Рус

Глава 1

Р У С

Восемнадцатый роман (двадцать пятая книга)

цикла«Вечный капитан»

1. Херсон Византийский

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. Букелларий.

РУС.

Глава 2

2

Белые Дуврские скалы видны с материкового мыса Гри-Не (Серого мыса), который тоже меловой, но, как утверждает данное ему в будущем название, недостаточно бел. Если двигаться строго по прямой, то расстояние между ними миль семнадцать. При средней скорости галеры пять узлов на пересечение пролива Па-де-Кале, который сейчас называется Галльским, потребуется три с половиной часа. Это без учета приливно-отливных течений, ветра и тумана. Последние два фактора отсутствовали, а вот первый нам удалось оседлать. Мы переночевали на мысе Гри-Не, и Хасколд собирался отправиться в путь на рассвете, когда еще был отлив. Я уговорил его подождать пару часов, пообещав, что наверстаем упущенное время. Сэконунг не сразу, но согласился. Викингу трудно было спорить с человеком, который купил у него бочку вина и угостил весь экипаж. Алкоголь – самое дружбообразующее средство. Впрочем, и врагов плодит не меньше.

Вышли мы в начале прилива. Часа через два нас уже подгоняло течение со скорость узла три или больше. Берег приближался стремительно. Я решил использовать прилив на полную и повел лангскип не по прямой, а взял восточнее, чтобы выйти поближе к эстуарию Темзы. Затем начался отлив, но к тому времени мы были возле берега, где течение слабее. В итоге до вечера сумели обогнуть остров Танет. Пока что это остров, а не полуостров. В будущем на мысе перед точкой поворота будет красивый белый маяк, не помню уже название. Сейчас там непроходимые смешанные леса. За островом, в месте впадения в пролив Ла-Манш речушки, название которой не знаю, потому что не доживет до восемнадцатого века, когда я буду в этих краях частенько, находится поселение под названием Кентербери. Поселение сохранится и даже станет известным историкам, лингвистам и литературоведам, благодаря Джеффри Чосеру, а всем остальным, благодаря мультику «Кентерберийское привидение». Заходить в него не стали, потому что пока слишком маленькое. После этого Хасколд решил, что я должен быть кормчим отныне, а после того, как я доказал, что хорошо знаю Темзу, и навеки. К моему удивлению, сэконунг был в этих местах впервые.

Пока что Темза совсем не похожа на ту, что будет в двадцатом веке и даже в девятнадцатом. К тому времени оба берега будут застроены и кое-где защищены дамбами от наводнений. Сейчас они покрыты густыми лесами в тех местах, где почва не заболочена. В лесах много зверья, в реке – рыбы. Будущий Лондон, который саксы и скандинавы называют Люнденвик, расположен километрах в полутора ниже того места, докуда «добивает» приливное течение и где римляне построили крепость и назвали Лондиниум. Саксам город был не нужен, поэтому забросили его и только в последнее время начали заселять по-новой. Я специально сходил туда, полюбовался деревянными хибарами, пристроенными к полуразрушенным крепостным стенам, или бывшими виллами, две или три старые, изрядно побитые временем стены которых были сложены из камня или римской плинфы, а остальное – из бревен. Новыми зданиями, сложенными из обломков старых, были только маленькая христианская церковь на вершине холма и рядом с ней жилой дом священника.

Люнденвик защищен валом высотой метров пять, по верху которого вкопан частокол из заостренных, дубовых бревен. Дома почти все деревянные, лишь в нескольких использованы обломки римской крепости. По большей части принадлежат каменные купцам-иностранцам, осевшим здесь. Рядом с поселением на берегу реки большое торжище, куда привозят товары не только со всего острова Британия, но и со всей Северной Европы, и даже с атлантического побережья. Говорят, что торговля здесь идет круглый год. В Люнденвике стоит небольшой гарнизон, человек двести, охранявший не столько поселение, сколько сборщиков торговых пошлин, которые доили купцов в пользу Беортвулфа, правителя Мерсии, одного из семи королевств, на которые сейчас разделен остров Британия. Тамуэрт, столица королевства, находится где-то в глубине острова, в семи днях пути от Люнденвика. В двенадцатом веке я проезжал мимо зачуханного городка с похожим названием. Не знаю, тот ли это.

Большую часть населения Люнденвика составляли саксы – англы, бриты, юты – с заметным преобладанием первых. Я их не различал, а вот они сразу понимали, с кем имеют дело. Может быть, среди саксов были потомки кельтов, но кельтский язык не знал никто из тех, с кем я разговаривал, хотя в саксонском встречались слова, явно позаимствованные у предыдущих хозяев Британии. У саксов теперь два сословия – эрлы (благородные, так в будущем станут называть только английских графов) и кэрлы (простолюдины), а последние делятся на танов, которые владеют землей на условии несения воинской повинности, в первую очередь участия в народном ополчении (фирде), выставляя одного воина с каждых пяти гайдов (гайд – участок пахотной земли, достаточный для достойного содержания одной семьи, то есть около ста акров), и прочих, арендовавших эти гайды на самых разных условиях (гениты брали целый гайд или больше и платили только натуральную ренту; гебуры получали от арендодателя треть или четверть гайда и инвентарь и скот, поэтому, кроме натуральной ренты, работали по два-три дня в неделю на него; котсетлы, державшие небольшой участок в пять-десять акров и за это отрабатывавшие день-два в неделю или платившие денежную ренту), или добывающих пропитание другими способами: рыбалкой, охотой, ремесленничеством... Пока жесткого разделения не было, и разбогатевший кэрл-тан мог стать эрлом, а обедневший эрл скатывался в таны, а то и вовсе в котсетлы.

Викинги обычно привозят сюда на продажу соленую и вяленую рыбу, пушнину, выделанные кожи, канаты из китовой, моржовой и тюленьей, поделки из кости морских животных, в первую очередь гребни и расчески разного размера и формы, и – главные, так сказать, статьи экспорта – оружие и доспехи. В Скандинавии богатые залежи железной руды и много кузнецов, пусть и не шибко мастеровитых, уступавших не только кельтским коллегам, но даже своим предкам-германцам. Упрощение было очень заметным. Во всех кольчугах, которые продавали в Люнденвике, в одном фрагменте можно было увидеть кольца разного диаметра, толщины и формы. Понятно, когда важные участки тела защищают более толстыми кольцами, но, глядя на скандинавские кольчуги, появлялось подозрение, что изготавливались они по мере поступления колец от разных кузнецов и от разборки старых доспехов. Длиной они были от силы до середины бедер, а рукава – до середины плеча. Невысокие полукруглые шлемы изготавливались не из одного куска железа, а из четырех сегментов, редко из двух, причем не приклепанных к пластинам каркаса, а зажатых между парами их, что менее трудоемко, но и менее надежно. У некоторых спереди был приварен наносник из металла другой толщины, из-за чего мог запросто отвалиться при сильном ударе, или полумаска, напоминающая широченную оправу слишком больших очков под выпуклыми бровями с вертикальными насечками. К навершию у многих был прикреплен кабан, который служил не столько украшением, сколько амулетом. И викинги, и саксы искренне верят, что зверь будет участвовать в бою, защищая своего хозяина от потусторонних сил, излучаемых амулетами соперника. Никаких рогов, как позже будут изображать шлемы викингов, я не видел ни у викингов, с которыми приплыл, ни у торговцев на рынке. Только у одного купца видел на навершии рогатого быка, но такого маленького, что рога были почти не заметны. По низу шлема иногда были отверстия с кольцами или без них для крепления нащечников, наушников и назатыльника или бармицы, которые продавались отдельно, а иногда всего по две дырочки с боков для пришивания подбородочного ремешка, чтобы доспех не слетел при ударе. Щиты за редким исключением были круглыми, диаметром сантиметров восемьдесят, плоскими, изготовленными из одного слоя досок, обтянутых кожей снаружи и внутри. Кожа по верхнему краю щита обычно была приклепана и усилена узкой железной полосой. С внешней стороны в центре имелся плоский умбон, который защищал левую кисть, державшуюся с внутренней стороны за приколоченную железными гвоздями рукоять. Также внутри крепился кожаный ремень, который перед боем перекидывали через шею, чтобы брал на себя часть веса, а на переходе позволял нести щит за спиной. При этом железные умбоны, полоски на края и заклепки продавались отдельно, поэтому даже простому крестьянину не составляло особого труда заготовить деревянные дощечки и два куска кожи и сколотить такой щит. Самыми ходовыми товарами были длинные ножи, обычные и саксы, и топоры, как для мирных нужд – односторонние плотницкие и колуны, так и боевые – маленькие двулезвийные метательные, которые в предыдущую мою эпоху назывались францисками, побольше однолезвийные одноручные и еще больше, весом грамм триста-пятьсот, двуручные. У некоторых топоров середина лезвия была выбрана для уменьшения веса. Наверняка это сказывалось на пробивной силе, но махать таким уж точно намного легче. Вторыми по спросу были наконечники копий, основного сейчас оружия. Они длиной сантиметров тридцать-сорок и вытянутой треугольной формы, не листовидной, с тонкими, острыми, боковыми гранями, благодаря чему можно было нанести неглубокую рубящую рану. Имелись и наконечники для дротиков с тонкой мягкой шейкой, которая сгибалась при попадании в твердое, явно творчески скопированные с римского пилума. Наконечники стрел тоже продавались, но не ахти, потому что ни викинги, ни саксы лук не жаловали, используя только на охоте. Еще меньше предлагали мечей. Они были длиной от полуметра до почти метра и изготовлены из мягкого железа с приваренными к краям клинка лезвиями из твердой стали. Иногда попадались из мягкого сердечника, «обернутого» сталью, как было распространено в мою предыдущую эпоху. Только у одного середина была из дамасской стали, причем, судя по орнаменту, из двух разных кусков, а края из обычной. Даже у этого гарды, как таковой, не было, а всего лишь прямая перекладина для упора кисти. Кавалерии, как рода войск, ни у саксов, ни у викингов нет. Наверное, потому, что лошади грести не умеют, а для пассажиров на драккаре нет места. Коней используют только для транспортировки воина к полю боя, если туда невозможно добраться по реке или морю, поэтому мечи имеются только у богатых и служат, скорее, для обозначения статуса, хотя, конечно, могут применяться и в бою. Несмотря на низкое качество, цена на оружие и доспехи была высокой, потому что украшались золотом, серебром и драгоценными камнями. Последних, как по мне, было даже чересчур. В общем, роскошь перебивала недостатки.

У саксов покупали зерно и муку, мед и воск, овечью шерсть и сукно, речной жемчуг и другие драгоценные камни, скот и рабов. Последних было особенно много: все семь королевств постоянно воевали друг с другом и продавали пленников. Было у саксов и собственное вино. Как мне сказали, виноград сейчас вызревает в южных районах острова, но вино получается не ахти, поэтому с удовольствием покупают его у заезжих купцов, в том числе у Хасколда.

Хотя я заметил, что сэконунга торговая прибыль интересовала постольку поскольку. Сперва он слишком задрал цену, а потом быстро скинул товар дешевле рынка. Продавали дружинники, а Хасколд разгуливал по торжищу, поселению, наведавшись даже в разрушенный римский город, то есть вел себя, как я – любознательный турист. И еще расспрашивал всех, используя меня в роли переводчика, какие города есть поблизости, как до них добраться?

У меня появились некоторые предположения на счет его визита в Люнденвик, которые я решил проверить, сообщив:

- Выше по течению есть брод. От него уходят дороги в обе стороны. Если пойти по любой из них, выйдешь к какому-нибудь городу.

- Откуда ты знаешь? – подозрительно поинтересовался Хасколд.

- Не первый раз здесь, - коротко ответил я и добавил: - Военная добыча всегда больше, чем торговая прибыль.

- Это верно! – улыбнувшись и хлопнув меня по плечу, согласился он.

К вечеру почти все вино было продано, кроме двух бочек, и поутру, погрузив на борт купленных рабов, юношей и девушек, с отливным течением покинули Люнденвик. Я предполагал, что уйдем в балласте, чтобы вернуться и ограбить какое-нибудь селение выше по течению реки, но теперь не оставалось места для добычи. Разве что отпустить рабов на волю, но Хасколд был явно не способен на такие безумные поступки. Викинги считают, и я с ними согласен, что рабом может стать только трус или, как они говорят, человек с большим сердцем, потому что, чем крупнее этот орган, тем сильнее он бьется, трясется, распространяя по телу страх,

В устье Темзы мы не повернули вправо, чтобы в том же месте пересечь пролив Па-де-Кале, а пошли строго на восток. Поскольку небо начинало хмуриться, часто скрывая солнце и обещая дождь, сэконунг достал из кладовой под полуютом деревянную чашу с широким плоским дном, наполнил ее водой и положил маленький красный деревянный драккар без мачты и с головой дракона только на одном штевне. Голова эта все время показывала на юг, из чего я сделал вывод, что в трюме игрушки лежит кусосчек магнетита. В Скандинавии богатые залежи этого минерала. Даже в двадцать первом веке его будут много добывать там.

- Это заколдованный драккар. Он все время плывет на юг, - с важным видом сообщил мне Хасколд.

Не поверите, но я не засмеялся, а всего лишь сказал:

- Потому что внутри спрятан кусочек черного металла, который римляне называют магнит, потому что добывают его возле города Магнесия.

Сэконунг не сильно удивился тому, что я знаю загадку заколдованного кораблика. Нынешние западноевропейцы, особенно более отсталые северяне, уверены, что римляне знают всё или почти всё и поэтому трусы. Или наоборот?

- И ты умеешь им пользоваться? – спросил он.

- Конечно, - ответил я и поинтересовался: - Куда именно нам надо?

- Остров Валхерен, - ответил он. – Знаешь такой?

- Проплывал мимо по пути в Дорестад, - соврал я и предложил: - Тогда надо взять немного севернее и поставить парус, потому что ветер северо-западный и усиливается. Он будет сносить нас потихоньку к материку.

Паруса у викингов из шерсти. На каждый уходит от ста пятидесяти до двухсот килограмм её, поэтому иногда стоит дороже самого драккара. Шерсть должна быть настрижена в июне, когда сильнее всего пропитана жиром. Чтобы меньше впитывала влаги, ее не обезжиривают, как делают при изготовлении сукна.

После этого Хасколд посмотрел на меня с некоторой настороженностью, которую я истолковал, как невысказанный вопрос: а не слишком ли ты много знаешь, чтобы быть смелым воином?! Поскольку ответ можно получить только в бою, сэконунг промолчал. Объявить человека трусом, не предоставив доказательств – смертный грех у викингов, который смывается только кровью, причем общественное мнение, а значит, и боги, будет на стороне оклеветанного.

3

Остров Валхерен не похож на тот, который я посещал в шестнадцатом веке, не говоря уже о двадцатом. На нем сейчас несколько брошенных деревень. Климат заметно потеплел по сравнению с моей предыдущей эпохой и, как ни странно, с шестнадцатым веком, когда каналы в Роттердаме замерзали. Из-за этого поднялся уровень воды в Северном море. В придачу время от времени случаются наводнения, которые покрывают почти весь остров, поэтому крестьяне и рыбаки, бросив дома, перебрались на материк. Сейчас в их жилье обосновались викинги под предводительством конунга Рёрика по кличке Священник.

По отцу он происходил из рода «великих» конунгов Скьелдунгов, а прапрабабка была дочерью вождя славян-ререгов, южных соседей данов, живших, как понял, в нижнем течении Лабы (Эльбы). Ререг – это сокол, тотемный знак одного из племен бодричей, которых скандинавы и франки называют ободритами. В дружине конунга много викингов из этого племени. Видимо, от матери-славянки и получил прадед конунга свое имя, звучавшее на языке данов, как Рёрик. Погоняло у предка было Метатель Колец. Серебряные кольца заменяют скандинавам монеты. Прозвище Метатель Колец получали конунги, щедро награждавшие ими своих воинов, но в данном случае был стёб, потому что Рерик-прадед метнул связку колец со своего драккара на соседний и не докинул, утопив их. У скандинавов заведено давать сыновьям имя одного из предков, желательно прославленного воина. Так оно и добралось до нынешнего. Отец Рерика Священника погиб в боях за власть в Ютландии. Старшим в роду стал дядя Харалд Клак (Ворон), получивший такое погоняло за то, что был умен и сообразителен. Поняв, что в Ютландии ничего не светит, кроме гибели в бою, дядя подался к франкам с отрядом в четыреста человек и малолетним племянником и стал вассалом императора Людовика по кличке Благочестивый, предварительно крестившись, иначе бы не обломилось ничего. Сперва он получил острова Валхерен и Виринген, которые обязан был защищать от своих бывших соплеменников, а потом за хорошую службу к ним добавили Дорестадом с окрестностями. После смерти Людовика Благочестивого эти территория стала частью Срединного королевства, как называют доставшуюся старшему сыну Лотарю часть империи вместе с титулом императора франков после раздела между тремя наследниками. Восточную часть получил средний сын Людовик Заика, западную – младший Карл Лысый. Молодой император решил, что такие вассалы, как Харалд Клак, ему не нужны, и потребовал убраться в свою Ютландию. Тогда дядя и подросший племянник позвали на помощь викингов и ограбили несколько городов вверх по Рейну. Лотарь решил взять хитростью: позвал обоих в свою столицу Экс-ля-Шапель (судя по расположению и наличию термальных источников, будущий Ахен) якобы для подтверждения вассальной присяги, а вместо этого бросил обоих в темницу. Дядя вскоре заболел и завернул ласты. Как рассказал сам Рёрик, он промолвил древнее скандинавское заклятие на освобождение из плена, после чего по совету ассов, явившихся ему во сне, прикинулся умирающим от той же болезни, а поскольку оба были христианами, попросил привести священника, как и в свое время к умирающему дяде, чтобы исповедаться перед кончиной. Священника он задушил, переоделся в рясу и удрал. За что и получил свое погоняло. Видимо, у него было припрятано кое-что кое-где, потому что построил несколько драккаров, нанял отважных парней и принялся грабить Фризию. Валхерен стал его базой. Заодно обирал купцов, плывущих мимо острова в Дорестад, Утрехт и другие города на реке Рейн. Сбором дани занимался его шестнадцатилетний двоюродный брат, сын Харалда Клака, по имени Годфрид и кличке Викарий (епископ, не имеющий своей епархии, или священник без прихода, помогающий более удачливому коллеге). Викинги умели давать клички. У сэконунга Хасколда – Леворульный, потому что левша. У одного из соратников Рёрика – Шелковое влагалище. Ни за что не угадаете, почему дали такое!

На острове мне стало понятно, что Хасколд бывал в Руане и Люнденвике, а может, и еще где-нибудь, не только и не столько, как купец, а как разведчик. По прибытии на Валхерен сэконунг сразу отправился с докладом и бочкой вина к Рёрику Священнику, занимавшему в брошенной деревне самый большой деревянный дом, который со стороны моря подпирала, напоминая рукотворный вал, песчаная дюна. До поздней ночи там шло обсуждение полученной информации – песни и смех, крики и звон мечей сменяли друг друга с удивительной быстротой. Утром Хасколд вернулся к нам, расположившимся прямо на песке неподалеку от лангскипа, потому что ночь была теплая. Нос у сэконунга был припухший и разбита верхняя губа, но лицо излучало радость возвращения в родное гнездо. Кто где умудряется гнездиться,

- Завтра выступаем в поход! – торжественно объявил он.

- Руан или Люнденвик? – задал я вопрос, в очередной раз, видимо, убедив Хасколда, что слишком умный.

- Утром посмотрим, куда ветер подует, - ответил он немного раздраженно.

Ветер подул с юго-востока и свежий. Он наполнил прямые шерстяные паруса и погнал на запад, к устью Темзы, драккары – теперь у всех галер, не зависимо от размера, на штевнях были головы драконов, правда, самого разного вида. Если бы я не знал, что драконов не существует, то подумал бы, что скандинавы встречали не менее десятка, причем абсолютно не похожих друг на друга. Эскадра состояла из двадцати двух судов. Были маленькие, на двадцать шесть весел (меньше могло иметь только чисто торговое судно) и человек тридцать экипажа, были две тридцатишестивесельные с полусотней воинов, но большую часть составляли тридцатидвухвесельные человек на тридцать пять-сорок. Всего отправилось в поход около восьми с половиной сотен викингов. По меркам Северной Европы – внушительная армия. Большую могли быстро собрать только франкские короли.

Национальный состав, как обычно в разбойничьих шайках, был пестрым. Основу составляли темноволосые в большинстве своем даны (будущие датчане), темно- и светло-русые свеоны или свевы (будущие шведы) и белобрысые и рыжие нордбо (будущие норвежцы, но похоже называли себя и предыдущие два народа). К ним добавлялись отважные парни из других племен со Скандинавского полуострова – финны и лопари (видимо, саамы, которых считают колдунами через одного и даже называют Белое море, где они живут, Колдовским заливом), с южного и восточного побережий Балтийского моря, в первую очередь германцы и славяне, и даже пришедшие из глубины материка. Их объединяли желание жить за чужой счет и готовность рисковать жизнью ради этого. Себя все они называли викингами – воинами, отправившимися в морской поход за добычей. Иногда, прибыв чисто по торговым делам или вводя предполагаемую жертву в заблуждение, представляются руотскаларами (гребцами), из-за чего племена в восточной части Балтийского моря называют их руотси или руси. Так что, назвавшись русом, я объявил себя гребцом и по ситуации викингом.

4

Дозорная служба у саксов была налажена хорошо. В прошлый визит в Темзу я не заметил ни одного наблюдателя. Наверное, одиночная галера не вызвала у них подозрения. Зато, когда к острову Британия приблизилась эскадра викингов, на высоком холме неподалеку от берега моря задымил костер. Вскоре появился второй столб дыма в нескольких километрах выше по течению реки, потом еще дальше третий, четвертый… Где-то через час все жители королевства Мерсия, а может, и соседних, уже знали, что приближаются даны с явно не торговыми целями. Как мне рассказал Хасколд, викинги часто нападают на Британию. Захватывали и Люнденвик лет десять назад. Тогда добычу взяли маленькую, поэтому и не беспокоили последнее время.

Когда мы добрались до будущей столицы Англии, торжище было пустым. Местные купцы, как догадываюсь, рванули по своим домам, а залетные отправились вверх по Темзе, или спрятались в ее притоках, или, самые отчаянные, то есть безмозглые, решили пересидеть в городе. Наверное, посчитали, что количество защитников примерно равно количеству разбойников, а на стороне первых еще и какие-никакие городские укрепления. Они не учли морально-волевые качества викингов, которые не боялись умереть. Некоторые прямо так и говорили перед походом, что уже доказали, что отважные воины и пора им к Одину, то есть погибнуть. Этих парней воспитали в твердой вере, что настоящие воины будут доставлены валькириями к Одину в Валгаллу и посажены за пиршеский стол, за которым будут оттягиваться до ночи в компании таких же отморозков, потом перебьют друг друга и утром воскреснут. Так будет продолжаться до тех пор, пока не наступит последняя битва с силами тьмы, после останутся всего два человека, мужчины, и каким-то странным образом постепенно возродят жизнь на земле. Видимо, один из них все-таки будет переодетой бабой, поэтому в двадцать первом веке, готовясь к приближающемуся последнему сражению, скандинавы воспылают такой любовью к транссексуалам и трансгендерам. Викингам даже в голову не приходит, что нахождение в Валгалле – это довольно таки жуткое наказание. Самое интересное, что для попадания в нее не обязательно погибнуть в бою с оружием в руках, как через несколько веков будут утверждать недоучки и псевдоученые. Вся твоя жизнь, так сказать, должна быть подвигом, а причина смерти вторична. Валькирии забирают половину умерших воинов, лучших из лучших, а вторая половина попадает в Фолкванг к богине любви Фрейе, где сутки напролет будут заниматься сексом, не зависимо от того, хотят или нет. Поскольку боги, как и люди, ленивы, подражают имеющимся ритуалам, ночью эти бедолаги, наверное, должны будут задалбывать друг друга и утром возрождаться. Все остальные недовоины, если ни сказать недочеловеки, отравляются после смерти на священную гору Хелгафёлл, где будут существовать так же, как на земле. А какой нормальный человек захочет такой же скуки, как при жизни?!

