибитки. Продал я и серого жеребца-полукровку. Отбитый у алана иноходец мне больше понравился.

— Это конь сына Гиркона, — сообщил Беорг.

— Он был слишком плохим воином для такого коня, — сказал я.

— Гиркон пообещал отомстить за смерть сына, — предупредил алан.

— Приму к сведению, — молвил я.

Однажды утром я занимался с Тегаком, учил владению двумя мечами. Как обычно, нас окружало плотное кольцо зевак. Никто из них не умел биться двумя руками, поэтому наблюдали с интересом, перенимали опыт. Обычно после окончания моей тренировки с оруженосцем, некоторые аланы разбивались на пары и отрабатывали движения, которые я показывал Тегаку. Бились на деревянных мечах, специально изготовленными для этого еще в Кизике. Поэтому я не сразу заметил, как к нам подъехал Рожер де Флор со свитой. Только по тому, что зеваки перестали подбадривать криками Тегака, понял, что что-то не так. Оглянувшись, увидел командира Каталонской компании, восседавшего на белом иноходце.

— Не знал, что ты двурукий боец, — сказал он мне.

— Не было повода сообщить об этом, — произнес я.

— Давай сразимся? — предложил он.

— Давай, — согласился я.

Слышал, что у тамплиеров очень хорошая подготовка бойцов. Даже старые рыцари обязаны были каждый день, кроме воскресенья, проводить пару часов в тренировках разными видами оружия. Но ведь не так важно, сколько времени тренируешься, а то, кто тебя учит. Я был уверен, что у тамплиеров, как и в обычных замках, не столько отрабатывают технику, сколько нарабатывают выносливость. Рожер де Флор доказал, что не все так просто, тем более, что у него было преимущество — левша от рождения, как и Тегак. Обычно левши и становятся двурукими бойцами. Тренировки с оруженосцем помогли мне наработать некоторые навыки борьбы с левшами, а вот Рожер де Флор, видимо, никогда раньше не бился с двуруким правшой. Он опасался моей левой руки больше, чем правой, на чем я и поймал командира.

— Давай еще раз, — предложил он.

Во второй раз я победил быстрее, потому что знал, как надо действовать.

— Когда-нибудь еще сразимся, — пообещал великий ромейский дука.

Зря он уклонился от третьего раунда. Я бы, как обычно, поддался, чтобы немного приподнять его авторитет.

— У тамплиеров научился? — поинтересовался он, садясь на коня.

— Не только, — ответил я.

— Поэтому и победил, — сделал вывод Рожер де Флор и поскакал со своей свитой дальше.

После этого случая аланы вслед за моими конным лучниками стали называть меня «наш боярин». Они, вроде бы, начинают верить в меня, что очень важно. В критическую минуту стану для них, как я выражаюсь, поведенческим якорем — будут делать, как я. Если я не побегу — и они не побегут.

Проведя в Филадельфии пятнадцать дней, мы пошли на запад, в Нимфею, чтобы отогнать от нее турецкие отряды. Они опустошали окрестности города, избегая столкновений с нами, потому что в турецких отрядах было от одной до трех тысяч сабель. Объединиться и напасть на нас у них после сражения под Филадельфией пропало желание. Я со своим отрядом шел восточнее основных сил, прикрывал с этой стороны обоз. Рожер де Флор все еще не доверял аланам. Вот я и решил проверить, чего стоят их клятвы на кресте и, в случае положительного результата улучшить, так сказать, их рейтинг. Когда мне доложили, что неподалеку от нас, немного отставая, действует турецкий отряд численностью около двух тысяч сабель, приказал двигаться в ту сторону. Рожеру де Флору не стал говорить. Если получится, на меня не обидятся, а если аланы опять подведут, пошлю их, а каталонцам скажу, что сбежали.

Для засады выбрал ложбину между двумя холмами, поросшими лесом. В четырнадцатом веке в Малой Азии еще много лесов. Между холмами проходила дорога, на которой могли свободно разъехаться две арбы. Приманкой приказал командовать Беоргу, дав ему первую сотню и одиннадцатую. Остальных расставил в лесу вдоль дороги. Сам занял позицию в конце западни. Если аланы подведут, легче будет убежать. Подо мной был аланский иноходец с низким седлом, а вместо тяжелого копья — легкая степная пика, которая сейчас лежит поперек седла. В левой руке у меня монгольский лук, а в правой — стрела. Не смотря на то, что ждал в тени между деревьями, было жарковато. Я уже жалел, что надел стеганку и бригандину. Хватило бы кольчуги поверх шелкового белья. Если получится, как задумал, доспехи ни к чему, а если нет, без них коню было бы легче увозить меня от погони. Рядом со мной Аклан. Он жует сушеный виноград, выменянный в Филадельфии. Предлагает мне. Я беру несколько ягод. Виноград сладкий, вкусный, но раздражают косточки. Есть вместе с косточками, как Аклан, я не хочу.

Ждать пришлось долго. Я уже подумал, что ничего не получится, когда Аклан сказал:

— Скачут. Быстро скачут.

Слух у него острее, чем у меня, хотя на свой никогда не жаловался. Если скачут быстро, значит, за ними гонятся. Будем надеяться, что никто из сидящих в засаде не выстрелит раньше времени. Я предупредил, что в таком случае вся сотня будет отправлена служить Гиркону или кому угодно. Беорг скакал замыкающим, определял темп, постоянно оглядываясь на преследователей. За ними гнался весь турецкий отряд. Они скакали плотно, занимая дорогу от края до края. Впереди — всадник в зеленой чалме поверх шлема. Конь под ним арабский, белой масти.

Когда Беорг проскакал мимо меня, я приказал Тегаку, недавно освоившему медную трубу:

— Сигналь, — и выстрелил из лука во всадника в зеленой чалме.

Я был у него спереди и справа. Стрела попала в грудь, защищенную кольчугой, пробила ее насквозь, потому что влезала по самое оперение. Турок еще продолжил скакать, медленно клонясь влево, словно не хотел слышать протяжное завывание трубы. Со слухом у Тегака было еще хуже, чем у меня. Обычно именно у таких людей появляется непреодолимое желание стать музыкантами.

С обеих сторон в турок полетели стрелы. Большая часть отряда, оказавшаяся в зоне поражения, была расстреляна за несколько минут. Только пара сотен, скакавших позади, успела развернуться и удрать. Я строго-настрого приказал не гнаться за ними.

Всадник в зеленой чалме был еще жив. Лежал навзничь на красновато-коричневой земле. Ему лет двадцать пять, не больше. На побледневшем лице густые черные усы и многодневная щетина казались чужими. Турку было очень больно. Справляясь с очередным приступом, так напрягся, что по вискам потек пот. Приоткрыв узкие губы, турок тихо попросил на греческом языке:

— Добей.

Чтобы не портить кольчугу, я ударил пикой в шею, покрытую черной щетиной. Лицо напряглось в последний раз, а потом разгладилось, потеряло воинственность, мужественность. Только усы продолжали боевито топорщиться. Вот такая у нас, братцы, интересная игра. Живем недолго, зато нескучно.

Собрав трофеи, поскакали догонять Каталонскую компанию. Почти каждый вел на поводу двух лошадей, нагруженных оружием, доспехами, одеждой, обувью. На лицах аланов наконец-то появились улыбки. В предыдущие дни поводов для радости у них не было. Снабжали их по остаточному принципу, поэтому многие жили впроголодь. Им пообещали заплатить через Гиркона после освобождения Филадельфии, а Рожер де Флор не считал нужным давать трусам аванс. Теперь многие поменяли своих лошадей, оружие и доспехи на более хорошие трофейные. Все, что взято взамен своего, трофеями не считается.

Каталонцев мы догнали, когда компания располагалась на ночь. Рожер де Флор уже спрашивал, куда мы делись. Я уверен, что он предположил лучшее. Приказав аланам устраиваться на ночь, я поскакал с Тегаком к темно-красному шатру. Мой ординарец вел на поводу белого арабского скакуна. Великому дуку доложили о моем приближении, он вышел из шатра. Рожер де Флор был в длинной алой шелковой рубахе и босой, в левой руке держал бокал с вином. После того, как я победил его в тренировочном бою, великий дука опять стал относиться ко мне с подозрением. Наверное, уже жалеет, что доверил мне тысячу аланов, или радуется, считая их паршивыми воинами.

Я останавливаюсь и киваю Тегаку, чтобы подвел к командиру трофейного арабского жеребца.

— Ответный дар за шестопер, — говорю я, зная, что такого коня можно обменять на несколько десятков шестоперов, и ставлю в известность: — Мы разбили отряд турок, пару тысяч. Завтра отдадим твою долю.

По новому уговору я отдаю Рожеру де Флору треть трофеев, из которых он выделяет императору столько, сколько сочтет нужным, треть беру себе, а остальное делю между бойцами. Предлагая такие льготные условия, командир Каталонской компании не предполагал, видимо, что мы сумеем захватить что-то стоящее.

— Барон, ты скоро станешь более популярным командиром, чем я! — как бы в шутку говорит Рожер де Флор.

— Не беспокойся, я не долго задержусь в твоей компании. В мои планы не входит продолжительная жизнь в Ромейской империи и служба наемником, даже великим дукой, — в тон ему сообщаю я, потому что мне не нужен смертельный враг. — Как только наберу денег, поеду дальше.

— Куда? — спрашивает он.

— Еще не решил, — отвечаю я.

И не вру. Я действительно пока не знаю, где хотел бы осесть, но точно знаю, где не хотел бы. В этом списке на первом месте стоит разваливающаяся Ромейская империя. Я уже пожил в подобной империи, чуть не загнулся под ее обломками.

16

Мы отгоняем отряды турок от Магнезии, поворачиваем на юго-запад, на Смирну, возле которой действуют другие турецкие отряды. Рожер де Флор уже понял, что гоняться всей армией за разрозненными мелкими отрядами бессмысленно. Скорее всего, Смирна нужна ему потому, что она на берегу моря и недалеко от острова Хиос, где базируется наш флот. В последние дни Рожер де Флор осторожно расспрашивал меня о государственном устройстве Ромейской империи. Видимо, великий дука решил обзавестись собственным княжеством наподобие Ахейского. Я не стал говорить ему, что скоро вся эта территория станет частью Османской империи. Он ведь не поверит, решит, что отговариваю из зависти.

Я бывал в Смирне. В будущем она получит название Измир. Лоцманом в порту был немец. Лоцмана-турки — это особая тема для разговора. Не будем о грустном. Пришли мы в Измир с металлолом из России. На одной стороне причала разгружали нас, а на другой в судно под голландским флагом грузили строительную арматуру, изготовленную из металлолома. Наверное, нашим сталеварам такое сложное изделие было не по плечу. Порт располагался в стороне от города. Желающих отвезли в Смирну на микроавтобусе бесплатно, но с условием, что зайдем в магазин, который обеспечил нас транспортом. Я купил в этом магазине футболку, переплатив вдвое, и пошел гулять по городу. Ко мне сразу прилип улыбчивый турок с золотыми зубами, из-за чего я сперва принял его за цыгана. Бесплатный гид на приличном английском языке с гордостью сообщил мне, что в этом городе родился Гомер, что я иду по той же улице, по которой ходил великий грек. Это было забавно слушать, потому что я знал, какую резню греков здесь устроили турки в начале двадцатого века. Кстати, греков они вырезали больше, чем армян, но весь мир знает только об армянском геноциде. Также и русских погибло во Вторую мировую раз в десять больше, чем евреев, но об этом мало кто хочет знать. Может, потому, что греки и русские защищались, а не покорно шли на убой. Закончил добровольный гид традиционным во всех турецких городах предложением старинной бронзовой монеты времен Гомера, которую он случайно нашел во время ремонта старого дома своей бабушки. Я обидел его, сказав на турецком языке, куда он должен засунуть этот фальшак.

В четырнадцатом веке город Смирна помешался на склоне горы Пагос. Как и Филадельфия, обнесен двумя стенами с башнями. Улицы мощеные, прямые, направленные строго с севера на юг и востока на запад. На вершине горы находилась старая крепость, а возле порта новый замок с высоким каменным донжоном, построенный генуэзцами для охраны и защиты своего квартала. Узнав о нашем приближении, генуэзцы закрылись в замке и прислали делегацию на переговоры. Не знаю, что они пообещали или дали Рожеру де Флору, но бояться перестали.

Я с аланами расположился неподалеку от моря севернее Смирны. Слишком много у нашей армии было теперь лошадей, чтобы держать их скучено. Утром я поехал купаться. Развлечение это было непонятно ни моим конным лучникам, ни аланам. Но боярин имеет право на причуды. Я заплыл далеко, когда заметил, что к моей охране, оставшейся на галечном пляже, скачет всадник. Быстро погреб к берегу. Чертыхаясь, выбрался по крупной гальке из моря. В двадцать первом веке не понимал тех, кому нравилось отдыхать на греческих островах. Разве что для того, чтобы поесть экологически почти чистых продуктов и насладиться тишиной и скукой. В остальном это голые, прокаленные солнцем склоны гор и галечные пляжи с отвратительным заходом в море и выходом из него. Наверное, идеальное место для влюбленных: ничем, кроме как друг другом, заниматься не захочется.

— Турки приближаются! — доложил гонец.

Тегак уже приготовил мои доспехи и оружие. Я надел только кольчугу и шлем, взял саблю, лук и пику. Аланы ждали меня. Оставив в лагере одну сотню, поскакали в Смирне.

Еще издали по открытым городским воротам я догадался, что все оказалось не так плохо, как подумал. Мы проскакали через город и на противоположной окраине заметили Рожера де Флора, который с небольшой свитой возвращался в город. Остальная его армия шла к своему лагерю.

— Турок оказалось не так много, как мы подумали, — сказал мне командир Каталонской компании. — Корберан де Алет с передовым отрядом разбил их, загнал на гору. Справится и без нас.

Так понимаю, сенешаль командира не хочет делиться трофеями. И то верно. Добычи будет мало, на всех не хватит.

— Поехали с нами, пообедаем у наместника, — пригласил Рожер де Флор.

Я не стал отказываться. Ясмин готовила плохо, а Хания чуть лучше, но не намного. Турецкая кухня только начала движение от примитивного кочевнического меню к продвинутому оседлому.

Наместник Варлаам Кидонис жил в большом, оштукатуренном, каменном, двухэтажном доме. Его имя была выложено разноцветной мозаикой на глухой стене, выходившей на улицу, рядом с широкими воротами, усиленными железными полосами, которые прибиты гвоздями со шляпками большого диаметра. Двор, закрытый с трех другим сторон конюшней, птичником, амбаром, сараями и другими подсобными помещениями, был просторный. По нему разгуливали павлины в количестве не меньше полусотни. Посреди двора располагался небольшой круглый фонтанчик, в центре которого сирена, сотворенная из мрамора сливочного цвета, изблевывала чистую воду, которая поступала в город по трем акведукам, построенным еще римлянами. Вдоль второго этажа дома шла традиционная деревянная галерея на камерных колоннах, на которую вела деревянная лестница. На галерею выходили пять прямоугольных окон. Куски стекла были длиной сантиметров шестьдесят, но шириной не больше двадцати. На первом этаже располагалась просторная гостиная с мраморным полом и стенами, расписанными религиозными сюжетами, а в дальнем правом углу висела икона в серебряном окладе размером метр на полтора. В праведности самого богатого жителя города можно было не сомневаться. Что меня позабавило — все каталонцы, включая отлученного от церкви Рожера де Флора, перекрестились на роспись стен, но не на икону.

Стол, накрытый белой полотняной скатертью, был буквой П. За перекладиной поместились только Варлаам Кидонис — носатый ромей с гладко выбритым лицом, что было среди них редкостью, — в центре, Рожер де Флор одесную и Беренгер де Энтенза ошуюю. Я занял место рядом с последним. Этот мне пока не завидует. Или я не всё знаю. Посуда была бронзовая, в том числе и двузубые вилки, которыми каталонцы до сих пор не научились пользоваться. Мне, как и сидевшим за перекладиной, досталась отдельная тарелка, а вот моим соседям слева — одна на двоих. Сначала нам подали апельсины и свежую прошлогоднюю айву, непонятно как сохранившуюся. Затем было жареное мясо, по заверению хозяина, пятимесячного ягненка с тыквой; вымя молодой свиньи с фригийской капустой, которое слуга доставал из горшка с жиром прямо рукой; трехгодовалый павлин, откормленный особым образом, с кисло-сладким соусом из сухофруктов; кефаль с острым, ядреным соусом; омары с неизвестной мне травой, имеющей специфический запах и солоноватой на вкус; сваренные вкрутую яйца, которые подавали в голубых эмалевых подставках и с ложечками на длинных ручках. На десерт подали мягкий сыр. Все это запивалось белым ароматным вином, довольно приятным. Я даже подумал, что зря зациклился на красных винах.

Гости объелись так, что разговор не шел. Всех клонило ко сну. В то же время не было ни сил, ни желания добираться до кровати. Встряхнуться нам помог гонец. Сначала мы услышали шум голосов во дворе. Один человек говорил на греческом языке, а второй — на каталонском. Они не понимали друг друга, поэтому говорили громко и долго.

В гостиную вошел слуга в сопровождении альмогавара, который с порога доложил:

— Командир, Корберан де Алет погиб.

— Как погиб?! — удивленно спросил Рожер де Флор.

— Мы на гору поднимались, где турки засели. Жарко было, он снял шлем, и стрела попала в голову выше правого уха, а вышла ниже левого, — рассказал альмогавар.

Великий дука выругался со смаком. Корберан де Алет был его любимцем и будущим зятем. Рожер де Флор собирался выдать за него свою внебрачную дочь, прижитую от какой-то киприотки. Ждали, когда девочка подрастет. Теперь придется искать другого лоха.

Командир Каталонской компании вместе с рыцарями пошел к убитому, а я отправился в свой лагерь. Ехал и боялся заснуть и упасть. Сопровождавших меня Аклана и еще одного конного лучника тоже накормили досыта на кухне Варлаама Кидониса, но они держались лучше меня. По возвращению в лагерь я сразу завалился в тени под кибиткой. Спал так крепко, что даже мухи не мешали.

Мы задержались в Смирне еще на неделю. Сперва возле церкви святого Иоанна похоронили Корберана де Алета и десяток погибших вместе с ним воинов. Рожер де Флор проследил, чтобы бывшему сенешалю сделали красивый надгробный памятник. Затем в порт прибыли две галеры и шесть транспортных судов, на которых приплыл один из приближенных командира по имени Беренгер Рокафорт с пополнением из двух сотен альмогаваров и тысячи пехотинцев. Лошадей всадники получили на месте от Рожера де Флора. Поскольку Беренгер Рокафорт справился с заданием великого дуки и давно уже завоевал его симпатию, то был назначен сенешалем и женихом внебрачной дочери.

За день до нашего ухода из Смирны на одной из этих галер уплыл Беренгер де Энтенза. Тоже за пополнением, но в первую очередь за рыцарями, поскольку в отличие от своего тезки был благородным. Как догадываюсь, у Рожера де Флора появились грандиозные планы на Малую Азию. Для этих планов ему не хватало людей.

Из Смирны мы пошли на юг, в Эфес. Было несколько мелких стычек, в которых мой отряд не участвовал. Мы охраняли обоз, двигались в хвосте армии. Мои аланы не сильно унывали. Рожер де Флор выплатил прибывшему пополнению жалованье за четыре месяца, а заодно и аланам. Теперь у него не было повода считать их трусами. Это была неплохая плата за ту непыльную работу, что мы делали. Впрочем, пыли мы поднимали много. Длинная вереница арб, телег, навьюченных лошадей, ослов, мулов и лошаков, а также тысячи женщин и детей плюс тысяча охранников поднимали облака коричневатой пыли, которая проникала повсюду, противно скрипела на зубах. Я старался двигаться впереди обоза, который возглавляла моя кибитка под управлением Тегака. Ясмин обычно ехала на следующей, вместе с Ханией. Двум женщинам всегда есть о чем поговорить, не смотря на многомесячное знакомство. Они ведь обмениваются не информацией, которая конечна, а эмоциями, которые сами же и генерируют. Ясмин была беременна, чему очень радовалась. Она даже начала носить на шее золотой крестик на золотой цепочке, который я снял с убитого алана. Мне ее вероисповедание было безразлично, а ей нет. Ясмин была уверена, что, приняв христианство, станет мне ближе. Хания тоже считала, что надо быть одной веры с мужем. К моему удивлению, у нее сложились хорошие отношения с Акланом. Видимо, внутри он лучше, чем снаружи. Я пообещал, что при случае перекуем обеих в христианок.

Эфес оказался большой деревней на берегу реки Квистр, а в шестом веке это был второй после Константинополя город Ромейской империи. Раньше являлся важным портом, а теперь располагался на склонах горы километрах в четырех от заболоченного побережья. О былом величии напоминали руины храмов, театров, больших зданий. Какие-то из руин были храмом Афродиты, который считался седьмым чудом света, но в историю вошел, благодаря любителю перфоменсов по имени Герострат. По преданию здесь умерла мать Иисуса и похоронен Иоанн — один из четырех победителей литературного конкурса на тему «Жизнь экстрасенса, принятого за бога». На том месте, где вроде бы похоронена Мария — километрах в семи от города, — стояла небольшая церковь. Все воины Каталонской компании и их родственники, как православные, так и католики, помолились в этой церкви. Я дал Аклану денег, чтобы он крестил там обеих женщин. То-то им память будет! Что он и сделал под радостные крики православных и католиков. Оттуда паломники отправились к базилике Иоанна. По пути находился источник, вода в котором считается святой. Само собой, отпили из него все, а еще набрали ее в разные сосуды, ненадолго оставив жителей Эфеса без воды. Рядом с источником стоит каменная стена желаний. Надо загадать желание и закрепить узелок из любой материи на специально установленных решётках. И это сделали паломники обеих конфессий, в том числе и неофитки. Я не стал спрашивать, что загадала Ясмин. Какое желание может быть у беременной женщины?! В базилике, как мне рассказали, внизу амвона есть мраморная плита длиной двенадцать ладоней и шириной пять, в которой девять узких отверстий, из которых в день святого Иоанна — летнего солнцестояния — сыплется песок, который все, кроме того, кто его натаскал в базилику, считают манной. Утверждают, что она помогает и от лихорадки, и от камней в желчи, и при родах, и даже шторм прекратится, если бросить в море три щепотки от имени святой Троицы, девы Марии и святого Иоанна. К сожалению, мы пришли не вовремя, а то бы я набрал этой манны для борьбы со штормами.

17

Над Малой Азией уже которую неделю господствует антициклон. Стоит сильная жара. Многие реки пересохли, а остальные превратились в ручьи. Обливаясь потом, мы идем на восток по территории, которую уже давно захватили турки. Рожер де Флор решил отвоевать у них всю Анатолию. Время от времени разбиваем небольшие отряды врага. Занимаются этим в основном альмогавары. По их словам, турки не сильно отличаются от мавров, как манерой ведения боевых действий, так и трусостью. Местное население встречает освободителей без особой радости, потому что мы забираем все, что находим. И нам плевать, что это ромеи. Мой отряд все еще плетется в хвосте, охраняя обоз. Нам достается только то, что пропустили каталонцы. Этого хватает, чтобы прокормить не только воинов, но и семьи. К аланам приехали жены и дети. Движутся в голове обоза, а семьи каталонцев — сзади, глотая поднятую нами пыль. Это наша маленькая месть.

В августе нам не выдали жалованье за следующие четыре месяца. Пообещали подогнать к концу срока. Я решил дождаться денег — и отвалить. Вернусь в Смирну, построю судно и займусь морской торговлей и пиратством, что в данную эпоху одно и то же. Если получу еще шестнадцать унций золота, то этого хватит и на большую бригантину, и на полный трюм недорогого груза, и останется на приличное жилье в спокойном месте на берегу, может быть, на Крите. В Смирне цены божеские и есть возможность дешево сделать подводную часть набора судна из тиса, который почти не гниет.

Турки долго собирались, но все-таки решили дать нам генеральное сражение на подходе к перевалу Железные Ворота, который вел в Киликийское Армянское царство. Оно теперь было под турецкой пятой. Враг занял позицию на склоне горы. Примерно тысяч десять конных и в два раза больше пеших. Ночью на склоне горело столько костров, что казалось, будто там собрались турки со всей Малой Азии.

Рано утром Рожер де Флор построил нас и двинул короткую речугу:

— Сегодня день девы Марии! Она поможет нам победить нехристей! Если разобьем их сейчас, то нам будет открыт путь до предела турецких земель! Вперед, братья!

Легкие победы отучили командира Каталонской компании от осторожности. Рожер де Флор поверил, что победит турок, как бы много их не было. Поэтому не стал дожидаться атак турецкой конницы, а сам пошел вперед. Турки разделили свое войско на две части. Там, где склон горы был удобен для кавалерийской атаки, поставили конницу, а слева от нее — пехоту. Рожер де Флор направил конных против конных и пеших против пеших. Впереди скакали рыцари, на флангах — альмогавары, а сзади — аланы. Пехоту повел в атаку Беренгер Рокафорт.

Я скакал со своими аланами позади рыцарей, сместившись немного вправо, поскольку опасался, что в расположенном в той стороне лесочке может находиться засадный отряд. Турки встретили нас тучей стрел, убив несколько человек. Но это не остановило атаку. Альмогавары первыми вклинились с флангов в ряды турок, которые, прижатые к горам, не имели возможности маневрировать, а в центр ударили рыцари. Бронированный кулак вдавил легкую турецкую конницу в склон горы — и она после недолгого сопротивления побежала влево и вправо. Засады в лесочке не оказалось. Густой кустарник между деревьями был труднопроходим для всадников. Мои аланы догнали возле него убегающих турок и перебили тех, кто не успел спешиться и спрятаться в маквисе.

Я же с другой частью отряда громил убегающую турецкую пехоту. Она не долго сражалась с нашей пехотой. Как только мимо них проскакали первые удирающие всадники, пехотинцы ломанулись следом. Большая часть драпала по дороге. Я догнал их и начал колоть пикой ближних. Никому из турок даже в голову не приходило сопротивляться. Лишь некоторые закрывали голову щитом, что не спасало. Добравшись до первого «кармана» на дороге, свернул в него, уступив место скакавшим за мной аланам и каталонцам. Пусть они насладятся безнаказанным избиением. Мне этот процесс уже перестал доставлять удовольствие.

По пути к нашему лагерю поймал двух жеребцов и повел их на поводу. Оруженосцы, слуги, женщины и дети уже начали сбор трофеев. С радостными криками они перебегали от одного убитого турка к другому, забирали оружие, стягивали одежду и обувь. Это сладкое слово «добыча»! Встретил Тегака и Ханию. Они собирали трофеи в кибитку конных лучников. Ясмин я приказал ждать меня на месте. Мне и так достанется треть собранного моим отрядом. Не к чему жадничать.

Ясмин сидела на передке кибитки, что-то шила из куска зеленого шелка. Немного изогнутая бронзовая игла с ниткой золотого цвета быстро пронзала материю, оставляя ровный шов. Наверное, пеленки заготавливает. Услышав топот копыт, оторвалась от шитья и радостно улыбнулась мне.

— Ты не ранен? — спросила она, хотя прекрасно видела, что я цел и невредим.

— Нет, — ответил я. — Налей вина.

Я слез с Буцефала, привязал его и двух захваченных коней к кибитке сбоку, в тени, кинул им по охапке соломы, набранной на поле, мимо которого проезжали вчера. Лошади повертели мордами, потому что еда была не самая вкусная, но за неимением лучшей, принялись за эту. Выпив красного вина из серебряного бокала, отбитого у турок, я снял с головы шлем и толстый шерстяной подшлемник. Волосы были мокрые от пота. Я вытер голову полотенцем, которое протянула жена, а затем с ее помощью снял наручи, бригандину, поножи. С кольчугой и шоссами справился сам. Ясмин обращалась со мной так, будто я вернулся с работы. Съездил, помахал копьем и шестопером и вернулся с заработанным. Сколько на работе я перебил ее одноплеменников — Ясмин не интересовало. Выходя замуж, женщина меняет все, в том числе и национальность.

18

Мы простояли у Железных ворот восемь дней. Собирали трофеи, грабили местное население. От турок нам осталось огромное стадо скота и большой обоз с припасами. Вот мы и усваивали все это богатство, не сходя с места. Лошадей, других вьючных животных и пока не съеденный скот приходилось гонять на пастбища за несколько километров, потому что на ближних не осталось ни былинки. Пасли обычно на крестьянских полях, где осталось после уборки зерновых высокое жнивье и солома, собранная в невысокие и широкие, приваленные жердями скирды. Наш лагерь превратился в смесь пикника с базаром и борделем. Воины и их семьи ели и пили с утра до вечера, а в промежутках обменивались трофеями или продавали их купцам разных национальностей, в том числе и турецким, покупая взамен вино и другие нужные продукты, вещи, удовольствия. Настроение у всех было прекрасное. Начали ходить разговоры, что неплохо было бы получить здесь землю и осесть. Климат и рельеф местности были как раз такими, к каким привыкли каталонцы.

Подозреваю, что идея была запушена из темно-красного шатра, поставленного на вершине холма в центре лагеря. Возле шатра соорудили длинные навесы, под которыми поставили столы. Каждый вечер там пировали рыцари, точнее, те, кто называл себя так. По большей части это были сержанты, добавившие к своей фамилии «де», как знак принадлежности к благородному сословию. По словам Рожера де Слора, настоящих рыцарей среди них было всего ничего. Ходил на эти мероприятия и я. По большей части для того, чтобы узнать, какие планы у нашего командира. Они были настолько грандиозными и многосторонними, что Рожер де Флор никак не мог выбрать, с чего начать.

От одной идеи — вновь освободить Иерусалим — я его отговорил:

— Захватить мы его, может, и захватим, но вряд ли выберемся оттуда. Стакой богатой добычей нас живыми не выпустят. И не только турки. Получится, что проливали кровь ради обогащения других.

— Пожалуй, ты прав, — с сожалением согласился великий дука. — Как ты думаешь, отдаст мне император земли, которые мы уже захватили?

— Вполне возможно, — ответил я. — Сам он их удержать все равно не сможет.

Я не стал говорить Рожеру де Флору, что турки не позволят ему удержать эти земли. Они будут нападать постоянно. Да, турки слабее, но их намного больше. Повторится та же история, что случилась на Ближнем Востоке. Медленно, но уверенно, многочисленные слабые азиаты растворят в себе, или уничтожат, или выдавят малочисленных сильных европейцев.

Очень укрепил планы Рожера де Флора прибывший на переговоры эмир Исам — правитель территорий, находившихся по ту сторону Железных Ворот. Это был упитанный круглолицый мужчина с густыми черными бровями и короткой бородкой, выкрашенной хной в рыжий цвет. На каждой пальце турка было по перстню, может быть, золотому и, может быть, с драгоценным камнем. Вокруг островерхого небольшого, декоративного шлема, была намотана зеленая чалма, застегнутая спереди заколкой в виде пятилепесткового цветка с красным камнем в середине. Приехал турок на красивом арабском скакуне гнедой масти. Сбруя и седло были украшены бляшками, кольцами, висюльками самой разной формы, изготовленными из желтого металла. Может быть, из золота, но в последнее время мне все чаще стали попадаться позолоченные предметы, сделанные так хорошо, что не отличишь от чистого золота. Для турок главное, чтоб блестели, как настоящее.

У великого дуки был переводчик-ромей, которому он не доверял, считал императорским стукачом, в чем я был с ним полностью согласен, поэтому меня приглашали на важные переговоры, чтобы контролировать правильность перевода. Рожер де Флор принял эмира Исама в шатре, сидя на высоком резном кресле из красного дерева, покрытого лаком. Это кресло обнаружили в турецком обозе. Великому дуке оно очень понравилось. Слева от командира Каталонской компании стоял переводчик по имени Леонид — пожилой монах в черном клобуке и коричневатой, застиранной рясе, подпоясанной обычной веревкой. Не смотря на то, что ряса была просторная, из-под нее выпирал животик, отчего монах напоминал беременную бабу. Справа встал я. Присутствовали также четверо рыцарей, включая нового сенешаля Беренгера Рокафорта.

Подарив командиру Каталонской компании охотничьего сокола вместе с вышитой золотыми нитками кожаной перчаткой и произнеся витиеватое приветствие, турок предложил стать союзниками.

— Ты готов стать моим вассалом? — уточнил Рожер де Флор.

Леонид перевел, как готовность перейти на службу империи. О чем я и предупредил командира.

— Пошел вон! — выгнал переводчика Рожер де Флор.

— Он неправильно переводил, — сказал я эмиру. — Великий дука спросил, готов ли ты служить лично ему?

— Я готов вместе со своей армией перейти под командование такого великого, непобедимого полководца, но хотел бы знать, на каких условиях, — ответил эмир Исам.

— Сколько у тебя воинов? — поинтересовался Рожер де Флор.

— Три тысячи отборных воинов, закаленных в многочисленных походах и сражениях, — ответил турок.

То есть, отборные и закаленные воины поучаствовали в нескольких грабительских набегах и поубивали беззащитных мирных жителей.

— Знаем мы их, закаленных в бегстве воинов! — произнес пренебрежительно Беренгер Рокафорт.

Я не стал переводить его слова турку, не смотря на вопросительный взгляд последнего.

— Нам не помешала бы вспомогательная конница, — задумчиво произнес Рожер де Флор.

— И чтобы с этой стороны на нас не нападали, — подсказал я.

— Скажи ему, — начал великий дука, — если он совершит оммаж…

— Они не признают оммаж, — перебил я. — Они клянутся на Коране, как мы на Библии.

— И соблюдают эту клятву? — спросил меня Рожер де Флор.

— Так же, как и мы, — ответил я с улыбкой.

Командир Каталонской компании улыбнулся в ответ и сказал:

— Ладно, пусть клянется на Коране, что став моим вассалом будет выставлять по моему зову три тысячи всадников, не пропускать через свою территорию моих врагов и ежегодно платить мне… тремя такими соколами.

Эмиру Исаму условия показались приемлемыми. Его слуга принес Коран в чехле из светло-коричневого сафьяна, украшенного золотым растительным орнаментом. Турок, приложив рукопись к сердцу, произнес клятву, после чего поцеловал ее троекратно. Рожер де Флор обнял своего нового вассала и поцеловал в губы. У турок такая процедура не в чести, но и оскорбительной не считается, тем более, на дипломатическом приеме. Гость был приглашен за пиршеский стол. Командир Каталонской компании посадил его по правую руку, а рядом меня, чтобы переводил. В застольной беседе ничего секретного не было. Справился бы и ромейский переводчик. Впрочем, я внес лепту в установление более теплых отношений между эмиром и великим дукой. Когда турку подали серебряный бокал с вином, по напрягшемуся лицу я догадался, что Исам, как истово верующий мусульманин, не употребляет спиртное. Он искал приемлемый выход из сложившейся ситуации.

— Аллах всемогущ. Он превратит это вино в воду, чтобы его сын не совершил больший грех — не оскорбил хозяина, не выпив, — сказал я.

— Это он говорит твоими устами! — воскликнул обрадованный эмир Исам.

— Что он сказал? — поинтересовался Рожер де Флор.

— Что Иисус превращал воду в вино, а Аллах может сделать обратное, — ответил я.

Правоверный мусульманин осушил бокал до дна. Его, непривычного к алкоголю, сильно вставило. Через полчаса эмир Исам уже сидел в обнимку с Рожером де Флором и после каждого следующего кубка лез целоваться. Командиру Каталонской компании такое поведение гостя очень понравилось. Он даже позволил турку, которого сильно развезло, переночевать в шатре, а утром проводил за пределы нашего лагеря, поскольку нам надо было срочно уходить.

Ночью прискакал гонец от императора Андроника с сообщением, что болгарский царь Феодор Святослав вторгся в Восточную Фракию, захватил несколько городов, в том числе и Созополь. Нам приказывали быстрым маршем идти на помощь соправителю Михаилу Палеологу. Военные действия болгары начали еще весной. Императору Андронику хотелось, чтобы на болгарском троне сидели сыновья Ивана Асеня Третьего, братья жены нашего командира. Видимо, ромеи надеялись, что справятся с болгарами сами. Теперь, когда турецкий натиск был отбит, решили использовать нас. Тем более, что у Рожера де Флора в этом деле шкурный интерес. Стать зятем царя Болгарии — это неплохой запасной вариант, если в Ромейской империи не сложится.

Утром Рожер де Флор собрал возле шатра на совет тех, кто считался рыцарями, сообщил, какой приказ получил от императора.

— Если мы сейчас уйдем отсюда, турки опять захватят эти земли. Если не откликнемся на призыв императора, то не сдержим клятву и будем уволены со службы. Что посоветуете? — закончил командир Каталонской компании.

— Турок мы опять прогоним, а император больше не возьмет нас на службу, — высказался Беренгер Рокафорт.

Не удивлюсь, если узнаю, что слова эти вложил сенешалю в уста его будущий тесть. Хотя здравая мысль в них была. Видимо, также подумали и остальные рыцари, поэтому начали обмозговывать, в чем их личная выгода.

Поскольку и мне император был важнее, чем отвоеванные у турок земли, сказал:

— Заодно получим деньги за четыре месяца службы. Перед отправкой на болгар нам обязательно заплатят.

Упоминание о деньгах помогло рыцарям прийти к единогласному решению.

— Клятва важнее! — пафосно заявили они.

Воевать с болгарами у меня желания не было, но и уходить раньше времени, не получив расчет, тоже не хотелось. Точнее, терять коллектив, к которому привык, и начинать сначала. Находил любой повод, чтобы оттянуть этот момент. Поэтому и отправился с Каталонской компанией к проливу Дарданеллы. Шли вдоль берега моря, чтобы наши галеры и транспортные суда сопровождали нас, были на виду. На них погрузили большую часть трофеев. Каталонцы, наверное, опасались, как бы суда не смылись с таким богатством. А может, потому, что на побережье было больше не разграбленных нами районов. Или, что более вероятно, Рожер де Флор специально тянул время. Пока доберемся до Галлиполя, пока переправимся на европейский берег, будет конец сентября или начало октября. Пока выбьем деньги, глядишь, настанут холода, отложим военную кампанию до весны. Ему зачем-то нужны были эти несколько месяцев. Скорее всего, ждал прибытия подмоги с Пиренейского полуострова. Часть Каталонской компании не одобрила отступление из Анатолии и откололась. В том числе и адмирал Ферран де Аренос, который поссорился с великим дукой и отправился служить моей дальней родственнице в Ахейское княжество. Теперь у нас новый адмирал с тем же именем и похожей фамилией — Ферран де Ахонес. Видимо, Рожер де Флор не любит слишком уж резкие перемены.

По пути мы отбирали у ромеев то, что не досталось туркам, которые сопровождали нас на безопасном расстоянии. Теперь обоз шел впереди, а вместе с ним и я с аланами, а каталонцы — сзади, прикрывая нас. Нам доставались лучшие продукты и прочая добыча, а им — трофеи, захваченные в стычках с небольшими турецкими отрядами.

Когда до пролива Дарданеллы осталось два дневных перехода, Аклан, скакавший справа от меня и чуть сзади, как и положено заместителю, спросил:

— Говорят, ты уходить собрался. Так ли это?

Ясмин, наверное, по большому секрету проболталась Хание, а та по еще большему — своему мужу. Что знает женщина — знают все. И наоборот. Поэтому женщин нет и быть не может среди ученых-первооткрывателей.

— Да, — ответил я. — Получим деньги — и сразу уйду. Хочу осесть в спокойном месте и заняться морской торговлей.

— Знать бы, где оно — спокойное место?! — произнес скакавший слева от меня Беорг.

— Да уж, такое место трудно найти, — согласился я. — Но точно знаю, что все эти земли скоро будут под турками, а затем и вся Ромейская империя, и Болгарское царство, и территории на западном берегу Эгейского моря. Каталонцы не спасут ромеев.

— А что нам посоветуешь делать? — спросил Аклан.

— Если хотите жить в этих краях, то принимайте ислам и присоединяйтесь к туркам, а если хотите остаться христианами, то уходите на север, чем дальше, тем лучше, — посоветовал я.

— Даже не знаешь, что хуже, — мрачно произнес Беорг.

— А к тебе на корабль можно будет устроиться? — поинтересовался Аклан.

— Конечно, — ответил я, потому что сам собирался сделать ему такое предложение. — Мне потребуются проверенные бойцы.

Беорг такого желания не выказал. Он не любил море. Остальные аланы тоже страдали водобоязнью, поэтому не сильно расстроились, когда Рожер де Флор предложил им пока остаться на азиатском берегу.

Когда мы добрались до пролива, до нас дошло известие, что ромеи были разбиты болгарами неподалеку от Созополя. Вначале армия Михаила Палеолога обратила врага в бегство. Болгары переправились по мосту через глубокую и бурную речушку и повредили его. Ромеи последовали за ними. Часть переправилась на противоположный берег, а потом мост рухнул. Болгары перестали паниковать, собрались, вернулись к речушке и перебили переправившихся ромеев. Успех придал им сил и смелости. Болгары переправились через речушку и погнали ромеев, захватив в плен несколько сотен. Вот и скажи после этого, что не бывает невезучих командиров. Продуть выигранное сражение из-за моста через речушку — это надо суметь!

Рожер де Флор разместил каталонцев на Галлипольском полуострове по двенадцать человек на зажиточное хозяйство. Только рыцари остались в городе Галлиполь, получая продукты из близлежащих хозяйств. Вместе ними и я, а вместе со мной и мои конные лучники. Они посовещались и решили не воевать с болгарами, но и не возвращаться в Малую Азию. Как только получат деньги за четыре месяца, сразу отправятся по домам, к своим семьям. За год они заработали столько, что хватит на всю оставшуюся жизнь на уровне местного среднего класса. Только Аклан, у которого не было своего угла, а жена находилась под боком, решил остаться со мной.

— Меня никто нигде не ждет. Поселюсь рядом с тобой. Глядишь, не прогадаю! — молвил он, показав в улыбке порченые зубы.

19

Я живу в доме богатого торговца вином по имени Аристон. Каждый раз, называя его имя, вспоминаю стиральную машину фирмы «Аристон», которая была у меня в двадцатом веке. Иногда мне кажется, что будущего и не было, что оно только будет, и я заранее знаю, что меня там ждет. Прикидываю, что надо изменить, если такое возможно. Женился бы уж точно на другой женщине. Но стиральную машинку купил бы той же фирмы. Других хороших в то время не было в России, выкарабкивающейся из социалистического ада.

Рожер де Флор с двумя сотнями рыцарей и пятью сотнями альмогаваров отправился в Константинополь на переговоры с императором Андроником Палеологом. У нас была постоянная связь со столицей, галеры сновали туда-сюда и привозили новости. По рассказам, каталонцем встретили в Константинополе, как героев. Им устроили триумфальный въезд. Насколько это было возможно при опустевшей имперской казне. Представляю, как распирало от гордости великого дуку Рожера де Флора, сына сокольничего, сержанта тамплиеров, отлученного от церкви. Пока он купался в почестях и славе, Ромейский император старательно уклонялся от разговора о деньгах. Ходили слухи, что Андроник Палеолог продал личные драгоценности, чтобы выкупить солдат, попавших в плен к болгарам. Царь Феодор взял деньги и согласился на перемирие. Ему не хотелось воевать с Каталонской компанией. После того, как Рожер де Флор выполнил роль пугала и острая необходимость в нем отпала, император Андроник и сообщил, что в казне есть только перперы, которыми он и готов заплатить. Загвоздка была в том, что эти монеты сильно испорчены. Только за последний год цена их упала с двух с половиной до трех за венецианский дукат. Андроник Палеолог предлагал расплачиваться перперами с ромеями. Так бы он убил двух зайцев — заплатил меньше положенного и настроил население против каталонцев. Впрочем, Каталонскую компанию в провинции и так не жаловали. Уверен, что и с галлипольскими хозяевами мы расплатимся также, как с кизикскими, — перекинем стрелки на императора.

Аристон, не подозревая об этом, предоставил нам с Ясмин комнату на втором этаже, в которой раньше жили его дети, теперь перебравшиеся в Константинополь, о чем он с гордостью напоминал при каждом удобном случае. Я извел в комнате большую часть кровососущей живности посредством кипятка. С оставшимися боролся с помощью шелкового белья и простыней. На них, после двух суток жутких мучений, сорвав от крика голос, Ясмин родила сына, которому я дал свое имя. Оно популярно и у православных, и у католиков, и у мусульман. Не в силах слушать крики жены, уехал с утра на охоту с Акланом и Тегаком, а когда вернулся, узнал, что в очередной раз стал отцом. Ясмин лежала на кровати с отрешенным взглядом, прилипшими к белому с синевой лбу мокрыми черными прядями и еле заметной улыбкой на приоткрытых, искусанных до крови губах. Думаю, что радовалась она не столько рождению ребенка, сколько тому, что муки наконец-то кончились.

Через четыре дня после этого события в Галлиполь пришла эскадра судов, на которых вернулся Беренгер де Энтенза с пополнением из двадцати рыцарей, почти трех сотен альмогаваров и тысячи пехотинцев. Их разместили на постой на полуострове. Беренгер де Энтенза послал в Константинополь сообщение о своем прибытия, после чего был вызван в столицу. Вскоре мы узнали, что по просьбе или, подозреваю, требованию Рожера де Флора его заместителю был присвоен титул великого дуки, а командир Каталонской компании стал кесарем, то есть, князем. Теперь Рожер де Флор был, как здесь говорят, всего на пол-ладони ниже императора и имел право носить голубую обувь.

Он приплыл на галере вместе с женой, ее братьями и тещей. Это был другой человек. Рожер де Флор не выдержал испытания медными трубами. У сына сокольничего закружилась голова из-за стремительного взлета. О чем я и сказал тихо его теще, когда мы сидели рядом на пиру, устроенном на следующий день.

— Это меня и пугает, — призналась вдовствующая царица. — Он и раньше плохо разбирался в тонкостях имперской политики, а теперь и вовсе не хочет слушать ничьи советы.

То есть, перестал слушать советы своей тещи. И зря. Она хоть и была не очень умной женщиной, но достаточно поднаторевшей в дипломатии, то есть, подковерной грызне, которую ромеи подняли до уровня искусства.

После Рождества новоиспеченный ромейский кесарь вместе с новоиспеченным великим дукой отправились в Константинополь на переговоры с императором Андроником Палеологом. Вынуждены были сделать это под давлением рядовых каталонцев, которые требовали денег, угрожая в противном случае уйти.

Вернулись в середине января и привезли полные сундуки испорченных перперов. Ромейский император заплатил ими за шесть месяцев. Начиная с февраля оплату каталонцы будут получать землями. Рожеру де Флору было пожаловано княжество Анатолия, которое предстояло вновь отбить у турок. Затем он раздаст своим воинам феоды, за которые они будут служить ему. Обычные воины станут рыцарями, самозваные рыцари — баронами, а настоящие — графами. Каталонцам такое предложение было по душе. Они даже не стали роптать, что заплатили им за шесть месяцев в три раза меньше.

Я тоже не стал возмущаться. Взяв деньги, сообщил Рожеру де Флору, что покидаю его армию.

— Зря, — сказал он. — Я бы сделал тебя графом.

Я не стал говорить ему, что уже был графом.

Одиннадцать моих конных лучников последовали моему совету и тоже расстались с каталонцами, которые их не сильно жаловали. Лучники понимали, что без меня с ними вообще перестанут считаться. Точно также поступили аланы. Они переправились на европейский берег пролива, получили деньги и пошли дальше на север, чтобы наняться на службу к болгарскому или сербскому царю. Теперь они были обеспечены деньгами, лошадьми, хорошими доспехами и оружием и, так сказать, имели прекрасный послужной список, поскольку разбили турок в составе Каталонской компании, так что могли рассчитывать на уважение и достойную оплату. Мои конные лучники присоединились к ним, чтобы в целости и сохранности добраться до родных краев.

Аклан, как и обещал, остался со мной. Его Хания помогала Ясмин, которая медленно выздоравливала после родов. Жили они тоже у Аристона, только на первом этаже, в комнате для слуг вместе с Тегаком. Кстати, Хания была беременна. Весной должна родить. Надеюсь, к тому времени Ясмин будет в норме.

Из-за болезни жены я не стал переезжать в Смирну или на остров Самос, где постройка судна обошлась бы дешевле. Денег было много, так что я решил не жадничать. В марте, когда потеплело, сплавал в Константинополь и нанял там артель кораблестроителей из десяти человек. Старшего артели они называли калафатом, что переводится, как конопатчик, смолильщик. Это был немногословный длиннорукий ромей по имени Исидор. Он, в отличие от предыдущих мастеров, без иронии, явной или скрытой, отнесся к моему заказу. Я хочу длинное, неширокое и высокое парусное торговое судно? Да пожалуйста! За ваши деньги всё, что угодно! Тем более, что я подробно объяснял, что и как надо делать. В Константинополе сейчас строили мало судов. По большей части заказчиками были итальянцы, которые предпочитали иметь дело со своими земляками. Так что ромеям было не до выпендрежа.

Дня через три Исидор, удивленный моими познаниями в кораблестроении, спросил:

— У тебя раньше своя верфь была?

— И не одна, — ответил я, чтобы совсем не запутать его.

Строили судно на стапеле под стенами Галлиполя. Подводную часть делали из тиса, который по моему заказу привезли в начале марта из Македонии. Пришлось ждать, когда он высохнет и примет нужную форму, что сильно замедлило строительство. Сначала появился остов из киля, шпангоутов, бимсов, пиллерсов, которые начали обрастать обшивкой и палубами. Я решил сделать бригантину, добавив на фок-мачте марсель. То есть, над большим прямым парусом — фоком — расположим второй, немного меньше, — фор-марсель. Для этого фок-мачту придется сделать составной. На грот-мачте будет косой, гафельный парус, а между мачтами — грот-стаксель. Благодаря длинному бушприту сможем поднимать на фока-штаге штормовой фор-стеньги-стаксель или фор-стаксель, а на леерах — кливер и летучий кливер. На корме соорудим невысокую настройка с рулевой рубкой, каютами капитана и офицеров и кладовыми, а на баке — камбуз с печью, чтобы готовить горячую пищу, и кубрик для матросов. На надстройке я собирался разместить два станковых арбалета, для которых уже выковали стальные луки и большие рычаги. Твиндек решил сделать немного выше, чем на предыдущих своих судах, чтобы пассажиры, если будем их перевозить, перемещались в нем, не сгибаясь, а грузовой люк из него в трюм — шире, чтобы было меньше проблем с крупногабаритными грузами. Длина бригантины будет двадцать шесть метров, ширина — шесть с половиной, высота борта — около четырех и водоизмещением более ста тонн. Галлиполийки шили паруса, основные, штормовые и запасные, из полотна, закупленного мной. Заплатил за материал перперами. Ромеи кривились, но брали порченые монеты.

Каталонцы почти каждый день приходили посмотреть на строительство судна. Особенно моряки с галер и транспортных судов из каталонской флотилии, которые осталась на зиму в Галлиполе. Они с профессиональным интересом рассматривали набор судна, румпельный руль, который уже начали использовать, но все еще был в диковинку. Бесплатно поучаствовали в установке мачт. Помогали не столько ромеям, сколько лично мне, как хоть и бывшему, но члену Каталонской компании. По моим прикидкам к концу апреля шхуна будет проконопачена, просмолена и спущена на воду. Потребуется еще пара недель, чтобы доделать и снарядить ее — и в путь. Как говорят аборигены, человек лишь вечный странник на сей земле изгнания.

20

В конце марта каталонцы начали собираться в поход. Из Малой Азии доходили известия, что турки опять перешли в наступление. Император Андроник Палеолог торопил Рожера де Флора. Командир Каталонской компании не спешил. Он не сомневался, что легко и быстро разобьет турок. Для него важнее было уладить отношения с Михаилом Палеологом. Наверное, не мог забыть и простить, как его не пустили в Пиги. Теперь Михаилу надо будет или снова оскорбить Рожера де Флора, но уже как князя Анатолии, или искупить вину. Сын сокольничего был уверен, что случится последнее. Ему, безродному, надо было унизить соправителя императора, чтобы поверить, что действительно стал кесарем. Жена и теща отговаривали Рожера де Флора, но ему надоело слушать их, отправил в Константинополь на четырех галерах под командованием своего адмирала Феррана де Ахонеса.

Все это рассказал мне Рожер де Слор, когда случайно встретились на улице Галлиполя. В последнее время я был так занят постройкой бригантины, что совсем отдалился от каталонцев. На руссильонце был новый кафтан из серебряной парчи с узорами в виде рыб.

— Послезавтра Рожер с тремя сотнями рыцарей и тысячей пехотинцев отправляется в Адрианополь, где стоит со своей армией император Михаил. Я тоже поеду, — сообщил Рожер де Слор.

— Я бы на твоем месте завтра к вечеру заболел и слег, — посоветовал ему.

— Почему? — спросил он.

— Потому что знаю ромеев лучше тебя, — ответил я.

Как ни странно, руссильонец последовал моему совету. После отъезда Рожера де Флора, он вечером приехал ко мне в гости. Мы расположились во дворе под каменной аркадой, поддерживающей галерею, на деревянной скамье за небольшим круглым мраморным столом. Аристон принес нам кувшин ароматного белого вина, а его служанка — две медные кружки и оливки и мягкий сыр на закуску. Вино напоминало мне компот, поэтому пил его небольшими глотками, заедая солеными маслинами. Я уже начал привыкать к маслинам. Вкусными не назовешь, но быстро подсаживаешься на них.

— Где посоветуешь взять земли в Анатолии? — спросил Рожер де Слор.

— Поближе к Константинополю, чтобы можно было продать их быстро и выгодно, — ответил я. — Христианские государства на Святой Земле были намного многочисленнее и сильнее Каталонской компании. И где они?!

— Мы дольше продержимся, — заверил руссильонец. — Скоро еще один отряд прибудет, а потом и другие потянутся, когда узнают, что можно феод получить. Мне, как рыцарю, положено целое графство. Буду жить в замке, командовать отрядом простых рыцарей.

— Или лежать в поле, обклеванным стервятниками и обглоданным волками и лисами, — высказал я альтернативный вариант.

— На своих полях я не погибну! — уверенно заявил он.

Рожер де Слор, как и его командир, относился к категории людей, которые слышат только то, что хотят слышать. Я не стал дальше отравлять мечты мрачными предсказаниями. Иначе поссоримся. Мы допили вино, посплетничали. Руссильонский рыцарь рассказал мне, что жена Рожера де Флора на седьмом месяце. Как только родит, ее перевезут в Филадельфию, а оттуда в Иконий, который будет столицей Анатолийского княжества. После того, конечно, как его захватят.

— Когда-то в этом городе была столица султаната, — сообщил я. — Где теперь этот султанат?!

— Советуешь продать и уехать? — вдруг спросил мрачно Рожер де Слор.

Значит, услышал не только приятное.

— В Каталонии на эти деньги графства не купишь, но на приличный кусок земли хватит, — сказал я в ответ.

— Не хочу жить в деревне. Скучно, — произнес руссильонец.

— Кучи большой дом в городе и какое-нибудь доходное дело. Назначишь управляющего и будешь заниматься, чем хочешь, — посоветовал я.

— Доходное дело никому нельзя доверять: обворуют, — со знанием дела сообщил он.

— Тогда будешь просто тратить деньги, пока не кончатся, — сказал я.

— Скорее всего, так и получится, — согласился Рожер де Слор.

Мысль о том, чтобы самому заняться бизнесом, ему даже в голову не приходила. Он уверен, что и я собираюсь заниматься исключительно пиратством, а про торговлю говорю для прикрытия. Время повальной деградации воинов в буржуа еще не наступило.

Прошло немногим более двух недель после отъезда Рожера де Флора. Я был на стапеле, следил, как конопатят левый борт бригантины, смолят правый и грузят на нее паруса и канаты. Самое большее дней через пять спустим судно на воду. На звон колокола не сразу обратил внимание. Колокола здесь звонят день и ночь. Одни призывают на молитву, другие сообщают о начале или конце рабочего дня, третье — о наступлении или окончании сиесты… Зато мои рабочие сразу прекратили заниматься делом и испуганно уставились на меня.

— В чем дело? — спросил я.

— Тревога, враг идет, — ответил калафат Исидор.

Кто мог осмелиться напасть на нас?! Решил, что перепутали отряд Рожера де Флора с врагами.

— Оставайтесь здесь, — сказал я. — Пойду узнаю, что случилось.

На центральной площади собрались проживающие в городе каталонцы. Было их не много, но постоянно подходили проживающие неподалеку. Все были вооружены. Мне дали пройти в дом наместника, где после отъезда будущего князя Анатолии жили великий дука Беренгер де Энтенза и сенешаль Беренгер Рокафорт. В зале на первом этаже собрались два десятка рыцарей, включая Рожера де Слора, лицо у которого было бледным. Руссильонец перекрестился и молвил мне горячим шепотом:

— Слава богу, что я сделал, как ты говорил!

— А что случилось? — поинтересовался я.

— Рожера де Флора убили, — ответил он.

Командиру Каталонской компании и его отряду устроили триумфальный въезд в Адрианополь. Михаил Палеолог принял Рожера де Флора, как почти равного и своего родственника, чтобы, как он заявил, искупить свою вину за неласковый прием в Пигах, где он лежал при смерти и никого не хотел видеть. Потом он закатил императорский пир. Шесть дней князь Анатолии пил сладкое вино и слушал сладкие речи. За это время Михаил подтянул к Адрианополю аланов под командование Гиркона и туркополов — турок, принявших христианство, — под командованием Мелика, всего около девяти тысяч человек. Видимо, ему и в голову не приходило, что кто-то может так глупо залезть в ловушку, поэтому и не приготовился заранее. На седьмой день во время пира в зал ворвались аланы и на глазах Михаила Палеолога и его жены перебили каталонцев. Рожер де Флор отбивался отчаянно, двумя мечами, убив много аланов, но был сражен стрелой в спину. В это время туркополы вырезали безоружных каталонских пехотинцев, пировавших во дворе. Спаслись только трое рыцарей, которые сумели прорваться в колокольню, где стрелой их не достанешь и мечом на узкой винтовой лестнице без больших потерь не одолеешь. Поэтому император Михаил приказал отпустить их, дав охрану. На самом деле этот конвой мешал им добраться до Галлиполя быстрее императорского войска и предупредить нас. Аланы и туркополы, напав неожиданно, истребляли сейчас рассеянные по северо-восточной части полуострова небольшие группы каталонцев и захватывали пасущихся там лошадей. К счастью, мои лошади паслись южнее города.

— Много их пришло сюда? — спросил Беренгер де Энтенза, который перестал быть великим дукой, зато повысился до командира Каталонской компании.

Затрудняюсь сказать, какое из двух званий опаснее.

— Все аланы и туркополы, что на нас напали там, тысяч десять, — ответил один из спасшихся рыцарей.

— Ты лучше знаешь ромеев, барон, — обратился ко мне Беренгер де Энтенза. — Что посоветуешь?

— Для начала собрать всех в городе и закрыться, — ответил я. — Аланы и туркополы брать города не умеют. Ограбят местных ромеев и поскачут дальше. Тогда и решим, где и как их наказать.

Я опять считал себя частью Каталонской компании. Наверное, возмутила подлость, с какой убили доверившихся.

— Так и сделаем, — согласился со мной новый командир каталонцев. — Но сначала отправим к императору Андронику посольство с объявлением войны. — Беренгер де Энтенза указал на двоих рыцарей. — Поплывете вы двое. Возьмете малую, двадцативесельную галеру. Спросите у императора, зачем он приказал перебить безоружных гостей? Послушаете его ответ, какой бы он ни был, и сообщите ему, что отныне мы с ним в состоянии войны.

Его речь прервали крики, которые послышались с разных сторон города. Все собравшиеся подумали, что это враг ворвался в город. Мы выбежали из здания на площадь. Там было пусто. Альмогавары и пехотинцы, узнав, что произошло в Адрианополе, рассыпались по всему городу, убивая ромеев. Кровь за кровь… Заодно избавятся от потенциальных изменников в осажденном городе и уменьшат количество едоков. Меня всегда поражало в западноевропейцах то, что во всех их вроде бы эмоциональных, непродуманных поступках потом обнаруживается холодная практическая выгода.

Я поспешил к дому, в котором жил. Во дворе увидел Аклана, который стягивал одежду с убитого Аристона. Ромей никогда не нравился моему помощнику. Впрочем, чувство это было взаимным. Тегак раздевал обезглавленный труп жены торговца вином. Кто из них убил ее, я не стал выяснять.

— С нашими женщинами все в порядке? — спросил я.

— А что с ними случится?! — удивился Аклан. — Они же не ромейки!

— Выброси трупы в море и с Тегаком скачите за нашими лошадьми. Возьмите у хозяина поместья продуктов побольше. Обещайте любую цену, — приказал я Аклану.

Сам поспешил в порт, чтобы спасти кораблестроителей. Их уже не было возле бригантины. Наверное, сбежали, решив не ждать зарплату за неполную последнюю неделю. Жаль! Я хотел с их помощью спустить недостроенное судно на воду. Пусть утонет под берегом. Потом вытащили бы на стапель и отремонтировали. Каталонцев заниматься такой ерундой не уговоришь. Они сейчас грабят дома ромеев.

Аклан и Тегак успели вернуться в город до того, как к Галлиполю подошли аланы и туркополы. Привели наших лошадей и привезли два мешка муки и пять головок твердого сыра.

— Пообещал за них тройную цену! — показав в злобном оскале лишенные эмали зубы, сообщил Аклан.

Всего в городе собралось три тысячи семь воинов: рыцарей, альмогаваров, пехотинцев и моряков с пяти галер и двух транспортных судов, которые стояли на якоре на рейде. В основном это были те, кто жил в самом Галлиполе и рядом или юго-западнее города. Лошадей пригнали всего двести шесть, не считая тягловых. Большая часть альмогаваров временно превратилась в пехотинцев. По большому счету некому теперь бороться с конными лучниками.

К вечеру Галлиполь был окружен со всех сторон аланами и туркополами. Первое, что они сделали, — сожгли недостроенную бригантину и несколько ромейских рыбацких суденышек, оставшихся без хозяев. Я смотрел, как пылает сухое и частично просмоленное дерево, паруса, канаты, и подсчитывал убытки. На другую такую бригантину у меня теперь не хватит. Придется начинать сначала. Зря не уплыл в Смирну. Хотя и там могли сжечь турки. Узнав о гибели Рожера де Флора и войне каталонцев с ромеями, они совсем обнаглеют. Остается поаплодировать мудрому и дальновидному поступку императора Михаила Палеолога. Не даром его называют невезучим. Он побеждает только там, где лучше было бы не сражаться.

21

Я стою на городской башне у каменного прямоугольного зубца и в просвет между ним и соседним смотрю с высоты двенадцати метров на аланов, туркополов, ромеев, которые, прикрываясь щитами, бегут ко рву. Они несут с десяток новых лестниц, сколоченных на скорую руку. Ров засыпан в нескольких местах. Поверх трупов накидали камней и бревен. Трупам уже около двух недель. Они разлагаются и жутко воняют. Первые пару дней осаждающие просили разрешение и забирали убитых и хоронили на холме, где рядом с маленькой церквушкой, похожей на сторожку, находится городское кладбище, огороженное низкой каменной кладкой. То ли на кладбище места кончились, то ли, что скорее, ромеи обленились, но забирать трупы перестали. Наоборот, скидывали в ров даже тех, кто был убит по ту сторону его. Затем присыпали трупы сверху чем попало, чтобы было удобнее проходить по ним. Бегут штурмующие без особого энтузиазма. Не то, что в первые дни. Они знали, что их больше раз в десять, чем нас, что в городе ждет богатая добыча — собранные в Малой Азии трофеи и зарплата императора, но не ожидали, что нарвутся на такое яростное сопротивление. Уже две недели они штурмуют город дважды в день — по утренней прохладце и после сиесты, перед самым заходом солнца. От скуки, наверное. Иначе бы делали это реже и серьезнее. У меня в руке турецкий лук. К нему имеется много стрел. Каждую ночь сборщики трофеев спускаются со стен ко рву и приносят новые. Турецкие стрелы коротковаты для монгольского лука, а натягивать тетиву не до уха, сбивать руку, неохота, поэтому стреляю из турецкого, более короткого и менее тугого. С дистанции метров пятьдесят и его хватает, чтобы пробить любой доспех. Эти стрелы прошибают насквозь и большинство щитов, если попадают не под острым углом. Чвои стрелы берегу для более ответственных моментов

Нападающие подошли к стене, начали устанавливать лестницы. Для совершения этой процедуры надо открываться. Чем я и пользуюсь, посылая одну стрелу за другой в подставившихся врагов. Бью в правый бок, в район печени. Смерть будет быстрая, легкая. А если кому-то не повезет, то помучается пару дней и все равно умрет. Корчиться и стонать будет под стеной, пока наши не спустятся ночью ко рву и не добьют раненых. Я уже стреляю на автомате, почти не целясь. Мажу очень редко. Многолетние тренировки начали давать результат. Я даже начал понимать, как поведет себя в полете стрела, которую видел впервые. Хватало одного взгляда. Тоже самое делает и Аклан, который расположился слева от меня. Сзади нас четверо арбалетчиков стреляют в поднимающихся на соседнюю куртину. Мы вдвоем справляемся быстрее, чем они вчетвером. Потеряв около сотни бойцов и побросав лестницы, осаждающие быстро убегают из зоны обстрела, а потом переходят на шаг и медленно бредут к своему лагерю, ближний край которого метрах в пятистах от нас. Мы с Акланом переходим на другую сторону башни и успеваем помочь арбалетчикам, выпускаем по паре стрел.

Я иду по боевому ходу к главным воротам. Прохожу мимо каталонцев, которые цепляют крюками на веревках лестницы и затаскивают их в город. Пойдут на дрова. Одному каталонцу перевязывают плечо, в которое попала стрела. Чуть дальше лежит убитый. Этому стрела угодила в переносицу. Стрелу обломали возле самого носа. Кажется, что кровь течет из зубчатого обломка стрелы. Возле головы собралась большая густая темно-красная лужа. В человеке на удивление много крови.

Главные городские ворота, которые носят навазние Константинопольскими, защищают две круглые башни, расположенные по обе стороны от них и выступающие вперед. На дальней башне стоят тезки — командир и сенешаль Каталонской компании. Перед воротами чадит частично обгоревший таран с островерхой крышей из досок, оббитых свежими бычьими шкурами, рядом с которым валяется десятка два свежих трупов и много старых. Некоторые раздавлены колесами тарана. Это самый важный участок обороны. Здесь позиции осаждающих начинаются метрах в трехстах от ворот. Там насыпан вал утыканный кольями, наклоненными в нашу сторону. За валом стоят лучники-туркополы и арбалетчики-ромеи. Охраняют рабочих, которые собирают три требюшета и десяток катапульт. Вчера вечером осадные орудия привезли на судах из Константинополя. Командует ими наш старый знакомый ромей. Теперь у него задача захватить город как можно быстрее, поэтому сосредоточил всю «артиллерию» в одном месте.

— Сколько они еще провозятся? — спрашивает меня Беренгер де Энтенза.

— Из катапульт скоро уже начнут стрелять, но они много вреда не причинят, а требюшеты соберут только после обеда, если будут работать без отдыха, — отвечаю я.

— Тогда подождем, — произносит он, соглашаясь с планом, который я предложил вчера вечером, когда увидел, как выгружают осадные орудия.

Мы спускаемся с башни. Внизу привязаны их лошади, а меня поджидает Аклан, который держит за повод Буцефала. Мы едем вместе до центральной площади, где каталонцы сворачивают к дому наместника, переселенного в подвал, потому что за него надеются получить выкуп или обменять на попавших в плен каталонцев. Наших послов Андроник Палеолог принял и извинился за действия своего сына, уверяя, что ничего не знал о его чудовищном замысле. Готов поверить, потому что император Андроник — человек не воинственный и слабый. Ему надо, чтобы в империи было тихо и спокойно, за что готов платить деньгами, землями, титулами… Поэтому по большому счету с ним никто не считается. Что и доказали генуэзцы и жители Константинополя, убив послов на обратном пути в Родосто, и нашего адмирала Феррана де Ахонеса с его подчиненными в Константинополе, и заодно всех испанцев, проживавших в столице, разграбив испанский квартал. Память у генуэзцев хорошая. Чудом спаслись и добрались до нас всего несколько арагонцев.

Мы с Акланом поехали к дому, который раньше принадлежал виноторговцу Аристону. Теперь его дом вместе со всем имуществом, включая запасы вина, принадлежал нам. Мы с Ясмин и сыном занимали весь второй этаж, а Аклан с Ханией и двумя детьми и Тегак хозяйничали на первом. Хания недавно родила девочку. Обе мамаши вместе возились с грудными детьми, пока мы отбивали атаки ромеев и их наемников. Женщины сперва сильно боялись, что могут потерять нас и обзавестись новыми мужьями (или ждали с нетерпением?!), но потом привыкли. К нашим отлучкам относились спокойно, будто мы поехали прогуляться, пострелять из луков. Хотя не совсем так. Тегак во время каждого штурма оставался дома и обязательно оседлывал своего и моих верхового и запасного жеребцов, чтобы в случае катастрофы посадить на них женщин и детей и приторочить самое ценное, дождаться нас с Акланом и попробовать прорваться через Морские ворота и дальше вдоль берега пролива. Так что дамам вместе с детьми приходилось сидеть на узлах и ждать окончание штурма, которое могло быть успешным или романтичным.

Мы с Акланом снимаем доспехи и оружие и садимся за мраморный столик в тени под арками. Хания приносит белое ароматное вино, а Тегак — свежую темно-красную черешню, которую нарвал в небольшом саду в соседнем дворе, сейчас пустующем. Каталонцы предпочитали жить кучно в центре города.

— Как думаешь, долго нас будут осаждать? — спрашивает Аклан.

— Зависит от того, получится у нас сегодня или нет, — отвечаю я. — Если получится, то мероприятие затянется еще на месяц или два. Штурмовать, скорее всего, перестанут. Будут брать измором, пока сами не съедят все, что можно съесть неподалеку от города. Потом наемники уйдут, а ромеи побоятся осаждать сами.

— Что думаешь дальше делать? — интересуется Аклан.

— Деньги доставать, — отвечаю я. — С каталонцами это будет легче. Тем более, что теперь не надо ни с кем делиться. Всё, что захватим, будет наше. Как только наберу на новое судно, сразу уйду.

— Может, лучше пойти на службу к кому-нибудь? — осторожно закидывает Аклан.

— Мне надо больше, — говорю я. — Но ты, если хочешь, можешь после осады поискать счастья в другом месте.

— Куда мне идти?! — отмахивается он. — Раз уж свела нас судьбы, буду и дальше тебя держаться.

— Надеюсь, не пожалеешь, — говорю я.

После обеда Тегак помог мне облачиться в доспехи, привел оседланного и защищенного броней Буцефала и принес щит, шестопер и степную пику. Поскольку подобное случилось впервые за время осады, Ясмин и Хания с детьми вышли на галерею, хотя было время сиесты. Я никогда не говорю жене, куда и зачем еду. Чем меньше знает, тем меньше плачет. Мы с Акланом выезжаем со двора, поворачивает к Морским воротам. К ним уже съезжаются рыцари и альмогавары, у кого есть боевые кони. Пехота, обливаясь потом, идет к Константинопольским воротам. Денек выдался жаркий. Солнце палит от души. Я чувствую, что мое шелковое белье уже мокрое, но отправляться в бой без стеганки не решился. Глупая смерть предыдущего сенешаля кое-чему научила и меня.

Прискакали командир Беренгер де Энтенза, сенешаль Беренгер Рокафорт и казначей Рамон Мунтанер, который после смерти Рожера де Флора и адмирала Феррана де Ахонеса стал третьим по важности в Каталонской компании. Рыцари вооружены длинными копьями, которые вряд ли пригодятся сегодня. Биться короткими не умеют и учиться не хотят. Боятся, что их примут за простых альмогаваров — за тех, кем они были до недавнего времени, пока не разжились хорошими лошадьми и доспехами. Всего нас две сотни с небольшим.

Солдаты открывают тяжелые дубовые ворота, усиленные с внешней стороны железом. Со стороны моря ромеи и их союзники не нападают. Слишком долго придется находиться под нашим обстрелом. Во время штурмов здесь на всякий случай дежурят наши легкораненые бойцы. Ромеи тоже не ждут от нас нападения с этой стороны. Одна сотня под командованием Беренгера де Энтензы поворачивает направо, вторая под командованием Беренгера Рокафорта — налево. Я скачу в первой рядом с командиром. До угловой башни добираемся хлынцой. Там еще раз поворачиваем направо и переводим коней на рысь. Пока ромеи не проснулись, не поняли, что происходит, и не подняли тревогу, нам надо добраться до осадных орудий. Мы, обогнув вал с кольями с флангов, где он не смыкается с другими валами, идущим под прямым углом к нему, должны смять лучников и арбалетчиков. Тогда пехота сможет без больших потерь добежать до вала, перебраться через него и уничтожить осадные орудия. Если бы конные надумали атаковать из Константинопольских ворот, которые постоянно под наблюдением, то не успели бы опустить подъемный мост, как попали бы под шквальный обстрел лучников. Со стороны порта нет ни рва, ни подъемного моста, ни наблюдения. Нас заметили уже скачущими в атаку.

Мы неслись по полю между стеной и валом, на который поднялось несколько ромеев. Они молча смотрели на нас сонными глазами. Наверное, не могли поверить, что это скачут осажденные. Или думают, что мы им приснились?! Я был уверен, что тревогу поднимут сразу же, как только заметят нас. Ничего подобного. Нам дали спокойно доскакать до вала, который был напротив Константинопольских ворот. То же самое было и со вторым нашим отрядом. Только после того, как мы с двух сторон начали колоть и рубить заспанных лучников, арбалетчиков и «артиллеристов», поднялся крик. Я миновал не полностью собранные требюшеты, которыми займутся наши пехотинцы, выбежавшие из главных ворот, подскакал к пологу, под которым отдыхал командир отряда осадных орудий. Он в одной белой рубахе сидел на толстом красно-сине-желтом ковре, на котором лежала темно-синяя большая подушка. На заспанном лице было написано тупое непонимание происходящего. Только увидев скакавшего прямо на него коня, ромей встал на четвереньки и с такого положения рванул по прямой. Я вогнал ему пику между лопаток. Выдернув ее, развернул коня, вернулся к упавшему на бок командиру и со всего маху всадил пику в приоткрытый от боли рот. Будем считать это контрольным ударом. Затем занялся разбегающимися лучниками и арбалетчиками. Никто из них даже не помышлял о сопротивлении. Драпали быстро и без оглядки. Я убил человек двадцать, а может, и больше. Потом понял, что слишком оторвался от своих, и поскакал назад.

Все требюшеты и катапульты были порублены и подожжены. Они сделаны из такого же сухого дерева, как и моя бригантина, поэтому горели хорошо, звонко потрескивая. Пехотинцы торопливо собирали трофеи. Проходы в валу были расчищены. Я проехал по самому широкому, который располагался напротив Константинопольских ворот. По ту сторону вала уже собралось с полсотни всадников. Мы подождали, когда подъедут остальные. Аклан вел на поводу серого длинноухого осла. Животное неспешно переставляло ноги и подергивало ушами, всем своим видом давая понять, что в его планы не входили прогулки во время послеобеденного отдыха. Оставив за собой полтора десятка костров и несколько сотен трупов, мы с триумфом вернулись в город. Во время вылазки не потеряли ни одного человека. Ромеи и их союзники, которые наблюдали за нами с других валов, даже из луков не стреляли. Наверное, боялись рассердить нас и навлечь на себя беду.

22

Легкая победа настроила Беренгера де Энтенза на более рисковое мероприятие. Вечером он собрал рыцарей на пир и совет, то есть, в лучших традициях раннего, рыцарского Средневековья. Пригласили и меня. Я опять был членом Каталонской компании. Причем имел важное достоинство — не рвался в командиры, что очень нравилось сенешалю. Худородный Беренгер Рокафорт так любил отдавать приказы знатным!

— Если мы будем сидеть здесь, у нас скоро кончатся продукты, — открыл совещание Беренгер де Энтенза. — Считаю, что пора самим нападать на них. Пока вся ромейская армия здесь, другие части империи без защиты. У нас пять галер и два транспортных судна. На них поместится половина компании. Совершим налет где-нибудь неподалеку от Константинополя. Ромеи сразу перекинут туда войска. А мы вернемся сюда с захваченными продуктами и разобьем тех, кто останется.

Всё правильно — нападай там, где тебя не ждут. О чем я и сказал каталонцам.

— Если мы разделимся, нас легче будет перебить, — возразил Рамон Мунтанер.

— Я уверен, что ромеи теперь не скоро осмелятся штурмовать город. Так что ты и те, кто останутся с тобой, будут в безопасности, — сказал новый командир Каталонской компании. — Ну, а те, кто поплывут со мной, воздержатся от столкновения с сильным противником. Выбирать, с кем и где воевать, будем мы.

— Обязательно нападем на Родосто, отомстим! — пламенно предложил Беренгер Рокафорт.

— Ты тоже останешься здесь, — быстро урезонил его командир, который недолюбливал сенешаля. — Будешь командовать гарнизоном.

— Я умею брать города, а не защищать их, — попробовал брыкаться Беренгер Рокафорт.

— Для защиты надо не больше ума, чем для захвата, — сказал я.

— Если только ты поможешь, — произнес сенешаль, надеясь насолить мне.

А я как раз и не собирался покидать Галлиполь. Не хотел оставлять Ясмин одну. Был уверен, что с ней ничего не случится, пока я буду рядом.

— С удовольствием помогу, — сказал я.

— Больше никто не захочет оставаться, — напророчил Рамон Мунтанер.

— Со мной поплывут все рыцари, кто не ранен, а лошадей и альмогаваров оставим тебе. Пехотинцев поделим поровну, по жребию, — предложил Беренгер де Энтенза.

Рамон Мунтанер, как и положено казначею, подсчитал, что в городе осталось восемь рыцарей, включая его, меня и Беренгера Рокафорта, и тысяча четыреста шестьдесят два, так сказать, нижних чина. На всех имелось двести шесть верховых лошадей.

Ромеи, которые на следующий день наблюдали, как уплывают семь кораблей, нагруженных войсками, решили, что мы бросили город. Утром они не тревожили нас. Зализывали раны. Решив, что в Галлиполе осталось мало воинов, перед заходом солнца пошли в атаку. Шагали бодренько и в большом количестве. Мы настолько привыкли отражать штурмы, что делали это без суеты, как нудную, но нужную работу. У каждого уже было любимое место на стене. С уходом половины компании мы встали не так плотно, как раньше. Теперь позиция Аклана была не рядом со мной, а на противоположной стороне башни, где раньше стояли арбалетчики. Я отправил их к Константинопольским воротам. Там будет жарче. Зато теперь Тегак помогал Аклану. Из лука юноша пока стрелял не очень хорошо, но с малого расстояния попадет в человека. Боевой опыт дает намного больше, чем учебная тренировка. Мысль, что стреляешь во врага, который может убить тебя, если промахнешься, включает скрытые резервы. Порой я сам поражаюсь своей меткости в бою. Это притом, что стреляю быстро, не думая. Глаза выбирают наименее защищенное место, ум моментально просчитывает время и траекторию полета стрелы и упреждение в связи с перемещение цели. Пока достаю стрелу, успеваю заметить, как предыдущая попала именно туда, куда надо, как влезла в тело, иногда прошив его насквозь, как у убитого подгибаются ноги и опускаются руки. Глаза находят следующую цель — и всё повторяется.

Под куртиной вырос вал из трупов. Две лестницы упали вместе с теми, кто по ним поднимался, а остальные стоят, прислоненные к стене. Ромеи, аланы и туркополы бегут к своим лагерям. Я перехожу на другой край башни. Нападение на соседнюю куртину тоже отбито. Аклан со снисходительной улыбкой смотрит, как Тегак целится в убегающего врага. Мой оруженосец промахивается.

— Зачем ты понапрасну израсходовал стрелу? — спрашиваю я.

— У нас их много, — беспечно отвечает юноша.

— Это сегодня много, а завтра может не хватить, — говорю я. — Стреляй только тогда, когда уверен, что попадешь. Тем более, когда атака отбита. — закончив зудеть, приказываю: — Спускайся вниз, веди наших лошадей к главной башне.

Мы с Акланом идем по боевому ходу к Константинопольским воротам. На всем пути не попалось ни одного убитого или раненого. Неосторожных и невезучих враги уже перебили. Остались опытные бойцы. Они улыбаются мне. Радуются, что отбили очередной штурм.

Беренгер Рокафорт, подражая знатному тезке, с важным видом смотрит с башни на отступающих врагов. Увидев меня, говорит небрежно:

— Хорошо мы им всыпали.

Это был его первый бой в роли командира гарнизона. Если не считать, что от его командования по большому счету ничего не зависело, то справился с задачей успешно.

— Надеюсь, не скоро теперь сунутся, — говорю я.

— Жаль! — искренне произносит Беренгер Рокафорт. — Без их атак будет скучно.

— Мы не дадим им скучать, — обещаю я.

— Что ты хочешь сделать? — спрашивает командир гарнизона.

— Есть у меня несколько идей, которые я применял во время другой осады, — отвечаю я. — Пусть ромеи успокоятся, привыкнут, что мы не опасны, тогда найдем слабое место и ударим.

— Зачем время попусту терять?! Давай ударим сейчас! — не терпится ему.

— Не спеши. Слава великого полководца никуда от тебя не денется, — серьезным тоном произношу я.

Беренгер Рокафорт смотрит мне в глаза, проверяя, не посмеиваюсь ли над ним. Убедившись в обратном, произносит:

— Ладно, подождем несколько дней.

Его так легко провести!

Дома нас с Акланом ждут жены и дети. Тегак помогает мне разоблачиться. а потом расседлывает лошадей, наших и приготовленных на всякий случай для женщин. Сейчас мы отдохнем немного, выпьем легкого вина, а потом будет играть в школу. Я буду учителем, а Аклан, Тегак, Ясмин и Хания — учениками. Раз у нас есть много свободного времени, потратим его с пользой. Я решил научить их читать, писать и считать. Как ни странно, старательнее всех учится Аклан. Он вырос в семье рядового воина, то есть пастуха. Наверное, всю жизнь мечтал стать богатым и образованным. Он уверен, что образование — это не только признак богатства, но и возможность его заиметь. Перефразируя лозунг коммунистов, говоря «богатство», подразумеваем «образование», говоря «образование», подразумеваем «богатство». Первый шаг к богатству он уже сделал, накопив кое-что во время службы у ромейского императора. Теперь делал второй, обучаясь чтению и счету. Ясмин и Хания старательно отбывали повинность. Раз муж сказал, что надо, значит, надо. Женщины в эту эпоху, особенно азиатские, знают, что по каждому вопросу есть всего две точки зрения — мужа и неправильная. Только Тегак не скрывает, что ему скучно, что с большим удовольствием помахал бы саблей или пострелял из лука. Соображал он быстрее остальных, особенно в счете, поэтому ему приходилось ждать, пока я разжую остальным.

23

Прошла неделя после отплытия Беренгера де Энтензы. Ромеи больше не штурмовали город. Иногда по утрам изображали намерение, но дальше проклятий и международных жестов дело не шло. Их ряды заметно поредели. Кочевникам начало надоедать сидение на одном месте. Да и еды стало мало для такой большой армии. В последнее время им ничего не подвозили по морю. Наверное, Беренгер де Энтенза позаботился.

Я сказал Беренгеру Рокафорту, что хочу отобрать полсотни пехотинцев и совершить ночную вылазку.

— Давай лучше днем ударим, как в тот раз, — предложил он.

— Не получится, — заверил я. — Даже ромеи не наступают два раза на одни и те же грабли. Теперь они во время сиесты выставляют усиленные караулы.

— Разобьем тех, кто рядом, — настаивал он.

— Не спеши, — повторил я. — Во время ночной вылазки постараемся добыть лошадей. Если конных будет хотя бы треть отряда, больше вреда причиним.

— Делай, как хочешь! — обиженно отмахнулся Беренгер Рокафорт.

Скоро должен вернуться Беренгер де Энтенза, а наш гарнизон пока не совершил ни одного подвига под командованием сенешаля, поэтому он и злился.

Я отобрал полсотни человек, ловких и с крепкими нервами. Впрочем, истериков в наших рядах не осталось. Показал им, как надо резать спящих, провел учения. Многие владели этой наукой получше меня. Таких, десятка полтора, я выделил в особый отряд. Наблюдая эти дни за отрядом туркополов примерно из тысячи сабель, который расположили рядом с морем, чтобы обстреляли нас, если решимся на вылазку, я заметил, что на ночь они отгоняют лошадей пастись куда-то на юго-запад. Видимо, в той стороне еще есть трава, в отличие от северо-восточного направления, где располагалась основная часть армии осаждающих. Эти лошади не помешали бы нам. Не повоюем на них, так съедим.

Первая половина ночи выдалась темной. Мы бесшумно открыли Морские ворота и пошли вдоль берега к валу, за которым располагался отряд туркополов. На каждом из полусотни отобранных мною каталонцев темная одежда и обувь с мягкой подошвой. Лица испачканы сажей. Впереди движется особый отряд, а остальные отстают метров на тридцать. Идем налегке, с ножами и кинжалами. Под ногами поскрипывает галька. Ночь такая тихая, что слышно журчание морской воды. В проливе Дарданеллы сильное течение, как в широкой равнинной реке. Мы вдоль берега обходим вал. Турки спят группами по несколько человек вокруг потухших костров, на которых готовили ужин. Едят они два раза в день, утром и вечером. На завтрак доедают приготовленное вечером. Многие храпят. Кое-кто так громко, что у меня появляется опасение, что как бы не проснулись соседи, когда храпуны замолчат.

Я показываю рукой бойцам из особого отряда, чтобы начинали. Они, разбившись на три пятерки, бесшумно расходятся и принимаются за дело. Я остаюсь на берегу пролива. Не хочу пачкать руки. Да и не положено рыцарю, тем более барону, заниматься таким грязным во всех смыслах слова делом. Операция протекает без происшествий. Дождавшись, когда бойцы особого отряда удалятся настолько, что я их уже не различаю, иду ко второй части отряда, которая поджидает перед валом.

— Вперед! — шепотом приказываю Аклану.

Они должны до утра найти турецких лошадей, обезвредить охрану и пригнать табун в город по расчищенному нами пути. Аклан идет впереди. Он один говорит немного на турецком и аланском языках. Если нарвутся на турок, выдаст себя за алана и наоборот. Каталонцы движутся за ним цепочкой. Они минуют вал и растворяются в ночи.

Я похожу к ближнему кострищу, на котором стоит котел, присыпанный с боков галькой. Он менее, чем на половину, заполнен вареным мясом, еще теплым. Беру один кусок, начинаю есть стоя. Отрезаю мясо ножом перед губами. Молодая баранина. Запах вареного бараньего мяса перебивает запах свежей человеческой крови, густой и липкий. Насытившись, беру лежащую рядом с мертвым туркополом портупею с саблей в деревянных ножнах, надеваю на себя, а его щит и короткую пику отношу на склон вала. Вытягиваю кожаное седло из-под уже похолодевшей головы. Кладу седло на склон вала рядом со щитом и пикой, сажусь на него. Седло новое, сильно пахнет кожей. Если закрыть глаза, то из-за запаха кожи кажется, будто сижу в салоне дорогого автомобиля. Когда я работал на американцев, по окончанию контракта судовладелец арендовал лимузин с обтянутыми кожей сиденьями, который отвозил меня с судна в аэропорт. Утонув в мягком сиденьи и вытянув ноги в просторном салоне, я закрывал глаза и мечтал, как распоряжусь отпуском. Мечты приобретали запах кожи.

Из воспоминаний меня выдергивают негромкие голоса, которые сразу стихают. Я научил каталонцев нескольким фразам на турецком языке. Первым делом они должны представляться аланами и говорить на турецком языке, что не понимают по-турецки. Пока туркопол спросонья разберется, что в их лагере делают ночью аланы, его убьют. Видимо, только что так и случилось, потому что больше никто не говорил и не сражался.

Вышла луна, молодая и яркая. Она посеребрила все вокруг, словно покрыла инеем. Вижу вдалеке темные силуэты, которые ловко и бесшумно перемещаются по лагерю туркополов. Наклоняются и как бы исчезают, а через некоторое время, выпрямившись, опять появляются и движутся дальше. Если бы я увидел их сквозь сон и остался жив, то поутру, обнаружив вокруг себя мертвые тела, решил бы, что ночью нас навестили привидения. Так рождаются мифы.

Небо начало сереть, когда бойцы особого отряда вернулись к берегу моря. Каждый нес по два седла и несколько сабель. Глаза у всех чумные, как у кокаинистов. Я отправляю их в город, чтобы отнесли трофеи и вернулись с подмогой. Тут еще много чего можно и нужно собрать.

Топот копыт я услышал задолго до того, как увидел лошадей. Они появились из рассеивающихся, утренних сумерек. Большой табун голов на пятьсот. Его гнали вдоль берега, чтобы не сбиться с пути. Впереди на вороном жеребце скакал Аклан. Он остановился возле меня и доложил:

— Только один табун нашли, на второй времени не оставалось. Слишком далеко их отогнали.

— Хватит и этих, — сказал я.

Аклан оставил мне одного коня, а остальных погнали в город. Пока я седлал его, подошел отряд из пары сотен каталонцев. Они рассыпались по лагерю туркополов, собирая в первую очередь седла. Во время внезапного нападения врагов, большая часть альмогаваров бежала в город налегке, унося только самое ценное — деньги и оружие. Теперь для захваченных лошадей нужны были седла. Заодно брали сабли, кинжалы, кольчуги, шлемы и торбы с награбленным. Действовали спокойно, не обращая внимание на расположенных неподалеку аланов. Те уже начали просыпаться. Наверное, смотрят сейчас на каталонцев в лагере туркополов, и пытаются понять, кто это такие и что там делают? Нагрузившись трофеями, каталонцы неспешно обогнули вал и пошли вдоль берега к Морским воротам. Только после этого в лагере аланов подняли тревогу. Преследовать нас не стали, потому что их лошади были на пастбище, но несколько стрел вдогонку метнули, не причинив вреда.

Возле ворот нас встречал Беренгер Рокафорт. На его лице странным образом сосуществовали два плохо совместимых выражения — радость и зависть. Мы без потерь уничтожили крупный отряд противника, захватили много лошадей, благодаря которым половина нашего гарнизона будет конной, превратится в более грозную силу, но случилось это без участия сенешаля. Я, вопреки своему желанию, как бы подчеркнул разницу между знатным командиром и худородным. Такое не прощают.

24

Наша ночная вылазка привела к тому, что туркополы и почти все аланы перехотели осаждать Галлиполь и ушли в Адрианополь. Часть ромеев пошла к Константинополю, в окрестностях которого, по дошедшим до нас слухам, успешно злодействовал отряд Беренгера де Энтензы. Оставшиеся войска отодвинулись от Галлиполя на расстояние два-три километра. Они сочли, что и с такой дистанции будут успешно блокировать поставки пищи в город. Тем более, что подвозили нам продукты морем, которое они не контролировали. Занимались этим ромейские рыбаки с азиатского берега пролива. Мы платили золотыми перперами, полученными зимой от императора Андроника Палеолога. Забирали все, потому что еды в городе становилось все меньше. Жажда наживы пересиливала страх наказаний, которые грозились применить к предателям ромейские чиновники. Правда, эти грозные чиновники боялись высунуть нос из Пиг, потому что почти по всем малоазиатским территориям, которые пока числятся за Ромейской империей, свободно рыскали турецкие отряды. До нас дошли слухи, что Филадельфия опять в осаде, а вместе с ней Нимфей, Смирна и Эфес. Отступление ромеев от Галлиполя помогло без проблем пробраться в него двум матросам из отряда Беренгера де Энтензы. Они приплыли на рыбацкой лодке, которую украли в деревушке на берегу Мраморного моря. Рассказали много поучительного.

Отряд Беренгера де Энтензы захватил нескольких кораблей, которые везли снабжение осаждавшей нас армии, и ограбил Ираклий — небольшой городок неподалеку от Константинополя. Погрузив трофеи на суда, каталонцы поплыли к нам, чтобы поделиться продуктами. По пути встретили флотилию из восемнадцати генуэзских галер. Каталонцы высадились на берег и приготовились к сражению. В море они бы проиграли генуэзцам, а на берегу, не смотря на численное превосходство противника, шансы уравнивались. Поняли это и генуэзцы. Их командир сообщил, что не собирается воевать с каталонцами, пригласил Беренгера де Энтензу на ужин. Сын графа, воспитанный в лучших рыцарских традициях, поверил и отправился со свитой на галеру генуэзского командира. Там его повязали, а свиту перебили втихаря. К каталонским галерам подплыли генуэзцы и коварно напали. Только одна галера, которой командовал рыцарь Беренгер (мне кажется, что так зовут каждого второго каталонца!) де Вилмари, оказала достойное сопротивление, перебив сотни три генуэзцев. Впрочем, уцелевшие матросы были именно с этой галеры, так что я бы не поручился за их слова. В результате генуэзцам досталась вся добыча, захваченная каталонцами в Ираклии и на море. В грабеже грабителей есть приятный момент — вся грязная работа была сделана до тебя. Беренгера де Энтензу они отвезли в Галату.

Вечером Беренгер Рокафорт, ставший теперь командиром Каталонской компании, собрал на совещание всех каталонцев. Воины заполнили площадь перед домом наместника. Вместе и ним пришли жены, любовницы и дети, в том числе и погибших от рук генуэзцев. Беренгер Рокафорт стоял на крыльце, на которое вели пять ступенек. Рядом с ним — казначей Рамон Мунтанер и я. Меня пригласил туда новоиспеченный командир. Теперь ему ни к чему было завидовать мне. У обоих судьба намечалась незавидная.

— Братья! — обратился к собравшимся Беренгер де Рокафорт. — Подлые генуэзцы перебили наших товарищей! Теперь нам никто не поможет! Продуктов осталось на несколько дней. Дальше придется резать лошадей, тем более, что кормить их нечем. А потом придется сдаться, стать рабами на галерах. Вы хотите стать рабами?!

— Нет! — дружно выкрикнули каталонцы.

— Я тоже не хочу, — продолжил новоиспеченный командир, ораторские способности которого оказались для меня приятным сюрпризом. — Поэтому нам остается или прорвать блокаду, или погибнуть в бою. Вы готовы показать трусливым и подлым ромеям, как погибают настоящие мужчины?!

— Да! — проорала толпа на площади.

— Тогда завтра утром пойдем в бой, — предложил Беренгер Рокафорт.

— Да! — опять проорали воины.

— Лучше в полдень, когда ромеи будут спать, — сказал я тихо, чтобы не услышали те, кто стоял возле крыльца. — Пока проснутся, мы уже доскачем до их позиций.

Беренгер Рокафорт хотел было с презрением отвергнуть мое предложение, но слишком много выгод оно сулило. Он ловко вывернулся:

— Утром мы отслужим молебен святому Георгу, а нападем на ромеев в полдень, когда эти бабы будут дрыхнуть. Мы их разбудим!

— Да! — дружно проорали в третий раз каталонцы.

Эти ребята начинали мне нравиться. Пусть они думают не головой, а сердцем, зато оно не трусливое.

Утром они собрались на площади для коллективной молитвы. Все встали на колени. На крыльцо взошел молодой пехотинец. Ни за что не угадаете, как его звали! Правильно, Беренгер, а фамилия Вентайола. У парня был высокий чистый голос, которым он владел в совершенстве. Видимо, в детстве обучался в церковном хоре. Беренгер Вентайола пел гимн так проникновенно, что закаленные, циничные вояки обливались слезами. Или это стекали капли дождя, который вдруг полился с чистого неба. Дождь закончился вместе с гимном. Все сочли это хорошим предзнаменованием.

В полдень Каталонская компания начала собираться перед Константинопольскими воротами. Пришли даже раненые и несколько женщин и подростков. Все понимали, что этот бой решит нашу судьбу. Я сидел на Буцефале в полном облачении, но без длинного копья. Не лежит у меня душа к нему. От степной пики больше пользы. Денек выдался пасмурным, поэтому потел не сильно. Впереди меня расположились Беренгер Рокафорт и Рамон Мунтанер, а сзади — остальные пять рыцарей. За ними выстроились альмогавары, среди которых были Аклан и где-то в хвосте Тегак. Своему оруженосцу я приказал держаться на расстоянии метров пятьдесят от сражения и стрелять из лука. Если дела пойдут плохо, сразу скакать в город. Там нас ждут возле запряженных лошадей Ясмин и Хания с детьми. Поскачем к юго-западной оконечности полуострова и, бросив лошадей, переправимся через пролив на рыбацкой лодке. Если найдем хоть одну.

Тяжелые, оббитые железом ворота открылись со скрипом, а подъемный мост упал с грохотом. Впереди был проход в валу. Ромеи не сочли нужным загородить его. Дальше шло поле со следами лагеря, а потом холм, на склонах которого находился лагерь осаждавших, не защищенный даже валом. Нас разделяло не менее морской мили. Моя дальнозоркость — профессиональная болезнь морских штурманов — сообщала, что там все спят. Наши кони простучали копытами по деревянному подъемному мосту. Дальше поскакали хлынцой по вытоптанной земле, поднимая рыжеватую пыль. Ее глотали пехотинцы, которые бежали за конными. Двигались молча.

Заметили нас, когда до лагеря оставалось метров триста. Точнее, услышали, потому что у Беренгера Рокафорта сдали нервы. Он перевел коня на рысь, а потом и галоп, и остальные были вынуждены сделать также. Топот нескольких тысяч копыт и мертвого разбудит. Ромеи и их союзники просыпались, тупо пялились на нас пару мгновений — и бросались наутек. Я сперва колол пикой, пока не застряла в теле тучного ромея, который крутанулся и упал на спину, сломав ее. Дальше бил шестопером. Догонял убегающего, наклонялся немного вправо и наносил резкий и короткий удар по голове. По большей части головы были без шлемов. Рубящая грань булавы рассекала волосы, русые, рыжие, черные, и проламывала череп. Я скакал и бил, скакал и бил. Чем больше сейчас перебьем, тем больше шансов будет у нас на спасение.

Только когда Буцефал выдохся, я перевел его на шаг и повернул в обратную сторону. Навстречу мне бежали пехотинцы, ромейские и каталонские. Первые ломились с отключенными мозгами, иначе бы держались от меня в стороне. Я завалил еще пару человек, которые вбежали в зону поражения. Каталонские пехотинцы догоняли их и рубили короткими мечами. Поднявшись на вершину холма, увидел метрах в ста от берега перевернутую галеру, за которую цеплялись десятки человек. Неподалеку находилась вторая галера, набитая людьми так, что осела почти по планширь. Чудо, что и она до сих пор не перевернулась. По ромейскому лагерю двигались цепочкой каталонские женщины и подростки и не собирали трофеи, а добивали раненых и сдавшихся в плен врагов. Трупами был устелен весь холм и прилегающие к нему поля. Тысячи мертвых ромеев и аланов лежали в разных позах, а сухая земля с жадностью впитывала вытекающую из них кровь. На следующий год здесь вырастет густая трава. Иногда мне кажется, что люди воюют, чтобы побыстрее удобрить собой землю.

25

Рамон Мунтанер утверждает, что мы перебили шестьсот всадников и тысяч двадцать пехотинцев и захватили более трех тысяч лошадей. Я не считал убитых, поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть его слова. Трупов, действительно, очень много, но цифра в десять-двенадцать тысяч показалась бы мне более правдоподобной. Тем более, что не совпадало количество всадников и лошадей. Да и непонятно, как наш казначей отличал мертвого всадника от пехотинца. Наверное, первыми считал тех, кто в дорогих доспехах, а вторыми — всех остальных. Наши потери были один альмогавар и два пехотинца. Для мня оставалось загадкой, как они умудрились погибнуть. Разве что были затоптаны убегающими ромеями или умерли от истощения, преследуя их. Трофеи мы собирали целую неделю. Каждый брал только себе, никто никому ничего не отстегивал, но пленные, около пяти сотен, и вражеский обоз с продуктами и стадо скота стали общей добычей, из которой Беренгер Рокафорт, как командир, получил десятую часть, рыцари по четыре доли, альмогавары по две, а пехотинцы по одной. Пленных заставили расчистить ров от человеческих останков и мусора, расширить и углубить, а потом продали турецкому купцу. Двор нашего дома был завален оружием и доспехами, а кладовые забиты мешками с мукой и бобами, бочками с солониной и корзинами с вяленой рыбой, луком и чесноком. В конюшне и в хлеву стояли наши лошади и две трофейные коровы, а в соседнем дворе — шесть трофейных лошадей и отара овец. Аклан и Тегак каждый день пасли наш скот юго-западнее города, где осаждавшие не так сильно вытоптали поля.

Как только в городе появились первые купцы, в основном турки, болгары и иудеи, я сбагрил им по дешевке оружие, доспехи и лошадей. Мало ли, как дела повернутся, а деньги занимают меньше места.

Рамон Мунтанер сохранил жизнь четырем жителям Галлиполя. Не думаю, что по доброте. Хотел, наверное, получить за них выкуп или обменять на пленных каталонцев. Теперь неясно было, с кем договариваться об обмене, поэтому казначей решил сделать из них шпионов. Ромеям выдали хорошую одежду и по лошади, пообещав наградить, если привезут важные сведения. Двоих послали в Константинополь, чтобы выведать планы императора Андроника, а двоих в Адрианополь, чтобы узнать, что замышляет соправитель Михаил.

— Людей у нас маловато! — пожаловался мне как-то Рамон Мунтанер. — Можно было бы совершить налет на Галату.

— Давайте турок позовем на помощь, — предложил я.

— А они согласятся? — подключился к разговору Беренгер Рокафорт.

— От добычи никто не откажется, — сказал я.

Командир Каталонской компании решил наказать инициативу исполнением:

— Найди их и предложи присоединиться к нам. Скажи, что всё, что захватят, будет их, но предупреди, что найдем и перебьем всех, если струсят.

— За нашими спинами не струсят, — предположил я.

— Если наберешь турок, будешь ими командовать и получать из их доли десятую часть общей добычи, — оказал мне честь Беренгер Рокафорт.

— А больше и некому ими командовать, — улыбнувшись, произнес я.

Кроме меня и Аклана, никто не умел говорить на турецком языке, а мой помощник в командиры не годился, потому что по жизни был ведомым. Но улыбка моя бывшему сенешалю не понравилась.

— Командовать всегда есть кому, — произнес он.

С этим трудно поспорить. Бездарных командиров найти не проблема. Впрочем, Беренгер Рокафорт хоть и не блещет умом и полководческими данными, но зажечь и повести в бой умеет. Да и удача пока на его стороне, что на войне немаловажно.

Нас с Акланом и десятком альмогаваров перевезли вместе с лошадьми на азиатский берег пролива. Для этого наняли гребное судно длиной метров пятнадцать и шириной около шести. Затрудняюсь определить его тип. Наверное, это паром, изготовленный специально для перевозок через пролив Дарданеллы. С каждым из шестнадцати весел управлялись два гребца. Имелась и мачта с латинским парусом, толку от которого, по моему мнению, было не много. Хозяин судна, пожилой ромей с крючковатым носом, пожаловался мне, что из-за войны, то есть, из-за нашего захвата Галлиполя, остался без заказов.

— Если моя миссия будет успешной, у тебя появится работа на несколько дней, — сказал я. — Надо будет переправить на европейский берег большой отряд турок. Не знаешь, где их найти?

— Они теперь везде, — мрачно ответил ромей.

Везде да не везде. Мы искали их два дня, пока не обнаружили отряд сабель на пятьсот, который грабил деревню. Занимались делом без всякой предосторожности: ни конных разъездов, ни часовых на окраинах. Уверены, что некому помешать им. Только когда заметили наш отряд, засуетились. Я послал вперед Аклана, который передал туркам мое желание переговорить с их командиром.

Это был крепкий широкоплечий невысокий мужчина с непропорционально большой головой и тяжелым подбородком, покрытым многодневной черной щетиной. Длинные густые усы нависали над верхней губой, скрывая ее почти полностью. На голове чалма из темно-красной материи, один конец которой свободно свисал к правому плечу. Поверх красного шелкового халата надета короткая кольчуга из мелких колец. Светло-коричневые сапоги новые, из тонкой кожи, без модной, как у ромеев, так и у турок, вышивки золотыми нитками. Звали командира эмир Халил. На счет того, что он — эмир, у меня были большие сомнения. Скорее всего, сын простого воина, выбившийся в командиры.

Выслушав мое предложение присоединиться к Каталонской компании и условия сотрудничества, он задал резонный вопрос:

— А зачем нам это надо?! Нам и здесь неплохо.

— Затем, что с нами возьмете больше добычи, — ответил я. — В последнем сражении мы, потеряв всего несколько человек, захватили по три коня на каждого и столько оружия и доспехов, сколько вы за всю свою жизнь не наберете.

Грабителем движет жадность, которая насыщается только в одном случае — когда хватает себя за хвост.

— А если вы завтра помиритесь с ромеями? — молвил Халил, хотя по его лицу было видно, что жадность уже сделала свое дело.

— Это вряд ли. Между нами слишком много крови, — сказал я. — Даже если такое случится — каких только чудес не бывает?! — к тому времени мы все будем достаточно богаты, чтобы расстаться с каталонцами и достойно встретить старость.

— Я так и подумал, что ты не латинянин, — произнес турок. — Болгарин?

— Рус, — ответил я.

— Никогда не воевал ни против русов, ни вместе с ними, — сказал он.

— У тебя появилась возможность приобрести такой опыт, — произнес я шутливо.

— Мои воины не привыкли, чтобы ими командовал иноверец, — сообщил Халил, что подразумевало, что командование отрядом отдавать не собирается.

— Не бойся, я не буду заставлять вас есть свинину и пить вино! — пошутил я еще раз и добавил серьезно: — Командовать отрядом будешь ты, но делать только то, что скажу я. Думаю, скоро у нас будет несколько таких отрядов, и я буду осуществлять общее руководство.

— Давай попробуем, — согласился он, — но если что-то будет не так, мы сразу уйдем.

— А как же иначе?! — согласился я. — Было бы неплохо, если бы ты позвал и других командиров. Чем нас будет больше, тем крупнее добычу сможет захватить.

— Я передам им твое приглашение, — пообещал Халил.

То есть, он соглашался подчиняться лично мне, а не каталонцам. Турки доверяли западноевропейцам даже меньше, чем ромеям, потому что не понимали, как можно нарушить клятву ради материальной, а не моральной выгоды. Латинянам было непонятно обратное. Монголы не понимали и не прощали ни то, ни другое, а русские — наоборот. Из-за таких вроде бы ничтожных различий и возникают искры при общении, а от маленькой искры, как известно, время от времени возгорается большой пожар.

26

Турки переправились на европейский берег пролива Дарданеллы за день до того, как вернулись наши шпионы из Адрианополя. Халил отказался жить в Галлиполе. Вместе со своим отрядом разместился юго-западнее города, за нашими спинами. Шпионы принесли неприятное известие. На нас шел Михаил Палеолог с армией около семнадцати тысяч человек. Даже вместе с турками нас было в восемь раз меньше. Поэтому Беренгер Рокафорт опять собрал совещание. На этот раз не всех каталонцев, а только рыцарей, командиров сотен и авторитетных воинов. В итоге в зал набилось около ста пятидесяти человек. Скамей на всех не хватило, поэтому большая часть присутствующих стояла. На помосте за столом расположились командир Каталонской компании, справ от него — казначей Рамон Мунтанер и три рыцаря, слева — я, Халил и два рыцаря. Беренгер Рокафорт обрисовал ситуацию и спросил, какие будут предложения. Вариантов было два — переправится на азиатский берег и заняться там грабежом, если после турок найдем хоть что-нибудь, или дать отпор ромеям. Большая часть каталонцев склонялась ко второму варианту.

— Мы уже один раз отбились от такого же войска, отобьемся и во второй. Городские стены крепкие, а запасов хватит на год, — сказал Рамон Мунтанер.

— На этот раз осаждать будет сам Михаил. Наверняка привезет с собой осадные орудия и новые сделает здесь. Тогда наши стены долго не простоят, — возразил я.

— Предлагаешь трусливо удрать?! — презрительно произнес Беренгер Рокафорт, которому очень хотелось опустить меня.

У меня, действительно, была мысль плюнуть на Каталонскую компанию и перебраться на Пелопоннес. На бригантину сейчас денег не хватало, но на небольшую шхуну наскребу. Потом решил, что в любом случае успею это сделать. Хозяин парома за хорошую плату готов был переправить меня с домочадцами, лошадьми и кибиткой на полуостров Халкидики, от которого было рукой подать до Фессалоники.

— Нет, — ответил я. — Предлагаю выдвинуться навстречу ромеям и ударить по ним на переходе, когда они не ждут нападения.

— Их слишком много, — высказал общую мысль Рамон Мунтанер.

— Нам не обязательно перебить из всех, — сказал я и познакомил их с китайской стратигемой: — Бей в голову, а остальное само развалится.

В таких совещаниях одна красивая фраза может перевесить любые самые разумные доводы. Сказанная мною очень понравилась каталонцам.

— Ударим в голову! — дружно заорали они.

Дальше пошло обсуждение технических деталей. Женщин и детей решили оставить в Галлиполе. Каждый возьмет с собой только оружие и продукты на неделю. Идти будем быстро и почти весь световой день, благо ночи сейчас самые короткие в году. Впереди поскачут альмогавары, в середине пойдет пехота, сзади — я с турками. Это была маленькая месть Беренгера Рокафорта. Он подозревал, что еще одна красивая фраза — и меня выберут командиром Каталонской компании, но не догадывался, что мне такая большая честь ни к чему.

В путь отправились на рассвете после общей молитвы. Пехотинцы захватили по одной лошади на два-три человека, чтобы везти на них припасы, оружие и доспехи. Многие теперь имели дорогие кольчуги, бригандины, шлемы. Кое-кто перешел из пехоты во всадники, хотя сражаться верхом не умели. Зато смотрелись красиво. Позолоченные доспехи сияли на солнце. Можно подумать, что это движется отряд баронов, а не простые солдаты.

На третий день в сумерках мы встали лагерем у подножья горы неподалеку от города Апры. Я был уверен, что альмогавары высылают вперед конные разъезды, ведут разведку. Каково же было мое удивление, когда с наступлением темноты Беренгер Рокафорт срочно собрал совет и сообщил, что с той стороны горы расположилось ромейское войско. Узнали об этом по множеству костров. К счастью, кто-то поднялся на гору, чтобы посмотреть, далеко ли город. Встреча могла оказаться неожиданной для обеих армий. О чем я и сказал, добавив кое-какие соображения о том, для чего нужна разведка и как она ведется.

— Если бы впереди шел мой отряд, такого бы не случилось, — закончил я, рассчитавшись с Беренгером Рокафортом.

Пусть не думает, что быть командиром — это только скакать в атаку впереди отряда.

— В следующий раз так и сделаем, — примирительно произнес командир Каталонской компании.

— Надо бы послать шпионов, узнать, где расположился Михаил, и утром ударить по его лагерю, пока они не приготовятся к бою, — предложил я.

— Уже послали двух ромеев, — сообщил Рамон Мунтанер. — Можешь несколько турок послать. У Михаила есть отряд туркополов, выдадут себя за них.

На том и разошлись, решив собраться, когда вернется разведка.

Я позвал Халила, объяснил ситуацию и приказал:

— Отправь несколько человек. Пусть узнают, где какие войска стоят. Кого-нибудь пошли к командиру туркополов. Мол, у нас большой отряд, утром нападем, но к ним у нас претензий нет. Так что пусть постоят в сторонке, а потом примкнут к победителю.

— А если победят ромеи?! — показав в ухмылке белые зубы, задал Халил вопрос.

— Наш отряд они не догонят, — ответил я, точно также оскалив зубы.

Мой ответ понравился Халилу. Турки уже поняли, что я хоть и с каталонцами, но сам за себя. Такой вариант их больше устраивал.

Турецкие разведчики прибыли часа через два. Они рассказали, что с трудом нашли туркополов, которые стояли далеко от города. Поговорили с эмиром Меликом, пришли к соглашению о ненападении. Туркополы и не собирались сражаться. В ромейской армии они были черной костью, и из добычи им перепадали крохи — то, что оставалось после аланов. Последнее очень возмущало туркополов.

С этими сведениями я отправился к командиру Каталонской компании. К нему вскоре прибыли шпионы-ромеи. Они рассказали, что возле Апр расположилась конница Михаила Палеолога в количестве шесть тысяч, а сам он — в городе. Жаль! Зато остальное его войско, в том числе и туркополы с аланами, стоят километрах в трех-четырех севернее, возле реки, потому что возле города на всех не хватит воды. Думаю, на счет воды — это отговорка. Просто не хотели подпускать к Апрам плохо управляемую и склонную к грабежам армию. Информация, принесенная ромеями, совпадала с полученной от турецких разведчиков.

— Утром нападем на конницу, — принял решение Беренгер Рокафорт.

Я понял, что сложные маневры типа заманить в ловушку он не поймет и не примет, поэтому не стал предлагать. Только сказал, чтобы не нападали на туркополов.

— Они не будут вмешиваться в сражение, если мы их не тронем, — заверил я.

— Наши турки тоже не будут вмешиваться?! — язвительно произнес Беренгер Рокафорт.

— Смотря как будем сражаться, — отрезал я.

Командир Каталонской компании решил не пререкаться со мной, потому что явно проигрывал.

Встали мы на рассвете. Каталонцы и мусульмане основательно помолились. Первые — в сторону города Галлиполя, не знаю, почему, а вторые долго выясняли, в каком направлении находится Мекка. Поскольку солнце еще не взошло, определить это было трудно. Я показал им примерное направление. Не думаю, что правильно, но они в этом не будут виноваты. Затем приготовились к бою. В середине Беренгер Рокафорт поставил пехоту, на левом фланге — подальше от туркополов и алан — турок под моим командованием, а на правом, самом опасном, где была возможна контратака кочевников, расположился сам с рыцарями и альмогаварами. В трусости нового командира Каталонской компании не заподозришь.

Утро было теплое. Все еще дул легкий ночной бриз с суши на море. Мы перевалили через гору, начали спускаться по ее южному склону, покрытому высокой стерней от недавно убранной пшеницы. Буцефал постоянно останавливался и срывал несколько стеблей. Турецкие кони, как и монгольские, делали это на ходу. Ехали мы медленно, чтобы пехота не отстала. Такое впечатление, что на прогулке. Наверное, так и подумали ромейские всадники, которые стояли лагерем у подножия горы. Несколько минут они смотрели на нас, не понимая, кто мы такие и куда идем. А потом заревели трубы, призывая к бою.

Беренгер Рокафорт поскакал быстрее, заходя ромеям во фланг. Легкие альмогавары вырвались вперед. Я тоже перевел Буцефала на рысь и помахал рукой, чтобы турки следовали за мной. Они не отставали, но и не опережали. Перед нами была поставлена задача обстреливать всадников, спешивать их. Мне пришлось долго объяснять туркам, что надо убивать лошадей, что трофеев все равно будет много. Спешенных всадников легко добьют пехотинцы. На этот раз я был вооружен монгольским луком и родными для него стрелами. У меня их было три колчана. Перед походом я проверил каждую, а перед боем подточил острия. Турки, увидев мои манипуляции со стрелами и убедившись, что я неплохо справляюсь с более тугим, чем у них, луком, сильно удивились.

— Откуда он у тебя? — спросил Халил.

— Захватил в молодости в бою у монгольского хана, когда разбил его отряд, — ответил я.

Турки боялись монголов даже больше, чем каталонцев. Узнав, что я побеждал монголов, стали выполнять мои приказы сразу, а не после того, как их продублирует Халил.

Метрах в ста от ромейских всадников, которые строились в отряды, мы остановились и начали обстрел. Хоть я и говорил туркам, что стрелять надо в лошадей, сам бил по всадникам. С такой дистанции мои стрелы пробивали даже чешуйчатые доспехи, которые были на многих ромеях. После первого же нашего залпа ближние ромейские отряды смешались, потеряли строй. Раненые лошади, сбросив седоков, метались по полю, пугая жалобным ржанием остальных. Ромеи сбивались плотнее и прикрывались щитами, но в атаку не шли.

Видимо, ромейские командиры не решались нападать без императорского приказа, иначе их объявят виновными в случае поражения, но вряд ли наградят в случае победы. Абсолютная власть порождает безынициативность. Ждали Михаила Палеолога, который только выехал из города вместе с сотней своих гвардейцев, облаченных в позолоченные доспехи. Соправитель императора поскакал на альмогаваров, которые вклинились в строй всадников, разя лошадей дротиками и короткими копьями. В это время пехота добежала до врагов и с криками «Арагон!» и «Святой Георг!» плотной стеной навалилась на них. Меня поражало то, что я никогда не видел не только совместных, но и вообще каких-либо тренировок пехотинцев и альмогаваров, но каждый из них действовал именно так, как надо, — как винтик слаженного механизма, четко знающий свою задачу. Они кололи копьями лошадей в незащищенные доспехами ноздри или глаза, заставляя запаниковать, встать на дыбы, скинуть всадника, обратиться в бегство. Шедшие в задних рядах добивали короткими мечами упавших с коней и не успевших отступить всадников. В ритмичности и холодном автоматизме их движений было что-то кафкианское.

В моих действиях тоже. Я посылал стрелу за стрелой. Удерживая у уха тетиву большим пальцем, на который надето кольцо, и придерживая стрелу указательным и средним, левой рукой и всем корпусом, как научил меня старый монгол, натягивал лук, прицеливался и разгибал пальцы. Тетива хлопала по левому наручу. Я доставал следующую стрелу, не чувствуя ни усталости, ни азарта. Замечал только опустошение колчана, после чего приходилось дальше тянуться до следующего. Сперва бил в грудь или голову врага, затем, когда опорожнил второй колчан и перешел к третьему, все чаще в спину.

Движение ромеев назад, в сторону города и дальше, было еле заметным, но все-таки было. Оно усилилось после того, как альмогавары разогнали отряд Михаила Палеолога. Несколько всадников в позолоченных доспехах поскакали к открытым, городским воротом. За ними последовали другие. Удирающих становилось все больше и больше. Это напоминало разрушение плотины: тонкий ручеек промыл ее, а текущая следом вода делала отверстие все шире и вытекало ее все больше, пока не рухнула та часть, которая была над промоиной, — и хлынуло сразу всё, что удерживалось этим сооружением. Часть ромейских всадников поскакала мимо города, на восток, в сторону Константинополя, а не на северо-восток, откуда тремя колоннами подходила их пехота. Туркополы и аланы заняли позицию севернее места сражения, на невысоком и длинном холме. Нас атаковать они не собирались. В том числе и аланы, хотя им-то наше поражение нужно позарез. Видимо, выжидали, когда ромеи все-таки погонят нас, чтобы повоевать без лишнего риска.

Выдавив с поля боя ромейскую конницу, каталонцы пошли навстречу пехоте. Та как шла тремя колоннами, так и вступила в бой, не развернувшись в фалангу. Я с турками подскакал к крайней левой колонне. Обсыпали ее стрелами. Пехотинцы дрогнули, разломали строй и начали пятиться. Стрелы у меня кончились, и я поскакал на них со степной пикой наперевес. Не оглядывался, но чувствовал, что турки не отстают. Вид приближающейся конной лавы окончательно сломил дух ромеев. Бросая щиты и копья они ломанулись туда, откуда пришли. Воинский отряд из примерно трех тысяч человек превратился в толпу движущихся мишеней.

Вот тут и началось самое приятное. Я колол пикой, пока не сломалась, затем достал саблю. Давно ей не пользовался в бою. Привык к более тяжелому шестоперу, поэтому первое время казалось¸ что сабля слишком легкая. Я косил ею убегающих пехотинцев, стараясь попасть по шее, чтобы не долго мучились. Вид сверху сзади у них у всех был одинаковый. Складывалось впечатление, что я бью одного и того же человека, который несется опустив голову и ссутулившись. Я совсем позабыл, что являюсь еще и командиром отряда. Вот так и попадают в засаду.

Эта мысль заставила меня остановиться и оглядеться. Слева и справа от меня скакали турецкие всадники, которые рубили убегающих врагов. Севернее нас каталонцы, конные и пешие, гнали другие две колонны пехотинцев, превратившиеся в одну большую толпу, обуянную страхом и лишившуюся разума. Туркополов и аланов не было ни на холме, ни где-либо в зоне видимости. Наверное, сейчас под шумок добывают трофеи. Городские ворота были заперты. На стенах стояли ромеи и наблюдали, как громят их армию. Воспользоваться выгодным моментом и ударить нам в тыл они не собирались. Поняв это, я продолжил преследование убегающих пехотинцев. Чем больше перебьем их здесь, тем меньше доберется до стен Галлиполя.

К склону горы, с которого мы начали атаку, я вернулся, когда солнце уже садилось. По пути встретил Тегака и Аклана. Они собирали стрелы и ценные трофеи. Грузили добычу на четырех лошадей. Я тоже вел на поводу двух крепких жеребцов. Аклан приторочил к ним несколько дорогих доспехов и кольчуг. Я посмотрел на жителей города Апры, которые наблюдали за нами со стен, и спросил:

— Не рано ли вы занялись трофеями? Сражение еще не окончено.

— Разве?! — искренне удивился Аклан.

Мы поднялись по склону до редкого леска, ограждающего поля, расположились там на ночь. Стреножив коней, отпустили пастись по вытоптанному полю. Тегак принес дров и разжег костер, а Аклан добил раненую лошадь и отрубил от туши несколько больших кусков мяса. Порезав их на маленькие кусочки, нанизал на шампуры из веток и принялся запекать. На склон начали возвращаться и другие воины Каталонской компании. Они были уставшими, но счастливыми. Каждый вел на поводу трофейных лошадей, которые везли захваченное оружие и доспехи. Пригнали большую толпу пленных, не меньше тысячи человек. На ночь их расположили на противоположном склоне горы, выставив охрану их полусотни пехотинцев. Надо быть конченным трусом, чтобы в такой ситуации не сбежать. На большинстве турок были дорогие доспехи и шлемы. Боятся, что придется поделиться. Доспехи и оружие на воине трофеями не считаются и разделу не подлежат. Турки расположились вокруг меня, а не как раньше с одной стороны, чтобы я был между ними и каталонцами. Вид у кочевников был такой, словно хлебнули вина, как минимум, по литру.

— Давно мы не брали такую богатую добычу! — хвастливо произнес Халил.

Подозреваю, что никогда раньше им не доставалось так много. В деревнях при всем желании столько не найдешь, а на города у них кишка была тонка.

Я увидел подъезжающего командира Каталонской компании, пошел к нему. Беренгер Рокафорт тяжело слез с коня и повертел телом, разминая его. После нескольких часов верховой езды задница кажется чужой. Несмотря на усталость, каталонец светился от счастья.

— Потрепали их здорово! — радостно произнес он. — Если и завтра вломим, можно спокойно возвращаться в Галлиполь.

— Выстави ночью усиленные посты, чтобы не напали на нас внезапно, — посоветовал я.

— Это само собой разумеется, — сразу согласился Беренгер Рокафорт. — И ты пошли разъезды, чтобы на нас не напали с тыла или флангов, и прикажи своим, чтобы спали, не снимая доспехов.

В доспехах спать тяжело. Я спал вполглаза. Снилось, что ромеи бесшумно подкрадываются к нам, а я не могу пошевелиться, разбудить соратников. Несколько раз просыпался и лежал, прислушиваясь. Было тихо, если не считать храп разной громкости и продолжительности да приглушенные стоны раненых. Не помешало бы встать и проверить посты. С этой мыслью опять проваливался в тревожный сон.

Встал на рассвете не выспавшийся, разбитый. Тело ныло, словно ночью по мне проскакал табун лошадей. Если бы сейчас ромеи пошли в атаку, не уверен, что нашел бы силы противостоять им. Убедившись, что враг не крадется к нам, сделал зарядку. После нее немного полегчало. Тегак тоже встал и разжег костер, чтобы разогреть испеченное вечером мясо. Парень растет, постоянно хочет есть. Я смотрел на просыпающийся лагерь, на воинов, которые вели себя так, будто мы заночевали во время мирного перехода. В городе Апры тоже вели себя так, словно мы не имеем к ним никакого отношения. На башнях стояло по несколько человек, но на стенах никого не было.

Я взял кусочек холодного мяса, подгоревшего, пересушенного, пожевал, запивая водой. Вино кончилось вчера вечером, когда отмечали победу. Выпил с нами и Халил.

— Сегодня такой день, что Аллах простит! — сказал он в оправдание.

Увидев, что возле Беренгера Рокафорта собрались рыцари, пошел к ним. Каталонцы весело смеялись. Один из них рассказывал, как ранили Михаила Палеолога. В нашем отряде был матрос, который захватил под Галлиполем позолоченные доспехи и коня и решил, что пора стать рыцарем. Соправитель императора принял его за командира Каталонской компании и напал. Матрос воевать на коне не умел, поэтому был сразу сбит на землю. После чего достал короткий меч, которым владел намного лучше, чем длинным копьем, и сперва убил императорского коня, а потом и венценосцу нанес несколько ранений. К сожалению, один из императорских гвардейцев отдал Михаилу своего коня, а сам погиб вместо него.

— Сегодня он от нас не уйдет! — хвастливо произнес Рамон Мунтанер.

— Мне кажется, он уже ушел, — произнес я, глядя на спокойный, сонный город.

— Как ушел?! — возмущенно произнес Беренгер Рокафорт, словно у него отняли заслуженную победу.

— Ночью, тихо и быстро, — ответил я. — Сейчас, наверное, его везут в Адрианополь или Константинополь. Смотря, как сильно он ранен.

— Так что, сражения сегодня не будет?! — не скрывая радости, молвил Рамон Мунтанер. — Можно собирать трофеи?!

— Видимо, да, — глядя на Апры, ответил Беренгер Рокафорт и улыбнулся по-мальчишески.

Наверное, с детства мечтал стать великим полководцем. Что ж, теперь на его счету будет победа, вырванная у намного превосходящего противника. Никто ведь не станет выяснять, что во вражеском войске людей было много, а бойцов мало. По утверждению Рамона Мунтанера мы потеряли всего девять альмогаваров и двадцать семь пехотинцев. Цифры показались мне подозрительными, но и без подсчетов видно, что потери наши малы и что со временем они увеличатся, потому что было много раненых, в том числе и тяжелых.

Подождав еще пару часов и убедившись, что больше никто не собирается с нами воевать. Мы занялись сбором трофеев. Обнаружили огромный вражеский обоз с провиантом на всю ромейскую армию и на несколько месяцев осады. Он состоял из больших и тяжело нагруженных арб, каждую из которых тянуло четыре вола, запряженные парами цугом. Этих запасов всей Каталонской компании, включая жен и детей, хватит на несколько лет. Я в первую очередь собирал свои стрелы. С ними добуду и другие трофеи. За ночь трупы затвердели, поэтому стрелы вылезали плохо. Пару штук сломал. Еще с десяток так и не нашел. Кто-то увез их на память.

После полудня к нам в лагерь прискакал эмир Мелик — командир туркополов. Это был худой и длинный мужчина с похожим на грушу лицом. Может быть, так казалось из-за широкой и округлой черной бороды, которая утолщала нижнюю часть лица. Темно-карие глаза были с влажным блеском, словно эмир недавно всплакнул. Они придавали лицу выражение сладкого сострадания, какое бывает у патологических садистов. Рукава и подол его кольчуги заканчивались тремя рядами блестящих колец из желтого металла. Маленький шлем был обвязан белой шелковой чалмой. Заколка на чалме была в виде овальной финифти с ликом какого-то святого. Сопровождали командира туркополов два десятка всадников, снаряженных бедненько. Если это его лучшие воины, то что тогда представляют остальные?! Видимо, платили им ромеи ровно столько, на сколько доблестно служили туркополы. Или наоборот.

Переговоры были короткими. Эмир Мелик после многословных и витиеватых поздравлений с победой, которые я перевел одной короткой фразой, изъявил желание перейти на нашу сторону.

— Возьмешь их под свое командование? — спросил меня Беренгер Рокафорт

— Почему нет?! — молвил я.

— Скажи им, что из общей добычи десятая часть принадлежит мне, а из своей десятую будут отдавать тебе, потому что ты будешь их командиром. Если их устраивают такие условия, пусть присоединяется, — сказал командир Каталонской компании и добавил: — И узнай у них, где аланы.

Я сказал эмиру, что будет служить под моим командованием и получать долю в общей добыче, как рыцарь, а его бойцы — как альмогавары, и отдавать десятую часть мне. Сколько его подчиненные будут отстегивать своему эмиру — меня не касается. И сообщил самое тяжелое условие:

— За невыполнение моего приказа в бою или трусость — смерть. И учти, мы — не ромеи. Обязательно найдем и накажем.

— Ты — тот барон, который командует нашими иноверными братьями? — задал он вопрос.

— Да, — ответил я.

— Мы тебя не подведем. Если нам что-то не понравится, уйдем перед боем, — сладко улыбнувшись, сказал эмир Мелик.

— Но после боя не возвращайтесь, — предупредил я и поменял тему разговора: — А куда аланы делись?

— Испугались, что вы будете их преследовать, и ускакали, не сказав никому, куда, — ответил туркопол. Хитро улыбнувшись, он продолжил: — Но кто-то где-то краем уха слышал, что отправились они к своим семьям под Адрианополь. Собираются договориться с болгарским царем и перейти к нему на службу.

Еще два дня мы собирали трофеи, а потом, обремененные большим обозом и пленными, медленно, с частыми и продолжительными остановками, пошли в Галлиполь. Я прикинул, что с учетом доли, которая мне причитается, как командиру отряда, денег должно хватить на новую бригантину. Только вот желания делать ее у меня пока не было. Решил нарубить капусты столько, сколько получится с Каталонской компанией. На сегодняшний день в Ромейской империи не имелось больше силы, которая могла бы нам противостоять. Обидно упустить такую возможность быстро разбогатеть на чужой беде. И куда делось всё, чему меня учили в школе и в других малоприятных местах?!

27

Вернувшись в Галлиполь и поделив трофеи, мы отдохнули пару недель, залечивая раны и ожидая возвращения шпионов, которые были посланы в Адрианополь, чтобы узнать, где находятся аланы. Для Каталонской компании было делом чести отомстить за убийство Рожера де Флора. Шпионы вернулись с сообщением, что аланы перешли на службу к царю Болгарии. Сейчас они якобы отправились вместе с армией Феодора Святослава на войну с гуннами. Пришлось отложить месть до более удобного момента.

Беренгер Рокафорт собрал на совещание рыцарей, командиров каталонских сотен, отрядов турок и туркополов, чтобы решить, куда отправиться за добычей. После победы над Михаилом Палеологом он возомнил себя великим полководцем, так что совещание превратилось в утверждение принятого им решения идти на Родосто и отомстить жителям города за убийство наших парламентеров. Впрочем, всем остальным было без разницы, на кого напасть. Мне тоже. Меня даже порадовала мания величия, настигшая Беренгера Рокафорта, потому что он перестал видеть во мне конкурента и гадить мне.