Конунг, а если их несколько, то самый влиятельный, прославленный, а значит, любимец богов, сейчас не только военный вождь, но и, как бы поточнее выразиться, что-то среднее между жрецом и руководителем и главным исполнителем языческих ритуалов. Сословия жрецов у скандинавов нет. Каким-то загадочным образом они умудряются жить без мошенников, наверное, потому, что не переваривают хитрожопых, убивают их по малейшему поводу и даже без него. В нашем походе жертвоприношения совершал Рёрик Священник, несмотря на то, что был крещен, причем дважды. У скандинавов, как я понял, отношение к религии чисто прагматичное. Когда, чтобы объяснить незнание их ритуалов, я заявил, что был крещен матерью в младенчестве, иначе ничего не светило бы мне в Константинополе, никто не возмутился, не высказал неодобрения. Какая вера выгодней, чьи боги сильнее в данной местности или в данный момент, той (тем) и служим. Пообещал заезжий франкский миссионер щедрые дары Харалду Клаку, дяде Рёрика, если сменит веру – стали христианами всем родом. Начали проигрывать войну за Ютландию и потребовалась поддержка соплеменников – вернулись в язычество. Предложил франкский император Людовик Благочестивый стать вассалами и единоверцами – во второй раз крестились, потому что рассказ о первом крещении сочли хитрой уловкой. Вернулся к разбойничьей жизни – вернулся в язычество. Так что можно сказать, что Рёрик Священник – это трижды язычник Скандинавии и дважды христианин Франкской империи.

Драккар, шедший первым, захватил на Темзе рыбака. Почему этот придурок не спрятался, увидев сигнальный дым – не знаю. Подозреваю, что жадность погубила. Причалив ниже Люнденвика, викинги первым делом принесли его в жертву, повесив за шею на толстой ветке могучего дуба. Пока рыбак еще дергался, Рерик пригвоздил его копьем к стволу, что по преданию проделал сам с собой Один – одноглазый бог войны и покровитель повешенных. Убитых на каменном жертвеннике или сброшенных с утеса посвящали богу Тору-громовержцу, а утопленных — Ньёрду, богу моря и ветра. Когда жертва затихла, конунг выдернул копье и тряхнул его в воздухе, чтобы капли крови с наконечника полетели в сторону воинов, с радостными воплями наблюдавшими за ритуалом. Считается, что тот, на кого попадет кровь жертвы, отличится в предстоящем сражении, которое началось на следующее утро, потому что прибыли мы ближе к вечеру и остаток светового дня потратили на сколачивание мостков для пересечения рва и лестниц для преодоления частокола и приготовление ужина – варку в котлах и запекание на углях рыбы, тут же наловленной бреднями в реке. Рыбы сейчас в Темзе даже больше, чем будет в любом виде во всех магазинах Британии в двадцать первом веке.

5

Перед рассветом пошел дождь. Поливал не шибко, но монотонно, уныло. Из-за таких вот дождей все, кто селится на острове Британия, вскоре становятся занудами, даже неунывающие латиноамериканцы. Впрочем, они пока сюда не добрались к великой радости обеих сторон. Викинги, как и положено отважным воинам, готовы были погибнуть в бою, но мокнуть под дождем не собирались. Они попрятались кто под тентами на драккарах, кто под деревьями на берегу, не желая штурмовать Люнденвик. Рерик Священник тоже был отважным воином, поэтому никого не принуждал, отсиживался на своем корабле.

Я устроился на берегу реки под высокой елью, на нижние ветки которой наложил наломанных выше, соорудив что-то вроде навеса, почти не пропускавшего капли. Был отлив, и мимо меня быстро текла мутная вода, словно бы расстреливаемая дождем. Мои мысли были такими же мутными и расстрельными. За время скитания по эпохам пришел к печальному выводу, что хорошо устроиться в любую эпоху может только отважный отморозок или беспринципный подонок. Сколачиваешь банду и начинаешь нагибать тех, кто слабее, трусливее, а непокорных убивать. Чем выше будет гора трупов, на которую взгромоздишься, тем чаще и красивее будут воспевать тебя. Людей, которые знают, кто такой Александр Македонский, всегда будет больше, чем тех, кто знает, кто такой Аристотель, а если и знают, то только, как учителя прославленного захватчика.

Дождь прекратился незаметно. В воздухе еще висела морось, но на речной воде, замедлившейся к тому времени из-за начавшегося прилива, уже не было отметин от капель. Викинги сразу зашевелились, повыползали из укрытий. Металлические шлемы и короткие, иногда безрукавные кольчуги были примерно у трети, у старых воинов. Молодежь защищалась кожаными шапками, набитыми овечьей шерстью, и кожаными или сшитыми из нескольких слоев шерстяными куртками. У одного видел доспех из пилема – кельтской льняной ткани, вымоченной в каким-то секретном растворе, благодаря чему ее трудно было перерубить и прожечь. Впрочем, от топора или молота она защищала так же плохо, как обычная. Когда впервые увидел пилем, служа в армии Юлия Гая Цезаря, подумал, что сгодится разве что для костюма пожарника, но, к сожалению, такой профессии ни тогда, ни сейчас нет. Ткань была не старая, значит, древнее знание еще жило.

Я тоже начал натягивать доспехи, которые являются предметом зависти моих нынешних соратников. Ни у кого, включая Рёрика Священника, нет полного комплекта даже того, что сейчас имеют многие франкские кавалеристы, а мои были на уровне королевских. Я сказал, что достались по наследству от отца, а тому подарил их римский император за отвагу в бою. Мне поверили, потому что у скандинавов ходят легенды о богатстве и, особенно, щедрости римских правителей. Те, кто служил в личной охране во дворце, а таких было немало, после смерти или свержения императора, а случалось и то, и другое часто, имели право взять всё, что им понравится, и сказочно богатыми отправиться домой или остаться служить новому. Затем я достал из-за пазухи шелковую тетиву, которую держал там, чтобы не пропиталась влагой раньше времени, натянул на лук. Кстати, то ли мне показалось, то ли нет, но монгольский лук, вроде бы, «молодеет» вместе со мной после перехода в новую эпоху. Хотя, может быть, я недооцениваю монгольских мастеров, создавших добротнейшее орудие убийства, которое у викингов почему-то не пользуется популярностью. Видел только у нескольких человек, да и то охотничьи. Пятиугольный вытянутый щит из железа и двух слоев тонких деревянных пластин, горизонтального и вертикального, я закинул за спину, чтобы не мешал. Он тоже предмет лютой зависти, но не из-за прочности, а разрисован красиво. Скандинавы пока не знают, что такое роза ветров, принимают изображение за звезду. Сами они в малевании не сильны, предпочитают резьбу по дереву и кости, чем и украшают свои щиты, оружие и даже одежду. Костяные пряжки на ремнях и фибулы для застегивания плаща иногда такого размера, что можно принять за маленький щит. У скандинавов, как было и у их соседей кельтов, кто ярче одет, тот и отважней. Или наоборот? И тут я весь такой – вне конкурса.

Штурм начался вязко в прямом смысле слова, потому что ноги грузли в грязи. Сделаешь несколько шагов – и на каждом сапоге килограмма по три размокшей земли. Приходилось останавливаться и стряхивать их. Комки грязи летели во все стороны, вызывая и смех, и проклятия. Двигались к поселению с трех сторон, кроме речной, и, так сказать, подраккарно – каждый экипаж плотной группой во главе со своим конунгом. Никаких криков, призывов. Дело привычное, чего орать понапрасну?! Возле рва остановились, начали налаживать мостки. Сверху, из-за частокола, полетели камни. Если и попадали, особого вреда не наносили. Видимо, защитники Люнденвика нервничали от страха, поэтому бестолку расходовали боеприпасы.

Я сместился влево, оказавшись между двумя отрядами. Теперь враги, которые будут отражать нападение моих однодраккарников, стояли правым боком ко мне, из-за чего им будет труднее закрываться щитом от моих стрел. Мое поведение, наверное, было, скажем так, непривычным. Несколько воинов посмотрели на меня с недоумением, заподозрив в трусости. Я не стал объяснять, оправдываться. Вслед за Хасколдом, который держал над головой круглый щит, сверху черный с белыми рунами, словно нацарапанными куриной лапой, через ров переправились две тройки, несущие лестницы – бревна с вколоченными в пазы перекладинами. В наступавших сразу полетели камни, сбив двух воинов с ног, причем одному в шапке из волчьей шкуры вместо шлема досталось серьезно. Довольно увесистая, овальная каменюка попала ему в голову, и викинг, потеряв шапку, скатился в ров. В этот момент я и вступил в дело. Защитники поселения так увлеклись метанием камней, что слишком поздно замечали летящие в них стрелы. С такого близкого расстояния я прошибал и железные шлемы, и доспехи самого разного типа, в основном кожаные, и щиты, если ими успевали закрыться. За несколько минут я расчистил пространство по ту сторону частокола перед двумя нашими лестницами, убив десятка два люнденвичан, благодаря чему Хасколд и его подчиненные без проблем поднялись туда. Затем помог нашим соседям справа, а потом и слева. Вряд ли можно будет подсчитать, кто сколько врагов одолел, но уверен, что мой вклад в победу будет самым внушительным.

Ступеньки были испачканы грязью, скользкие. У меня с гуннской эпохи выработалось неприязнь к карабканью по лестницам, тем более, по таким вот. И за мной никто не лез, так что лететь придется до земли. Пару раз чуть не сорвался, в последний момент чудом схватившись за перекладину ниже. Заостренные, мокрые верхушки бревен частокола показались мне чуть ли не самым желанным местом на всем свете. На деревянном сторожевом ходе, изрядно затоптанном и скользком, лежали убитые мной защитники поселения. Я повыдергивал стрелы из убитых. Спешить было некуда. Люнденвик можно считать захваченным, а добычу все равно поделим поровну между драккарами, отдав десятую часть от всего Рерику Священнику и треть выделенного на наш драккар – Хасколду.

Один воин с пробитыми насквозь железным шлемом и головой в нем все еще был жив. Серые глаза с недоумением смотрели на меня из-под нижней кромки шлема, насунутого по самые густые темно-русые брови, будто никак не могли осознать, что произошло, кто перед ними. Увидев кинжал, который я достал, чтобы нанести по шее удар милосердия, глаза закрылись. Ресницы были светлее бровей и какие-то девичьи – необычно длинные, словно наращенные, и изогнутые на концах. Они затрепетали, как крылья бабочки, когда сталь рассекла кожу и сонную артерию и немного распахнулись, как делают дети, когда им сказали не подглядывать, но очень хочется. Когда я выдернул стрелу, голова качнулась, ресницы разошлись, открыв белки закатившихся глаз.

6

Этот монастырь нам сдал его монах, тщедушный мужичонка лет сорока, за каким-то чертом припершийся в Люнденвик перед нашим нападением и не сбежавший, узнав о приближающейся опасности. Может быть, понадеялся, что не тронут. Мошенники здесь непуганые, привыкшие, что местные бандиты не только не обижают их, но даже делятся награбленным. Викингам, что язычникам, что христианам, на рясу плевать. Они собирались грохнуть и этого монаха, как сделали со всеми мужчинами поселения за исключением командира гарнизона и мэра в одном лице. Я посоветовал сохранить монаху жизнь, если проведет к своему монастырю.

- Там будем много добычи и почти никакого сопротивления, - пообещал я.

Мне поверили. Видимо, Хасколд раззвонил всем, что я шибко умный. Как японял, считать его слова комплиментом не стоит. Скорее, наоборот. Тем более, что во время штурма я не лез на частокол вместе со всеми отважными викингами, а стрелял из лука. Это не то, чтобы трусость, но как-то не очень. Если бы не завалил врагов больше, чем любой из них, и вовсе стало бы неприличным поступком. Пока что мне дали погоняло Лучник, которое каждый понимал, как хотел. Зато, когда стали тянуть жребий, кто останется в Люнденвике охранять добычу и корабли – по одному воины с каждого драккара – меня лишили возможности поучаствовать. Если придется штурмовать еще что-нибудь, моя меткая стрельба пригодится. При всей отмороженности, базирующейся на уверенности, что после смерти попадут в Валгаллу, погибать вот прямо сейчас, когда и на земле хорошо – жратвы, вина и баб вволю! – не хотелось ни одному викингу.

Монастырь находился в лесу на невысоком холме. Дорога к нему была наезженная, что говорило о греховной жизни саксов в этом районе, иначе бы не в чем было каяться. Это был комплекс длинных деревянных зданий высотой метра четыре, соединенных торцами под углом, из-за чего образовывали кривой пятиугольник. Внешние стены домов были глухие. В центре высилась деревянная башня высотой метров семь, которая в первую очередь была скрипторием, а во вторую – сторожевой. В одном месте, к которому подходила дорога, между домами был разрыв, и там находились ворота, по обеим сторонам которых были деревянные барельефы с изображением распятого Христа, ноги которого скрещены и прибиты одним гвоздем. По мнению резчика, мученик был довольно крепким мужиком с округлой бородой, как сейчас ходят саксы. Кстати, крест христиане позаимствовали, скорее всего, у халдеев, а те у ассирийцев или напрямую у египтян, у которых, как я помню, обозначал вечную жизнь, потому что жрецы деревянным инструментом такой формы измеряли глубину Нила и предсказывали время разлива, обеспечивавшего существование подданных фараона. Это был и один из символов Одина, поэтому скандинавы сперва принимали христианских миссионеров за хитрых проповедников культа бога войны.

Выбить ворота тараном не составило бы особого труда, но на это ушло бы время, и монахи могли спрятать самое ценное. Ищи потом. Я посоветовал отправить вместе с монахом арбу, запряженную двумя волами и якобы нагруженную товарами, а на самом деле спрятать в ней несколько воинов. Эдакий викингский конь. Монах должен был сказать, что прятался в лесу, а когда вышел на дорогу, обнаружил арбу и убитых ее хозяев. Морские разбойники почему-то не заинтересовались этой добычей, а он решил, что не пропадать же добру.

- Если все сделаешь, как надо, останешься жив. Всех остальных мы убьем, и никто не узнает, что ты помог нам, - пообещал я. – Может быть, станешь настоятелем монастыря.

- Это вряд ли: знатностью не вышел, - с горечью в голосе молвил он.

- Или ключник, - предположил я.

- Дай бог, - произнес монах и трижды перекрестился.

У кого какая мечта. Не знаю, за что именно я бы согласился погубить своих собратьев, даже если бы ненавидел их. Хотя кто знает, какие побудительные мотивы были у этого монаха.

Уговор он выполнил. Ворота открыли нараспашку, чтобы смогла проехать арба. После чего спрятавшиеся в ней викинги перебили монахов-сторожей и продержались до тех пор, пока подбежит подмога из леса у подножия холма. Когда подошли основные наши силы, в том числе и я, ни одного монаха, кроме предателя, в живых уже не было. Ворвавшиеся первыми выносили из домов и грузили в арбу ритуальные сосуды, по большей части серебряные, хотя попадались и бронзовые, и ризы из дорогих тканей. Два викинга притащили тяжеленный сундук, наполненный мешочками с серебряными монетами разных народов. Рерик Священник развязал один из мешочков, набрал полную горсть франкских денариев, которые скандинавы и другие материковые германцы называют пфеннигами, подкинул вверх. Покувыркавшись в воздухе, монеты попадали на конунга и стоявших рядом воинов, которые заржали, как дети под теплым весенним дождиком.

7

Наводку на Хартфорд нам дал монах-предатель, уроженец этого населенного пункта, который сейчас чуть больше Люнденвика. Уже в двенадцатом веке, когда я буду проезжать через зачуханный городишко с таким названием, он будет в разы меньше Лондона. Тогда это была, так сказать, столица графства Хартфорд, специально созданного королем Стефаном, чтобы поощрить своего сторонника Гилберта де Клера. Добирались мы на драккарах по реке Ли, которая пока что достаточно широка и глубока. На руле я не стоял и не греб, потому что читал соратникам прихваченную из разграбленного монастыря «пятитомную» рукопись на пергаменте под названием «Церковная история народа англов», написанную Бедой Достопочтенным. Всех клириков сейчас величают достопочтенными. В двенадцатом веке Беда будет, так сказать, модным автором, особенно среди монашества и светских особ, поскользнувшихся на лампадном масле, но не за этот труд, а за прочую галиматью, в основном толкование Библии. Рукопись викинги не сочли стоящей хоть чего-либо, поэтому никто не возражал, когда я взял ее. Поскольку все уже знали, что я шибко умный, не удивлялись, что умею читать на латыни. В Константинополе многие приобретают дурные привычки, даже викинги. Хасколд перед отплытием спросил, что там написано? Я нашел отрывок, где было побольше убийств, благодаря чему напоминал скандинавские саги, на которых выросли викинги. После этого сэконунг и остальные члены экипажа попросили меня читать дальше, вслух и погромче, чтобы им не скучно было грести. Такая вот получилась изба-читальня, скандинавский вариант. Я не всегда понимал, что написано, потому что ни пробелов, ни знаков препинания не было, поэтому переводил, как мог, порой выступая соавтором, причем чрезмерно креативным. Не удивлюсь, если на основании моих баек викинги сочинят саги, и потом ученые будут ломать голову, было ли это на самом деле? После этого за мной и вовсе закрепилось, что парень я странный, но полезный и на войне, и в мирное время.

Хартфорд – типичное мысовое поселение, расположенное на холме в месте впадения в реку Лиган, в восемнадцатом веке носившая укороченное название Ли, самого широкого из имеющихся здесь трех притоков и возле брода через нее. С той стороны, которая не была защищена реками, имелся ров шириной метра три и вал высотой метров пять с дубовым частоколом поверху. В придачу местность поблизости была заболочена. Добирались мы до него часов шесть или больше. На всех драккарах на фальшбортах снаружи были закреплены простые щиты диаметром около метра, предназначенные для защиты гребцов, на каждого по одному. Увидев их в первый раз, я подумал, что это щиты для ручного боя. Оказалось, что не годятся, потому что вместо рукоятки имели крепления к борту. Устанавливали их зря. Никто не осмелился обстреливать нас.

После того, как драккары были вытащены на берег, конунги коротко посовещались, после чего к жителям Хартфорда был послан парламентарий с предложением сдаться. Само собой, его послали, причем в традиционно грубой форме, что, как ни странно, рассмешило викингов. Лает тот, кто боится. Тогда метрах в ста от вала начался второй акт представления. Привели командира гарнизона Люнденвика, заставили прокричать поселянам, кто такой, после чего сорвали с него рубаху и привязали к широкой доске, которую положили верхним концом на пень, чтобы из-за частокола было лучше видно. К жертве подошел широкоплечий и коротконогий викинг с ножом в руке. Сперва палач разрезал и содрал шкуру над позвоночником, после чего начал неторопливо выковыривать ребра. Жертва орала так, что даже мне, повидавшему немало, стало не по себе. Наверное, и многим зрителям тоже, в том числе и тем, кто стоял рядом со мной, и поэтому орали они громко и радостно, чтобы сбросить с души напряг. Отделив ребро от позвоночника, палач окровавленными руками отгибал его вбок. Где-то после пятого жертва затихла, потеряв сознание, но не умерев – открывшиеся легкие еще шевелились. Закончив с последним ребром, палач вытянул легкие наружу. Они медленно надувались и опадали, из-за чего казалось, что отогнутые ребра как бы хлопают подобно крыльям. Видимо, поэтому казнь носит название «Кровавый орел». Палач пошел в реке мыть руки и нож. К доске подошли два викинга, подняли верхний конец и подпели колом, чтобы жители Хартфорда лучше разглядели, как машет красными крыльями орел, а парламентарий повторил предложение сдаться, иначе с ними проделают то же самое. Времени на раздумье дали до утра. Оставив жертву умирать на доске, викинги, как ни в чем не бывало, отправились готовить ужин, и палач тем же ножом и так же хладнокровно резал пойманную в реке рыбу.

Поселян казнь не впечатлила, предпочли погибнуть в бою. Утром викинги пошли на штурм с трех сторон: основная масса наступала по суше, второй по численности отряд переправился через реку и ударил оттуда, а третий, самый маленький – через приток, и полезли на холм, не имевший там укреплений. Экипаж моего драккара был в первом отряде. Я стоял левее своих соратников, чтобы удобнее было расчищать дорогу перед ними. Ждали, когда переправятся десантники, чтобы ударить одновременно.

Утро было довольно теплым и сухим для начала июня в этих краях. Небо чистое, ни облачка, что для Британии удивительная редкость. Пели птицы, летали бабочки. И кому-то именно в такой чудесный день придется умереть.

В метре левее от меня и отделившись от экипажа своего драккара, стоит берсерк Халли по кличке Бледный. Одет в длинную, неподпоясанную рубаху, босой и с щитом в левой руке и копьем в правой. Длинные рыжие волосы растрепаны и спутаны, как мне кажется, специально. Вытянутая, костистая морда покрыта рыжеватой двухдневной щетиной. Обычные викинги редко бреются; разве что те, кто послужил у римлян или франков. Берсерк побрился недавно, наверное, чтобы лучше было видно, что щеки, нос и лоб, действительно, бледные сейчас. Зрачки расширены и постоянно сплевывает. Скорее всего, употребил отвар красных мухоморов и еще каких-то трав. Рецепт эликсира смелости держится в секрете. Соратники, те еще отморозки, считают Халли Бледного агрессивным психопатом, от которого надо держаться подальше, и не только во время боя, а я вижу трусливого и ленивого позера, который, благодаря наркотикам, не вкалывает на поле, слывет отважным воином и находится в центре внимания. Последнее, как я понял, для него самое важное. Есть люди, как мужчины, так и женщины, готовые заплатить любую цену, вплоть до самоубийства, только чтобы на них все смотрели, восхищались ими или хотя бы возмущались, но при этом ни талантов, ни смелости не имеют. Тогда на помощь приходят наркотики.

Видимо, почувствовав внимание к себе, Халли Бледный начал грызть верхнюю кромку щита и сплевывать кусочки древесины, изображая припадок ярости. Круто-круто, ничего не скажешь. Вот только щит дешевый, не окованный. Я в начальных классах, когда еще писали деревянными перьевыми ручками, на скучных уроках не одну грыз. Ничего сложного, всего лишь дело вкуса. Если бы берсерк грыз железную оковку, ломая зубы, тогда бы я впечатлился, хотя повидал за свои многие жизни еще и не таких придурков.

Поняв, что меня это не прошибает, Халли Бледный перестал колотить понты, задал насмешливо вопрос:

- Что, страшно?!

- Есть немного, - честно признался я.

Погибнуть я не боялся. Появилась уверенность, причем базирующаяся не на ничем необоснованной вере в богов, как у викингов, а на личном опыте, что буду жить вечно. Боялся быть раненным. В это, кончено, трудно поверить не имеющим подобного опыта, но это очень больно, когда тебя протыкают, разрезают или разрубают острыми железными предметами или ломают кости тупыми. На всякий случай я предупредил Хасколда и других членов экипажа, чтобы в случае тяжелого ранения положили меня в доспехах и с оружием и остальными личными вещами в любую лодку и отправили в плавание в море. Моя просьба не показалась странной. Именно так скандинавы отправляют умирать своих раненых соратников или старых, немощных родственников по их просьбе. Доспехи, оружие и другие вещи нужны будут в Валгалле, если покойник попадет в нее.

- А я, в отличие от вас всех, ничего не боюсь! – с вызовом похвастался берсерк.

- Если нажрусь мухоморов, как ты, то тоже ничего не буду бояться, - насмешливо парировал я.