В этом походе я возглавлял не только турок и туркополов, но и наши осадные орудия. Среди пленных я отобрал около полусотни тех, кто имел представление о катапультах и требюшетах или умел работать топором. Им пообещали свободу в случае захвата Родосто. Еще мы взяли с собой сотни две пленных для земляных работ. Что меня поразило — это баранья покорность пленных ромеев. При той охране, что была к ним приставлена, я бы сбежал раз десять. Если такие смельчаки и нашлись среди ромеев, было их очень мало. Мы довели до Галлиполя почти всех, кого взяли в плен на поле боя. Большая их часть была продана турецким купцам. В Эгейском море становилось все больше турецких галер, и на каждую требовались гребцы. Обращались с гребцами так, что мало кто выдерживал более года. Предложение сильно превышало спрос. Когда турки сбили цену до перпера за голову, я посоветовал Беренгеру Рокафорту использовать пленных во время штурма Родосто. Командир Каталонской компании согласился со мной.

Родосто находился в трех переходах от Галлиполя. Это был приморский город с населением тысяч пять жителей. Его окружали ров шириной метров десять и каменные стены высотой метров семь с прямоугольными башнями метров на пять выше. Кладка стен была типичная для Ромейской империи — ряды камней, мраморных блоков и кирпичей чередовались без какого-либо порядка или смысла. Жители города догадывались, что пощады им не будет, поэтому даже не заикнулись о переговорах. Они стояли на стенах и молча наблюдали, как мы окружаем город. Осталось их мало. Большая часть горожан, узнав о нашем приближении, сбежала в Константинополь или другие более защищенные места. Только чудом нашим альмогаварам удалось захватить в порту две сорокавесельные галеры и одну шестнадцативесельную, в которые грузились беженцы. Галеры перегнали к нашему лагерю и вытащили на берег. Шестнадцативесельная была с одной мачтой и без палуб, защищающих гребцов, а банки располагались перпендикулярно куршее, по одной на гребца. Каталонцы называют такие суда лени и используют для курьерской и патрульной службы или быстрой перевозки небольших групп людей или партий груза. Благодаря узкому корпусу и малой осадке, лени легко разгонялись узлов до восьми-девяти. Гребцов мы оставили и дальше выполнять их обязанности, только теперь будут делать это бесплатно и прикованными. Женщин и детей отделили, чтобы потом продать, а остальных мужчин направили засыпать городской ров. Пусть свои накажут их за предательство.

Мы привезли с собой кое-какие детали осадных машин, решив остальное изготовить на месте. Вроде бы ничего хитрого нет в требюшете. На оси между двух рам закреплено бревно-рычаг, к короткому концу которого надо прицепить противовес из шкур, наполненных камнями, а к длинному — тяги и пращу. Опускаешь длинный конец к земле, закладываешь в пращу камень и отпускаешь. Противовес идет вниз, утягивая длинный конец рычага вверх. Один конец пращи соскальзывает с крюка — и камень летит к цели. Я не знал, что главная хитрость — подобрать изгиб крюка. В итоге потерял двух рабочих и чуть не погиб сам. В последний момент отошел немного влево, чтобы посмотреть на действие орудия со стороны. Конец пращи слетел слишком рано, и камень упал на ромеев, которые работали с тягами. Один умер сразу, а второго добили, чтобы не мучился. С пятой попытки, не потеряв больше ни одного человека, опытным путем подобрали нужный изгиб крюка. Дальше занимались определением веса камней и дистанции, чтобы они попадали именно в стену, а не летели в город или падали перед ней, поражая ромеев, которые таскали в корзинах землю и камни и засыпали ров под обстрелом своих одноплеменников, а может быть и родственников или друзей-приятелей. Второй и третий требюшет изготовили быстрее и без потерь. Как ни странно, ни Беренгер Рокафорт, ни кто-либо другой не насмехались над нами за неудачу с первым требюшетом. Для них это была слишком сложная техника. Даже рыцари смотрели на моих «артиллеристов», как на волшебников.

Стены города хоть и были шириной метров пять, но внутри заполнены утрамбованной глиной с галькой, мелкими камнями. Как только мы разрушили передний слой из камня, мрамора и кирпича, дальше дело пошло легче. Родостцы пытались за ночь восстановить разрушенное нами днем, но их хлипкие новообразования держались не долго. Камни с грохотом врезались в полуразрушенную стену, подбрасывали вверх облака глины, камней, пыли. После каждого залпа трех требюшетов пролом становился все шире, а куртина все ниже.

На седьмой день осады, после двух залпов, разрушивших то, что горожане навалили в месте пролома, и заметно расширивших его, Беренгер Рокафорт повел свою армию на штурм. Каталонцы, турки и туркополы побежали к пролому, напротив которого пленные ромеи еще дня два назад насыпали широкий переход через ров. Те несколько горожан, которые стояли на башнях по обе стороны от пролома, сразу исчезли. Хотя бы одну стрелу выпустили в осаждавших!

— Разбирайте требюшеты, готовьте к переезду, — приказал я своим «артиллеристам».

— Пойду я в город, — то ли проинформировал, то ли спросил разрешения Аклан.

— Иди, — разрешил я. — Возьми с собой Тегака.

Мне не хотелось смотреть, что будет твориться в Родосто. Каталонцы предупредили турок и туркополов, чтобы мужчин в плен не брали. Все особи мужского пола старше четырнадцати лет подлежали уничтожению. Женщины и дети будут проданы в рабство. Возле берега уже стояли несколько турецких галер и две венецианские большие и широкие парусные навы водоизмещением тонн на триста каждая, хозяева которых собирались купить товар по дешевке и отвезти его на Ближний Восток или в Египет и продать с большой выгодой. Одна такая ходка отобьет стоимость навы, если весь товар доживет до конца путешествия. А натрамбуют их в трюма, как селедку в бочки.

Я объяснил Аклану и Тегаку, где и что надо искать в захваченном городе. Они оказались способными учениками, пригнали запряженную двумя лошадьми телегу, наполненную бронзовой и стеклянной посудой, дорогими тканями и двумя небольшими сундуками с перцем. Тегак отдал мне золотой браслет с пятью бриллиантами и два золотых перстня с голубыми топазами, которые встречаются очень редко. Странно, что обладатель такого богатства осталась в городе.

— Где ты их взял? — спросил я Тегака.

— Со старухи снял, — ответил оруженосец. — Она все равно умирала.

Неделю мы грабили город, делили добычу и продавали ее и пленных, которых сперва заставили выбросить в море убитых. Через несколько дней трупы всплыли и прибились к берегу, так что в море нельзя было войти, пока не растолкаешь их. Купаться в такой компании у меня пропало желание.

Следующим целью был расположенный в нескольких километрах город Панидо. Он был меньше и хуже защищен. Почти все жители сбежали, пока мы осаждали и грабили Родосто. Те, что остались, сдались без боя, выпросив неприкосновенность себе, но не имуществу. Впрочем, грабить там было нечего, если не считать церковную утварь из благородных металлов. Панидские попы были почему-то уверены, что каталонские христиане не посмеют посягнуть на святыни. Знали бы они, как эти христиане католические храмы грабят! Православные церкви для них и вообще языческие, подлежащие переориентации, возвращению в лоно истинной религии.

Беренгеру Рокафорту город Родосто понравился. Он и больше Галлиполя, и защищен будет не хуже, если отремонтировать стены. Да и до Константинополя — места, где хранится самая ценная добыча, — ближе. Он созвал на совещание командиров и предложил перенести сюда ставку.

— В Галлиполе будем хранить награбленное под охраной небольшого отряда, которым будет командовать Рамон Мунтанер. Если дела здесь пойдут плохо, отступим туда, — сказал он в заключение.

— Никто не захочет там остаться, — возразил ему один из рыцарей, на вид туповатый, имевший гордое и такое любимое каталонцами имя Беренгер, а фамилию я никак не мог запомнить.

— Если заинтересовать, то с удовольствием останутся, — сказал я.

— А чем там можно заинтересовать?! — удивился рыцарь.

— У нас теперь есть две галеры. Посадить на них наших матросов — и можно собирать плату за проход по проливу, как раньше делали ромеи. Два золотых с судна, — рассказал я.

Эта идея меня давно уже осенила. Смотрел со стен Галлиполя, как мимо проходят суда, и прикидывал, сколько можно было бы с них иметь, будь у меня галера с экипажем. Купцы привыкли платить за проход по проливу, так что сильно возмущаться не должны.

— А ты не хочешь этим заняться? — сразу предложил Беренгер Рокафорт и немного подсластил пилюлю: — Всё, что получите, будет ваше. Тебе пятую часть, Рамону Мунтанеру десятую, а остальное будете делить между матросами.

Я изобразил колебания, чтобы не догадались, на какую золотую жилу меня обрекают.

— А мы будем вам продукты присылать, — улучшил условия командир Каталонской компании.

— С турками сладите без меня? — спросил я.

— Конечно! — уверенно ответил Беренгер Рокафорт. — Они — боевые ребята! Просто командиры у них раньше были никудышные!

Кто бы спорил!

— Ладно, давай попробуем, — как бы нехотя согласился я.

28

В Галлиполе стало непривычно тихо. На опустевших улицах редко встретишь прохожего. На весь город осталось всего полторы сотни военных, их семьи и несколько ромеев, которым по разным причинам разрешили вернуться в свои дома. Днем часть гарнизона несет службу у ворот и на башнях, а остальные занимают места на двух галерах и ждут, когда дозорный крикнет о приближении налогоплательщиков. Одиночное судно встречали лени, на которой был я, и одна галера, а к каравану со мной выходили обе. Мы занимали позицию посреди пролива, носом к жертве, галеры немного позади. Я выходил на бак лени и объявлял капитану судна, что в проливе восстановлен конституционный порядок и возобновлены сборы пошлины. Ставка прежняя. Одиночные суда соглашались без лишних разговоров. Два золотых — это не та сумма, из-за которой купец станет рисковать жизнью и товаром. С караванами все было не так просто.

Первыми оказались венецианцы. Они были нашими негласными союзниками. Караван состоял из семнадцати торговых галер. Были они больше и шире тех, что я видел раньше, и с круглой кормой и высоким тупым носом без шпирона — надводного тарана. Каталонцы сказали мне, что такие галеры называют бастардами, потому что в ней пытаются соединить быстроту и вместимость, а в итоге получается, как всегда. Весла были длинные и тяжелые. Одному человеку грести таким не под силу. Они лежали на постице — продольной балке, которая шла вдоль борта и опиралась на поперечные бакаляры. Поверх весел и постицы шел фальшборт. Он выступал за борт, нависал, как балкон, прикрывая удлиненные банки, чтобы на них поместилось по несколько гребцов для обслуживания одного весла. Мне хотелось подняться на борт и посмотреть, сколько гребцов на весле, но не стал рисковать, побоялся повторить ошибку Беренгера де Энтензы. Если бы не флаги с крылатыми львами, решил бы, что это флот другой страны. Видимо, это те самые государственные и частные галеи линии Венеция-порты Черного моря, о которых мне рассказывал патрон Лоренцо Ардисонио.

Когда мы легли в дрейф на пути передней галеры, на ней перестали грести и посигналили красным флагом другим судам сделать то же самое. На корме галеры находилась беседка с балдахином из золотой парчи, из которой перешел по куршее на баковую площадку к стоявшим там арбалетчикам капитан каравана — сухощавый старик с боевито закрученными, седыми усами и бородой клинышком. Я объявил венецианцам условия прохода по проливу.

— А если не заплатим, что будет?! Неужели нападешь на нас?! — спросил он насмешливо.

— Зачем?! — спокойно ответил я. — Подождем одиночное венецианское судно и возьмем с него за всех, а вы между собой рассчитаетесь.

— Мы за такое наказываем, — пригрозил венецианец.

— Попробуйте. Михаил Палеолог тоже думал, что легко справится с нами, — сказал я. — Только стоит ли из-за двух дукатов превращать сильного союзника во врага?!

— Твои доводы разумны, — согласился капитан каравана.

Он пошел на корму, переговорил там с другими разряженными венецианцами, наверное, купцами или чиновниками, после чего вернулся на бак с мешочком дукатов. Кинув его мне, подождал, когда я пересчитаю деньги, после чего сообщил:

— Завтра здесь пройдет караван генуэзцев. На нем повезут вашего бывшего командира.

Я понял хитрый замысел венецианцев, поэтому показал мешочек с монетами и спросил шутливо:

— Это плата за проход или за нападение на генуэзцев?!

Старый капитан весело засмеялся, после чего ответил:

— И то, и другое!

Я приказал грести к берегу, и обе галеры ушли с пути венецианского каравана. Вот так, не сеял, не жал, а почти семь дукатов собрал. Рамон Мунтанер получит вдвое меньше, но ему для этого даже выходить из дома не надо. Остальное будет поделено между воинами гарнизона Галлиполя.

Рамон Мунтанер занимал покои бывшего наместника Галлиполя, в которых до него успели пожить Рожер де Флор, Беренгер де Энтенза и Беренгер Рокафорт. Я бы в таком месте не поселился. Комендант города не имел понятия, что такое кабинет, поэтому принимал визитеров в, так сказать, банкетном зале, где в дальнем углу у открытого окна стоял круглый столик на гнутых ножках и с разрисованной красными розами и покрытой лаком столешницей. Возле окна стол поместили не для того, чтобы был лучше освещен, а чтобы смотреть, что происходит во дворе. В эту эпоху окно заменяло телевизор. Следует заметить, что в интеллектуальном плане качество информации, поступающей из окна, было не ниже или не выше, чем будет из телевизора. Разница была только в количестве каналов. С одной стороны стола располагалась тяжелая трехногая табуретка, с другой — стул с низкой спинкой и кожаным сиденьем, набитым конским волосом. Как ни странно, на табуретке сидел хозяин. На ней было проще повернуться к окну, когда там вдруг начинали демонстрировать что-нибудь интересное, типа ссоры двух солдатских жен.

Услышав о том, что завтра мимо нас провезут плененного Беренгера де Энтензу, Рамон Мунтанер вскочил с табуретки и забегал возле стола. Чем-то — может быть, сухощавостью и загнутыми кверху черными усами — он был похож на капитана венецианского каравана, только вот явно отставал по сообразительности, хитрости и другим производным ума.

— Нападем на них и отобьем нашего командира! — быстро принял решение Рамон Мунтанер.

— Во-первых, генуэзских галер будет не меньше десяти; во-вторых, в морском бое они опытнее нас, — возразил я.

— Нападем на одну галеру, на которой будет Беренгер, — уточнил комендант Галлиполя.

— Как мы ее определим? — поинтересовался я.

— Она будет самой главной, самой большой. Такая обычно идет в караване второй или третьей, — ответил Рамон Мунтанер.

— А если его там не окажется? — спросил я.

— Захватим генуэзцев и потом обменяем на него, — быстро нашелся комендант.

— Захватить-то мы, может, и захватим, но к тому времени нас окружат со всех сторон и перебьют, — сказал я.

Рамон Мунтанер нарезал пару кругов около стола и придумал другой способ:

— Используем другую силу — деньги. Предложим за него большой выкуп.

— Какой? — поинтересовался я.

— Три тысячи, — выпалил он. Пройдя несколько шагов, повысил: — Лучше пять. — Подойдя к столу и сев на табурет, принял окончательное решение: — Дадим за него десять тысяч золотых. Уверен, что все каталонцы скинутся на его выкуп.

— Каталонцы не успеют скинуться, потому что провезут его завтра, а до них два дня скакать, — напомнил я.

— Мы заплатим, а они потом возместят, — уверенно произнес Рамон Мунтанер.

Видимо, он был не только казначеем, но и хранителем денег каталонцев. Поэтому имел под рукой такую большую сумму и не сомневался, что платить будут все.

— Давай попробуем, — согласился я.

Мы на лени встретили караван генуэзцев на подходе к проливу Дарданеллы. Шло восемнадцать галер, которые умели от сорока до восьмидесяти весел. Они были старой конструкции, не такие, как венецианские. Носы традиционно для генуэзцев украшены фигурами животных и людей. Шпирон заканчивался массивным железным острием, напоминающим увеличенный в несколько раз наконечник копья. Мачты выкрашены в красно-белую — цвета их флага — горизонтальную полосу. На мачтах висели флаги республики Генуя — красные кресты на белом полотнище. У многих галер на бортах рядом с форштевнем нарисованы глаза. Судя по тому, что, увидев нас, галеры сбавили ход, генуэзцы уже знали, что мы собираем пошлину за проход по проливу.

Поравнявшись с первой галерой, мы развернулись и пошли параллельным курсом метрах в двадцати от нее. Когда наша корма, на которой стояли мы с Рамоном Мунтанером, поравнялась с ее кормой, я спросил стоявшего там мужчину в надраенной до блеска кольчуге, который прижимал левой рукой к боку округлый шлем с гребнем из белых страусиных перьев, видимо, капитана галеры:

— На какой галере капитан каравана?

— Ему не о чем с тобой говорить! — высокомерно заявил генуэзец. — Платить мы вам не собираемся!

— Это мы поняли. Поэтом сами хотим заплатить вам выкуп за Беренгера де Энтензу, — сказал я.

— И сколько? — поинтересовался капитан галеры.

— Это мы будем обсуждать с главным, — ответил я. — На какой он галере?

— На третьей, — ответил капитан, махнув рукой в сторону идущих следом судов.

Переговоры с нами вел пожилой мужчина с залысиной ото лба к макушке, старательно прикрытой длинными волосами, зачесанными от ушей. Встречный ветер отрывал волосы от черепа, отчего начес колыхался, как крыло. Капитана каравана окружал десяток роскошно одетых молодых людей, которые смотрели на нас с той смесью наглости и презрения, с какой смотрят на того, кого считают намного слабее себя. На этот раз говорил Рамон Мунтанер. Начал с трех тысяч, закончил десятью. Сумма произвела впечатление на генуэзцев, но, скорее всего, вопрос был не в их компетенции. Поняв это, каталонец закончил торг, дав слово мне.

— Вы должны заплатить за проход по проливу по два геновито (так называлась золотая монета, которую чеканила Генуэзская республика) с судна, — сказал я.

— А если не заплатим, что будет?! — насмешливо спросил капитан каравана.

— Скупой платит дважды, — напомнил ему народную мудрость.

— Ты нам угрожаешь?! — наигранно возмутился он.

— Всего лишь предупреждаю, — молвил я.

— Ничего не получишь! Убирайся вон, пока мы не начали стрелять! — презрительно махнув рукой, произнес генуэзец.

На высшем уровне генуэзцы считались союзниками каталонцев, потому что в недавно закончившейся войне арагонцев с анжуйцами поддержали первых, а бойцы Каталонской компании, как ни странно, считали себя подданными Арагонского короля. Но на, так сказать, бытовом уровне всё было интереснее. Пока счет между каталонцами и генуэзцами был «одни-один». Можно было бы и помириться, освободи они Беренгера де Энтензу.

Я дал команду гребцам лени налечь на весла. Мы легко обогнали передние галеры, с которых нам свистели и жестами демонстрировали свой уровень культуры. Наши гребцы начали было огрызаться, но я урезонил их:

— Спокойно, ребята! У вас скоро будет возможность ответить им не словами, а мечами.

— Что ты задумал? — спросил Рамон Мунтанер.

— Заставить заплатить за проход по проливу, — ответил я.

— Ты же говорил, что мы с ними не справимся! — воскликнул комендант Галлиполя обиженно, будто я обманул его.

— Отбить пленника не сможем, но наказать за нежелание платить и оскорбления — попробуем, — произнес я и приказным тоном добавил: — Как причалим, сразу закрой все городские ворота, кроме Морских, возле которых приготовь гарнизон к бою.

— Сделаю! — пообещал повеселевший Рамон Мунтанер.

Караван генуэзцев проносился мимо Галлиполя в полумиле и на большой скорости. К пяти-шести узлам, которые выдавали гребцы, добавлялись пару узлов попутного течения. Дистанция между судами была около кабельтова. Две галеры, стоявшие на рейде, опасными генуэзцы не сочли. Я стоял на баке одной из этих галер в полном боевом облачении и считал суда, которые проносились мимо нас. После прохода двенадцатого приказал гребцам:

— Начинаем движение.

Обе наши галеры пошли в сторону Мраморного моря, навстречу генуэзцам и под острым углом к их курсу. Шли медленно, набирая скорость постепенно. На носовой и кормовой площадках воинов не было, они ждали внизу, расположившись рядом с гребцами. Я перешел на корму и показал рукой Аклану, чтобы вторая галера, которой он командовал, не жалась к нам. После прохода шестнадцатой генуэзской галеры, отжал приказ:

— Полный вперед!

Барабан забил чаще. Весла стали подниматься и опускаться чуть быстрее.

— Держи вон на тот мыс, — показал я кормчему ориентир на берегу, следуя на который, мы подрежем нос восемнадцатой галере.

Рукой показал Аклану, чтобы шел чуть левее, чем я. Ему придется атаковать ближний борт вражеской галеры.

Генуэзцы все еще не почувствовали опасность. Слишком уверены были в своих силах. Наверное, решили, что мы собираемся пересечь пролив, но выбрали неправильный курс, из-за чего помешаем им. Восемнадцатая галера была шестидесятивесельная. Весла группами по три. Значит, вдоль бортов по десять банок под углом к куршее, по три гребца на каждой. Наша корма проскочила метрах в двадцати перед ее форштевнем деревянной фигурой дельфина. Фигура покрашена в золотой цвет, а по обе стороны от нее нарисованы большие синие глаза с пожелтевшими, как с похмелья, белками. Если бы мы не начали поворачивать влево, убирая с их пути корму, а генуэзцы вправо, то наверняка столкнулись бы. С форкастля генуэзцы проорали нам пару ласковых слов, но быстро заткнулись, потому что наши арбалетчики дружным залпом заметно сократили количество ругавшихся. Моя галера, убрав весела левого борта, продолжила поворот и прошла почти впритирку с вражеской, сломав ей последние две группы весел, после чего гулко стукнулась бортом о ее борт. Не корме вражеской галеры не осталось ни одного человека. Кто-то погиб от болтов наших арбалетчиков, кто-то успел спрятаться. На корму генуэзцам, под навес из плотной темно-красной ткани, на постеленные там ковры, полетели глиняные горшки с зажигательной смесью, состоявшей из извести, серы и оливкового масла, которую водой не потушишь. Я понимал, что уйти с добычей нам не дадут, поэтому старался нанести максимальный урон, который должен намного превышать плату за проход по проливу.

От удара в корму и из-за потери части весел левого борта, генуэзская галера начала поворачивать влево. В это время в нее ближе к корме врезалась носом вторая наша галера, заставив возвратиться на прежний курс и даже повернуть немного вправо, словно собиралась заглянуть в Галлиполь. И со второй галеры полетели горшки с зажигательной смесью. Огня на борту вражеского судна я пока не видел, но запах гари уже почуял. Мы продолжили разворот влево, пока не легли на обратный курс. Генуэзская галера была метрах в ста от нас. На ней убирали сломанные весла, собираясь возобновить греблю. Мы опять пошли на сближение своим правым бортом к ее левому. Вторая наша галера разворачивалась, чтобы атаковать правый борт врага. Но и генуэзцы не зевали. Они убрали сломанные весла и дружно налегли на оставшиеся.

Я понял, что не успеем догнать генуэзскую галеру. Одно утешало — наши арбалетчики вели обстрел врага, не давая ему воспользоваться двумя парами станковых арбалетов, установленных на форкастле и ахтеркастле. Семнадцатая генуэзская галера начала разворачиваться в нашу сторону, сигналя флагами остальным. Я уже подумал, что получится не настолько хорошо, как хотелось бы, когда увидел, что жидкий дымок, подымавшийся над восемнадцатой галерой, вдруг превратился в пламя, которое за пару минут уничтожило шатер и занялось остальными сухими деревянными элементами судового набора. Мы прошли за ней еще с кабельтов, обстреливая и мешая тушить пожар, а потом повернули вправо и понеслись к Галлиполю. Семнадцатая генуэзская галера погналась было за нами, но вскоре повернула к восемнадцатой, чтобы оказать ей помощь.

Обе наши галеры ткнулись носами в берег возле города. Матросы быстро установили сходни, по которым экипажи сбежали на галечный пляж. Арбалетчики расставили вдоль кромки прибоя большие щиты-павезы, копейщики заняли позиции на флангах. Нам на помощь выдвинулся из Морских ворот отряд Рамона Мунтанера, конные и пешие. На суше нас не страшило превосходство генуэзцев в количестве.

Враг это знал. Остальные корабли каравана направились было в нашу сторону, но остановились метрах в трехстах от берега, выпустили по несколько болтов из станковых арбалетов, которые не причинили вреда, и пошли на помощь горящей галере. Она полыхала вовсю, медленно дрейфуя по течению. Пламя основательно поработало над кормовой частью галеры, начало смещаться к носу, благо ветерок дул свеженький и попутный, помогал ему. Для деревянных судов огонь — более страшное бедствие, чем разбушевавшееся море. И это притом, что воды для тушения — хоть залейся. Впрочем, и для железных кораблей будет также. В свое время я просматривал ежемесячную статистику Ллойда по погибшим во всем мире судам. Причины «затонуло» и «сгорело» встречались чаще всего и чуть ли не в равном количестве.

Гребцы и матросы восемнадцатой галеры столпились на форкастле, встав вплотную друг к другу. К ним осторожно подошла семнадцатая, начала снимать бедолаг. Пылающая галера осела, накренилась на правый борт, но продолжала дрейфовать по течению, удаляясь от нас. Оставалось пожелать ей счастливого плавания!

Мы нашли эту галеру на следующий день, притопленную на мелководье милях в пяти от Галлиполя. Вытащили ее на берег и забрали из трюма груз мокрой овечьей шерсти и кож, которые высушили на улицах города и продали пришедшим к нам каталонским купцам. Корпус оставили в назидание другим жадным или заносчивым купцам. Мы потеряли двух человек убитыми. Каковы были потери генуэзцев — не знаю, но наверняка больше, хотя бы потому, что наш первый залп был для них полной неожиданностью.

Каким-то образом слух о нашем нападении на генуэзский караван добрался до Константинополя и до ушей купцов разных стран, так что с того дня ни одно судно, ни один караван, кому бы он ни принадлежал, даже не заикались о том, что до недавнего времени проходили по проливу Дарданеллы бесплатно. В том числе и генуэзцы. Недели через две в сторону Эгейского моря проследовал второй их караван из двадцати трех галер. Когда наш лени подошел к первой галере, с нее молча передали сорок шесть золотых геновито.

29

О наших подвигах прослышали не только купцы, но и некоторые наши бывшие соратники. Однажды вечером в Галлиполь прибыл на каталонской купеческой галере наш бывший адмирал Ферран де Аренос, не поладивший в прошлом году с Рожером де Флором и отправившийся служить Изабелле де Виллардуэн. Прослужил не долго, потому что Карл Анжуйский, король Неаполя, отобрал у нее княжество и отдал своему четвертому сыну Филиппу Тарантскому, который носил гордый и пустой титул Латинского или, как чаще говорили, Константинопольского императора. Новый князь Ахеи не счел нужным оставлять на службе каталонцев, поскольку не забыл, как совсем недавно они воевали против анжуйцев на стороне сицилийцев. В итоге Ферран де Аренос вернулся в Каталонскую компанию, но уже не в качестве адмирала, поскольку фактически эту должность занимал я. Он привел с собой неполную сотню каталонцев. Мы дали им лошадей и продукты и отправили к Беренгеру Рокафорту. Там и добычи больше, и жизнь интереснее. По случаю окончания навигации, доход наш упал почти до нуля, поэтому с бывшим адмиралом ушли и некоторые солдаты гарнизона.

У Феррана де Ареноса не сложились отношения и с новым командиром Каталонской компании. Он перетянул на свою сторону сотен пять бойцов и пошел грабить окрестности Константинополя. Занимался этим так напряженно, что Андроник Палеолог вынужден был послать отряд из двух тысяч человек, чтобы отогнать каталонцев от столицы. Но не тут-то было. Ферран де Аренос смело повел свой отряд в атаку на ромеев, и те по привычке разбежались в разные стороны. В результате каталонцы перебили почти весь вражеский отряд и захватили много трофеев. Возвращаться в Родосто и делиться с Беренгером Рокафортом не захотели. Решили сделать базой небольшой городок на Галлипольском полуострове неподалеку от нас. Каталонцы называли этот городок Мадитосом. Был он мал, хорошо укреплен и жить нам не мешал, поэтому и мы его и не трогали. Ферран де Аренос подошел к Мадитосу и предложил сдаться. Ромеи легко отказались от его предложения. Вот каталонцы и расположились вокруг городка, изображая осаду.

Зиму я провел в кругу семьи. Работал учителем на общественных началах. К весне даже не расположенный к учебе Тегак бегло читал и писал и умел не только отнимать и делить, но и прибавлять и умножать. Заодно улучшил свои навыки во владении разным оружием. Особенно ему нравилось биться двумя саблями. Так ведь мало кто умеет. Время от времени мы охотились в окрестностях города, где дичи стало больше из-за заметного сокращения населения, или ездили за натуральным оброком, которым были обложены местные землевладельцы-ромеи.

Весной возобновилась навигация, и деньги снова потекли в наши карманы. Теперь уже без осложнений. Купцы привыкли платить за проход по проливу Дарданеллы, а от дурных привычек трудно избавиться. Я перестал сам собирать пошлину, передоверил Аклану. Бывшего охранника караванов прямо-таки распирало от гордости и удовлетворенного чувства мести, когда сдирал деньги с купцов.

Каталонцы под командованием Беренгера Рокафорта продолжали грабить окрестности Константинополя. Нам рассказали случай, как старый альмогавар с двумя сыновьями отправился на охоту под стены ромейской столицы и поймал там двух генуэзских купцов, которые в свою очередь охотились за перепелами. В итоге купцам пришлось отстегнуть за свою свободу три тысячи золотых перперов.

Ферран де Аренос продолжал осаждать Мадитос. Часть его отряда вернулась к Беренгеру Рокафорту. В итоге осаждать осталось около сотни альмогаваров и пара сотен пехотинцев. Осажденных было раза в два больше. В июле к нам прискакал гонец от Феррана де Ареноса с просьбой изготовить и прислать несколько «кошек». Я вместе с Тегаком поехал посмотреть, чем они там занимаются уже восемь месяцев?!

За это время каталонцы не сочли нужным даже возвести палисад вокруг города. Только ров семиметровой ширины засыпали в нескольких местах да и то руками местных крестьян. Располагались каталонцы тремя отрядами напротив трех городских ворот. Напротив главных, Константинопольских, поставил свой шатер Ферран де Аренос. Грубая ткань шатра была пятнистой, причем пятна были самого разного цвета и происхождения. Складывалось впечатление, что раньше она служила скатертью на нескольких грандиозных попойках. Хозяин шатра лежал на грубо сколоченном ложе, выстеленном сеном. Рядом стояли еще два таких ложа и большой сундук с окованными бронзой углами, на крышке которого стоял стеклянный кувшин с белым вином и три стакана. Квадратное лицо Феррана де Ареноса изображало напряженный мыслительный процесс. Примерно так напрягается шестицилиндровый двигатель, когда пять цилиндров выходят из строя. Увидев меня, радостно улыбнулся и встал.

— Если бы ты знал, как здесь скучно! — пожаловался он после обмена приветствиями.

— Нашел бы дело поинтереснее, — посоветовал я.

— Не могу. Если не захвачу этот паршивый городишко, потеряю авторитет, — честно признался Ферран де Аренос.

За честность он и нравился мне. И еще, наверное, за то, что был моряком.

— Ты предлагал им сдаться на хороших условиях? — поинтересовался я.

— Разрешал даже с оружием и имуществом уйти, — ответил он. — Не пойму, что еще им надо?!

— Слишком много предложил, поэтому уверены, что обманешь, — объяснил я образ мыслей ромеев.

— Идиоты! — выругался Ферран де Аренос. — Всех считают такими же подлыми, как сами.

— Благодаря этому не попадаются в примитивные ловушки, как Беренгер де Энтенза, — сказал я. — Ночью пробовал их захватить?

— Несколько раз. У них по ночам на стенах собаки привязаны, — ответил каталонец. — Ждем, когда с голоду сожрут их.

— При такой правильной осаде ждать придется долго. Уверен, что им по ночам доставляют продовольствие, — высказал я предположение.

— Есть такое дело. Время от времени ловим крестьян с мешками и корзинами, наполненными едой, — подтвердил он и добавил весело: — Говорят, что нам несли!

Мы выпили с ним вина, поболтали. Наступил полдень, и хозяин начал отчаянно зевать.

— Давай поспим, пока жара не спадет, — предложил Ферран де Аренос. — Ложись на любую кровать.

— Ты ложись, а я пойду посмотрю на городок, — сказал ему и вышел из шатра.

В тени шатра на снятой с коня попоне спал Тегак, а рядом с ним — два каталонца, которые должны были охранять своего командира. На месте трусливых ромеев я бы давно уже снял осаду. Впрочем, их и самих не было видно на городских стенах.

Я пересек лагерь каталонцев, которые кемарили под навесами из веток и травы. Ров был засыпан давно, земля просела на полметра. Я перебрался через него, подошел к стене. Издали она казалась более гладкой. Нижние метра два были сложены их плохо отесанного, светло-коричневого камня-ракушечника, верхние три — из темно-коричневого кирпича. Нагретый солнцем ракушечник был теплым. Я поднял с земли камушек, кинул в зубец ближней башни. Никто не прореагировал. Не привлекли ничьего внимания и следующие два камня.

Ферран де Аренос спросонья долго не мог врубиться, зачем я его разбудил, предлагал поговорить потом.

— Ты хочешь захватить город или нет?! — разозлился я.

— Хочу, — сразу проснувшись, подтвердил он.

— Тогда без шума поднимай своих людей, берите «кошки» и идите за мной, — предложил я.

С этой стороны на стенах не было ни одного ромея. Шестьдесят человек без помех поднялись на них и захватили три башни — надвратную и две соседние. Я остался в надвратной, на верхнем ярусе, откуда хорошо простреливалась улица, ведущая к воротам. Была она вымощена плитами и пуста. Даже вездесущих воробьев не было ни видно, ни слышно. Война войной, а сиеста по расписанию. Каталонцы спустились вниз и открыли ворота. Только когда через них начали заходить остальные бойцы отряда, ромеи заметили нас и подняли тревогу. На большее их не хватило.

Я по привычке занял дом купца, торгующего вином. Из каморки на первом этаже выглянул юноша лет пятнадцати, судя по одежде, слуга, и сразу скрылся, бесшумно прикрыв хлипкую дверь на кожаных петлях. Я оставил у ворот Тегака, а сам поднялся по деревянной лестнице на второй этаж, где было четверо окон с деревянными решетками, в которых просветы между горизонтальными планками были очень узкими — крупная муха не пролезет, и всего одна дверь, обитая по краю надраенной до блеска медной полосой. Вела она в проходную комнату. Там стояла широкая кровать, на которой недавно спали, а возле нее — хозяева жилья. Это был полный мужчина лет тридцати пяти, с круглым, красным лицом и рубцом от подушки на левой щеке. От испуга купец постоянно моргал и мял потными руками, унизанными пятью золотыми перстнями, подол белой шелковой рубахи, оставляя на ней пятна. Из-за купца выглядывала такая же полная женщина и в такой же шелковой белой рубахе, только более длинной. Руки с шестью перстнями, золотыми и серебряными, она держала сожженными у рта, будто не давала себе сболтнуть лишнего. Кожа на лице была дряблой. Я бы подумал, что она старше мужа, но на шее кожа была упругая и без морщин. Наверное, перестаралась с косметикой, которая в эту эпоху бывает ядовита, а ромейки меры не знают. Чем ненатуральней выглядит, тем считает себя красивее. В следующей комнате, отделенной от первой ковром, свисающим с потолка, на более широкой кровати спали четверо детей, поровну мальчиков и девочек. В этой комнате пахло летом и детством.

Я вернулся в первую и сказал купцу:

— Снимайте перстни и добавляйте тысячу перперов — и ты вместе с семьей и остальным имуществом покинешь город.

— Откуда у меня такие деньги, господин рыцарь?! — взмолился он.

— Захочешь — найдешь, — произнес я. — И поспеши. Если мне надоест ждать и я уйду, здесь появятся каталонцы. Они с тобой церемониться не будут. Тебя и жену убьют, а детей продадут в рабство. В турецком гареме детям будет лучше, чем у такого жадного отца.

Жена купца схватила его сзади за рубашку и требовательно подергала. У женской жадности есть надежный ограничитель — дети.

— А где гарантия, что нас выпустят? — спросил купец.

— Я — не ромей и не турок. Сказал, что уедете, значит, так и будет, — ответил я и, поняв, что он готов заплатить, сказал: — Прикажи слуге, пусть поставит столик и два стула под галереей и подаст лучшего ароматного вина.

Купец вышел со мной на галерею, позвал слугу Никиту и приказал ему обслужить нас с Тегаком. Слугой оказался тот самый парень, что выглядывал из коморки. Он был худым, русоволосым и голубоглазым. Скорее всего, славянин или половец.

— Раб? — спросил я Никиту, когда он принес из винного погреба и поставил перед нами глиняный кувшин, наполненный белым вином, от которого исходил приятный аромат трав.

— Нет, — ответил юноша. — Отец долг не смог отдать, отрабатываю.

Тегак быстро выпил из глиняного стакана вино и заерзал на трехногой табуретке. Ему не терпелось пойти пограбить. Со всех сторон раздавались крики, плач и звуки вышибаемых дверей — самые приятные для воина.

— Иди поищи добычу, — разрешил я. — Захвати с собой Никиту. Вдвоем больше унесете.

С галереи спустился купец с увесистым кожаным кошелем. Я не стал пересчитывать монеты. Положив кошель на стол, показал купцу, чтобы составил мне компанию, налив ему вина в стакан, из которого пил Тегак.

— Никита тебе отработал весь долг своего отца, поедет домой, — обрадовал я купца.

— Пусть едет, — смиренно произнес он, посмотрел мне за спину и побледнел.

Я оглянулся к воротам. Во двор зашли трое каталонцев. Узнав меня, молча развернулись и ушли.

— Господин рыцарь — их командир? — спросил купец, вытирая со лба крупные капли пота.

— Не их, другого отряда, который в Галлиполе, — ответил я. — Как жара спадет, поеду туда. Так что приготовься, выедешь вместе со мной из города, а потом — катись, куда хочешь. Советую в сторону Константинополя не соваться. Там на турок нарвешься. Лучше поезжай к Фессалонике.

— Туда без охраны ехать опасно, — отказался купец. — А нельзя ли мне с господином рыцарем добраться до Галлиполя и сесть на проходящую галеру? Меня тем не тронут?

— Одного барана два раза не стригут, — произнес я цензурный вариант русской поговорки и зевнул, потому что тоже привык спать после обеда. — Скажи жене, пусть постелет мне здесь, в тенечке.

Купчиха принесла мне перину и подушку со своей кровати. Все равно пропадут. Я заснул быстро. Поздно ложиться и спать днем — такой распорядок как раз по мне. Наверное, мои далекие предки жили на юге.

Разбудили меня голоса. Тегак объяснял Феррану де Ареносу, что лучше меня не будить: спросонья я зол. Бывший адмирал был уверен, что я прощу его, когда узнаю, почему разбудили. Сопровождал его солдат с узлом в руке. Увидев, что я проснулся, каталонец весело выпалил:

— Никак найти тебя не мог! Думал, ты в центре где-нибудь. Пока кто-то из солдат не подсказал.

— Лучше бы ты и дальше меня искал, — произнес я без злости и приказал Тегаку: — Налей нам вина.

Сев за столик, Ферран де Аренос спросил:

— Что тебе сейчас снилось?

— Не помню, — ответил я.

И действительно не помнил. Где-то в глубине мозга еще мелькали бледные хвосты померкших снов, но вспомнить их не мог.

— А мне, когда ты будил, снился святой Георг! — сообщил он. — У него была такая длинная седая борода и в руке огненный посох. Толкает он меня посохом в плечо и говорит: «Просыпайся, сукин сын!». Вещий был сон!

— На счет сукиного сына — согласен, — пошутил я.

Каталонец весело засмеялся, а потом радостно похвастался:

— Всё-таки мы захватили этот город! Никто уже не верил! — и, троекратно перекрестившись, закончил: — Святой Георг услышал мои молитвы и прислал тебя!

— Ты бы и без моей помощи захватил его, — молвил я.

— Может, и захватил бы, но не скоро, — скромно заявил Ферран де Аренос и жестом подозвал своего ординарца: — Поэтому прими от нас подарок — самое ценное, что здесь нашли.

Солдат поставил на стол узел из куска золотой парчи, развязал его. Внутри был золотой сервиз: поднос, на котором стоял кувшинчик литра на два с рукояткой в форме змеи, которая кусала верхний край его, и двумя круглыми барельефами на боках в виде головы Медузы-Горгоны и шесть стопок емкостью граммов сто. Подарок был символичный. Правда, я не уверен, что Ферран де Аренос знал, кто такая Медуза-Горгона.

— Спасибо! — поблагодарил я и добавил шутливо: — Будешь осаждать следующий город, зови!

— Обязательно позову! — пообещал он.

Мы выпили с ним еще, на этот раз из золотых стаканчиков. В это трудно поверить, но вкус у вина был не хуже, чем из глиняных. Поболтали немного о видах на будущее. Пока ничего интересного не виделось. Пришли к выводу, что надо грабить, пока есть что, а потом поищем в другом месте.

Ферран де Аренос ушел командовать городским гарнизоном, а я начал собираться в обратный путь. Со второго этажа спустился купец с женой и детьми. Никита запряг для них в двуколку мула, у которого было нетипично радостное для этих гибридов выражение морды, погрузил в нее ценные хозяйские вещи и посадил на них детей. На второго мула, приведенного Тегаком, были нагружены два больших тюка. Что в них набил мой оруженосец, я не стал спрашивать. У нас с ним вкусы не совпадают. Зато Ясмин наверняка похвалит его. Подозреваю, что ради этой похвалы он и старается. У пацана сейчас период влюбленности во взрослых женщин. Хотя эта взрослая старше его года на три всего.

30

В конце лета Беренгер Рокафорт задумал большой поход на Константинополь. К нему присоединились Ферран де Аренос со своим отрядом и часть нашего гарнизона. В Галлиполе нужды в большом отряде уже не было. Купцы всех государств безропотно платили пошлину. Занимался этим только экипаж лени под руководством Аклана. Обе галеры почти все время стояли наполовину высунутыми на берег, а члены экипажа занимались подсобными промыслами: кто-то тачал сапоги, кто-то плел рыбацкие сети, кто-то вырезал посуду из дерева. Я в нежаркие дни ездил на охоту, а в менее приятные сидел дома, читал найденные в городе рукописи на греческом языке. Больше никого они не интересовали, поэтому у меня набралась солидная по меркам этой эпохи библиотека примерно на сотню томов, если можно так выразиться, потому что некоторые рукописи были в виде свитков. Иногда попадалась такая заумь, что разгадывал ее, как ребус. Вот, оказывается, откуда растут ноги постмодернизма! В тот день полулежал в изготовленном по моему проекту кресле, которое стояло в тени под галереей, и перечитывал «Одиссею», положившую начало литературному жанру морские приключения, если не считать байку про Ноя — вольный перевод шумерского сказание о Зиусудре. В оригинале читалось не так тяжело, как на русском языке, потому что присутствовала мелодика текста, которая теряется при переводе. Отдельные моменты с высоты двадцать первого века казались наивными. Я простил их Гомеру. Нет предела совершенству. Даже в гениальном творении можно найти изъяны. Поэтому культурный человек наслаждается шедевром, поднимаясь до его уровня, а завистливая бездарность смакует огрехи, опуская шедевр до своего уровня.

Во двор на неоседланном коне залетел мальчишка, который прислуживал Рамону Мунтанеру, крикнул:

— Тревога! На нас напали! — и поскакал дальше.

Я крикнул Тегаку, который вертелся на кухне, помогая Хание, чтобы запрягал Буцефала, а сам взбежал по деревянной лестнице на второй этаж за оружием и доспехами. Ясмин играла с сыном на ковре, постеленном на полу. Она стояла на четвереньках и пыталась испугать Александра-младшего, который, смеясь, убегал от нее. Я подумал, что мама не намного дальше отошла от детства, чем сын.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Наверное, — ответил я. — Собери на всякий случай ценные вещи.

Спокойная жизнь притупила в нас чувство опасности. Даже я начал забывать, что это не мой дом, что мы в захваченном городе, что со всех сторон нас окружают враги. Поскольку не знал, кто и на кого напал, с помощью жены надел полный комплект доспехов. Ясмин столько раз приходилось помогать Тегаку, что уже лучше него справлялась.

Мой оруженосец оседал Буцефала и своего жеребца, приготовил длинное копье и сам облачился в кольчугу и шлем и взял оружие. Я садился на коня, когда во двор вбежал Аклан.

— Кто на нас напал? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я. — Приезжай на площадь.

Площадей в Галлиполе было несколько, но так мы называли только ту, что возле дома командира гарнизона. Там собралось оба оставшиеся в городе рыцаря и с десяток альмогаваров. Они тоже ничего толком не знали. На крыльцо вышел Рамон Мунтанер, облаченный в позолоченный шлем и ламинарный доспех из покрытых красным лаком полос шириной сантиметров восемь, из-за чего напоминал вареного рака. Он и рассказал нам, что случилось.

Время от времени командир гарнизона посылал за дровами четырех слуг под командованием своего оруженосца Марко с двумя тележками, запряженные мулами. На этот раз на них напал отряд конных ромеев, около сотни. Слуги забрались в башню в брошенном хозяевами поместье, а Марко побежал в город. Наверное, ромеи послышали, что основные силы ушли к Константинополю, и решили сделать рейд по Галлиполийскому полуострову.

Мы пошли на них отрядом из четырнадцати всадников и двадцати пехотинцев. Я предполагал, что ромеи решили отомстить за наши бесчинства. Каково же было мое удивление, когда обнаружили этот отряд занятым не осадой брошенной башни, в которой засели слуги, а грабежом соседнего поместья, в котором жила семья ромеев. Судя по обозу из полутора десятков нагруженных всяким барахлом подвод и арб, это была не первая их экспроприация. Видимо, считали, что те, кто находятся под нашей рукой, пусть даже не по своей воле, автоматически превращаются во врагов, будь они хоть трижды ромеями. Поэтому не только грабили, но и насиловали и убивали. Из дома доносились женские стоны, а возле распахнутой двери в хлев валялся старик с рассеченной наискось головой. Кровь, смешавшись с рыжей пылью, образовала густую бурую массу, напоминающую повидло.

Нас не ждали. Когда во двор влетели альмогавары, а за ними и рыцари, грабители бросились врассыпную. Командир отряда смылся первым, перемахнув на коне через невысокую каменную кладку, ограждавшую виноградник, который примыкал к двору. Остальных мы перебили или взяли в плен. Заодно забрали себе собранное ромеями. На следующий день продали всё, включая пленных, турецкому купцу. Доля каждого рыцаря составила двадцать восемь золотых перперов, альмогавара — четырнадцать, пехотинца — семь.

Через два дня вернулись воины, ходившие в поход с Беренгером Рокафортом. Они захватили верфи, где строились корабли для военного флота Ромейской империи. Рассказали, что сожгли полторы сотни судов. Наверное, и лодки засчитали, включая двухвесельные тузики. Пригнали много скота и привезли целый обоз продуктов. В последнее время у нас начались проблемы со снабжением. Большая часть ромейских помещиков и крестьян сбежала в полуострова, не желая работать на нас. Мои попытки убедить каталонцев не выгребать у крестьян все подчистую результата не дали. Теперь имеем то, что почти ничего не имеем.

Закончились поставки продуктов и с азиатского берега пролива. Там сейчас хозяйничали турки. Время от времени небольшие отряды спрашивали у нас разрешения переправиться на европейский берег и присоединиться к своим соплеменникам, воюющим под командованием Беренгера Рокафорта. Я разрешал, но ставил условие, чтобы не грабили, пока не выедут за пределы Галлипольского полуострова. По моим прикидкам, в Каталонской компании турок теперь больше, чем каталонцев, хотя и они постоянно прибывали, правда, маленькими отрядами, по десять-двадцать человек. По Юго-Западной Европе пошел слух, что мы схватили ромеев за задницу и имеем их, как хотим. Поучаствовать в подобном мероприятии с нужной стороны всегда находятся желающие.

31

Осень и зима прошли спокойно. Весной каталонцы и турки, разбившись на несколько отрядов, продолжили грабеж окрестностей Константинополя. Теперь им приходилось удаляться все дальше от столицы. Грабить по большому счету было уже нечего, но каталонцы продолжали сидеть на месте. Беренгер Рокафорт вел какие-то переговоры с королем Арагона, императором Андроником Палеологом, венецианцами. Подозреваю, что ему надоела роль простого грабителя. Возомнил себя великим полководцем и решил превратить свою славу в титул и достойное будущее.

Я тоже решил, что пора подыскивать более спокойное место, пусть и не такое доходное. Через купцов передал в Константинополь, что мне требуется артель для постройки судна. Пообещал хорошую оплату. В столице сейчас работы было мало, а цены на продукты очень высоки, потому что подвоз их только по морю. Говорят, город забит беженцами с азиатского берега, которые мрут с голоду прямо на улицах.

Прибыл мой старый знакомый калафат Исидор с артелью из четырнадцати плотников. Я обрадовался ему, потому что не надо будет во второй раз объяснять, что хочу построить, и выслушивать возражения узколобых специалистов. Про невыплаченную зарплату он даже не упомянул. Я решил, что выдам ее в виде премии, когда закончат строительство. За древесиной пришлось сплавать в Фессалию, которая расположена на западном берегу Эгейского моря. Те регионы не пострадали от наших действий, но и там наблюдались промышленный спад и сильная безработица, которой способствовал приток беженцев. Цены на сырье были низкие. Я купил уже высушенные доски и брусья из тиса, дуба и сосны и перевез в Галлиполь, сделав две ходки на двух наших галерах. Экипажам все равно нечего было делать. Так хоть размялись и подзаработали немного.

Паруса, такелаж, два стокилограммовых железных якоря и луки и рычаги для станковых арбалетов, выкованных местным кузнецом, погибшим во время сведения счетов, у меня остались с сожженной бригантины. Они лежали в кладовых и сарае нашего дома. Денег на этот раз у меня было больше, поэтому последовал совету калафата и покрыл подводную часть судна и наружный борт сперва смесью из оливкового масла и извести, которую заготавливали из кусков мрамора. Меня заверили, что благодаря такому покрытию судно прослужит лет сто. Давать подобные обещания Исидору не трудно, потому что оба мы не протянет и половину этого срока. Но и пятьдесят лет без капитального ремонта меня бы устроили.

Работы близились к завершению, когда в конце июня к нам прибыла вся Каталонская компания. Женщин и детей в Галлиполе стало вдруг столько, что город теперь походил на нормальный. Турки со своими семьями расположились в юго-западном конце полуострова. Прибыла эта орава потому, что каталонцы узнали, где сейчас находятся аланы, убившие Рожера де Флора. Не поладив и с болгарским царем, Гиркон отказался служить у него. Сейчас аланы расположились в долине на границе с Ромейской империей. Вели переговоры с Андроником Палеологом, намериваясь вернуться к нему на службу.

Беренгер Рокафорт, который в последнее время стал перед своей фамилией добавлять благородное «де», созвал на совещание командиров и рыцарей. Пригласили и меня, хотя я предупредил Рамона Мунтанера, что покину Каталонскую компанию, как только дострою бригантину. Командир гарнизона тоже начал внушать всем, что он рыцарь, заставляя называть себя Рамоном де Мунтанером. Следовали внушениям только его холуи. Считал он неплохо, особенно в свою пользу, но вот уважением не пользовался, хотя не был ни подлецом, ни трусом. Вопрос мы обсуждали один: кто останется в Галлиполе охранять семьи? Все рвались в поход. Каталонцы любили месть даже остывшей. Поэтому и предложили остаться туркополам.

— Мы не останемся, — сразу оказался командир Мелик, поблескивая влажными глазами. — Вы хотите всю добычу забрать себе!

Командир турок Халил покивал головой, соглашаясь с этим заявлением.

— Те, кто останутся, сколько бы их не было, получат пятую часть добычи, — предложил Беренгер Рокафорт.

— Мы готовы отдать им пятую часть добычи, — заявил Мелик, а Халил опять покивал головой.

Зато я не стал отказываться. В мои планы не входило отправляться в поход почти на месяц. По поступившим разведданным, аланы находились в двенадцати переходах от Галлиполя. Этим сведениям было не меньше двух недель. Где кочевники сейчас и где будут еще через двенадцать дней — трудно сказать. На то они и кочевники.

Комендантом гарнизона оставался Рамон Мунтанер, который попытался отказаться, но не слишком настойчиво, только для приличия. Нам придавались двадцать альмогаваров и две сотни пехотинцев, которых отобрали по жребию. Утром Рамон Мунтанер насчитал всего семерых альмогаваров и сто тридцать два пехотинца. Остальные не смирились со жребием. Коменданта это не сильно расстроило, потому что увеличивалась доля каждого из оставшихся.

Если не считать того, что в Галлиполе стало слишком шумно, наша жизнь не изменилась. Мы продолжали собирать пошлину с судов и оброк с поместий, с которых еще не сбежали хозяева. Урожай в этом году обещал быть неважный, потому что погода стояла сухая. Дожди обходили наш полуостров стороной, решив, наверное, что незачем поливать брошенные поля, поросшие сорняками. Впрочем, меня это не сильно волновало, потому что было уверен, что в начале осени отчалю в более приятные края.

На пятнадцатый день после ухода Каталонской компании к нам на двух галерах прибыл знатный генуэзец по имени Антонио Спинола. Он потребовал от имени генуэзской колонии и императора Андроника Палеолога освободить Галлиполь и пролив, иначе будем наказаны. Рамон Мунтанер в довольно вежливой форме отказался выполнять это требование, посоветовал генуэзцам не вмешиваться в наши отношения с императором, поскольку, во-первых, мы-де ведем борьбу с язычниками, а во-вторых, Арагон и Генуя — союзники. Антонио Спиноза вызывал его на переговоры еще дважды, причем не говорил ничего нового. Видимо, три попытки должны были показать, как настойчиво нас пытались уговорить, а мы упрямо отказывались от выгодного предложения. Я смотрел с крепостной стены на этого болтуна, наряженного в кафтан из золотой парчи, и пытался понять, зачем он все это затевает? Наверное, генуэзцам надоело платить пошлину. Решили потребовать много — весь город, а потом согласиться на малое — бесплатный проход. Но Антонио Спинола убыл в Константинополь, даже не заикнувшись по поводу пошлины.

Через два дня, в субботу вечером, к берегу метрах в восьмистах от города причалили восемнадцать генуэзских галер и семь ромейских, на которых везли, как нам сообщили с проходившего проливом нефа из Падуи, к месту нового жительства Феодора, четвертого сына императора, ставшего после смерти деда по матери маркграфом Монферрата. Наверное, считал себя самым обездоленным из сыновей императора, не подозревая, насколько более спокойная судьба его ждет. Впрочем, я не знаю историю маркграфства Монферрат. Может, там дела будут еще хуже, чем в Ромейской империи. Мы думали, что он решил по пути навестить нас и попытаться вразумить или, что скорее, попугать, поэтому на всякий случай закрыли ворота.

Галеры ткнулись носами в берег, по сходням спустились воины, почти половина из которых были арбалетчики. Всего их было около полутора тысяч. Они неторопливо выгрузили длинные лестницы. Примерно тысяча бойцов, разделившись на три отряда, пошли к городу. Остальные устанавливали большой пурпурный шатер и несколько палаток на склоне холма. Так понимаю, там будут места для знатных зрителей, в том числе для маркграфа Монферратского, которые с удовольствием понаблюдают за взятием города. Меня всегда поражала обыденность начала осады. Все действовали спокойно, размеренно. Ни криков, ни оскорблений. Идут себе люди с лестницами, арбалетами и копьями. Такое впечатление, что несут образцы своих товаров. Коммивояжеры, твою мать!

— Никак осаждать собрались?! — удивился Рамон Мунтанер, который стоял рядом со мной на надвратной башне.

— Решили воспользоваться моментом, — подтвердил я.

Один отряд генуэзцев захватил наши галеры и лени, перегнал к месту стоянки своих. Они долго рассматривали недостроенную бригантину, что-то обсуждали, темпераментно жестикулируя, а потом все-таки подожгли ее. Выпачканная смесью из оливкового масла и извести, она горела не хуже, чем предыдущая. Я смотрел, как пылают мои надежды и мечты, и подсчитывал, сколько золотых монет разных стран превращаются в дым. Как пришли, так и ушли. Если не везет, то снаряд два раза попадет в одно и тоже место.

Поэтому не разозлился на Рамона Мунтанера, который сказал:

— Город осаждают каждый раз, когда ты начинаешь строить корабль. Делай следующий в каком-нибудь другом городе, а?

— Уговорил! — с наигранной шутливостью произнес я.

Всю ночь мы дежурили на стенах. Нас было слишком мало, чтобы надежно защитить весь периметр. Облачили в доспехи часть женщин и расставили между мужчинами, чтобы казалось, что нас больше, чем есть на самом деле. Создали под моим командованием особый отряд из двадцати человек, который будет переходить туда, где ситуация осложнится.

Штурм началась утром. Точнее, генуэзские арбалетчики заняли позиции вокруг города и принялись обстреливать защитников. У нас сразу появились убитые. По большей части это были женщины, которые, впервые попав под обстрел арбалетчиков, не знали, как надо прятаться. Рамон Мунтанер приказал женщинам перейти в башни. Часа через два все три отряда с лестницами в руках пошли на штурм. Они перебросили через ров длинные сходни, которые привезли с собой. Перебрались к стенам без проблем, но залезть на них не смогли. Я сам убил не меньше двух десятков генуэзцев. По крайней мере, столько стрел не досчитался в своем колчане. Поскольку доспехи на генуэзских пехотинцах были вшивенькие, уверен, что каждая моя стрела была если не смертельной, то ранила тяжело. Под стенами выросли горы из трупов. Часть лестниц мы затащили внутрь.

Еще через час генуэзцы повторили атаку. На этот раз собрали на одном участке, напротив самой длинной куртины, всех арбалетчиков, которые не давали нам действовать свободно. Пехотинцы перебрались через ров, приставили к куртине лестницы и начали подниматься по ним. Вот тут-то мы их и поснимали фланговым огнем. Воин, который медленно поднимается по лестницы, держа щит над головой, — лучше мишени не придумаешь, если стоишь от него сбоку, прикрытый зубцами от вражеских арбалетчиков. Рядом со мной стояли Аклан и Тегак. Три лука плюс помощь болеарских арбалетов отбили у генуэзцев охоту штурмовать. Через несколько минут трупов под куртиной стало столько, что часть скатилась в ров.

Пехота отбежала метров на триста от городских стен и начала стягивать кожаные и стеганые доспехи. Денек для них выдался жаркий во всех смыслах слова. К ним подошел со свитой Антонио Спинола и начал обзывать всякими нехорошими словами. На его крик никто не обращал внимание. Пехотинцы продолжали разоблачаться, не собираясь в ближайшее время идти на смерть. А может, и не только в ближайшее время. Они пришли убивать и насиловать беззащитных женщин и детей, а не погибать сотнями. Судя по всему, Антонио Спиноле посоветовали самому сходить на штурм.

Так он и поступил. Со стороны вытащенных на берег галер к нам направился отряд сотен из четырех воинов, одетых в кольчуги, усиленные железными пластинами, или бригандины. Впереди шли пять юношей лет четырнадцати, одетые в кожаные доспехи и железные шлемы с красными гребнями из конского волоса, из-за чего напоминали римские, и несли пять знамен с красными крестами на белом поле. Следом за знаменосцами вышагивал сам Антонио Спинола в позолоченном шлеме и покрытом черным лаком доспехе, который представлял из себя кольчугу с наваренными на нее спереди четырьмя большими пластинами. В левой руке он держал небольшой овальный щит, а в правой — короткую, абордажную пику длиной примерно один метр восемьдесят сантиметров. За ним плотной толпой вышагивал, как предполагаю, цвет военно-морского флота республики Генуя.

— Как ты говорил? Бей в голову, а остальное само развалится? — спросил Рамон Мунтанер.

— Да, — подтвердил я и, поняв ход его мысли, спросил сам: — Ударим?

— Ударим! — произнес комендант города с бесшабашностью, которой я от него никак не ожидал.

Мы спустились с надвратной башни и приказали женщинам занять места на стенах, а воинам приготовиться к контратаке. Тегак подал мне длинное, тяжелое копье. Большинство наших пехотинцев поснимали железные доспехи не только из-за жары, но и чтобы быстрее бежать. Два рыцаря и семь альмогаваров — этого маловато для серьезного удара. Если наша пехота быстро не подоспеет, нас сомнут. За нашими спинами выстроились все сто тридцать два пехотинца, включая матросов со сгоревшего лени.

Каталонцы помолились, после чего Рамон Мунтанер, перекрестившись трижды, молвил:

— С богом!

Женщины распахнули главные городские ворота и опустили мост. В тоннеле было прохладно. По мосту мы с комендантом проскакали бок обок, а потом немного разъехались, чтобы не мешать друг другу. До генуэзцев было метров семьдесят. Они тоже шли убивать беззащитных, никак не ожидали активного сопротивления. Юноши с флагами мигом попрятались за спины взрослых, которые в свою очередь приготовили свои короткие пики. Непривычные к бою на суше, генуэзцы попробовали построиться в колонну из десяти шеренг. Не успели.

Буцефал разогнался не сильно. Я боялся, как бы меня или его не подстрелили из арбалета. Видимо, арбалетчики тоже решили, что Антонио Спинола справится и без них. Я скакал прямо на него. Командир генуэзцев попробовал закрыться щитом, на белом поле которого был нарисован над красным крестом летящий, золотой орел. Острие моего копья попало прямо в птицу, легко пробило щит и человека. Я протащил мертвого командира до следующей шеренги, которая сразу раздвинулась, после чего отшвырнул задравшееся вверх копье и выхватил шестопер. Тянуться далеко не надо было. Я мочил по шлемам, которые проламывались со звоном. Кто-то сзади и сбоку больно ударил меня по ноге, защищенной поножей. Я не мог оглянуться, смотрел вперед, куда протискивался мой конь, и бил всех, кто оказывался рядом. Вдруг почувствовал, что Буцефал попробовал встать на дыбы, но не смог. Жеребец начал бросаться в стороны, а затем резко припал на передние ноги, из-за чего я чуть не перелетел через его голову. Успел выдернуть ноги из стремян и выбраться из высокого седла до того, как Буцефал завалился на правый бок. Кто-то сильно ударил меня справа и сзади по шлемы. Загудело сильно, но, к счастью, не у меня в голове. Я отмахнулся в ту сторону шестопером, в кого-то попал. Прикрыв левый бок щитом, пошел вперед. Колотил шестопером всех, кто оказывался передо мной, пока не оказался на свободном пространстве. Там повернул направо и поразил еще двоих. Больше никого рядом со мной не оказалось. Элитные генуэзские бойцы, побросав щиты и пики, толпой ломились к галерам, а за ними с криками «Арагон!» и «Святой Георг!» неслись каталонцы, конные и пешие.

Услышав рядом всхрапывание коня, обернулся, подняв шестопер, чтобы отразить атаку. Это подъехал Тегак на своем жеребце. Отдав мне коня и подержав мой щит, пока я не сяду в седло, побежал вслед за каталонцами, которые преследовали врага. Я обогнал его, доскакал до ближней галеры первым и разогнал генуэзцев, которые пытались столкнуть ее в воду. Всего мы захватили четыре галеры. Остальные, бросив многих своих товарищей на произвол судьбы, отошли от берега. Генуэзские галеры устремились в сторону Константинополя, а ромейские — по проливу на юго-запад, увозя невезучего зрителя Феодора Монферратского в его владения. Бесплатно, гад, пройдет по проливу!

У вечеру, когда соберем трофеи и пленные побросают трупы своих соотечественников в море, Рамон Мунтанер сообщит, что враг потерял убитыми и попавшими в плен более шестисот человек. Пленные рассказали нам, что император Андроник Палеолог пообещал Антонио Спиноле титул дуки и в жены его сыну свою племянницу, вдову Рожера де Флора. Вот почем нынче дураки. У нас потери, включая женщин, были в двадцать раз меньше, но почти все бойцы были ранены, многие тяжело. Двоих невредимых альмогаваров командир гарнизона послал к Беренгеру Рокафорту с сообщением об отбитом нападении и просьбой о помощи.

Через три дня прискакала сотня альмогаваров, а еще через два пришли остальные с огромным обозом, большим табуном лошадей и стадом скота. Треть добычи отдали тем, кто оставался в Галлиполе. С учетом добычи, захваченной у генуэзцев, в том числе четырех галер, каждый из защитников города получил раза в три больше, чем те, кто ходил на аланов.

32

Рожер де Слор решил, что пора возобновить дружбу со мной. Он поселился в доме рядом с площадью, который раньше принадлежал богатому торговцу. Мы сидим в столовой, потолок которой расписан под звездное небо, а на стенах сюжеты из греческих мифов. Напротив меня нарисован Геракл, который раздирает пасть льву. Хищник намного меньше античного героя, поэтому кажется домашней кошкой, не вовремя подвернувшейся под руку хозяину. Стол накрыт скатертью из темно-коричневой плотной ткани. На нем стоит серебряный кувшин, два кубка и три миски с хлебом, мягким овечьим сыром и свежими фруктами. Мы пьем красное вино, захваченное у аланов. В походе на них Рожер де Слор был ранен.