Мои слова явно не понравились, но Халли Бледный не успел отреагировать на них, потому что завыл рог, призывая к бою. Берсерк сразу понеся к поселению. В ров, правда, сигать не стал, подождал, когда наладят мостки. И закрываться щитом от стрел не забывал. Среди защитников было десятка два лучников. Оружие у них были не ахти, охотничье, но и из таких на малой дистанции хорошенько проредили викингов, карабкавшихся по валу, пока я не проделал то же самое с ними. Заодно убил всех копейщиков перед той частью частокола, на которую лезли члены моего драккара. Помогать берсерку не стал, потому что появилось подозрение, что именно поэтому он и занял место рядом со мной. Впрочем, он справился и без меня, одним из первых преодолев частокол.

Я в предыдущих эпохах, начиная с шумеров и египтян, которые знали силу опия, разговаривал со многими воинами, употреблявшими наркотики перед боем. Рассказывали, конечно, разное, но, не считая полнейшее исчезновение страха, выделить можно два момента: один общий – голова отключается, действуешь на инстинктах; второй встречался реже – ощущение, что время как бы растягивается, всё – и люди, и предметы – начинает двигаться медленнее, и успеваешь уклониться от опасности, убить первым…

Лестница на этот раз была сухой, и я без труда поднялся на частокол, собрал свои стрелы. У нескольких было сломано древко, что огорчило меня. Если так пойдет и дальше, вскоре останусь без хороших стрел. Я умею делать только простые древки, что сильно сказывается на точности, дальности, пробивной способности, а мастера, изготовлявшие клееные древки, ровные, твердые, мне здесь пока не попадались.

8

Добычи в Хартфорде взяли меньше, чем в Люнденвике и даже в монастыре, а потери были больше, поэтому викинги передумали идти вглубь острова Британия и захватывать другие города, Решили отдохнуть пару дней, посчитать и поделить добычу, после чего двигаться на свою базу на острове Валхерен. На главную площадь и выходящие на нее улицы снесли столы из ближних домов, расставили в несколько рядов и приступили к пиру, благо опьяняющих напитков было вволю. Поселяне готовились к Вознесению, которое теперь празднуется отдельно от Троицы, как было в мою «гуннскую» эпоху. Основным напитком был будущий эль, полученный без применения хмеля, который заменяли другие травы, произрастающие в данной местности. На материке такой напиток называется грюйт. В него добавляли не только травы, но и в первую очередь мёд, а также самые разные специи, кому какие были по карману. До Хартфорда заморские товары добирались редко, если вообще попадали сюда, поэтому напиток сильно отдавал полынью, которой здесь валом, из-за чего отдаленно напоминал абсент. Видимо, и вставлял похоже, потому что у многих викингов появилось непреодолимое желание вот прямо сейчас вломить кому-нибудь, даже не вставая из-за стола. Количество стычек между пирующими, скажем так, превысило средний показатель подобных мероприятий. По мнению викингов, пирушка без пары трупов – спиртное на ветер.

Среди буйных оказался и Халли Бледный. После захвата Хартфорда он завалился спасть и появился на площади только на следующее утро. Экипаж его драккара сидел далеко от нашего, но берсерк сел напротив и наискось от меня, через два человека. Ближе свободного места не нашлось. Такое было в порядке вещей, поэтому никто, кроме меня, не обратил внимание. Я тут же сбавил обороты, чтобы в нужный момент не оказаться слишком пьяным. Берсерк сперва был вялым, с подсевшими батарейками. Выхлебав пару чаш грюйта, взбодрился, заговорил громко, штыбуя соседей байками о своих подвигах. Те связываться с ним не хотели, кивали и отделывались шутками. После третьей чаши он наконец-то «заметил» меня.

- О-о, и наш отважный Лучник здесь! – проорал он и поинтересовался с издевкой: - Ты точно мужчина?! – и обратился к сидящим рядом со мной: - Вы проверяли? У него есть хоть что-нибудь в штанах?!

- Проверяли, всё в порядке, - не желая обострять, миролюбиво произнес Хасколд Леворульный, сидевший через пару человек от меня в другую сторону.

- А я уверен, что это баба! – продолжил наезжать Халли Бледный.

Все, кто сидел рядом с нами и слышал его слова, замолчали и напряглись, ожидая, что будет дальше. Если я пропущу мимо ушей такое оскорбление или попробую отшутиться, для викингов сразу стану изгоем, убить которого – сделать доброе дело.

- Ты готов ответить за свои слова с оружием в руках? – спокойно задал я вопрос.

- Конечно! В любое время! – самоуверенно ответил он и добавил: - И твои доспехи не спасут тебя!

Как догадываюсь, именно из-за доспехов берсерк и наехал на меня. Победителю в поединке достаются все вещи проигравшего, если тот будет убит. Видимо, стало страшно воевать в одной рубахе. Я догадывался, что рано или поздно придется доказывать право иметь такую немыслимую роскошь и, скорее всего, делать это не один раз. Что ж, начну с этого придурка, причем так, чтобы желающих повторить его ошибку было как можно меньше.

- Будем драться в одних рубахах, без щитов и на мечах, - предложил я.

- Хорошо, - согласился он, хотя, судя по тому, что с копьем ходил на штурм поселения, мечом владеет плохо.

К моему удивлению, многие викинги довольно прилично владели клинковым оружием: умели парировать удары, уклоняться, выбивать оружие, перекидывать из руки в руку во время боя или использовать сразу обе, хватаясь второй за лезвие немного выше перекладины и нанося более сильный колющий удар.

- Встретимся за воротами поселения перед заходом солнца, - сказал Халли Бледный.

У скандинавов довольно сложная процедура поединков. Есть судебные, холмганги, о которых объявляют на тинге (народном собрании), назначают дату – дня через три-четыре – и место вдали от населенных пунктов. Если какая-то сторона не прибудет туда вовремя, считается проигравшей со всеми вытекающими последствиями. Оружие осматривают, чтобы не оказалось заколдованным. Оно должно быть одинаковое, если заранее не оговорено иное. Место поединка обозначается. Иногда бойцы не имеют право сойти со своего плаща, расстеленного на земле. Второй выход за границу участка засчитывается, как бегство. Бьются обычно до первой крови, или до выбивания оружия из рук, или до разбивания трех щитов, или, что крайне редко, до смерти. За поединком следит законоговоритель, как скандинавы называют «судью на ринге». Перед боем ему отдают виру – оговоренную сумму денег, которую раненый должен заплатить победителю, чтобы спасти жизнь. Это называется «выкупить живот из поединка». А есть простые поединки, энвиги, о которых не надо объявлять на тинге. Сразиться могут сразу, без всяких вир и в любом месте, даже возле пиршеского стола. Чем я и воспользовался. Для меня было важно, чтобы Халли Бледный не накачался наркотой. Черт его знает, может, у него тоже время растягивается, то есть будет действовать намного быстрее меня?!

- А прямо сейчас боишься?! Тебе обязательно надо пожрать мухоморов, чтобы стать смелым?! – насмешливо поинтересовался я.

Обозвать берсерка трусом – это даже круче, чем обычного воина – пассивным гомосексуалистом. Что и подтвердили услышавшие меня, заулыбавшись, а кое-кто даже заржал. Как догадываюсь, Халли Бледный не относится к тем, кого все любят и уважают. Скорее, наоборот. Поэтому и порадовались, что его макнули.

Костистая морда берсерка покраснела так, что я подумал, что сейчас из щек прыснет кровь.

- Будем биться здесь и сейчас! – крикнул он и потребовал, не обращаясь к кому-либо конкретно: – Дайте мне меч!

Оружие и доспехи погибшего достаются победителю, даже если были одолжены на поединок, а меч – не дешевая игрушка. Желание посмотреть на поединок было такое, что нашелся викинг, который решил рискнуть своим оружием. Меч оказался длиннее сабли сантиметров на пять, но я сказал, что меня это не пугает

Улица была шириной метра четыре, чтобы могли разъехаться две арбы и не задавить пешеходов, прижимавшихся к домам, и примерно такой же длины был участок ее, выделенный нам для поединка. Остальные викинги столпились по обе стороны от нас, а кое-кто даже взобрался на крыши длинных деревянных домов, крытых соломой, потемневшей от времени.

Пока снимал штаны и сапоги, Халли Бледный пытался взвинтить себя, довести до того же состояния, как после приема настойки из мухоморов. Значит, боится. К моему счастью, навыками введения себя в боевой транс он не владел. Меч держал слишком высоко, и я сразу понял, что начнет с рубящего удара, потому что ничего более сложного не умеет.

- Начинайте! – дал команду Хасколд Леворульный, взявший на себя обязанности законоговорителя.

Берсерк заорал, как резанный, и рванул ко мне. Видимо, предполагал, что будет таким же резвым, как после приема наркоты, и я не успею уклониться, располовинит меня, как тыкву. Что-то пошло не так, точнее, двигался он не так быстро, как хотел, Я успел зашагнуть за его правую руку и принять удар на сильную треть клинка, прилегающую к гарде, которая была с дужкой и хорошо защищала мои пальцы. Обычная сталь со звоном врезалась под острым углом в дамасскую, с пронзительным и мерзким визгом проехала по ней до гарды. Я сделал еще полшага влево, одновременно оттолкнув меч врага вправо и вниз, после чего нанес первой третью, так называемой быстрой, короткий и резкий удар по грязной шее над засаленным льняным гайтаном, на котором висел миниатюрный бронзовый молот Тора. Скорость загнутой части клинка была такова, что голова Халли Бледного не улетела вправо, а съехала вперед, упав ему под ноги кверху харей, стремительно бледнеющей. Я замечал, что отрубленная голова несколько секунд еще «живет», понимает всё, точнее, старается понять. Судя по недоумению в бледно-голубых глазах, мозг пытался осознать, что произошло, почему он видит свое туловище снизу и безголовым? Затем это туловище рухнуло вперед, придавив голову ногами. Валькирий я не заметил, так что вопрос попадания берсерка в Валгаллу остался открытым.

Из рядов зрителей раздались многочисленные, но слившиеся в один, то ли громкие выдохи, то ли глухие возгласы удивления, то ли и то, и другое вместе. Видимо, ожидали другой конец или собирались насладиться продолжительным боем, а получилось совсем наоборот и, к тому же, быстро и неинтересно.

Я вытер окровавленную елмань о грязную и мятую рубаху берсерка, после чего произнес спокойно:

- Его вещи мне не нужны.

Не думаю, что у Халли Бледного было что-нибудь очень ценное, а лишний враг – викинг, одолживший ему меч – мне ни к чему.

Главной, так сказать, добычей стал взгляд Хасколда Леворульного. Сэконунг будто увидел меня обнаженным – не без одежды, а обнажившим свою истинную суть. Так же смотрели на меня и другие члены экипажа, и не только они.

9

Погоняло у меня теперь Лин (Молния). Моё греческое имя слишком непривычно для скандинавов, а погоняло в том числе созвучно с ним. Викингов впечатлила скорость, с какой я снес голову Халли Бледному. Свидетели малехо приврали, и те, кто не видел поединок, уверены, что я перерубил шею в тот момент, когда меч берсерка только начал опускаться на меня, и потом успел отбить его, а не наоборот. Я не опровергаю и не подтверждаю. Пусть считают так. Меньше будет желающих заполучить мои доспехи.

Из Хартфорда мы с самой ценной добычей вернулись в Люнденвик, где погрузили захваченное там, и отправились на Валхерен. Ветер был встречный, шли через Ла-Манш на веслах. Я не греб и не рулил, а читал вслух по второму разу трофейную рукопись. Викинги слушали меня с прямо таки детским интересом, как и в первый раз. Сравнивать было с кем, потому что все свободное место на главной палубе занимали пленники, большую часть которых составляли подростки обоего пола, которые тоже с открытым ртом слушали меня. Сидели они так плотно, что приходилось расталкивать, чтобы пройти в носовую часть лангскипа, где держали девушек постарше. Последних использовали по прямому природному назначению. Освободившийся гребец мог пройти к ним, поставить понравившуюся раком, закинув ее рубаху ей на голову, и отыметь по-быстрому под ядреные комментарии других членов экипажа. Ночью во время стоянки на берегу каждая девушка обслуживала по несколько человек, причем в разных позах. К смазливым даже выстраивалась очередь. Видимо, именно сейчас и закладывается любовь скандинавов к групповухам, которая к двадцать первому веку превратится в государственную религию.

Стоило нам прибыть на Валхерен, как на следующее утро приперлись франкские купцы в большом количестве, чтобы скупить добычу по дешевке. Расплачивались вином и едой. На неделю весь остров превратился в огромный пиршеский стол. Сперва каждый драккар пропивал добытое по отдельности, но потом начались брожения поодиночке и небольшими группами, и в последние дни за нашим пиршеским столом, если можно так сказать о расстеленных на песке воловьих шкурах, заставленных самыми разными сосудами с вином и тарелками с едой, в основном запеченным на кострах мясом, две трети пьяниц составляли викинги с других драккаров, в том числе не участвовавших в походе, прибывших на Валхерен во время нашего отсутствия. Слух о том, что под предводительством Рерика Священника можно поживиться, разлетелся по всей Скандинавии и Балтике, и искатели приключений на свою и чужие задницы потянулись к нам.

Вместе с купцами на остров прибыла жена великого конунга – сильно расплывшаяся блондинка, несмотря на то, что была лет тридцати от роду. Впрочем, по нынешним меркам это уже пожилая женщина. Она родила мужу пятерых детей, но оба сына умерли в младенчестве, остались только дочки. К моему удивлению, она жила в Дорестаде. Франки не трогали ее. Может быть, потому, что была дочерью местного богатого купца, или потому, что считали ее большим наказанием для Рерика Священника, чем потеря семьи. Второй вариант кажется мне правдоподобнее. У скандинавов уже сейчас женщины имеют очень много прав в сравнение с соседними народами. До полной эмансипации им не хватает самой малости – ношения штанов. Этот последний рубеж не преодолевают, наверное, потому, что ношение одежды противоположного пола пока что является у скандинавом серьезным поводом для развода. Она быстро выгребла все самое ценное из добычи мужа, после чего убыла в Дорестад, чем напомнила мне первую мою лучшую половину и жен других моряков-загранщиков, и навела на мысль, что, став викингом, я в очередной раз вернулся к своей будущей профессии.

11

Первый раз я побывал в Руане в конце двадцатого века. Мы стояли в Гавре, попав на выходные. В то время во Франции трепетно чтили святых Субботу и Воскресенье. Французы еще умели и работать, и отдыхать. Я воспользовался этим, смотался в Руан. Из гаврского порта ходил для туристов бесплатный автобус до центра города. Там пошел на железнодорожный вокзал. Можно было бы добраться за три-четыре евро на междугородном автобусе, но на электричке быстрее и, как по мне, комфортнее. Билет за девять евро с мелочью купил в кассе, потому что мою кредитку автомат почему-то не воспринимал всерьез. До отправления оставалось с час, и я потусовался немного по Гавру. Смотреть, в общем, там нечего. Почти все интересное, историческое было уничтожено отважными американскими и английским летчиками в конце Второй мировой войны. Привлекли мое внимание церковь с башней в «индустриальном» стиле и фонтан с тростником по краю чаши в стиле «а ля Жмеринка». Поезд оказался двухэтажным, новым и достаточно чистым. Последнее для Франции – редкое исключение. У вполне себе чистоплотных французов отношение ко всему за пределами их жилья арабско-африканское. За исключением маленьких городков, где почище. Наверное, в своих африканских колониях подхватили эту заразу. Впрочем, и в Средние века французские города были загажены и вонючи. О том, что нынешние горожане не шибко отошли от своих потомков, убедился в Руане, куда прибыл примерно через час. Кроме привычной по Парижу обоссаности всего, что можно и не очень, на улицах громоздились кучи воняющего мусора. Про собачьи экскременты, окурки и обертки на тротуарах я уже молчу. Как мне сказали, мусорщики не бастовали. Их просто не хватало, потому что никто не хотел выполнять грязную работу за, по местным меркам, гроши, даже мигранты из бывших французских колоний. Они не для того перебрались в метрополию, чтобы и здесь обслуживать белых господ. Обворовывать и грабить выгоднее.

Руан – самый «готический» город в мире и один из самых «фахверковых». Такое количество домов из бревен и самана редко встретишь даже в Германии и Чехии. Собор Руанской Богоматери, конечно, впечатлял и размером, и красотой. Вдобавок внутри удивляет непривычной аскетичностью для католических культовых сооружений. Посмотрел я и на высоченный крест, поставленный в том месте, где сожгли Жанну д’Арк. Это так по-французски – уничтожить своего спасителя или хотя бы облить грязью, как в то время поступали с Россией, дважды выручавшей Францию в двадцатом веке, а потом объявить его святым! Тогда мне было интересно просто погулять по исторической части города, по узким улочкам со старинными домами. Было ощущение, что переносишься в Средневековье. Устав, я приземлился в ресторанчике и отведал местную фишку – утенка по-руански. Тушку обмазывают горчицей и запекают на гриле под твоим зорким наблюдением. Затем поливают соусом, добавляют светло-зеленые черешки сельдерея, темно-зеленые стрелки лука-шалота и запеченные яблоки. В Нормандии яблоки в самом разном виде добавляют во всё, даже в чай. И пьют чаще сидр и кальвадос, чем вино и коньяк. Я попробовал оба местных напитка. Что интересно, сидр подали в чашке, а кальвадос в рюмке. Я сперва подумал, что так сделали специально для иностранца, чтобы не перепутал божье с праведным, но заметил, что и французы за соседним столиком пили сидр из чашек.

Погуляв еще по городу, собирался уже отправиться на вокзал, но услышал от идущей рядом английской парочки, что пора на площадь перед собором, чтобы не пропустить шоу. Оказалось, что с наступлением темноты, проецируя прямо на переднюю стену культового сооружения (представляю, как переворачиваются в гробах бывшие руанские епископы, не говоря уже о прочей мелюзге в рясах!), показывают два фильма продолжительностью минут по десять каждый по истории Руана и всей Нормандии, начиная от владычества кельтов и заканчивая нашим временем. Само собой, упомянули и викингов, неоднократно захватывавших город. Так что теперь у меня появилась редкая возможность сравнить то, что мне показывали, с тем, что было на самом деле.

Сейчас Руан во много раз меньше, расположен только на правом берегу Сены на холме у впадения в нее неглубокой речушки. У него каменно-деревянные стены высотой метров пять и прямоугольные каменные башни высотой метров девять. С двух сторон защищен еще и рвом меняющейся ширины, по которому течет речная вода. Население около двух тысяч человек, что для этих краев много, большой город. У подножия холма затоптанный луг, на котором все теплое время года идет торг. Можно сказать, что Руан сейчас – северные морские ворота Западно-франкского королевства. Наверное, поэтому викинги только за последние лет десять грабили город дважды. Приплыли и в третий раз на двадцати восьми драккарах, то есть более тысячи человек. Каждый удачный поход делает Рерика Священника всё популярнее среди викингов, и всё большее их количество присоединяется к нему. Если на его стороне удача, значит, на его стороне боги, а если на его стороне боги, то не важно, кто противник, одолеем всех, разбогатеем и прославимся или, на худой конец, окажемся в Валгалле.

Одна половина драккаров пристала к берегу выше города, вторая – ниже. С веселыми шутками викинги начали высаживаться на берег. Посмотришь на них – на пикник приехали. Вот только оружия многовато взяли с собой. Хотя осадных орудий нет. Кроме примитивных таранов, больших щитов и лестниц, которые сколачивают на месте, викинги пока не используют ничего другого при штурме городов. Учиться им еще и учиться. Зато, как и где перегородить ров, чтобы обмелел и больше не заполнялся водой, знают прекрасно. Что сразу и продемонстрировали, задействовав для этого крестьян и рыбаков, захваченных по пути к Руану. Часть пленников перебили лучники с городских стен. Трупы были использованы викингами для заполнения рва.

Вот такая вот сейчас интересная жизнь у людей. Утром ты, обычный руанский рыбак, отправляешься на лодке на лов, а во второй половине дня уже лежишь мордой в жиже на дне рва, продырявленный стрелой, выпущенной твоим соседом, с которым распил не один кувшин вина. В своей первой эпохе я долго не мог привыкнуть к главенству грубой физической силы, к тому, что кто сильнее, тот и закон. Всю мою первую жизнь меня приучали к главенству закона. Потершись по эпохам, пришел к выводу, что в своем прошлом-будущем я сильно заблуждался. Закон во все времена – гибкая и безнравственная служанка. Разве что со временем грубую силу сменит подлость, изощренная или не очень. Точнее, они будут меняться местами: грубая сила время от времени будет выскальзывать из липких рук подлости и подминать ее. Трудно сказать, что из них лучше или хуже. Сила честнее, но грубее, подлость беспринципна, но мягче.

Руанцы поняли, что сегодня штурма не будет, и расслабились. Часть их покинула крепостные стены и башни, ушла заниматься ежедневными делами. Наверняка их гонец уже добрался до Парижа и сообщил о нападении графу. Понятия не имею, кто сейчас правит этой территорией, но кто-то должен. Доходное место пустым не бывает. Наверняка горожане ждут возвращения гонца и прибытия подкрепления, а потом и самого графа с большим войском, который прогонит проклятых викингов. Непонятно, правда, почему он не сделал это в предыдущие два налета.

Эти мысли навели меня на другие. Если руанцы не ждут сегодня нападения со стороны суши, то со стороны реки уж точно не должно быть усиленных дозоров. Они еще не вошли в боевой ритм, поэтому расслабленные, ожидающие, что случится невероятное – и беда минует их. Только завтра, после первого штурма, поймут, что все очень серьезно, хотя, уверен, и дальше будут надеяться на чудесное избавление.

- Есть у меня идея, как захватить город по-быстрому и с малыми потерями, - сказал я Хасколду Леворульному.

Сэконунг сперва хмыкнул недоверчиво, потом вспомнил, что я тот еще фрукт с кучей оболочек и тайников, и предложил:

- Пойдем к Священнику.

Великий конунг, потерявший и у данов, и у франков обязательную к такому титулу земельную собственность, сидел на расстеленных на земле шкурах и пил вино в компании своих соратников-ярлов, которые были старше него. На вид Рёрику Священнику немного за тридцать. Чуть длиннее и полнее меня. Волосы темно-русые. Лицо не такое костлявое, как у многих скандинавов, но подбородок, вроде бы, массивный. Точно сказать не могу, потому что скрывает длинная борода, раздвоенная внизу. Может быть, потому, что пьян, взгляд насмешлив и проницателен, словно бы говорящей: «Вижу тебя насквозь!», что не лишено основания, ведь великий конунг, по слухам, хорошо разбирается в людях. Любой викинг может запросто, без приглашения придти в гости к своему командиру и занять свободное место за пиршеским столом, однако делают так только слишком уж пьяные. Остальные беспокоят, если есть уважительная причина. У нас с Хасколдом Леворульным такая была, поэтому, не тушуясь, расселись на шкурах. Я – на пятках, чем поразил конунга и ярлов, наверное, больше, чем победой над Халли Бледным. Тут же мальчик-раб, скорее всего, фриз, поставил перед нами бронзовые шестиугольные чащи с выгравированным на боках, замысловатым, зверино-растительным узором, из-за чего напомнили мне скифские. Второй мальчик-раб, скорее всего, франк, налил нам белого вина из пузатого бронзового кувшина емкостью литров семь. Закусывали печеным мясом, которое лежало горками на трех больших деревянных блюдах. Каждый брал рукой или накалывал ножом понравившийся кусок. Это, конечно, не шашлык, но горячее мясо невкусным не бывает.

Никто ничего у нас не спрашивал, поэтому, дожевав солидный кусман телятины, я сказал:

- Франки не ждут нападения со стороны реки. Дозоры там будут немногочисленные. Если ночью небольшим отрядом тихо подойти с лестницами, то можно успеть подняться на стены до того, как поднимут тревогу, - и добавил после короткой паузы: - Или не успеть, и тогда придется утром штурмовать с суши.

Ярлы, как по команде, посмотрели на великого конунга. Моя идея их явно заинтересовала. И Рерика Священника тоже, потому что улыбнулся еле заметно.

Понятия не имею, откуда он знал правило «Инициатива наказуема исполнением», но произнес:

- Вот ты, Хасколд, и попробуешь со своими людьми, а остальные будут наготове.

- Только чтобы франки не заметили никаких приготовлений, - потребовал я.

- Не заметят! – пообещал великий конунг весело, потому что, наверное, проникся моей идеей и, как положено командиру, присвоил ее.

11

Что-то мне везет на туманы в этих краях. Накрыло с вечера, причем так плотно, что видимость упала метров до пяти, а ночью и вовсе стала нулевая. Сразу вспомнился радиолокатор, и как я неподалеку от этих мест лихо вел по нему судно в Антверпен. Тогда я думал, что жизнь подходит к концу, и провести остаток ее в комфортной бельгийской тюрьме – не самый худший вариант, поэтому не боялся выскочить на берег или врезаться в другое плавсредство. Сейчас я иду по берегу Сены впереди цепочки из четырех десятков воинов. На спине у меня закреплена сабля. Щит не брал, потому что тяжелый и звонкий, особенно, когда ударяется о камень. Последнее особо нежелательно. Надеюсь раздобыть трофейный до того, как начнется месилово. В небольшой стычке буду блокировать удары врагов саблей и кинжалом.

Сразу за мной шагают три тройки, несущие по лестнице каждая. Стараемся ступать бесшумно, но камни скрипят под сапогами. Иногда кто-нибудь спотыкается, но пока никто не упал.

Предположив, что уже миновал угловую башню, поворачиваю и начинаю подниматься по склону холма. Он покатый – хоть что-то создает меньше проблем, чем ожидалось. Стена холодная и влажная, наверное, скользкая. Я останавливаюсь. Чуть не зацепив меня лестницей, замирает и первая тройка викингов. Идет цепная реакция налетов на шедших впереди и резко остановившихся, слышится тихая ругань. Я молча направляю первую тройку к стене и показываю, где прислонить лестницу. Затем подвожу еще две тройки и подталкиваю следовавших за ними викингов к лестницам: к первой-второй-третьей, к первой-второй третьей… Последнего разворачиваю и, несмотря на его недовольное бурчание, отправляю к берегу реки, чтобы привел сюда второй отряд. Сам подхожу к центральной лестнице и быстро поднимаюсь по ней. Несмотря на то, что мокрые, скользкие перекладины сильно шатаются, абсолютно не боясь упасть. Наверное, потому, что не вижу землю и не могу представить, как буду лететь до нее и какой частью тела шмякнусь.

Сторожевой ход широкий, и весь отряд собрался на небольшой части его. Сидят на корточках, как я приказывал, хотя ни из города, ни из башен нас не видно. По крайней мере, я не вижу ни башен, ни домов. Только слышу, как где-то неподалеку гавкает собака. Сбрехнет пару раз, замолкнет, прислушается... Если бы заливалась без остановки, может, и привлекла бы внимание защитников города, а так никто не обращает на нее внимание.

- Расходимся, как уговаривались, - шепотом приказываю я.

Одна половина под командованием Хасколда Леворульного идет к надвратной башне, вторая под моим – к угловой. Я шагаю впереди, держа саблю в руке. Думал, что преодолеть придется всего метров двадцать, но оказалось, что больше. Значит, поднялись мы на стену ближе к воротам. Что и подтвердил шум с той стороны. Викинги под командованием Хасколда ворвались в надвратную башню с криками, хотя предупреждал их, что действовать надо тихо. Когда орешь, становится не так страшно.

К угловой башне я вошел как раз в тот момент, когда снизу по крутой деревянной лестнице поднялся кто-то, держа над головой факел, только начавший разгораться. Света от него хватило, чтобы я увидел прислоненные к стенам по обе стороны от лаза овальные и круглые щиты и копья длиной метр восемьдесят. Нес факел бородатый мужчина в кожаном шлеме, напоминающем шапку-треух, и куртке с двумя железными выпуклыми кругами на груди, напоминающими женские сиськи. Лицо было заспанное. Видимо, шум в надвратной башне разбудил, не дал спокойно дослужить до рассвета. Я подождал, когда он перешагнет с лестницы на деревянный пол этого яруса, и вошел в башню. Сказать, что руанский стражник испугался, увидев меня – ничего не сказать. Наверное, так смотрят на материализовавшееся привидение. Умение мгновенно оценивать ситуацию, принимать правильное решение и действовать – главные факторы естественного отбора. У этого придурка были проблемы, как минимум, по первым двум пунктам. Я срубил его коротким косым ударом еще до того, как руанец решил, нападать или убегать, и успел лишь выдохнуть жалобное «Нет!». Да, уважаемый, да. Таким, как ты, незачем сейчас иметь потомство. Все равно не выживет.

- Что там такое? – послышалось снизу, и в проеме показалась голова второго стражника в таком же кожаном шлеме.

Она, поворачиваясь медленно, словно шейные позвонки подклинивало, удивленно посмотрела на упавшего соратника, на факел, который, воняя горелой смолой, откатился к щитам у стены, на меня, Так понимаю, мои доспехи были похожи на те, которые носят франкские богачи, но я не был похож ни на одного из них. Я шагнул к люку и, нагнувшись, рассек и шлем, и голову в нем. Пока стражник, поднимавшийся следом, пытался понять, почему передний вдруг осел ему на голову, я прыгнул в лаз. Ногами попал в грудь убитого, и мы втроем слетели с лестницы на деревянный пол, застеленный темной, затоптанной соломой.

Этот ярус освещал масляный светильник, поставленный в нишу в каменной стене и воняющий горелым буковым маслом. В помещение было еще четыре воина: два лежали на широких нарах у стены, раздумывая, наверное, вставить или нет, один натягивал кожаные доспехи и последний ждал своей очереди у лестницы. Он был самым старым, с наполовину седой бородой, и, судя по быстроте реакции, самым опытным. Он успел вытянуть из ножен короткий меч, напоминающий римский гладиус. Я уколол его в шею через широкую и густую бороду. После чего коротко полоснул саблей по правому плечу воина, сбитого с лестницы, который столкнул с себя труп и попытался встать. Одевавший доспехи оказался самым сообразительным и резвым, успел сигануть в лаз, ведущий на нижний ярус, причем с таким грохотом, будто по лестнице покатилась бочка с вином. Ближний из лежавших на нарах натянул на свою голову грязное, желтовато-серое рядно, служившее одеялом, то ли для того, чтобы, как в детстве, спрятаться под ним от опасности, то ли чтобы не видеть, как его будут убивать. Это рассмешило меня. Скорее всего, взял бы в плен этого клоуна, но спрыгнувший за мной викинг проломил топором голову и ему, и другому, который попробовал защититься согнутой в локте рукой. Топор разрубил руку сразу за запястьем и глубоко встрял верхним углом лезвия во лбу, откуда буквально ручьем потекла кровь. Меня всегда удивляло, откуда в голове столько крови? Может, у некоторых заменяет мозги?!

Внизу тяжело ухнула дверь. Видимо, удравший стражник захлопнул ее за собой. Бегать ему не долго. Судя по разговорам и бряцанью оружия на сторожевом ходе и крикам в городе, уже много викингов перебралось через стену. В ближайшую пару часов они перебьют всех, кто не додумается перемахнуть через стену в обратном направлении и, пользуясь туманом, добраться до леса, где и пересидеть беду. Значит, пора мне подумать о себе любимом.

Возле ворот, ведущих на берег реки, обычно живут купцы, как богатые, так и перекупщики рыбы, но в разных концах. Дома последних легко определить по вони протухшего товара, а в домах первых преобладают приятные ароматы, в первую очередь заморских специй. Не скажу, что учуял запас сандала или гвоздики, нет. Просто перестало вонять тухлятиной, и я понял, что пора определиться. Выбрал ворота, которые в темноте и тумане показались мне монументальными. Хозяин таких не может быть бедняком. Они были заперты изнутри на засов, вышибить плечом не получилось.

- Подсадите меня, - попросил я проходивших мимо викингов.

Двое остановились, прислонили копья и один щит к воротам, а второй взяли вдвоем, подождали, когда я встану на него, и подняли. Я сел на верхушку столба, на котором висела правая створка. Спрыгивать не спешил, потому что внизу бесновались три пса, судя по басовитому лаю, не из мелких.

- Дайте копье, - попросил я викингов.

Не люблю убивать собак. Они никогда не предают хозяина, несмотря на все его недостатками. Но выбора не было. Бил на голос, попадал неточно, поэтому бедным животным пришлось помучиться перед смертью. Спрыгнув во двор, отодвинул запор – длинный прямоугольный брус, отполированный руками.

- Заходите. Уверен, что дом богатый, - пригласил я своих помощников.

Даже в разбойничьих шайках, большую часть составляют люди уравновешенные, степенные, не зацикленные на подвигах и прочей ерунде. Они отправляются на разбой, чтобы награбить побольше, вернуться домой, прикупить землицы, построить, если пока не имеют, дом, завести жену и детей и в хозяйственных хлопотах и домашних заботах провести остаток жизни. Именно такими оказались эти двое. Они не стали говорить, что в центре города еще идет бой. Пусть воюет тот, кому это интересно. Один повесил свой щит на угол приоткрытой створки ворот, чтобы соратники знали, что здесь занято, и мы втроем пошли к каменному крыльцу, довольно высокому, в пять степеней. Фундамент тоже высокий. Видимо, во время паводка при приливе речная вода добирается и сюда. У скандинавов, как было у всех древних германцев, в длинный жилой дом вели две двери, по одной в каждой короткой стене, у романизированных франков – одна в центре длинной стены, глядящей во двор, а здесь была в дальнем ее конце. Наверное, такой вариант надо считать переходным от дикости к цивилизованности. Или внеисторической придурью хозяина.

Я постучал в дверь ногой, чтобы хозяева сразу поняли, что руки у меня заняты, но не подарками. За дверью послышался тихий говор, после чего кто-то подошел к ней, открыл. Это был старик с длинными седыми волосами и бородой и лицом таким морщинистым, что позавидовал бы даже шарпей. В левой руке он держал глиняный светильник, воняющий горелым буковым маслом. Судя по мятой дерюге – рубашке из грубой льняной ткани – это слуга или раб. В выцветших глазах напряжение – не страх, а, как догадываюсь, ожидание окончания земных мук.

- Иди впереди и зажигай везде светильники, - приказал я.

- Да, господин, - покорно молвил он, развернулся и пошлепал, подволакивая босые грязные ступни.

То ли изначально это был обычный длинный германский дом, который потом переделали в угоду новому хозяину, то ли именно так и был задуман, но представлял собой необычную для этих мест анфиладу из пяти комнатушек, наполненных запахами горелого букового масла и людей со сна. Обитало в нем двенадцать человек: хилый сорокалетний хозяин с лицом, на котором с невероятной быстротой менялись выражения, причем через раз было льстивое, а через два – испуганное; его ровесница жена-толстушка с дрожащими от страха пухлыми щеками и всеми тремя подбородками; хозяйский сын лет шести, для которого все происходящее было, скорее, игрой, и четыре дочки, старшей из которых, довольно смазливой голубоглазой блондинке, было лет тринадцать; две пожилые служанки или рабыни, две молодые и старик, открывший входную дверь. Из мебели только сундуки, столы, табуреты, лавки и кровати. Последних было три. Без спинок, только дубовая рама с высокими стенками и более тонкими поперечными перекладинами шириной сантиметров десять через промежутки сантиметров в пять. На всех перины, подушки с перьями и шерстяные одеяла коричневато-красного цвета. На самой широкой в самой дальней комнате спали родители, на двух поменьше во второй от конца комнате – дети. Обслуживающий персонал ночевал на лавках, застеленных на ночь льняной тканью, более толстой и грубой, чем была рубаха старика, а подушки набиты овечьей шерстью. И это дом не самого бедного горожанина. Я еще подумал, что то, что сейчас символ богатства, через какое-то время станет маркером среднего класса, потом бедняков, а дальше и вовсе голодранцев.

В дальних комнатах сундуки были набиты одеждой хозяев из льняных и шерстяных тканей. В одном на дне лежал мешочек с двадцатью семью серебряными монетами, франкскими и саксонскими, и кусок, примерно треть, серебряного блюда, отрубленный топором. Судя по тому, с каким спокойствием хозяин отнесся к потере этого богатства, гораздо больше спрятано в надежном месте. Искать будем завтра, а пока надо отдохнуть после ратных трудов.

Выбрав по даме для утех, мы загнали всех остальных в дальнюю комнату, подперев дверь, чтобы добыча не разбежалась. Само собой, я взял старшую дочку и занял ту кровать, на которой она спала с одной из сестер до нашего прихода. Там ей будет легче расставаться с девственностью. Соратникам достались молодые служанки. Один занял соседнюю кровать, которую раньше занимали сын и две младшие сестры, а второй расположился в третьей комнате, кинув на пол перину и подушки, изъятые с хозяйской. Девочка оказалась податливой, стремящейся услужить, пусть и неумело. Заработал древний бабий инстинкт: пока ее хотят, будет жить.

12

Два дня викинги оттягивались в захваченном городе, насилуя женщин и съедая и выпивая всё, что нашли. Заодно собрали и поделили добычу. Ее было много, однако не шибко ценная. Серебра взяли мало, а золото – потир (чаша на высокой ножке) – нашли только в церкви, Скорее всего, в городе были и другие ценности, Оставалось только найти их. На третий день именно этим и занимались рядовые викинги, а конунги и ярлы решали, как увезти на Валхерен хотя бы самое дорогое, ведь драккары не безразмерные. Особенно жалко было расставаться с рабами, которые занимают слишком много места. Молодых девушек и парней дорестадские купцы заберут по серебряному денье (так теперь называют серебряный денарий, который диаметром сантиметра два и весит около полутора грамм) за голову, а детей и людей среднего возраста – по оболу, как назвалась монета в полденье. О чем и поведал Хасколд Леворульный, вернувшись с совещания.

- В таких случаях римляне предлагают пленникам выкупить себя за одну-две золотые монеты. Здесь золота нет и народ беднее, так что пусть выкупают себя за пару денье, - поделился я опытом.

Не знаю, поступают ли так нынешние римляне, но, как уже убедился, на них можно валить всё.

- А где пленники возьмут деньги?! – удивленно спросил сэконунг. – Их обобрали до нитки!

- Это их проблема, - ответил я. – Объявите по всему Руану это условие. Если кто-то изъявит желание выкупить себя, или всю семью, или даже всех родственников и знакомых, отпустите его, пусть поищет, где хочет, даже в лесу, и придет к городским воротам с деньгами. За кого выложит две монеты, тот и уйдет вместе с ним.

Хасколд Леворульный отнесся к моим словам с недоверием, но все-таки сходил к Рерику Священнику, передал мой совет. Как он сообщил, вернувшись, великий конунг решил проверить, хотя сильно сомневался, что выхлоп будет серьезный. Вскоре по улицам прошли глашатаи из местных и проорали руанцам приятнейшее известие, что свобода каждого из них стоит всего два денье. Какое-то время реакции не было, пленники боялись подвоха. Несколько человек собрались у главных городских ворот, чтобы понаблюдать, сдержат ли викинги обещание? У франков слово уже поистрепалось изрядно, поэтому и врагам не доверяли. Через какое-то время нашелся смельчак, заплатил и вместе со своей семьей и запасом еды ушел по дороге на Париж, потом второй, третий… Выкупил всю семью и хозяин дома, в котором обитал я. Его старшая дочь покидала родной дом со слезами. Она бы предпочла остаться, чтобы ее и дальше насиловали так сладко.

К вечеру количество молодых пленников сократилось примерно наполовину, а количество захваченного нами серебра увеличилось почти вдвое.

- Ох, и хитрецы эти римляне! – восхищенно воскликнул Рерик Священник, когда ему принесли собранный выкуп.

Пока викинги занимались этим, я сходил в ограбленную церковь. Точно не могу сказать, но мне показалось, что находилась она примерно на том же месте, где будет построен собор. Само собой, это был образец не пламенеющей готики, а, так сказать, обычной – прямоугольный дом на каменном фундаменте и с каменными столбами, угловыми и по паре дополнительных в длинных стенах, между которыми были уложены обтесанные, дубовые бревна. От пламенеющей готики сейчас были только следы копоти на фундаменте и столбах. Видимо, церковь во время предыдущего нападения викингов пострадала от пожара и была восстановлена. Потолок отсутствовал, только стропила и соединяющие их затяжки. Вместо окон дыры в нескольких местах между крышей и стеной. На затяжке ближе к амвону висел горизонтально равнопалый крест, к двум концам которого были прикреплены веревки, чтобы поднимать и опускать его, а на двух других приделано по глиняному масляному светильнику, не горевшим во время моего визита. Внутри стены обшиты тонкими досками, которые в годы моей юности называли вагонкой, потому что такими обшивали вагоны, в годы зрелости – сайдингом, потому что стали на западный манер обшивать наружные стены домов, пока не придумают шикарный вариант для интеллигентных людей, почему-то не владеющих английским – евровагонкой. Никаких скамей для прихожан. Молятся стоя или на коленях. Кое-где на стенах более светлые прямоугольные пятна – следы от икон, которые обычно в окладах, бронзовых или серебряных. Оклады содрали викинги-язычники, а иконы, как догадываюсь, спрятал до лучших времен священник. Это был худой, согнутый временем старик с длинной седой бородой, трясущейся вместе с головой в черной шерстяной шапке, который молча стоял на деревянном амвоне, довольно скромном, перед прибитым к стене черным крестом, который, казалось, вырастает из его головного убора.

- Христос посреди нас! – поприветствовал я.

- И есть, и будет! – произнес священник дребезжащим голосом, перекрестился дрожащей рукой и спросил: - Ты христианин, сын мой?

- Крещеный, - сказал я правду.

- Что привело тебя в божий дом? Хочешь помолиться или исповедаться? – поинтересовался он.

Исповедь пока что обязательна только для тех, кто взрослым принимает христианство. Якобы для того, чтобы очиститься от скверны язычества и прочих нехороших деяний. Остальные могут исповедаться, когда совесть замучает или еще что-то, не поддающееся логике, причем сделать это публично и на время исполнения наложенной за грехи епитимьи выйти из общины, стать изгоем. Как я слышал, желающих исповедаться сейчас очень мало.

- Ни то, ни другое, - ответил я. – Мои молитвы бог услышит, где бы ни совершал, а грехи мои он и так знает.

- Исповедь – это еще и покаяние, очищение… - начал он.

- Я пришел сюда не для того, чтобы спорить на религиозные темы, а чтобы посмотреть на эту церковь и узнать, какой сейчас год от рождества Христова, - перебил я.

- Зачем тебе знать это?! – удивился священник.

Было чему удивляться, потому что миряне сейчас живут вне летоисчисления и делятся на детей, взрослых и стариков.

- Мне языческая пророчица сказала, что в тысяча двухсотом году здесь построят огромный каменный храм, который простит многие века. Вот мне и интересно, доживу ли? – соврал я.

На самом деле я не помнил, когда построят Руанский собор. Точнее, помнил, что процесс этот начнется в двенадцатом и растянется еще на два или даже три века, так что любую дату в этом промежутке можно считать верной.

Священник тяжело вздохнул и произнес с горечью:

- Мы не доживем, сын мой, Сейчас только восемьсот пятидесятый год от рождества бога нашего Иисуса.

Да, частично он прав. В этой эпохе я уж точно не доживу ни до строительства собора, ни, что для меня важнее, до вторжения герцога Вильгельма на остров Британия. Обязательно бы присоединился к нему и стал английским лордом. Никакие другие, более ранние и важные даты для этого региона я не помнил. Значит, на севере Европы радужных перспектив нет. Есть только возможность грабить в компании крутых пацанов, что тоже неплохо во все времена.

13

На Валхерене нас ждали десятка два драккаров, прибывших из Ютландии и Скандинавии, и делегация из Дорестада. Первые прослышали, что Рерик Священник удачно смотался на остров Британия, привез, по слухам, богатую добычу, и решили присоединиться к этому баловню судьбы, то есть богов. Вторые привезли задание для первых. Утрехт или, как его называют образованные франки, Траектум, ныне расположенный на главном русле Рейна, а не на одном из его рукавов, как будет через сколько-то там веков, начал перетягивать бизнес-одеяло на себя. Этому способствовало то, что в городе находились резиденции Радбода, графа Фризии, и Людгера, епископа Фризии. Вот дорестадцы и «заказали» конкурентов Рерику Священнику.

Поскольку утрехтцы не должны были догадаться, кто виновен в их бедах, мероприятие было оформлено, как обычный налет викингов на всю территорию графства. Сперва мы якобы осадили Дорестад. С захваченной в Руане добычей весь флот викингов прибыл к городу и расположился возле него. Так называемая осада не помешала местным торговцам скупить у нас всё, а викингам – погудеть четыре дня. В пьянке на полных правах принимали участие и вновь прибывшие воины, и некоторые горожане. На пятый день к Рерику Священнику прибыла делегация с предложением выкупа. Переговоры проходили в кожаном шатре, который был захвачен в Руане. Великий конунг очень гордился этим приобретением, будто теперь у него всё было, как у взрослых. Пьянка продолжалась часа три, после чего парламентеры, в обнимку с викингами и покачиваясь в такт, проследовали до городских ворот, где и расстались лучшими друзьями. Нам объявили, что дорестадцы заплатят сто фунтов серебра. Сумма, конечно, плевая. Столько или даже больше купцы наварят на нашей руанской добыче. Второй частью договора был переход, точнее, возвращение города под руку Рерика Священника. Теперь дорестадцы будут платить налоги ему, а не графу Радбоду и королю Лотарю, и за это избавятся от нападений викингов. Нападения франков они не боялись. После чего наш флот отправился выполнять условия третьей, тайной части договора.

К моему удивлению, Утрехт больше и крепче Руана, хотя через несколько веков будет наоборот. Впрочем, к тому времени тот же Дорестад и вовсе исчезнет, точнее, превратится в захудалую деревушку, о существовании которой будут знать только жители соседних населенных пунктов. Каменные стены высотой метров шесть и десятиметровые четырехугольные башни, пять угловых и две надвратные, недавно подновили. Нижняя часть явно была сложена римлянами, а сверху надстроили, как сумели. Рвов было два: первый сухой шириной метров пять и с валом трехметровой высоты за ним, а по второму, который был шириной метров семь, текла вода, отведенная из речушки, впадающей в Рейн выше города. На башнях и на сторожевом ходе толпилось много людей, по большей части воинов, давая понять, что сдаваться не собираются. Наверное, надеялись отсидеться. Основания для этого были, потому что викинги пока не сумели взять ни одной сильной крепости, каковыми в этих краях считаются подобные Утрехту. Не было у морских разбойников ни камнеметов, ни осадных башен, ни мощных таранов, ни желания осаждать несколько месяцев, чтобы взять измором. Лестницы да простенькие тараны – вот и все, чем они располагали. Зато у викингов было другое, более важное преимущество – отвага, но против гарнизона, собравшегося сражаться до конца, этого было мало. Как говорят китайцы, крыса, загнанная в угол, превращается в дракона.

Викинги не подозревали о существовании китайцев, однако такие простые выводы и сами умели делать. Воинственный пыл у них резко поубавился. Среди простых воинов пошли разговоры, что выкуп чуть больше, чем за Дорестад, вполне устроил бы их. Рерик Священник тоже, видимо, склонялся к этому, только вот ему нужно было подчиниться мнению большинства, чтобы не прослыть трепачом, который вызвался захватить город и струсил, увидев высокие и крепкие стены. Поэтому собрал на совет конунгов и ярлов, чтобы они убедили его в этом. Как я понял, ярлы – это богатые люди, у которых не хватает или денег на постройку драккара, или помощи богов, поэтому типа старших офицеров или чиновников у более удачливых земляков. Позвали на совещание и меня.