— Они отчаянно сопротивлялись. Давно мы не встречали такого сильного противника. С самого утра и до полудня рубились с ними. Только когда погиб их командир Гиркон и лучшие воины, остальные побежали. Мы втроем погнались за рыцарем и его женой-красавицей. У него конь был получше, а ее мы вот-вот должны были захватить. Она закричала, зовя мужа на помощь. Он подскакал к ней, поцеловал в губы, а потом одним ударом снес ей голову. Следующими ударами отрубил руку и рассек голову Гилаберту Веллверу — царство ему небесное! Ты его не знаешь, он недавно к нам присоединился. Пока мы справились с аланом, успел ранить меня в плечо и разрубить ногу Беренгеру Вентайоле, — рассказал руссильонец.

Вентайолу я помнил. У парня красивый голос. В двадцать первом веке он стал бы поп-звездой, но, к сожалению, родился не в то время, поэтому всего лишь пехотинец, заимевший коня, но так и не научившийся сражаться на нем.

— Я бы не смог убить такую красивую женщину, — признается Рожер де Слор.

— Может быть, она сама не захотела достаться вам, — предположил я.

— Все равно не смог бы, — говорит руссильонец.

— Зато отомстили за Рожера де Флора, — меняю я тему разговора.

— Да всем плевать было на этого немца! — пренебрежительно произносит он. — За добычей мы шли, а не мстить. Наши шпионы-ромеи сказали, что аланы хорошо поживились, воюя за болгарского царя. Мол, с золота едят. Как всегда наврали.

— Скорее, наврал тот, кто передавал их слова, — предположил я. — Ромеям никакого интереса не было в гибели аланов.

— Вот мы тоже так подумали, что это Беренгер Рокафорт приврал. Он ведет какие- то переговоры с болгарским царем, — сообщил Рожер де Слор. — Не удивлюсь, если узнаю, что на аланов мы напали по тайной просьбе царя Феодора.

Интересно, кого он подразумевал под словом «мы»? Наверное, истинных рыцарей, которые недолюбливали Беренгера Рокафорта. Их опять стало много, благодаря постоянно прибывавщему пополнению. Как догадываюсь, рыцарям не нравится, что командует ими простолюдин.

Рожер де Слор подтверждает мои подозрения:

— Не удивлюсь, если в одни прекрасный день он предаст нас. Чего еще ожидать от крестьянского сына?! Нам нужен новый командир, знатный и опытный.

Он смотрит на меня. Я давно ждал подобное предложение. Вмешиваться в их склоку у меня желания не было. Как только я стану их командиром, сразу выяснится, что благородный чужестранец — это тоже не совсем то, что им надо. Ведь каждому из них надо самому стать командиром.

— Я не долго задержусь в вашем отряде. У меня своя дорога, — говорю я. — Если бы не нападение генуэзцев, уже бы уплыл искать лучшую долю.

— У тебя что-то есть на примете? — интересуется руссильонец.

— Пока ничего определенного, — отвечаю я. — Но и здесь торчать больше нет смысла.

— Да это понятно, — соглашается он. — Сам бы давно уехал куда угодно. Лукреция предлагает вернуться на Сицилию и купить там землю. Но если покупать, то действительно большой феод, чтобы не думать, на что приобрести новый доспех, если старый на турнире проиграешь.

— Разве еще не накопил на такой?! — удивляюсь я.

— Да проигрался я в кости немного, — кается Рожер де Слор.

Немного — это, наверное, почти всё.

— Так ты никогда не наберешь на феод, — делаю я вывод.

— Лукреция тоже так говорит. Только мне без игры скучно, — признается он.

Заходит легкая на помине Лукреция, забирает опустевший кувшин, чтобы принести полным.

Примерно через месяц после сражения с аланами к нам переправился с азиатского берега пролива турецкий эмир Исам, который когда-то — теперь казалось, что очень давно, в другой жизни, — стал вассалом Рожера де Флора. Это решение ему ничего не стоило, зато земли свои от разорения спас на несколько лет. Теперь беда пришла к нему с востока. Договориться с новым претендентом на его земли, видимо, не сумел, поэтому и вынужден был отправиться в путь вместе с воинами и семьями. Прибыл эмир со свитой из десяти своих родственников, также обвешанных блестящими предметами, как и он сам. Высказал пожелание присоединится к нам.

Беренгер Рокафорт устроил совещание командного состава, хотя изначально было ясно, что примем турок. Чем больше будет наша Каталонско-Турецкая компания, тем на большее сможем замахиваться. К тому же, турки были согласны отдавать пятую часть добычи нам, то есть Беренгеру Рокафорту. Эмир сидел справа от него и время от времени поглаживал левой рукой выкрашенную хной бородку. Я сидел рядом с турком и переводил.

— Будь у нас людей побольше, захватили бы Галату! — самоуверенно произнес Беренгер Рокафорт.

Теперь мне стало понятно, что удерживает каталонцев на разоренной земле. Этот пригород Константинополя был даже более лакомым куском, чем сама столица. Ходят слухи, что годовой доход генуэзской колонии составляет около двухсот тысяч золотых перперов — раз в семь больше, чем имеет император. Странно, что он до сих пор сам не ограбил ее. Совсем слабой стала Ромейская империя!

— Это была бы хорошая добыча, — соглашается Исам и поглаживает рыжую бороденку.

Через два дня на европейский берег переправился отряд эмира: около тысячи всадников, пара тысяч пехотинцев и тысяч десять жен и детей. Всю эту ораву разместили неподалеку от Родосто, чтобы вместе совершать налеты. В самом городе поселился Беренгер Рокафорт. Его оппозиция, возглавляемая Ферраном де Ареносом, вернулась в Мадитос.

Я решил остаться в Галлиполе. Мне сбор пошлины за проход проливом Дарданеллы давал не намного меньше, чем грабительские рейды обычным рыцарям. В отличие от них, я ничем не рисковал, жил в теплом доме и превосходно питался. Ромейские купцы из Фессалии наладили бесперебойное снабжение Галлиполя продуктами, которые обменивали на дешевые трофеи. Кстати, скупали они и своих одноплеменников, попавших к нам в плен, и перепродавали в рабство туркам. Продавать своих — очень доходный бизнес во все времена.

33

В конце весны в Галлиполь вернулся бывший великий дука и бывший командир Каталонской компании Беренгер де Энтенза. За графского сына похлопотала перед королем Арагона его мать, а тот в свою очередь — перед Папой Римским, который приказал генуэзцам отпустить пленника без выкупа и каких-либо условий, потому что мы, Каталонская компания, сеяли мечами среди ромейских еретиков доброе и светлое католичество. Вернувшись домой, Беренгер де Энтенза продал доставшиеся ему после смерти отца земли, набрал отряд и нанял в Барселоне галеры для его перевозки в Галлиполь.

Мы встретились на пиру, который закатил Рамон Мунтанер. Беренгер де Энтенза привез новую моду на одежду. Кафтан стал короче и более облегающим. На ногах желтые чулки, пристегнутые спереди и сзади с помощью черных костяных пуговиц к темно-красным коротким, выше колен, штанам, а вместо сапог — коричневые башмаки с черными костяными пряжками. Беренгер сильно похудел, стал более хмурым и настороженным. Уверен, что темница порядком подкорректировала его рыцарский кодекс.

Я обрадовался его возвращению больше всех. Теперь у рыцарской оппозиции был лидер. Меня оставят в покое. О чем и сказал Беренгеру де Энтензе. Надеюсь, на пиру присутствуют тайные стукачи Беренгера Рокафорта, которые передадут ему мои слова.

— А почему ты отказался? — поинтересовался Беренгер де Энтенза.

— Догадывался, что мне потому и предлагали, что были уверены в отказе! — отшутился я.

— Впервые вижу человека, который может, но не хочет командовать, — признался он. — Обычно бывает наоборот.

Интересно, понимает ли Беренгер де Энтенза, что сам из тех, кто наоборот?! Наверное, нет. Иначе бы не слушал с таким воодушевлением речи Рамона Мунтанера, который убеждал, что вся Каталонская компания с нетерпением ждала его возвращения, что все без колебания перейдут под его руку, а Беренгеру Рокафорту доверят командование сотней, потому что на большее не годен. Вот так начинается развал победоносной армии.

Как я предполагал, Беренгер Рокафорт отказался отдавать командование Каталонской компанией Беренгеру де Энтенза. Почти месяц потратил Рамон Мунтанер на поездки в Родосто и Мадитос, чтобы уговорить каталонцев сделать своим командиром бывшего великого дуку. Ферран де Аренос не говорили ни да, ни нет, а воины нынешнего командира наотрез отказали графскому сыну. Причина отказа — неудачник. Ничего от них не добившись, Рамон Мунтанер вернулся к своим обязанностям в Галлиполе, сохранив хорошие отношения со всеми тремя сторонами. В итоге большая часть Каталонской компании под командованием Беренгера Рокафорта отправилась осаждать большой город Нона, который находился километрах в ста от Галлиполя, а меньшая с Беренгером де Энтензой — маленький Мегарикс, расположенный в два раза ближе. Ферран де Аренос с отрядом отдыхал в своей резиденции — крепости Мадитос.

Я остался в Галлиполе собирать таможенную пошлину. Ленивый стал. Меня устраивала синица в руке. Наверное, потому, что не знал, куда податься. Судьба мне дважды намекнула, что в море отправляться пока рано. Что-то я еще не сделал на суше. Вот я и пытался понять, что именно? И потихоньку наполнял кубышку золотыми монетами разных стран.

Не успел отдохнуть от переговоров о судьбе Беренгера де Энтензы, как к нам прибыл на четырех галерах третий и внебрачный сын короля Мальорки, двоюродный брат короля Сицилии и его вассал, инфант Фернандо. Королевство его отца состояло из Балеарских островов и нескольких графств и синьорий на континенте. Третьему сыну там ничего не светило. До превращения в место молодежных тусовок и всемирного признания Балеарским островам еще далеко. Инфант — так называли сыновей испанских королей, в том числе и внебрачных, — был анемичный мужчина из разряда «ни рыба, ни мясо», лет тридцати, с черными длинными волосами, завитыми на концах, худым и узким лицом с жидкой черной бороденкой и длинными тонкими усами, загнутыми кверху. Значительным в нем был только нос с горбинкой, тонкий, но длинный. Такой нос просто требовал, чтобы его совали, куда не надо. Кафтан на инфанте был еще уже, чем на бывшем великом дуке, а чулки алые, подвязанные выше коленей золотыми лентами. Темно-красные башмаки были с золотыми пряжками и на разные ноги.

Увидев и у меня «разную» обувь, инфант Фернандо вместо приветствия спросил у Рамона Мунтанера:

— Кто это такой?

— Барон Александр, — ответил тот. — Присоединился к нам уже здесь.

— Надеюсь, он католик? — спросил инфант его, будто меня нет рядом.

— Почти, — уклончиво ответил командир Галлипольского гарнизона.

Пропадал в Рамоне Мунтанере посол доброй воли в африканские племена. В придачу он буквально стелился перед инфантом Фернандо. Каталонец был из тех, кто искренне верит, что у королей голубая моча. Мне даже наблюдать такое было тошно, поэтому сразу ушел, сославшись на недомогание. Я уже приучил каталонцев, что имею проблемы с животом. Удобный повод уклоняться от неприятных мероприятий.

Рамон Мунтанер за счет Каталонской компании снабдил инфанта Фернандо и его свиту пятьюдесятью лошадьми и мулами, упряжью, шатрами и палатками и прочей мелочью, а сам опять занялся «челночной» дипломатией. Ферран де Аренос, как и положено рыцарю и вассалу короля Арагона, сразу прибыл в Галлиполь и присягнул служить королевскому бастарду верой и правдой. Также поступил и Беренгер де Энтенза, которому ради этого пришлось снять осаду. Правда, злые языки утверждали, что осаждать ему пришлось бы еще года три. Зато Беренгер Рокафорт отказался приезжать в Галлиполь, сославшись на то, что не может снять осаду, которая приближается к концу. Мол, вся Каталонская компания рада прибытию такого знатного лидера и готова присягнуть ему, если инфант прибудет в осадный лагерь под Ноной. Наверное, надеялся, что инфант Фернандо не решится на такое путешествие. Не тут-то было!

Инфанта сопровождали не только прибывшие с ним рыцари, солдаты и матросы, но и почти весь гарнизон Галлиполя. Я предупредил Рамона Мунтанера, что генуэзцы могут воспользоваться ситуацией и напасть на город.

— Не нападут! — уверенно заявил он. — Ты ведь не строишь судно? Или скрываешь от меня?!

— Скрывать нечего, — признался я, хотя мысль построить судно появилась, когда пообщался с бастардом Фернандо.

Воевать под командованием такого чмошника у меня не было желания. Наверное, это и есть подсказка судьбы, что надо сваливать из Каталонской компании. Или я опять неправильно оцениваю ситуацию. Не нравится мне эта эпоха. Никак не пойму, что я хочу, чем мне заняться. Плыву по течению, как транспортное средство глистов.

Рамон Мунтанер вернулся с городским гарнизоном через три недели. Первым делом он сообщил, что Каталонская компания оставляет эти разоренные земли, уходит в княжество Фессалия, богатое и пока не тронутое. Только потом рассказал, как прошли переговоры с Беренгером Рокафортом.

— Он и его люди обрадовались прибытию инфанта Фернандо! А как же иначе?! Они ведь каталонцы и сицилийцы, преданные королю! — восторженно начал Рамон Мунтанер свой рассказ. Затем сообщил, что все было немного иначе: — Беренгер Рокафорт предложил своему отряду выбрать пятьдесят человек, которые и примут решение. Он обманул этих наивных людей, подсказав им условия, которые инфант Фернандо ни за что не примет. Представляешь, они согласились присягнуть ему при условии, что инфант отречется от своего отца и станет независимым государем! Мол, королю Сицилии они уже послужили, а как только стали не нужны, им дали по мешку зерна и послали к черту! Они забыли, что нас перевезли сюда бесплатно!

— Неблагодарные мерзавцы! — согласился я.

Если бы их не перевезли бесплатно, представляю, какие убытки понесла бы Сицилия от Каталонской компании, голодной и озлобленной.

— Беренгер Рокафорт заверил этих людей, что инфанту все равно некуда деваться, вынужден будет согласиться! — воскликнул Рамон Мунтанер, бурля от возмущения. — Представляешь, целых пятнадцать дней морочили ему голову!

— Ужас! — поддакнул я.

Рамон Мунтанер принял меня всерьез и продолжил:

— Я сказал то же самое и предложил инфанту Фернандо покинуть этих упрямцев. Он согласился со мной, даже похвалил за умный совет. Но как только они узнали, что инфант хочет уехать, уговорили его остаться, чтобы примирить Беренгера Рокафорта, Беренгера де Энтензу и Феррана де Ареноса и еще раз обдумать их предложение.

Поскольку инфант Фернандо остался с Каталонской компанией, представляю, как долго он ломался. Да и что ему оставалось делать?! Возвращаться на зачуханную Мальорку и быть приживалой у братьев ему явно не хотелось. Как мне рассказали балеарские арбалетчики, его подданные, единственное развлечение на островах — охота в горах на одичавших коз.

— Инфант Фернандо по моему совету предложил тебе присоединиться к нему. Им очень нужен будет во время осады Христополя грамотный командир отряда осадных орудий. Ни наши, ни турки не умеют стрелять из них так хорошо, как ты, — сказал Рамон Мунтанер. — Мы решили, что ты будешь иметь такую же долю, как командиры больших отрядов.

Каталонская компания решила бросить осаду Ноны и всем вместе идти к очень большому и богатому городу Христополю. Рамону Мунтанеру приказали разрушить и поджечь Мадитос и Галлиполь и вместе с гарнизонами обоих населенных пунктов добраться до места назначения морем. Для этого все имеющиеся у нас суда, включая четыре галеры, на которых прибыл инфант, перегнали на северный берег Галлипольского полуострова, к тому месту, куда было ближе всего добираться из города по суше.

Я решил поучаствовать в захвате Христополя. Предполагал, что случится это не быстро, к началу зимы. Пересижу в захваченном городе холодные месяцы и прикину, куда двигаться дальше. Жаль было расставаться с Галлиполем. За четыре года привык к нему и к необременительному источнику дохода — сбору пошлин. Дом виноторговца я не разрешил поджигать. Этот дом не виноват в гибели моих недостроенных судов, мстить ему не за что. Если загорится от соседних, пусть гибнет. Я в этом не буду виновен.

Длинный караван из нагруженных всякой всячиной арб, кибиток, телег, а также навьюченных однокопытных — лошадей, лошаков, мулов и ослов, выполз из главных ворот города и направился на север. Мое и Аклана имущество везли на двух арбах две пары лошадей. В одну кибитку я погрузил оба якоря, луки и рычаги арбалетов, паруса и несколько канатов. Все еще не расставался с мечтой построить бригантину. Правил лошадьми Тегак, место рядом с которым занимала его очередная пассия. Парень вырос довольно симпатичным. Он меняет девок примерно раз в месяц, поэтому я перестал спрашивать, как зовут очередную. Второй кибиткой правила Хания, а Ясмин с детьми сидела на поклаже и смотрела в сторону Галлиполя. За нашими спинами поднимались клубы дыма. Каталонцы подожгли почти все, что могло гореть. Мне почему-то вспомнился прощальный костер в пионерском лагере, который устраивали в последнюю ночь смены. Так и хотелось запеть «Прощай, наш лагерь пионерский!».

34

Мы высадились примерно в двух дневных переходах от Христополя. На берегу уже поджидала нас основная часть Каталонской компании. Впрочем, Каталонской она называлась скорее по привычке. Больше половины компании — около шести тысяч — составляли турки и туркополы. Остальные тысячи четыре представляли сборную Европы, причем не только Западной, но и Восточной. Я заметил ромеев, аланов, болгар. Это не считая женщин и детей, которые представляли из себя в плане национальностей такую многокрасочную мозаику, что захочешь, не придумаешь. Каждый отряд расположился отдельно: четыре каталонских, два турецких, один туркопольский и самый маленький — осадных орудий.

Мой отряд был единственным многонациональным. Примерно половину его составляли ромеи, которые по уровню образования значительно обгоняли другие национальности. Для управления осадным орудием надо было иметь некоторые теоретические знания. По крайней мере, так считали остальные воины Каталонской компании. Поэтому командиры катапульт, рискуя меньше остальных, получали долю альмогавара, а командиры требюшетов — рыцарскую. На вооружении отряда находилось восемь катапульт и три требюшета. Последние пока представлены в виде основных деталей: рычага, пращи, мешка для противовеса, канатов. Всё остальное будет изготовлено на месте. Обслуживали их без малого две сотни человек. «Артиллеристы» обрадовались мне. Во время осад Ноны и Мегарикса их постоянно шпыняли из-за отсутствия результата и подозревали в саботаже. Теперь у них будет громоотвод. Моим домашним тут же принесли дров для костра. В благодарность я первым делом раздолбал «артиллеристов» за отсутствие охраны.

— Хотите, чтобы вам ночью перерезали глотки?! — язвительно поинтересовался я.

— Так здесь же врагов нет, — робко возразили мне.

— Сегодняшний друг может до завтрашнего утра стать врагом, — сказал я.

Намек поняли и отнеслись к нему со всей серьезностью. Впрочем, ночь выдалась на удивление тихой, спокойной. Ни тебе попоек у костра с песнопением заполночь, ни танцулек под музыку оркестра из лютни, роты (разновидность гитары), флейты, рожка и барабана, ни тебе драк потехи ради. Такое впечатление, что из Каталонской компании вынули ее буйную душу. Это мне не понравилось. С такими тихими ребятами сражение не выиграешь.

Утром мы двинулись в сторону Христополя. Впереди шел отряд Беренгера Рокафорта. За ним, соблюдая дистанцию, — отряд Беренгера де Энтензы. Дальше скакали и топали бойцы Феррана де Ареноса, за которыми старался не отставать отряд инфанта Фернандо. Замыкал военную часть колонны мой отряд. На широких шестиколесных платформах, запряженных двумя парами лошадей, мы везли катапульты и составные части требюшетов. За нами ехали вперемешку женщины и дети, впереди которых — две наши кибитки. Турки двигались отдельной колонной, более длинной, впереди и справа от нас, а туркополы — впереди и слева.

В полдень остановились в долине, поросшей садами и виноградниками. Я занял дом пожилой крестьянской семьи. Судя по всему, в доме проживали и более молодые поколения. Наверное, благоразумно убежали подальше от нашего пути или спрятались в укромном месте. Дом был однокомнатный, с выложенным галькой полом. Очаг располагался на улице. Из погреба Аклан и Тегак выкатили наполовину полную бочку прошлогоднего красного вина. Ее содержимое перелили в кожаный бурдюк, закинутый на нашу кибитку, и глиняный кувшин, который поставили на стол. Столешница крепилась к двум деревянным столбам, вкопанным в землю неподалеку от очага. Эти столбы одновременно служили опорой для навеса из соломы, благодаря чему стол был в тени. По обе длинные стороны стола в землю вкопаны по лавке. Столешница была темной от времени и отполированной руками. Из сада наши женщины принесли много фруктов, часть которых раздали ребятне, часть положили на стол, а остальное погрузили в арбу.

Я предложил крестьянину составить нам компанию. Бедолага от удивления долго упирался, пока проголодавшийся Тегак не толкнул его к лавке. У крестьянина изборожденная морщинами кожа на лице была примерно такого же цвета, как столешница. Половина зубов отсутствовала, а остальные были коричневатые. Мы угостили его копченым окороком, привезенным из Галлиполя. Видимо, крестьянин давно не ел мясо, потому что набросился на него с жадностью, перестав опасаться меня. Мы больше налегали на его вино и фрукты. Груши у крестьянина были большие и очень сочные. Когда кусаешь, липкий сладкий сок прыскает во все стороны, стекает по подбородку. Мякоть буквально таяла во рту. Когда мы закончили обедать, я отрезал кусок окорока для его жены. Крестьянин чуть не всплакнул от счастья. Представляю, с каким удивлением будут слушать его рассказ другие крестьяне этой деревни, во дворах которых сейчас бесчинствуют каталонцы.

Покемарив пару часиков, мы двинулись дальше. Только выехали из деревни, как впереди началась заварушка. Я не мог понять, что там происходит. Двигавшиеся впереди нас бойцы отряда инфанта Фернандо, начали кричать и готовиться к бою. Врагов, с которыми они собирались воевать, я не видел. Впереди были только каталонцы, к которым с обоих флангов приближались турки и туркополы. То ли враг на подходе и пока не виден, то ли туркам надоело делиться добычей с каталонцами.

— Телеги в круг! — крикнул я и с помощью Аклана начал расставлять платформы с катапультами по периметру.

«Артиллеристы» начали разворачивать лошадей на виноградниках, мимо которых пролегала дорога. Лозу здесь подпирают невысокими колышками, так что она практически стелется по земле. Спелый виноград со дня на день должны были собирать. Мы подавили его раньше времени. Круг получился больше похожим на неправильный многоугольник. Обе наши кибитки поставили в тыловой части. Внутри заграждения заняли позиции «артиллеристы» и несколько каталонцев из отряда инфанта. Видимо, решили, что с нами будет безопаснее.

— Будь готова к отступлению налегке, — тихо сказал я жене.

Она побледнела от испуга и тут же начала суетливо собирать детские вещи. Наверное, детские игрушки — наше самое ценное имущество.

— Деньги приготовь, — подсказал ей. — Остальное купим, если спасемся.

Я надел шлем, который висел на передней луке седла, и бригандину, которую из-за жары вез в кибитке. Степную пику положил поперек крупа жеребца, а к бою приготовил лук. Судя по крикам и звону оружия, впереди кто-то с кем-то сражался, но кто и с кем — не поймешь, потому что всадники бастарда с Мальорки закрывали обзор.

Заходя с флангов, к нам начали приближаться турки. Они стреляли из луков по кому-то, кто был впереди нас. Я сделал вывод, что у турок снесло башню, решили поживиться нашей добычей. Умное решение. Грабить награбленное — самое выгодное мероприятие. Вот только каталонцы — не те ребята, у которых можно что-то отобрать малой кровью. Каково же было мое удивление, когда увидел, что каталонцы нападают вместе с турками на тех, кто впереди нас. Нападали альмогавары, которые почти все были собраны в отряде Беренгера Рокафорта. Как подозреваю, возвращали в Каталонскую компанию единство и буйную душу. Вроде бы, я в претендентах на место командира Каталонской компании не значусь, так что бояться нечего. Хотя под горячую руку…

Мимо нас проскакал отряд человек из тридцати, возглавляемый Ферраном де Ареносом. Рыцарь был без доспехов, в одной рубашке и штанах. Наверное, снял доспехи из-за жары, решив, что бояться некого. Одна ошибка породила вторую, а в итоге чуть не погиб. Спасла Феррана де Ареноса трусость, которая подсказала плюнуть на рыцарскую честь и дать драла. Турки погнались было за его отрядом, но завязли в колонне сопровождавших нас женщин и детей, которых не тронули. Это был хороший признак.

Сражение докатилось до отряда инфанта Фернандо и потухло. С флангов его отряд и заодно нас окружили альмогавары, которые отгоняли турок. Впереди шла бурная дискуссия. Я опасался, как бы и она не переросла в сражение. Тогда нас уж точно ничто не спасет. Надеюсь, у инфанта Фернандо хватит ума поверить доводам победителей. Напряжение начало спадать. Часть альмогаваров и турок неспешно поскакали к месту стычки. Наверное, собирать трофеи.

Я проехал между платформами, приблизился к инфанту, рядом с которым стояли все его полсотни рыцарей, готовых к бою, а за ними — пехотинцы с длинными копьями. У трусливых командиров иногда бывают очень смелые охранники. Наверное, срабатывает закон притяжения противоположностей. Хотя среди них были и Рамон Мунтанер с Рожером де Слором, которых, особенно первого, отважными парнями сложно назвать. Второй обхаживал инфанта потому, что тот был еще и сыном графа Руссильона. Разговаривал инфант Фернандо с Беренгером Рокафортом, точнее, слушал его оправдания.

— Они первыми на нас напали! Мы только собрались двигаться дальше, как увидели, что они скачут на нас с оружием! — очень эмоционально и необычайно искренне утверждал Беренгер Рокафорт, за которым стояла большая толпа серьезных и решительных парней, готовых по мановению пальца своего командира затолкать в глотку любому несогласие с его версией.

С такими доводами трудно было не согласиться. Без них я бы вряд ли поверил. Особенно подозрительным было участие в нападении турок, которые двигались километрах в десяти от нас. Как это они вдруг оказались в нужное время в нужном месте?! Наверное, были и другие нестыковки. Но если сейчас не погасить страсти, то развязка может быть печальной и для инфанта.

— Мы опросим всех и разберемся, кто виноват. Да, синьор инфант? — подсказал решение Рамон Мунтанер.

— Да, — согласился инфант Фернандо.

— А пока успокой своих людей и уведи их в лагерь, где стояли. Все равно дальше не поедем, пока не похороним убитых, — продолжил Рамон Мунтанер.

— Их надо похоронить с честью! — более решительно высказался инфант Фернандо.

В разборке погибли около полутора сотен рыцарей и альмогаваров и пяти сотен пехотинцев. В основном это были бойцы Беренгера де Энтензы, включая его самого, и Феррана де Ареноса. Бывшего великого дуку и командира Каталонской компании похоронили в православной церкви святого Николая рядом с алтарем. Судьба предупреждала его, что нельзя быть слишком доверчивым. Беренгер де Энтенза не внял предупреждению. За что и поплатился. На похоронах громче всех плакали Беренгер Рокафорт и его младший брат и дядя, убившие Беренгера де Энтензу.

35

Мы надолго застряли в деревне. До нас дошло известие, что Ферран де Аренос и около сотни спасшихся бойцов из его отряда и отряда Беренгера де Энтензы спрятались в крепости Ксантеа. Инфант Фернандо послал к ним гонца с предложением вернуться. Обещал защиту и неприкосновенность. Ферран де Аренос знал, чего стоит защита инфанта, поэтому ответил, что не может вернуться, потому что его не выпускают.

На третий день, после похорон погибших, инфант Фернандо собрал выборщиков, чтобы принять окончательное решение. Я не пошел, потому что собирался дождаться, когда страсти совсем улягутся, и уйти по-французски вместе со своим отрядом. Осадные орудия бросим, захватим только части требюшетов. Мы намеривались добраться до Фессалоники, а оттуда морем до Афинского герцогства, которое, как до нас дошли слухи, затеяло войну с эпирцами, или на другую сторону фронта. Специалисты по осадным орудиям всем нужны.

Рамон Мунтанер куда-то пропал. Обычно они вдвоем с Рожером де Слором ни на шаг не отходили от инфанта. Я бы подумал, что их втихаря грохнули сторонники Беренгера Рокафорта или обойденные вниманием инфанта рыцари из его свиты, если бы не знал способность казначея Каталонской компании устанавливать со всеми дружеские отношения. Он даже со мной ни разу не поссорился за четыре года сидения в Галлиполе, хотя я частенько узурпировал его властные полномочия.

После совещания ко мне зашел Гилберт Рокафорт, младший брат командира Каталонской компании. Это был глуповатый и, как следствие, очень самоуверенный мужчина лет двадцати семи. Волосы у него были светлее, чем у старшего брата, и лицо круглее, из-за чего с трудом верилось, что они родные и по отцу, и по матери, хотя утверждали, что именно так и есть. На шее у него висела толстая золотая цепь с крестом, которой позавидовали бы «новые русские» лихих девяностых. Четыре золотых перстня с янтарем украшали руки, по два на каждую. В эту эпоху янтарь ценился дороже некоторых драгоценных камней. Ему приписывали всякие магические свойства, причем иногда взаимоисключающие. Типа добавляет одновременно ума и счастья или денег и здоровья.

Мы сели за столом под навесом напротив друг друга. Хания подала нам остатки вина, экспроприированного у хозяина дома, и тарелку с грушами. Гилберт пил вино маленькими глотками и часто, по-птичьи.

— Инфант Фернандо не захотел с нами остаться, — сообщил он.

— Ожидаемое решение, — сказал я. — В одной берлоге не может быть два медведя.

— Про медведей не знаю, в наших краях их нет, но нам такой, как он, командир не нужен, — сказал Гилберт Рокафорт.

— Согласен. Мне и самому он не понравился, — сказал я.

— Так что пусть возвращается на Мальорку, — пожелал младший брат командира.

— Но это будет обозначать войну с королем Сицилии, — предупредил я.

— Сицилия далеко, — пренебрежительно отмахнулся он. — Или тебя пугает такое положение дел?

— Мне плевать на всех королей вместе взятых и на каждого в отдельности, — искренне признался я.

— Беренгер так и сказал, — сообщил Гилберт Рокафорт. — Тогда почему ты хочешь уйти?

Интересно, кто им настучал?! Я был уверен, что среди ромеев моего отряда предателей нет по той простой причине, что они с каталонцами презирают друг друга. Видимо, мир не без добрых людей.

— Потому что бойцы одного отряда должны доверять друг другу, — ответил я. — Завтра вы решите, что и я в чем-то виноват.

— Не решим, — заверил он и сболтнул лишнее: — Тебя никогда не выберут командиром компании, потому что ты другой веры.

— Это успокаивает, — шутливо произнес я.

— И ты нам нужен для захвата Христополя. Нам очень не понравится, если твой отряд попробует уйти, — с милой улыбкой сообщил Гилберт Рокафорт и сделал предложение: — А если останетесь, будешь получать десятую часть общей добычи, как заместитель моего брата, и его треть с твоего отряда будет оставаться тебе.

Отказаться от такого предложения было трудно и опасно.

— У Христополя, как мне сказали, очень мощные стены. До зимы не успеем его захватить, — предупредил я.

— Зазимуем где-нибудь в другом месте, — беспечно отмахнулся он.

— А что нам останется делать?! — иронично согласился я, а затем сказал серьезно: — Передай брату, что я буду добросовестно выполнять свои обязанности и не лезть в его дела, а в ответ жду, что и меня напрягать не будут.

— Он так и сказал, что согласишься именно на таких условиях, — в очередной раз проболтался младший брат командира.

А мне придется держать в уме, что Беренгер Рокафорт, не смотря на плохую родословную и отсутствие образования, соображает и разбирается в людях намного лучше многих рыцарей и что я жив, пока нужен ему. Видимо, у командира Каталонской компании появились грандиозные планы под стать тем, что имел Рожер де Флор. Как бы и результат не получился таким же.

На следующий вечер вернулся Рамон Мунтанер. Он ездил на побережье, чтобы договориться с командиром эскадры о перегоне судов поближе к нашему лагерю. Видимо, они с инфантом были уверены, что договориться не удастся. Или уже не хотели договариваться. Утром инфант Фернандо, его свита, добровольно примкнувшие бойцы Каталонской компании и семьи погибших пошли в сторону моря. Присоединился к ним и Рамон Мунтанер. Наверное, надеялся поиметь что-нибудь с инфанта в придачу к двум большим и тяжелым сундукам, которые набил будучи в рядах Каталонской компании. А вот Рожер де Слор остался. Видимо, не с чем ему возвращаться в Руссильон, а на Фернандо не надеется. Мало того, руссильонец решил опять дружить со мной и присоединился к моему отряду.

— Лучше пусть мной командует барон, — сказал он в оправдание такому решению.

Подозреваю, что дело было не в местничестве, а в примитивном страхе, что среди каталонцев его грохнут при первой же возможности. Всего лишь за то, что рыцарь. Их осталось в Каталонской компании всего несколько человек, причем остальные — лучшие друзья Беренгера Рокафорта.

Уменьшившаяся, но сплотившаяся Каталонская компания пошли дальше на запад. Осаждать Христополь передумали, когда увидели, что он окружен двумя рядами стен. Внешняя стена была сложена снизу из каменных боков, а в верхней части из кирпича, высотой метров пять с половиной и с круглыми башнями, а внутренняя — около семи метров и с прямоугольными башнями. Чтобы пробить в них широкий пролом понадобится около двух месяцев, если не больше. О чем я и сказал Беренгеру Рокафорту. Командиру Каталонской компании нужны была быстрая и легкая победа, чтобы восстановить свой авторитет, а не затяжная осада, которая гнетуще действует на бойцов.

Неподалеку от Христополя располагался городок Аргил. У него были старые каменные стены высотой всего метра четыре. Их давно не ремонтировали. Было заметно, что городок переживает не лучшие времена, превращается в большую деревню, которой защитные укрепления не по карману. Аргиляне отказались сдаваться. Наверное, надеялись на помощь из Христополя или Фессалоники. На изготовление требюшетов у нас ушло больше времени, чем на пролом стены. Добыча была не ахти, но и этой обрадовались. Она как бы ознаменовала конец разлада, возвращение к прежней жизни, когда, как сейчас казалось, Каталонская компания была крепким монолитом, способным разрушить любое препятствие на своем пути.

Аргил грабили всего полтора дня. После чего пошли дальше вдоль берега моря, постепенно поворачивая на юг. По пути грабили поместья, деревни и небольшие городки, которые, узнав, что случилось с Аргилом, сдавались без боя.

Вскоре сопровождавшие нас купцы, ромейские, турецкие и армянские, которые забирали за бесценок добычу, сообщили, что инфант Фернандо перебрался на остров Фасос, где была небольшая крепость. Чего-то ждал там. То ли попутный торговый караван, чтобы не подвергаться риску, следую всего на четырех галерах, то ли, что Каталонская компания образумится и попросит вернуться. Боюсь, что во втором случае ждать ему придется бесконечно. Зато Ферран де Аренос устроился получше. Он со своим отрядом отправился в Константинополь, где поступил на службу к Андронику Палеологу. За это ему был пожалован все тот же титул великого дуки — главнокомандующего военно-морским флотом империи и дана в жены племянница императора, молодая вдова с «приданым» — сыном Рожера де Флора, который родился через пару месяцев после смерти отца. Представляю, сколько пота и крови, своей и чужой, прольет Ферран де Аренос, отрабатывая такие щедрые пожалования.

Через две недели мы добрались до полуострова Афон. Он был одним из трех «пальцев», самым восточным, более крупного полуострова Халкидика, который напоминал птичью лапку, окунутую в Эгейское море. Почти все земли на полуострове принадлежали Церкви. На южной его оконечности находилась гора Афон, на которой в монастырях хранилась большая часть богатств ромейской церкви. Долгогривые неплохо там устроились, отгородившись законами от баб, которые быстро бы все промотали.

Подозреваю, что христианство — это удавшаяся попытка гомосексуалистов захватить власть и обеспечить себе сытую и спокойную жизнь. Природа (или называйте ее богом) — не русский чиновник, исключений ни для кого не делает. Если ты не болен и не ведешь половую жизнь с представителем противоположного пола, то остаются на выбор или онанизм, или гомосексуализм. Из двух бед чаще выбирают ту, которая доставляет больше удовольствия. Пусть духовная власть не такая сильная и сытая, как светская, хотя тут можно поспорить, зато и менее хлопотная, что бесспорно. И что главное — их, скажем так, психологическая особенность является не отклонением от нормы, а обязательным условием служения высшей цели. Мое скудоумие не позволяет понять, зачем богу надо, чтобы они дрочили или имели друг друга, а не производили и воспитывали детей? Может, они действительно достигли предела развития человека, причем не низшей точки, а высшей (скромняги, однако, этого у них не отнимешь!), и дальше нет смысла размножатся, как мне пытался объяснить один из них, ссылаясь на Чайковского и других гениев?! Но то, что Чайковский был гомосексуалистом, не значит, что все гомосексуалисты — Чайковские. Среди них гении встречаются не чаще, чем среди остальных. Если не считать тех талантливых людей, которых завистливые бездари выкрашивают в голубой цвет. Ведь талантливый мужчина и красивая женщина просто вымогают банку соленой кислоты в лицо. Или хотя бы голубой краски.

Каталонская компания разбилась на маленькие отряды и растеклась по всему полуострову, чтобы зачистить его как можно быстрее. Один из отстойников «инакосексуальничающих» занял мой отряд. Это был монастырь, расположенный на невысокой горе. Сверху открывался отличный вид на залив, отделяющий полуостров Афон от среднего «пальца» — полуострова Ситония. Монастырь имел прямоугольную форму… Во двор вели широкие ворота, в которых была узкая дверца с висевшей на веревке деревянной колотушкой. Мы постучали колотушкой по двери и нам открыли. В центре мощеного галькой двора стояла церковь с позеленевшим медным куполом, я по бокам от нее две часовенки с черепичными крышами. В дальнем углу стояла отдельно, на случай пожара, прямоугольная башня, в которой находилась библиотека. По периметру шло двухэтажное здание. На первом этаже располагались кухня, трапезная, кладовые, конюшня с мулами, мастерские и прочие подсобные помещения. Вдоль второго шла деревянная галерея, которая вела в покои игумена, кельи монахов и комнаты для гостей и путников.

Перед входом в монастырь я провел беседу с личным составом. Поскольку большую часть моего отряда составляли православные, объяснил им, что для максимального эффекта духовной службы нужно минимальное количество материального.

— Богу нужны молитвы, а не золото и серебро. Материальные ценности придумал дьявол, чтобы прельщать нестойкие души. Бог разгневался на сребролюбивых монахов и послал нас, чтобы мы наказали их и избавили от дьявольского искушения. Забирайте все ценное, включая кресты и оклады с икон. Пусть монахи, общаясь с богом, больше не видят суетное. От этого их молитвы станут чище.

Бойцы встретили мою речь радостными криками. А кому не понравится оправдание твоих низменных страстей?! Теперь они выгребут из монастыря все ценное. Поскольку ночи уже холодные, а нас было много, заняли не только гостевые комнаты, но и кельи, предоставив монахам ночевать на лавках в трапезной и других помещениях. Я со своей семьей занял покои игумена — комнату метров семь длиной и пять шириной. Стены в ней были завешаны иконами, с которых только что сняли оклады. Скрытое ранее было светлее, чем остальное, из-за чего иконы казались то ли недоочищенными, то ли недозакопченными. В центре стоял обеденный стол и тринадцать стульев с кожаными сиденьями, набитыми конским волосом. Интересно было бы посмотреть, кто местные двенадцать апостолов?! Возле небольшого квадратного оконца из треугольных кусков стекла в свинцовой раме стоял маленький стол и табуретка. Вид их окна был на залив. На столе на подставке стояла большая книга в кожаном переплете. В ней автор объяснял на греческом языке, что Иисус и есть бог, а не только его сын. Меня всегда восхищало умение некоторых людей высосать из пальца проблему, а потом и ее решение. Ведь как иначе доказать, что ты умный?! Справа у стены на невысоком помосте под черным бархатным балдахином находилась кровать, широкая, я бы сказал, трехспальная. Перина и подушки пуховые, простыни и пододеяльники льняные, одно одеяло шерстяное, а второе — лисье. Слева вдоль стены стояли три открытых, пустых сундука. Раньше в них лежало что-то ценное. Собирались и постель унести, но я вовремя пришел. Заодно спас жизнь игумену — мужчине лет сорока пяти с пухлым лицом. Или так казалось из-за густой темно-русой бороды, которая была длинной почти до пупа. Может, благодаря бороде и получил это теплое место в таком относительно молодом возрасте. Черную рясу из тонкой шерсти с него стянули. Собирались снять и белую шелковую рубаху. Я запретил. Игумен пошел к своей братии в рубахе и черном цилиндрическом клобуке, немного расширяющимся кверху, к которому снизу было прикреплено черное покрывало, спускающееся на плечи. Он что-то тихо бормотал про безбожников.

— Нас бог послал в наказание вам за ваши грехи. Так что иди и замаливай их! — посоветовал я насмешливо и громко, чтобы услышали и монахи во дворе. — Как растрясешь жир, накопленный чревоугодием, так мы и уйдем.

Ушли мы раньше. Добычу на полуострове Афон взяли такую богатую, что каталонцы заспешили дальше. Они думали, что и на двух соседних полуостровах ждет не меньшая. Беренгер Рокафорт прислал, как мою долю в общей добыче, два больших и тяжелых — с такими на большую дорогу можно выходить! — золотых креста с бриллиантами и три серебряных церковных сосуда. Наверное, поделился тем, чем поделились с ним турки. Я послал ему в ответ вытканный золотыми нитками на плотном темно-красном шелковом полотнище образ святого Георгия, который мы реквизировали в монастыре. Этого святого каталонцы считают своим покровителем. Предложил сделать из полотнища знамя. Командир Каталонской компании так и поступил и при встрече поблагодарил меня. Так понимаю, именно личного гонфалона ему и не хватало¸ чтобы почувствовать себя великим полководцем, Беренгером Македонским Разорителем. Испытание властью он явно не выдерживал. Стал слишком заносчивым, самоуверенным и требующим лести. Ему очень нравилось, когда подчиненные целовали руку, как делал он сам когда-то Рожеру де Флору и как, наверное, делали многие поколения его предков-крестьян своему синьору. Впрочем, ему это прощали. Богатая добыча сплотила каталонцев и турок, сделала их верными своему командиру. О недавних конфликтах уже никто не вспоминал. Теперь у нас было много еды, вина и золота. Что еще надо солдату, чтобы подчиняться своему командиру?!

На Ситонии их ждал облом. Не полный, конечно, кое-что все-таки взяли, но эта добыча ни в какое сравнение не шла с тем, что захватили на Афоне. На третьем «пальце» — полуострове Поллена — добычи тоже было мало. В самом узком месте полуостров был отгорожен от материка рвом шириной метров двенадцать и глубиной метров пять. В будущем здесь будет прорыт канал для малых судов, может быть, на месте этого рва. Я по нему не ходил, но видел издалека. Еще подумал, какие греки ленивые! Нет бы обогнуть полуостров. Не такой уж он и большой. По ту сторону рва находился город Потидея. Видимо, построили его еще древние греки, потому что стены были сложены из каменных блоков, только в нескольких местах подремонтированы кирпичами. Со стороны рва стены были высотой метров шесть и довольно толстыми. Наверное, потидеяне понадеялись на их крепость, поэтому и отказались сдаваться. Они не знали, что у Каталонской компании большие виды на этот город. Полуостров собирались сделать зимней базой, а Потидея была воротами в нее.

По моему настойчивому требованию каталонцы насыпали на расстоянии метров двести ото рва заградительный вал, за которым мы расставили катапульты и начали собирать требюшеты. Пока по городу били катапульты, горожане покрикивали что-то остроумное с крепостных стен, но как только требюшеты сделали первый залп, выбив вмятины в куртинах, зеваки со стен исчезли. Одного дня бомбардировки хватило на то, чтобы потидеяне прислали парламентеров.

Это были три старика с длинными седыми бородами, одетые бедненько. Они старались не показать, как испуганы. Подобострастно поклонившись Беренгеру Рокафорту, попросили прощения за дерзость — отказ сдаться сразу такому великому полководцу. Эта традиционная для ромеев формулировка произвела на еще не привыкшего к лести командира Каталонской компании сильное впечатление. Ему никто не объяснил, что нельзя верить излишне пышным фразам: их сладость отравляет разум. Беренгер Рокафорт грозился перед началом переговоров продать всех горожан в рабство, но после таких извинений разрешил уйти, имея при себе запас продуктов на три дня.

Жителей пропустили через строй, обыскав всех по несколько раз. Особенно тщательно обыскивали красивых женщин. Нашли много чего, за что надавали провинившихся тумаков, но, как ни странно, никого не убили. Наверное, потому, что никто из наших не погиб во время осады. После этого мой отряд зауважали. И раньше понимали, что он нужен, а теперь убедились, насколько выгодней иметь требюшеты и тех, кто умеет с ними управляться.

Два дня Каталонская компания собирала в городе трофеи. Искали спрятанные сокровища. Что-то даже нашли, но так, по мелочи. Потом двинулись дальше, чтобы занять места для зимовки. Тягать осадную технику по полуострову не имело смысла, потому что остальные населенные пункты, как нас заверили ромеи, не имели крепких стен. Да и кому-то надо было охранять покой остальных, а я был известен каталонцам, как, мягко выражаясь, перестраховщик. Один только насыпанный ими возле Потидеи ненужный вал чего стоил! Поэтому Беренгер Рокафорт предложил мне должность коменданта города, придав в помощь моему отряду две сотни пехотинцев-каталонцев.

Я согласился. Чем дальше буду от командира, тем спокойнее. Занял самый большой дом на центральной площади напротив соборной церкви, у которой сняли двери, чтобы содрать с них бронзовые части. Так они, ободранные, и лежали на паперти. Дом был сложен из камня, двухэтажный, с плоской крышей. На той стороне крыши, что выходила на улицу, стоял крест высотой метра два, сложенный из красно-коричневых кирпичей. В правом крыле располагались подсобные помещения, в центральном, самом маленьком, — баня, а в левом на первом этаже находилась большая гостиная, белые стены в которой были расписаны красными крестами и текстами из Ветхого завета. Стол был прямоугольный и длинный, персон на двадцать, но стул всего один, во главе, а по бокам стояли лавки. Из гостиной наверх вела каменная лестница. Там были три спальни, маленькие, в каждой только кровать и сундук.

Ясмин выбрала для нас самую просторную комнату и сразу заменила постель увезенными из монастыря периной и подушки. Вторую спальню отвели наследнику, который уже достаточно подрос, чтобы мешать родителям. В третьей разместился Тегак со своей новой пассией по имени Жакот. Девчушке было лет четырнадцать. Белокурая, светлокожая, голубоглазая, худенькая, не красавица, но с чертовщинкой, которая так нравится мужчинам. Жакот была сиротой, называла себя каталонкой, но была слишком непохожа на представительницу этой национальности. Определить ее национальность не представлялось возможным, потому что говорила на дикой смеси всех языков, которые были в ходу в Каталонской компании, место рождения не помнила, а спросить было не у кого. Жакот выживала при армии, как умела. Сейчас вот подсела на шею Тегаку. Поскольку они оба сироты, связь обещала быть продолжительной. Они хотели поселиться на первом этаже, в комнате для слуг, но я настоял, чтобы заняли спальню наверху. Все-таки Тегак без пяти минут рыцарь, как только найду нового толкового оруженосца, сразу произведу его. Жакот будет прислуживать Ясмин, потому что Хания вместе с мужем и детьми поселилась в доме слева от нас.

Аклан теперь большой начальник — заместитель коменданта города. Каталонцы и его уже считают своим, отделяют от прочих бойцов-православных. Ведь он был с ними еще при Рожере де Флоре. Первый командир Каталонской компании с годами приобретает все больше черт святого мученика. Свет от нимба падает и на тех, кто воевал под командованием Рожера де Флора. Дом справа от нашего занял Рожер де Слор. Он командовал отрядом каталонцев, оставленных в городе. Будут нести караульную службу, а заодно, как догадываюсь, приглядывать за мной, чтобы не сбежал.

36

Зима была холодная. Снег лежал больше месяца, чего в этих местах в двадцать первом веке, насколько я знаю, не случалось. В январе залив между западным и средним «пальцами» покрылся льдом, а в остальных местах ледяной припай уходил от берега метров на двести. Даже не верилось, что мы на берегу Эгейского моря, а не Азовского. Для нас это был скорее положительный фактор. В такую погоду теплолюбивые ромеи воевать не решатся. Тем более, что с моря к нам подойти было и вовсе невозможно. И местные жители, и каталонцы выходили на лед с опаской. Они плохо знали его свойства. Когда я сделал в погребе ледник — прадедушку холодильника — и продолжил пользоваться им с наступлением весны, весь гарнизон побывал у нас и посмотрел на это сооружение. Приходили в мое отсутствие. Тегак таким образом зарабатывал популярность. Кстати, каталонцы считали его своим в доску. Сам ли Тегак запустил такой слух или кто-то из них придумал, но все были уверены, что он — сын сицилийского рыцаря, погибшего на службе у Ромейского императора. По моему совету он молился по католическому обряду. Впрочем, делал он это почти также часто, как я.

Теплая погода установилась только к новому году, который у каталонцев начинался на Благовещенье, двадцать пятого марта. Этот день никак не отмечался, потому что для большинства каталонцев не имел никакого значения. Год для них начинался с Пасхи — самого важного праздника. В этот день они все, даже самые отъявленные негодяи и безбожники, шли причащаться. При Каталонской компании постоянно ошивалось несколько воинственных священников и монахов, которые ничего не слышали о такой ерунде, как «не убий», «не укради» и далее без остановок. Службы проводили в православных церквах, но по католическому обряду.

Отбив на Пасху старые грехи, принялись обзаводиться новыми. Каталонская компания разделилась на несколько отрядов, которые разъехались в разные стороны для сбора добычи. Награбленное привозили в Потидею. Под стенами города почти без выходных действовала ярмарка. На ней купцы разных национальностей приобретали по дешевке привезенное и пригнанное каталонцами, туркополами и турками. Город взимал с купцов так называемый «причальный» сбор и налог с продаж, двадцатую часть, которую платил покупатель. Занимался сбором налогов Аклан, который еще в Галлиполе поднаторел в математике, даже проценты научился вычислять. Доход складывался с пятой частью от добычи, которую нас отстегивали все отряды за то, что мы охраняли их семьи и имущество, и делился между бойцами городского гарнизона. Мне доставались половина этой пятой части добычи, то есть, десятая часть общей, и треть от налогов и сборов. По пять долей получали Аклан и Рожер де Слор, по три — командиры требюшетов и пехотных сотен, по две — Тегак и новый оруженосец руссильонца, сын рыцаря, погибшего вместе с Беренгером де Энтензой, и по одной — пехотинцы. Уверен, что нам отдавали не пятую часть добычи, а намного меньше, но на купцах мы наверстывали упущенное. Вот кто наваривался на нас! Редкая галера стояла под погрузкой больше недели. Ее набивали до отказа скупленными по дешевке товарами и увозили в разные страны, чтобы быстро распродать и опять приплыть в Потидею или на Галлипольский полуостров, на который переправились турки и захватили там крепость. Наш приятель Ферран де Аренос попробовал выгнать их оттуда, но был разгромлен. Император Андроник платил теперь туркам дань, чтобы не грабили дальше Галлипольского полуострова.

Я в сопровождении Роджера де Слора и наших оруженосцев скачу на коне вдоль порта — берега моря, на который вытянуты носами купеческие галеры. Каких тут только нет! Вот стоит шестнадцативесельный баркас из Фессалии, в который гребцы грузят тюки шерсти. Рядом большая шестидесятивесельная турецкая галера. На нее по трапу загоняют рабов — ромейских крестьян, молодых мужчин, женщин, детей, которые идут покорно, как стадо баранов. Поскольку со стороны материка сегодня никто рабов не пригонял, я спрашиваю турецкого купца — молодого мужчину с таким заросшим черными волосами лицом, что видны только кончик крючковатого носа и карие плутоватые глаза:

— У кого купил рабов?

— Вон у той женщины, — показывает он на каталонку средних лет, у которой голова повязана платком из ярко-красной шелковой ткани.

Она расплачивается с Акланом — отдает пятую часть добычи, захваченную, как понимаю, на полуострове. Оставшиеся на полуострове семьи начали продавать крестьян из деревень, в которых зимовали. Наверняка делают это с ведома мужей, то есть, по приказу Беренгера Рокафорта. Значит, проводить на полуострове еще одну зиму не собираются. Интересно, куда дальше пойдем — на запад или на север? В Каталонской компании бродят слухи, что Беренгер Рокафорт ведет переговоры одновременно и с царем Болгарии, и с герцогом Афинским, и с противником последнего — деспотом Эпирским, который, между прочим, величает себя просто царем. Насколько эти слухи верны — трудно сказать. Беренгер Рокафорт умеет преподнести сюрприз.

Я замечаю знакомую галеру, подъезжаю к ней. Патрон Лоренцо Ардисонио вытирает круглое красное лицо большим черным платком и орет на матроса, который с тюком тряпья на спине зазевался на трапе:

— Не стой, бездельник, не мешай людям работать! За что я плачу тебе деньги?!

— Здравствуй, Лоренцо! — приветствую его.

Венецианец долго смотрит на меня, прокручивая в голове картотеку, потом находит нужную карточку и расплывается в улыбке:

— Барон! Какая встреча! — Он окидывает взглядом моего коня и свиту. — Я был уверен, что ты опять станешь знатным и богатым! Люди с таким умом и такими знаниями всегда добиваются успеха!

— Как тонко ты мне льстишь, Лоренцо! — шутливо хвалю я в ответ.

Он весело смеется.

— Мне опять не удалось обыграть тебя! — честно признается купец.

В ответ я говорю ему комплимент:

— Ты тоже оказался достаточно умным, чтобы подняться от простого перевозчика до самостоятельного купца.

— Да разве это торговля?! Так, мелочь! — отмахивается Лоренцо Ардисонио. — На серьезный оборот денег не хватает, а взять кредит — на банкира будешь работать.

— А взять товар на реализацию? — подсказываю я.

— Кто мне даст?! — отчаянно машет он рукой.

— Приходи ко мне на обед. Стражники у ворот тебя проводят, — говорю я и еду дальше.

Лоренцо Ардисонио соображает быстро.

— Обязательно приду! — кричит он вдогонку.

Я останавливаюсь перед большой лодкой, смотрю, как на нее заводят двух рабочих лошадей. Животных нервирует качающаяся поверхность, испуганно ржут. Их везут к стоящему на якорях нефу, большому и широкому, с двумя мачтами с латинскими парусами, которые сейчас подвязаны к реям, положенным ноками на ахтеркастель и форкастель. Реи у латинских парусов бывают почти равными длине судна. Грота-рей используют во время стоянок в плохую погоду для сооружения тента: кладут один нок на форкастель, а другой — на расположенные на корме, загнутые к носу стойки, напоминающие рыбий хвост, которые выше кормового капитанского шатра, и перекидывают через рей брезент и растягивают к бортам. Грузовой люк у нефа в левом борту и всего метра на полтора выше уровня воды. Когда к нефу подходит шлюпка с лошадьми, из люка спускают на нее широкий трап без лееров, по которому заводят по одной внутрь трюма упирающихся лошадей. Матросы действуют слаженно и умело. Не смотря на попытки взбрыкнуть, лошади мигом оказываются в трюме. Видимо, судно специализируется на перевозке скота. Я доезжаю до последней галеры, ромейской, на которую грузят бочки с оливковым маслом. Наверное, из тех, что недавно привезли с Афона. Каталонцы опять там побывали и подчистили то, что не влезло в арбы и телеги осенью.

Ко мне подъезжает Аклан. На плече у него сумка с деньгами. Каждый вечер мой заместитель высыпает ее содержимое на стол в гостиной моего дома. Я забираю треть, остальное ссыпаю в большой сундук, который стоит в углу комнаты. Бойцы гарнизона получают свою долю раз в неделю. Уверен, что каждый день несколько монет прилипает к карману Аклана. Впрочем, карманов пока нет. Деньги носят в мешочках, чаще кожаных, но попадаются и матерчатые, парчовые. Мол, золотое шитье притягивает золото. Мешочки прикрепляют к ремню под верхней одеждой, иначе можно легко с ним расстаться. Срезать кошельки здесь умеют.

На обед у меня каплун с гранатовым соусом, молодой барашек с хреном, морской окунь с перечным соусом. К мясу красное вино, к рыбе — белое. И то и другое, ароматное, из монастырских погребов. Готовит мне повар Афанасий — мужчина немного за тридцать, худой и длинный, что большая редкость при его профессии, и жутко болтливый, что редкостью не назовешь. Его пригнали в город весной в одной из первых партий. Я проезжал мимо, когда услышал мольбу на плохом венецианском диалекте:

— Сеньор, я — искусный повар! Возьмите меня, не пожалеете!

Я взял и действительно не пожалел. Афанасий, который заодно и официант, ставит на стол серебряное блюдо с козьим сыром, еще одно с финиками и между ними третье — со сладким пирогом из пшеничной муки на меду и с изюмом. Сладкие пироги — моя слабость. Афанасию приходится готовить их почти каждый день. Лоренцо Ардисонио тоже сладкоежка. Обычно венецианцы заканчивают трапезу сыром, но патрон даже не обратил на него внимания, налег на пирог. Сыр он и на галере поест.

Вытирая руки и рот белоснежной льняной салфеткой, Лоренцо Ардисонио искренне произносит:

— Почему мы раньше не встретились?!

— Чтобы жизнь скучной не казалась, — говорю я.

На сытый желудок начинаю чувствовать себя самым умным. Но умнею на голодный.

— Надо же, шесть лет назад ты командовал маленьким отрядом, а теперь тебе принадлежит город! — стараясь польстить мне, произносит венецианец.

— Город, к счастью, принадлежит не мне, — возражаю я, — но не в этом дело. Пока я здесь, у нас с тобой есть возможность посотрудничать взаимовыгодно. Я буду давать тебе на реализацию товар. Ты продаешь его быстро и приплываешь за новым. Мне привозишь не деньги, а чек о вкладе моей доли под проценты на счет в надежном венецианском банке. О чем и заключим с тобой договор.

— В банке тебе дадут самое большее два-три процента годовых. Можно вложить деньги более выгодно, — советует он.

— Можно, — соглашаюсь я. — Только для этого надо постоянно контролировать их, а у меня сейчас нет такой возможности. Как ты догадываешься, другие операции мне сейчас приносят намного больше. В первую очередь мне надо разложить деньги в разные корзины. Война — очень рисованный бизнес. В случае моей гибели моя семья может в один момент остаться ни с чем.

— Да, у каждой профессии свои издержки, — соглашается Лоренцо Ардисонио, который, видимо, тоже на сытый желудок начинает считать себя умнее. — Если цены будут приемлемыми, я готов сотрудничать.

— С каждой операции ты будешь иметь при быстрой продаже процентов пятнадцать-двадцать, — сообщаю я.

— Смотря какой груз. Некоторый быстро не продашь, — говорит он.

— Я знаю, какой продается хорошо и быстро. Именно такой ты и будешь получать, — обещаю я. — Сейчас у меня большая партия воска, примерно на три галеры, немного шелка-сырца, медь в слитках и железо в полосах.

Я взял эти товары из добычи, привозимой в город, как свою долю, или купил за бесценок у каталонцев и турок. Воск выгребли из афонских монастырей. Теперь отправится в католические храмы. Там он тоже в большой цене. Товары были сложены на складе у ворот, ведущих к «порту» — отрезку берега, к которому подходили торговые суда. Охраняли их солдаты из моего отряда.

По тому, как жадно загорелись глаза патрона, я догадался, что предложил больше, чем он ожидал.

— У меня в галере уже есть немного груза, — вспомнил Лоренцо Ардисонио.

— Оставишь на хранение на моем складе, — предложил я. — Не бойся, старое тряпье даже моих солдат не заинтересует,

— Не совсем старое… — начал было распускать хвост патрон, но сразу осекся, убедив меня, что я с ним не ошибся.

— До вечера разгрузишься, а утром начнешь погрузку, — сказал я. — Могу прислать в помощь людей, но им придется заплатить.

— Сколько? — спросил он.

— Как договоришься, — ответил я.

Я составил контракт, в котором оговорил все нюансы, в том числе указал своих наследников. Денег у меня становилось все больше. Надо было как-то подстраховаться. У меня все чаще появлялось предчувствие, что вскоре придется улепетывать налегке. В Каталонской компании опять началось брожение. Пока тихое, незаметное, но я его чувствовал. Беренгер Рокафорт поверил в свою исключительность и начал позволять себе много лишнего. Касалось это в первую очередь женщин. Ладно бы пленных. Такое бы простили. Но командир полез на жен и наложниц своих подчиненных. Кто-то попытался отстоять свою честь и погиб от рук Беренгера Рокафорта и его младшего брата. Их дядя в расправе не участвовал, потому что зимой умер от простуды. Точнее, простудился, а каталонский лекарь, пустив слишком много крови, доделал остальное. Есть три сферы, в которые командиру не советуется лезть, — деньги, семья, религия. Тебе отдали тела — ими и командуй. Беренгер Рокафорт забыл, наверное, как сам был солдатом и что для него было свято тогда.

37

Лоренцо Ардисонио успевал сделать рейс за три недели, так что за три месяца, что я пробыл в Потидее, мы оба неплохо заработали. Венецианец даже начал поговаривать, что пора завести новую галеру, больше и шире, которая берет примерно сто пятьдесят тонн груза. Я посоветовал ему подождать с покупкой. Добычи становилось все меньше и меньше. Крестьяне и помещики бросали земли и убегали в Фессалонику, Христополь или Серры. На восток нам теперь пути не было. По приказу императора Андроника за зиму и начало весны была сооружена стена от моря до горы. Ее, конечно, можно было разрушить, но по ту сторону стены накапливались ромейские войска под командованием нашего бывшего сослуживца Беренгера де Ареноса. Воевать с ним без особой надобности каталонцы не хотели.

Вернувшись из очередного рейда почти без добычи, Беренгер Рокафорт пригласил меня на беседу. Из свиты при разговоре присутствовал только его младший брат Гилберт, участие в разговоре которого свелось лишь к нескольким восклицаниям, эмоциональным и искренним. Как и большинство глуповатых людей, он был честен и смел. Пожалуй, на этом его достоинства и заканчивались. Всё остальное время он пил красное вино часто и мелкими глотками, по-птичьи. Зато старший брат долго и нудно жаловался на малую добычу и неблагодарных подчиненных, которые опять начали роптать.

— Вот заберу преданных мне и перейду служить царю Болгарии! Тогда узнают, как хорошо им было под моим командованием! — пригрозил он. — Феодор Святослав обещает мне в жены свою дочь и титул главнокомандующего его войсками!

Если всё так просто, почему до сих пор не ушел?!

Словно отвечая на незаданный мной вслух вопрос, Беренгер Рокафорт сообщил:

— Надо захватить Фессалонику. Там много добычи, есть и генуэзский квартал.

Теперь понятно, какой калым он должен заплатить за невесту и титул главнокомандующего. Второй город Ромейской империи стоит руки царевны.

— Фессалонику не так-то просто будет взять, — предупредил я. — Ее стены выдержали осады более крупных армий.

— Мы разбивали армии, которые были намного больше нас. Справимся и с Фессалоникой, — самоуверенно заявил командир Каталонской компании. — Продуктами на несколько месяцев мы запаслись, так что пора осаждать город.

Теперь понятно, зачем я был ему нужен. Что ж, я тоже оказался не в убытке. Если захватим Фессалонику, то там я уж точно построю новый корабль на полученные от грабежа деньги.

— Мне надо несколько дней, чтобы заготовить детали требюшетов, — сказал я.

На самом деле мне надо было дождаться Лоренцо Ардисонио и отдать ему на реализацию скопившиеся товары. Все-таки большую их часть я купил.

— Заготавливай, — разрешил командир. — Все равно придется подождать, когда соберутся все отряды. Турки сейчас чуть ли не на границе с болгарами, хотя я их предупреждал, чтобы к соседям не совались.

Лоренцо Ардисонио прибыл через пять дней. Я отдал ему последнюю партию груза и предложил купить в том числе и на мои деньги побольше продовольствия, особенно вина, и привезти к Фессалонике. Не думаю, что мы захватим ее быстро. По крайней мере, отряд осадных орудий под моим командованием спешить не будет.

В Фессалонике догадались о наших намерениях или ромейские лазутчики, которые наверняка есть в Каталонской компании, предупредили. Не удивлюсь, если узнаю, что стучит кто-нибудь из бойцов моего отряда. Городские стены и башни были подремонтированы, горки заготовленных для метания камней были выше зубцов, над кострами висели котлы с оливковым маслом и водой, а защитники были хорошо экипированы. На стенах много генуэзских арбалетчиков. Их легко отличить по шлемам, чем-то напоминавшим каски, которые были у немцев во Вторую мировую войну. В рукопашной генуэзцы слабоваты, зато метко стрелять из арбалетов умеют, о чем каталонцы знают не понаслышке. О штурме слету Беренгер Рокафорт даже не заикнулся. Не только простые солдаты, но и его свита не поперлась бы на верную гибель.

— Сделай пролом в любом месте, — приказал мне командир Каталонской компании. — Тогда мы им покажем!

И мы принялись делать этот пролом. Работали все десять катапульт и три требюшета. Стреляли редко, потому что не хватало боеприпасов. Почти всех захваченных ранее крестьян продали купцам, а ни каталонцы, ни турки добывать для нас камни не желали. Приходилось самим этим заниматься. День рубим камни, деть мечем их в городские стены. Пока добываем новую партию боеприпасов, ромеи успевают отремонтировать разрушенное. Почти месяц ушел на то, чтобы пробить пролом во внешней стене, более низкой и узкой.

Мы придвинули осадные орудия ближе к городу, чтобы доставать до внутренней стены. Я приказал вырыть ров и сделать вал перед нашей позицией. Заниматься этим пришлось «артиллеристам». Как только я обратился за помощью к Беренгеру Рокафорту, командир на меня наорал:

— На кой черт тебе нужны этот ров?! Кого ты боишься?! Этих трусливых шакалов, которые прячутся за высокими стенами?!

Пришлось приостановить строительство защитных сооружений и возобновить стрельбу. Велась она ни шатко, ни валко. В Каталонской компании уже начался ропот. Всем надоело сидеть без дела, то есть, без добычи. Далеко уходить нельзя было, а рядом все обобрали до нитки. Заканчивались и продовольствие. Запасов оказалось не так много, как думал Беренгер Рокафорт. Он, видимо, считал только бойцов, а про семьи забыл. Лоренцо Ардисонио и другие купцы постоянно подвозили еду и вино, но на многотысячную ораву этого не хватало. Цены начали расти. Вместе с ними росло недовольство командиром.

В конце августа в Каталонскую компанию вернулись Рамон Мунтанер и Гарсия де Паласин — один из рыцарей Беренгера де Энтензы. Прибыли они на двух галерах вместе с отрядом французских наемников под командованием адмирала Тибо де Сепоя, состоявших на службе у Роберта Анжуйского, недавно сменившего на неаполитанском троне своего отца Карла Анжуйского. Адмиралу было лет сорок. Холеное лицо с тонким носом выбрито, но оставлены усы, которые, видимо, начинают входить в моду. Одет в приталенный, вышитый золотом, темно-коричневый кафтан и длинные чулки из алой тонкой шелковой материи. Такое впечатление, что прибыл на бал, а не воевать. Мне показалось, что Тибо де Сепой — паркетный адмирал, специалист по решению невоенных проблем.

Беренгер Рокафорт сразу невзлюбил его. На пиру француза и Гарсию де Паласина посадили с сержантами, ниже Аклана. Оба гостя проглотили оскорбление. Всем своим видом адмирал Тибо де Сепой показывал, как рад находиться в наших рядах, даже рыцарем среди сержантов. Я тоже был на пиру. Сидел «высоко» — рядом с Гилбертом Рокафортом, который занимал место справа от старшего брата. Это говорило о том, что я очень нужен братьям. Слева от командира Каталонской компании расположился Рамон Мунтанер. Собственно говоря, я пришел послушать, за каким чертом он вернулся?! Неужели плохо лизал инфанту Фернандо?! А Гарсии де Паласину жизнь, что ли, надоела?! Надеется, что его защитит Тибо де Сепой с его-то отрядом в сотню человек?! Что-то здесь было не так. Судя по нервному подергиванию ноздрей у Беренгера Рокафорта, командиру Каталонской компании тоже не все понятно.

Рамону Мунтанеру было, что рассказать:

— Зиму мы провели на острове Фасос. Весной к нам приплыл генуэзец Тичино Закария, попросил помочь отбить у родного дяди остров Хиос. Дядя воспользовался отъездом племянника и захватил власть. Нас всех возмутила такая несправедливость, и мы сразу согласились!

Рамон Мунтанер промолчал, что остров Хиос практически монополист по добыче квасцов и мастики. Они приносят владельцам острова такой доход, что генуэзцы за свою помощь Никейской империи в освобождении Константинополя первым делом потребовали именно Хиос. Следовательно, и инфанту вознаграждение наверняка было обещано очень солидное.

— Мы приплыли к острову вечером в Пасхальное воскресенье, — продолжил бывший казначей Каталонской компании. — Когда все были на заутрене, мы приставили лестницы к стенам замка Фоглиари и поднялись наверх. Представляете, мы застали всех защитников в храме! Безоружными! Перебили полторы сотни и человек пятьсот взяли в плен!

Я не удивился. Большинство замков и городов захватывают не штурмом или продолжительной осадой, а благодаря разгильдяйству или трусости гарнизона.

— На Хиосе хранятся три реликвии Иоанна Евангелиста: пересечение креста, на котором был распят Иисус; рубашка без единого шва, которую сшила ему дева Мария; и книга Апокалипсис, написанная самим апостолом, — продолжил рассказ Рамон Мунтанер. — Все это украшено золотом и драгоценными камнями. Раньше хранилось в Эфесе, но когда турки приблизились к городу, было перевезено на Хиос, чтобы не попало в руки безбожников. Первый реликт достался нам, а остальные два забрал Тичино Закария. Затем мы с инфантом отплыли в порт Алмир, который сейчас под протекторатом Афинского герцога. Там инфант Фернандо оставлял своих людей, чтобы заготовили сухари. Алмирцы их ограбили и жестоко избили. В ответ мы захватили порт, разграбили его и сожгли. Оттуда поплыли на остров Сполл.

— А где этот остров? — поинтересовался я, потому что не знал такого.

На меня зашикали, чтобы не прерывал такое интересное повествование.

— На острове мы захватили и ограбили замок. Добычи почти никакой, — сообщил, махнув пренебрежительно рукой, Рамон Мунтанер. — Инфант Фернандо решил заглянуть на Эвбею. Я его отговаривал, но он настоял. Это такое опасное мероприятие — сопровождать молодых инфантов! — пожаловался Рамон Мунтанер. — Они такого высокого рождения, что уверены в своей неприкосновенности, чего о нас, обычных смертных, не скажешь. На свою беду я вынужден был последовать за ним! — произнес он чуть ли не со слезами. — Бароны острова пригласили инфанта Фернандо на пир. Я пошел с ним. В то время, когда мы сидели за пиршеским столом, к нашим галерам подошли венецианские и перебили всю команду. Кто-то сказал им, что мы везем все сокровища Каталонской компании! Они выгребли все! В том числе и мои сто тысяч золотых!

На счет ста тысяч наверняка приврал, округлив до красивой цифры, но все равно и на половину этой суммы можно было купить небольшое графство, если бы они продавались кому ни попадя. Однако казначей нехило нажился на Каталонской компании. А ведь все время плакался, что мало получает из общей добычи. Не так уж были неправы венецианцы, когда думали, что галеры везут все сокровища каталонцев.

— Инфанта Фернандо и десять его рыцарей схватили и передали герцогу Афинскому, который посадил их за разграбление Алмира в темницу в замке Сант-Омер, а меня отпустили к вам и дали в сопровождение отряд рыцаря Тибо де Сепоя, — показав на француза, закончил Рамон Мунтанер.

— Не горюй, Рамон! Мы тебе поможем! — заверил Беренгер Рокафорт.

Утром он подарил бывшему казначею боевого коня, мула, несколько мешков овса и муки и небольшую отару баранов. Командир Каталонской компании, в отличие от большинства ее бойцов, проблем с едой не имел. Турки и туркополы пригнали Рамону Мунтанеру двадцать лошадей и вручили тысячу золотых. Остальные бойцы тоже скинулись резко обнищавшему богачу. По словам Рамона Мунтанера, ему надарили на четыре тысячи золотых. Это, конечно, не сто тысяч, но тоже сумма немалая. На такие деньги можно купить очень приличный феод.

Тем же утром Гарсия де Паласина нашли с отрубленной головой. Кто это сделал — осталось невыясненным. Зато никто не сомневался, по чьему приказу убили рыцаря. Мне кажется, именно эта ошибка и стала роковой для Беренгера Рокафорта.

Когда собрались на совет представители от всей Каталонской компании, адмирал Тибо де Сепой объявил, что он прибыл по приказу Карла, короля Неаполитанского. Поскольку Каталонская компания рассорилась с королем Сицилии, потенциальным врагом Неаполя, им предлагали присягнуть королю Роберту Анжуйскому. Беренгер Рокафорт, убаюканный вчерашней покладистостью адмирала, не ожидал такой подставы.

— Зачем нам нужен король Неаполя?! — воскликнул командир Каталонской компании.

Если бы он знал заранее, то, наверное, обработал бы своих подчиненных, и они поддержали бы его. Захваченный врасплох, не нашел быстро нужных слов. Его подчиненные не имели шансов у царя Болгарии, поэтому не хотели обрывать последнюю нить, связывающую с родиной. Они ведь не зря величали себя «счастливым войском франков в Романии». Многие и так были недовольны, что не сумели договориться с инфантом Фернандо. Беренгер Рокафорт убедил каталонцев, что инфант все равно согласится на их условия, а вышло наоборот. Король Сицилии счел это оскорблением, в котором виноваты были все бойцы Каталонской компании. Теперь был шанс обрести влиятельного покровителя и восстановить связь с остальными «франками».

— Да здравствует король Роберт! — дружно заорали каталонцы.

Через час они поклялись служить верой и правдой своему новому сеньору. Я в этом мероприятии не участвовал. Наверное, поэтому вечером в мой шатер, стоявший на холме метрах в пятистах от позиции осадных орудий, заглянул Тибо де Сепой.

— Ты и твой отряд — единственные, кто занимается осадой, — начал он с комплимента. Поняв, что меня такой ерундой не проймешь, перешел к делу: — Чем тебе не нравится король Неаполя?

— Я не оперирую такими категориями, как «нравится — не нравится», — ответил ему. — В мои планы пока не входит служба твоему королю. По крайней мере, не на таких условиях. Я стою дороже.

— Вот это разговор настоящего барона! — заулыбавшись, произнес адмирал. — Вполне возможно, что у короля Роберта найдется, что предложить тебе.

— Тогда и поговорим, — сказал я.

— Я слышал, у тебя не очень хорошие отношения с Беренгером Рокафортом, — закинул Тибо де Сепой.

Я догадался, зачем он здесь, и сказал то, что он хотел услышать:

— У меня со всеми хорошие отношения, но если с Беренгером Рокафортом что-нибудь случится, я не буду долго горевать.

— Я уверен, даже более, чем уверен, что у короля Роберта найдется для тебя достойное предложение, соответствующее твоему положению и боевому опыту! — оскалив в улыбке все зубы, довольно белые, что редкость в эту эпоху, произнес Тибо де Сепой.

Чего стоят обещания и улыбки французов, я помнил по двадцать первому веку. За семьсот лет ничего не изменится.

Ночью меня разбудили крики и звон оружия. Спал я раздетый, но доспехи и оружие лежали под рукой. Быстро натянув кольчугу, подпоясавшись саблей и схватив лук, выскочил из шатра. Все три требюшета и несколько катапульт пылали, обложенные сеном. В свете пламени были видны «трусливые шакалы», как назвал горожан Беренгер Рокафорт, которые рубили остальные осадные орудия. Бойцов моего отряда не было видно. Кто-то пробежал в темноте неподалеку от меня. Наверное, это уцелевшие. Поскольку я не верил во взятие Фессалоники, мешать «трусливым шакалам» не стал. Понаблюдал, как они, отбиваясь, отходят под напором прибежавших каталонцев, и пошел досыпать.

38

Утром прошелся между обгоревшими остовами требюшетов. Один еще чадил. К запаху гари добавлялась вонь сгоревших конских волос, из которых были сплетены торсионы катапульт, и мяса человеческого. Трупов валялось десятка три. В основном это были бойцы из моего отряда. Примерно столько же осталось в строю. Куда девались остальные — вопрос на засыпку. Не удивлюсь, если вскоре у защитников города появятся новые требюшеты в придачу к паре уже существующих. Четыре катапульта можно отремонтировать. Надо только сплести из конского волоса новые торсионы. Лошадей у нас много. Требюшеты придется делать новые. Подбирать противовес, длину рычага и пращи, изгиб крюка. Это займет недели полторы-две. При условии, что будут хорошие плотники. В отряде остались в основном рабочие низкой квалификации.

Я собирался сходить и сообщить эту радостную новость Беренгеру Рокафорту, но он сам приехал посмотреть на результат ночной вылазки. Остановив коня рядом со мной, командир Каталонской компании смотрел сверху вниз на обугленные остовы и молчал. Я тоже держал язык за зубами. Незачем напоминать Беренгеру Рокафорту, что он плохой командир. Все равно не поверит. Зато сразу найдет, на ком выместить зло за свой промах.

— Будем осаждать, пока они не сдадутся и не заплатят нам за всё! — как клятву, произнес Беренгер Рокафорт.

Стоявшие рядом с нами каталонцы услышали его обещание, но возражать не стали. Так поступают, когда ни на миг не сомневаются в своем командире или когда поставили на нем крест, но еще боятся его.

Я приказал своим бойцам похоронить мертвых, а потом начать рыть ров, насыпать вал и ставить частокол для защиты позиции, на которой разместим новые осадные орудия. Вскоре Беренгер Рокафорт прислал сотню каталонских пехотинцев в помощь.

— Надо было сразу это сделать! — роптали они, махая деревянными лопатами с железными наконечниками.

Готов поспорить, что недовольны были те же самые люди, которые во время осады Потидеи обзывали меня трусом. На этот раз камни летели в Беренгера Рокафорта, который не послушал совет такого опытного командира, как я.

Мимо нас в сторону моря двинулась процессия, провожавшая Рамона Мунтанера. Бывший казначей опять покидал Каталонскую компанию. На этот раз, чтобы вызволить из плена инфанта Фернандо и заодно вернуть свои деньги, которые отобрали венецианцы. Получалось, что приплывал он к нам, чтобы рассказать, как подло с ним поступили. Поскольку уезжал сразу после того, как каталонцы присягнули королю Неаполитанскому, у меня появилось подозрение, что ему пообещали вернуть деньги при условии, что поможет Тибо де Сепою. Самое смешное, что каталонцы еще и подкинули ему деньжат за предательство.

Неделю обстановка в Каталонской компании была спокойной. Я уже подумал, что бойцы смирились с необходимостью осады Фессалоники, что надеются на богатую добычу. Не тут-то было. На восьмое утро наш лагерь вдруг забурлил. Каталонцы, которые помогали укреплять наши позиции, бросили работу и ушли совещаться. Точнее, командиры сотен и выборщики пришли к шатру Беренгера Рокафорта, чтобы высказать ему свое соображения о нем, как командире, и об осаде Фессалоники. Я наблюдал со стороны, боясь попасть под горячую руку. С час каталонцы кричали и размахивали руками. Потом завязалась драка, в результате которой Беренгера и Гилберта Рокафортов связали и отвели в лагерь адмирала Тибо де Сепоя, расположенный на отшибе, поближе к морю и стоявшим у берега галерам. Всю неделю по вечерам в этом лагере устраивались пиры. Главными гостями на этих пирах были командиры сотен и выборщики.

Когда связанных братьев проводили мимо нас, старший посмотрел на меня и улыбнулся криво, словно намеривался сказать: «Ничего, придет время, и я всем отомщу!». Или мне так показалось, потому что нос у него был свернут вправо, а губы расквашены. Сплюнув сгусток крови, Беренгер Рокафорт понурил голову и пошел дальше, подгоняемый тычками пяткой дротика.

Первым делом каталонцы разграбили и поделили имущество бывшего командира и его брата, а их наложниц выгнали взашей из лагеря, не дав даже еды на дорогу. У Беренгера Рокафорта нашли большой сундук, набитый золотом. На долю каждого пехотинца вышло по тринадцать золотых перперов, альмогавара — двадцать шесть, а немногочисленные рыцари, в том числе и французские, получили по пятьдесят два. Если бы Беренгер Рокафорт не замахнулся слишком высоко, этих денег ему хватило бы на поместье, равное по площади и доходам маленькому королевству. Сгубили амбиции.

Я приказал своим бойцам прекратить инженерные работы и расположиться рядом с моим шатром. После ареста Беренгера Рокафорта об осаде Фессалоники можно позабыть, а вместе нам будет безопаснее в бурлящем лагере Каталонской компании.

Вечером ко мне пришел Рожер де Слор, который прописался в лагере французов. На руссильонце были такие же чулки, как у Тибо де Сепоя. Наверное, подарок француза. Рожер де Слор объявил радостно:

— Наконец-то мы избавились от этого негодяя! Будем судить его за все преступления!

Радость Роже можно понять. Если бы в свое время не прилепился к моему отряду, давно был бы мертв.

— Я бы на вашем месте не затягивал процесс, — посоветовал я. — У Каталонской компании память короткая, а симпатии меняются быстро. Завтра они решат, что Беренгер Рокафорт им нужнее и ближе, чем король Неаполитанский, и перебьют французов.

— Тибо знает об этом! Он хитрее, чем вся эта солдатня вместе взятая! — заговорщицки улыбнувшись, сообщил руссильонец.

Оказалось, что адмирал Тибо де Сепой хитрей и самого Рожера де Слора. Точнее, поступил с руссильонским рыцарем точно так же, как и с незнатными каталонцами. Утром мы с удивлением обнаружили, что лагерь французов исчез вместе с их галерами и братьями Рокафортами. Тибо де Сепой ушел чисто по-французски! Видимо, командир Каталонской компании и был целью его приезда, а не присяга королю Неаполитанскому.

Я не стал ломать голову, чьи родственники заказали Беренгера Рокафорта и оплатили услуги Тибо де Сепоя. Это уже не имело значения. Теперь никто не мешал мне покинуть Каталонскую компанию. Осталось дождаться прибытия Лоренцо Ардисонио, который должен на днях привезти на продажу продукты и вино.

В лагере Каталонской компании опять началась замятня. Предательство французов требовало отмщения. Четырнадцать командиров сотен и выборщиков, арестовавших Беренгера Рокафорта, были заколоты дротиками. Не знаю, почему перебили не всех, принимавших участие в аресте. Действия каталонцев начали смахивать на простое сведение счетов.

Когда я увидел, что к нашему лагерю движется процессия каталонцев, приказал своим бойцам приготовиться к бою. Долго мы не продержимся, но хоть умрем, не как бараны. К сожалению, лошади наши были на пастбище. Я не предполагал такого неожиданного и стремительного развития событий. Впервые за все время пребывания в Каталонской компании испугался не на шутку. Получается, что я оказался ненамного умнее Беренгера Рокафорта. Надеялся, что, благодаря моей нейтральной позиции, забудут, что я иноземец и иноверец. Только не учел, что всегда найдется повод, чтобы напасть и ограбить богатого. Убив меня, поделят накопленное богатство. Надеюсь, что семью не тронут, а оберут до нитки и выгонят взашей из лагеря. Хватит ли у Ясмин ума и настойчивости, чтобы добраться до Венеции и забрать из банка деньги? Я объяснял ей, что и как надо делать, но не уверен, что у Ясмин получится. Разве что Лоренцо Ардисонио поможет, в чем я сильно сомневаюсь. Скорее, отберет последнее. С него станется!

В полусотне метров от нашего лагеря процессия остановилась. Они все были вооружены и решительно настроены, но особой агрессивности я не заметил. Может быть, удастся откупиться. Отдам им золото, пусть подавятся! Положенного в венецианский банк мне хватит на небольшое судно. Займусь торговлей и/или морским разбоем.

Вперед вышел пожилой альмогавар с длинной, библейской бородой, наполовину седой. В таком возрасте надо внуков нянчить, а не шляться по чужим странам. Хотя не удивлюсь, если узнаю, что его дети и внуки в нашем лагере, что после сражений нянчится с малышами. Каталонская компания — это не только рискованный бизнес, но и образ семейной жизни.

— Барон, мы к тебе пришли с миром, — начал он.

— Для мирного разговора вас слишком много, — заметил я.

— Так этот разговор всех касается, вот мы все вместе и пришли, — сказал старый альмогавар.

— Что вам надо от меня? — спросил их. — Я не участвовал ни в аресте Беренгера Рокафорта, ни в убийстве Беренгера де Энтензы.

— Поэтому ты нам и нужен. Мы хотим, чтобы ты стал нашим командиром, — ответил он и сразу пообещал: — Будешь, как положено командиру, получать треть добычи.

— А когда наберу достаточно, вы меня убьете или отдадите французам, как предыдущего, и поделите накопленное?! — насмешливо спросил я.

— Нет, такого не будет, — пообещал старый альмогавар. — Мы решили, чтотакого больше не допустим.

— Я для вас слишком строгий, требовательный командир. Не потерплю невыполнение приказа, самовольство. Я привык командовать армией, а не бандой, — предупредил я, надеясь, что это не понравится им, отставят меня в покое.

— Мы это знаем, — сказал он. — Поэтому при тебе будет совет из трех человек: рыцаря, альмогавара и пехотинца. Главные решения вы будете принимать вчетвером, а потом ты будешь командовать, как надо. Нам тоже надоели разборки между своими, пора навести порядок.

Хотел бы я знать, что они подразумевают под словом «порядок»? Уверен, что не то же самое, что подразумеваю я.

— Сомневаюсь, что смогу стать вам хорошим командиром, — попробовал я уклониться от этого клада Нибеллунгов, который несет гибель хозяину. — Найдите другого, более достойного.

— Ты прости нас, барон, но у нас нет выхода, нам нужен опытный командир. Ты — единственный знатный среди нас, кто умеет командовать армией, у кого от власти не закружится голова, — произнес старый альмогавар. — Так что, или ты с нами, или… — он не договорил, но и так было понятно, во что выльется мне отказ от такого лестного предложения.

Я не нашел в себе силы отказаться. Хотелось еще пожить. Хотя не знаю, что со мной случилось бы, если бы погиб на суше. Может быть, наконец-то бы умер, а может, оказался бы сразу в своей эпохе или еще где-нибудь. Экспериментировать мне как-то не хотелось. Сейчас от меня зависели еще две жизни, которым будет сложно выкарабкаться из этой ситуации.

— У меня одно условие: если я решу, что кто-то из членов совета не справляется со своими обязанностями, вы его сразу меняете, — попробовал я выторговать небольшое послабление.

— Это пожалуйста! — радостно пообещал старый альмогавар.

— Хорошо, я согласен стать вашим командиром, — произнес я.

По крайней мере, выиграю время и подготовлюсь к побегу, если дела пойдут плохо. Больше меня не застанут врасплох, как сейчас.

Каталонцы заорали радостно, будто случилось самое долгожданное и приятное событие в их жизни. Радовались, конечно, не мне, а разрешению кризисной ситуации. Люди Средневековья страдают стадным инстинктом, а у стада должен быть вожак. Без командира они чувствовали себя покинутыми на произвол судьбы.

— Кого вы выбрали в совет? — задал я вопрос.

— Пока никого, — ответил старый альмогавар и пообещал: — Сейчас выберем, это не долго.

Рыцаря в совет действительно выбрали быстро, поскольку остался всего один — Рожер де Слор. С альмогаваром и пехотинцем решали дольше. Остановились на Джейме Сакомане — старом альмогаваре с библейской бородой, который вел со мной переговоры, и Беренгере Вентайоле — сладкоголосом певец, который теперь хромал на правую ногу, разрубленную аланом. Последний был молод для советника. Выбрали его то ли по принципу «кого угодно, только не моего врага», то ли потому, что умел писать и считать. У высокообразованного командира и советники должны быть грамотные. Впрочем, на счет Джейма Сакомана у меня были большие сомнения. Не уверен, что он сумеет даже вывести свое имя под договором. Главное, что показался мне рассудительным и спокойным человеком. Такой не будет стоять на своем только потому, что ему что-то не нравится.

Тут же провели и первое заседание совета. Разместились у меня в шатре. Ясмин подала нам вина и холодное мясо, приготовленное вчера вечером. С продуктами в последнее время начались проблемы, поэтому альмогавар и пехотинец первым делом налегли на мясо. Мы с Рожером де Слором больше внимания уделяли красному ароматному вину. Когда каталонцы насытились, занялись решением неотложных вопросов. Сразу, без прений и единогласно, приняли решение снять осаду. Затем долго обсуждали, куда пойти дальше? Альмогавар предлагал отправиться на север, в Болгарское царство. Меня в те края ничего не манило. И не столько из-за симпатии к болгарам. Удаляться далеко от моря было рискованно для меня. По морю легче выскользнуть из дружеских объятий каталонцев. Поэтому я предложил направиться в Фессалию. Рожер де Слор поддержал меня из чисто рыцарской солидарности, поскольку понятия не имел, какая разница между Болгарией и Фессалией. Осталось воздействовать на рассудительность Джейма Сакомана, потому что Беренгер Вентайола, как догадываюсь, будет в совете «кивалой» — только подтверждать кивком головы принятые нами решения.

— В Болгарское царство придется долго идти по горам, где ни добычи, ни пропитания. С нашим обозом это будет большой проблемой. Там нам придется сражаться с болгарской армией, которая не так слаба, как ромейская, но более многочисленная и свежая, потому что в последние годы больших войн не вела. Мы, конечно, справимся с ней, но какой ценой?! Да и зима скоро начнется, а климат в горах намного холоднее, чем здесь, — произнес я. Если не болгарская армия, то морозы их точно отпугнут. — Лучше идти на юго-запад, в Фессалию. Там много добычи, армия слабая, правит страной баба — мать их правителя, который еще под стол пешком ходит, так что справиться с ними нам будет легко. Да и в Фессалии намного теплее климат и идти туда ближе.

— Ишь ты, а мы всего этого не знали! Думали, Беренгер Рокафорт рвется в Болгарию потому, что там лучше, — признался Джейм Сакоман.

— Ему было бы лучше, а нам — нет, — сказал я.

— Оно и понятно! — сразу согласился альмогавар. — В последнее время Беренгер только о себе и думал!

— Так ему и надо! — злорадно произнес Рожер де Слор, которого направление нашего движения интересовало меньше, чем судьба бывшего командира компании.

Вторым пунктом было решение вешать того, кто без суда убьет любого члена Каталонской компании, даже если это будет честный поединок.

— Если кто-то что-то с кем-то не поделил, пусть выясняют отношения на кулаках. Иначе мы перебьем друг друга, — настоял я.

Каталонцы повздыхали, но согласились.

За третий пункт борьба шла дольше всего. Я потребовал, чтобы каждого, кто не выполнит приказ командира, выгоняли из компании.

— Если мы хотим побеждать, в компании должна быть жесткая дисциплина. Я должен быть уверен, что каждый выполнит поставленную перед ним задачу, что мы не проиграем сражение только потому, что кто-то решит, что он умнее меня и лучше знает, что надо делать, — объяснил я свою позицию.

— В бою да, я согласен, — сказал альмогавар. — А в остальное время нельзя так строго.

— Тогда каждый будет сам решать, в бою он или нет, — возразил я. — Приказ командира должен быть законом в любое время. Или надо менять командира.

Сошлись на компромиссном варианте: выгонять, но по решению суда, который будет состоять из одного рыцаря, то есть, Рожера де Слора, и по шесть альмогаваров и пехотинцев. На этом совет и закончил свое первое заседание.

Вечером ко мне пришел эмир Исам. Поглаживая левой рукой выкрашенную хной бороду, он пожаловался:

— Непорядок это, когда сегодня один командир, завтра другой.

— Да уж, хорошего в этом мало, — согласился я, не понимая, к чему он клонит.

— Теперь они выбрали достойного командира, который повеет их к победам, — лизнул турок.

— А тебя разве не поведет? — поинтересовался я.

— Тяжело мне стало все время кочевать. Хочется осесть на одном месте, пожить спокойно, — ответил он.

— Если ты уверен, что тебе дадут здесь пожить спокойно, оставайся, я не против, — упредив его просьбу, произнес я.

— Хочу вернуться туда, где мы зимовали. Земля там хорошая, защищать ее легко, — сказал эмир Исам.

— Если она тебе нравится, бери ее, — шутливо разрешил я. — Договорись с императором Андроником, чтобы он и тебе дань платил.

— Если Аллаху будет угодно! — молвил эмир.

— Отряд Халила тоже останется? — спросил я.

— Нет, он и Мелик решили идти с вами. Они хотят еще больше добычи, — с еле заметной иронией произнес эмир Исам.

Я не стал говорить турку, что чрезмерная жадность — индикатор пассионарной энергии. Слишком долго пришлось бы объяснять, что это такое. Уходу его даже обрадовался. Раньше турок вместе с туркополами было примерно в полтора раза больше, чем каталонцев и других европейцев. Теперь будет примерно поровну. Всего чуть более шести тысяч бойцов.

Через два дня пришла галера Лоренцо Ардисонио, нагруженная бочками с вином и солониной, мешками с мукой. Каталонцы помогли ему разгрузиться. Патрон за день распродал привезенное, потому что в лагере Каталонской компании начались проблемы с едой. Цены подросли раза в два, а на вино в три раза. Поскольку и мой капитал участвовал в этой операции, нажились мы оба.

— Жаль, что вы уходите! — посетовал Лоренцо Ардисонио. — Еще бы пара таких операций — и мне хватило бы не только на большую торговую галею, но и на груз для нее!

— В следующем году доберешь, — пообещал я.

Мы с Лоренцо согласовали дальнейшие действия, после чего он отправился на Эвбею, чтобы не терять время даром. Там бы груз пшеницы на Венецию. Столица республики зависела от привозного зерна. Я же повел свою армию в сторону Фессалии. Альмогавары, турки и туркополы, разделившись на отряды, рассыпались веером грабить деревни. Обнаружив город, окружали его и ждали подхода основных сил. Ко мне скакал гонец, который сообщал размер города и примерное количество жителей. Я определял, сколько можно будет получить с города, и передавал через гонца наши требования горожанам. Когда пехота и обоз добирались до города, жители смиренно отдавали указанную нами сумму денег и продукты, и мы двигались дальше. Брали, конечно, меньше, чем при тотальном грабеже, зато двигались без задержек. До наступления холодов нам надо было запастись продуктами и найти хорошее место для зимовки.

Пехота идет впереди и позади длиннющего обоза. Мне даже показалось, что обоз не сократился, как было бы логичнее после гибели стольких каталонцев, а наоборот увеличился. Впереди обоза движется моя кибитка, запряженная двумя парами лошадей, которыми правит повар Афанасий. Рядом с ним сидит Александр-младший, держится одной рукой за вожжи и думает, что именно он и правит лошадьми. Ясмин полулежит на вещах под тентом, накрывшись лисьим одеялом из монастыря, хотя еще не холодно. Она опять в положении. Увлеклись и забылись. Точнее, случилось то, чего Ясмин давно желала. Иметь всего одного ребенка в четырнадцатом веке не просто немодно, а считается божьей карой. Хуже только бездетность. За кибиткой идут на поводу два запасных боевых жеребца, оба гнедые. Следом движется кибитка Аклана, запряженная одной парой лошадей, которыми правит Хания. Она тоже беременна. Мне кажется, что жена Аклана, как кошка, рожает детей по два раза в год.

Я еду рядом со своей кибиткой. Позади меня скачут Аклан, Тегак, Рожер де Слор со своим оруженосцем и Джейм Сакоман и Беренгер Вентайола. Последние двое уверены, что они обязаны сопровождать меня, чтобы всегда быть под рукой, если мне вздумается посоветоваться с ними. В общем, как мой сын, держатся одной рукой за вожжи. Все уже привыкли, что командую только я. Что примечательно — где впервые встретился с Каталонской компанией, там и возглавил ее.

39

С севера княжество Фессалия начинается с горы Олимп. Довольно приметный навигационный ориентир, высотой под три километра. С моря смотрится здорово. Впрочем, с суши тоже неплохо, особенно издалека. Раньше на Олимпе жили греческие боги. Потом туда добрался какой-то любознательный турист и убедился, что богов нет. Не решившись остановиться на таком крамольном утверждении, греки объединили богов в одного, но существующего все-таки в трех ипостасях, и переселили его на небо. В двадцатом веке космос вокруг планет Солнечной системы избороздили так, что спрятаться там негде. Так что в двадцать первом веке бог, сократив ипостаси до двух или — не дай бог! — до одной, переселится, скорее всего, за пределы Солнечной системы или даже нашей галактики. Как будет называться новая религия, предсказать не решусь, но надеюсь, что в ее основополагающем документе всякая чушь — а как без нее заманишь легковерных дураков?! — будет отредактирована с учетом последних научных достижений, и китам не придется проглатывать людей.

Мы прошли вдоль берега моря, переправились через реку Пеней и двинулись в сторону Ларисы — самого крупного города Фессалии. Малолетний князь Иоанн Ангел Комнин Дука жил со своей матерью в новой столице — городе Новые Патры, расположенном на юго-западной границе. Наверное, то направление было самое атакоопасное. Рядом такие милые соседи, как Эпирский деспотат, Ахейское княжество, Афинское герцогство, Венецианская республика и Неаполитанское королевство. Всем им нужны плодородные земли Фессалии.

Нам нужны были не сами земли, а ее плоды. Фессалийские архонты — реальные правители княжества — знали это, поэтому прибыли на переговоры, когда мы были в дневном переходе от Ларисы. Возглавлял делегацию худой старик с впалыми щеками, поросшими седой бородой среднего размера и подстриженной в форме штыковой лопаты. Одет был не очень богато, в тонкую шерсть и лен, разве что плащ подбит куньим мехом. День выдался холодноватый. Тяжело слезши с коня, он медленно разогнулся, придерживаясь за плечо молодого мужчины из своей свиты. Встретили они нас на переходе, поэтому принимал их по-походному. Бойцы приволокли два толстых бревна, которые положили параллельно, одно напротив другого на расстоянии метра три. На первое бревно сел я со своим советом, на второе — старик и двое пожилых мужчин, приехавших с ним. Остальные члены их свиты стали позади на удалении метров пять. Точно на таком же расстоянии от второго бревна разместились каталонцы. Сделали это сами, без моего приказа, бессознательно отзеркалив действия другой стороны.

Ясмин и Хания принесли серебряные кубки и налили всем переговорщикам белого ароматного вина. Судя по скривившемуся лицу старика, он не ожидал такого жестокого наказания, но готов был пострадать ради общего дела — выпить плохого вина. Он не подозревал, что лучшее вино из реквизированного в афонских монастырях. Я берег его как раз для таких случаев. Вино архонту понравилось, допил до дна. Хания опять наполнила кубок. Старик посмотрел на вино, решая, наверное, пить или не пить. Не стал. Переведя взгляд на меня, представился на венецианском диалекте, с трудом подбирая слова:

— Я назначен нашим князем Иоанном управлять городом Лариса. Зовут меня Теофил Хрисолор.

Я тоже представился, но на греческом языке.

— У тебя греческое имя и ты не похож на латинян, — перейдя на родной язык, заметил он.

— И еще я православный, но это не повлияет на ход переговоров, — сообщил я.

— Как знать, как знать… — молвил Теофил Хрисолор. — Нам сказали, что вы не грабите города, которые заплатят выкуп.

— Десять тысяч золотых дукатов — и Лариса останется нетронутой, — сразу перешел я к делу.

— Это очень большая сумма для нас… — начал он.

— Торга не будет, — оборвал я. — Каждый мой воин должен получить хотя бы по одной золотой монете. Иначе я не смогу объяснить ему, почему мы не стали грабить такой большой и богатый город.

— Разве можно так жестоко поступать с единоверцами?! — зашел Теофил Хрисолор с другой стороны.

— Я и поступаю с вами, как единоверец. Вы даже не представляете, как мои воины рвутся захватить и ограбить Ларису и что они сделают с жителями. Оставшиеся после штурма в живых позавидуют мертвым, — ответил я.

Старик тяжело вдохнул. То же самое сделали и оба пожилых переговорщика. Как одним из самых богатых людей города, им придется заплатить немалую сумму. С бедняков что возьмешь?!

Члены моего совета заулыбались, догадавшись, о чем идет речь. Предыдущую часть разговора они переводили взгляд с ромея на меня, пытаясь догадаться, что мы говорим.

— И вы пойдете дальше? — спросил Теофил Хрисолор с надеждой.

— Да, — ответил я. — Двинемся на юг, соберем выкуп с других городов, сделаем запасы на зиму и остановимся, где застанут холода. Весной пойдем дальше.

— Ахейское княжество и Афинское герцогство очень богатые, — подсказал хитрый старик, надеясь столкнуть нас со своими врагами.

— И армии у них сильные, — возразил я. — Эпир послабее будет.

— Пожалуй, так оно и есть, — согласился Теофил Хрисолор, потому что с эпирцами они тоже воюют постоянно, и ненавязчиво лизнул: — Сразу видно, что ты — умный и дальновидный командир.

— И слабый на лесть, — улыбнувшись, подсказал я.

Старик еле заметно скривил губы в ответной улыбке и предложил:

— У нас нет дукатов. Готовы заплатить перперами.

— Можно и переперами, — согласился я, — но за один дукат сейчас дают три перпера.

— Такой курс только у злобных латинских менял! — воскликнул Теофил Хрисолор.

— Именно у них мы и будем менять, так что не обессудь! — развел я руками.

Старик медленно выпил вино из кубка и поставил его на землю у своих ног, давая понять, что больше пить не будет. Точно так же поступили и другие два переговорщика.

— Мы простоим здесь пять дней и, если не получим деньги, пойдем штурмовать город. Потом уже моих воинов никакой выкуп не остановит, — предупредил я.

— Бог отвернулся от нас за грехи наши тяжкие! — молвил старик, перекрестившись, и с помощью других переговорщиков встал с бревна.

— С этим утверждением трудно поспорить! — сказал я насмешливо.

Теофил Хрисолор опустил глаза, чтобы я не прочел в них пожелание быть наказанным не легче.

Деньги привезли в кожаных мешках на пятый день. Тридцать тысяч золотых перперов. Каталонцам, туркам и туркополам перперы нравились больше, чем дукаты, потому что таких монет на долю каждого выходило в три раза больше. Третью часть выкупа забрал я, а остальное поделили поровну, добавив из остатка членам совета и командирам отрядов и сотен. В придачу за эти пять дней воины Каталонской компании прочесали окрестности города Лариса и подмели всё, что можно съесть или продать.

40

Зиму я провел в замке, расположенном на высоком холме, с которого просматривалась обширная долина с десятком деревень. Это было защитное сооружение в западноевропейской традиции — прямоугольный трехэтажный донжон высотой метров двенадцать, окруженный стеной в форме неправильной трапеции высотой метров шесть и с пятью башнями, включая надвратную. Отличием была перемычка из двухэтажных служебных построек с тоннельным проходом, которая делила внутренний двор на две части: большую хозяйственную, которая начиналась от ворот, и меньшую для, так сказать, культурного отдыха рядом с донжоном. В меньшей части стояла беседка, увитая виноградом и окруженная кустами роз, и качели со скамьей в форме лодки. Наверное, строили замок западноевропейские архитекторы. Скорее всего, хозяин — рыцарь на службе у князя Фессалии. Кстати, правители многочисленных мелких государств на Балканском полуострове называли себя королями, царями, князьями, а ромеи и латиняне обзывали их в лучшем случае деспотами, а то и вовсе графами. Хозяин не рискнул защищать свою собственность, удрал с семьей в Новые Патры. В замке остались две пары старых слуг, которые по первому требованию опустили подъемный мост и открыли тяжелые ворота, оббитые ржавыми железными полосами. Кладовые были полны съестными запасами, винный погреб забит полными бочками, амбар — зерном¸ а сеновал — сеном и соломой. Не хватало только скота и птицы. В жилых помещениях была мебель, все еще убогая, и дешевая утварь, но все ценное хозяева увезли с собой. Лучшего места для зимовки трудно было найти, поэтому я, Аклан, Тегак, члены совета и остатками отряда «артиллеристов» с семьями расположились в замке, а остальные воины Каталонской компании — в деревнях в долине.

После Рождества я провел от скуки несколько учений с каталонцами по взятию крепостей. Тренажером служил замок. Как ни странно, каталонцы с радостью приняли участия в тренировках. Им тоже было скучно. Я разбил войско на несколько небольших отрядов, которые по аналогии с рыцарским «копьями» назвал «лестницами». Такому отряду придавалась лестница, с которой они и забирались на стену. Одни держали ее, другие поднимались по ней, третьи — арбалетчики — прикрывали их, обстреливая врага на стенах и башнях. Создал я и отряд из двадцати молодых и ловких парней из бывших матросов для ночного захвата крепостей. Они научились быстро и бесшумно забираться на стены с помощью «кошек» и зачищать объект. На этих потратил больше всего времени.

Изготовили и новые осадные орудия. Из попавших в наши руки пленных я отобрал тех, кто хоть немного разбирался в плотницком деле. С их помощью Каталонская компания обзавелась новыми катапультами и требюшетами. До весны успели опробовать осадные орудия, довести до ума. Плотники вошли в состав нового отряда «артиллеристов», причем сделали это без принуждения, когда узнали, сколько будут получать. С нами за летний сезон, не особо напрягаясь, они могли сколотить состояние, которое не набрали бы за десятки лет тяжелого крестьянского труда.

Ранней весной к нам прибыл гонец от Готье де Бриенна, герцога Афинского. До прошлого года герцогством правил его сводный брат Ги де Ла Рош, который был и регентом при малолетнем князе Фессалии, но перед нашим вторжением умер. Нам, оказывается, повезло, что в то время в герцогстве было безвластие и даже небольшая смута, пока не прибыл наследник. Ему пришлось разбираться со своими баронами, поэтому и не пришел на помощь своему дальнему родственнику Иоанну Ангелу Комнину Дуке. Или бароны были всего лишь повод для отказа в помощи. Новый герцог Афинский предложил встретиться с ним для переговоров, пообещав неприкосновенность. Я был не настолько глуп, как Беренгер де Энтенза. На переговоры отправил Рожера де Слора. Перед отъездом проинструктировал его.

— О чем он хочет с нами договориться? — задал я руссильонцу вопрос.

— Наверное, выступит посредником, потребует, чтобы мы не грабили земли его родственника, князя Иоанна, — дал рыцарь чисто рыцарский ответ.

— Во-первых, такое требует копьем, а не разговорами; во-вторых, первым должен был вступить в переговоры сам князь Фессалии, точнее, его мать-регентша, но она до сих пор этого не сделала, — возразил я. — Чего она ждет?

— Кто ее знает?! — воскликнул Рожер де Слор. — Наверное, помощи от кого-то ждет. Скорее всего, от герцога Афинского, своего родственника.

— Но он не спешит к ней на помощь, а хочет встретиться с нами, — сказал я.

— Да, как-то не по-рыцарски он поступает, — сделал вывод руссильонский рыцарь.

— Правители слово «по-рыцарски» вспоминают только тогда, когда требует к себе такое отношение, — напомнил я. — Значит, он хочет привлечь нас для войны с кем-нибудь. С кем, как ты думаешь?

— Да с кем угодно! — весело произнес он. — Начиная со строптивых баронов и соседей и заканчивая своим сеньором!

— Что ж, все эти три варианта нам подходят. Но если он предложит отправиться на войну за море, с турками, арабами или неаполитанцами, без разницы, сразу отказывайся. Это будет обозначать, что от нас просто хотят избавиться, надеясь, что мы уплывем туда и не вернемся, — сказал я.

— Само собой разумеется! — согласился Рожер де Слор. — Зачем нам куда-то плыть, если рядом богатые земли без сильной защиты?!

— Во всех остальных случаях потребуй ту же оплату, что нам давал император Андроник, аванс за четыре месяца и всю добычу, кроме городов и земель, берем себе, — проинструктировал я.

— Мы меньше и не стоим! — заверил он.

— Составьте предварительный контракт, который привезешь сюда. Мы его изучим, обсудим и, если совет одобрит, подпишем, — произнес я. — Сразу предупреди герцога, что ты не вправе подписывать договор, чтобы потом не возникло недоразумений.

— Обязательно предупрежу, — заверил Рожер де Слор.

Он поскакал в Афинское герцогство в сопровождении сотни альмогаваров. Остальное войско осталось ждать в долине. Благо с едой пока проблем не было.

Через неделю после отъезда делегации, к нам пришло пополнение из восьми рыцарей и одиннадцати сержантов. Все они имели одинаковые шлемы-бацинеты с забралами, кольчуги хорошей работы, усиленные наплечами и пластинами на груди, сварные наручи, поножи и набедренники и по три коня, боевому, верховому и вьючному. На копьях не было ни баннеров, ни пеннонов. Отсутствовали и гербы на щитах и сюрко. Только по позолоченным шпорам можно было отличить рыцаря от сержанта. Оружие у них отобрали, рыцарей проводили в донжон для разговора со мной. Поскольку отряд почти полностью состоял из французов, я хотел сразу же завернуть их. Общение с посланниками короля Неаполитанского доставило нам немало хлопот. По слухам, король Роберт Анжуйский припомнил Беренгеру и Гилберту Рокафортам какие-то грехи времен войны с Сицилией, приказал поместить в темницу замка Аверса и уморить голодом. Впрочем, лично у меня нет причин жаловаться на неаполитанского короля. Благодаря французам, я стал командиром Каталонской компании.

Этих я принял в свое войско потому, что была в них затравленность и безысходность, какую я видел у укрывавшихся в Ахее альбигойцев. Осенью позапрошлого года король Франции арестовал всех тамплиеров, которым был должен астрономическую сумму, и конфисковал их имущество. Сейчас они в судах хором признаются во всех грехах сорванными во время пыток голосами. Перед этим французский король ограбил и выгнал из королевства иудеев. Воспользовались моментом и другие короли, чтобы избавиться от долгов и разжиться халявным имуществом, тамплиеровским и иудейским. Как я догадался, к нам прибыли те, кому удалось выскользнуть из рук самого гуманного и справедливого королевского суда.

Командовал отрядом пожилой мужчина с чисто выбритым, породистым лицом человека, привыкшего к беспрекословному выполнению его приказов, и коротко подстриженными, темно-русыми волосами с заметной проседью, одетый в бордовый плащ с капюшоном из плотной шерстяной ткани поверх длинной кольчуги с разрезами внизу спереди и сзади. Высокие черные сапоги были чисты, словно нет весенней распутицы. Назвался он Бенуа де Термом. Мы с ним побеседовали в моем кабинете — келье с маленьким камином и окном на галерее главного зала донжона.

— Нам нужны хорошие воины. Рыцарь будет получать четыре доли пехотинца, сержант — две, — сказал я и предупредил: — Только учтите: каталонцы очень не любят заносчивых рыцарей и скоры на расправу. До сегодняшнего дня в Каталонской компании оставалось всего два рыцаря: я и Рожер де Слор, уехавший по моему поручению. Постарайтесь не конфликтовать с бойцами, в том числе и с турками. Если Каталонская компания примет вас, то в обиду никому не даст.

— Так уж никому?! — как бы шутливо произнес он.

— Никому, — подтвердил я. — Даже королю Франции.

По тому, как напряглось лицо Бенуа де Терма, я понял, что мое предположение о том, что они — бывшие тамплиеры, было верно.

— Нам плевать, кто вы, где жили и чем занимались раньше. Мы — наемники. Никому не подчиняемся, ни от кого не зависим. Служим тому, кто платит, и до тех пор, пока платит, — продолжил я. — Сейчас ведем переговоры с одним… правителем. Если договоримся, послужим ему. Если нет, пойдем на запад, в сторону Эпира, и продолжим грабить для себя.

— И как долго и далеко собираетесь идти? — спросил бывший тамплиер.

— Пока не найдем место, где нам дадут осесть на приличных условиях. Решение об этом будет принимать вся Каталонская компания. Так уж у нас заведено, — объяснил я.

— Нас устраивают такие условия. Постараемся стать достойными членами компании, — произнес Бенуа де Терм и задал вопрос: — Оммаж будем совершать?

— Нет, — ответил я. — Нам нужны дела, а не слова. И каждый может уйти, когда хочет. Кроме меня.

— Почему? — поинтересовался бывший тамплиер.

— Потому, что пока некому передать командование, — произнес я. — Если докажешь, что чего-то стоишь, как командир, с радостью передам командование тебе.

— Впервые виду человека, которому надоело командовать! — искренне воскликнул Бенуа де Терм.

— Всё когда-нибудь надоедает, — сказал я.

Рыцарь собирался спросить еще что-то, но из кельи, расположенной в конце галереи, послышался протяжный женский стон.

Упреждая его вопрос, я объяснил:

— Моя жена никак не разродится.

— Мы за нее помолимся, — перекрестившись, пообещал Бенуа де Терм.

— Благодарю! — молвил я.

Молитвы бывших тамплиеров не помогли. Ребенок родился мертвым, а Ясмин пережила его всего на несколько часов. Все это время она бредила, звала на турецком языке свою мать и нашего сына, а может быть и меня, но никого не узнавала. Расширенные от боли зрачки смотрели сквозь меня в ту даль, откуда не возвращаются. Похоронили ее под полом деревенской церкви. Хания ревела так, будто прощалась с родной сестрой. Священник, старый ромей с дребезжащим голосом, словно заразившись от нее, тоже пустил слезу.

Рожер де Слор привез согласие Готье де Бриенна, герцога Афинского, нанять нас на наших условиях для, как он выразился, восстановления протектората над княжеством Фессалия. Оказывается, император Андроник Палеолог решил вернуть княжество в лоно своей империи. Для этого он предложил женить малолетнего Иоанна Ангела Комнина Дуку на своей внебрачной дочери. В Новых Патрах обрадовались предложению, а в Афинах — совсем наоборот. Единственной оговоркой Готье де Бриена было уменьшение аванса до двухмесячного. Поскольку больше никто ничего нам не предлагал, расширенный совет из командиров и выборщиков принял решения заключить договор с герцогом Афинским. Я подписал договор от имени Каталонской компании, отправил с Рожером де Слором нашему нанимателю, а сам повел армию в те земли, которые мы должны были отобрать у князя Иоанна Ангела Комнина Дуки и передать герцогу Готье де Бриенну. Оставаться дальше в замке мне было тяжело. Слишком многое в нем напоминало о Ясмин. Мне почему-то казалось, что это сбылось проклятие Теофила Хрисолора, правителя Ларисы. Хотелось убраться подальше от этого города.

41

Возле фессалийского города Фарсал Юлий Цезарь разбил Гнея Помпея. Случилось это почти четырнадцать веков назад, но жители до сих пор помнили об этом сражении. Наверное, потому, что больше ничем город не был примечателен. Его окружал ров шириной метров десять и старые, давно не ремонтировавшиеся стены высотой метров восемь и с прямоугольными башнями. Поскольку овладение Фарсалом входило в условия нашего договора с Готье де Бриенном, требовать выкуп мы не стали, предложили сдаться и перейти под руку герцога Афинского. Ответ горожан был короток и дерзок. Видимо, были уверены, что смогут продержаться до подхода помощи. В том, что такая помощь собирается прийти, я не сомневался. Слишком спокойно вел себя Иоанн Дука, точнее, те, кто правил Фессалийским княжеством от его имени. Такое впечатление, что нас принимают за мелкую банду, которая пошалит на дорогах и уберется восвояси, когда приедет наряд полиции, то есть, армия ромейского императора.

Фарсал мы обложили по всем правилам военного искусства. Каталонцы, турки и туркополы при помощи захваченных в плен крестьян вырыли вокруг города ров и насыпали вал, по верху которого установили частокол. В валу сделали несколько проходов с воротами. Вторая защитная линия, не сплошная, была сделана на тех направлениях, с которых нас мог атаковать противник, если бы пришел на помощь городу. Заодно засыпали в нескольких местах городской ров. Поскольку большую часть работ произвели фессалийские крестьяне, каталонцы роптали не очень громко. На выбранной мной позиции установили осадные орудия и начали обстрел городских стен. Крестьяне теперь заготавливали и подвозили камни. Стены были крепки, так что осада намечалась долгая. Если, конечно, защитники не привыкнут к ней и не потеряют бдительность. Пока что они добросовестно несли службу днем и ночью. Турки и туркополы грабили деревни, снабжая нас продуктами, и вели разведку, уделяя особое внимание юго-западному направлению, где находилась столица княжества Новые Патры, и северо-восточному, откуда могли прийти ромеи. Продолжительная осада не очень напрягала бойцов Каталонской компании, потому что мы теперь были на повременной оплате и получили аванс.

К концу второй недели, когда фарсальцы привыкли к тому, что осада будет долгой, что нападать мы собираемся с одной стороны, с которой с едва заметным успехом долбят стены осадные орудия, во время послеобеденного отдыха отряды каталонцев пошли на штурм с противоположной стороны. Несколько сотен бойцов, якобы расположившихся в тенечке отдохнуть и переждать полуденную жару, вдруг встали, разбились на небольшие отряды, взяли лестницы и тихо, без криков, побежали к городским стенам. Горожане прозевали их рывок. Тревогу подняли, когда штурмовые отряды были уже под стенами. Я смотрел, как обученные зимой бойцы ловко взбираются по лестницам, а немногочисленные защитники не столько отбивают нападение, сколько зовут на помощь. Вот первые каталонцы добрались до боевого хода и начали теснить защитников к башням. В рукопашной схватке они были намного сильнее ромеев. Не столько мастерством владения оружием, сколько силой духа и боевым опытом. Теперь уже никто не мешал остальным атакующим подниматься на стены. Вслед за каталонцами на стены полезли турецкие пехотинцы. Звуки сражения начали перемещаться по линии стен и внутрь города.

Я сидел на коне напротив городских ворот, ждал, когда их откроют. Позади меня расположились рыцари, сержанты, туркопулы и часть альмогаваров. Бенуа де Терм, который занимал место слева от меня, произнес искренне:

— Не ожидал, что возьмем город так быстро и так легко! Думал, предстоит многомесячная осада.

— Горожане тоже так подумали, за что и поплатились, — сказал я. — Обман — соль войны.

Городские ворота распахнулись, и мы въехали в Фарсал. Улицы были шириной метра три, выложены камнем, с канализацией вдоль глухих стен и высоких заборов. Дома по большей части двухэтажные. Только на окраине видел несколько одноэтажных лачуг и два четырехэтажных доходных дома. Там уже орудовали каталонцы и турки. Сегодня многие женщины получат больше, чем просили, а некоторые станут вдовами, даже если не просили. Посередине центральной площади был большой круглый фонтан с мраморной группой в виде четырех львов, из открытых пастей которых больше не лилась вода на четыре стороны света. Поскольку в чаше вода все-таки была, наверное, фонтан включали только утром и вечером. Предупрежденные мной, бойцы не грабили дома на площади. Эта приятная обязанность возлагалась на рыцарей и членов совета. Я направил коня к самому большому и богатому дому. Три поскромнее заняли Рожер де Слор, Джейм Сакоман и Беренгер Вентайола, а четвертый и пятый, еще скромнее, достались Аклану и Бенуа де Терму. Остальным рыцарям придется самим похлопотать о жилье на ближайшие дни и добыче.

В воротах меня встретил хозяин — пожилой ромей с загорелой лысиной и седой бородой, одетый в красную шелковую рубаху и черные штаны. Лицо было заспанное. Мы помешали ему досмотреть сладкие сны. Согнувшись в низком поклоне, он залепетал раболепно:

— Не убивайте нас! Забирайте всё, только не убивайте!

Двор был широкий, с небольшим фонтаном, который действовал. Вода лилась изо рта большой рыбы, вставшей на широкий хвост. Левое и правое крыло дома были короче средней части, в них на первом этаже располагались хозяйственные помещения, а вдоль второго шла галерея на мраморных светло-кремовых колонах диаметром всего сантиметров двадцать-двадцать пять. У средней части дома галерея была в полтора раза шире. Под ней располагалась приподнятая терраса, на которой стояли длинный мраморный стол, семь мраморных лежанок для поглощения пищи по-римски, лежа, и несколько деревянных стульев с обтянутыми кожей сиденьями. Возле двери в дом стояли члены семьи — жена примерно такого же возраста, что и хозяин, их сын или зять лет тридцати пяти, невестка или дочь, которая выглядела старше мужа, и пятеро детей в возрасте от трех лет и до пятнадцати, причем между самым младшим ребенком, мальчиком, и предпоследним, девочкой, разрыв был лет в семь-восемь.

— Забери все ценное и уведи их отсюда, — приказал я Тегаку.

По условиям контракта мы не имели права продавать в рабство новых подданных герцога Афинского, но и смотреть на их кислые рожи у меня не было желания. Я привязал коня к перилам террасы, зашел в дом. В нем было намного прохладнее, чем на улице. Мое тело сразу покрылось капельками пота. На первом этаже была просторная гостиная, стены которой украшала роспись с довольно фривольным изображением похищения сабинянок. Видимо, хозяин дома считал себя стопроцентным ромеем, хотя, скорее всего, был этническим греком. Здесь тоже стоял стол, лежанки и стулья, но вдоль стен еще и поставцы с посудой. На самом дальнем от двери стояла золотая и серебряная, ближе — бронзовая, еще ближе — медная, а совсем рядом — с глиняной и деревянной. На втором этаже были три просторные спальни. В правом крыле — еще одна, а в левом — две комнатенки для слуг. В одной жила пожилая семейная пара, а в другой молодой парень и три молодые женщины. Неплохо он устроился. Я приказал им заняться моим конем, потом встретить кибитку с Александром-младшим и поваром Афанасием. Первого уложить спать, а второму помочь приготовить ужин. И не перепутать.

После чего разделся и улегся на смятую, широкую, хозяйскую постель. Подумал, что Ясмин первым делом перестелила бы ее. Никак не привыкну, что ее уже нет. Не знаю, как Хания объяснила смерть матери сыну, но он перестал спрашивать, где мама. Дети счастливее взрослых, потому что умеют быстро забывать.

42

Такой быстрый захват Фарсала оказался неожиданностью не только для фессалийцев, но и для Готье де Бриенна, герцога Афинского. Нам пришлось ждать три недели, пока от него не прибыла новая администрация города и гарнизон, которым мы и передали власть. Сами же двинулись на юго-восток, к городу Алмир, расположенному на берегу Эгейского моря. Совсем недавно этот город разграбил инфант Фернандо, за что и поплатился. С тез пор Алмир лишился протектората герцога Афинского. По идее с этого города мы и должны были начать военные действия, а не с расположенного дальше от нашего зимовья и вдали от моря Фарсала. Только вот мой венецианский компаньон Лоренцо Ардисонио начинал навигацию только после весеннего равноденствия. Теперь он должен был ждать меня возле Алмира. Я вез для него на десяти арбах, запряженных волами, часть добычи, захваченной в Фарсале и окрестностях.

Город Алмир ни в какое сравнение не шел с предыдущей нашей жертвой. И по размеру меньше, и укреплен слабее. Разве что башни были круглые, лучше выдерживающие обстрел осадных орудий. Падение Фарсала избавило алмирчан от иллюзий, поэтому на подходе нас встретила делегация переговорщиков. Они без колебаний согласились перейти под власть герцога Афинского и, поторговавшись, выплатить нам семь с половиной тысяч золотых перперов за то, что мы не будем входить в город и грабить окрестности. На счет грабежа окрестностей я их сразу предупредил, что такое в принципе невозможно. Посоветовал переждать за городскими стенами, пока мы не уйдем.

Задержались возле Алмиры на две недели. Опять ждали людей Готье де Бриенна, чтобы передать им город. Герцог Афинский явно недооценивал нас. Еще с гонцом, отвезшим мое сообщение о взятии Фарсала, я предупредил Готье де Бриенна, чтобы сразу прислал гарнизон и наместника и для Алмиры. Мне не поверили. В итоге Каталонская компания отдыхала, а деньги нам шли. Точнее, аванс мы уже отработали, так что при желании могли разорвать контракт. Впрочем, делать это никто не собирался. Приятно было грабить да еще и получать за это высокую плату.

У патрона Лоренцо Ардисонио была новая торговая галера, большая и широкая, сорокавосьмивесельная, полезной грузоподъемностью тонн сто пятьдесят. Банки располагались перпендикулярно к куршее. На каждой сидело по три гребцы, которые работали одним длинным и тяжелым веслом, выкрашенным в темно-красный цвет, а лопасть — в синий. Две мачты с латинскими парусами тоже были темно-красные. Корпус черный, выпачканный какой-то вонючей гадостью на основе битума, вроде бы, которая должна предохранять от гниения и червей-древоточцев. На корме, по моему совету, была сооружена стационарная надстройка, частично нависающая над водой, с рулевой рубкой и каютой патрона. Руль, тоже по моему совету, сделали с прямым, а не изогнутым баллером, какие практикуют на венецианских судах. Изогнутый баллер требует приложения больших усилий для поворота пера руля и чаще ломается. Не знаю, почему венецианцам не нравится прямой баллер. Разве что не так красив. По мне, судно — не женщина, в нем практичность важнее красоты.

— Представляешь, мне ее сделали в Венеции всего за две недели! — похвастался Лоренцо Ардисонио. — Там в Арсенале заранее заготовлены части судов. Говоришь им, что тебе надо, платишь — и быстро получаешь готовое судно. На Крите так пока не умеют! — с сожалением закончил он.

— Перебрался бы в Венецию, — посоветовал я.

— Есть у меня такая мысль. Только вот в Венеции надо быть патрицием, а в Совете засели одни Фоскарини, Моразини и Конарини. Чужому между ними не протиснуться! — пожаловался Лоренцо Ардисонио. — На Крите мой род имеет сильные позиции, помогаем друг другу.

— Если станешь очень богатым, сами тебя пригласят, — подсказал я ему.

— На это и надеюсь! — воскликнул патрон. — Если и дальше будем также успешно сотрудничать… — Он не закончил, побоявшись, наверное, сглазить.

За два дня его судно было нагружено доверху трофеями, захваченными в Фарсале. Не только моей долей, но и каталонцы с турками продали ему много чего. Я посоветовал своим бойцам не отдавать все за бесценок купцам в Фарсале, пообещал, что в Алмире получат больше. Так и получилось. Кстати, среди купцов, скупавших у нас добычу, был и ларисский. Патриотизм в Средние века еще не стал прибежищем негодяев.

Лоренцо Ардисонио успел сделать ходку и погрузиться во второй раз, когда прибыли люди Готье де Бриенна. Я договорился с патроном, где он должен ждать меня в следующий раз. Нам еще долго воевать. Контракт с герцогом Афинским заключен на восемь месяцев, до наступления холодов, или до окончания боевых действий, что произойдет в случае захвата всего княжества.

Каталонская компания пошла к следующему важному городу Ламия, расположенному неподалеку от границы с Афинским герцогством и от Новых Патр. После захвата этого города, Готье де Бриенн обещал присоединиться к нам со своей армией для осады столицы Фессалийского княжества. Нашими руками сделать всю черную работу, а самому выиграть главное сражение. Мы не роптали, но шли к Ламии не напрямую, на юго-запад, а сперва на юг, а потом на запад, и все время почти параллельно берегу моря, чтобы было куда сбывать добычу. Ее, правда, было не много и не очень ценная, но все-таки была. На нашем пути находилось много мелких населенных пунктов, в которых набившие руку каталонцы, турки и туркополы находили, чем поживиться. Втихаря продавали в рабство людей. Я делал вид, что не замечаю это нарушение договора, за что получал свою треть. В первую очередь добыча продавалась Лоренцо Ардисонио. Причем остальным купцам не надо было ничего объяснять. Они быстро поняли правила игры. Терпеливо ждали, когда мой компаньон загрузится, а потом сами вступали в дело. Хватало всем.

Обычно я вместе с рыцарями скакал впереди пехоты и обоза. Двигались мы очень медленно. За день делали не больше пятнадцати километров. Выходили рано утром, а после полудня, когда давала знать о себе жара, находили удобное место и останавливались на ночь. После сиесты пехоты отправлялась на помощь легкой коннице, которая, рассыпавшись веером, собирала трофеи и свозила в лагерь. Вместе с воинами за добычей отправлялись женщины с детьми. Эдакий семейный подряд. Выгребали всё, даже щербатую глиняную посуду. Особенно старались женщины. Мужчины с некоторым пофигизмом относились к пополнению семейного бюджета, на мелочевку не разменивались. Самое интересное, что на всё находился покупатель даже на треснувшие, глиняные тарелки. За нами следовали купцы самого разного калибра. Для кого-то и треснувшая тарелка за четверть цены был стоящим товаром. Меня удивляло, что воины никогда не грабили купцов, которые шли вслед за армией. Какой бы национальности и как бы богат не был этот купец. Наверное понимали, что грабанешь одного — и некому будет продавать добычу.

До Ламии оставалось километров двенадцать, когда на переходе, ближе к полудню, я увидел скачущий ко мне небольшой отряд турок. Возглавлял отряд сам командир Халил. Его тяжелый подбородок, как всегда, был покрыт многодневной черной щетиной. Я ни разу не видел Халила выбритым, но и с бородой тоже. Каким-то странным образом он умудрялся держать щетину на одном уровне. Это притом, что сейчас нет электробритв с заданным уровнем срезания волос. Судя по встревоженному взгляду турецкого командира, впереди нас ждали неприятности.

— Далеко от нас фессалийская армия? — упредил я его доклад.

— Стоит возле города, — ответил Халил и добавил: — Большая армия. Очень большая.

— Это хорошо, — молвил я спокойно. — А то уже думал, что выиграем войну, а стоящих трофеев так и не возьмем.

— Их больше, чем нас, и среди них каталонцы. Те, что убежали из-под Христополя, — сообщил турецкий командир.

— Неужели наш брат Ферран де Аренос решил воевать против своих?! — насмешливо поинтересовался я.

— Да, — подтвердил Халил. — С ним и другие рыцари, всего сотни три.

— Это хорошо, — повторил я. — У рыцаря и конь, и доспехи, и оружие дороже, чем у простых солдат, и выкуп за него можно получить, если не умрет раньше времени. Или ты предпочитаешь убивать рыцарей?