- Ты у римлян служил, крепости осаждал. Может, что умное подскажешь, - объяснил приглашение Хасколд Леворульный.

Во время обсуждения я догадался, что пригласили меня как раз для прямо противоположного – чтобы моим авторитетом подкрепить уже принятое решение об отказе от штурма Утрехта. Почему-то и Рерик Священник, и Хасколд Леворульный, и другие конунги, знавшие меня, были уверены, что я, как слишком умный и образованный, выберу более, так сказать, мирный вариант: пограбим окрестности, нанесем конкурентам дорестадцев материальный ущерб и вернемся к ним со скромной победой и еще более скромными трофеями. Меня такой вариант не устраивал. Не столько потому, что хотел побыстрее разбогатеть (я и сейчас не беден для этих краев), сколько появилось желание утереть им нос.

Когда после нескольких чаш вина и бурных споров о том, какой выкуп запросить, чтобы нам не отказали и не пришлось возвращаться опозоренными, дошел черед до меня, сказал:

- Город можно взять за месяц. Только для этого придется поработать не копьями и мечами, а кирками и лопатами. Копать будем не мы. Надо наловить крестьян и заставить их. Пообещаем крестьянам, что отпустим, как только захватим город. Тогда они быстрее справятся. Мы будем охранять их и кормить. Голодный много не наработает.

- Это да! – дружно и весело согласились викинги.

- А где и зачем будут копать? – спросил конунг Аракел по прозвищу Палёный.

Скандинавы не всегда расправляются с кровным врагом в честном бою, а могут ночью подпереть двери его дома и поджечь. Так поступили и с Аракелом. Все домочадцы погибли, только конунг выбрался через горящую крышу, прорубился сквозь врагов, окруживших дом, и убежал в лес, отделавшись легкими ранами и сильными ожогами. Особенно пострадала голова, на которой сгорели волосы и отказались расти по-новой, а кожа покрылась шрамами, из-за чего создавалось впечатление, что он был скальпирован, благодаря чему и получил погоняло. Через пару месяцев, когда раны и месть остыли, Паленый проделал то же самое со своими врагами. Никто из них не спасся.

- Скоро узнаешь, - коротко ответил я.

Будь загадочным – и люди потянутся к тебе.

14

Крестьян наловили пару сотен. Сперва пленники построили галерею к первому рву. Засыпали его и потом второй. Дальше удлинили галерею до холма, на котором стоял город. Ее сделали с крутой крышей, обшитой свежесодранными, воловьими шкурами, изрядно политыми водой, потому что утрехтцы принялись метать со стен камни и горящие стрелы и даже копья. Впрочем, вскоре прекратили, то ли поняв, что бесполезно расходуют боеприпасы, то ли решив, что это мы занимаемся бесполезным делом. Наверное, и викинги были уверены, что собираемся прокопать в город подземный ход, где нас и встретят по полной программе. Было у меня подозрение, что роют встречный тоннель. Через несколько веков, когда появится порох и подкапываться будут для закладки мины, французы обожали делать такое и, дорывшись до вражеской камеры, первыми запускали пчел, а потом уносили бочки и шанцевые инструменты, оставленные сбежавшими землекопами, и обрушивали подземный ход.

В том месте, где мы рыли, грунт был мягкий, много глины. Копали ее лопатками крупных животных. Вот не знаю, кость назовут в честь инструмента или наоборот. Землю высыпали сперва в ров, сначала в ближний от холма, потом в дальний. В итоге вскоре оба потеряли свое оборонительное значение. Тоннель на всякий случай крепили стойками сосновыми, хотя служить им долго не придется. Главная проблема была – не проскочить дальше крепостной стены. В итоге все-таки дали лишку. Когда начали пробивать вертикальный вентиляционный ствол, чтобы в камере была тяга, уткнулись в фундамент из крупных камней, залитых известью. Пришлось вернуться метра на три. Второй ствол вышел перед стеной.

На следующее утро начали закладку горючих материалов в камеру,перекладывая слой дубовых, березовых, еловых, сосновых дров слоем соломы, благо на полях ее было много. Оливкового масла здесь нет даже у богатых, а букового и льняного почти не бывает у бедняков, поэтому добавили немного смолы, дегтя и скипидара, найденных в ближних деревнях. Кстати, скипидар сейчас используют для лечения ран и других болезней и избавления от вшей, как это делали еще шумеры, но найденный был заготовлен, скорее всего, для монастырских художников (других пока нет), чтобы разводить краски. Для лечения такое большое количество – малая бочка – не требуется.

Подожгли во второй половине дня. Сначала утрехтцам было не менее интересно, чем викингам, наблюдать, что получится. На стенах рядом с подкопом собралось много горожан. Впрочем, любопытства надолго не хватило. Что там смотреть?! Дым идет из дырки в земле, чернит стену в том месте – и всё. Где-то через час и горожане, и викинги начали расходиться, хотя я предупредил, чтобы были готовы к штурму. Постепенно струя дыма утончалась, а потом и вовсе сошла на нет. Стена продолжала стоять, как ни в чем ни бывало. Всё шло к тому, что факир был пьян и фокус не удался.

- Давайте подождем до утра, - предложил я, надеясь, что повторится случай из моей гуннской эпохи, и отправился к своему шалашу, потому что небо затянули тучи и начало накрапывать.

Еще было светло, когда в нашем лагере послушались радостные крики. Я подумал, что городская стена наконец-то завалилась, хотя грохота не слышал, выскочил из шалаша, чтобы насладиться восторженными словами в мой адрес. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что радоваться пока нечему. Стена продолжала стоять. Только, так сказать, со второго взгляда я заметил, что всё не так уж и плохо для нас. Куртина над подкопом наклонилась немного наружу, и утрехтцы благоразумно убрались с нее. Крен пока маленький, но лиха беда начало. Викинги сразу засуетились, готовясь к штурму.

- Подождем до утра! – радостно повторил мои слова Рерик Священник, надеясь, наверное, что к утру куртина все-таки рухнет, и от избытка чувств хлопнул меня по плечу своей растоптанной, верхней лапой, что можно считать признанием за мной еще одного таланта – осадных дел мастера.

Вечер я провел в шатре великого конунга в компании лучших людей Ютландии и прочих соседних героических территорий. Сидя на чурках, накрытых овчинами, вокруг костра, горевшего в центре, мы усердно готовились к пирам в Валгалле, употребив не меньше бочки белого вина, которое вчера привезли дорестадские купцы с верховий Рейна. Это еще не знаменитые терпкий розоватый рейнвейн из покрытых плесенью ягод и не сладкое «ледяное вино» из подмерзших ягод, которые я пил в будущем, покупая в винных бутиках по всей Европе и даже в немецких сетевых магазинах «ALDI» и «LIDL», но вполне приемлемое, хотя и более «мягкое» в сравнение с франкскими с берегов Луары и более южных регионов. Рабы, наливавшие вино в чашу, обязательно проносили ее над костром, «очищая» от всякой потусторонней скверны, как заведено у скандинавов. Идти в свой шалаш под дождем, полившим ночью, как из ведра, было влом, поэтому последовал примеру своих сотрапезников, заснул на овчине, снятой с чурки, которая, поваленная на бок, служила подушкой.

Утром с шеей, ноющей от непривычной подушки, я полюбовался куртиной, угол крена которой, вроде бы, остался прежним, сделал вывод, что придется нам идти на штурм, после чего отправился на реку искупаться перед боем. У викингов принято набирать воду в деревянную миску и, плюя и сморкаясь в нее, полоскаться по очереди. Этот ритуал у них, как догадываюсь, появился из-за нехватки пресной воды в открытом море. Приходилось экономить ее, в том числе и таким вот образом. Моя брезгливость не позволяла принимать участие в таких процедурах, поэтому в открытом море нырял за борт, благо вода была не слишком холодная, а кожа моя легко переносит соленую воду. На берегу я купался в реках или ручьях. Викинги относились к этому, как к римской придури. Само забавное, что скандинавов можно считать чистюлями в сравнение с саксами, которые моются очень редко, только при форс-мажорных обстоятельствах, закладывая таким образом фундамент будущего презрения британцев всех сословий к любым водным процедурам. Впрочем, частые дожди на острове не позволяли им достичь в этом совершенства.

Искупавшись в прохладной воде, я направился к своему шалашу, чтобы надеть доспехи и взять оружие. Многие викинги уже были готовы к бою, подгоняли соратников. В этот момент и открылись ворота, из которых вышла делегация человек в десять, Так понимаю, лучшие люди Утрехта идут обсуждать условия сдачи. Видимо, не зря мы делали подкоп.

Длились переговоры с час. Утрехтцы вышли из шатра, пытаясь изображать горе и страдания, чтобы викинги не догадались, как они довольны, что выскочили из беды с такими малыми потерями. Ночью граф Радбод и епископ Людгер, предположив, наверное, что куртина скоро рухнет и город будет захвачен, по-тихому уплыли на лодках вверх по Рейну, приказав своей пастве сражаться до последнего. Бараны оказались не настолько глупы и взяли в пастухи волка, напавшего на них. По условиям договора утрехтцы теперь становились подданными Рерика Священника, который должен их оберегать от всех бед, в первую очередь от других викингов, за что будет получать все налоги, которые раньше шли графу Радбоду и королю Лотарю, и единовременно дадут сто фунтов серебра для выплаты наградных воинам, принимавшим участие в осаде. После чего в городе должен остаться гарнизон из трех сотен викингов во главе с великим конунгом, а все остальные – отправиться в Ютландию или куда угодно, но подальше от Утрехта.

Рёрик Священник буквально лучился от счастья. Дело было даже не в богатой добыче, взятой без боя и потерь. Захват такого крепкого города не мог обойтись без помощи богов, а значит, командир он фартовый, то есть под их крышей. Поскольку боги передавали свои подсказки через меня, весь экипаж драккара Хасколда Леворульного включался в гарнизон Утрехта, поступая на содержание великого конунга.

15

Договариваются только с тем, кто силен. Слабаков просто ставят раком, после чего диктуют им свои условия. Пока Рерик Священник сидел на Валхерене и обирал купцов, его считали не достойным переговоров. Так, легким раздражителем. Примерно через месяц после того, как конунг захватил два крупных города, в Утрехт прибыл гонец с сообщением, что император Лотарь согласен признать вновь Рерика Священника своим вассалом, для чего последнему надо прибыть в столицу Экс-ля-Шапель. Конунг ответил, что уже один раз поехал принимать вассальную присягу и оказался в тюрьме. Так что теперь очередь императора приехать в гости, если нужен вассал, а викингам сеньор не требуется, им и так живется хорошо. Само собой, Лотарь не отважился навестить великого конунга, даже во главе большой армии. Прибыл епископ Людгер с полномочиями принять вассальную присягу у Рерика Священника, который становился графом Утрехта и многих земель, в основном расположенных ниже по течению Рейна, приморских территорий, и у его двоюродного брата Годфрида Викария, который становился графом Дорестада и прилегающих к городу земель, включая остров Валхерен. Пока стандартной клятвы нет. Ту, что произносили Рерик Священник и Годфрид Викарий, составил епископ Людгер, как человек настолько образованный, что даже умел читать и писать. Была клятва коротка и незамысловата, просто перечисляла обязанности обеих сторон. Второй по важности после защиты от набегов викингов была обязанность великого конунга вернуть все отобранное у Церкви, то есть у епископа Людгера, и помочь священнослужителям нести слово божье в души язычников, чтобы церковного имущества становилось еще больше, а третья – чеканить монеты только с профилем императора Лотаря. Клятва произносилась рано утром в церкви, большей из трех, имеющихся в городе, перед деревянным распятием, которые появились между моими двумя предыдущими эпохами. Т-образный крест сменился равнопалым четырехконечным. Вместо Христа в мою предыдущую эпоху распятым оказывался ягненок, а сейчас человек, типичный небритый франк, причем не прибитый гвоздями, а живой и веселый и с короной на голове. После того, как двоюродные братья произнесли клятву, они поцеловались взасос с епископом и отправились в резиденцию графа Утрехта, построенную в центре города года два назад предшественником Радбодом – что-то типа донжона высотой метров семь и с большим двором, огражденным каменной стеной высотой метра три с половиной. Меня на пир не пригласили. Подозреваю, что была типичная германская попойка с радостными тостами в начале и кровавыми соплями в конце. Говорят, епископу Людгеру ученость не мешает нажираться в лучших франкских традициях до поросячьего визга и ударами кулаков благословлять сотрапезников.

Я из церкви отправился на рынок, чтобы встретиться с купцом-иудеем с библейским именем Давид. Во всех трех королевствах франков иудей – это синоним слова купец и в большинстве случаев наоборот. За аборигенами осталась только мелочная торговля, типичным образцом которой был торговец с лодки, плававший по мелким речушкам, продававший крестьянам товары, произведенные городскими ремесленниками, и покупавший у них сырье и продукты питания. Иудеи с удовольствием бы занимались еще и ростовщичеством, но Церковь выступила против этого занятия, а франкские короли пока считались с ней. Отец нынешних Людовик Благочестивый издал специальный реестр, которым предоставлял выходцам с Ближнего Востока много привилегий, включая право исповедовать свою религию, не торговать по субботам, то есть купцы отдыхали два дня в неделю, потому что воскресенье было официальным выходным у христиан, введенным Карлом Великим, и в суде их дела рассматривались благожелательно. Убийство купца приравнивалось к убийству конного воина, и штраф шел напрямую в королевскую казну. Как догадываюсь, таким способом пытались оживить торговлю, которая в сравнение с моей предыдущей эпохой стала ничтожной. Говорят, здесь, в северных приморских районах, она еще теплится, а во внутренних свелась к натуральному обмену. Людовик Благочестивый еще чеканил золотые монеты с надписью «Дар божий», я видел пару таких, но его сыновья перестали дурью маяться, потому что крупные оптовые сделки практически отсутствовали, а на мелкие хватало серебра и меди. Если вдруг требовалось золото, его отвешивали в любом виде, не обязательно в монетах.

Карл Великий изменил денежную систему в своей империи. Фунт стал тяжелее почти на треть. В нем было двадцать шиллингов, каждый из которых был равен двенадцати денье – главной нынешней монете. Фунт и шиллинг могли быть счетными или весовыми. В первом случае имелось в виду количество монет, а во втором – вес, Второй использовался чаще, потому что монеты сейчас чеканили все, кому было из чего, и вес их мог отличаться на четверть.

Купцу Давиду было под сорок. На голове черная шерстяная шапка типа удлиненной кипы. Поверх хитона из белой льняной ткани черная шерстяная туника, напоминающая лапсердак. Это притом, что черную, коричневую и серую одежду сейчас носят бедняки, а богачи стараются выделиться ярким цветом, в первую очередь разными оттенками красного и желтого. Черные с сединой пейсы, как мне показалось, были завиты. Лупоглазый настолько, что кажется, будто тужится из последних сил. Длинный мясистый нос постоянно подрагивал, словно купец принюхивался то ли к своему товару, то ли к покупателю, то ли к сделке. У него была своя лавка на рыночной площади прямо рядом с каменной церковью, довольно обшарпанной, словно ее кто-то изрядно поколотил тараном, но так и не проломил стены. Продавал иудей товары со своей родины, в первую очередь специи. Именно за перцем я и пришел к нему. Несколько дней назад я сделал контрольную закупку, убедился, что товар достойный, и решил приобрести еще.

- Как идет торговля? – поздоровавшись, поинтересовался я на финикийском языке.

Давид понял меня, причем без особого труда. Нынешний иудейский не сильно отличается от финикийского. С некоторым упрощением можно сказать, что первый окающий, как русский у вологодцев, и дополнен греческими и римскими словами, а второй акающий, как у москвичей.

Ответ купца был долог и эмоционален, но легко сводился к короткой фразе «Без слёз не расскажешь!». Если иудей не ноет о своих делах, значит, они совсем плохи. К тому же, Давиду просто хотелось поговорить с почти таким же образованным, как он сам, человеком, выросшем в благословенном городе Константинополе, который сейчас типа Нью-Йорка начала двадцать первого века, Парижа двадцатого и Лондона девятнадцатого. Каждую нашу встречу купец заканчивает обещанием завязать с этим грязным и совершенно неприбыльным делом – торговлей – и уехать в столицу мира, чтобы провести там остаток жизни, читая умные книги и общаясь с не менее умными людьми. Я подпеваю ему, обещая сделать то же самое, когда награблю на приличное существование в таком дорогом городе, за что мне делают скидку процентов в пять от пятисот, накрученных на розничную константинопольскую цену перца.

- Император договорился с викингами? – в свою очередь интересуется иудей.

- Конечно. С сильным лучше договариваться, чем воевать, - отвечаю я. – Теперь Рёрик – вассал Лотаря, а я вассал конунга.

У франков уже сложились феодальные отношения. Три года назад они были юридически закреплены в Западном королевстве, которым правит Карл Лысый, издавший капитулярий (королевский указ), согласно которому каждый свободный должен был выбрать себе сеньора. Король – сюзерен, а все остальные – его вассалы или вассалы его вассалов. Больше нет свободных крестьян, нет земли без сеньора. Рерик Священник знал этот закон, поэтому первым делом раздал оставшимся с ним конунгам и ярлам по феоду. Так ему было легче содержать свою дружину. Хотя я не входил в, так сказать, старший офицерский состав, но за заслуги при взятии Утрехта получил деревеньку в двадцать три двора, среднюю по местным меркам. Была она километрах в десяти от города на довольно таки плодородных почвах, на которых при нынешнем теплом климате выращивали не только зерновые и овощи, но и белый виноград, похожий на рислинг.

Я купил перец, мы позлословили немного на финикийском языке, не стесняясь в выражениях о дурных привычках дикарей, викингов и франков, после чего я собирался уже пойти в тот конец рынка, где другой иудей по имени Моисей продавал заморские, то есть константинопольские, ткани, чтобы договориться о доставке мне в следующем году китайского шелка, который лучше производимого сейчас римлянами, когда увидел эту девушку – улыбчивую голубоглазую брюнетку в красной шерстяной тунике поверх белой льняной рубахи с вышивкой по краю овального выреза, рукавов длиной до локтя и подола. Мне притягивают люди, которые умеют радоваться жизни, тем более, если это красивые девушки. И я клюнул на приманку.

Мужчины уверены, что это они охотятся на женщин, а на самом деле все наоборот. Заполучить им удается только тех, кто хочет стать добычей. Мужчина может выжить один в агрессивной среде, изменить ее под себя, а женщина нет. Ей и ее потомству нужна защита. Поэтому тысячелетиями женщины отрабатывают, постоянно совершенствуя, подстраивая под меняющиеся обстоятельства, методику заманивая охотников: как в нужное время оказаться в нужном месте в нужном виде. При этом будут очень искренне изображать жертву, сопротивляться и убегать, чтобы не заподозрил подвоха и добыча не показалась легкой, а потому малоценной, но отбиваться и бежать будут так, чтобы обязательно догнал.

Девушка шла с матерью одетой скромно, в красновато-коричневую тунику, а голова покрыта черным платком по случаю траура. Дочери на выданье траур долго носить нельзя. То ли смерть близкого родственника, скорее всего, мужа, отучила мать улыбаться, то ли никогда и не умела. Само собой прогуливались они там, где продаются дорогие товары и тусуются богатые победители-викинги, а не местные трусливые нищеброды. Победа и богатство – это маркеры силы и удачи, которые необходимы, чтобы выжить в любой эпохе и особенно – в жестокой нынешней. При этом женщины, даже в просвещенном двадцать первом веке, предпочитают победителей богачам, если разрыв небольшой. По их мнению, бетонщик-хулиган лучше более умного и состоятельного программиста-«ботаника», которому он настучал по голове. Это не помешает женщинам посмеяться над фото-жабой на победителя, которую в отместку разместит побежденный в интернете.

Когда они подошли к лавке Давида, я обратился к матери:

- Ты когда-нибудь ела сливовый пирог с корицей?

На самом деле иудей продавал не корицу, а родственное ей, менее ядреное и полезное растение кассию. Не корысти ради, а токмо по неразумению. Кстати, и в двадцать первом веке большая часть людей, живущих не на Цейлоне, покупали в супермаркетах кассию индонезийскую по цене цейлонской корицы. Поскольку я бывал на острове лучших в мире чая и корицы, мне там объяснили, как отличить настоящую от ее родственников. У корицы используют только тонкий внутренний слой коры толщиной около миллиметра, поэтому она более ломкая, рассыпчатая и светло-коричневая, а у кассии берут всю кору, поэтому толще в два-три раза и, как следствие, плотнее, тверже и красновато-темно-коричневая. После того, как я в прошлый визит рассказал Давиду, как его надувают арабские купцы, у которых он покупал корицу, иудей проклял всех арабов и их предков и потомков до двенадцатого колена, не подозревая, что предки у них общие.

Мамаша растерялась, не сразу нашла, что ответить. Сейчас не принято ни у франков, ни у скандинавов, чтобы мужчина обращался к незнакомой женщине.

- А что, очень вкусный? – нашлась дочь.

- Очень, - ответил я.

Впервые я попробовал сливовый пирог в двадцать первом веке в Пиндостане, приготовленный дамой, которая ждала от меня больше, чем я хотел предложить. Угощая, она рассказала анекдот, связанный с этим пирогом. По многочисленным просьбам читателей рецепт в течение двенадцати лет публиковали в газете «Нью-Йорк Таймс», а потом случилось невероятное – главный редактор психанул и написал, что рецепт публикуется в последний раз, так что пусть (на счет того, как он обозвал тупых домохозяек, существует несколько версий, и одна лучше другой) вырежут его, заламинируют и повесят на дверцу духовки извне.

- Я дам вам корицу, сахар и сливы, вы приготовите пирог, а я приду в гости, и вместе съедим его, - предложил я.

Сказать, что это противоречило всем нормам нынешней морали – ничего не сказать. Так от викинга, которых франки считали варварами, чего еще ждать?! Наверное, побоявшись разозлить меня, вдова, перепуганная такой честью, сразу согласилась. Я заплатил Давиду за щепотку кассии и кусочек светло-коричневого сахара, который сейчас производят на Сицилии и Пиренейском полуострове из завезенного туда сахарного тростника, после чего купил лукошко мелких темно-синих кисловатых слив, которые сейчас продавались на каждом углу, проводил мать и дочь до их дома, деревянного и с довольно большим двором, по пути рассказав, как приготовить тесто, и поразив, как догадываюсь, этими знаниями даже больше, чем бесцеремонностью. Представляете жуткого викинга, тупого варвара и кровавого убийцу, объясняющего женщинам, как приготовить тесто для пирога?! Вот и они раньше не представляли. Заодно выяснил, что покойный муж был барышником и коневодом. Большой двор и конюшня на дюжину стойл нужны были ему для содержания племенных кобыл и выездки подросших жеребят. Он вместе с двумя старшими сыновьями погиб во время предыдущего налета викингов, возвращаясь в город с выпаса.