Турецкий командир ухмыльнулся и произнес мечтательно:

— Лучше выкуп богатый!

Вот уж не думал, что он умеет мечтать! Халил производил впечатление человека, которого невозможно научить летать.

— Они знают, что мы идем к ним? — спросил я.

— Теперь уже знают, — ответил он.

— Тогда останавливаемся на ночь, — решил я.

В сторону Ламии были посланы несколько дозоров и небольшой отряд альмогаваров, которые должны были проверить сведения на счет Феррана де Ареноса и подсчитать, сколько врагов собралось, чтобы сразиться с нами.

Вечером я собрал в своем шатре расширенный совет, в который включил Бенуа де Терма, Халила и Мелика. Афанасий приготовил нам на ужин молодого барашка с пряным соусом и испек мой любимый пирог с изюмом. Вино пили белое, потому что хорошее красное в последнее время нам не попадалось, а я уже стал таким гурманом, что даже посредственное употреблять не хотел. Джейм Сакоман, Беренгер Вентайола, Халил и Мелик, не привыкшие к таким вкусностям, работали челюстями за двоих. Мелик, как христианин, пил с нами вино, а Халил воздерживался. Когда приходил ко мне один, выпивал пару бокалов, но в присутствии туркопола старался показать себя истинным мусульманином. Я не обламывал ему удовольствие, не выдавал его тайну.

Когда все насытились, я открыл совещание сообщением:

— Фессалийцы ждут, что мы нападем на них и готовятся к сражению. Они собрали всех, кого могли, даже выпросили у императора Андроника отряд каталонцев, чтобы клин клином выбить. В общем, подготовились хорошо.

— Не впервой! Разобьем их! — уверенно произнес Беренгер Вентайола.

Меня порадовала его уверенность. Боевой дух на войне — самое главное оружие.

— В победе никто не сомневается, — подтвердил и я. — Только, если мы ударим сейчас, когда они подготовились к сражению, то потерям много людей, — и спросил: — Нам нужны большие потери?

— Не очень, — ответил за всех Джейм Сакоман.

— Я тоже так думаю, — сказал я. — Поэтому сражение дадим там, где будем готовы мы, а не они, где местность будет нашим союзником. Так что завтра утром пойдем на север. Там пока нетронутые деревни, есть, что взять.

— Непривычные мы отступать, — дипломатично произнес альмогавар.

— В мы будем не отступать, а заманивать врага в ловушку, — возразил я. — И деньги зарабатывать. Не забывайте, что оплата у нас повременная, а не за победы, что после того, как разобьем эту армию и захватим Новые Патры, контракт закончится. У вас есть на примете новый наниматель?

— Пока нет, — ответил Джейм Сакоман.

— Тогда делайте, что я говорю. Мои интересы полностью совпадают с вашими. Мне нужна победа с малыми потерями, иначе вскоре не с кем будет идти в бой, — заверил я.

Фессалийская армия три дня ждала наше нападение. Вроде бы разведка у них работала неплохо, и крестьяне доносили, что мы двинулись на север, но преследование началось не сразу. Наверное, не могли поверить, что непобедимые каталонцы отступают. Зато, когда поверили в это, рванули за нами на максимальной скорости, какую позволял им обоз. Мы тоже прибавили, чтобы дистанция между нами сокращалась не слишком быстро. Пока не добрались до подходящей долины, покрытой полями и поспевшей пшеницей. Со дня на день ее надо было косить. Боюсь, что с этих полей зерна соберут мало. Зато удобрим мы их хорошо. Это была длинная ложбина между пологими холмами. Лучшего места для атаки конницы не придумаешь.

Фессалийская армия отставала на два дневных перехода, поэтому у нас было время провести учения. Я объяснил каждому отряду, что и как он должен делать, прорепетировал их действия по отдельности и всех вместе. Ни каталонцы, ни турки, ни туркополы, ни даже бывшие тамплиеры никогда не занимались подобной ерундой. Сражения всегда происходили спонтанно. Мне пришлось долго объяснять, что не должно быть никакой самодеятельности, только четкое выполнение моих приказов. Чтобы все прониклись, я пригрозил:

— Если не сделаете, как я говорю, ищите себе другого командира!

Фессалийская армия пришла в долину незадолго до полудня. Они так были рады, что догнали удирающего врага, что не стали откладывать сражение на следующий день. Примерно в километре от нас быстро построились. В центре встала глубокой фалангой пехота, на правом фланге расположилась тяжелая конница, в том числе и каталонцы под командованием Феррана де Ареноса, а на левом — легкая, как рассказал захваченный турками «язык», валашские и болгарские наемники. Резерва не было. Видимо, решили, что для этого можно будет использовать пехотинцев из задних рядов. Там ведь обычно стоят самые быстроногие. Всего пришло тысяч девять-десять, то есть, раза в полтора больше, чем в Каталонской компании.

У нас тоже в центре стояла пехота. В первых двух шеренгах, перед склоном холма, выстроились в шахматном порядке турецкие пехотинцы-лучники и каталонцы-арбалетчики. Последние были только во второй шеренге. За ними стоял ряд телег и арб, которые будут приятным сюрпризом для вражеской конницы. Дальше выстроились пехотинцы-копейщики, оставив проходы для отступления лучникам и арбалетчикам, которые должны будут подняться выше по склону и продолжить стрельбу оттуда. Выше пехоты стояли все десять катапульт. Осадные орудия успеют сделать один, в лучшем случае, два выстрела, но они будут точными, благодаря пристрелке и выставленными на поле вешкам. На левом фланге стояла туркопольская конница, на правом — турецкая, которой было больше. Рыцари, сержанты и альмогавары находились в резерве, расположенном за пехотой, рядом с катапультами, немного ближе к правому флангу, где склон холма был более удобен для спуска.

Дождавшись, когда враг выстроится, я приказал турецкой и туркопольской коннице начинать сражение. Рассыпавшись по бледно-желтым пшеничным полям, всадники неторопливо поскакали в атаку. Близко к врагу не приближались. Остановившись метров за триста, начали обсыпать легкими стрелами всадников, стараясь попасть в незащищенных лошадей. Это им удавалось. Правда, не долго. Первыми пошли в атаку рыцари. Легкая конница сразу поддержала их. Турки и туркополы, согласно моему приказу, начали отступать, отстреливаясь на скаку тяжелыми стрелами. Теперь уже старались бить в наездников. Болгары и валахи отвечали им. Хотя луки у них были слабее турецких, на ближней дистанции разница не была заметна.

Со склона холма мне хорошо было видно, как две волны всадников, изогнутые, местами разорванные, накатываются на нашу позицию. То там, то там падают люди и кони. Турки и туркополы начинают смещаться на фланги. Легкая вражеская конница тожесмещается вправо, преследуя туркополов, не желая атаковать пехоту. Рыцари смещаются левее, чтобы ударить в центр нашего построения. Уверен, что многие из них не заметили, куда именно делась наша кавалерия. По себе знаю, что в бацинете с забралом видишь только то, что впереди и немного по бокам. Поэтому и не ношу его, хотя не менее надежен, чем мой шлем. Рыцари увидели впереди сквозь узкие щели цель — пехоту — и заработала забитая в мозг программа: врезаться, выставив длинное копье, прорвать строй, обратить в бегство, а если не получится, отступить, развернуться, взять новое копье и повторить атаку. Скакали они неплотным строем. Кто-то вырвался вперед, кто-то отстал. Все равно эта разогнавшаяся масса закованных в броню людей, а у некоторых и кони были защищены, внушала легкую оторопь. Тело как-то самопроизвольно начинала поворачиваться вправо, чтобы убраться с пути этого катка из железа и мяса. Приходилось делать над собой усилие, задавливать страх.

Первыми рыцарей встретила наша «артиллерия». Когда до передней нашей шеренги оставалось метров четыреста, в скачущих всадников полетели камни. Несколько наездников и лошадей упали, через них еще кто-то, но я ожидал большего. Тут же вступили в дело наши лучники и арбалетчики. У этих результат был намного лучше. Передние всадники словно налетели на невидимую стену. Заржали десятки раненных лошадей. Некоторые упали и начали биться. Другие налетали на них и тоже падали. Образовалась куча-мала, через которую прорвались не больше сотни рыцарей. Часть их доскакала до наших лучников и смяла их. Отступить за телеги и арбы они не успели, потому что каталонские пехотинцы, вопреки моему приказу, рванулись в атаку. Если на левом фланге, где на хвосте у туркополов сидела легкая конница врага, атака каталонцев сыграла положительную роль, то в центре из-за них погибло несколько десятков лучников и арбалетчиков. Рыцарей они добили быстро и побежали дальше, на вражескую пехоту, крича, как обычно, «Святой Георг!» или «Арагон!».

— Пора и нам, — сказал я, опуская забрало шлема.

Объехав линию телег и арб, наша конница поскакала по вытоптанным пшеничным полям, обгоняя бегущую пехоту. В следующем году поля нужно будет только перепахать, а засевать не обязательно, потому что зерна в них и так будет много. Впереди нас удирала оставшиеся в живых наемные валахи и болгары. Они миновали фалангу пехотинцев и поскакали дальше, не собираясь больше участвовать в таком гиблом деле. Следом за ними поскакали и десятка два всадников в красивых шлемах с гребнями и фигурами наверху, сидевшие на лошадях, укрытых длинными яркими попонами. Видимо, это отцы-командиры или наблюдатели, приданные армии регентшей, чтобы доложили ей, как выполняли свои обязанности вассалы и отрабатывали плату наемники. Увидев их дезертирство, побежала и пехота. Сперва задние ряды, а затем, как-то вдруг, и все остальные.

Я проткнул копьем одного, еще пару завалил несильными ударами шестопера, чтобы только оглушить, и придержал коня. Не командирское это дело — трусов гонять. Зато все остальные с упоением догоняли и секли мечами, догоняли и секли. По себе знаю, что сейчас они чувствуют себя большими и сильными. Остановился я возле вражеского обоза, состоявшего из нескольких сотен всевозможнейших повозок и большой отары овец и коз. Кое-кто из альмогаваров и сержантов уже начал проверять содержимое повозок, но, увидев меня, поскакал дальше. Через несколько минут прибежала наша пехота. Остановившись возле обоза, они проревели клич победителей. Было в этом реве что-то первобытное, что там и не вытравилось из людей за тысячелетия, которые отделяли их от пещер и дубин из привязанного к палке камня. У одного на копье была наколота голова Феррана де Ареноса. За два года, что мы не виделись, лицо его не сильно изменилось. Ослабевшие мышцы придавали ему мягкость, философскую задумчивость.

— Красиво мы их разбили, ничего не скажешь! — сделал мне комплимент Бенуа де Терм, когда, удовлетворенный преследованием и убийством, вернулся к обозу. — Так воюют на твоей родине?

— Так воюют наши враги татары. И нас научили, — ответил я.

— Сильный враг — лучший учитель, — согласился бывший тамплиер и добавил: — Если только останется кому усваивать урок.

Рядом с полем боя мы простояли неделю. Собирали и подсчитывали трофеи, лечили раненых, хоронили своих погибших. Наши потери составили около сотни человек. В основном это были турецкие лучники, не успевшие отступить за заграждение. Рыцарей в плен не взяли ни одного, не смотря на мои напоминания, что можно будет получить хороший выкуп. Эта часть человечества, так любимая женщинами, у каталонских альмогаваров и пехотинцев вызывала другие эмоции. Дамы наверняка скажут, что это обычная мужская ревность к доминантным самцам. Зато вражеских пехотинцев захватили тысячи полторы. Поскольку в контракте их судьба оговорены не была, совет принял решение, что все будут проданы в рабство, а деньги поделены. Продукты, захваченные в обозе, оставили себе, а все остальное тоже продали. Для этого вернулись к берегу моря, где нас уже поджидали купцы.

— Заменю гребцов на рабов, так выгоднее будет, — решил Лоренцо Ардисонио.

— Рабы могут подвести в самый критический момент, — предупредил я.

— Не поведут! — заверил патрон. — На каждую скамью посажу по два раба, а третьим — наемного гребца. Он не даст им дурить.

Благодаря нему, Каталонская компания пополнилась сотней бойцов. Списанные на берег гребцы решили присоединиться к нам. Я зачислил их в отряд осадных орудий. Будут тянуть тросы требюшетов.

Продав трофеи и поделив добычу, мы опять двинулись в сторону Ламии, только другой дорогой, где можно было поживиться. Шли очень медленно. Теперь уж нам точно некуда было спешить. И упрекнуть нас за медлительность никто не осмелится. Самое главное мы сделали — уничтожили фессалийскую армию. Теперь некому защищать княжество. Осталось выяснить жадность Готье де Бриенна, герцога Афинского: все княжество ему нужно или только какая-то часть его?

43

Город Ламия был не намного больше Алмиры, и жители его также не отличались отчаянной храбростью. Весть о нашей победе над фессалийским войском уже долетела до них. Посольство встретило нас в двух дневных переходах от города. Я провел переговоры с ними на ходу, не слезая с коня. Стать вассалами герцога Афинского они согласились сразу и без предварительных условий. После небольшого торга была согласована сумма выкупа в десять тысяч перперов и количество скота и зерна, которые должны быть поставлены в наш лагерь сразу по прибытию. За это мы не будем входить в Ламию и грабить жителей. Про деревни в окрестностях города даже не упомянули. Мол, нас это не касается, мы только о себе хлопочем.

Расположившись юго-восточнее Ламии, на берегу моря, чтобы удобнее было продавать награбленное, каталонцы, турки и туркополы, разбившись на отряды, принялись выгребать из деревень и поместий всё, что имело хоть какую-нибудь ценность. В основном это были зерно, овощи и фрукты нового урожая. Лоренцо Ардисонио набил свою галеру доверху пшеницей, которую повез в Венецию, где она была в цене. Я заверил его, что простоим здесь долго. Готье де Бриенн, герцог Афинский, никак не мог поверить в свалившееся на него счастье. Видимо, узнав, что мы отступаем перед фессалийской армией, решил, что с нами покончено, что на этом его захваты в княжестве закончились, и распустил своих рыцарей. Мой гонец, отвозивший Готье де Бриенну сообщение, что его владения приросли городом Ламия, сообщил мне, что армия герцога не готова к походу, только начинает собираться. Мы подождем. Нам спешить некуда. Пусть по поводу нашего безделья болит голова у Готье де Бриенна, потому что каждый день нашей службы влетал ему в копеечку. Говорят, герцогство Афинское очень богато. На Балканском полуострове оно главный экспортеров шелка и ковров.

Ждали мы герцога полторы недели. Он привел три сотни рыцарей, две тысячи конных сержантов и тысяч пять пехоты, состоявшей из ромеев. По мнению каталонцев, пехоту набрали для количества и чтобы было кому охранять обоз. Афинская армия расположилась под стенами Ламии, а Готье де Бриенн со свитой — в доме наместника.

Встретились мы в зале для приемов — большой прямоугольной комнате с шесть мраморными колоннами, поддерживающими высокий потолок, с которого из-за облаков присматривали за нами нарисованные бородатые мужики с золотыми нимбами и ангелы с белыми крыльями. На боковых стенах тоже были цветные картинки с библейскими сюжетами, а на дальней короткой висели четыре червчатых щита с золотыми восьмиконечными крестами. Герцог Афинский сидел на невысоком помосте под щитами. По обе руки от него вдоль стен на деревянных скамьях с низкими спинками занимали места его приближенные, десятка три рыцарей. Было Готье де Бриенну немного за тридцать. Светло-русые волосы и костистое лицо говорили о предках-северянах. Одет в алую шелковую рубаху, легкий темно-красный кафтан, коричневые короткие и широкие штаны, перехваченные внизу алыми лентами, которые придерживали черные шелковые чулки. На ногах красные башмаки с золотыми пряжками в виде летящего орла. На каждой руке на безымянном пальце по золотому перстню с красным рубином. Пояс из нашитых на кожу, золотых, овальных блях с крестами. Справа висел кинжал с рукояткой из слоновой кости в черных лакированных ножнах, украшенных золотыми пластинками. На нас герцог Афинский смотрел так, как обожравшийся человек на что-то малосъедобное. Даже растянутые как бы в улыбке, тонкие губы не делали его более гостеприимным.

Со мной прибыли члены совета, Аклан и Бенуа де Терм. Одета моя свита скромнее герцога, но богаче его рыцарей. Я особо не наряжался, просто надел чистое. Мне пускать пыль в глаза какому-то занюханному герцогишке не к лицу, даже не смотря на то, что он наш работодатель. За ним уже числился долг почти за три месяца.

Готье де Бриенн, герцог Афинский, соизволил встать и обнять меня. От него пахло перегаром и мускатным орехом. Наверное, тоже верит в целебные свойства муската.

— Как я рад нашей встрече! — почти искреннее произнес Готье де Бриенн и предложил мне занять второй стул на помосте, справа от себя

Моя свита расположилась на скамьях, рядом с афинскими рыцарями.

— Как добрался? Не устал в дороге? — первым делом поинтересовался герцог Афинский.

Говорил он на каталонском диалекте без акцента. Как рассказали мои бойцы, детство Готье де Бриенн провел в Сицилии, находясь в заложниках вместо отца. Потом снова оказался там в плену во время войны анжуйцев с сицилийцами.

— Ехать пришлось недолго, не успел устать, — ответил я и сразу перешел к делу: — Когда двинемся дальше?

— Скоро, скоро, — торопливо пообещал герцог Афинский. — Сейчас решим несколько вопросов и пойдем дальше побеждать наших врагов.

— Мы не против постоять, если получим причитающиеся нам деньги, — сказал я.

— Такая грозная сила, как Каталонская компания, не имеет права долго простаивать! — напыщенно произнес он.

Я не дал ему уйти от важной для нас темы:

— Так когда мы получим деньги?

— Как только их привезут, — заверил Готье де Бриенн. — Я выделил для этого большой отряд. На дорогах сейчас опасно, всякое может случиться.

— Везти их с армией было безопаснее, — обронил я.

— Ты что, не веришь мне?! — возмущенно произнес герцог Афинский.

Излюбленный прием мошенников.

— Если бы я увидел деньги сейчас, у меня не было бы никаких сомнений, — ответил я, стараясь не дать повод для ссоры, но и добиться своего. — Мои воины при задержке выплат становятся плохо управляемыми и непредсказуемыми. Если в данный момент нет под рукой денег, они готовы получить землями на отвоеванных территориях.

Готье де Бриенн слышал, какие истории случались с командирами Каталонской компании и как она мстила своим врагам, поэтому многообещающе произнес:

— Объяви своим воинам, что лучшие будут награждены земельными наделами и станут моими вассалами. Надеюсь это успокоит их.

— Вполне возможно, — согласился я, решив больше не мусолить эту тему.

Незачем напрягать отношения с герцогом из-за нескольких сотен золотых, которые он должен лично мне. Прощу ему этот долг. Важнее без проблем расстаться с каталонцами. Члены совета всё слышали. Никто не сможет обвинить меня в том, что я плохо отстаивал интересы Каталонской компании.

— Лучше расскажи, как вы разбили фессалийцев, — подкинул герцог Афинский более интересную и менее болезненную тему.

— Пусть Рожер де Слор расскажет. У него красивее получится, — предложил я.

Руссильонский рыцарь, надувшись от важности, встал, чтобы усладить собравшихся рассказом о своих подвигах и попутно о наших. Начал издалека — с похвалы моих полководческих талантов. Потом быстро прошелся по достоинствам всей Каталонской компании и наконец-то подробно изложил свои яркие впечатления. И ведь не скажешь, что врет. Примерно так всё и было, но очень примерно. Главное, что на афинских рыцарей производило впечатление. Многие из них за всю свою жизнь не участвовали в таких крупных сражениях. Сейчас они вместе с Рожером де Слором скакали на фессалийскую фалангу, которая, по словам руссильонца, побежала только после того, как в нее врезались рыцари. Правда, рыцарей было всего десять человек, но слушателям не обязательно было знать это. Самое забавное, что историю испокон веку пишут именно такие вот умелые трепачи. Впрочем, и читают ее такие же.

На пиру, который закатил герцог Афинский, я опять сидел справа от него. Значит, мы еще нужны ему. Непонятна была медлительность герцога. Он явно чего-то ждал.

— Что собираешься делать после того, как отслужите мне? — поинтересовался Готье де Бриенн.

Поскольку все члены моей свиты сидели далеко, не слышали наши разговор, ответил почти честно:

— Я бы осел где-нибудь, если получится избавиться от командования Каталонской компанией.

— А это так сложно?! — удивился он.

— Даже сложнее, чем ты думаешь, — ответил я. — Очень им понравился, как командир.

— После такой блестящей победы в это нетрудно поверить! — улыбаясь губами, но не глазами, произнес герцог Афинский. — У меня бы нашлось для тебя баронство в этих краях. Ты ведь барон, как мне сказали?

— Когда-то был бароном, — ответил я.

— Бароном перестают быть только после смерти, — заверил Готье де Бриенн.

Видимо, подобное утверждение относится и к герцогам.

— Желательно бы получить баронию с выходом к морю, — вымолвил я пожелание, чтобы показаться настоящим бароном.

— Как тебе те места, где вы сейчас стоите? — поинтересовался герцог.

— Подходят, возьму с удовольствием, — согласился я.

Отказаться всегда успею. Потерять легче, чем найти. Разве что с Каталонской компанией получилось наоборот. Что искал, на то и напоролся.

44

Через два дня прибыло посольство от матери и регентши Иоанна Ангела Комнина Дуки с предложением мира. Видимо, Андроник Палеолог, император Ромейский, решил пока не выдавать свою внебрачную дочь замуж за князя Фессалии, то есть, помогать отразить нападение не собирался. Ему хватало проблем с турками, которые захватили почти все ромейские города в Малой Азии. Готье де Бриенн быстро выкрутил мамаше и ее сыну руки, отобрав все территории, захваченные нами, и восстановив свой протекторат над княжеством. После чего мы двинулись на запад, чтобы отбить у Эпирского деспотата города и замки, захваченные под шумок, когда в Афинах не было правителя.

В Эпирском деспотате тоже заправляла баба — Анна Кантакузина, которая была родственницей Андроника Палеолога. После смерти ее мужа Никифора Ангела Комнина Дуки, родственника князя Фессалии, деспотат должен был перейти к ее зятю Филиппу Тарантскому, четвертому сыну Карла Анжуйского, короля Неаполя. Анна Кантакузина нашла повод отменить завещание мужа. Мол, ее дочь Тамару в нарушение соглашения заставили перейти из православия в католичество. После этого мамаша стала регентом при несовершеннолетнем сыне Фоме Ангеле Комнине Дуке. Она удачно отбила нападения неаполитанцев и ахейцев, кое-что прихватила у Фессалии и кое-что отдала зятю, чтобы не ныл слишком громко. Сын Фома достиг совершеннолетия, но все еще слушался мамочку, которая сейчас сватала его за дочь Михаила Палеолога.

С нами воевать Анна Кантакузина не решилась. Видимо, пример фессалийского родственника кое-чему научил ее. Мы захватили без боя несколько десятков замков и небольших поселений, а когда приблизились к городу Навпакту, который франки называли Лепанто, к нам прибыла делегация для переговоров о мире. Переговоры длились долго и нудно.

Каталонская компания расположилась восточнее города на берегу Коринфского залива. Каталонцы и турки принялись разорять окрестности. Так как было понятно, что эти территории останутся за Эпирским деспотатом, Готье де Бриенн не мешал моим бойцам продавать в рабство захваченных крестьян. Наоборот, поощрял наносить побольше вреда, чтобы сделать эпирцев сговорчивее. Часть добычи досталась Лоренцо Ардисонио, который, возвращаясь из Венеции, узнал, что мы вышли к берегу Ионического моря, и завернул к нам.

— Наш дож отказался поддерживать крестовый поход на Константинополь и заключил с ромеями перемирие на двенадцать лет. Так что всем венецианским купцам запрещено торговать с вами, — рассказал патрон.

— Неужели вас, отлученных от церкви, может что-то испугать?! — насмешливо поинтересовался я.

Венецианская республика не поделила с Папой Римским Климентом город Феррару, за что и была отлучена от церкви весной прошлого года. Священники покинули республику. Некому стало отпевать, венчать, крестить. Мало того, каждый католик мог ограбить и даже продать в рабство венецианца без последствий на этом и том свете. Многие воспользовались такой возможностью разбогатеть. Особенно постарались «заклятые друзья» генуэзцы. Дальше Адриатического моря венецианцы отправлялись теперь очень большими конвоями, чтобы суметь защититься не только от пиратов, но и от флотов правителей разных католических стран.

— Конечно, нет! — весело ответил Лоренцо Ардисонио. — Просто мне придется немного врать, а нашим чиновникам — делать вид, что верят мне.

— Уверен, что ни тебе, ни им это не впервой, — высказал я догадку.

— Что поделаешь! — согласился он. — Жить-то всем надо!

— Напрягаться тебе придется не долго. Каталонская компания скоро прекратит свое существование, превратится в законопослушных вассалов герцога Афинского, — сообщил я.

— Жаль! — искренне молвил патрон. — Наше партнерство было очень выгодным для обеих сторон.

— Возможно, мы его продолжим в следующем году, но в другой форме, — предположил я.

Мы договорились, как свяжемся весной, после чего Лоренцо Ардисонио отбыл в Венецию на нагруженной доверху галере, две трети гребцов на которой составляли рабы-ромеи.

Готье де Бриенн, герцог Афинский, заключил выгодный договор с Эпирским деспотатом. Он вернул под свою руку все города, отобранные эпирцами у княжества Фессалия, и добавил к ним территории, захваченные нами. После чего объявил нам, что расплатится земельными наделами.

В лагере Каталонской компании сразу началась непривычная суета. Все прикидывали, сколько получат земли и крестьян, какой будут иметь доход? Спаянный коллектив вдруг распался на небольшие линьяжи, которые хотели получить наделы по соседству. Делить пока было нечего, но уже чуть ли не до драк доходило.

Эта ситуация напомнила мне случай из детства. Под одним из домов на соседнем квартале была дыра, в которой ощенилась дворняга. Она ушла на промысел, и пацанва решила забрать щенков. Три мальчишки постарше выманивали куском колбасы трех щенков, голодных и трусливых, а ребятня поменьше, человек семь, и я в том числе, выясняла, кому какой щенок достанется. Мы чуть не передрались. В итоге мальчишки постарше выманили щенков, взяли по одному и разошлись с ними по своим квартирам. Мы тоже разошлись, негодуя друг на друга, а не на старших ребят. Что-то подобное получилось и на этот раз.

Герцог Афинский пригласил меня первым. Жил он в большом темно-красном шатре, который охраняли десятка два рыцарей и сотни две пехотинцев. Внутри стояли две походные кровати, застеленные медвежьими шкурами, два больших сундука с латунными углами и ручками, прямоугольный складной столик на четырех ножках и четыре складных стула, напоминающих шезлонги. На одном стуле сидел Готье де Бриенн, на втором его секретарь — худой, болезненного вида мужчина с редкой бородой и усами, скорее всего, ромей. Я сел напротив герцога. Прислуживал нам малый лет четырнадцати, явно из знатной семьи, может быть, оруженосец. Он поставил передо мной серебряный кубок, напоминающий бочонок, налили белого ароматного вина.

— Как я и обещал, ты получишь баронию рядом с Ламией, южнее ее, на границе с венецианцами. Для того тебе придется совершить оммаж, — сказал Готье де Бриенн.

— Не проблема, — заверил я.

— Не совсем, — скривившись, будто именно ему в чем-то отказывают, молвил герцог. — Моим вассалом может быть только католик.

— Не проблема, — повторил я и перефразировал Генриха Наваррского: — Барония стоит мессы.

Мне, как атеисту, нетрудно было изображать отступника. Чтобы оправдать легкость отречения, говорю:

— Богу без разницы, как я крещусь, справа налево или слева направо, лишь бы молитва шла от сердца.

— Полностью с тобой согласен! — искренне обрадовался герцог Афинский.

Видимо, ему очень не хотелось платить мне деньгами, но и ссора не входила в его планы. А так еще и втянул нестойкую душу в лоно истинной церкви.

Секретарь вписал мое имя в пожалованную грамоту, по которой мне отходило земель на двадцать рыцарских фьефов вместе с замком, принадлежавшем ранее одному из фессалийских вельмож, погибшего в сражении с нами. За каждый фьеф я должен был выставлять на четыре месяца в году рыцаря или двоих сержантов. В случае войны срок службы увеличивался вдвое.

— Говорят, замок требует небольшого ремонта, — сообщил Готье де Бриенн. — Надеюсь, деньги на ремонт у тебя найдутся?

— Деньги найдутся, — ответил я, — но потребуется мое присутствие.

— На год ты освобожден от несения службы, — сделал широкий жест герцог Афинский. — Если, конечно, на нас не нападут.

— Вроде бы больше некому нападать, — предположил я.

— Как знать, как знать… — уклончиво произнес он.

Я совершил оммаж, от которого отвык за предыдущую жизнь, поцеловался с герцогом. От него опять несло мускатным орехом.

— Я хотел бы, чтобы мой заместитель получил надел рядом со мной, — попросил я.

Готье де Бриенн кивнул секретарю, чтобы тот выполнил мою просьбу.

— Как его зовут? — спросил секретарь.

— Аклан… — я запнулся, потому что знал только имя, потом вспомнил, где мы с ним встретились, — … де Варна.

Вместе с Акланом рядом со мной по рыцарскому фьефу получили члены совета Джейм Сакоман и Беренгер Вентайола. Рожеру де Слору, Бенуа де Терму и остальным бывшим тамплиерам наделы дали рядом с границей Афинского герцогства. Видимо, они внушали герцогу больше доверия. Выделение земель остальным бойцам Каталонской компании было отложено на несколько дней, потому что утром Готье де Бриенн. Герцог Афинский, отправился на встречу с Фомой Ангелом Комниным Дукой, деспотом Эпирским, чтобы подписать мирный договор. С ним ушла и его армия, а каталонцы, турки и туркополы остались ждать под Навпактом.

Тем же утром я вместе со своим наследником, Тегаком, его пассией и поваром Афанасием, а также Акланом с его семейством, Рожером де Слором с Лукрецией и бывшими тамплиерами, которые пока не обзавелись семьями, до сих пор не отвыкнув, наверное, что больше не члены монашеско-рыцарского ордена, убыл из лагеря Каталонской компании. Сделал это с облегчением. Наконец-то я избавился от них! Или они от меня — кто знает?! Каталонцам было не до нас. Они ходили пьяными от вина и счастья, что кончились их странствия, что наконец-то обретут постоянное место жительства и доход, который позволит им жить спокойно, не рискуя лишний раз жизнью. Веселились и туркополы, которые тоже надеялись осесть в этих краях. Только турки были не очень рады, но пока не сомневались, что с ними расплатятся деньгами. После чего они собирались двинуться в Малую Азию.

Я надеялся пересидеть зиму в замке и за это время продать кому-нибудь баронию. Служить герцогу Афинскому у меня не было желания. С вырученными деньгами я намерен был отправиться в Венецию, получить в банке накопленное с помощью Лоренцо Ардисонио и построить новое судно, немного большее, чем делал раньше. У меня останется еще достаточно денег, чтобы приобрести в собственность баронию получше и в месте, достаточно удаленном от тех, которые вскоре захватят турки.

45

Я, Аклан, Тегак, Джейм Сакоман и Беренгер Вентайола сидим на стульях у большого камина в зале на третьем этаже донжона. В топке с треском горят расколотые вдоль на две половины, сосновые чурки метровой длины. Тепло и запах смолы растекаются от камина во все углы прямоугольного зала, посреди которого стоит длинный деревянный стол. В руках у нас по серебряному кубку, наполненному подогретым красным вином. Мы только что вернулись с охоты, переоделись в сухое. Отпивая вино небольшими глотками, обмениваемся впечатлениями о прошедшей охоте и ждем, когда приготовят жаркое из добытых нами косуль и позовут нас к столу. Женщины уже накрывают стол скатертью, достают посуду. В дальнем углу на толстом ковре, захваченном в афонском монастыре, Александр-младший объясняет кулаками падчерице Аклана, что он — крутой пацан, которого надо любить и бояться. Сказывается недостаток материнской ласки. У Хании со своими детьми забот хватает, а у Жакот пока плохо получается, потому что и сама выросла без матери. Девочка громко ревет, но женщины, в том числе и мать, смотрят на нее с улыбкой. Мужчины иногда так романтично проявляют свои чувства к женщинам.

Готье де Бриенн, герцог Афинский подсунул нам те еще фьефы. Земли, конечно, здесь хорошие, но работать на них некому. Мы сами и разграбили эти места, часть крестьян продали в рабство, а остальные разбежались. Перебрались они в том числе и в Афинское герцогство, где уже много лет не было войн. Проблемой было даже нанять прислугу в замок. Впрочем, этот донжон девятиметровой высоты с небольшим внутренним двором, огражденным местами разрушенной стеной высотой без малого четыре метра и одной шестиметровой башней возле ворот, может назвать замком только человек с очень богатой фантазией. Скорее, это убежище от небольшой банды. Я приложил максимум усилий, чтобы избавить это строение от сквозняков, но стопроцентного результата так и не добился.

Аклану, Джейму и Беренгеру пришлось еще хуже, потому что им предстояло провести зиму в плохо защищенных усадьбах, которые находились в брошенных жителями деревнях. Поэтому я пригласил их с семьями перезимовать в замке. Они с радостью согласились. Привыкшие к шумной, многолюдной Каталонской компании, поодиночке мы чувствовали себя брошенными, беззащитными. Сбившись в небольшую группу, сразу подвоспряли духом. Обычно днем отправлялись на охоту или тренировались во дворе, чтобы не закиснуть и не потерять форму, а по вечерам, после ужина, сидели возле этого камина и вспоминали былые победы и прочие менее значительные и приятные события.

— Герцог так и не расплатился с нашими, — сообщил Джейм Сакоман.

Он вроде бы выезжает за пределы замка только вместе с нами, но всегда знает о делах Каталонской компании немного больше, чем остальные.

— Этого и стоило ожидать, — произношу я. — Нельзя было отпускать его от Навпакта, пока не рассчитается со всеми.

— Никто им не подсказал, — говорит альмогавар.

Он не обвиняет меня, но я чувствую угрызения совести. Мне так хотелось избавиться от Каталонской компании, что не дал им хороший совет, который бы задержал меня в лагере надолго, а то и вовсе оставил без баронии. Было у меня подозрение, что герцог Афинский слишком хорошо пропитался ромейскими дурными привычками, что кинет остальных бойцов.

Так и случилось. Кинул, конечно, не всех. Две сотни альмогаваров и три сотни авторитетных пехотинцев получили «сержантские», то есть, половину рыцарского, земельные наделы. Остальным Готье де Бриенн посоветовал убираться подобру-поздорову, особенно туркам и туркополам, а непокорных обещал повесить. Он, видимо, надеялся, что Каталонская компания будет бесчинствовать в Эпирском деспотате, где герцог оставил ее. Так и было вначале. Потом там стало нечего есть, и каталонцы, туркополы и турки начали смешаться на восток и юго-восток, на новые владения Готье де Бриенна, более плодородные и заселенные, которые он роздал своим рыцарям. Наученные мною захватывать замки, каталонцы очень быстро оттяпали у Афинского герцогства приличный кусок территории. Мало того, что разоряли захваченные владения, так еще и продавали в рабство всех жителей.

В итоге два дня назад к нам прискакал гонец от Готье де Бриенна и уведомил, что мы должны прибыть первого марта в город Фивы, к месту сбора его армии, чтобы отправиться в ее составе на усмирение разбушевавшейся Каталонской компании. Ему даже в голову не пришло, что нам такой вызов может не понравиться. Поэтому, проводив гонца, я сказал каталонцам:

— Люди иногда болеют в самое неподходящее время. Думаю, в конце февраля нас всех свалит с ног горячка или еще какая-нибудь напасть. Пусть герцог воюет без нас.

— За это он может отобрать наши земли, — резонно заметил Аклан.

— Мне не жалко их потерять. Чтобы они стали доходными, в них надо вложить больше, чем эти земли стоят, — сказал я. — Но ты, Аклан, можешь присоединиться к армии герцога. Мы отнесемся к этому с пониманием.

У него уже четверо детей, не считая падчерицы. Рыцарский фьеф давал возможность поставить детей на ноги.

— Куда я без вас поеду?! — возмущенно пробурчал Аклан.

— Значит, заболеешь вместе с нами, — решил я. — А лишат нас собственности, поищем ее в другом месте. Говорят, многие итальянские города нанимают отряды кондотьеров и неплохо платят. Думаю, я наберу пару сотен отчаянных парней.

— И не только две! — заверил Джейм Сакоман.

Он, как обычно, знал немного больше, чем все остальные. Седьмого марта возле замка собрались все пять сотен альмогаваров и пехотинцев, получивших земли от Готье де Бриенна. С ними были и несколько человек из тех, кто получил от герцога Афинского дулю с маком. Последние были заводилами. Для разговора со мной пришли десять человек. Учитывая сразу занявших места среди них Джейма Сакомана и Беренгера Вентайолу, можно считать, что собрался весь бывший «средний» совет Каталонской компании. Существовал еще и Большой совет, в который входило около сотни человек. Я уже понял, зачем они пришли. Войти в Каталонскую компанию оказалось легче, чем выйти из нее.

— Нам нужен командир, — сразу взял за рога быка, то есть, барона, Джейм Сакоман.

— А когда ты успел к ним присоединиться? — из чистого любопытства поинтересовался я.

— А я от них и не отсоединялся, — отвечает альмогавар.

— А я вот никак не могу расстаться с вами, — говорю я с усмешкой.

— Это будет последний раз, — заверяет меня Джейм Сакоман.

— Вы поклянетесь на Библии? — спрашиваю я, чтобы понять, насколько решительно они настроены.

— Да, — отвечает он. — Мы поклянемся всей Каталонской компанией, что после победы над герцогом Афинским больше никто из нас не побеспокоит тебя.

— И никогда не будет воевать против меня, кем бы я не командовал, — добавляю я, вспомнив ситуацию с вызволенными из плена курскими и черниговскими дружинниками.

— Наши против тебя и так никогда воевать не будут! Себе дороже! — весело замечает Беренгер Вентайола.

— Поклянемся, — серьезно произносит Джейм Сакоман.

— Вы хорошо представляете, во что собираетесь ввязаться? — спрашиваю я. — Если мы нападем на правителя-франка, против нас будут все католические государства. Нам придется или захватить герцогство и потом отбиваться от всех, или сразу погибнуть на поле боя.

— Мы тоже так подумали и решили, что деваться все равно некуда. Лучше погибнуть, чем жить с таким оскорблением! — произнес альмогавар.

Остальные члены совета закивали головами, подтверждая его слова.

Я уже знал, что нельзя победить того, кто не боится умереть, кому нечего терять. Таких парней можно смело вести в бой. Осталось утрясти детали.

— Мое последнее условие: решения принимаю я один, а вы точно выполняете мои приказы, какими бы странными или безрассудными они не казались, — потребовал я.

Каталонцы переглянулись, после чего Джейм Сакоман подтвердил:

— Так и будет.

— Утром выступим, — сказал я, — а сейчас прошу всех к столу.

— Нам надо сообщить остальным, что договорились, — произнес альмогавар.

— Пусть Беренгер сбегает. Он самый быстроногий, — пошутил я.

Хромой пехотинец засмеялся вместе с остальными, а потом отправился обрадовать своих братьев по оружию. Когда я с членами делегации садился за стол, из-под стен замка донесся радостный рёв нескольких сотен глоток.

46

Я не стал ждать прихода армии герцога Афинского, повел Каталонскую компанию навстречу ей, приказав задерживать и не отпускать до следующего утра всех крестьян, которые попадутся по пути, чтобы некому было доносить Готье де Бриенну о нашем передвижении. Сначала надо было найти подходящее место для сражения, где превосходство врага в тяжелой коннице не имело бы значения. Такое место мы нашли в Беотии, северо-западнее Фив, на правом берегу реки Кефис и рядом с озером Копаида. Река и озеро прикрывали нас с флангов и тыла. Заодно исключали возможность сбежать. Перед нами простиралась покрытая молодой зеленой травкой низменность с небольшими озерцами и лужами, оставшимися после весеннего разлива. Лучшего места для атаки тяжелой конницы не придумаешь. Надеюсь, рыцари не устоят против такого искушения.

— Здесь и дадим сражение, — решил я. — Укрепим позиции вкопанными в землю в несколько рядов, длинными, заостренными кольями, а за ними поставим телегами и арбами. Они должны задержать конницу, а мы постараемся перебить ее или спешить стрелами, болтами и дротиками. Главное, чтобы эти заграждения оказались для рыцарей сюрпризом, и наши пехотинцы, как в прошлый раз, не рванулись раньше времени в бой.

— Я поговорю со всеми, — пообещал Джейм Сакоман и подкинул рационализаторское предложение: — Возле берега реки можно не делать заграждение. Там топь, кони и так загрузнут. Оставим там свободный проход, чтобы рыцари туда сунулись.

— А нельзя ли такую топь устроить перед всем нашим строем? — поинтересовался я.

— Перед всем? — переспросил альмогавар.

— Или хотя бы перед центральной ее частью, — сказал я.

— Можно и перед всем, — ответил он. — Перепахать плугом и порыть канавки, чтобы вода из реки потекла на пашню.

— Это слишком заметно будет, догадаются, — возразил я.

— Если положить сверху полосами дерн с зеленой травой, никто не догадается, — предложил альмогавар.

— Сможешь организовать это? — спросил я.

— Конечно! — заверил Джейм Сакоман. — Мужики это мигом сделают! Ведь мы тогда… — Он не договорил, боясь сглазить.

Армия Готье де Бриенна была в нескольких днях пути от нас. Мы разминулись. Я недоучел желание герцога, как можно скорее «разогнать эту шайку бандитов», что в устах мошенника звучало не очень логично. Я повел Каталонскую компанию вдоль берега Эгейского моря, а он свою армию — ближе к Коринфскому заливу. Мы первыми обнаружили ошибку, потому что постоянно вели разведку, допрашивали местных крестьян. Готье де Бриенн был слишком самоуверен, поэтому такими мелочами не занимался. Как нам сказали, он собирался быстренько разбить нас, а потом отправиться завоевывать Ромейскую империю. Прошлогодние победы, обеспеченные нами, он явно принял за собственные. Благодаря этому, у нас было время отдохнуть после перехода и подготовиться к сражению.

Афинская армия прибыла во второй половине четвертого дня. У них хватило ума не атаковать нас сразу, а дождаться утра. Хотя мы были не против. Арбалетчики и турецкие лучники прятали от врага заграждение из кольев, выпачканных грязью, чтобы были не так заметны, а перед ними находилась полоса почти ровного поля, шириной метров двести и покрытого ярко-зеленой травой. Только подойдя к этому полю метров на десять, можно разглядеть, что под травой вспаханная земля, к которой по узким канавкам постоянно притекает вода из реки. Утром несколько альмогаваров поверили поле. Конь застревал в грязи даже без всадника. По моему совету альмогавары выбирались с поля, разувшись и ведя коней на поводу. Босым легче идти по грязи. Поняв это, пехотинцы, построившись вечером позади кольев, сразу разулись. Сделали это напрасно, потому что афиняне решили напасть утром.

Афинская армия прибывала долго, последние телеги обоза подтянулись в сумерках. Разведка мне доложила, что у врага примерно семьсот рыцарей, в том числе и эвбейских, ахейских, неаполитанских, около трех тысяч конных сержантов и около четырнадцати тысяч пехотинцев — примерно в три раза больше, чем нас. Каталонцев это не испугало. Они привыкли побеждать численно превосходящего противника. Это были ветераны с десятками выигранных сражений за плечами. Каждый из них стоил трех, а то и десяти малоопытных бойцов.

Зато туркам и туркополам количество вражеских бойцов явно не понравилось. Наверное, потому, что качественно от них не отличались. Азиаты долго что-то обсуждали, собираясь большими группами у костров. Я боялся, что, проснувшись утром, не увижу их, поэтому долго ворочался, не мог заснуть. Если они сбегут, нас станет в два раза меньше. Расклад один к шести нравился мне в четыре раза меньше, чем один к трем. Ладно, все равно у меня резвый конь. До своего замка доскачу быстрее врага, а там уже все готовы к быстрому отъезду. Отправимся куда-нибудь на север, где никто ничего не знает о Каталонской компании. Тогда я уж точно расстанусь с ней навсегда.

Турки и туркопола не сбежали. Они были на берегу озера в своих лагерях, расположенных рядом и огороженных поставленными впритык кибитками. Им пригнали с пастбища лошадей, которых воины начали седлать. Облегченно вдохнув, я отправился к отряду катапульт, который занимал позицию позади пехоты. В этом сражении у них будет больше возможностей отличиться. Надеюсь, что успеют сделать по несколько выстрелов. Катапульты пристреляны и поставлены так, чтобы бить именно по заболоченному участку. Рядом с ними альмогавары седлали своих лошадей. Сперва им придется посражаться в пешем строю. Вот если враг побежит, тогда они сядут на коней, обогнут слева заболоченный участок и начнут преследование. Арбалетчики смазывали воском тетивы и натягивали их на луки. От них и турецких лучников сегодня будет многое зависеть. Чем больше рыцарей они перебьют или спешат на подходе к нашему строю, тем меньше у нас будет потерь. Копейщики разувались и прятали сапоги в заплечные мешки. Большинство из них почти всю жизнь ходили босиком, так что им не привыкать.

Появился священник, подпоясанный мечом и с щитом и копьем в руках, и все каталонцы встали на колени. Священник положил копье и щит на землю и встал на колени лицом к бойцам. Беренгер Вентайола запел псалом. Голос восхитительный. Хочется или слушать его вечно, или погибнуть в бою.

Во вражеском стане заревели трубы, призывая воинов к бою. Я вернулся к своему шатру, надел поверх шелковой рубахи и стеганки кольчугу и бригандину. Тегак помог закрепить наручи, набедренники и поножи. Вещи собирать не стал, чтобы не нервировать бойцов. Ничего ценного среди них нет, а налегке буду быстрее скакать. Натянул старую, испытанную тетиву на монгольский лук. Сегодня и у меня будет возможность проявить себя. В последнее время я стал стрелять заметно лучше. Сказывался боевой опыт.

Сев на гнедого Буцефала, говорю Аклану и Тегаку:

— Будьте все время рядом со мной.

— Да, барон, — произносит за двоих Аклан.

Ему не хочется погибнуть сегодня, в понедельник, пятнадцатого марта тысяча триста одиннадцатого года. Как и мне, как и остальным бойцам Каталонской компании, как и нашим врагам. Но кому-то придется умереть. Понедельник, как положено, станет для кого-то тяжелым днем. Лучше, если это будут афиняне.

Я выезжаю на невысокий холм левее и немного впереди катапульт и позади копейщиков, смотрю на построившихся бойцов. Чего-то не хватает. Точнее, кого-то. Турецких лучников, а также турецких и туркопольских всадников. Я поворачиваюсь в сторону их лагерей и вижу, что турки и туркополы все еще там и не собираются выходить. Поскольку враг еще не построился, я скачу узнать, в чем дело.

Внутрь турецкого лагеря мешают проехать поставленные впритык, запряженные кибитки, в которых сидят женщины и детвора. Турки приготовились драпать.

— Позови Халила, — приказываю я турку, который сидит на лошади и смотри сквозь меня.

— А чего звать?! — произносит турок. — Вон он едет.

Я замечаю командира турецкого отряда, которого раньше закрывала от меня кибитка. Он в доспехе, но явно не в боевом настроении. Может, так кажется потому, что впервые вижу у него выбритый подбородок.

— В чем дело Халил? Струсил?

— Почему струсил?! — обиженно произносит он. — Просто мы не дураки! Поняли, что вы вместе хотите напасть на нас!

— А что нам мешало сделать это раньше? — поинтересовался я, пораженный глупостью отговорки.

— Потому что вас было мало, — быстро отвечает Халил.

Я понимаю, что уговаривать его бесполезно, поэтому говорю:

— Как только поймете, что мы побеждаем, объедите нас по левому флангу и ударите по их пехоте. Потом поделим трофеи и вы сразу уедете. Мне трусливые воины не нужны.

— Мы давно собирались уехать! С лживыми иноверцами нам не по пути! — напыщенно произносит он.

Я скачу к лагерю туркополов. Мелик уже ждет меня. Он, поблескивая влажными глазами, повторяет ту же дурацкую отговорку. Я приказываю ему то же, что и Халилу. Когда разворачиваю коня, слышу голос Мелика:

— Прости, барон! Я не могу поступить иначе!

— Я тоже! — бросаю напоследок и скачу к каталонцам.

Когда занимаю позицию на холме, ко мне подъезжает Джейм Сакоман.

— Струсили? — спрашивает он.

— Справимся и без них, — говорю я, хотя без лучников нам придется тяжко.

Рыцари построились на правом фланге широким клином, десять человек в первом ряду. Судя по знаменам, в первых рядах заняли места герцог и бароны. Всадники и кони в тяжелой броне. За баронами — простые рыцари. Сержанты и легкие конники стоят позади клина широким фронтом, без строя. Заревели трубы — и конница пошла в атаку.

Я сам когда-то атаковал так, но впервые атаковали меня. Широкий бронированный кулак медленно набирал скорость, смещаясь влево, чтобы ударить в середину нашего строя. Топот тысяч копыт слился в монотонный гул, который становился все громче. Казалось, что дрожит земля. Я не мог отвести взгляд от надвигающейся лавины и чувствовал, как в груди растекается ледяной холод. Казалось, что остановить эту лавину не под силу никому. Теперь понятно, почему неопытная ромейская пехота начинала убегать раньше, чем мы добирались до нее, обрекая себя на гибель.

Сперва мне показалось, что наша ловушка не сработала. Расползшийся в стороны клин добрался, как мне показалось, до вспаханной полосы и продолжил скакать вперед. Только когда передние лошади начали падать на колени и сбрасывать седоков, я почувствовал, как холод в груди сменяется теплом. Натянув тугую тетиву, выстрелил в Готье де Бриенна, на котором была покрытая черным лаком кольчуга с приваренными спереди круглыми бляхами, двумя вверху и одной, побольше, на животе. Наручи и оплечья были позолоченные. Его вороной конь, застряв в грязи, мотал головой из стороны в сторону, но не подчинялся резким и частым ударам шпор. Моя стрела попала герцогу между верхними бляхами. Готье де Бриенн выронил длинное копье и наклонился вперед, к лошадиной шее, перестав бить шпорами. Кто оказался моими следующими жертвами, я не разглядывал. Посылал одну стрелу за другой. Только раз отвлекся, когда в голову рыцаря, в которого я собирался выстрелить, попал камень из катапульты. Голову слетела с плеч так легко, будто держалась на соплях.

Выпустив еще несколько стрел, заметил, что часть рыцарей и легких конников скачет назад, к своей пехоте. Надо развивать успех, пока не прошла паника

— Копейщики, вперед! — крикнул я.

Они уже поглядывали на меня, ожидая приказ. Услышав его, дружно бросились с криками «Арагон!» и «Святой Георг!» добивать раненых и спешенных врагов. Босые ноги легко шлепали по жиже, добираясь до выпачканных в грязи рыцарей, мало похожих на грозных вояк Кто-то отрубил голову Готье де Бриенну, наколол ее на пику и поднял вверх, чтобы видели и свои, и враги. Перед боем я попросил взять в плен побольше рыцарей, чтобы получить за них выкуп, но понял, что вряд ли меня послушают.

Я повернулся к альмогаварам, которые уже сидели на лошадях, и махнул рукой:

— Поехали!

Когда объезжали слева затопленную и вспаханную полосу поля, к нам присоединились турки и туркополы. Им надо было искупать вину, поэтому обогнали нас и первыми врезались во вражескую пехоту, которая уже начала пятиться, а потом и вовсе побежала. Дальше была бойня. Вопреки своему обычаю, я принял в ней участие. Наверное, выплескивал страх, накопленный во время ожидания сражения, атаки рыцарей. На этот раз я рубил саблей. Пленные мне были не нужны. Чем больше перебьем сейчас, тем меньше у нас будет противников в будущем.

Когда я возвращался к вспаханному полю, Буцефал еле переставлял ноги. Попона была мокрой от его пота и человеческой крови, прилипала к телу жеребца. Солнце находилось почти в зените, а мне казалось, что сражение и погоня продолжались не больше часа. По всей долине валялись трупы. Рядом с обозом афинской армии сидели на земле несколько сотен пленных. Охраняли их всего десяток каталонцев. Здесь ко мне присоединяются Аклан и Тегак. В начале сражения они были рядом со мной, но, когда стало ясно, что мы победили, я потерял их из виду.

По вспаханному полю среди завалов из лошадиных и человеческих трупов бродили босые женщины и дети. Кто-то собирал трофеи, кто-то вырезал мясо из убитых лошадей. По эту сторону поля горели несколько костров, от которых шел приятный запах печеного мяса. Живые и легкораненые лошади, не расседланные, скубали неподалеку притоптанную траву Между ними и кострами лежали кучки доспехов, оружия, одежды. Отдельно лежали стопкой мои стрелы, все окровавленные, некоторые сломанные. Они длиннее, чем турецкие, ромейские или франкские, не спутаешь. Судя по толщине стопки, я внес значительный вклад в разгром вражеской конницы. Рядом сложены пары сапог с позолоченными шпорами. Куча была довольно высокой. Видимо, сегодня полег весь цвет пелопонесского рыцарства, лишь несколько человек смогли удрать. На это понадобилось меньше часа. Больше некому защищать Афинское герцогство, оно лежало у наших ног. Знал бы Готье де Бриенн, во что ему выльется жадность, заплатил бы Каталонской компании вдвойне.

Нет, еще кое-кто уцелел. Двоих рыцарей, к моему большому удивлению, взяли в плен. Они сидели на седлах, снятых с убитых лошадей. Еще больше я удивился, когда в одном из них опознал Рожера де Слора. Наверное, по старой памяти помиловали. Он был без доспехов, с выпачканными в грязи руками. Глядел на меня настороженно, со страхом. Он вместе с бывшими тамплиерами присоединился к войску герцога Афинского, хотя я посылал к ним гонца с советом приболеть. Мои разведчики видели Бенуа де Терма среди рыцарей врага. Наверное, труп его и остальных бывших тамплиеров валяется в грязи на поле. Им не простили предательство, потому что мало знали. Бывшие тамплиеры в Каталонской компании старались держаться особняком, друзей среди каталонцев не заводили. Не догадывались, во что им это выльется. Второго рыцаря я не знал. Он был лет сорока. Светло-русые волосы наполовину седы. Выбритое лицо властно и спокойно, выдает привычку повелевать. С него сняли кольчугу, но шоссы и сапоги оставили. Правая рука выше локтя перевязана порванной на ленты, снятой с кого-то рубахой. Странна была такая забота о нем каталонцев, для которых слова «рыцарь» и «враг» в девяносто девяти случаях из ста являются синонимами. Раненый, в отличие от руссильонца, смотрел на меня без страха, скорее с любопытством.

— Вот так встреча! — весело произнес я. — Видимо, мне суждено все время выручать тебя, Роже!

Рожер де Слор сразу повеселел:

— Поэтому, барон, я всегда старался служить тебе.

— Не только мне, — возразил я.

Руссильонец не стал втягиваться в неприятную для него тему, сразу перевел разговор на другое:

— Я не поверил, что ты опять командуешь Каталонской компанией! Говорили, что ты поклялся больше никогда с ней не связываться. Знал бы, что ты опять их командир, последовал бы твоему совету и заболел или еще что-нибудь придумал, но ни за что не пошел бы в поход! — хитро лизнул он. — Ты придумал эту ловушку?

— У меня были соавторы, — признался я.

— Говорил я герцогу, что нельзя атаковать вас в лоб. Он был так уверен в победе, что не стал даже слушать, — сообщил руссильонский рыцарь и добавил с льстивой улыбкой: — Теперь у нас новый герцог Александр.

Я счел это неудачной попыткой польстить, но стоявшие рядом каталонцы дружно заорали:

— Да здравствует Александр, герцог Афинский!

Так много мне было ни к чему. С титулом герцога я уж точно никогда не избавлюсь от Каталонской компании. Тут меня и осенила интересная идея. Пока я герцог, правитель государства, использую титул для решения проблемы.

— Позовите сюда всех членов Большого Совета, — приказал я, а потом спросил второго пленного рыцаря: — А ты кто?

— Бонифаций де Верон, вассал Альберто Паллавичини, маркграфа Бодоницы и Негропонта, — отвечает он.

Негропонт — это название острова Эвбея, как графства в составе Афинского герцогства, а Бодоница или, как говорят ромеи, Водоница — это область на материке через пролив от него.

— А где сам маркграф? — интересуюсь я.

— Там, — кивает рыцарь головой в сторону вспаханного поля, заваленного трупами.

Ко мне подходят члены Большого совета. Они устали, но счастливы. Некоторые обмениваются фразами с Бонифацием де Вероном. Оказывается он сопровождал Каталонскую компанию по территории Афинского герцогства после высадки в Монемвасии. Вел себя с каталонцами прилично, успел подружиться с Рожером де Флором, что и спасло ему жизнь. Получалась прямо нравоучительная история: что посеешь, то и пожнешь на вспаханном поле. Оказывается, Бонифаций де Верон — не простой рыцарь, а эвбейский барон, владелец тринадцати замков.

— Все собрались? — спрашиваю я.

— Да! — дружно отвечают альмогавары.

— Всем встать на левое колено! — приказал я.

— А зачем? — спросил Джейм Сакоман.

— Мы договаривались, что вы беспрекословно выполняете мои приказы, — улыбнувшись, напомнил я. — Выполняйте! — Повернувшись к Тегаку и Аклану, сказал: — Вы тоже.

Больше сотни человек становятся на левое колено, смотря недоумевающее на меня. Еще больше недоумения в глазах Рожера де Слора и Бонифация де Верона, которые догадались, что сейчас будет.

— Поскольку в данный момент я являюсь независимым правителем Афинского государства, то данной мне от бога властью имею право возвести в рыцари любого, не зависимо от его происхождения. — объявляю я, подхожу к Тегаку, шлепаю его саблей плашмя по плечу и поизношу торжественно: — Встать, рыцарь!

Я ожидал, что сейчас кто-нибудь засмеется и сведет все к шутке, но каталонцы отнеслись к затеянному мной очень серьезно. Для них я был самым настоящим рыцарем, бароном, поднявшимся на высшую ступень и заимевшим право поднять и их. Сбывалась казавшаяся недосягаемой мечта многих из них. Их дети теперь будут потомственными рыцарями. Я произвел Аклана, Джейма Сакомана, Беренгера Вентайолу, а потом пошел вдоль стоявших кривыми рядами каталонцев, шлепая их саблей по плечу и произнося заветные слова.

Закончив процедуру, произнес:

— По нашему договору после победы на Готье де Бриенном я оставляю командование Каталонской компанией. Посему слагаю с себя и титул герцога Афинского. Среди вас теперь достаточно рыцарей, выберите себе достойного командира и герцога.

— Как отказываешься?! — высказал общее удивление рыцарь Джейм Сакоман.

— Очень просто, — отвечаю я. — Нет у меня желания управлять герцогством. Слишком много суеты.

— И что собираешься делать дальше? — спросил он.

— Надеюсь, вы выделите мне клочок земли в герцогстве. Буду жить на нем или продам и переберусь куда-нибудь, — ответил я.

— Не только клочок! Мы тебе дадим целое графство! — заверил Джейм Сакоман и спросил своих боевых товарищей. — Да, бойцы?

— Да! — дружно заорали новоиспеченные рыцари.

— Отберите себе из трофеев позолоченные шпоры. Теперь вы имеете право носить их, — сказал я.

Рыцари, толкаясь, как детишки, кинулись к куче шпор, начали со смехом и шутками примерять их.

Я подошел к Джейму Сакоману и тихо посоветовал:

— Как только выберете герцога, сразу найдите себе сильного сюзерена. Допустим, короля Сицилии. Иначе вам не дадут спокойно пожить.

— Это понятно, — согласился он. — Только кого выбрать? Нужен рыцарь по рождению, с другим король разговаривать не будет.

— Бонифация де Верона, — предложил я. — Он — барон, умеет править.

— А согласится? — усомнился новоиспеченный рыцарь.

— Если нет, тогда Рожера де Слора. Он умеет лизать задницы королям. Ему можно предложить так, чтобы побоялся отказаться, — сказал я.

— Он предал нас, — возразил Джейм Сакоман.

— Вот и накажите его этим выбором, — произнес я. — Ты даже не догадываешься, сколько у него будет неприятностей, когда станет герцогом.

— Видать, ты не зря отказался! — хитро улыбнувшись, сделал вывод Джейм Сакоман.

— Я ничего не делаю просто так, — соглашаюсь с ним, хотя на самом деле причина отказа в другом — в отсутствии моего имени в учебниках истории.

47

Бонифаций де Верон тоже отказался от короны герцога, что подтвердило мое мнение, что он не глупый человек. Мол, не рыцарский это будет поступок. Злые языки утверждали, что барон побоялся испортить отношения с венецианцами, которым очень не понравился захват Афинского герцогства Каталонской компанией. Может быть, это действительно навет, потому что венецианцам сейчас не до вражды с кем-либо, сами больше напоминали зайцев, которых по всему католическому миру травит свора гончих. Бонифаций де Верон рассказал мне, что мы не первые, кто отказывается от герцогства Афинского. Восемьдесят шесть лет назад подобный подвиг совершил Оттон де Ла Рош, который подарил герцогство своему племяннику и убыл с сыновьями в родную Бургундию. Видимо, предчувствовал, что счастья его потомкам оно не принесет. Рожеру де Слору отказаться не позволили. Как человек не очень умный, он особо и не сопротивлялся. В итоге руссильонский рыцарь стал герцогом Афинским до тех пор, пока не договорятся с каким-нибудь сильным королем, а потом превратится в графа Салоны. Для этого ему пришлось жениться на вдове Тома де Страмонкура, предыдущего графа. Лукрецию он оставил при себе. Представляю, как им будет весело втроем!

Я выбрал себе во владение маркграфство Бодоница и Негропонт. Маркграфство — это графство с особым режимом управления, более независимое, как административно, так и экономически. Обычно такая привилегия дается пограничным графствам, которым приходится часто воевать. Резиденция маркграфа располагалась на острове Эвбея в замке рядом с Халкидой. Мне давно нравился этот замок. Стоит в доходном месте и защищать его легко, если сжечь мост через пролив. Кстати, теперь я буду контролировать пролив и отдавать на откуп венецианцам пошлину за проход по нему. В этой жизни мне везет на сбор пошлин.

Аклан и Тегак, как рыцари, получили по восемь фьефов в моем маркграфстве возле Бодоницы. Я предложил Аклану обменять его владения на мое баронство рядом с Ламией. Обмен был настолько выгодным, что новоиспеченный рыцарь Аклан де Варна не смог отказаться. Тем более, что семья его и так проживала в моем замке, который воспринимала, как родной дом. Теперь он был самым настоящим бароном, владеющим двадцать одним рыцарским фьефом и собственным замком. Где-нибудь во Франции или Англии Аклан считался бы очень влиятельным человеком. В благодарность за это он лично привез в Фивы, где мы делили герцогство, моего сына, повара Афанасия и наши вещи. Тегак, которому я тоже дал фамилию де Варна, сделав дальним родственником Аклана, выгнал из своих владений старых жен бывших владельцев, потому что обвенчался после сражения с Жакот, которая была беременна, и принял мое приглашение пожить в Халкиде. Мне нужен был хотя бы один человек, которому бы я полностью доверял.

Жители маркграфства уже знали, кто их новый сеньор. Особой ненависти к себе я не почувствовал. Наверное, уповали на то, что я не грубый альмогавар, а барон. На мосту меня встретила делегация эвбейской знати во главе с Бонифацием де Вероном. В основном это были венецианцы, не принимавшие участие в сражении. Их было в несколько раз больше, чем людей в моей свите. Наверное, встречающих сильно удивило, что я еду почти без охраны и с малым количеством слуг.

— Теперь вы будете моей свитой, — сказал я бывшему нашему пленнику, который, благодаря мне, выкупился всего за три тысячи перперов.

Мои слова понравились ему и венецианцам. Наверное, предполагали, что со мной прибудет свита каталонцев, которые займут все теплые места, а местным ничего не достанется. Про погибших рыцарей никто не вспоминал. Они выполнили свой долг и умерли, как подобает рыцарям. Главное, что больше никаких неприятных перемен в жизни живых не будет.

Бонифаций де Верон не забыл оказанную мною услугу и по пути к замку тихо посоветовал:

— У маркграфа Альберто Паллавичини осталась молодая вдова Беатриче, внучка венецианского дожа. Если ты женишься на ней, это положительно повлияет на отношения с венецианцами.

Как-то мне не по нутру браки по расчету, поэтому молвил тихо:

— Насколько я знаю, Папа Климент разрешил убивать и грабить венецианцев.

— Мы стараемся не делать это, — сказал барон.

Замок был сложен из обтесанных, больших камней и кое-где — наверное, заделывали проломы — из кирпича. Мост шириной метра три опущен через ров шириной метров десять, ворота открыты. Стража состояла из двух дюжин бойцов, одетых в металлические шлемы и короткие кольчуги. Командовал ими старый рыцарь с бесцветными глазами, словно покрытыми бельмами. Он глянул на меня, понял, что имеет дело с бывалым воином, после чего коротко кивнул, точно соглашался с мнением внутреннего собеседника. Вымощенный каменными плитами двор был разделен на две части жилой двухэтажной постройкой с туннельным проходом. В первой, хозяйственной, части находились конюшня, сеновал, кузница, амбар, погреб и кладовые. В перемычке располагалось жилье для слуг и гостей. Во второй части был небольшой дворик, в котором по стенам карабкалась виноградная лоза, а рядом с донжоном росли два инжирных дерева. Закругленные сверху окна в донжоне располагались в пять рядов. Видимо, на втором и третьем этаже по два ряда, а на четвертом — один. Стекла вверху разноцветные, а внизу — бледно-зеленые. На невысоком возвышении перед караульным помещением стоял мужчина лет пятидесяти с длинными седыми волосами и гладко выбритым лицом, одетый в темно-синий кафтан из тонкой шерстяной материи поверх белой льняной рубахи, темно-синие штаны и высокие башмаки с кожаными завязками. Стоявшие позади него одеты победнее, наверное, слуги.