После полудня я вернулся в их дом, чтобы отведать сливовый пирог с кассией. Обедали в полутемной комнате, свет в которую попадал через две узкие бойницы, под которыми стояли деревянные заглушки, вставляемые на ночь и в холодное время года. Земляной пол был застелен свежим тростником. Стол длинный и сравнительно узкий. Две лавки вдоль длинных сторон. Ни табуреток, ни стульев, хотя в доме графа я видел с низкими спинками. Пирог был на бронзовом блюде, надраенном, скорее всего, сегодня, а жареная и вареная рыба (день был постный) – в глиняных тарелках почти без щербинок. После гибели кормильца семья потихоньку беднела, но еще старалась держать фасон. Рыбу брали руками, клали на краюху хлеба и ели, выплевывая кости на стол. Пирог употребили с местным белым вином, которое из простого глиняного кувшина наливали мне в оловянную кружку емкостью грамм триста с растительным узором на боках, наверное, привезенную с острова Британия, основного поставщика олова, а остальные пили из глиняных чаш. Кроме матери по имени Алберга и дочери Лейбоверы присутствовал и их родственник Лаубод – чахлый мужичонка лет пятидесяти, как я понял, двоюродный брат хозяйки. Это была попытка хоть как-то соблюсти приличия, иначе дочь могут посчитать обесчещенной, даже если не прикоснусь к ней и пальцем. Лаубоду, видимо, пообещали щедро заплатить, потому что первое время лицо его то бледнело, то краснело, иллюстрируя борьбу страха с жадностью. Поняв, что вот прямо сейчас я не убью его, франк подуспокоился и стал болтать слишком много, несмотря на то, что хозяйка, сидевшая рядом со мной и напротив него, постоянно лягала родича. Лейбовера сидела напротив меня и больше разглядывала меня исподтишка, чем ела. Впрочем, пирог получился на славу и отвлек ее на время от главной цели. Мать, дочь и их родственник уплели доставшиеся им четверти с такой скоростью, будто голодали предыдущие три дня. И кассия, и сахар были им в диковинку, приятно удивившую. Я отломил кусок от своей доли, большей, чем у них, и дал Лейбовере, смутив обеих женщин. Отказать нельзя, потому что рассердишь викинга, но и принять – как бы подтвердить близкие отношения.

- Ешь, не стесняйся, - сказал я дочери, а у матери спросил, чтобы не показаться совсем уж варваром: - Какое за ней приданое?

- Этот дом, - после паузы ответила Алберга и почему-то сильно покраснела.

- И ты вместе с ним? – задал я уточняющий вопрос.

Черт его знает, может, у франков, даже городских, еще сохранились патриархальные семьи, а теща в доме – это не к добру.

- Нет, я уйду в монастырь, - ответила она.

Тогда понятно, почему она смутилась. Для того, чтобы пожилой женщине стать монахиней, надо пожертвовать изрядную по нынешним меркам сумму. Монастыри, основанные по уставу святого Бенедикта, а других пока нет, находятся на самообеспечении. Поскольку монахиням запрещено проповедовать, исповедовать и выполнять другие платные процедуры, миряне приходят к ним редко и подают еще реже, так что приходится самим вкалывать, для чего нужны молодые и здоровые, а если старые, то богатые. Мамаша решила использовать часть дочернего приданого на собственные нужды, что, видимо, терзало ее душу. Если бы я настоял, она бы вернула деньги и осталась на моей шее. Не стал говорить Алберге, что доплатил бы за то, чтобы никогда не видеть ее кислую рожу в своем доме.

- Что надо, чтобы Лейбовера стала моей женой? – спросил я.

- Объявить людям и созвать родственников и друзей жениха и невесты на пир, - ответила мать, а у дочери стремительно порозовели щечки и ушки.

- Вот и объяви. Но пира не будет. Иначе придется приглашать викингов, и без крови не обойдется, - решил я. – Переберусь сюда завтра утром, а послезавтра ты отправишься в монастырь.

- Да, мой господин, - покорно молвила Алберга, и я впервые увидел на ее кислой роже подобие улыбки.

Есть повод радоваться. Дочку спихнула, теперь можно будет пожить в свое удовольствие. В монастыре. Но о вкусах не спорят.

16

Торговать лошадьми я не собирался, поэтому загон и большая конюшня мне были не нужны. Зато требовался большой каменный дом. Пожары сейчас – любимое развлечение горожан. Как им становится скучно, поджигают какую-нибудь улицу и дружно тушат. Иногда выгорает всё, кроме каменных строений, которые тоже пострадают, но стены – самое сложное и дорогое – выстоят.

В Утрехте сидела без дела артель строителей из Экс-ля-Шапели. Их нанял епископ Людгер для возведения церкви. Работу они закончили уже после захвата города викингами, чем и воспользовался мошенник от религии, отказавшись рассчитаться с ними полностью. Мол, форс-мажор, нет денег, все ушли на дань викингам. Строителям возвращаться домой без заработка тоже не было смысла, поэтому заявили, что подождут. Если уйдут, то уж точно ничего не получат. Вот они и кочевали по Утрехту, соглашаясь на любую работу, чтобы добыть себе на пропитание. Само собой, мое предложение оказалось для них божьим даром. Их было двенадцать, как апостолов, что было не случайно. У германцев мистическая тяга к дюжине еще с языческих времен. Может, у их предков было по шесть пальцев на руках?!

Первым делом они снесли конюшню и сараи и начали рыть котлованы под фундамент дома, погребов, винного и продуктового, и тайного убежища. Я помнил, что викинги будут беспредельничать пару сотен лет и, вполне возможно, еще не раз захватят Утрехт, так что не помешает место, где можно пересидеть несколько дней, пока не уберутся захватчики. Затем строители уложили фундаменты и начали возводить стены из камня-известняка, который резали в карьере неподалеку от города. Собирались класть на сухую, как сейчас принято. Я научил их готовить «константинопольский» раствор из извести, гасившейся вместе с глиной, в который добавляли опилки, потому что места здесь сырые. Это сильно ускорило возведения стен. При сухой кладке надо хорошо подгонять камни, подбирать и обтесывать, а раствор заполнял лакуны, так что можно было класть почти любой камень.

Параллельно я купил за городом брошенный двор, нанял работников, поставив командовать ими нового родственника Лаубода, и открыл мастерскую по производству стекла. Несмотря на то, что песок отбирал белый и тонкий, поташ – почти белую, добавлял свинец, но точных пропорций и всех нужных ингредиентов я не помнил, поэтому продукт получался у меня зеленоватый. К тому же, технология выдувания и резки я знал чисто, как наблюдатель, из-за чего стекло получалось толстым и с пузырьками. У меня было одно преимущество перед нынешними мастерами, которые, как мне рассказали, есть в Экс-ля-Шапеле. Они делали оконное стекло так называемым лунным способом или, как здесь называли, короной. Выдували пузырь, потом насаживали его на понтию (ось с железным наконечником), которую раскручивали. Под действием центробежных сил пузырь начинал «раскрываться», превращаясь в плоский диск. Иногда из диска вырезали кусок нужной формы, но чаще в свинцовую раму вставляли диск с утолщением в центре, где при обработке контачил с понтием, которое называют бычьим глазом, и набирают из них окна нужного размера. Два таких окна было в новой церкви, возведенной строителями, нанятыми потом мной. Я своих стеклодувов научил цилиндрическому способу. Пузырь стали выдувать, вращая в яме, благодаря чему он принимал форму цилиндра. Когда заготовка немного затвердевала, круглые концы удалялись, а цилиндр разрезали вдоль, нагревали еще раз, после чего разравнивали на специальном каменном столе и отжигали, чтобы не потрескался. В итоге я получал большие прямоугольные куски стекла, пусть и не шибко прозрачные. По-любому они были лучше, чем бычий пузырь или промасленная белая материя, которую сейчас используют в окнах вместо стекол. Мои пропускали больше света и не давали уходить теплу из дома. Да, лица у людей в помещениях были зеленоватые, как у утопленников или нечисти, но к этому быстро привыкаешь.

Когда поздней осенью строители вставили рамы со стеклами в проемы нового, еще не достроенного дома, весь Утрехт счел своим долгом придти и посмотреть на них, а избранным я разрешил посмотреть в них из комнаты. К тому времени я собирался перевести мастерскую на производство стеклянной посуды, потому что был уверен, что на оконные стекла покупателей не будет, но все оказалось с точностью до наоборот. Первые заказы поступили от Рерика Священника и епископа Людгера. Затем подтянулись купцы из самых разных мест, включая Экс-ля-Шапель. Я увеличил количество работников, и бизнес стал приносить даже больше, чем грабежи. Продолжалось это до середины весны. Пропорции сырья и добавок я сообщил по большому секрету только Лаубоду. То ли он проболтался по пьяне, потому что любил выпить, особенно на халяву, то ли просто попались сметливые люди, но в начале весны два мастера уволились, и вскоре экс-ля-шапельские купцы перестали приезжать за товаром. Как мне донесли, беглецы организовали в столице королевства свое производство и начали депинговать. Авторские права сейчас защищены так же плохо, как у писателей в эпоху интернета, так что я выругался и забыл, точнее, переориентировал стекловарню на производство еще и посуды, что давало небольшой доход и обеспечивало работой нескольких родственников жены, которые до этого постоянно ходили к ней за подачками. Меня не беспокоили, потому что в первый же день указал на дверь. Я даю людям или удочку, чтобы сами ловили рыбу, или ничего.

17

Есть такая порода людей – с шилом в заднице. Им постоянно надо куда-то или к чему-то стремиться. Чем иллюзорнее и недостижимее цель, тем интересней. Богатство, титулы, любовь – всего лишь вехи на их пути. Такими была большая часть викингов и особенно их предводитель Рёрик Священник. Не знаю, какая главная цель жизни у него. Наверное, меняется с возрастом, как и у остальных. Если не считать место за столом в Валгалле, то, скорее всего, стать самым знаменитым конунгом, о котором веками будут рассказывать саги. Нет бы сидеть тихо и спокойно в Утрехте, пировать, как в Валгалле, в кругу таких же отморозков, иметь женщин на выбор или развлекаться другими, менее стрёмными, способами, так его прямо тянуло куда-нибудь, где можно прославиться или сложить голову. По весне к нам начали прибывать викинги. Часть в прошлом году была с нами, а остальные приплыли в надежде, что и этот год будет таким же успешным. Собирались напасть на остров Британия. Спорили только о том, пройтись вдоль восточного или южного берега, грабя всё, что попадется.

Именно в этот момент и прибыли послы от Эриспоэ, который был сыном умершего в начале весны Номиноэ, графа Ванна и маркграфа Бретонской марки. Получив эти титулы от императора Людовика Благочестивого, отец был верен присяге. Потом поссорился с западно-франкским королем Карлом Лысым, потом помирился и стал дуксом (герцогом) Бретани, потом опять поссорился. Поскольку Номиноэ первому сеньору был верен, а Карл Лысый постоянно воевал со своими вассалами, виноват, скорее всего, был король. Борьба шла с переменным успехом. В начале прошлого года Номиноэ и Ламберт, граф Нанта, воспользовавшись походом Карла Лысого в Аквитанию, где тот захватил Тулузу, разорили графство Мэн. В августе король во главе своей армии притопал из Аквитании на Бретанский полуостров, освободил Мэн и захватил города Ренн и Нант, назначив маркграфом Амори. Я еще подумал, что выбор пал на этого человека потому, что при римлянах эта территория называлась Арморикой. Теперь будущие бретонцы, которые пока что считают себя бриттами (одно из кельтских племен), удравших сюда от саксов с острова Британия, решили нанести ответный удар. Судя по концу прошлогодней кампании, в одиночку справиться с франками им слабо, поэтому решили позвать на помощь викингов, с которыми были знакомы не понаслышке. Восемь лет назад бритты вместе с викингами захватили и разграбили Нант, а на следующий и еще через три года откупались от них данью.

В поход отправились двадцать три драккара, около семисот викингов. Часть воинов Рерику Священнику пришлось оставить для защиты Утрехта и Дорестада, командиром которых назначил своего кузена Годфрида Викария. Я мог остаться, чтобы контролировать достройку конюшни и сараев, вымощение двора каменными плитами и возведение каменного забора высотой метра три по периметру его, что займет еще пару месяцев, но, видимо, тоже вхожу в ту самую породу, схлопотавшую шило в самое неожиданное место. Поэтому снабдил беременную жену деньгами для выплаты строителям и ценными указаниями, когда и какую сумму отдавать, предупредив их, что найду под землей, если сделают плохо, и отправился в поход.

Весь световой день шли вдоль берега материка, используя попутные ветры и приливно-отливные течения. Ночевали на берегу, грабя оказавшиеся рядом деревни. Впрочем, брать особо-то и нечего было. О нашем приближении сигнализировали дымы костров, и крестьяне прятались в лесах, унося все ценное и уводя с собой скот, а зерновые, овощи и фрукты еще не созрели. На месте памятного мне Шербура сейчас деревня, которую плывший с нами бретонец называл Цербург. Это сокращенное от Цезарьбург (Цезаря город), поскольку основан был по приказу Юлия Цезаря. На островах Гернси и Джерси, будущих стиральных машинок для отмывки добычи крупного ворья со всего мира, пока обитают рыбаки, еле сводящие концы с концами. На острове, где будет город Сен-Мало, будущая столица французских корсаров, тоже лишь небольшая рыбацкая деревенька и на вершине холма находится монашеский скит. Сейчас это пригород Аледа – поселения, расположенного в эстуарии реки Ранс, защищенного валом с каменными башнями, возведенными еще римлянами. В то время остров был полуостровом. Сейчас уровень океана поднялся, и в прилив, который здесь бывает до четырнадцати метров, перемычку затапливает. По Ренсу мы и проплыли вглубь полуострова Бретань, подгоняемые мощным приливом, высадившись в нескольких километрах от Ренна. Оставив там драккары под охраной аборигенов, пешим ходом часа за три добрались до будущего административного центра провинции Бретань, где нас ждали Эриспоэ и Ламберт, свергнутый граф Нанта и Ренна. К тому времени город, не дождавшись помощи от короля Карла Лысого, уже сдался. Когда прибыли викинги, горожане заканчивали разбор деревянно-каменных башен. Частокол был снесен ранее, скинут в ров, засыпанный почти полностью. Оттуда объединенная армия двинулась по второстепенной римской дороге на юг, к Нанту, который в будущем станет столицей герцогства и где я проживу несколько почти счастливых лет, будучи не хухры-мухры, а целым виконтом.

Трудно представить пару более непохожих людей, чем Эриспоэ и Ламберт. Двадцативосьмилетний предводитель бретонцев был коренаст и крепок, напомнив мне статью своего будущего соплеменника Бертрана дю Геклена. Круглое носатое лицо словно вырубили неумело топором, из-за чего казалось, что перед тобой туповатый лесоруб, шебутной не по чину. Сорокадевятилетний экс-граф был длинным и худым, с по-мужски красивым, породистым лицом. При этом Эриспоэ прямо таки фонтанировал идеями, далекими от реальности, а Ламберт был флегматичен и казался человеком приземленным донельзя. У меня появилось подозрение, что в данном случае души дон Кихота и Санчо Пансы поменялись телами. Общим у этой сладкой парочки мятежников было одно – оба брились, в отличие от своих воинов. Я заметил, что у франков и бриттов сейчас знатный человек может позволить себе только усы, а наличие бороды является признаком худородности, поэтому меня часто принимали за командира викингов, травмируя самолюбие конунгов и ярлов.

Второй причиной, по которой бритты обращались ко мне чаще, чем к ним, было знание кельтского языка. Тот, на котором говорили бретонские бритты, отличался, конечно, от языка редонов, населявших эти края во времена Юлия Цезаря, и от языка валлийцев, среди которых я жил в двенадцатом веке, но расхождения были несущественные, так что вскоре я почти свободно общался с аборигенами. В-третьих, я обожал местные гречневые блины, которые в Западной Европе больше нигде не встретишь, что сейчас, что в будущем. Подавали их со сливочным маслом, солоноватым, чтобы дольше хранилось, и другими начинками. Я за один присест мог запросто уплести десятка два, а то и три, чем приводил в восторг хозяек, угощавших меня, потому что на такой подвиг способен только коренной житель Бретани. В-четвертых, основу армии бриттов численностью около тысячи человек составляли легкая конница, вооруженная двумя-пятью (от достатка, видимо) дротиками длиной около метра двадцати, служивших заодно и копьем, и лучники. Последние тоже перемещались на лошадях, но стрелять на скаку не умели, перед боем спешивались. Луки были простые, из тиса, почти метровой длины. Видимо, их родичи, оставшиеся в Уэльсе, усовершенствуют такой лук, сделав длиннее и поэтому мощнее, пробивающим металлические доспехи, а бретонцы не додумаются и со временем перейдут на более удобные из-за меньшего размера составные луки и не требующие многолетней подготовки арбалеты. Поскольку я умел воевать на коне, был обладателем меньшего по размеру, но более мощного лука и – о чудо! – умел довольно метко стрелять на скаку, бритты сочли меня своим в доску, случайно оказавшимся среди викингов. Эриспоэ вскоре подарил мне довольно приличного вороного жеребца старше четырех лет и предложил должность заместителя с дополнительными обязанностями переводчика и координатора действий с викингами. С первого же дня у него не сложились отношения с Рёриком Священником. Зато великий конунг сразу проникся симпатией к Ламберту, который командовал отрядом пехоты человек в двести и десятком тяжелых конников, своих бывших вассалов, тоже лишившихся феодов. Я принял предложение. Все-таки в коннице воевать легче и безопаснее.

18

Само собой, я не узнал Нант. Множество речушек и ручьев с двух сторон огибали холм, на котором был город, и впадали в Луару. Я примерно определил, где будут герцогский замок, мой дом и пакгаузы, но поручиться головой не рискнул бы. Потомки изрядно поработают над рельефом местности. Не было и замка виконта Донжа. В той стороне были такие непролазные болота, что я не рискнул соваться туда.

Делегация именитых горожан встретила нашу армию километров за пять от Нанта. Переговоры были короткие. Горожане пообещали выдать графа Амори и признать таковым Ламберта или Эриспоэ, на выбор, только лишь бы их не грабили. Им пообещали, что не тронут, если будут еще и снесены городские укрепления. Видимо, предводитель бриттов был уверен, что не удержит Ренн и Нант, что придется еще много раз захватывать их, а при отсутствии крепостных стен и башен сделать это будет легче.

Амори нам привезли связанным и с мешком на голове. Не знаю, чем он не угодил горожанам, но морда у него была синяя от побоев. Обычно так со знатью не обращаются, даже с вражеской. Значит, достал крепко, и были уверены, что отомстить не сможет. Убил его Ламберт, причем сделал это с особым садизмом, левой рукой взяв за волосы и отогнув голову назад, а правой очень медленно и очень спокойно перерезав горло связанному и стоящему на коленях врагу. Мольбы и крики последнего никак не повлияли на скорость процесса. Только когда захлебывавшаяся жертва вырыгнула на руку Ламберта яркую, алую кровь, медленно вытер тыльную сторону ладони о белую и почти чистую, льняную рубаху жертвы, после чего продолжил резать. С этого момента викинги стали считать бывшего графа своим в доску парнем, как бы временно заменив им меня.

Большую часть армии расположили на холмах выше по течению Луары, куда горожане каждый день доставляли провиант и сидр. Вино здесь – та еще кислятина, поэтому не пользуется спросом. В придачу каждый день к нам приплывали на лодках крестьяне из ближних деревень и рыбаки с побережья океана, привозя на продажу всяческую снедь, в том числе морскую рыбу, устриц и гребешков. Сейчас моллюски –пища бедняков, у которых не хватает денег на рыбу, но имеют время прогуляться по берегу океана во время отлива.

Самые вкусные гребешки я ел в двадцать первом веке в испанской Галисии, где их запекали в духовке вместе со сливочным маслом, хамоном и специями, посыпав все это панировочными сухарями и полив белым вином. Во Франции тоже был похожий рецепт, но мне понравились меньше. Кстати, в обеих странах это блюдо считалось рождественским. В девятом веке гребешки и устрицы запекают на костре или варят. Сырыми их едят только лентяи, а не гурманы, как в будущем. У меня было, кому приказать, чтобы приготовили моллюсков, потому что жил в доме состоятельного торговца сидром, и его жена из кожи вон лезла, чтобы угодить викингу, но снобизм дал знать, и я проглотил несколько устриц и моллюсков сырыми, чем убедил и хозяев дома, и воинов-бриттов, что я точно их соплеменник, хитро замаскировавшийся под викинга.

Бритты намного чистоплотнее франков и скандинавов, не говоря уже о саксах. Видимо, слишком заметная разница в вопросах чистоплотности и заставила бриттов удрать с острова, названного в честь них, на материк. Дома у всех ухоженные, улицы чистые, что в городах, что в деревнях. Все одеты опрятно, даже сумасшедшие – куда без них?! Побирушек видел только возле церквей. Так будет и в двадцать первом веке. Обоссаные стены домов – визитка французов – в Бретани попадались мне только возле туристических троп.

В окрестностях Нанта мы пробыли почти месяц. Как догадываюсь, ждали возвращения шпионов, посланных узнать, где сейчас правитель Западно-франкского королевства. Все это время нас содержали горожане и крестьяне из ближних деревень, причем последние не по своей воле. Приезжали викинги и забирали, что хотели. Сопротивляться никто не отваживался. Единственное, что нам рекомендовали не делать, это не переправляться на левый берег Луары. Там было королевство Аквитания. Карл Лысый три года назад объявил себя ее королем, но предыдущий правитель Пепин Второй никак не хотел с этим согласиться, мутил народ. В прошлом году это закончилось тем, что армия франков захватила Тулузу, ограбила и перебила большую часть горожан мужского пола, а женщин продали в рабство. Враг твоего врага – твой союзник, поэтому бритты не нападали на аквитанцев, которые уже не считали себя франками. Оказалось, что Карл Лысый опять отправилась туда со своей армией. Когда весть об этом добралась до Нанта, на совет собрались старшие командиры. Я тоже присутствовал, но, скорее, как переводчик. Больше времени заняло распитие сидра, чем выработка стратегии войны с франками. Эриспоэ предложил повторить прошлогодний подвиг, прометнувшись знакомым маршрутом – ограбить графство Мэн и попробовать захватить его столицу. Бриттам, как догадываюсь, не хотелось далеко и надолго уезжать от родных мест. Его поддержал Ламберт, который не скрывал, что мечтает стать там графом. Викингам было без разницы, где и кого грабить, поэтому решение было принято быстро и единогласно.

19

Мы вторглись в графство Мэн и начали грабить, двигаясь в сторону столицы. Как раз поспел урожай зерновых, и там, где крестьяне не успели скосить, бритты считали своим долгом пасти лошадей, чему последние были безумно рады. Город, ставший столицей графства, римляне называли Ценоманорум в честь проживавшего в тех краях кельтского племени ценомэнов. Постепенно название сократилось до Ла-Мен. Сейчас графом был Гозберт, младший брат предыдущего, умершего до того, как его сын Роргон достиг совершеннолетия. Дядя был как бы регентом при племяннике, но, несмотря на то, что последний уже давно стал взрослым, с титулом расставаться не спешил.

Гозберт, видимо, узнал, что на этот раз отсидеться в крепости, как в прошлом году, будет трудно, потому что с бриттами отряд викингов, и решил договориться. Он был толстым, щекастым и улыбчивым, производил впечатление человека дружелюбного, что в нынешних условиях было синонимом слова легкомысленный. Только вот такой в нынешних условиях долго бы не прожил, тем более, графом. В наш лагерь он прибыл с отрядом в три десятка всадников, лишь половина которых имела кольчугу и железный шлем, а остальные что-то одно или вовсе ничего из этого. На самом графе кольчуга была добротная, из бронзовых колец, надраенных так, что блестела на солнце и казалась золотой. Шлем, натянутый на уши, был куполообразный цельнометаллический с единственной приваренной деталью – широким и длинным, до рта, наносником. Щеки выпирали из-под шлема, походя на тесто, выползшее из квашни. Говорил он, как бы переплевывая слова через толстую нижнюю губу. О чем он часа два перетирал с Эриспоэ, Ламбертом и Рериком Священником, что пообещал, не знаю, но на следующий день мы двинули в сторону графства Анжу, где нас и догнало известие, что Карл Лысый ускоренным маршем следует в сторону Бретани.