Он поклонился мне, произнес:

— С приездом, сеньор маркграф! — взял за повод коня, помогая мне слезть, и представился немного подрагивающим от волнения голосом: — Я — мажордом Доменико. Если у маркграфа есть свой мажордом, готов служить, кем прикажешь.

— Своего нет, будешь и дальше мажордомом, — успокоил его.

— Благодарю за честь, сеньор маркграф! Постараюсь оправдать твое доверие! — заверил Доменико и спросил с присюсюкиванием: — А кто этот прекрасный мальчик?! Неужели наш виконт?! — и бросился помогать Александру-младшему.

Когда он сделал это, я приказал:

— Выдели лучшее помещение рыцарю Тегаку и его жене и размести и угости встречавших меня, чтобы им не скучно было ждать, когда приготовите всё для пира.

— Сейчас сделаю, сеньор маркграф! — заверил мажордом.

— А где… вдова? — поинтересовался я, поскольку забыл ее имя.

— Сеньора Беатриче ждет тебя в зале, — подсказал Доменико.

Я поднялся по винтовой каменной лестнице на высокий второй этаж с деревянной галереей вдоль стен, образующей полуэтаж, пересек его, отметив на ходу, что пол из голубовато-серого мрамора, а стены обшиты покрытыми лаком деревянными панелями. Возле винтовой лестницы, ведущей на третий этаж, находилась кухня, где суетилось человек пять мужчин и женщин и откуда тек приятный запах жареного мяса и корицы.

— Афанасий, возглавь процесс! — бросил я через плечо своему повару.

Может быть, эвбейцы готовят не хуже него, но проверять сейчас мне не хотелось.

Поднявшись по многоступенчатой, лихо закрученной лестнице на третий этаж, я остановился, чтобы перевести дух. Лишний раз не захочешь выходить из донжона, чтобы потом не подниматься наверх. Лифт, что ли, завести?! Впрочем, судя по отверстию в стене рядом с лестницей, грузовой лифт из кухни уже есть.

Стены высокого главного зала от пола и до деревянной галереи, образующей полуэтаж, расписаны библейскими сюжетами. Художник был латинянином. Ромеи изображают одежду просторной, свободно свисающей, а латиняне — как бы прилипшей к телу, словно мокрая. Пол был из циполина — полосчатого зеленовато-белого мрамора. Каминов была два, средних размеров, не сравнить с теми, что я видел в Англии. Посреди зала буквой П располагался стол человек на сорок-пятьдесят, составленный из нескольких небольших. На правой части стола лежали три свернутые, темно-красные скатерти. Видимо, мой приход помешал расстелить их.

В дальнем конце зала на помосте стояли два стула с высокими спинками. На правом от меня сидела молодая женщина в черном платке, завязанном под подбородком, и длинном, темно-красном, бархатном, приталенном платье с довольно глубоким декольте, узкими рукавами и маленькими золотыми пуговицами, расположенными часто и от самого верха и донизу. Я прикинул, что один человек потратит несколько минут, пока расстегнет все пуговицы. Под платьем была алая шелковая рубаха. Башмаки расшиты золотыми нитками. В ушах длинные золотые сережки с двумя бриллиантами каждая, на руках по два перстня с голубыми и зелеными сапфирами. Наверное, камни для перстней под цвет глаз подобрала. Они у молодой, лет двадцать, вдовы были красивы. Тонкое лицо бледновато и с голубенькими прожилками. Тонкий ровный нос. Алые губки явно подкрашены. Траур трауром, но сейчас надо было понравиться мне, чтобы не отправиться на галере в родительский дом. Не супермодель, конечно, но довольно-таки симпатичная. Позади вдовы стояла пожилая женщина, судя по одежде, служанка, руки которой лежали на плечах девочки лет пяти, одетой в вышитое серебром, черное, бархатное платье с серебряными пуговицами. Она смотрела на меня со всепоглощающим любопытством, на какое способны только маленькие дети. Видимо, дочь покойного маркграфа. Интересно, каких небылиц обо мне ей понарассказывали, что так пялится на меня?! Наверное, что я ем маленьких детей на закуску, после того, как подзаправлюсь их родителями.

— Пожалуй, не стоит ссориться с венецианцами! — улыбнувшись, сказал я Бонифацию де Верону, который сопровождал меня, а затем обратился к своему наследнику, кивнув на девочку: — Александр, познакомься с сестричкой.

— Она мне не сестричка! — дерзко произнес мальчишка, который тяжело переживал разлуку с Ханией и ее детьми.

— Мать его умерла год назад, некому прививать хорошие манеры, — сказал я в его оправдание молодой вдове.

— Я позабочусь о нем, — улыбнувшись, пообещала Беатриче.

Видимо, и я оказался не так плох, как она боялась. Наверняка ей сказали, что я — барон, а не дикий, необразованный и невоспитанный альмогавар, но ведь и бароны бывают разные.

— Переоденься к пиру. Черный цвет тебя старит, — тихо, чтобы больше никто не слышал, сказал я.

Она, в двадцать-то лет, приняла мое замечание всерьез. У молодой вдовы порозовели от смущения щечки. Видимо, придется ей позаботиться и о манерах своего нового мужа. Или мне о её чувстве юмора.

48

Бонифация де Верона я назначил маршалом графства, после чего местная знать окончательно успокоилась. Даже поговаривали, что им здорово повезло. Каталонцы, получив владения, не шибко церемонились со своими подданными. Кто-то женился на вдове или дочери бывшего владельца фьефа, а кто-то, как Тегак, выгнал на улицу, не дав даже еды на дорогу. Хотя надо признать, что каталонцы и сицилийцы, а также примкнувшие к ним за время похода венецианцы, валахи, болгары, ромеи, как-то сразу остепенились и принялись налаживать хозяйство. Тем более, что началась посевная. Большинство грозных воинов было из крестьян. Они на собственном опыте знали, что надо требовать с подданных. Но в семье не без урода. Кое-кто начал продавать свои земли и не только. Говорят, в Афинах образовалась невольничий рынок. Сперва там продали пленников, не сумевших выкупиться, а теперь перешли на крестьян, которые достались вместе с земельным наделом.

Затем я вызвал к себе эвбейского представителя венецианского банка, в котором хранились мои деньги. Банковское дело было молодо, поэтому и банкиры еще не мимикрировали, а всем своим внешним видом выдавали свою мошенническую сущность. По крайней мере, у того, что предстал передо мной, я не только подержанный автомобиль, но и подержанную телегу не купил бы. Зато улыбка у него была на зависть любому янки. Так улыбаются только лепшему френду или конченому лоху. Что удивительно — у банкира были светло-русые волосы, как и у моей новой жена. Моя память, привыкшая к тому, что подавляющее большинство итальянцев в двадцать первом веке будет жгучими брюнетами, отказывается перестраиваться на нынешнее преобладание среди них натуральных блондинов.

Я отдал ему расписки о получении от меня денег на хранение и сказал:

— Замени их на одну и процент не помешает повысить. Допустим, в два раза, до четырех.

— Мы так много никому не платим! — изобразив искреннее сожаление, воскликнул банкир.

— Тогда выплатите все деньги. Даю вам неделю, — сказал я.

— У нас здесь нет такой большой суммы. Придется подождать не меньше месяца, пока привезут из Венеции, — сообщил он и продолжил торговаться: — Я уверен, что сеньора маркграфа устроят три процента. За несколько лет набежит значительная сумма.

— Четыре процента, — стоял я на своем. — Не уверен, что пробуду здесь несколько лет.

— Маркграф собирается покинуть нас?! — с прекрасно сыгранным сожалением произнес венецианец.

— Вполне возможно, — ответил я. — Если мне предложат за маркграфство хорошие деньги, с удовольствием продам его и куплю другое в Арагоне.

— А чем это не нравится? — поинтересовался банкир.

— Уверен, что здесь еще долго будут воевать. Сначала между собой, а потом с турками, — ответил я.

— У маркграфа уже есть покупатель? — спросил он.

— Всего пять дней назад послал гонцов к нескольким правителям, — соврал я.

— Если не секрет, к кому? — продолжил венецианец расспрашивать.

— В том числе к генуэзцам и ромеям, — мило улыбнувшись, сказал я.

— Зря! Они обязательно обманут! — предупредил банкир.

— Это не так просто сделать, — сказал я и вернулся к нашим процентам: — Значит, мы договорились на четыре?

— Придется нашему банку уступить такому важному клиенту, — согласился венецианец. — У меня будет просьба: не спеши с продажей маркграфства. Может быть, Венецианская республика тоже поучаствует в торгах и заплатит больше.

— Мне без разницы, кто купит, — произнес я, хотя предпочел бы продать именно венецианцам. — Будешь писать об этом дожу, не забудь захватить письмо Беатриче. Она хочет похвастаться деду, что новый муж оказался не хуже погибшего.

— Никто в этом не сомневался! — лизнул на прощанье банкир.

Как сказать! Беатриче очень даже сомневалась. С предыдущим мужем секс не шел ей впрок. На ее счастью (или несчастье?), Альберто Паллавичини не отличался хорошим здоровьем, напрягал не часто. В плане здоровья я выглядел получше, что сперва не сильно ее радовало. Ровно до первой брачной ночи. К утру она сделала вывод, что было бы неплохо, если бы я был еще здоровее. Теперь она при каждом удобном и не очень случае подходит ко мне, чтобы хотя бы дотронуться: моё! Лиана не может долго без дерева. У женщин одно на уме. Это одно они старательно приписывают противоположному полу, чтобы не платить за свои желания, прикрываясь той частью женщин, которым не повезло встретить опытного и по-своему талантливого мужчину.

Видимо, банкир, забирая письмо, рассказал Беатриче о моем желании продать маркграфство Бодоница и Негропонт. Она тут же прилетела в мой кабинет, который по моему приказу оборудовали в дальнем углу зала, выгородив деревянными щитами и завесив коврами. Первым делом Беатриче уселась мне на колени, окутав облаком цветочного аромата.

— Почему ты продаешь маркграфство? — огорченно спросила она.

— Никто ничего пока не продает, — ответил ей. — Просто я поделился с банкиром соображениями, что в Арагоне или, допустим, в Венеции жить было бы спокойнее. Или тебе хочется опять стать вдовой? Надеешься, что с третьим мужем будет еще лучше?! — шутливо произнес я.

— Лучше уже некуда, — счастливо улыбаясь, молвила Беатриче и поерзала на моих коленях, чтобы догадался, о чем именно она сейчас думает.

— Тем более, — сказал я. — Лучше быть счастливой патрицианкой, чем несчастной графиней.

— А куда ты хочешь перебраться? В Арагон или Венецию? — поинтересовалась она.

— Думаю, в Венеции было бы лучше, — ответил я. — Дожем меня, конечно, не выберут, но патрицием буду. Денег у меня хватит и на роскошный палаццо, и на красивую и спокойную жизнь. Устал я воевать.

— Мне тоже здесь не нравится, — призналась Беатриче. — Все мои подружки и знакомые остались в Венеции. Они завидовали мне, что стала женой маркграфа.

— У титулов есть странное свойство: не они тебе служат, а ты им. Как ни странно это звучит, но чем выше поднимаешься, тем меньше принадлежишь себе, тем несчастнее становишься, — поделился я житейским опытом.

— Как ты решишь, так пусть и будет, — произнесла она и, судя по печальному личику, попрощалась с титулом маркграфини. — Надо написать об этом дедушке!

— Ни в коем случае! — остановил я. — Тогда нам намного меньше заплатят.

— И правда! Дедушку заставят сбить цену, насколько возможно, — согласилась Беатриче.

Она мне много чего успела рассказать про управление Венецианской республикой. У них там такие строгости! Дож имеет меньше власти и прав, чем президент страны с развитой демократией в двадцать первом веке. Зарплату ему платят раз в квартал. Взятки брать нельзя, иначе повесят высоко и коротко в прекрасном месте — между двумя колоннами на Пьяцетте. Разрешается принимать в подарок розовую воду, бальзамы, лечебные травы, бочонок вина, одно животное или не более десяти птиц. Переговоры с главами других государств только с разрешения Совета десяти и в присутствии кого-либо из его членов, как и вскрывать официальную корреспонденцию. И вообще, любое решение принимается только после детального обсуждения со своими шестью советниками, Советом десяти и в присутствии государственного прокурора, который не имеет права голоса, но вносит предложения и разъясняет юридическую сторону вопроса. Важные дела и вовсе решаются на заседании Большого совета, состоявшего из пяти сотен патрициев. Самое смешное, что были желающие стать дожем. Впрочем, выбирали в дожи вне зависимости от желания кандидата. Процедура была очень сложной и запутанной, а в конце из нескольких достойных выбирали методом жеребьевки. Отказаться нельзя, как и от назначения на любую другую государственную должность. Каждый патриций обязан был выполнять решение Совета. Утешением служила высокая зарплата. Впрочем, меня это не пугало, потому что знал, что мне, как чужаку, ничего не поручат.

Пока венецианцы обдумывали мое предложение, я занялся постройкой судна. В Халкиде были свои кораблестроители. Поскольку заказов у них сейчас не было, я набрал артель из двадцати человек. Старшим был венецианец Россо Бутарио — темно-русый и кареглазый, что говорило об иностранных предках.

Он выслушал мои объяснения и сделал вывод:

— Маркграфу нужно торговое судно с корпусом, как у галеры?

— Не совсем, как у галеры, но что-то в этом роде, — уточнил я.

У меня уже был богатый опыт общения с безграмотными, по моим меркам, кораблестроителями, поэтому терпеливо и дотошно обучал их строить быстроходные парусные корабли. Надеюсь, мои объяснения не канут в Лету, как случилось в шестом веке в Херсоне. Странно, что забываются, теряются жизненно важные открытия. Компас, которым пользовались еще финикийцы, потом вновь изобрели норманны, а недавно это сделали итальянцы.

Я уже заканчивал строительство бригантины, когда от венецианского дожа прибыли делегация для переговоров о судьбе маркграфства Бодоница и Негропонт. Возглавлял делегацию миссер Марко Баседжо, с которым я когда-то встречался в проливе Дарданеллы. Это он в бытность капитаном каравана согласился, что из-за двух дукатов не стоит превращать сильного союзника во врага. Несмотря на солидный возраст, седые усы у него были закручены всё также боевито. Марко Баседжо, видимо, из тех, у кого юношеский задор заканчивается только вместе с жизнью. И память остается светлой, потому что узнал меня раньше, чем я его.

— Вот так встреча! — весело произнес глава делегации. — Где собирают пошлину за проход, там и ты!

— А ты, как только узнаешь об этом, сразу приплываешь заплатить! — пошутил я в ответ.

— А что мне остается делать?! Венеции не нужны сильные враги! — в тон мне произнес миссер Марко Баседжо и закончил лукаво: — Тем более, родственники нашего дожа Пьетро Градениго.

— Да уж, не повезло ему с родственниками, — сказал я. — Или я ошибаюсь?

— Надеюсь, что на этот раз, в порядке исключения, ты ошибаешься, — заверил меня дипломатичный венецианец.

— С чем вы прибыли ко мне? — перешел я к делу.

— С деловым предложением, — ответил он. — В нашей республике сейчас ситуация складывается так, что мы не можем позволить себе такую дорогую покупку. Однако мы готовы взять маркграфство в аренду на пять лет с правом последующего выкупа.

Что ж, я не против еще пять лет оставаться маркграфом, но не заниматься управлением.

— Через пять лет оно будет стоить дороже, — предупредил я.

— Мы это понимаем, — сказал миссер Марко Баседжо.

Доход, который приносило маркграфство, секретом не был. Венецианцы предложили на десять процентов меньше. Я согласился уступить всего пять.

— Даже это будет очень большая сумма, но так уж и быть, уступлю по-родственному, — сказал я. — В придачу дадите мне гражданство с момента начала аренды, патрицианство с местом в Большом совете и палаццо на проезде от площади Сан-Марко до Сан-Пьетро ди Кастелло.

Беатриче рассказала мне, что это самый престижный район города, один из немногих, вымощенных каменными плитами. В остальных районах в распутицу грязи по колено.

— Гражданство и место в Большом совете — это само собой разумеется, потому что ты женат на внучке дожа, — сразу согласился миссер Марко Баседжо. — А вот на счет палаццо… Они в том районе очень дороги.

— Я его куплю. По разумной цене, конечно. Вычтете из платы за маркграфство, — предложил я.

Цену маркграфства Бодоница и Негропонт определили приблизительную, с учетом того, что через пять лет она все равно изменится. Миссер Марко Баседжо сказал, что отвезет мои условия в Венецию и, если их утвердит Большой совет, то вернется с договором.

— Не ожидал, что мы с тобой договоримся так быстро, — закончил он.

— Два разумных человека всегда быстро договариваются, — поделился я жизненным опытом. — Тем более, что делаем это не впервые.

49

Бригантина получилась очень ходкой. При свежем попутном ветре она в балласте разгоняется узлов до двенадцати. Может, я немного привираю, потому что не уверен, что точно определяю скорость судна. Мне изготовили ручной лаг, состоящий из поплавка, линя с узлами через четырнадцать с половиной метров и вьюшки, на которую он наматывается. Только вот я не был уверен, что между узлами именно четырнадцать с половиной метров. Использовать существующие меры длины я не мог, потому что не знал, как они переводятся в сантиметры. То есть, я помнил, что дюйм — длина верхнего сустава большого пальца — это два с половиной сантиметра, а фут — длина стопы — тридцать с половиной, но еще курсантом проверил и убедился, что у меня сустав длиной три сантиметра, а стопа сорок второго размера, двадцать семь сантиметров. Поэтому взял длину своей стопы, прибавил к ней свой дюйм и получил отрезок в тридцать сантиметров, который и использовал, как эталон. И отсчитывать тридцать секунд приходилось без помощи часов. Знаю, что за секунду произносится слово «двадцать один», и повторяю его тридцать раз. В любом случае бригантина свободно обгоняет галеру, идущую даже на предельной скорости. Я вооружил ее катапультой, поставленной на корме по центру, и двумя станковыми арбалетами, расположенными по бортам. Впрочем, любое из этих орудий можно было легко переставить, поменять местами.

Команду нанял из гасмулов, пять десятков отчаянных парней, готовых порвать любого за пару золотых монет. Гасмулов много в Афинском герцогстве. Франки приплывали и приезжали сюда без жен, а от природы никуда не денешься. Ребята оказались сообразительными и боевыми. Они быстро обучились работать с парусами и перебегать в доспехах по «ворону» на другое судно. Я пообещал им треть добычи. Поскольку больше никто ничего не предлагал, согласились с радостью.

В поход вышли в середине августа. Я хотел «пощупать» генуэзцев. Они предусмотрительно обходили Эвбею да и всё Афинское герцогство восточнее, поменяв порты ночевки. В начале второй недели патрулирования мы наткнулись северо-восточнее острова Андрос на караван из двадцати двух галер, которые пересекали Эгейское море, шли к острову Хиос. Дул западный ветер, и мы находились с наветренной стороны, что способствовало нападению. Я повел бригантину на замыкающую галеру, сорокавосьмивесельную и нагруженную так, что сидела в воде по самое не балуй. Удивляюсь, как с таким перегрузом рискнули выйти в открытое море. Хотя Эгейское море язык не поворачивается назвать открытым. Сразу пять галер вышли из общего строя и рванули нам наперерез. Видимо, генуэзцы не хуже венецианцев наработали методы защиты каравана. Я не рискнул нападать, приказал изменить курс вправо. Мол, ребята, мы плывем по своим делам, до вас нам дела нет. Пять галер погнались было за нами, но быстро поняли, что не им с нами тягаться, и вернулись к каравану.

Мы прошли еще немного на юго-восток, а потом повернули на север. Я решил крейсировать вдоль западного побережья Малой Азии, от островов Южные Спорады до острова Лесбос. Надеялся поймать турецкого или ромейского купца, которые не ходили большими караванами и не рвались защищать своих попутчиков.

Удача улыбнулась нам в середине третьей недели. Это было судно длиной метров сорок пять, шириной около пятнадцати и надводным бортом метра два с половиной. Надстройка на баке двухтвиндечкая, на корме — трехтвиндечная. На первой находятся два станковых арбалета, на второй — четыре. Три мачты: на фоке прямой парус, а на гроте и бизани латинские. В будущем судно с прямыми парусами на передней мачте и косыми на двух задних будут называть баркетиной. Сейчас итальянцы называют их просто — корабль. Двигался корабль, в сравнении с нами, очень медленно, хотя шел в полветра — не самым плохим курсом. Его команда заметила нас, правильно поняла наши маневры и без особой суеты начали готовиться к бою. Высокий надводный борт, неудобный для атак с галеры, и большой экипаж создавали у них иллюзию неуязвимости. Только вот в балласте борт у нас был даже немного выше, а численное превосходство никогда не было решающим фактором в сражении.

Зная, что генуэзцы считаются лучшими в Европе арбалетчиками, я повел на них бригантину встречным курсом. Так было труднее обстреливать нас. Моя команда, облаченная в доспехи, у кого они имелись, в основном в кожу и стеганки, попряталась за фальшборт, мачты, шлюпку на рострах, бухты тросов. Наша сила — абордаж. Добраться до врага, перекинуть на него «ворон» — вот тогда мы себя и покажем! Бригантина шла так быстро, а корабль был таким неповоротливым, что генуэзцы не смогли уклониться от сближения судов вплотную. В полукабельтове от цели мы быстро убрали фок и опустили грот и по инерции врезались правым носовым обводом в борт корабля в носовой его части. Поскольку трюм у нас был пустой, бригантина при ударе загудела так, будто внутри нее что-то взорвалось. Наш привальный брус заскользил по их борту, вдавливаясь с такой силой, что завоняло горелым деревом. На корабль полетели «кошки», но инерция была слишком велика. Только когда наш форштевень поравнялся с передним обрезом кормовой надстройки, скорость упала настолько, что я дал команду опускать «ворон». Он упал перед бизань-мачтой, клювом ни во что не встрял, поэтому проехал, громко скуля, по фальшборту, пока не уперся в нее.

Гасмулы бросились в атаку, не дожидаясь приказа. Первых троих сразили арбалетные болты, но это не остановило бегущих сзади. Они перепрыгивали на борт корабля и смело бросались на вражеских солдат и матросов, которых было раза в два больше, чем нас. Я тоже перебежал по «ворону» на корабль и повернул в сторону кормовой надстройки. Там стоял капитан, он же, скорее всего, и владелец судна, облаченный в бацинет с забралом-хоботом и длинную кольчугу. В руках держал арбалет, из которого целился в кого-то из моих бойцов. Я метнул в него степную пику. С расстояния метров пятнадцать она легко пробила кольчугу, влезла снизу вверх на несколько сантиметров в живот. Капитан успел выстрелить и сразу уронил арбалет. Что было дальше, я не видел, потому что с саблей в руке и прикрываясь щитом начал подниматься по трапу на квартердек.

Наверху меня встретил матрос с большим топором. Босой и с обтрепанными снизу штанами желтовато-серого цвета, он стоял, широко расставив ноги, готовясь нанести удар сверху вниз, когда я поднимусь повыше. Прикрывшись щитом, я ударил первым по ближней левой ноге чуть ниже колена. Узорчатая сталь легко перерубила мясо и кость. Матрос подался вперед, падая, благодаря чему удар топора ослабел и смазался. Потеряв равновесие, матрос попытался отшагнуть назад, но сразу завалился на спину. Я рванулся к молодому человеку в кожаной куртке с нашитыми спереди, надраенными, бронзовыми, прямоугольными бляхами, который стоял рядом с валяющимся на палубе капитаном и заряжал арбалет, поставив левую ногу в стремя и зацепив тетиву крюком, свисающим с ремня. Краем глаза заметил, как поднявшийся по трапу следом за мной Тегак, отсек голову матросу с топором. Молодой генуэзец разогнулся, собираясь положить на ложе болт. Я понял, что он из богатой семьи, наверное, наследник судовладельца, поэтому решил не убивать. Приставив острие сабли к его шее слева, там, где билась сонная артерия, приказал:

— Брось арбалет и прикажи своим людям прекратить сопротивление.

Арбалет он уронил сразу, а вот вымолвить что-либо у него долго не получалось. Наверное, от испуга в горле пересохло, а слова без смазки не пролезали.

— Мы сдаемся! — наконец-то выдавил он высоким, срывающимся голосом и добавил более естественным: — Бросьте оружие!

Сопротивляться, в общем-то, было уже почти некому. С десяток генуэзских матросов закрылись в кубрике и ждали, когда вышибут дверь и доберутся до них. Как только на главной палубе затих шум боя, сразу заорали, что сдаются, на итальянском, греческом и турецком языках, чтобы не промахнуться.

— Это твой отец? — спросил я молодого генуэзца, показав на мертвого капитана.

— Да, — подтвердил он спокойно, будто речь шла о постороннем человеке.

Может быть, это шок, а может классическая проблема отцов и детей, когда каждая сторона уверена, что должны ей, а не наоборот.

— Снимай пояс с кинжалом, мешок с болтами и куртку и иди на мое судно, — приказал ему.

Весь верхний кормовой твиндек занимала каюта капитана. В ней возле трех переборок было по широкой кровати, а между ними стояло по большому сундуку, в которых была дорогая одежда и мешочки с деньгами: золото отдельно, серебро отдельно. Надо будет найти третьего жильцы каюты, если он жив. Явно не бедный человек. В центре каюты находился длинный стол, рассчитанный на дюжину персон. К четвертой переборке рядом с дверью был приделан дедушка буфета, в котором хранилась серебряная и бронзовая посуда.

В среднем твиндеке было три каюты, в каждой из которых располагались пассажиры, женщины и дети, человек по десять в каждой. Ревели они все вместе, поэтому я сразу спустился на нижний твиндек. В длинном и узком центральном помещении находилась рулевая рубка, в которой стояли два перепуганных и безоружных матроса.

— Выходите на палубу, — приказал им.

В помещениях слева и справа хранились продукты в бочках, ларях и мешках. На одном ларе сидел крупный черно-белый кот и невозмутимо вылизывался — намывал гостей. Намыл-таки на голову своего хозяина!

Я приказал своим бойцам собрать трофеи и выбросить за борт трупы, а сам перешел на борт бригантины. Молодой пленник стоял па палубе рядом с грот-мачтой¸ разглядывал с любопытством мое судно. Наверное, ему понравилась наша скорость. По себе знаю, что в молодости все кажется слишком медленным. Знаю также и то, что по мере старения всё становится слишком быстрым.

— Какой груз? — спросил его.

— Оливковое масло, вино, квасцы, мастика, шерсть, кожи, — перечислил генуэзец.

Корабль был водоизмещением тонн пятьсот, если не больше. Основную часть груза составляют дешевые товары, но при таком количестве добыча становилась ценной, а дорогие квасцы, которые применяются для дубления кож, изготовления свечей, протравки тканей перед окрашиванием, и мастика — бабушка жвачки — и пленники, за которых наверняка получим выкуп, делали ее просто восхитительной. С такой можно возвращаться домой.

50

Груз продали быстро и по хорошей цене. Почти треть груза забрал мой приятель Лоренцо Ардисонио. Как только узнал, что я стал маркграфом Бодоницы и Негропонта, сразу приплыл в гости. Тем более, что теперь никто не запрещал торговать с Каталонской компанией. Нет ее больше, а есть герцогство Афинское с новым управленческим аппаратом, с которым желательно иметь хорошие отношения, ведь мимо наших земель пролегают основные морские торговые пути венецианцев. Патрон Лоренцо привез и печальную весть о смерти дедушки моей жены. Новым дожем стал Марино Дзорци.

Я решил, что на продаже маркграфства теперь можно ставить крест, поэтому сосредоточился на реализации захваченного корабля и получении выкупа за пленных. Такое большое судно никому на Эвбее не было нужно. Придется ждать покупателей из Венеции, Падуи, Мессины. Я передал через купцов, что жду покупателя на корабль, возьму не дорого. Пообещали передать всем, кому такое предложение будет интересно. Зато с пленными вопрос решился сравнительно быстро. Это были семьи генуэзцев, проживающих в Константинополе, точнее, в пригороде Галата. Как только им сообщили пренеприятное известие, сразу появился посредник, чтобы обсудить сумму выкупа. Я запросил мало, потому что слишком много было мороки с женщинами и детьми. В итоге каждому гасмулу вышло по тринадцать с половиной золотых дукатов. Это не считая доли в непроданном судне. По мнению гасмулов, очень хорошая плата за трехнедельную морскую прогулку, в которой погибло всего-то шесть человек и вдвое больше получили ранения. Моя доля равнялась цене самого крутого палаццо в Венеции.

Беатриче, увидев груду золота, которую я добыл за один морской поход, вскрикнула от радости и сообщила:

— Мой папа столько наторговывал года за три, если не дольше! — Затем с чисто женской последовательностью сделал вывод: — И действительно, зачем нам морока с этим маркграфством?! — и закончила с горечью: — Жаль, что дедушка умер!

Меня всегда забавляло женское жонглирование темами разговора. Однажды в поезде слушал разговор двух попутчиц. Обе говорили одновременно. Одна — про смерть мужа, вторая — про свадьбу дочери. При этом обе умудрялись эмоционально соответствовать одновременно своей и чужой теме. Зато у меня через пять минут заболела голова. Пошел в тамбур позвонить приятелю. Оказалось, что мобильный телефон сел. Он разрядился, быстро переключаясь с одной базовой станции на другую. Я понял его, как никогда ранее, и простил.

Я решил не дожидаться покупателя на корабль, сделать еще один рейд. Не успел, потому что прибыла делегация от нового венецианского дожа. Возглавлял ее по-прежнему миссер Марко Баседжо, но остальные члены делегации были новые. Как мне рассказала Беатриче, в Венеции недавно была попытка государственного переворота. Ее земляки и раньше отличались повышенной подозрительностью, а теперь и вовсе не доверяли никому, даже собственному дожу, боялись узурпации власти одним человеком. Почти во всех соседних итальянских государствах, а некоторые состояли из одного города и прилегающих к нему деревень, правили или короли, или бывшие командиры наемных отрядов. Представляю, как бдительно будут следить за мной. Теперь я уже не сомневался, что договорюсь с венецианцами. Видимо, смерть родственника сыграла мне на руку.

Миссер Марко Баседжо сообщил то, что я надеялся услышать:

— Республика Венеция согласна арендовать маркграфство Бодоница и Негропонт на пять лет на оговоренных ранее условиях, с возможностью продления срока аренды или выкупа. Ты не передумал?

— Нет, — ответил я и добавил шутливо: — У меня на это есть еще пять лет.

— Надеюсь, у тебя не будет повода передумать, — пригладив усы, сказал он.

— Это будет зависеть от вашего отношения ко мне, — дал я понять, что им придется понянчиться со мной, как минимум, пять лет.

Через неделю мы заключили договор. Со стороны Венецианской республики его должен был подписать «Сиятельный господин, милостью божьей дож Венеции, дука Далматинский и Хорватский, повелитель одной четверти с половиной Латинской империи Марино Дзорци». Эта одна четверть с половиной несуществующей империи глубоко характеризовала венецианцев. В церемонии принимали участие все бароны маркграфства Бодоница и Негропонт, поскольку это касалось их напрямую. Представляю, каким идиотом я выглядел в глазах баронов. Посмотрим, что они запоют, когда Пелопоннес начнут захватывать турки. Купцы привезли из Фессалоники известие, что турки уже грабят Болгарию. Царь Феодор Тертер не в силах справится с ними. Не помогают даже родственные связи с татарами.

Кстати, турки и туркополы, с которыми мы расстались после сражение у реки Кефис, отправились в Малую Азию. Они договорились о переправе через пролив Дарданеллы с генуэзцами. Те выдвинули жесткое условие — сдать оружие на время переправы. Мол, опасаемся вас, грозных и непобедимых. Турки и туркополы такими хитрыми и недоверчивыми изображали себя перед битвой, а тут повелись, как последние лохи. Короче, как только у них забрали оружие, тут же перебили всех, хапанув богатейшую добычу, собранную трудами праведными в городах и деревнях Ромейской империи, Фессалийского княжества, Эпирского деспотата и Афинского герцогства.

Еще неделю мы попировали в замке, а затем я начал готовиться к переселению в Венецию. Управлять маркграфством, то есть, решать вопросы с венецианцами, назначил Бонифация де Верона. Барону это очень понравилось. Есть люди, для которых управлять — значит, жить. Решился и вопрос с кораблем. Его купил Марко Баседжо, выдав мне вексель на венецианский банк.

— Давно хотел приобрести большой судно, чтобы возить зерно и шерсть с восточного берега нашего моря, — сообщил он.

Своим морем венецианцы называли Адриатику и Ионическое. Владея лишь частью побережья, они контролировали судоходство на этих морях, что давало им право считать их своей вотчиной.

Большую часть команды бригантины я распустил, а с остальными отправился в Венецию. Трюм был забит вещами Беатриче, слугами, моими и Тегака лошадьми и бочками с вином, которое, как мне сказали, на Эвбее получше, чем на Апеннинском полуострове. Новоиспеченного рыцаря я взял с собой, сдав и его земли в аренду венецианцам и выбив для него венецианское гражданство, но не патрицианство. Подозреваю, что Тегаку было просто страшно остаться одному в своем поместье. Всю сознательную жизнь он провел в походе. Единственное, что умел делать, — воевать и грабить. Представление о том, как надо вести хозяйство, управлять крестьянами, у него было довольно смутное, а после моего отъезда не у кого будет даже совет спросить.

В двадцать первом веке Венеция была моим самым большим разочарованием. Я столько раз видел ее по телевизору, столько читал о ней, что представлял что-то такое-разэтакое и так мечтал побывать. Впервые я оказался в ней в конце августа. Выяснилось, что в саму Венецию грузовые суда больше не заходят. Для этого есть Порто Маргера, расположенный километрах в десяти южнее. Путь к причалам пролегал по каналам, на которых работало много дноуглубительных снарядов. Имелась в порту проходная, но вахтеры отсиживались в помещении, возле кондиционера, меня никто не тормознул на мое счастье, потому что обнаружил, что забыл на судне паспорт. Возвращаться не стал. На автобусе добрался до Венеции и пошел от автостанции по стрелочкам, нарисованным на зданиях, к площади Святого Марка. В узких сырых и вонючих (а представляю, что там творилось поздней осенью и зимой!) улочках романтика чувствует себя плохо. Улицы были забиты туристами, разочарованными не меньше меня, но время от времени попадались аборигены — надутые позеры, которые курили пол стеной своего заплесневелого дома и изображали из себя истинных венецианцев. Они казались бы смешными, если бы не вонища, которую не перешибал и дым сигарет. После долгих плутаний, когда у меня появилось подозрение, что хожу по кругу, добрался наконец-то до площади Святого Марка. Это была единственная часть Венеции, которая хотя бы частично оправдала мои ожидания. Мне стали понятны возгласы побывавших в Венеции: «А площадь Святого Марка! О-о-о!!!». Остальная часть города, видимо, должна была оттенять площадь. Не познавший венецианских улиц не возрадуется площади Святого Марка. Она так велика, что два духовых оркестра в разных концах ее не мешали друг другу. И смотрелась красиво, почти как по телевизору. Я пробыл на ней довольно долго, обошел всю и даже выпил стакан сока за пять евро. В Москве — не самом дешевом городе мира — за такие деньги можно было бы купить пять литров сока. В Венеции нет ничего дешевле пяти евро. Видимо, в цену входит надбавка за глупость. Обратно до автостанции я добирался на «морском трамвайчике» — длинной и вместительной пассажирской плоскодонке. Продавец билетов на катер — мужчина лет пятидесяти с благородной физиономией венецианского патриция, — нагло глядя мне в глаза, не дал пятьдесят центов сдачи. Я был не настолько мелочен, поэтому только улыбнулся ему. Пусть это будет платой за избавление от мечты.

В четырнадцатом веке Венеция выглядела иначе. Во-первых, она вся была портом. Каналы забиты судами, ошвартованными впритык друг к другу. Во-вторых, улицы шире, а потому суше и не такие вонючие, хотя намного грязнее. В-третьих, вместо толп туристов по улицам бродили стада свиней и производили санитарную чистку, оставляя только отходы вторичной переработки. Как мне сказала Беатриче, разводят свиней в монастыре Святого Антония, поэтому их никто не трогает, не смотря на отлучение Венеции от церкви. В-четвертых, венецианцы не корчили из себя венецианцев, а были ими. Очень солидарные, поскольку их все тихо и не очень ненавидели. Очень осторожные. О политике говорить не любят. К искусству относятся немного лучше, но тоже с прохладцей. Заботятся о своих, особенно о раненных на войне, платят им пенсию. Даже раненным врагам оказывают медицинскую помощь, что в те жестокие времена не просто удивляло, а прямо-таки бесило остальных воинов противника. И то верно! Как воевать с такими мерзавцами, которые потом лечить тебя будут?!

Впрочем, большую часть стотысячного населения города составляли, как и в двадцать первом веке, приезжие, но в основном европейцы, а не негры, азиаты и латиносы, как будет в будущем. Много было иудеев. Они занимали целый остров, который даже называть стали Джудекка. Эти, как и в других городах, занимались ростовщичеством, ювелирным делом и врачеванием. Немцы были мельниками, зеркальщиками, башмачниками. Миланцы — кузнецами. Луккианцы — изготовителями шелковых тканей. Фламандцы и флорентинцы специализировались на шерстяных тканях. Греки служили учителями, переписчиками, переводчиками и художниками. Далматинцы — моряками. Албанцы — наемными солдатами.

Всем этим занимались те, кому нечем было торговать. Купец — вот основная профессия в Венецианской республике. Все патриции, включая дожа, были купцами, а почти все богатые купцы — патрициями. Куда не пойди, везде говорили о ценах на товары и прочих, связанных с торговлей вопросах. Разговор вели спокойно, рассудительно, без эмоций и яростной жестикуляции. Как часто повторяют венецианцы, деньги не любят шум. Каждый житель города, даже нищий с маленькими деньгами, мог поучаствовать в этом большом бизнесе. Если у начинающего купца не хватало денег на раскрутку, он создавал комменду — общество на паях, в которое входили все желающие. Он вкладывал в дело треть денег, а две трети — остальные. Сделав рейс, в течение месяца купец отчитывался перед пайщиками, предоставляя все счета, а потом делили прибыль поровну. Поскольку в те времена прибыль у купцов была от тридцати до трехсот процентов, все оставались довольны. Был, конечно, шанс нарваться на пиратов и потерять всё. В свое время я доставил венецианцам немало таких неприятностей.

В Венеции я впервые увидел ночное освещение улиц. В Константинополе в центре города возле ворот богатого дома тоже иногда светил масляный фонарь, но редко. Здесь же почти на каждом углу была часовня девы Марии или еще какого-нибудь святого, возле которой в обязательном порядке должен был ночью гореть светильник.

Венецианская республика продала мне четырехэтажный палаццо неподалеку от площади святого Марка, в самом начале Большого канала, поэтому я смог ошвартовать бригантину прямо под своими окнами. С канала под дом вел грот, в который можно заплыть на лодке и ошвартоваться. На первом этаже палаццо находилось большое и высокое складское помещение, в котором был люк в грот и нехитрое приспособление для погрузо-разгрузочных работ — двушкивный блок, перемещающийся по деревянной направляющей, закрепленной под потолком. На втором этаже — мой рабочий кабинет, кухня, комнаты для слуг и кладовые. На третьем — банкетный зал, детская и по соседству комната, в которой женщины занимались рукоделием, то есть, сплетничали. Из банкетного зала был выход на открытую лоджию, с которой можно было плюнуть в воды Большого канала. Больше нигде в мире я не видел такого непозволительного отступления от безопасности жилища. На четвертом этаже располагались спальни хозяев, их детей и гостевые. К дому прилегал вымощенный плитами двор с колодцем, конюшней, хлевом, птичником, сеновалом, амбаром, дровней и сторожкой возле ворот. Дом был новый. Как мне сказали, его построила республика в середине лета, собираясь сдать в аренду. Государству принадлежало много домов в городе. Говорят, за аренду в год собирали около миллиона дукатов.

Впрочем, слово «миллион» венецианцы произносили со скрытой иронией. Для купцов это была не та цифра, которой они привыкли оперировать. Марко Баседжо, который вернулся в Венецию на моей бригантине, по пути рассказал мне, что один их купец побывал в стране, расположенной на восточной окраине земли, где людей миллионы, и даже написал об этом книгу, полную подобных же выдумок. После чего получил кличку Миллион.

— Его не Марко Поло зовут? — поинтересовался я.

— Да, — подтвердил Марко Баседжо. — Ты читал его книгу?

— Конечно, — ответил я. — Но слышал о нем раньше. Наши купцы, которые бывали в тех краях, рассказывали о венецианце, который служил у китайского хана. Людей там действительно миллионы. Их там так много, особенно в городах, что Константинополь в сравнении с ними показался бы маленькой деревушкой.

— Значит, всё, что он описал в книге, правда?! — не поверил Марко Баседжо.

— Не всё, но большая часть, — сказал я.

Хотел добавить, что придет время, когда вся Венеция будет торговать китайскими товарами, но побоялся получить прозвище Два Миллиона.

51

Конец осени и зиму я занимался обустройством дома. Обшил стены панелями из дуба и украсил мозаикой по мотивам подвигов Геракла. Выкладывали мозаику греческие мастера, которым не надо было объяснять, кто такой Геракл. В Венеции стены не расписывают из-за тотальной сырости. Пришлось мне и систему отопления переделать, заменив камины на печи со сложными дымоходами, которые обогревали весь дом. Сделали и новую мебель по моим эскизам. К жене потом долго приходили подруги и с интересом разглядывали буфеты, шкафы, письменные столы, диваны, кресла.

Меня предупредили, что теперь не имею права грабить генуэзцев и других союзников республики Венеция, по крайней мере, открыто. Если кто-то нападет, тогда можно делать с ним всё, что сочту нужным, но если большая часть пиратов — мусульмане, лучше продавать добычу в христианской стране и наоборот. Кстати, когда венецианцы подписывали мирный договор с генуэзцами, каждого капитана заставили поклясться на Библии, что не будет нападать на суда другой стороны. Если я решу заниматься торговлей, мне будут бесплатно оказывать всяческую помощь представители республики¸ если таковые окажутся в порту захода. Сразу перечислили порты, в какие лучше не заходить по разным причинам. В венецианских колониях всегда есть представители банков. Они возьмут местную валюту и выдадут вексель, который можно обналичить в Венеции или любой другой колонии.

Поэтому я решил заняться торговлей. Тем более, что в Венеции это была престижная профессия, а не подлая, как во многих странах Европы. Черное море для меня было закрыто, потому что пролив Босфор контролировали генуэзцы. Во Франции, Англии, Германии и многих других странах могли ограбить, пользуясь отлучением Венецианской республики от церкви. Оставался Ближний Восток и Египет. Я решил сходить в Александрию, посмотреть, как она сейчас выглядит. Тем более, что не был в ней почти семьсот лет и еще через столько же попаду. Хотя возможны варианты. Черт его знает, где меня будет носить следующие семьсот лет?!

Официально навигация начинается в Венецианской республике после весеннего равноденствия. Впрочем, не все ждали эту дату. Многие отправлялись в рейс раньше, надеясь, что первому достанется больше прибыли. Я задержался до Пасхи из-за родов Беатриче. Прошли они легко. Родилась девочка, которой дали имя Томмазина в честь бабушки по матери, урожденной Морозини. Есть женщины, которые размножаются почкованием, то есть, исключительно девками. Видимо, одна из них досталась мне.

Убедившись, что с женой и ребенком все в порядке, вместе с Тегаком, который тоже стал отцом, отправился в рейс. Трюм бригантины набил дорогими товарами, произведенными в Венеции. Заодно вошел в комменды нескольких купцов, причем у двоих был единственным вкладчиком, дав им недостающие две трети капитала. Когда денег много, можно рисковать. Это на последние надо быть предельно осторожным.

Дул попутный северо-западный ветер, баллов пять, так что шли мы со скоростью семь-девять узлов. В одиночку, а не вместе с караваном, который мы догнали на подходе к порту Модона, где они собирались заночевать. Капитан каравана предлагал присоединиться к ним, чтобы иметь защиту, но в мои планы не входило тащиться еще почти три недели. Там, где пойду я, пираты пока не шляются. Сперва проложил курс на западную оконечность острова Крит, а затем взял восточнее, на Александрию. Здесь ветер был слабее, поэтому увидели Александрийский маяк только к концу шестых суток. Точнее, руины маяка. Он развалился во время землетрясения. На его месте построят крепость, в которой я побываю в двадцатом веке на экскурсии. Александрийская бухта сильно заилилась. Суда с большой осадкой с трудом проходили до канала, соединяющего город с рекой Нил. На берегу этого канала у венецианцев была длинная пристань, а рядом с ней — колония, огороженная глинобитной стеной высотой метров пять и двумя угловыми семиметровыми башнями, расположенными по диагонали. Провел судно к пристани венецианский лоцман — пожилой мужчина всего с несколькими зубами в верхней челюсти, из-за чего сильно шамкал, говорил очень невнятно. Но дело знал хорошо.

— А где бочонок вина? — спросил он, когда мы ошвартовались к причалу.

— А зачем он нужен? — поинтересовался я в ответ.

— Для мамелюка-таможенника, — ответил лоцман и пояснил: — Чтобы отнесся благосклонно к грузу, особенно к его количеству и цене.

Я приказал достать из провизионной кладовой бочонок с не самым лучшим вином, которое предназначалось для экипажа. Поставили бочонок в тени у комингса трюмы, на виду.

Мамелюк оказался блондином с явно неазиатским лицом, одетый в белую чалму и просторную накидку, подпоясанную ремнем с золотой пряжкой, на котором висела очень кривая сабля с золотой рукоятью и золоченых внизу ножнах. Таможенник настолько был похож на Тегака, что их можно принять за родных братьев. Самое интересное, что сами они этого не замечали.

— Это мне вино? — первым делом спросил таможенник на плохом венецианском диалекте.

— Да, для тебя, — ответил я на половецком языке, проверяя свою догадку.

Мамелюк понял меня. После небольшой заминки, которая потребовалась ему то ли на то, чтобы справиться с удивлением, то ли для перехода на другой язык, спросил:

— Ты — куман?

— Рус, но среди моих предков были куманы, — соврал я и, показав на Тегака, сказал правду: — А вот он — куман из Болгарии. Вы очень похожи. Может быть, родственники?

Оба посмотрели друг на друга с интересом. Таможенник был постарше лет на пять, так что вполне годился Тегаку в старшие братья.

— Я плохо помню свою семью. Родители умерли, когда мне было лет десять, — сказал мамелюк.

— У меня тоже умерли, когда я был маленьким, — сообщил Тегак.

— Может быть, мы — братья, — с мягкой улыбкой произнес мамелюк и с долей торжественности добавил: — Я приглашаю тебя в гости. Мой дом — твой дом.

— Поезжай с ним, — разрешил я Тегаку. — Только возьми бочку вина получше, из наших запасов.

Они уплыли на лодке таможенника, позабыв о грузе и пошлинах. Венецианский чиновник — шустрый, пролазной малый, с круглым улыбчивым лицом, поросшим короткой светло-русой бородкой, который подошел к бригантине к концу этого разговора, произнес восхищенно:

— Ты будешь первым, кто обхитрил местных таможенников!

Он рассказал мне, какие цены на товары, свел с нужными купцами. Это была его обязанность, за которую получал зарплату от правительства, поэтому взятку не вымогал, но и от подарка — бочонка хорошего белого вина — не отказался. Вино здесь было самым ходовым товаром, поскольку находилось под запретом для мусульман.

Город Александрия сильно изменился. Крепостные стены стали ниже. Многие башни и куртины требовали срочного ремонта, иначе вот-вот рухнут. Стража на воротах, шесть человек, разбившись на пары, играли в шиш-беш на деньги. На меня и мою охрану глянули мельком, поняли, что ничего не сдерут, поэтому и не стали отвлекаться от азартного мероприятия. Улицы были вымощены камнем, но водостоки, которые проходили по краям, во многих местах лишились верхних плит, из-за чего сильно воняло канализацией. Там обитало много крыс. По крайней мере, я за время прогулки по городу видел не меньше сотни хвостатых грызунов. Город сильно запустел. Много брошенных домов, а на большинстве остальных лежала печать бедности, угасания. Только рынок был все также оживлен, многолюден и шумен. Я накупил восточных сладостей и подарков для родни, после чего вернулся на судно.

Бригантину уже разгружали. Несколько десятков грузчиков, голых по пояс, но с головами, обмотанными грязной и рваной материей, переносили большие тюки на арбы, которые выстроились на пристани. Худые жилистые смуглые тела грузчиков блестели от пота. Эти работящие мужчины так не похожи на ленивых египтян, которые будут здесь жить через семьсот лет. Может быть, потому, что пока не вошло в силу сладкое проклятие под названием нефть.

На Венецию я загрузил полный трюм специй и благовоний: перец, гвоздику, мускатный орех, корицу, имбирь, камфару, ладан. Как я понял, буду первым в этом году, кто привезет их в республику. Караван, который мы обогнали, пока не добрался сюда, а в одиночку или малой группой купцы не отваживались отправляться в опасное плавание вдоль азиатских берегов. Плавать напрямую, по открытому морю, боялись еще больше.

Вернулся Тегак к отплытию. Судя по помятому лицу, время со своим «братом» он провел неплохо. Мамелюк сопровождал его не только до борта судна, но и проплыл за нами на лодке, пока не вышли из бухты. Никаких пошлин, как ввозных, так и вывозных, никто с нас не взял. Мелочь, но приятно.

52

В Венецию мы прибыли перед самым Вознесением. В этот день дож совершает ежегодный ритуал обручение с морем. Меня пригласили принять участие. Я не любитель торжественных мероприятий, но, поскольку все еще являлся маркграфом Бодоницы и Негропонта, не имел права отказаться.

Рано утром у причала на площади святого Марка нас поджидал «Буцентавр» — переделанная военная галера с грозным шпироном, которая использовалась раз в год для этой церемонии и изредка для встреч правителей других стран. Нос судна украшала позолоченная, деревянная, в человеческий рост фигура Правосудия с мечом у одной руке и весами в другой. На двух красных мачтах развевались длинные флаги с золотым крылатым львом на красном поле. Вдоль бортов висели гирлянды из больших золотых листьев. Весла с позолоченными веретенами и красными лопастями. На корме шатер из алого с золотом шелка.

Первым на борт с трудом поднялся дож Марино Дзорци — немощный, сутулый старик, которого поддерживали под руки два юноши из патрицианских семей. На нем были пурпурные колпак, мантия, отороченная горностаем, и башмаки, как у византийского императора, которые, видимо, должны были обозначать владение четвертью с половиной бывшей Византийской империи. Дож был подпоясан мечом в красных с золотыми вставками ножнах. Интересно, хватит ли у него сил вынуть меч из ножен?! Подозреваю, что до следующего ритуала Марино Дзорци не дотянет. Злые языки утверждают, что стал он дожем потому, что в момент выборов проходил мимо дворца Дожей с мешком хлеба, который нес заключенным в тюрьму. Дополнительным плюсом было то, что Марино Дзорци очень богат, а значит, не склонен к коррупции.

С чем я не согласен. Помню, работая на российском судне, пришли мы из Польши в Роттердам. Сразу нагрянула так называемая «черная таможня». Обычно в Северной Европе никто ничего не проверяет, а тут приперлось сразу шесть человек, пять мужчин и женщина, по голландским меркам, довольно красивая. Попросили разрешения подняться на ходовой мостик и переодеться. Я разрешил и через несколько минут пошел к ним узнать, что им еще надо? Я думал, они всего лишь снимут там зимние куртки, а оказалось, что переодеваются в комбинезоны. Женщину нимало не смущало присутствие мужчин. Когда я зашел, на ней ниже пояса были колготки поверх трусиков. Мои извинения они прокомментировали шутками. Контрабанду, само собой, так и не нашли.

Я спросил одного из таможенников:

— Что вы у нас искали?

— Сигареты, оружие, — ответил он. — Вы ведь из Польши пришли.

— Откуда у нас деньги на все это?! — воскликнул я и открыл ему нашу государственную тайну: — На российских судах работает одна нищета!

— Такие очень хотят разбогатеть, — предположил голландский таможенник.

— Разбогатеть хотят богатые, а нищета потому и нищета, что подобная умная мысль ей в голову не приходит! — возразил я.

Вторым на «Буцентавр» поднялся епископ в сопровождении трех монахов. Этот тоже был стар, но, думаю, его хватит на несколько обручений с морем. Затем пришла очередь Совета, а за ними последовали патриции, пропустив меня первым, как самого знатного и богатого. В последнем я не уверен, но в городе ходили фантастические слухи о моем состоянии. Подозреваю, что распространял их Марко Поло, привычный к слову миллион. Дож, епископ и члены Совета расположились в шатре, а остальные — кто где нашел место, потому что народа набилось столько, что я не решился протиснуться по куршее на бак, где было посвободнее. Занял место у борта рядом с шатром, в котором дож что-то говорил слабым голосом поддакивающему епископу. Гребцы все были в красно-золотых одеждах, сшитых на собственные деньги. Даже такое участие в церемонии считалось большой честью. Некоторыми веслами управлялись довольно состоятельные граждане, но не из патрицианских семей.

Мы выплыли из лагуны в открытое море. Правда, не далеко. Следом за нами следовала чуть ли не вся Венеция на самых разных лодках и галерах. Их было так много, что до самого города не было видно воды. День выдался солнечный. Теплый бриз гнал по поверхности моря легкую рябь. Вода казалась удивительно прозрачной, что возле лагуны большая редкость. Всё это, как положено, сочли хорошей приметой.

Епископ, размахивая, почти как мечом, большим золотым крестом, отслужил молебен, который закончил словами:

— О боже, даруй нам и всем тем, кто поплывет вслед за нами, спокойное море!

Дожа и всех приглашенных епископ окропили святой водой. Досталось и мне пара брызг. Марино Дзорци подвели к краю ахтеркастля. Дрожащей рукой дож уронил в море золотое кольцо и дрожащим голосом произнес:

— Я обручаюсь с тобой, о Море, в знак твоего безграничного могущества!

Море не вернуло кольцо, так что обручение можно считать состоявшимся.

Больше до конца года меня никуда не приглашали. Может, и собирались, но я редко бывал в Венеции. В том числе пропустил похороны дожа Марино Дзорци в июле и выборы нового — Джованни Соранцо, бывшего главного прокурора Сан-Марко, которому стукнуло семьдесят два года. Видимо, венецианцам понравилось каждый год хоронить старого дожа и выбирать нового.

Тогда же до нас дошла новость из Афинского герцогства, что король Сицилии принял предложение Каталонской компании, сделал их своими вассалами. Правителем герцогства был назначен Манфред, второй сын короля. Поскольку мальчишке было всего пять лет, вместо него управлять герцогством Афинским стал присланный королем с полномочиями генерального викария Беренгер де Эстаньола. Мой приятель Рожер де Слор с удовольствием передал ему бразды правления и удалился в свое графство с немолодой женой и любовницей.

За навигацию я успел сделать одиннадцать рейсов на Александрию. Товар в обоих портах сбывал оптом, чтобы надолго не задерживаться. Мое преимущество было в скорости. Я успевал сделать три рейса, пока «александрийский» караван еле осиливал один. Да и груза бригантина брала примерно столько же, сколько самая большая галера. Все это время натаскивал Тегака, делал из него капитана. После четырех месяцев мне начинала надоедать работа на одной линии. Сказывалась дурная привычка, приобретенная в двадцать первом веке. Там контракты у меня были продолжительностью три-четыре месяца.

В конце ноября поставил бригантину на прикол под окнами своего дома. Самый прикольный прикол в моей жизни! Зимой занимался обучением наследника и Тегака основам навигации. Оба схватывали на лету, потому что это было им интересно. Тем более, что первому я пообещал на следующий год взять в рейс, а второму — назначить капитаном. Беатриче, подражая мне, обучала счету, письму и чтению свою старшую дочь Джемму. Девочке в мае будет восемь лет. Кстати, венецианские женщины считали не хуже мужчин. Что не удивительно. Когда венецианцам обоего пола нечего делать, они считают что-нибудь для души, а в рабочее время считают для получения барыша.

53

Следующий год начался для Венецианской республики с радостного события. В резиденцию Папы Римского в Авиньон был послан Франческо Дандоло с заданием любой ценой добиться отмены интердикта. Сперва посол пришел на аудиенцию с собачьей цепью на шее, что должно было обозначать смиренную покорность. Поскольку от отца ему перешла по наследству кличка Пес, на цепи он чувствовал себя прекрасно, что, видимо, не понравилось Папе Клименту. Тогда венецианский посол подкупил папскую прислугу и залез под обеденный стол, накрытый скатертью. Когда Климент сел трапезничать, Франческо Дандоло дал ему утолить первый голод, а потом начал целовать ноги и рыдать, вымаливая прощения для своей республики. Наверное, он сильно мешал Папе Римскому кушать, поэтому Венецианскую республику простили. Всего за девяносто тысяч золотых флоринов. Для примера, за в два раза большую сумму, одолженную у тамплиеров, король Франции разогнал орден и отправил на костер большую их часть. Заплатить надо было именно во флоринах. Так Папа Римский заодно помогал своим союзникам флорентинцам. Тем, правда, не удалось сильно поживиться. Флорентийским банкирам, работавщим в Венеции, предложили быстро и недорого обменять цехины на флорины или еще быстрее уматывать из города. Флорентинцы выбрали первое.

Для уплаты дани Папе Римскому пришлось скинуться всем гражданам. Я тоже отстегнул пятьсот дукатов — в пять раз больше, чем заплатили остальные патриции. Приходилось поддерживать репутацию самого богатого гражданина республики. Тем более, что за навигацию заработал в двадцать раз больше.

Теперь можно было плыть в любые порты Европы, закрытые ранее. В том числе и черноморские. Поэтому я сделал пару рейсов на Александрию, закрепил у Тегака теоретические знания практикой, после чего передал ему командование бригантиной, а сам занялся строительством новой. Делал ее с учетом замечаний, накопленных на предыдущей. К началу сентября она была готова. Только сбегать в этом году на Черное море у меня не получилось.

На восточном берегу Адриатического моря находится город Зара, который в будущем будет называться Задаром и принадлежать Хорватии. Я не бывал в нем раньше. Имел шанс попасть работать на паромную линию Анкона — Задар, но не прошел по пятой графе. Итальянские судовладельцы не решились доверить пассажирский паром русскому, тем более, что красивые жесты итальянских капитанов больше нравились пассажирам. В остальном итальянские капитаны за пределами Италии котируются ниже русских. Так вот, в городе Зара воспользовались папским интердиктом и отложились от Венеции. Теперь, когда отлучение от церкви было отменено, венецианцы решили восстановить свои права на город.

В один прекрасный день, когда я занимался дооснащением нового судна, на него пришел мой старый знакомый миссер Марко Баседжо, который сейчас был одним из шести советников нового дожа Джованни Соранцо.

— Дож хочет с тобой познакомиться поближе, — сообщил Марко Баседжо.

— Очень мило с его стороны! — сказал я. — Неужели хочет выкупить маркграфство досрочно?

— У республики сейчас нет таких денег, — возразил он.

— Тогда зачем я ему нужен? — спросил я в лоб, понимая, что для простого знакомства приглашать не стали бы.

— Дож хочет проконсультироваться по некоторым военным вопросам, — ответил расплывчато Марко Баседжо. — Ты — лучший полководец республики.

Судя по комплименту, им очень нужна моя помощь.

Так оно и оказалось. Дож Джованни Соранцо принял меня в своем кабинете — большой комнате, в которой напротив входной двери стоял на невысоком помосте стул из черного дерева с выгнутой спинкой, а вдоль стен слева и справа два десятка таких же, но со спинками пониже. Дож оказался сухоньким старичком с постоянно покачивающейся головой и внимательным, усталым взглядом. Одет он был в пурпурные колпак и мантию и вышитые золотом башмаки. Вдоль стен занимали места шесть советников дожа, в том числе и зашедший со мной Марко Баседжо, члены Совета десяти и новый прокурор Сан Марко. Меня посадили напротив прокурора. Для симметрии, наверное. И это не шутка. Никто так, как средневековые венецианцы, не любит симметрию. В будущем их кумиром станет хаос.

— Мы хотим вернуть под свою власть город Зару, — открыл совещание дож Джованни Соранцо. — В нем сейчас около двух тысяч жителей. Городские стены и башни новые, мы их сами отремонтировали, потратив на это… — он глянул на Марко Баседжо, который, скорее всего, занимался этим ремонтом.

— Двенадцать тысяч золотых дукатов, — ответил советник.

— Сколько нам потребуется для этого воинов? Как долго будет продолжаться осада? — обратился додж ко мне.

— Смотря каких воинов, — ответил я. — Если хороших, то тысячи три управятся за пару месяцев, а может, и быстрее.

— Хорошие — это каталонцы? — задал Джованни Соранцо уточняющий вопрос.

— Пожалуй, из них можно составить ядро и добавить более слабых, — согласился я.

— А потом не случится то же, что с Афинским герцогством? — иронично спросил один из членов Совета десяти, тонкие губы которого были искривлены презрительной улыбкой.

— Если им не заплатить, то можно ожидать худшего. Каталонцы очень не любят обманщиков, — проинформировал я.

— Сколько их потребуется? — спросил дож.

— Человек пятьсот, — ответил я.

— Сколько им придется заплатить? — продолжил он допрос.

— Нам нужны будут только пехотинцы, а они стоят сравнительно дешево — по восемь золотых дукатов в месяц, — сообщил я.

— Да за такие деньги можно четырех пехотинцев нанять! — воскликнул узкогубый член Совета десяти.

— А если очень плохих, то и вовсе дюжину, — добавил я, стараясь казаться серьезным.

Дож Джованни Соранцо улыбнулся мне, покивал головой и принял решение:

— Мы наймем пять сотен каталонцев и добавим к ним две с половиной тысячи солдат похуже и подешевле. Ты готов принять командование армией?

— С удовольствием! — произнес я.

— Если Зара не будет захвачена за два месяца, мы отстраним тебя от командования, — предупредил дож.

— Не возражаю, — легко согласился я.

Через два месяца начнутся холода, которые я предпочел бы провести дома, а не в походном лагере.

54

В маркграфстве Бодоница и Негропонт меня еще не забыли. Барон Бонифаций де Верон пришел на причал, когда ему доложили, что приближается мое судно. Они не увидели разницу между моей новой бригантиной и старой. Слишком необычными были мои суда. Первым делом Бонифаций де Верон доложил:

— Беренгер де Эстаньола, генеральный викарий инфанта Манфреда, ждет тебя, чтобы совершить оммаж.

— Передашь ему, что я совершаю оммаж только тем, кто выше или равен мне, — сказал я.

— Ему это не понравится, — предупредил барон.

— Если будет настаивать, совершишь от моего имени, — приказал я. — Вы с ним равны. Он — правая рука инфанта, ты — моя. Получится строгое соблюдение этикета.

— Не уверен, но не откажусь, — согласился польщенный такой честью Бонифаций де Верон.

— А как он ладит с Каталонской компанией? — поинтересовался я.

— С трудом, — ответил барон. — Каталонцы делают вид, что подчинятся ему, а он — что управляет ими. Многие продают свои фьефы и уезжают из герцогства. Говорят, что следуют твоему примеру. Сейчас можно недорого купить землю.

— Покупай, если считаешь нужным, — разрешил я. — Мне хлопоты с землей и вассальной службой не нужны. Видимо, я слишком пропитался духом Каталонской компании, не могу усидеть на одном месте.

— Да, война — это такой водоворот, что приятней утонуть, чем выплыть, — согласился он.

Я разослал гонцов по Афинскому герцогству с предложением пехотинцам отправиться со мной в непродолжительный поход. Оплата по стандартному каталонскому тарифу. Как и предполагал, желающих набралось больше, чем требовалось. Прискакали и Джейм Сакоман с Беренгером Вентайолой.

— Я набираю только пехотинцев, на рыцарей мне денег не дают, — сообщил я бывшим своим советникам.

— А мы не против послужить пехотинцами. Дома скучно сидеть. Пусть сыновья занимаются хозяйством. У них это лучше получается, — ответил за двоих Джейм Сакоман. — А мне, видать, суждено погибнуть на поле брани, — добавил он и перекрестился трижды.

Наверное, чтобы не сглазить. Некоторые бояться старости с ее болячками и немощью больше, чем смерти.

Я отобрал пять сотен каталонцев, в том числе и всех бойцов из бывшего своего спецотряда. Правда, отряд собрался не в полном составе, а всего девять человек. Остальные то ли поздно узнали о моем приглашении, то ли уехали насовсем из Афинского герцогства, то ли превратились в настоящих землевладельцев, ленивых и трусливых, во что верилось с трудом. Сто двадцать человек я погрузил на бригантину, а остальным приказал идти своим ходом до Коринфа, где их уже ждут венецианские военные галеры. В конце девятнадцатого века через перешеек, соединяющий Пелопоннес с остальной Грецией, пророют судоходный канал, который назовут Коринфским. Длиной он будет чуть более шести километров. Благодаря нему, попадаешь из Саронического залива Эгейского моря в Коринфский залив Ионического, не надо огибать Пелопоннес. Пропускают по нему суда до пяти тысяч тонн. В свое время, работая на маленьком греческом контейнеровозе, я частенько пользовался Коринфским каналом. На руле обязательно стоял служащий канала. Так греки борются с безработицей. Это довольно грандиозное и мрачноватое ущелье, порубленное в скалах. В отличие от Беломоро-Балтийского канала, местами тоже прорубленного в скалах, у Коринфского стены были сравнительно гладкими, а не торчали острыми клыками. Но ведь и строили его, наверное, не зеки с помощью динамита и какой-то матери.

У острова Кефалиния мы встали на якорь, поджидая галеры с каталонцами. Мне понравилось, как было организовано снабжение войска едой. Едва мы пришли на рейд, как сразу к нам подошли две большие лодки с живыми баранами и курами и свежими овощами и фруктами. Мне передали просьбу подесты острова, чтобы каталонцы не сходили на берег. У него и так неприятностей хватает. Поскольку наемникам уже шла зарплата, к запрещению сходить на берег они отнеслись с пониманием.

К Заре мы подошли под вечер. Там на рейде уже стояли четыре двухмачтовых нефа. От них к берегу плыли лодки с воинами. Примерно в километре от города в берег уткнулись носом десяток боевых галер, с которых по сходням выгружался десант. Это были те самые две с половиной тысячами наемников, в основном албанцы, гасмулы и всякая шваль из разных уголков Европы. Они разбиты на отряды — кондоты — по две-три сотни в каждом под командованием капитана. Поскольку венецианцы жутко боялись того, что случилось во многих других итальянских городах — захвата власти кондотьерами, отряды делали небольшими, часто перебрасывали с места на место и старательно раздували между ними соперничество и даже враждебность. С таким отребьем мне пришлось бы осаждать Зару, если бы не настоял на наеме каталонцев.

Я поставил бригантину на якорь примерно в полумиле от берега. День был ветреный, промозглый. С северо-запада шла вроде бы невысокая волна, но время от времени била в носовую часть судна с такой силой, что брызги фонтаном подлетали выше полубака, а потом, превратившись в морось, летели на палубу. Каталонцы зябко кутались в шерстяные плащи, ожидая посадку в шлюпку. Это был шестнадцативесельный ял, который брал всего десятка два пассажиров. Каталонцы недовольно бурчали, потому что им надоела теснота и малоподвижная жизнь на судне.

— Не ворчите, ребята! — шутливо прикрикнул на них Джейм Сакоман. — Венецианцы обещали, что оставят нам немного трофеев!

— От них дождешься! — в тон ему отвечали пехотинцы.

Меня вместе с обоими моими бывшими советниками и новым оруженосцем (или соглядатая?!) сером Дзаном, сыном миссера Томадо Баседжо и внуком миссера Марко Баседжо переправили на берег последней ходкой. Старый капитан ненавязчиво подсунул мне этого тринадцатилетнего сорванца с конопатым носом и щеками, рожденного скорее пересчитывать яйца в птичьих гнездах, чем товары на складе. Видимо, поняли, что купец, юрист или священник из мальчишки не получится, и решили узнать, не сгодится ли хотя бы в воины? Больше ведь некуда приткнуть богатого патрицианского сына, а бездельников в Венеции не уважали.

Ял ткнулся в берег рядом с пришедшими с нами галерами, из которых уже выгрузились каталонцы. Они расположились отдельно от остальных наемников. Кто стоял, кто сидел, кто постелил плащ на серовато-желтую траву и завалился покемарить. На судах было так тесно, что пассажиры спали по очереди. Кондотьеры поглядывали на них настороженно, будто собирались в ближайшем будущем схлестнуться. Не удивлюсь, если узнаю, что им сообщили, насколько больше будут получать каталонцы, и намекнули на возможное противостояние.

Я подозвал командиров кондот, назначил им участки вокруг города и приказал выдвигаться туда и приниматься за работу — сооружать лагерь и рыть рвы и насыпать валы, чтобы защитить его как со стороны города, так и с тыла. Каталонцы будут заниматься обеспечением войска свежими продуктами, то есть, грабежом окрестностей, и рабочей силой.

Город Зара был окружен рвом шириной метров одиннадцать и каменной стеной высотой семь метров. Башни нового типа, круглые и метра на три выше стен. Боевой ход и башни защищали деревянные крыши. Как мне рассказал Марко Баседжо, собирались построить вторые стены, но возникли проблемы с деньгами из-за отречения от церкви. Иначе проблемы возникли бы у нас. Горожане готовились решительно отстаивать свою независимость. Не понимали, что борются за чужие интересы. Какая выгода простому ремесленнику от смены сравнительно мягкой власти и низких налогов Венеции на диктатуру и высокие налоги какого-нибудь местного фюрера?! Лучше терпеть измывательство своего, чем доброту чужого?! И ведь срабатывает это постоянно, во все эпохи. Как только появляется активный и амбициозный любитель порулить, у всех сразу включается национальный инстинкт, направленный на самоопределение. Добившись ее и почувствовав на своей шкуре ее прелести, начинают провоцировать, чтобы их силой вернули обратно. Уверен, что не позже середины двадцать первого века среднеазиатские республики, так уж и быть, вернуться под власть России. Их подвигнет к этому пример Чечни, которая упиралась так сильно, так сильно, что добилась от победителей выплаты ежегодной дани, после чего быстро смирилась со своей тяжкой участью. Теперь живут, как мечтали, — в богатстве и праздности, и время от времени охотятся на своих соплеменников, которые до сих пор не поняли, для чего затевалась война.

Поэтому я приказал своим воинам:

— Когда ворвемся в город, бедных не трогать, а всех богатых извести под корень.

Мне ответили дружным радостным ревом. Обычно разрешают делать прямо противоположное. А что возьмешь с бедного?!

Вот только под большим вопросом было, ворвемся ли мы в город?! Я никогда раньше не имел дела с венецианской бюрократической машиной и не имел представление, как они решают военные вопросы. Судя по тому, как нас снабдили шанцевым инструментом, едой и вином, все должно было быть на высшем уровне. На деле оказалось не совсем так и даже совсем не так. Мне пообещали, что доставят осадные орудия. Их доставили. Всего пять катапульт. Требюшетов, оказывается, у них совсем нет, потому что давно уже не брали города. Делать их никто из венецианских «артиллеристов» не умел. Правда, с топором управлялись хорошо. Что и продемонстрировали, начав изготовление по моим чертежам двух требюшетов. Мешки для противовесов, пращи, канаты пообещали доставить из Венеции. Чтобы не терять время даром, я приказал делать три подкопа. Бросать воинов на неповрежденные стены у меня не было желания. Быстрый и впечатляющий захват города откладывался. Видимо, в венецианских верхах у меня был влиятельный доброжелатель, которому очень не хотелось, чтобы Зару покорил я. Сделаю всю черновую работу, а через два месяца меня заменят на нужного человека, которому и достанутся слава и богатые трофеи. Мне, в общем-то, было наплевать. И славы, и денег у меня в достатке. С каталонцами тоже отношения не испорчу, потому что им, чем дольше будем осаждать, тем лучше. Как с ними поступят дальше — будет не моей виной.

Мой шатер поставили на холме с южной стороны города. Отсюда хорошо был виден рейд, на котором стояла бригантина, морской берег с тремя боевыми галерами, приданными нам, чтобы блокировать подвоз продуктов морем, сам город с постоянно, днем и ночью, дежурившими на стенах горожанами и большая часть нашего лагеря, в котором шла размеренная, устоявшаяся жизнь. Кто-то стоял в карауле, кто-то отсыпался после ночного дежурства, кто-то готовил еду, кто-то работал в тоннелях, которые медленно и уверенно приближались к городским стенам. Надеюсь, к середине второго месяца доберутся до цели. Возле двух требюшетов выгружали камни. Прошло две недели, но ни мешков, ни пращей, ни канатов нам так и не доставили из Венеции. Пришлось делать самим из подручных материалов. Только вчера собрали их, сегодня провели испытания, а завтра начнем обстрел городских стен. Я решил не напрягаться. Мне Зара не нужна. Не захвачу ее — больше ничего мне не поручат, чему буду рад.

От скуки я через день ездил на охоту в сопровождении небольшого отряда каталонцев. Здесь в эту эпоху водилось много оленей. В удачные дни набивали их столько, что хватало на всю армию. Из оленьих шкур и пошили мешки для требюшетов и сделали пращи. Обычно после охоты у меня в шатре собирались десятка полтора каталонцев. Мы поглощали жареное мясо, запивая местным красным вином, которое нашли в погребах в поместьях, и вспоминали былые времена. Память — лазейка в молодость.

Во время одной из таких посиделок в шатер пришел Понс Жордан, сорокадвухлетний гасмул, опытный моряк, которого я оставил за старшего на бригантине. У него были очень широкие кисти рук, словно две лопаты, которыми Понс на спор легко гнул разные металлические предметы. Я был, наверное, одним из немногих, кто разглядел в этом суровом и неразговорчивом человеке не только силача, но и толкового командира. В этот приход Понс Жордан доказал, что я в нем не ошибся. Выпив вина и закусив мясом, он изложил, зачем побеспокоил меня:

— Ночью лодки проходят в город. Одна чуть не врезалась в нас около полуночи.

— Разве галеры по ночам не контролируют подходы к Заре?! — удивился я, потому что каждый вечер видел, как они отправлялись на патрулирование.

— На закате выходят в море, а как стемнеет, сразу возвращаются, — сообщил Понс Жордан.

Я не стал выяснять, глупость это или саботаж. Пусть и дальше все так и идет, чтобы горожане не насторожились.

— Вместе поплывем на бригантину и поохотимся ночью, — решил я.

Ночь выдалась темная. Я стоял у борта бригантины и до боли в висках вглядывался в темноту. Дул холодный и сырой западный ветер, от которого у меня слезились глаза. И так ни черта не видно, а тут еще слезы мешают! Если бы не Понс Жордан, я бы ничего не заметил.

— Плывут, — прошептал он и показал в темноту рукой-лопатой. — Вон там. Две лодки: большая и маленькая.

— Постарайтесь захватить обе и обязательно возьмите пленных, — шепотом приказал ему.

Понс Жордан спустился в ял, который стоял у борта. Там сидели группа захвата из каталонцев, а на веслах — гасмулы. Ял тихо отошел от борта и сразу растворился в темноте. Я услышал пару всплесков весел — и наступила тишина, которую иногда нарушали порывы ветра, насвистывающие в снастях тоскливую мелодию, и поскрипывание масляного фонаря, который висел на крюке над входом к капитанскую каюту. Затем послышались тихие голоса. Говорили на греческом языке. Кто-то закричал от боли, зазвенело оружие, послышались стоны и шум падающих в воду тел. Затем опять заговорили, но теперь уже громко и требовательно. Через несколько минут я услышал, что к бригантине приближаются лодки. Гребли шумно, не осторожничая.

Первым на борт судна поднялся Понс Жордан. Обычно хмурое лицо его расплылось от улыбки.

— Взяли обе лодки и с десяток пленных! — доложил он.

— Молодцы! — похвалил я и сделал им небольшой подарок: — Добычу поделите между собой.

— Да какая там добыча! — отмахнулся Понс Жордан. — Они ничего не везли.

Пленные поднялись на борт по штормтрапу, встали возле мачты, сбившись в кучу. Они все были в черных плащах. На одном — рослом чернобородом мужчине лет тридцати трех — под плащом была кольчуга.

— Кто такой? — спросил я.

— Мануил Каллист, купец из Зары, — ответил он, вжав голову в плечи, будто ждал, что сейчас по ней ударят сверху.

Было заметно, что купец сильно испуган. Значит, постарается спастись любой ценой.

— Этого оставьте, а остальных закройте в трюме, — приказал я.

Когда пленных увели, сказал Мануилу Каллисту:

— Плыл ты без товара. Значит, выполнял какое-то поручение. Расскажешь всё, как на духу, останешься жив.

— Расскажу, миссер, расскажу! — торопливо заверил он, обратившись ко мне, как к венецианскому патрицию.

Я не стал его поправлять.

— Наш князь посылал меня в Эпирское царство к Фоме Комнину с просьбой о помощи, — выложил Мануил Каллиста

— А у вас уже князь есть?! — удивился я. — И как его величают?

— Иоанн Мусурос, — ответил купец.

— Надеюсь, он знатного рода? — поинтересовался я.

— Не очень, — криво усмехнувшись, произнес Мануил Каллиста. — Из купцов, но утверждает, что его дед был внебрачным сыном Иоанна Асеня.

— Что ж, ведет он себя воистину, как внук бастарда, — согласился я. — А что ответил на ваше предложение Фома Комнин?

— Пообещал помощь при условии, что перейдем под его власть, — ответил купец Мануил Каллиста.

— Думаешь под ним будет лучше, чем под венецианцами? — полюбопытствовал я.

— Не моего ума это дело, — уклончиво ответил он.

— Зато твоего кармана, — возразил я. — В Эпирском деспотате налоги намного выше.

— Это точно, — согласился купец.

— То есть, ты сейчас везешь ему этот ответ Фомы Комнина? — задал я вопрос.

— Да, — подтвердил Мануил Каллиста.

— А мог деспот послать с тобой своего представителя, чтобы провести переговоры с вашим князьком Иоанном? — поинтересовался я.

— Наверное, мог бы, если бы захотел, — ответил он.

— Много людей будет встречать вас? — спросил я.

— Нет. Только ночная стража у Морских ворот. Их там человек пятьдесят, — ответил купец.

— А как вы попадаете в город? — продолжил я допрос.

— Когда как. Если мало народа, то на веревках поднимают, если много, лестницу спустят, — рассказал он.

Тут меня и осенила авантюрная идея.

— Хочешь, чтобы не тронули ни твою семью, ни твое имущество, когда захватим город? — задал я очень легкий вопрос.

— Конечно! — легко согласился купец Мануил Каллиста.

— Тогда мы сейчас поплывем в Зару, и ты скажешь страже, что с тобой прибыла делегация от Фомы Комнина, что нас много, пусть лестницу спустят. Мы поднимемся на стены, а ты останешься внизу, — предложил я и добавил на выбор: — Или прямо сейчас умрешь.

— Не убивай меня, миссер, я все сделаю, как ты хочешь! — заверил купец Мануил Каллиста.

Первым делом я послал на берег Джейма Сакомана, чтобы поднял каталонцев и без лишнего шума привел на берег моря, откуда им ближе будет добираться до Морских ворот на помощь нам, а также прислал с оруженосцем Дзаном мои доспехи и лук со стрелами. Я не взял их на бригантину¸ потому что не предполагал, что и самому придется сражаться.

Выждав около часа, на яле и обеих захваченных лодках поплыли к городу. Со мной отправились каталонцы, что были на борту бригантины, и приплывшее вместе с Дзаном пополнение и часть гасмулов из экипажа — всего человек семьдесят. Сперва мы поплыли параллельно берегу, пока не увидели огонек внутри городской башни, чтобы виден был только в узком секторе. Как рассказал Мануил Каллиста, огонь в башне специально зажигали для тех, кто пробирался ночью в город. Мы повернули на свет этого маяка, пошли к берегу. С моря хорошо был виден наш лагерь. В нем горели костры, издали похожие не язычки пламени свечи. Они были слева и справа, а в середине темным пятном лежал город Зара, в котором мерцал лишь еле заметный, одинокий огонек в башне.

Ял как-то внезапно выскочил носом на мелководье, под килем зашуршала галька. Все, кто был в яле, качнулись вперед. Гребцы с передней банки спрыгнули в воду, вытащили ял дальше на берег, чтобы пассажиры не промочили ноги. Я подождал, когда рядом пристанут остальные лодки, толкнул в бок купца Мануила Каллисту, чтобы начинал предавать своих сограждан. Он спрыгнул на гальку и, спотыкаясь, двинулся к башне, в которой горел огонь, теперь уже не видимый.

— Эй, в башне! — тихо позвал купец.

— Кто там? — послышался сверху грубый голос.

— Купец Мануил Каллиста, — ответил он и потребовал: — Со мной делегация от царя Фомы Комнина, спустите лестницу.

— А ты точно Мануил Каллиста? — спросил другой голос, звонкий.

— Спускай лестницу, дурак! — прикрикнул на него купец. — Хочешь, чтобы нас здесь венецианцы захватили?!

— Не бойся, не захватят! — уверенно произнес грубый голос. — Они дрыхнут без задних ног!

Наверху послышались торопливые шаги, затем начали опускать лестницу. Она была светлая, из оструганного дерева, и двухсоставная. Перекладины уже успели отшлифовать руками. Лестница слегка прогибалась, покачиваясь, пока я поднимался один, но сразу перестала, когда за мной последовал Понс Жордан, а за ним — Беренгер Вентайола. Наверху меня подхватили под руки, помогли протиснуться между зубцами, сложенными из шершавого, ноздреватого песчаника. На боевом ходе по обе стороны от лестницы стояло примерно по десятку воинов. Один держал горящую лучину, которую поднял повыше, чтобы осветить мое лицо.

— Ты кто? — спросил стоявший справа от меня плотный мужчина с короткой бородкой, обладатель звонкого голоса.

— Логофет Александр Ватац, — представился я, взяв фамилию известного мне по прошлой жизни ромейского императора.

Видимо, и спрашивавший где-то ее слышал, поэтому сразу предложил:

— Проходи в башню.

— Сейчас, пусть поднимутся мои люди с дарами, — сказал я, становясь так, чтобы мою спину прикрывало внутреннее ограждение боевого хода.

Понс Жордан спрыгнул на боевой ход, огляделся и подошел ко мне. То же самое сделал, прихрамывая, Беренгер Вентайола. За ним перелезли двое каталонцев.

— А где подарки? — с нотками беспокойства поинтересовался зарец со звонким голосом.

— Сейчас увидишь, — ответил я, бесшумно вынимая левой рукой из ножен кинжал.

То ли проделал это недостаточно ловко, то ли зараец нутром почуял опасность, но он попытался отшагнуть от меня. Помешал ему стоявший рядом солдат. Я ударил зарцу в правый бок изо всей силы, потому что думал, что на нем кольчуга. Ее не оказалось, и лезвие влезло в тело по самую рукоять.

— Арагон, — тихо произнес я.

Понс Жордан и каталонцы и так поняли, что наступил момент истины, выхватили оружие раньше, чем я вымолвил это слово, и молча бросились на врага.

Я тоже выхватил саблю и снес ей голову солдату, который помешал продлить на несколько мгновений жизнь обладателю звонкого голоса.

— Измена! — заорали сразу несколько зарцев и побежали по боевому ходу, вместо того, чтобы сражаться с нами, мешать остальным проникать в город.

— В башню! — приказал я и побежал к ней первым.

В башне имелась дверь, оставленная открытой удирающими зарцами. Внутри на столе у амбразуры стоял большой масляный фонарь, свет которого мы видели с моря. Башня была трехъярусная. На нижних двух ярусах располагались нары для бойцов и лежали связанные в пучки стрелы и болты. На столах коптили маленькие глиняные масляные светильники в форме цветка. Чувствовалось, что здесь совсем недавно были люди. Нижнюю дверь тоже оставили распахнутой. Она выходила к Морским воротам, заваленным чем-то, что я не смог рассмотреть в темноте.

— Завалите дверь в башню и охраняйте ее, — приказал я двум каталонцам, а сам поднялся наверх.

Там уже собрались все, кто приплыл на лодках.

— У кого факел? — спросил я. — Зажигай и сигналь.

Затем разделил отряд на две части, чтобы с двух сторон защищали подходы к башне, и сам занял позицию на верхней площадке, взяв у оруженосца Дзана свой лук и колчаны со стрелами. У пацана был арбалет со стременем. Дзану не терпелось поразить свою первую живую мишень, но врагов пока не было видно. Внизу возле башни слышались испуганные голоса и быстрые шаги, однако никто на нас не нападал.

— Спустись на нижний ярус, принеси стрелы и болты, — приказал я оруженосцу, а сам перешел к внешнему краю башни.

Рядом с приставленной к стене лестницей размахивал факелом каталонец и кричал:

— Арагон! Арагон!..

Топот сотен ног по гальке становился все громче. Если в ближайшие минут десять зарцы не сомнут нас, тех, кто в башне и возле лестницы, то город будет захвачен.

Дзан принес два пучка болтов и один стрел. Из него получится настоящий боевой товарищ.

— А почему мы не нападаем на них? — нетерпеливо спросил оруженосец.

— Ждем твоей команды, — пошутил я. — Или когда подмога прибудет.

— Слышу, они уже рядом! — радостно сообщил Дзан.

Горожане осмелились напасть на нас только, когда каталонцы под командованием Джейма Сакомана начали при свете факелов оттаскивать лодки, сваленные внутри города перед Морскими воротами, чтобы открыть эти ворота. Отряд из полусотни всадников прискакал от центра города. Их встретили болтами, стрелами и дротиками. Бой был коротким и беспощадным. Всего пяток всадников умудрились удрать. Когда рассвело и через открытые ворота в город зашел купец Мануил Каллиста, в одном из убитых всадников он опознал Иоанна Мусуроса, так называемого князя Зары. Его голову отрубили, насадили на копье и выставили на башне, чтобы и дальше присматривал за городом. Три дня он будет наблюдать, как наемники грабят, насилуют и убивают горожан. Два года назад зарцы проделали то же самое с жившими здесь венецианцами.

Я побывал на развалинах римского форума, посмотрел на четырнадцатиметровую колонну и остатки триумфальной арки Траяна. Видимо, где-то в этих местах римский император покорял даков. Помню, как с придыханием и сопереживанием смотрел об этой войне фильм «Даки». Меня поразило, что даки устраивали соревнование и приносили в жертву победителя, а проигравшие оставались живы. Поэтому римляне и уничтожили их всех.

Я вернулся в лагерь. Мою треть добычи принесут к шатру. Каталонцы проследят, чтобы это была именно треть, не меньше. Уверен, что вторая треть, которую надо будет отдать Венецианской республике, окажется вполовину меньше моей. Я не хотел смотреть, что творится сейчас в Заре. Меня уже трудно разжалобить. Вжился в роль человека Средневековья. Как утверждают монголы, в каждом из нас достаточно сил, чтобы перенести страдания ближнего. Жители города Зара сами выбрали свою судьбу. Вот пусть и расплачиваются за собственную глупость.

Через четыре дня с каталонцами рассчитались по-честному, погрузили на галеры вместе с награбленным ими имуществом, довольно объемным, и быстро отвезли в Коринф. «Афинский» урок усвоили все правители Средиземноморья и не только. Оставшихся в живых горожан заставили на центральной площади Зары поклясться на Библии, что больше не вздумают бунтовать, а потом выпроводили за пределы городских стен. В городе теперь будут жить только венецианцы и их союзники, в том числе купец Мануил Каллиста, а все остальные — в деревнях. Предполагаю, что через девять месяцев в окрестностях Зары появится много потомков славных каталонцев и гасмулов, а также кондотьеров. Первым делом детей научат ненавидеть родных отцов. Такова женская благодарность.

55

В Венецию мы вернулись героями. В том числе и кондотьеры, которые проявили себя только во время грабежа города. Особенно поразили дожа и его советников малые потери. Наверное, предполагали, что поляжет, как минимум, половина армии, и надеялись нанять новые отряды. Как и положено купцам, они недооценивали свою охрану в спокойные периоды и переоценивали в критические.

Меня и командиров кондот пригласили на пир, который закатил дож в своем дворце. Банкетный зал вместил около сотни человек, а мог раза в три больше. Я сидел на помосте через одного человека от дожа. Человеком этим был Бартоламео Градениго, дядя моей жены. В его доме она жила, потеряв родителей, которые погибли во время наводнения. Правда, жила не долго, чуть больше года. Дедушка быстренько вытолкал ее замуж за Альберто Паллавичини, маркграфа Бодоницы и Негропонта. Дядя служил советником дожа Джованни Соранцо. Было ему под пятьдесят. Краснощекое, гладко выбритое, круглое лицо, прищуренные глаза со смешинкой, которые словно подначивали подшутить, чувственный рот сластолюбца. Пухлые пальцы его постоянно что-то трогали, если не еду, или кубок с вином, или ложку, нож, вилку, то мяли темно-красную с золотыми полосами скатерть. Кстати, посуда и столовые приборы были серебряными, а вилки всего с двумя длинными зубцами, загнутыми самую малость.

— Быстро вы захватили город! — похвалил Бартоламео Градениго, после того, как отхлебнул их кубка ароматного белого вина и громко поплямкал губами, выражая восхищение то ли напитком, то ли победой.

Всё-таки склоняюсь, что он восхищался вином. Оно было очень хорошим. У ромеев мне такое не доводилось пробовать. Говорят, привезли откуда-то с юга Италии. Откуда — государственная тайна.

— Если бы нам не мешали, захватили бы еще быстрее, — сказал я.

— А кто вам мешал?! — искренне удивился дядя моей жены.

Я рассказал ему, с какими неприятностями столкнулся во время осады.

— Я разберусь, кто в этом виноват! — пообещал Бартоламео Градениго.

— Начни разбирательство вон с того, — показал я глазами на члена Совета десяти, обладателя презрительно искривленных губ.

— Тогда все ясно! — заявил мой родственник радостно, точно дело было в мелкой шалости. — Это Джованни Кверини. Его братья Марко и Пьетро участвовали в заговоре против моего отца. Да упокоит господь их грешные души! — перекрестившись, заявил он. — Сам Джованни отказался участвовать в заговоре и даже сообщил о нем, но слишком поздно. При предыдущем доже его бы и близко не подпустили к Совету десяти, но нынешний сбежал из-под Феррары вместе с Марко Кверини, после чего они стали друзьями.

— А почему Джованни Кверини решил нагадить мне?! — удивился я. — Я его братьев не убивал.

— Подтверждаю! — насмешливо произнес Бартоламео Градениго, словно разговор шел о чем-то несерьезном, а не о прямом вреде Венецианской республике. — Но ты теперь из нашей семьи, довольно большой и влиятельной, и, следовательно, враг его семьи. Надо было сразу предупредить тебя об этом змеином клубке. Зайди как-нибудь в гости, я расскажу, с кем еще надо быть настороже.

— Обязательно зайду, — пообещал я. — Тем более, что не хотелось бы остаться в долгу перед Джованни Кверини.

— Ты прямо настоящий венецианец — такой же мстительный! — произнес Бартоламео Градениго.

Поскольку после этой фразы он поплямкал губами, наверное, похвалил. Но возможно, я принимаю желаемое за действительное. Я пока не владею всем местным набором полутонов, намеков, недосказанностей, не требующих объяснения, который дает возможность правильно оценивать собеседника-венецианца. Полное погружение в их культуру еще не произошло и, скорее всего, никогда уже не произойдет. Для этого надо избавиться от большей части багажа, набранного мной в других культурах.

— Не отказался бы сделать ему ответную гадость, — признался я.

— Обязательно надо сделать! — поддержал Бартоламео Градениго. — Мы тебе поможем. Ты уже знаешь, что венецианцы, как свиньи, тронь одну, все сгрудятся вместе и бросятся на обидчика? — поинтересовался он.

— Теперь буду знать! — усмехнувшись, ответил я.

— Джованни Кверини был выбран на год, на второй срок остаться нельзя, — продолжил Бартоламео Градениго. — Постараемся подыскать ему какую-нибудь другую службу, не такую престижную и связанную с большим риском и меньшими доходами, чтобы прочие патриции поняли, что ты — наш, что на тебя нельзя нападать безнаказанно.

Тут у меня появилась интересная идея.

— А не могут его направить управляющим в какую-нибудь дальнюю факторию? — задал я вопрос.

— Вполне возможно, — ответил Бартоламео Градениго. — Если где-то потребуется, могут и его назначить. Отказаться он не имеет права. Разве что в монастырь уйдет.

— Собираюсь весной сплавать в Тану. Говорят, там очень дешевые меха, мед, воск, — сообщил я. — Вроде бы там пока нет венецианской фактории.

— Действительно нет! — весело произнес дядя моей жены, словно ему самому предложили занять теплое местечко. — И главное, никто не удивится, что одного из Кверини заслали так далеко.

— А возможность удивить играет какую-то роль при выборе кандидата? — поинтересовался я.

— Конечно, — подтвердил Бартоламео Градениго. — Нельзя в такую дыру назначить бывшего члена Совета десяти. Только, если за его семьей числятся большие грехи. За Кверини такие имеются. Мы поможем припомнить их. Пусть и отрабатывает эти грехи в глуши, где не сможет вредить нашей семье!

Зимой я отдал сына на обучение в школу. Точнее, мой сын стал ходить к учителям, у которых занимались еще несколько таких же оболтусов. Один учил их, как здесь говорили, счету: сначала арифметике, а потом геометрии, алгебре, астрономии, бухгалтерии, в частности, начислением и погашением процентов на проценты, калькуляции цен, системам мер и денежным различных стран, сплавам благородных металлов, межеванию земель… Теория сведена к минимуму, в основном учит чисто практическим задачам, готовит будущих управленцев. Для этого я купил сыну учебник «Книга абака» некого Леонардо Фибоначчи, жившего лет сто назад. К моему удивлению, в этом учебнике было кое-что из того, что я изучал в старших классах средней школы: дроби, квадратные и кубические корни, вычисление объема пирамиды, усеченного конуса. Этот Леонардо умудрился вычислить число π, хотя и не совсем точно. Другой учитель преподавал латинскую грамматику по учебникам авторов, живших в четвертом и пятом веке, Доната и Присциана. В программу входили такие авторы, как Вергилий, Плавт, Гораций, Ювенал, Овидий, Саллюстий, Лукреций, Эзоп. Третий обучал греческому языку. Мне показалось, что преподавание греческого сводилось к зазубриванию Гомера. В Ромейской империи образованным считался тот, кто знал наизусть «Илиаду» и «Одиссею». «Гомер — это наше всё!», — заявляли ромеи. Русские недоучки будут говорить подобное о Пушкине. Не считаю себя переученным, но в мое «всё» входят еще много фамилий. Кстати, сыну я дал девичью фамилию жены — Градениго. Так его быстрее начнут принимать за своего.

В конце апреля взял наследника в рейс на Тану. Пусть на практике применит то, чему учился зимой. Отплыли на новой бригантине, которая получилась более ходкой. Трюм набил венецианскими товарами и привезенными Тегаком на старой бригантине из Александрии специями и благовониями. Предлагал на судне место Джованни Кверини, которого назначили управляющим в Тану, но бывший член Совета десяти отказался. Мол, не хочет меня обременять. Доберется на галере республики.

В Дарданеллах никто не собирал пошлину за проход. Оба берега контролировали турки, которые были пока не морским народом. Позже греки и болгары научат их морскому делу, но пока турки предпочитали лошадей. Зато в Босфоре плату за проход повысили до трех золотых. Собирали деньги генуэзцы. Точнее, жители Перты — бывшего генуэзского квартала, расположенного в Галате, пригороде Константинополя. Они отказались платить непомерные налоги своему правительству, объявили себя независимыми. Их тайно поддерживали венецианцы и ромеи, которым не нравилось господство Генуи на море. От Босфора я пошел напрямую на Керченский пролив. Поскольку компас у нас был не самый лучший, вышли южнее, к будущей Анапе, на месте которой в четырнадцатом веке была небольшая рыбацкая деревенька. В Керченском проливе тоже никто не наживался на транзитных судах. На месте Пантикапеи были развалины. Восточнее появилось крепость и поседение рядом с ней. Как оно теперь называлось, спросить было не у кого, потому что рыбаки, завидев нас, сразу удирали под берег, на мелководье.

Тана располагалась на левом берегу рукава, который через несколько веков назовут Старый Дон, примерно на месте будущего города Азова. Точнее сказать не могу, потому что все казалось не таким, каким помнил по двадцать первому веку и даже по шестому. В шестом в этих местах были развалины Танаиса, разрушенного гуннами. В четырнадцатом веке стоял небольшой городок, защищенный рвом и стеной высотой метров пять, сложенной из камней и кирпича, и с прямоугольными башнями. Серьезную осаду город не выдержит, но от кочевников, не имеющих осадных орудий, отобьется. Впрочем, все кочевники в этих краях были вассалами Золотой Орды, как и сама Тана. Помню, что арбалетчики из этого городка будут принимать участие в Куликовской битве на стороне монголо-татар. Генуэзцы всегда славились умением присоединиться не к той стороне.

Мы опередили на четыре дня галеры республики, вышедшие из Венеции недели на две с половиной раньше нас. На одной из них приплыл Джованни Кверини. Я видел, как он сошел на деревянную пристань и тупо уставился на городишко Тана. Так смотрит заключенный на тюрьму. Здесь ему придется провести несколько лет. Без семьи, потому что подвергать ее опасности он побоялся. Зато здесь, по большому счету, ничего не надо будет делать. За год сюда побывают всего два венецианских каравана судов. Всё остальное время можно бездельничать. Был бы Джованни Кверини генуэзцем, начал бы писать стихи, но он — венецианец, значит, придется ему что-нибудь подсчитывать. Ворон на деревьях, которых здесь мало, и крепостных стенах, которые не создают чувства безопасности.

Улицы в Тане были узкие и кривые, не мощеные, без канализационных стоков. В рыжеватой пыли валялись свиньи и разгуливали куры. Дома в основном из самана, но попадались и кирпично-каменные и деревянные. Генуэзцы и венецианцы превратили свои кварталы в маленькие крепости, огороженные дополнительными стенами высотой метра четыре с половиной, из-за которых выглядывали верхние части донжонов и шпили католических церквей. В остальных частях города стояло несколько православных церквей и одна мечеть. Русских и татар здесь много жило. Почти все итальянцы имели наложниц, любовниц из местных жительниц. Кстати, русских они называли белыми татарами. Итальянцы были уверены, что все вассалы правителя Золотой орды — татары, но себя почему-то таковыми не считали. Из скромности, наверное. Рядом с городом находилось несколько слобод, заселенных аборигенами — смесью разных племен: русских, татар, половцев, аланов… Они говорили на невероятной мешанине языков, отлично понимая друг друга. Километрах в шести от города был лес. Посещать его в одиночку и даже маленькими группами не рекомендовалось. Там обитали те, кто не хотел работать, подчиняться кому-либо, платить налоги, а предпочитал добывать хлеб насущный разбоем, — в общем, предки донских казаков. Жизнь в Тане была сонная, тягучая. С приходом каравана ненадолго оживала, а потом опять превращалась в болото.

Я быстро распродал приведенные товары. Среди купцов было много русских, в том числе и из Киевского княжества. Передал через них подарок князю Ивану от Ахейской родни. Вот он удивится! Если, конечно, знает, что у него есть родственники на далеком Пелопонесском полуострове. Накупил много мехов, а также медовухи, меда, воска, кож, пеньки, железа в крицах. Напоследок выкупил у татарского бея пленных русских, чуть более полусотни душ. Тана — это в первую очередь рынок рабов. Сюда их сгоняют со всей Золотой орды и прилегающих территорий. Покупают рабов генуэзцы и развозят по всему Средиземноморью. Русские рабы, сакалиба, очень ценятся в мусульманских странах. Мужчин делают гребцами на галерах или превращают в гаремных евнухов, женщин и девочек — наложницами, а мальчиков — мамелюками. Впрочем, возможны были самые разнообразные варианты. Кое-кому даже удавалось устроиться лучше, чем на родине.

Татарский бей, полный круглолицый мужчина с сильной одышкой, сперва заломил за рабов немыслимую цену, но, когда я заговорил с ним на языке, которым овладел, сражаясь вместе с монголами, сразу стал вести себя разумно. В итоге сделал скидку, как оптовому покупателю. Получив от меня серебряные гривны, сразу позабыл о рабах, ускакал за новыми, позабыв развязать старых. Это сделали мои матросы.

— Я вас отпускаю, — сказал я пленным. — Можете идти, куда хотите.

Они смотрели на меня и не верили в собственное счастье.

— Совсем-совсем отпускаешь? — спросил молодой парень, одетый в одну лишь рваную рубаху и босой.

— Совсем-совсем, — насмешливо подтвердил я и посоветовал: — Прибейтесь к какому-нибудь купцу и постарайтесь больше не попадать в плен.

Бывшие рабы сперва с опаской, а потом все смелее разбрелись в разные стороны. На месте остались лишь дюжина детей, мальчиков и девочек в возрасте лет от шести до одиннадцати. Этих я забрал с собой. Станут гражданами Венецианской республики.

Рейс оказался очень прибыльным, но продолжительным и напряженным. У меня не было желания шляться так долго вдали от семьи, а Тегаку такие плавания пока не по плечу. Особенно трудным был участок в Эгейском море, где между островами приходилось темными ночами ложиться в дрейф, чтобы не выскочить на берег. Я решил, что лучше ходить на Александрию, где в полной мере использовалось превосходство бригантины в скорости. При попутном ветре мы добирались за четверо-пятеро суток, а галерам требовалось четыре-пять недель. Если учесть, что груза мы брали примерно одинаковое количество, бригантина приносила такой же доход, как дюжина галер. Когда мне будет скучно на берегу, сделаю рейс, дам отдохнуть Тегаку. Он уже в третий раз стал отцом и переселился из моего дворца в собственный дом.

А я купил поместье на материке. Построил там небольшой, но крепкий замок, в котором жил с семьей с начала весны и до наступления зимы. Вариант русской дачи. Там более здоровый климат. В Венеции сыровато даже для меня, проведшего на воде большую часть жизни.

56

Вторая половина этого года и следующие два прошли для меня и Венецианской республики тихо и спокойно. Следующим летом составили списки тех, кто может быть избранным, то есть патрициев. Я записал своего сына, как Алексанро Градениго. Ему жить в этой республике. Пусть растет полноправным членом ее, потомком дожа.

Еще через год случилось другое знаменательное событие — рождение трех детенышей у пары львов, которых подарил король Сицилии. Они жили в большой клетке во Дворце дожей. По такому случаю возле клетки собралась вся Венеция. Пришли даже слепые нищие, прозрев на несколько минут. Я со своим семейством тоже отдал дань любопытству. Беатриче настояла. Поскольку она находилась в интересном положении, у меня не хватило сил отказать жене. Подозреваю, что пришли мы во Дворец дожей потому, что Беатриче надо было похвастать новым платьем, сшитым по последней моде — с прорезями на боках и рукавах, в которые была видна нижняя туника другого цвета. Львята были похожи на котят, разве что очень больших. Они сосредоточенно питались, перебирая передними лапами. Львица лежала на левом боку у дальней решетки большой клетки, тепло поглядывала на сосущих ее молоко львят и, казалось, не замечала толпу зевак. Зато лев раздраженно ходил по клетке, резко махая хвостом. Грива у него была в колтунах. Оказывается, и у львов самцы не бывают чистыми сами по себе, а самке в последнее время было не до него. Время от времени лев останавливался и давал понять, что ему не нравятся столпившиеся у клетки. Поскольку у самца струя назад, люди не понимали его намеки, только стряхивали непонятно откуда взявшиеся капли и морщились от не самого приятного аромата. Рождение львят горожане сочли хорошим предзнаменованием. Они не подозревали, какой еще подарок преподнесет им король Сицилии.

То ли дело для меня! Следующей весной Венецианская республика, как и грозилась, выкупила у меня маркграфство Бодоница и Негропонт. Обе стороны остались довольны, потому что посчитали, что ловко надули другую. Вскоре венецианцы узнали, какой беспокойный бизнес им достался. В ноябре месяце инфант Манфред, герцог Афинский, свалился на охоте с лошади, сильно ушибся и с помощью врачей перебрался в мир иной, так ни разу и не побывав в своих владениях. Вместо него герцогство получил четвертый сын короля Сицилии инфант Гульельмо. Этот тоже не захотел ехать в глухомань, отправил в Афинское герцогство своего единокровного брата Альфонсо Фадрике. Как и положено бастарду, парень оказался ушлым. Сразу по прибытию он потребовал, чтобы венецианцы совершили оммаж за маркграфство Бодоница и Негропонт. В приданое за женой он получил кусочек острова Эвбея, став вассалом венецианцев, купивших маркграфство. На этом основании ему ответили, что не собираются становиться вассалом своего вассала. Бастард Фадрике обиделся и попробовал напасть на маркграфство. Поскольку часть владений в Бодонице и Негропонте принадлежала каталонцам, его поданные, довольно самостоятельные ребята, посоветовали Фадрике поискать другой объект для нападения. Он предложил напасть на острова Наксосского герцогства, находящееся в зависимости от Венецианской республики, и на ее торговые суда. Часть заскучавших каталонцев не смогла отказаться от такого заманчивого предложения. В итоге начался не то, чтобы война, скорее, вооруженный конфликт.

В сентябре меня пригласили к дожу Джованни Соранцо. Старик все также тряс головой, которая оставалась ясной.

— Мы собираемся послать флот к берегам герцогства, чтобы наказать этого наглеца. Командовать им будешь ты, — сообщил он и объяснил выбор: — Никто лучше тебя не знает, как воевать с каталонцами.

К тому времени Беатриче уже родила очередную дочку, которую назвали Марией в честь ее покойной матери, так что у меня не было ни повода, ни желания отказываться. Тем более, что я действительно знал, как воевать с каталонцами. С помощью других каталонцев. О чем и сказал дожу и его советникам.

— Сколько они стоят, вы знаете, — добавил я.

— Набирай, кого сочтешь нужным, но сделай так, чтобы они больше никогда не нападал на нас, — приказал дож Джованни Соранцо.

— Не боитесь осложнений с королем Сицилии? — на всякий случай спросил я.

— Нет, — ответил дож. — Король утверждает, что Фадрике действует без его ведома и одобрения.

— В это трудно поверить, — произнес я.

— Но придется, — молвил Джованни Соранцо. — Ни нам, ни ему не нужна большая война.

— Как мне поступить с Фадрике? — поинтересовался я.

— Желательно, чтобы он остался жив, — ответил дож, а подумав, добавил: — Но не обязательно.

Когда бригантина пришла из Александрии и выгрузилась, я увеличил экипаж до ста человек, навербовав главным образом гасмулов. Они были не менее отважными, чем каталонцы, но более дисциплинированными. В Эвбее базировались три боевые галеры, которые должны была поступить под мое командование. Также я мог привлекать любое венецианское судно, государственное или частное, если потребуется.

Я собирался добраться до Эвбеи, завербовать там каталонцев и с их помощью сбить воинственный пыл с бастарда Фадрике. Венецианские боевые гаеры встретили меня около южной оконечности острова Эвбея. Командовал ими капитан Алоиз Бафо — обладатель мощных надбровных дуг и тяжелого, широкого подбородка, из-за чего походил на человекообразную обезьяну. Насупленное выражение его лица я приписал сообщению, что поступает под мое командование. Оказалось, что причина плохого настроения Алоиза Бафо в нападении каталонцев на остров Тинос.

— Они приплыли туда вчера вечером на трех больших галерах, захваченных у наших купцов. Их сотен шесть-семь, не больше. Местное население закрылось в крепости. Она слабенькая, долго не продержаться. Потом каталонцы, скорее всего, нападут на соседний остров Андрос, — рассказал капитан Алоиз Бафо. — Предлагаю перекрыть пролив между Тиносом и Андросом. Теперь нас больше, и в море мы сильнее их.

Его боевой задор мне понравился. Судя по всему, Алоиз Бафо получил должность не по блату, а заслужил. Поэтому я решил изменить первоначальный план.

— Пойдем к Тиносу, посмотрим, что там и как, а потом решим, что делать, — приказал я.

К острову Тинос мы подошли, когда стемнело. Легли в дрейф в проливе, отделявшем его от Андроса. Я много раз проходил мимо Тиноса, не обращая на него внимания. Гористый, с оливковыми деревьями и виноградниками на склонах. Ничем не лучше соседних, разве что раза в два меньше Андроса. Богатой добычи на нем не возьмешь и удаль молодецкую не покажешь. Такие острова грабят разве что трусы или сопливые командиры, которых больше интересует сам процесс.

С острова к нам приплыла рыбацкая лодка, в которой сидели двое, постарше и помоложе, наверное, отец и сын. Они сперва подошли к галере, откуда их направили к бригантине. На борт поднялся отец — худой и жилистый мужчина лет сорока пяти с наполовину седой и растрепанной бородой и длинными и толстыми ногтями на босых ногах. Старая рубаха была с латками на локтях.

— Миссер, наши еще держатся в крепости, ждут вас, — сообщил он.

— Правильно делают, — похвалили я и спросил: — А где стоят галеры каталонцев? Далеко от крепости?

— Не очень, — ответил тиносец. — Они в бухте, стадиях в шести-семи (примерно километр) от крепости.

— Охраны много оставили возле галер? — спросил я.

— Кто его знает?! — пожал он плечами. — Мы там боимся появляться, на горе прячемся.

— Сможешь сейчас довести наши лодки до той бухты? — поинтересовался я.

Луна была старая, только узкий серпик остался на небе. Немного света давала, но остров был еле заметен.

— А чего не смочь?! — произнес тиносец. — Могу в саму бухту, а могу и в соседнюю, а оттуда провести по берегу к галерам, — разгадал он мою задумку.

Каталонцы никогда не отличались дисциплинированностью и предусмотрительностью. На что я и сделал ставку. Если хорошо знаешь врага и себя, умеешь использовать его слабые стороны и свои сильные, обязательно победишь. Десант поместили на три большие лодки с галер, ял и тузик с бригантины и в лодку тиносцев. Старшим я назначил Тегака, который в случае чего мог сойти за каталонца.

— Если будет возможность взять живыми, берите, если нет, не церемоньтесь, но особо не зверствуйте, — напутствовал я.

Они растворились в темноте, а я уже минут через двадцать пожалел, что не поплыл с ними. Все время кажется, что без меня не справятся. Такой уж я скромный человек.

Справились, и неплохо. Под утро десант вернулся на трех больших торговых галерах. Их сразу перегнали к острову Андросу, где передали на временное хранение местным жителям.

Тегак остался на бригантине, рассказав, как прошла операция:

— Охраны было по пять человек на галеру. Спали они все вместе на берегу. Без шума мы бы их в плен не взяли. Пришлось перебить.

— За сон на посту положено убивать, — согласился я.

Оставив одну галеру в проливе, с остальными я отправился к бухте, из которой были угнаны галеры. Напротив нее, в полумиле от берега, легли в дрейф. На берегу стояло с полсотни каталонцев. Наверное, пытались угадать, кто у грабителя украл дубинку? Увидев нас, всё поняли и ушли к крепости — деревне, обнесенной каменной стеной высотой метров пять с четырьмя угловыми башнями на пару метров выше, — возле которой расположились остальные бойцы их отряда. Те тоже увидели нас. Теперь будут совещаться. Крепость они, конечно, могут захватить, но не думаю, что в их планы входит застрять на острове надолго. Во-первых, рыбацких лодок на всех не хватит: а во-вторых, надо будет суметь проскочить мимо нас. Разве что у одиночной лодки получится. От Тиноса до материка доплыть не трудно. Всего миль пятьдесят преодолеть, и есть пара островов по пути, где можно заночевать и передохнуть. И позвать на помощь. Только вот придет ли им кто-нибудь на помощь?! Сомневаюсь я, однако.

На переговоры приплыли пятеро. Двое остались в лодке, а трое поднялись на борт бригантины. Первым ступил на палубу Беренгер Вентайола. Вид у него был, как у нашкодившего школьника. Если люди, которые не стареют внутренне. Волосы станут седыми, а в душе — пацан пацаном. Наверное, Беренгер ожидал, что я отнесусь к нему, как к предателю.

— Кого я вижу! — радостно произнес я и обнял его за плечи, как старого друга, с которым долго не виделся. — Был уверен, что встречу тебя здесь, что не усидишь ты дома!

— Позвали — я и пошел. Скучно дома сидеть, — честно признался Беренгер Вентайола и произнес льстиво: — Как узнал, что галеры пропали, сразу сказал, что это твоя работа.

Я пропустил последнюю фазу мимо ушей.

— Джейм Сакоман тоже здесь? — поинтересовался я, хотя был уверен, что услышу отрицательный ответ, потому что иначе бы прислали на переговоры и его.

— Не захотел он, — ответил каталонец. — Сказал, что старый уже. Видать, знал, хитрый лис, что ничего хорошего из нашего похода не получится.

Следом за каталонцем на борт поднялись двое сицилийских рыцарей, приплывших, наверное, в Афинское герцогство с бастардом Фадрике. Оба были молоды, лет двадцати, одеты в кольчуги, но без шлемов и оружия.

— Пойдемте ко мне в каюту, — пригласил я. — Выпьем вина, поговорим.

Я сел во главе стола. Парламентеры сели слева от меня, а места справа заняли Алоиз Бафо, Тегак и тринадцатилетний Александро Градениго. Последний — для симметрии. Дзан налил нам в серебряные кубки из серебряного кувшина ароматного вина и подал на серебряных блюдах восточные сладости, привезенные из Египта. Сицилийцы ненавязчиво разглядывали меня. Не знаю, что им рассказали обо мне каталонцы, но, видать, что-то очень интересное.

— Будете помощи ждать, которая не придут, или сразу сдадитесь? — спросил я сицилийских рыцарей, потому что, как понял, Беренгера Вентайолу взяли только потому, что знал меня.

— Мы не собираемся сдаваться. Будем сражаться до последнего, — с вызовом произнес один из них, который сидел ближе ко мне.

— Если бы я хотел вас перебить, то сделал бы это ночью, — сказал я. — Знаете, почему я оставил вас живыми?

— Нет, — ответили все трое парламентеров.

— Потому что каталонцы поклялись, что никогда не будут воевать против меня. Следовательно, и я не могу воевать против них. А в темноте трудно было бы отличить, кто сицилиец. — объяснил я, забивая клин между ними и каталонцами.

Беренгер Вентайола правильно понял меня. Его лицо сразу повеселело. Он показал Дзану, чтобы налил еще вина, и взял с блюда большой кусок халвы. Переговоры теперь интересовали его постольку-поскольку.

Сицилийцы поняли это и насупились еще больше.

— Вас я тоже выпущу с оружием и доспехами, если поклянетесь на Библии, что никогда больше не будете воевать против Венецианской республики и ее союзников, — продолжил я. — Кроме Фадрике. Он останется в плену до тех пор, пока не возместит весь ущерб, нанесенный нам.

— Мы его не бросим! — заявили сицилийские рыцари.

— Я не против. Можете возмещать ущерб вместе с ним, — насмешливо произнес я и посмотрел на каталонца: — Передашь нашим ребятам, что завтра утром жду их на северной оконечности острова. Без трофеев. Сдадите оружие и доспехи, а на материке получите их обратно.

— А не получится, как с турками? — спросил Беренгер Вентайола.

— Я уверен, что вы мне еще не раз пригодитесь, — ответил ему.

— С тобой мы всегда готовы воевать против кого угодно! — заверил каталонец.

— Могу вас нанять для разгрома небольшого отряда. Вашими будут все трофеи, кроме одного пленника, и по паре золотых дукатов на брата, — предложил я, словно сицилийцев не было за столом.

— Ты всегда был щедрым! — ухмыльнулся Беренгер Вентайола и, немного отодвинувшись от союзников, заверил: — Я передам нашим твои слова.

Сицилийским рыцарям, которые совсем загрустили, я сказал:

— До вечера Фадрике должен быть на борту моего судна. Или у него будет возможность погибнуть завтра утром вместе с вами.

Я не был уверен, что каталонцы согласятся воевать против сицилийцев, но и Фадрике не был уверен, что воевать они не будут. Вечером он приплыл на лодке вместе со своим оруженосцем. Бастард был довольно симпатичным малым лет двадцати двух. Кольчуга у него была покрыта красноватым лаком, шесть колец в одно. Под мышкой держал бацинет с луковичным забралом, выступающим в виде луковицы с двумя горизонтальными рядами небольших прямоугольных отверстий. Такие шлемы стали входить в моду в последнее время, встречались только у богатых рыцарей.

Утром я выслушал клятву сицилийцев и каталонцев, что больше никогда не будут воевать с Венецианской республикой и ее союзниками, отдал приказ Алоизу Бафо доставить их на материк в целости и сохранности, а сам отплыл на бригантине в Венецию, увозя с собой внебрачного сына короля Сицилии.

— Не в ту сторону ты пошел, — сказал Фадрике, когда завтракали у меня в каюте. — На севере слабое княжество Фессалийское. У него сейчас проблемы с византийцами. Вот бы и отхватил у него кусок для себя, стал независимым правителем.

— Венецианцы богаче, — возразил он.

— И сильнее. Надо выбирать добычу, с которой можешь справиться, — посоветовал я.

Его отпустят в конце зимы по настоятельной просьбе Папы Римского и до того, как возместит весь ущерб, нанесенный Венецианской республике. Взамен его отец, король Сицилии, снизит пошлины нашим купцам. Вернувшись в Афинское герцогство, Фадрике узнает, что умер Иоанн Дука, князь Фессалии, последует моему совету и быстро захватит столицу княжества Новые Патры, а все остальные территории сдадутся без боя. Помогут ему это сделать каталонцы.

* * *

Следующая глава в этой книге последняя. Больше книг бесплатно в телеграм-канале «Цокольный этаж»: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

57

Чем хороша жизнь моряка — это сюрпризами, которые ждут на берегу. Они бывают разными, иногда даже приятными, но иные случаются чаще. Впрочем, никогда не знаешь, какого цвета сюрприз. Думаешь, что черного, а оказывается, совсем наоборот. Помню, еще в советские времена списался я с судна в порту Поти. На поезде добираться до Одессы пришлось бы долго и с двумя пересадками, причем на следующем поезде могло не оказаться свободных мест. Тогда на железной дороге еще не было единой системы бронирования мест. Поэтому решил я лететь на самолете. Проводы были бурными, вахта забыла меня разбудить рано утром, в итоге я опоздал на свой рейс. Выйдя в аэропорту из такси, увидел, как мой борт набирает высоту. Выматерился с горя и пошел менять билет. На следующий рейс билетов не было. Мне предложили подождать. За два часа до отлета снимали бронь, которую держали для партийных и комсомольских функционеров, депутатов и прочих подонков. И вдруг народ ломанулся сдавать билеты. Оказывается, мой самолет набирал, набирал высоту, а потом взял и рухнул в болото. Погибли не все. Я видел, как выживших, окровавленные тела, перегружали с технической машины в «скорую помощь». Я решил, что в одну воронку два снаряда не попадают в один день, купил сданный каким-то трусом билет и благополучно добрался до места назначения, поблагодарив мысленно судовую вахту за то, что не разбудила меня вовремя.

Год я просидел на берегу, а потом от скуки смотался в Тану. Между делом выкупил там еще одну партия русских рабов и привез детей домой. Предыдущие уже выросли и стали полноправными гражданами Венеции. Дома меня ждал сюрприз, который я сперва счел темноватым. Первое, что бросилось в глаза, — напряженное поведение жены. Она чересчур обрадовалась моему возвращению. Также вела себя моя первая жена незадолго до развода.

— Что случилось? — сразу спросил я.

Развод так развод, хотя в четырнадцатом веке это мероприятие было не таким легким, как в двадцатом.

— Даже не знаю, как тебе сказать. Как бы ничего хорошего, но и не очень плохое… — начала она издалека.

— Ты можешь сказать коротко и ясно, что случилось?! — начиная сердиться, оборвал я.

Беатриче поняла, что зашла не с той стороны, и сократила свою речь до одного короткого предложения:

— Джемма беременна.

— Твоя дочь нашла хороший способ порадовать всю семью, — ехидно улыбнувшись, сделал я вывод. — Придется женить ее на том паршивце, который ее обрюхатил. Или он женат?

— Нет, — ответила Беатриче, но как-то без энтузиазма.

— Это кто-то из слуг? — предположил я.

От кого залетела, за того пусть и выходит замуж. Меня судьба дочери Альберто Паллавичини не сильно волновала. Было только интересно, как этот гад сумел прокрасться в спальню?! Не членов семьи никогда не оставляли наедине ни с кем из женщин.

— Нет, — опять ответила жена.

Уже лучше. По крайней мере, меня не будут обвинять, что выдал милую сиротку за безродного бедняка.

— А кто? — уже более спокойно спросил я.

— Твой сын, — произнесла Беатриче, сумев не улыбнуться ехидно.

Теперь мне стало понятно, почему в последнее время он перестал стремиться в море. У него появилось на суше занятие послаще. Видимо, устами младенца глаголала истина, когда отказывался признать в Джемме сестру. Что ж, пусть напорется на то, за что боролся.

— В ближайшее время обвенчаем их, — решил я. — Или ты против?

— Нет, конечно, — ответила Беатриче. — Только они считаются братом и сестрой.

— Но не по крови, — отмахнулся я. — Найдем священника, которому не хватает десятка дукатов, и поженим.

Оставалось извиниться перед родителями Дзана, за которого я собирался выдать Джемму. Миссер Томадо Баседжо, узнав, за кого в срочном порядке выдают девушку, улыбнулся понимающе и произнес назидательно:

— Девки — это такой скоропортящийся товар!

Быстренько сварганили свадьбу. Пригласили на нее только близких родственников, то есть каких-то пару сотен человек. Все они были членами Большого совета. В этом году было принято постановление, согласно которому каждый, кто имел право быть избранным, по достижению двадцати пяти лет автоматически становился членом Большого совета.

Джемма родила в конце зимы мальчика, которого назвали Пьетро в честь прадеда. Может, тоже станет дожем. Весной я назначил своего сына капитаном на старую бригантину, которая работала на линии Венеция-Александрия. Пусть учится обеспечивать свою семью.

Тегака перевел на новую бригантину. Решил сходить на ней в Англию. Испанцы очистили пролив Гибралтар от мусульман, в том числе и от пиратов-мусульман, так что можно было плыть спокойно. Захотелось мне посмотреть на знакомые места и наработать новую линию. Наши купцы говорят, что в Лондоне специи и благовония стоят почти в три раза дороже, чем в Венеции. Натаскаю Тегака на этом маршруте и передам ему командование бригантиной, а себе построю другую, поменьше и побыстроходнее, чтобы время от времени развеяться, прометнуться куда-нибудь.

В Александрие набили трюм дорогим товаром под завязку. Если не продам все в Англии, можно будет зайти во Фландрию. Говорят, в Брюгге съезжаются купцы со всей Северной Европы, даже из Новгорода.

До Гибралтара добрались без происшествий. Сделали всего одну остановку возле западной оконечности острова Сицилия, набрали свежей воды. Я старался держаться подальше от берегов, чтобы не наткнуться на пиратов, которые промышляли на галерах и опасались выходить в открытое море.

Перед проливом пришлось и нам поджаться к берегу. Я выбрал европейский, опасаясь пиратов-мусульман. Генуэзцы хорошенько погоняли их, но пираты — народ живучий и быстро восстанавливающийся. Всех не перебьешь. Дул легкий юго-западный ветер. Мы шли в крутой бейдевинд левого галса, делая от силы пару узлов. Впереди справа был виден высокий мыс Гата. Приметный навигационный ориентир. Через несколько веков он останется таким же.

Из-за мыса Гата и выплыли две галеры. Если бы они были торговыми, то изменили бы курс вправо, чтобы обогнуть мыс и пойти на северо-восток вдоль берега, но галеры шли на нас и довольно быстро. Я приказал поднять венецианский флаг, приготовить в бою катапульты и станковые арбалеты и повернуть вправо, чтобы лечь на курс полный бакштаг. Матросы быстро справились с парусами и отправились снаряжаться к бою. Я тоже зашел в каюту и с помощью Дзана облачился в стеганку и бригантину. Кольчугу, шоссы, наручи и поножи надевать не стал, чтобы легче было двигаться. Все-таки не на коне буду скакать. Оружие приготовил все: и лук, и алебарду, и саблю, и булаву, и кинжал. На корме уже всё было готово к отражению нападения пиратов. Это были именно пираты. Судя по крикам «Арагон!», каталонцы. Флаг республики Венеция — союзника — их не смущал. Значит, живыми никого не оставят, чтобы некому было пожаловаться на них. Галеры разошлись, чтобы атаковать нас с разных бортов. Обе сорокавесельные, с двумя мачтами с латинскими парусами, которые сейчас были подняты. Паруса в косую красно-серую полосу. На бушпритах деревянные мужские фигуры с мечом в руке, покрашенные в желтый цвет. Готов поставить десять против одного, что это святой Георг.

С попутным ветром бригантина разогналась узлов до пяти. Каталонцы все еще двигались быстрее, сокращали дистанцию. Нам бы продержаться час-полтора, а там у гребцов силенок не останется грести в таком темпе, а еще через час стемнеет. Когда они приблизились метров на триста, мы начали обстрел из катапульт. Это не самое точное орудие, тем более, по движущейся цели. Попадал один из четырех-пяти камней. Если мы и наносили ущерб, то был он незаметен. Гребцов сверху прикрывали палубы. Страдали в основном арбалетчики. Они сперва очень смело выстроились на форкастелях галер и начали обстрел. Болтами из станковых арбалетов и камнями из катапульт мы заставили их вести себя скромнее.

Галеры нагоняли нас. Постепенно дистанция сократилась метров до ста пятидесяти. Теперь и я вступил в бой, послав с десяток стрел в арбалетчиков на ближней галере. Половина достигла цели. Вот тут-то черт меня и дернул встать на бухту троса, чтобы быть повыше, видеть тех, кого прикрывал фальшборт галеры. Я послал несколько стрел под обрез палубы, убив или ранив несколько гребцов, которые гребли веслами дальнего борта. Остальные гребцы перецепились веслами с их веслами, и галера резко вильнула в сторону. Я проделал тот же фокус со второй галерой. Успел послать две стрелы, после чего почувствовал сильный удар и резкую боль в правом бедре. Болт прошил его под углом и насквозь. Наконечник был двухлопастной и с зазубринами. Тегак ножом срезал его, вытащил болт из раны. Было очень больно. И кровь хлестала так, что я решил, что перебита вена. Я сел на бухту троса, потому что от потери крови закружилась голова. Рану быстро перевязали. Каталонцы нам не мешали. Благодаря моим выстрелам, дистанция между судами заметно увеличилась. Если ветер не спадет, до темноты они нас не догонят.

Я сидел на бухте, смотрел на рану. Опять пострадала правая нога. Боль была тягучей, будто из раны, не переставая, вытаскивают болт. Повязка вся пропиталась кровью. Слишком долго мне везло. Видимо, исчерпал лимит.

Когда солнце зашло, каталонцы повернули к берегу. Тем более, что ветер начал усиливаться, бригантина побежала резвее, дистанция между судами увеличилась. Я собирался дождаться темноты и повернуть на юго-запад, к проливу Гибралтар, но ветер быстро раздулся до сильного, а потом и до штормового. Мы убрали рабочие паруса, поставили штормовой стаксель. Будем потихоньку двигаться на северо-восток, в сторону Лионского залива. До него далеко, ночью точно не выскочим на берег. Главное, не налететь на Балеарские острова.

Скорее всего, мы проскочили мимо них ночью. Определить широту в полдень я не смог, потому что небо было затянуто тяжелыми, черными, низкими тучами. Ветер гнал их с такой скоростью, словно тучи были участниками ралли «Формула-1». И волну поднял высокую. Море казалось седым из-за пены, клочья которой швыряло на палубу. Убедившись, что определить широту не смогу, я сразу вернулся в каюту. За несколько минут на палубе успел промокнуть. Рана чертовски болела. Бедро покраснело и распухло. Видимо, не судьба мне добраться до Англии. Сколько раз говорил себе, не возвращайся туда, где был счастлив, но в который раз не послушался умного человека.

Шторм продолжался всю ночь и весь следующий лень. Вечером я почувствовал, что от раны идет неприятный запах. Гангрена. Надо или ампутировать ногу, или…

Я написал завещание, запечатал его и отдал Тегаку, который смотрел на меня со слезами в глазах. Все эти годы я заменял ему отца. Не говоря уже обо всем остальном, чего он добился, благодаря мне.

— Когда шторм закончиться, иди этим же курсом до берега. Там будет порт Марсель. Продашь груз, купишь, что сочтешь нужным, и поплывешь в Венецию. Потом ходи только на Александрию. Денег будет меньше, зато маршрут спокойнее. Беатриче скажешь, пусть ждет меня год. Если не вернусь… Сама решит, что делать. Присматривай за моим сыном. Когда вырастет, посвятишь его в рыцари.

Затем объяснил Тегаку, как из Марселя добраться до Венеции, и приказал:

— Спускайте на воду тузик. Положите в него запас еды, вина, мое оружие, доспехи и спасательный жилет, а потом опустите меня.

Я не был уверен, что без падения в воду сумею перебраться в другую эпоху, но и оставаться без ноги или умирать долго и мучительно не хотел. Дзан помог мне переодеться в чистую одежду. Меня вынесли на палубу, мокрую от заливающих ее волн. Завязав линь беседочным узлом, которому я их научил, два матроса осторожно опустили меня в тузик, бившийся о борт бригантины. Я сел на мокрую банку, развязался и крикнул:

— Отдать швартов!

Тузик начал отставать от бригантины. Постепенно судно растворилось в темноте, оставив меня одного в штормовом море. Холодные брызги быстро промочили одежду. Я нашел на ощупь деревянный ковшик, вычерпал со дна тузика воду, снял среднюю банку и лег ногами к корме, накрывшись спасательным жилетом. Было холодно, сыро и болела рана. Из нее все еще как бы вытягивали каталонский болт. Я подумал, что попасть в меня мог кто-нибудь из тех, кто был во флотилии Рожера де Флора. Получается, что Каталонская компания отблагодарила меня за многолетнее сотрудничество. Улыбнувшись этой мысли, я, превозмогая боль, выпрямил раненую ногу — и отрубился.

Content

Чернобровкин Александр Васильевич Каталонская компания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57