Судя по тому, каким количеством идей начал фонтанировать предводитель бретонцев, он сильно испугался, хотя тщательно скрывал это. В случае поражения Эриспоэ мог, подобно своему союзнику Ламберту, потерять герцогство, навсегда выпав из категории очень знатных людей. Его потомкам пришлось бы начинать сначала, с обычного тяжелого конника, если имеют кольчугу и шлем, а если нет, то легкого, то есть с несвободного человека. Для многих знатных лучше было пасть в бою. Тогда король мог смилостивиться над детьми погибшего мятежника и оставить им феод. Ламберту терять было уже нечего, а смерть в бою являлась не самым плохим выходом из ситуации, в которой он оказался, поэтому страха в нем я не разглядел. Как и в Рёрике Священнике, который был искренне уверен, что в Валгалле ему будет лучше. Они совместно приняли решение отступить на территорию Бретани, чтобы, так сказать, родная земля помогала.

Остановились мы на дороге, соединяющей Ренн и Нант, примерно на середине пути между ними, в небольшой деревушке Женглан, расположенной на невысоком холме в окружении скошенных полей. Точнее, мы там заночевали, направляясь в Ренн. Утром Рерик Священник вышел во двор, поссал на деревянную загородку кошары, в которой были шесть черных овец, любуясь прекрасным видом, открывшемся с вершины холма, и решил, что дальше не пойдет.

- Будет сражаться здесь, - твердо произнес он, вернувшись в деревянный дом со стрехой из пшеничной соломы, где полночи пировал в компании Эриспоэ, Ламберта и трех конунгов, а потом одетый и обутый дрых на лавке, стоявшей у стены, используя в качестве подушки мешок с овечьей шерстью.

Я спал на свежем сене, сложенном под односкатной, наклоненной наружу, деревянной крышей на четырех высоких столбах. Сверху мне был хорошо виден процесс принятия такого важного решения. Я тоже поссал в том месте, надеясь, что и меня осенит какая-нибудь гениальная идея. Ничего лучше, чем пожрать поплотнее, не пришло в голову. Идея оказалась не самая плохая, потому что сразу после завтрака мне пришлось отправиться с десятком конных бриттов на разведку, чтобы узнать, где Карл Лысый с армией. На том, чтобы отрядом командовал я, настоял Рерик Священник. Видимо, продолжительное отступление настроило его относиться с подозрением к докладам разведчиков, посылаемых Эриспоэ. Я отобрал десять лучников, которые с меньшей вероятностью кинутся на врага без приказа. Бритты, как и другие кельтские племена, не любят дисциплину, предпочитают прославиться в одиночку и любой ценой, из-за чего в большинстве случаев гибнут без смысла и толка, поэтому почти всегда их побеждают более дисциплинированные саксы и франки, не говоря уже о викингах, тактика боя которых построена на взаимной поддержке и четком исполнении приказов командира.

20

Франки двигалась довольно быстро по старой римской дороге, ведущей из Нанта в Корсёль, преодолевая за день километров сорок. Большую часть их армии составляли тяжелые всадники, прекрасно по нынешним меркам экипированные. У всех были металлические шлемы и кольчуги или чешуйчатые доспехи, наверное, захваченные у сарацинов во время боев в Испанской марке (видимо, будущей Каталонии, потому что столица ее Барселона) – самом южном регионе Западно-франкского королевства. Как мне рассказали бритты, воины Абд ар-Рахмана Второго, эмира Кордовы, постоянно наведываются туда за добычей. Часть пехоты – саксы, присланные на помощь восточнофранкским королем Людовиком – двигалась впереди армии, а остальные – слуги и рабы – шли с обозом, заодно охраняя его. Эти были вооружены кое-как и защищены кое-чем. Припасы везли на арбах, запряженных волами, и немного на лошадях, вьючных и запасных. По моим прикидкам под командованием Карла Лысого было тысячи четыре воинов, что в два с лишним раза больше, чем бретонцев и викингов. Если даже отбросить франкскую пехоту, которая была, скорее, вспомогательным подразделением, все равно получалось многовато. Тяжелый конный франк равен пешему викингу или трем конным бриттам, но это при умелом использовании тяжелой конницы и неумелом – легкой. На счастье Эриспоэ, в его армии есть я, повоевавший в самых разных родах войск. Если, кончено, предводитель бриттов будет прислушиваться к моим советам.

Ночь мы провели километрах в пяти от франкской армии, в деревне домов в двадцать, расположенной в северной части небольшой долины, разделенной на наделы, на которых осталась высокая стерня от пшеницы и гречки. Крестьяне заблаговременно спрятались в лесу, унеся и уведя все ценное. В деревне остались только кошки, которые были разных окрасов, но почти все бесхвостые и с более длинными задними лапами, из-за чего задница была на одном уровне с головой. Такие кошки живут сейчас по всей Бретани, а в будущем не попадались мне.

Утром я проверил франков на азартность, на желание играть в «попробуй догони». Впереди армии двигался отряд разведчиков десятка в три всадников. Я с двумя конными бриттами выехал по дороге из леса в дальнем от франков конце долины. Когда враги заметили нас, мы изобразили, что заметили их, остановились и будто бы начали обсуждать увиденное и раздумывать, что делать дальше. Мы были такие тупые, что подпустили франков метров на четыреста, и только тогда развернули лошадей и затрусили к лесу. Мол, ребята, мы не из вашего муравейника. Чтобы совсем уж не было сомнений, я выпустил в их сторону стрелу по наклонной траектории. Поскольку мишень была большая, попал в какую-то лошадь, потому что один всадник выехал на обочину и спешился. Наверное, думает, что ему крупно не повезло. Остальных мое дерзкое поведение раззадорило, поскакали за нами сперва рысью, а потом и галопом.

Дорога в лесу проходила между двумя холмами, пологими и поросшими не колючим, непролазным маквисом, а менее агрессивными кустами и лиственными деревьями, но какое-никакое укрытие лучникам обеспечили. Они спрятались по обе стороны дороги на удалении метров двадцать от нее. Замаскировались не очень хорошо. Когда скакал мимо, заметил несколько человек. Для нынешней ситуации это неважно, однако надо будет поработать с ними над основами маскировки, чтобы в следующий раз не проколоться. В этом месте дорога круто поворачивала, огибая более короткий холм, который был справа от меня. Я свернул в проход в кустах, прорубленный вчера вечером. Поднялся до небольшой полянки между буками, к одному из которых и привязал своего коня, соскочив с него. Рядом, так сказать, встали на якорь два бритта, сопровождавшие меня. Мы бегом переместились на заранее оборудованные места, приготовились к стрельбе. Я, как обычно, воткнул у ног пяток стрел с длинными шиловидными наконечниками, которые хорошо пробивают кольчугу. Бритты заметили это, но моему примеру не последовали. Нет у них опыта лесных засад. Кельты никогда не славились умением заманить противника в ловушку. В открытом бою легче колотить понты, прославляясь, а победа – это как боги решат.

Первым скакал на изящном игреневом жеребце довольно мелкий тип, походивший на жокея, зачем-то напялившего округлый железный шлем, удерживаемый на голове подбородочным ремешком, и кольчугу с короткими, выше локтя, рукавами. На командира отряда явно не тянул. Просто вырвался вперед, благодаря малому весу и хорошему коню. Правил левой рукой, держа в правой копье длиной около двух метров, пока опущенное листовидным наконечником к земле под углом. Для удара одной рукой заносят копье над плечом. Мелкому будет мешать замахнуться круглый щит, закинутый за спину и выглядывающий верхним краем над плечами. Впрочем, перед контактом с противником щит возьмет в левую руку. Он ведь думает, что за нами еще гнаться и гнаться. Мою стрелу франк заметил в самый последний момент и инстинктивно откинулся назад, из-за чего попала она, пролетев над белой гривой коня, «причесав» ёё, не в верхнюю, а нижнюю часть грудины, запросто прорвав крупные кольца кольчуги. Мелкий продолжил скакать со стрелой в груди, только копье уронил, чтобы, наверное, выдернуть стрелу. Что было дальше с ним, не видел, потому что стрелял во врагов, скакавших следом, выпустив за несколько секунд все пять стрел, которые поджидали воткнутыми в землю, Доставать еще из колчана не пришлось, потому что весь отряд уже был перебит, причем в некоторых франках торчало по несколько стрел. Один, похожий на ежика, свалился с серого в яблоках коня и, перемещаясь на четвереньках, попытался спрятаться в кустах. В спину воткнулись еще штук пять стрел, после чего франк то ли попытался встать, то ли выгнуться назад от боли – и рухнул плашмя, продолжая шевелить руками, будто плыл в серо-коричневой дорожной пыли. Живучий, гад! Его добил спустившийся с холма лучник-бритт чем-то типа короткого, сантиметров сорок, палаша, который я сперва принял за длинный кухонный нож.

У бриттов добыча, взятая в бою, принадлежит только тем, кто ее захватил. По меркам воинов моего отряда была она сказочной. Да и по меркам викингов нехилая. Мы завалили тридцать четыре всадника. Хотя мои стрелы торчали в шести трупах, я взял оружие, доспехи и лошадей четырех, чтобы стальным лучникам досталось по три комплекта. При желании каждый из них теперь мог стать тяжелым конником и еще осчастливить пару своих родственников или продать добычу и купить довольно приличный земельный надел, который можно будет сдавать в аренду и жить припеваючи. Или просто пустить на ветер, как чаще всего и случается. Не знаю, как они распорядятся своими долями, а я продал доспехи, оружие и одного коня викингам и бриттам с условием, что расплатятся серебром или золотом после нашей победы над армией короля Карла Лысого. Вторым конем отдарил Эриспоэ, третьего вручил Рерику Священнику, чтобы, как положено великому конунгу, не шел пешком, а четвертого, игреневого, оставил себе, потому что уж больно хорош, чтобы продать за бесценок, а приличные деньги заплатить за него тут некому.

21

Совет проходил во дворе дома, где жили Эриспоэ, Ламберт и Рерик Священник. Внутри все конунги, ярлы и старшие командиры бриттов не поместились бы. Пригласили и меня. В первую очередь потому, что ездил на разведку, и еще потому, что вернулся с трофеями. Дело было даже не в цене добычи, а в том, что перебили трехкратно превосходящего противника, не потеряв ни одного человека. Как бы ни бахвалились викинги, отправляться в Валгаллу мало кто спешил. Если мы один раз так славно повоевали, может, и во второй получится? Всё-таки врагов, даже без учета вспомогательной пехоты, больше раза в два, и это не мальчики для битья, а закаленные в сражениях и хорошо мотивированные воины. В недавно присоединенной Аквитании высвободилось много феодов, и отличившийся в бою может запросто получить какой-нибудь из них или даже несколько.

Я рассказал, сколько примерно воинов в армии франкского короля, как они экипированы, ответил на несколько уточняющих вопросов. Как заметил, Эриспоэ и Ламберта количество врагов, мягко выражаясь, смутило. Рерика Священника и остальных конунгов тоже, хотя и не так сильно. Если бы вся наша армия состояла их викингов, они бы не сомневались в победе, но это было не так. Отступать тоже не хотели. Викингу даже слово такое не положено знать.

- Завтра выйдем навстречу франкам, дадим бой – и выясним, на чьей стороне боги, - предложил Рерик Священник, у которого выбор был простой – победа или смерть, потому что в случае проигрыша почти все его войско перебежит к более удачливым конунгам, которых сейчас развелось несчитано.

В мои планы не входило погибнуть вместе с ним, как и остаться без него и оказаться в Утрехте в подвешенном состоянии, ведь Годфрид не тянул на вождя, с которым Лотарь будет договариваться. Император передаст Дорестад и Утрехт кому-нибудь другому, не обязательно викингу, а, скорее, Радбоду, который правил графством ранее и который не выдержит напор пассионарных скандинавов. Значит, мне придется бросить новый дом в Утрехте и поискать место поспокойнее, если в этих краях в ближайшее время будет такое, и начать там сначала.

- Кит – очень большая рыба, - начал я, хотя, в отличие от соратников, знал, что это млекопитающее. – За один раз его не съешь. Но если сегодня отрезать кусок, завтра второй, послезавтра третий, то вскоре останется скелет. Так и с армией франков надо поступить. Мы не будем давать им генеральное сражение, а раздергаем на части, которые перебьем по отдельности.

- И как ты собираешься разделить их армию?! – с неожиданным для меня сарказмом поинтересовался обычно флегматичный Ламберт, видимо, не на шутку испугавшийся.

- Они сами разделятся. Азарт, предвкушение легкой добычи много кого сподвигли на глупые поступки. Я вместе с конными бриттами сумею разжечь в них эти чувства, а вам останется только перебить дураков, которых в каждом отдельном случае будет меньше, чем вас, - объяснил я.

Бывший граф Нанта посмотрел на предводителя викингов, как бы спрашивая взглядом: этот тип не шутит?!

- Что мы должны будем делать? – вполне серьезно спросил Рерик Священник, который не забыл, благодаря кому захватил Утрехт.

- Спрятаться в условленном месте и подождать, когда мы притащим на хвосте часть армии франков, - ответил я.

- Давай пробуем, - решил он. – Если не получится, тогда сразимся в открытую.

Остальные конунги и ярлы закивали, соглашаясь с мудрой мыслью своего предводителя.

22

Люблю бабье лето. Может, потому, что родился в этот период. Уже не жарко, но еще не холодно. Урожай собран, закрома полны, и можно расслабиться немного. Не даром у многих народов сейчас проходят главные праздники. У византийцев, а потом и славяне переймут, в это время начинается год. И день выдался прекрасный, теплый и безветренный. Последнее в этих краях – большая редкость. По голубому небу медленно, словно щиплют траву, ползут белые барашки. Воздух наполнен сладковатым, медовым ароматом усыхающих трав и задорным пересвистом птиц, вырастивших потомство и тоже расслабившихся. И во всей этой благодати кому-то предстоит погибнуть. Казалось бы, какая разница, когда умрешь, но мне почему-то хотелось бы уйти поздней осенью или ранней весной, когда холодно, слякотно и грязно.

Конные бритты стоят на краю долины по обе стороны дороги, рассекающей ее на две почти равные части. На дороге расположились Эриспоэ, я, чтобы подсказывать ему правильные приказы, и два горниста с духовыми инструментами, изготовленными из коровьих рогов, чтобы доводить команды до ушей подчиненных. Это, конечно, не медные горны, издающие более-менее приятные для слуха звуки, но трубят достаточно громко, чтобы пробиться сквозь звон оружия и ор обезумевших от ярости, страха и боли людей. На противоположном конце долины, примерно километрах в двух от нас, где руины сожженной в прошлом году деревни, вытягивается из леса и выстраивается для боя армия западных франков под командованием короля Карла Лысого.

Дождавшись, когда на равнину выедет примерно тысяча вражеских всадников, я тихо подсказываю предводителю бриттов:

- Пора.

Он кивает, после чего оборачивается и приказывает:

- Трубите атаку.

Звуковых сигналов у бриттов всего два: продолжительный длинный призывает к бою, несколько коротких предлагают удрать.

Наш отряд растягивается почти на всю ширину долины и, постепенно ускоряясь, несется на франков, которые быстро уплотняют строй, чтобы встретить нас. Приблизившись к первой вражеской шеренге, начинаем придерживать коней, а потом с дистанции метров десять-двадцать бритты мечут дротики и разворачиваться. У них нет навыков накатываться волнами, стреляя на ходу, как делают кочевники. Перед началом сражения я долго втолковывал, что надо держать дистанцию два-три метра от соседей справа, что те, кто справа от дороги, разворачиваются через правое плечо, а те, что слева, через левое, но, как и предполагал, многие перепутали, начали мешать друг другу. Во-первых, бритты не знают, какое у них плечо левое, а какое правое. Во-вторых, даже если бы знали, маневр не отработан многократными повторениями, после чего действуешь на рефлексах, а в бою слабо закрепленное вылетает из головы напрочь. Впрочем, сумятица в наших рядах сыграла и положительную роль. Франки не заподозрили, что их заманивают в ловушки, рванули в атаку.

Мы с Эриспоэ развернулись правильно, и я показал ему, будто дую в рог. Предводитель бриттов понял меня и махнул горнистам, чтобы трубили отступление. В общем-то, делать это уже было не нужно, потому что бритты без приказа начали удирать. При этом десятка три или больше были сразу убиты франками, которые бросились на нас. Лошади у врагов были подуставшие, прошагавшие уже часа три, поэтому догнали только самых нерасторопных бриттов. Остальные, сбиваясь в более плотный срой по ширине дороги, понеслись по ней к лесу.

Поняв, что нас не догонят, я немного придержал коня, чтобы двигаться в хвосте колонны, и на скаку выпустил во франков несколько стрел, чтобы еще больше раззадорить их. Можно было и не делать это, потому что наши враги, поверив в быструю и легкую победу, неслись за нами, не думая останавливаться. К ним присоединились и многие воины, выехавшие в долину после того, как бритты начали отступать. Проскакав по лесу с километр, я увидел стоявших на склоне холма справа от дороги викингов со своего драккара и помахал им рукой.

Как только хвост нашей колонны миновал это место, на дорогу с обеих сторон начали падать заранее подготовленные деревья. Подрубили их недостаточно, поэтому с десяток франков, скакавших впереди, успели проскочить, а на некоторых рухнули деревья, сбив вместе с лошадьми. Я поразил из лука еще двух из отряда, сумевшего проскочить за завал. Один жеребец завалился через голову, за него перецепился скакавший следом, потом еще один, и образовалась куча мала. К ним подлетели бритты, успевшие развернуться, и поразили наездников дротиками.

По ту сторону завала тоже шел бой. Пешие викинги и люди Ламберта, которые должны были сделать еще один завал на дороге на другом конце засады и не пропускать в нее второй отряд франков, если таковой будет, выскочили из леса и напали с двух сторон на конных врагов. В данной ситуации пехота была в более выигрышном положении, потому что могла маневрировать, уклоняясь от ударов, меняя угол атаки, нападая вдвоем-втроем на одного. Зажатые на дороге всадники пытались вырваться из свалки, но не успевали это сделать. Их кололи копьями и дротиками, продырявливали стрелами, рубили топорами. Звон оружия, крики людей, ржание лошадей стояли такие, будто всех, кто оказался между двумя завалами, и франков, и викингов, и бриттов, и животных, затягивало в гигантскую мясорубку, медленно перемалывая в фарш.

Не знаю, как долго это длилось. Мне показалось, что на всё про всё ушло минут пятнадцать, но в бою время имеет привычку растягиваться или сужаться, причем непонятно, когда происходит первое, а когда второе. Потом звуки стали тише, я даже начал различать отдельные слова. Затем люди перестали орать и звенеть оружием, только лошади ржали испуганно, но все реже и реже. По дороге расхаживали победители, добивали раненых врагов. Мы договорились в плен никого не брать. Традиция выкупа воинов еще не сложилась, хотя единичные случаи были, а как рабы стоили воины дешево. Кому нужен работник, который в любой момент может грохнуть хозяев и податься в бега?!

23

Точно сказать не могу, потому что никто не считал трупы, но перебили мы больше тысячи франков. Захваченное оружие и доспехи погрузили на трофейных лошадей и отвезли в Женглан, чтобы разделить после окончательной победы над врагами. В том, что одолеем франков, теперь не сомневался никто. Вопрос был только, когда им вломить: вот прямо завтра утром или выспаться хорошенько и после полудня разделаться?! Я объяснил старшим командирам, что спешить нам некуда. Мы, то есть большая часть нашей армии, на своей земле и враг у нас всего один – Карл Лысый. Это франкам надо торопиться, чтобы вернуться до холодов домой, и врагов у короля почти столько же, сколько крупных вассалов, потому что каждый из них мечтает стать независимым. Я предложил продолжить дергать тигра за усы, чтобы сделал еще несколько ошибок. Так будет меньше потерь у нас. Предыдущая победа обошлась в полторы сотни погибших, в основном бриттов, плохо выполнивших маневр отступления. Хотя никто из викингов и бриттов не видел тигра, но слышали, что это очень сильный, опасный хищник, поэтому мое предложение подергать его за усы пришлось им по вкусу

На следующее утро мы опять приготовили засаду на дороге, теперь уже поближе к долине. Отряд конных бриттов растянулся во всю ширину поля боя, чтобы легче было маневрировать, и неспешно поехал в сторону армии франков, построившейся к бою примерно в середине долины. Между вражескими всадниками стояли бездоспешные по большей части пехотинцы, саксы и слуги разных национальностей, с большими прямоугольными щитами, вооруженные копьями длиной метра два. Не знаю, зачем так сделали, ведь не пехотинцу гоняться за легким конником. Может быть, ждали, что сегодня мы дадим генеральное сражение, задействовав пехотинцев-викингов, и поставили в строй всех.

Бритты, учтя вчерашний опыт, атаковали не все вместе. Большая часть оставалась на безопасном расстоянии. Лучники стреляли с коня, не шибко целясь. Попадут в кого-нибудь – хорошо, не попадут – стрел не жалко, потому что простые, с костяным наконечником. По несколько воинов из каждой сотни приближались к франкам и метали в них дротики, целясь не в наездника, который закроется щитом, а в коня. Лишь у некоторых животных был пейтраль (защита груди) и/или шанфрон (защита головы), чаще кожаные, чем железные. Кринкет (защита шеи), круппер (защита крупа) и фланшард (защита боков), может быть, имелись у лошадей Кара Лысого и богатых его вассалов, но разглядеть их было трудно, поскольку король и его свита расположились позади своей армии, перед заграждением из арб, которое окружало шатры. Прикола ради я выпустил в ту сторону пару стрел, но обе поймали на щиты телохранители венценосца. Затем я перестал дурковать, поразил несколько лошадей в первой вражеской шеренге.

Франки держались долго. Я уже подумал, что придется ехать пополнять запас дротиков и стрел, когда у кого-то из врагов сдали нервы, вырвался из строя, погнался за бриттами. За ним последовали стоявшие рядом. Бритты сразу помчались к противоположному краю долины, оглядываясь на скаку: гонятся за ними или нет? Гнались, пусть и небольшая часть армии франков. В засаду попала всего пара сотен вражеских всадников, самые азартные или глупые, что, в принципе, одно и то же. Остальные сделали вчера правильные выводы и углубляться в лес не стали. Викинги помогли естественному отбору, перебив глупцов, оказавшихся в засаде.

Еще раз в тот день выдернуть франков за собой у нас не получилось. Они бросались на нас небольшими отрядами, отгоняли, но заезжать в лес не рисковали. Подергав за усы Карла Лысого и его воинов почти до вечера, мы вернулись в Женглан. Опять пошли разговоры, что утром надо дать генеральное сражение, потому что дерганье за усы перестало давать результат, и опять я убедил не спешить. Поняв, что вытянуть на себя франков больше не получится, я посоветовал отправить несколько отрядов бриттов в тыл врага. Один должен был угнать волов и лошадей, которые наверняка будут пастись вдали от войска. Всем животным франков не прокормиться в долине, где они встали лагерем, тем более, что она уже изрядно вытоптана. Остальные отряды при поддержке местного населения должны нападать на франков, которые отправятся добывать провиант. Не думаю, что в обозе много еды. Да и три тысячи мужиков могут сожрать за день больше, чем помешается в арбах. Значит, придется урезать паек, а голодный солдат – это полсолдата, если ни четверть. Он думает не о победе, а где раздобыть еды. Лучникам-бриттам я приказал беспокоить ночью врагов. Люди у костра хорошо видны из темноты, где прячется невидимый им стрелок. Пусть проведут беспокойную ночь, из-за чего днем будут вялыми. Мелочь, конечно, но именно из таких мелочей и складывается большая победа.

24

Ранним утром отряд бриттов пригнал в наш лагерь стадо волов и небольшой табун лошадей, отбитых у франков. Оказалось, что животных охраняло около десятка воинов. Наши враги, наверное, были уверены, что с тыла на них нападать не станут. У них довольно таки прямолинейное представление о войне, как будто подражают своим потомкам-рыцарям, которые тоже воевали только в открытом поле и исключительно по прямой. Часть волов и лошадей потеряли ночью во время перегона. Может быть, франки найдут их, что не сильно поправит их дела, но, скорее, животные окажутся приятным подарком местным крестьянам. Угнанных лошадей добавили к трофеям, захваченным в предыдущие дни, а волов мы решили съесть. Бритты со всей Бретани присылали нам продовольствие, но его не хватало. Викинги по вечерам напрягали крестьян ближних деревень, причем иногда в довольно грубой форме. Если пострадавшие и жаловались Эриспоэ, тот делал вид, что ничего не случилось. Ссориться с грозным союзником из-за каких-то простолюдинов явно не входило в его планы. Да и крестьянин – это терпила во все времена, даже в якобы просвещенном двадцать первом веке, несмотря на то или именно потому, что без него на земле был бы всего один социальный класс – охотники-собиратели.

Плотно позавтракав свежим мясом, мы отправились на войну, как на прогулку. Впереди ехали конные бритты, а за ними топали викинги и люди Ламберта. Мы уже были на полпути к соседней долине, когда увидели скакавших навстречу дозорных, которые сообщили, что франки идут на нас. Впереди движется пехота, проверяет, не ли засады? Карл Лысый понял, что генерального сражения по привычным ему правилам не будет, и отправился вглубь вражеской территории, надеясь, видимо, заставить нас сразиться с его армией. Что ж, так и будет, только лесная дорога явно не то место, где он собирался помериться силами. Конные бриты пропустили вперед викингов, которые образовали стену щитов на дороге и склонах обоих пологих холмов, между которыми она петляла. Те воины, что были выше по склонам, выдвинулись вперед, из-за чего строй нашей пехоты принял форму кривого полумесяца. Настрой у викингов был боевой. Обмениваясь грубыми шутками в адрес врагов, они предвкушали, как сейчас порезвятся.

Франки явно не ожидали встретиться с нами на дороге. Выйдя из-за поворота, который был метрах в ста пятидесяти от первой нашей шеренги, спокойно протопали еще метров двадцать. Впереди по обочинам шли небольшие отряды, а основная масса пехотинцев брела толпой, закинув щит за спину и положив копье на плечо. Такое впечатление, что им сказали, будто мы удрали. Увидев викингов, остановились и начали орать «Засада!». Видимо, впереди был командир, потому что вскоре быстро образовали стену щитов и ощетинились копьями. Викинги ждали, что нападут франки, а те, видимо, ждали приказ короля, к которому понеслась весть о нежданной встрече. Первым быстро надоело. Как мне показалось, без приказа, все вдруг, викинги заорали так, что вспугнули птиц в радиусе пары километров, и ломанулись в атаку. Вот тут и стала заметна роль морально-волевых качеств в бою. Пехота франков дрогнула в прямом смысле слова еще до того, как первые викинги добежали до нее. Строй начал стремительно распадаться. Бросая щиты, умные ломанулись на склоны холмов, поросшие лесом, а остальные, расталкивая сослуживцев, рванули по дороге в обратную сторону. Образовалась пробка, в которую и врезались викинги, бежавшие впереди. То, что было дальше, больше напоминало избиение младенцев. Издали мне плохо было видно, однако сложилось впечатление, что франкская пехота не сопротивлялась от слова совсем. Наверное, их головы были заняты одной мыслью: как вырваться из этого ада, спастись?!

Вскоре пробка рассосалась: кто-то убежал, кого-то убили викинги, которые еще с полкилометра гнались за удирающими врагами. Я опасался, что нарвутся на франкскую тяжелую конницу. Нет, не оказалось ее на дороге. Наверное, услышав звуки боя, быстренько вернулись в долину, где им биться сподручнее. Там их, готовых к сражению, и обнаружила наша разведка. Викинги порывались пойти туда и вломить трусливым франкам, но я уговорил их подождать еще день. Вряд ли получилось бы это, если бы меня не поддержал вдруг Рерик Священник. Позже я узнал, что великому конунгу приснился плохой сон, будто его труп клюют чайки. Боги предупреждать зря не будут и за непослушание накажут жестоко.

В долину выехала только легкая конница бриттов, принялась заниматься теперь уже привычным делом, у которого понравившееся им название – дергать тигра за усы. Во врагов полетели стрелы и дротики. Франки тоже привыкли к такому виду боя, научились противостоять с большей или меньшей степенью эффективности. Стоило какому-нибудь бритту зазеваться, как из строя вырывались несколько всадников и брали его на копья под радостные крики своих соратников. Как бы там ни было, мы продержали их на поле боя до полудня, после чего я решил, что пора ехать на обед, а то всех волов сожрут без нас. В долине остались наши дозоры присматривать за врагами. Может, еще раз вздумают прорваться по дороге или оправиться в обход, где мы тоже готовы встретить их.

25

Следующее утро началось с сообщения от бриттов, мешавших врагам спать, о том, что ночью из лагеря франков ускакал отряд из пары сотен всадников. Во дворе дома, где ночевал Рерик Священник, собрались старшие командиры и после недолгого обсуждения пришли к выводу, что франки послали за подмогой, поэтому хватит откладывать генеральное сражение. Первыми на поле боя отправились конные бритты во главе с Эриспоэ. Пехота потопали за ними по удобной римской дороге.

Кстати, викинги не поверили, когда я рассказал, что дорога построена много веков назад, пока бритты не подтвердили, что она уже была, когда их далекие предки перебрались сюда с острова Британия. Скандинавы сильно удивились и сделали неожиданный вывод, что враги нападают на Бретань так часто, именно благодаря этой дороге. Вот у них на родине таких дорог нет, поэтому никто не вторгается, приходится воевать между собой или отправляться в чужие края.

Франки не ждали появления викингов. Наверное, были уверены, что опять прискачет легкая конница, понервирует их до полудня и уберется к черту. Увидев выходившую на равнину пехоту, начали строиться к бою, разместив на флангах пехотинцев, количество которых заметно уменьшилось. У нас построение было обратное – на флангах конница.

Вопреки привычной тактике, франки не повели тяжелую конницу в атаку, чтобы хорошенько разогнаться и врезаться в пехотные шеренги, смяв их. Я подумал, что боятся подвоха, и, чтобы убедить их в этой мысли сильнее, повел в атаку отданную под мое руководство половину бриттов, стоявшую на левом фланге нашей армии. Эриспоэ командовал правым флангом. Заметив мой маневр, тоже двинулся на врага. Следом за нами пошли в бой и викинги. Именно пошли, спокойно, как на прогулке. До франков было метров четыреста-пятьсот. Если бы сразу побежали, громко крича, то это бы обозначало, что боятся, подстегивают себя, чтобы до столкновения с врагом не растерять кураж. Тогда бы к концу пробежки порядком устали, что скажется, если бой затянется. Викинги были уверены в победе, поэтому и не спешили. Побегут и заорут, когда до франков останется метров сто, чтобы морально подавить противника. При условии, конечно, что вражеская конница не поскачет навстречу. Тогда остановятся и примут его на щиты и копья.

Судя по наличию шлемов и кое у кого даже кольчуг, в первых шеренгах на флангах армии франков стояли саксы. Атаковать они не собирались. Более того, стоило бриттам начать метать в них дротики, некоторые саксы попятились, из-за чего первая шеренга из почти ровной превратилась в извилистую.

Поняв, что отчаянного сопротивления на моем фланге не будет, я переключился на конницу. Командовал ей воин в большом двухсегментном шлеме с наносником. Вверху в месте соединения пластин находился продольный зубчатый гребень высотой сантиметров десять и шириной не меньше пяти, а снизу приклепаны к ободу высотой сантиметра четыре, причем и то, и другое, скорее всего, позолоченное, но не исключил бы и вариант понтовитого богача. Надет шлем на кольчужный капюшон, закрывавший и часть груди, который лучше, чем висящая бармица, защищает от удара мечом или копьем, но хуже от стрел. На плечах дисковидные наплечники с позолоченным «растительным» барельефом, которые я видел здесь впервые. Они были прикреплены к кольчуге с рукавами до локтя. Ниже были двухпластинчатые наручи и заходящие на них, длинные, кожаные, темно-коричневые перчатки. Что у него на ногах не видно было мне. В левой руке знатный франк держал овальный щит с зелено-золотым орнаментом, который я принял за гроздь винограда среди листьев. Скорее всего, там изображено что-то другое, повоинственней. В правой руке было копье с ясеневым древком длиной метра два и железным, вытянутым, листовидным, полуметровым наконечником. Я решил, что это Карл Лысый. Поскольку я понятия не имел, когда и как умрет этот франкский король, решил, так сказать, проверить его судьбу. Целил в середину шеи. В последний миг, заметив, наверное, стрелу, он наклонил голову вперед, подставляя шлем, но недостаточно низко. Стрела попала в кольчужный капюшон в районе левой щеки и влезла, как мне показалось, до половины оперения, то есть пробила не только череп, но и шлем за ним. По тому, как падающее вправо тело подхватил находившийся с той стороны всадник, а потом вместе с другими начал вывозить его в тыл, я сделал вывод, что если ни убил, то тяжело ранил короля. Не первый правитель на моем счету, но все равно приятно.

Оставшись без командира, конные франки растерялись. По крайней мере, они не поскакали на врага до того, как викинги приблизились метров на сто двадцать и, заорав, побежали. Стоящий на месте, тяжелый всадник теряет половину своего преимущества, если ни больше. Впрочем, по тому, как франкская армия колыхнулась, как будто в нее уже врубились викинги, я сделал вывод, что потеряно и главное преимущество – вера в победу, что сражение мы уже выиграли, даже если кто-то пока не согласен с этим. Поняли это и саксы, стоявшие на флангах и, бросив щиты и копья, первыми бросились наутек.

Продержалась франкская конница минут десять. Наверное, столько потребовалось самым тупым, чтобы понять, что сражение проиграно. Викинги со свойственными им безрассудностью и напористостью врезались во вражеские ряды и начали крошить топорами и людей, и лошадей – что подвернется под руку. В общем-то, скандинавы ничем не отличались от тех франков, которых я знал в прошлую эпоху, таких же жестоких и беспощадных. Только вот теперь героические души тех германцев как бы переселились в тела викингов, а опустевшее место заняли трусливые души кельторимлян. Задние ряды не стали дожидаться, когда доберутся до них, начали разворачивать лошадей и удирать вслед за саксами и прочими пехотинцами, сбивая их. Конные бритты догоняли и тех, и других и кололи дротиками.

Я, как обычно, не стал гоняться за проигравшими. Не вечного воина это дело. Кстати, перстень я в этой эпохе не носил. Черт его знает, может, легенда дожила до нынешних времен, а мне лишнее внимание ни к чему, потому что слава, даже незаслуженная, обязывает ко многому, порой несовместимому с жизнью. Я поехал к тому месту, куда, как видел, отвезли убитого мной короля. Он лежал на земле возле самого большого шатра из красной кожи, которую в этих местах не делают. Кто-то выдернул стрелу и прихватил шлем и кольчужный капюшон. Длинные темно-русые волосы были в крови, уже подсохшей. Щетина на щеках рыжеватая, а усы с загнутыми вверх концами более светлые, чем волосы на голове, которых было много, ни намека на лысину. Значит, это не король. На левой руке не хватало указательного пальца, причем кровь еще не засохла. Видимо, кто-то отрезал его, потому что не смог стянуть перстень. Обычно на этом пальце носят печатку, иногда золотую и довольно массивную. Рядом с шатром сидел на корточках худой пацаненок лет двенадцати, черноволосый и смуглокожий, и невидящим взглядом смертника смотрел на труп своего хозяина, видимо.

Я подумал, что это бербер, и на всякий случай задал уточняющий вопрос на его языке:

- Это Карл Лысый?

После продолжительной паузы, когда я уже собрался повторить на арабском, пацаненок ответил на берберском, но произнеся титул на франкском:

- Нет, это граф-палатин Хилмерад.

Графом-палатином или графом дворца называет управляющего областью (платинатом) из нескольких графств. Обычно там есть дворец, в котором останавливается король во время переездов по стране, откуда и второе название. Заодно он является судьей, так сказать, высшей инстанции, имеющим право отменить решение подчиненных ему графов.

- Жаль! – искренне произнес я и добавил шутливо: - Для меня было бы большой честью убить Карла Лысого!

- Король ускакал ночью, бросив нас, - проинформировал раб-бербер.

Теперь понятно, почему франкская армия не пожелала погибнуть за своего сеньора. Их подвиг он не увидит и потому не оценит. Более того, постарается не встречаться с теми, кто знает, что он удирал с поля боя. Надеюсь, теперь правитель Западно-франкского королевства получит заслуженное погоняло Трусливый.

Глава 3

26

Конец августа и первую половину сентября наша армия провела в графстве Анжу, грабя его в меру сил своих. Раньше здесь жило кельтское племя андов, от которого и пошло название. Скорее всего, местные крестьяне в большинстве своем – это германизированные кельты, позабывшие своих предков. Ламберт хотел захватить графство для себя, предчувствуя, что Нант ему не вернут. Эриспоэ не мог отказать союзнику, тем более, что эта территория его не интересовала, потому что бритты здесь компактно не жили. Как я предполагал, у Эриспоэ были планы объединить все земли соплеменников и стать их независимым правителем. Лояльный сосед в лице Ламберта устраивал его полностью. Анжер, столица графства Анжу, пока защищен деревянными стенами, причем со стороны реки Мэн только земляной вал с деревянным частоколом. В будущем здесь построят каменный замок с семнадцатью круглыми башнями высотой метров сорок-пятьдесят. Мы блокировали город, насколько это было возможно, но не осаждали, опасаясь подхода армии франков и удара с двух сторон. Кто-то распространил слух, что Карл Лысый вот-вот прибудет сюда с новой большой армией.

Сначала к нам приехал с небольшим отрядом и предложением заключить мирный договор Гозберт, граф Мэна, который пытался убедить нас, что действует, как независимый посредник, хотя понятно было, что выполняет приказ короля Карда Лысого. Видимо, собирался усидеть на двух стульях, не желая ссориться ни со своим сеньором, ни с сильным соседом. Эриспоэ, как я понял, тоже хотел мира. Военное счастье, как ветреная красавица, сегодня любит тебя, а завтра – другого. Оставалось договориться о цене, которую должен заплатить проигравший. Рерик Священник, наученный императором Лотарем, отказался встречаться с его младшим братом и вообще участвовать в переговорах, выдвинув только одно условие – потребовать отступное в количестве восьми тысяч фунтов серебра. Шесть лет назад Карл Лысый заплатил семь тысяч фунтов конунгу Рагнару Кожаные Штаны, захватившему Париж, чтобы тот убрался восвояси. Слава этого конунга не давала спать другим предводителям викингов.

- И потребуй заложников, знатных людей, чтобы тебя не грохнули во время переговоров, - посоветовал Рёрик Священник. – У Карла слишком большое сердце, такой способен на любую подлость.

Западно-франкский король согласился на это условие. Поскольку в переговорах со стороны бриттов должны были участвовать два знатных человека, в наш лагерь прибыли два заложника. Первым был Конрад по прозвищу Старый, граф Парижа и с недавнего времени, после гибели под Женгланом предшественника Вивиана, граф Тура, который приходился Карлу Лысому дядей, что говорило о большой заинтересованности последнего в успехе переговоров. Кстати, Старому было всего лет пятьдесят, что по нынешним временам преклонный возраст. Так долго мужчины не живут, разве что монахи, которых считают существами бесполыми, хотя и рассказывают анекдоты об их сексуальных подвигах. Вторым заложником был Гозберт, граф Мэна. Говорят, вызвался сам. А чего ему бояться?! Им бы запросто пожертвовали, но брата своей матери король не подставит. Заодно граф Гозберт выслужился перед сеньором и оказал услугу сильному соседу, что обязательно зачтется. Время сейчас такое, что любое действие, враждебное или дружеское, не остается без наказания.

- Ты вырос среди ромеев, знаешь хитрые уловки, которые применяются во время переговоров, поэтому поедешь со мной в Анжу, - обратившись ко мне, потребовал Эриспоэ и пообещал: - Я тебя щедро награжу.

Как и граф Гозберт, я не сомневался, что нас не тронут, поэтому не стал отказываться. Тем более, самому было интересно пообщаться с королем Карлом Лысым, которого, как думал, убил во время сражения. Видимо, нереализованное желание тяготило, словно поимел не ту девицу, о которой мечтал.

- Если пообещаешь ни на что не соглашаться сразу, какое бы заманчивое предложение ни делали, - со своей стороны потребовал я. – Говори, что надо обдумать, ответ дадим позже.

- Знаю, меня отец учил: «В важных делах сперва выспись, потом прими решение», - сразу согласился он.

Приняли нас в доме Регенольда, графа Анжу. К моему удивлению, здание было деревянное и одноэтажное, словно бы собранное буквой П из трех длинных германских. Зато забор был каменный, высотой метра четыре и с шестиметровыми угловыми прямоугольными башнями. Словно подражая своему сеньору, большая часть строений в Анжере тоже была деревянная, включая обе церкви. В зале для приемов, в остальные дни – для пиров, стояли стол буквой П, пять табуретов возле средней короткой перекладины и скамьи возле длинных. Король Западно-франкского королевства сидел за короткой перекладиной, когда мы вошли Справа от него, как мне шепотом сообщил Эриспоэ, занимал место Актард, бывший епископ Нанта. Они пили вино из широких бронзовых кубках на непропорционально длинных тонких ножках, какие будут у фужеров типа флют для шампанского. Перед ними стояли два бронзовых блюда: одно с черным виноградом, второе с яблоками. Нормандия близко! Заметив нас, король и епископ встали.

Карлу Лысому двадцать восемь лет. Немного выше среднего роста и толще среднего сложения. Голова непропорционально большая и вытянутая, напоминающая дыню. Нос был настолько длинным, что темно-синие глаза казались слишком маленькими, а короткие усы под ним – прилипшими случайно и ненадолго. Руки были тонкими, с длинными пальцами, как у пианиста. На указательном левой золотая печатка, на среднем и безымянном правой по перстню с черно-красной яшмой. Лысину скрывала большая черная шапочка-четырехклинка, украшенная золотыми стрелками. Одет в зеленовато-синюю тунику из тонкой шерсти, украшенную вышитыми узорами в виде тонких равнопалых золотых крестов как бы в золотых рамках-крестах, окаймленных золотыми точками. Ворот и узкие манжеты вышиты растительными узорами. Туника перехвачена тонким наборным поясом из золотых прямоугольников, в которых чередовались изумруды, зеленые и красные (биксбиты). На ногах красные гольфы или чулки (выше коленей скрывала туника) с косыми золотыми полосками, пересекающимися под прямым углом. О наличии штанов ничего не намекало. Обут в узконосые туфли из кожи светло-коричневого цвета. Носы пока не загнуты кверху и каблуков нет. Епископ Актард, которому на вид за полтинник, скорее всего, тоже лыс (каков поп, таков и приход), потому что из-под рыжего невысокого колпака не выглядывали концы седых длинных волосы, какие росли ниже обода. Туника на нем была темно-коричневая, как у бедняка. Шерстяные чулки и остроносые башмаки красного цвета. Из украшений только нагрудный равнопалый золотой крест на толстой золотой цепи. Уверен, что цепь раз в пять тяжелее креста.

Надо отдать должное Карлу Лысому – вел он себя, как настоящий дипломат. Улыбка на его лице могла бы стать эталоном для американской рекламы женских трусов. Подождав, когда Эриспоэ подойдет, остановится в двух шагах и поздоровается, король приблизился к нему, обнял за плечи и поцеловал сперва в левую, потом в правую щеку. Такое впечатление, что встретились два близких родственника, давно не видевшиеся. На самом деле они раньше не встречались. Сказать, что Эриспоэ был польщен – ничего не сказать. Несмотря на то, что они были ровесниками, в лицедействе и прочих дворцовых извращениях предводитель бриттов был на уровне ученика начальной школы. Общался он в основном с пусть и хвастливыми и хитроватыми, но, в общем-то, не шибко закрученными людьми. Убедившись, что произвел должное впечатление, король положил правую руку на плечо своего непокорного вассала, подвел к столу и усадил на табурет справа от себя. На меня Карл Лысый не обратил внимание и целоваться не полез к обоюдному, как догадываюсь, удовольствию.

Я подождал, когда все сядут, и разместился на табурете справа от предводителя бриттов, делая вид, что как бы за мебель здесь. Слуга в темно-коричневой тунике, наверное, из свиты епископа Актарда, поставил перед нами такие же бронзовые кубки на тонких ножках, на которых был еле заметный барельеф в виде ленты из замысловато расположенных крестиков, которые сплетались в интересный узор и как бы теряли свою религиозную нагрузку. Второй слуга, похожий на первого, как брат-близнец, что, скорее всего, так и есть, налил нам из бронзового кувшина с длинным горлышком и восточным узором, которому бы позавидовали в двадцатом веке художники-кубисты, белого вина, кисловатого, но с интересным послевкусием, какое бывает, когда съешь переспелую сочную грушу. Попробовал я вино до того, как Карл Лысый поднял свой кубок и предложил Эриспоэ выпить за встречу. Король и епископ сделали вид, что не заметили мою оплошность. Что взять с какого-то дикого бритта?!

Затем Карл Лысый начал закачивать мёд бочками в уши Эриспоэ, называя великим полководцем, словно бритты вместе с викингами одолели какого-то врага франков, а не их самих. Когда я заметил, что правые ухо и щека Эриспоэ порозовели от удовольствия, несильно стукнул его ногой по ноге.

- Да, так позорно проиграть армии, которая была в три раза меньше твоей – это надо суметь, - буднично, как о чем-то совершенно меня не касающемся, молвил я.

Западно-франкский король запнулся на полуслове, и я увидел, как у него порозовел длиннющий нос.

- Ты кто? – грозно спросил Карл Лысый.

- Викинг Лин, - представился я.

Видимо, он предполагал, что Эриспоэ сопровождает знатный бритт, поэтому не сразу нашел, что сказать, потому что ссора с викингами явно не входила в его планы.

- Надеюсь, ты христианин? – пришел ему на помощь Актард.

- А ты? – задал я встречный вопрос, чем вогнал епископа в непонятное.

Выведи собеседника из состояния равновесия, чтобы легче было навязать ему свою волю.

Выполнив первое условие, я приступило ко второй части:

- Мы сюда пришли не для того, чтобы слушать, какие мы сильные – это мы и без вас знаем! – а для того, чтобы обсудить, какие еще земли, кроме захваченной Бретонской марки, получим и сколько заплатите серебра и золота за то, чтобы мы не продолжили наступление.

На самом деле Эриспоэ уходить далеко от своей родины не собирался, как и требовать что-либо в придачу к Бретонской марке, но начинать торг надо с более высокой позиции, чтобы получить хотя бы то, что хочешь.

Карлу Лысому мои слова очень не понравились, поэтому собрался сказать мне что-то такое же неприятное.

Епископ Актард произнес тихо:

- Aequam memento rebus in arduis servare mentem. (лат.: Сохраняй присутствие духа в затруднительных обстоятельствах.)

Ему, наверное, известно, что Эриспоэ не владеет латынью, а дикому викингу и вовсе не положено знать ее. Я всем своим туповатым видом убедил его в этой мысли.

Западно-франкский король отхлебнул вина из кубка, скинул отрицательные эмоции, после чего продолжил изображать доброго следователя. Роль злого досталась епископу, который время от времени еще и давал на латыни советы своему сеньору. Эти советы помогали мне понять, за что они готовы стоять на смерть, а в чем уступят, благодаря чему хорошо исполнял взятую на себя роль злого следователя и помогал Эриспоэ быть добрым. Впрочем, предводитель бриттов не знал этого, просто говорил то, за что не получал под столом удар ногой по ноге.

В итоге после двухчасовых переговоров пришли к промежуточному варианту, который следовало обдумать и завтра утвердить, если не возникнут какие-нибудь непонятки. Карл Лысый предложил себя в крестные отцы Конана, сына Эриспоэ, благодаря чему оба становились членами королевской семьи. Крестный отец сейчас – не абы кто, а близкий родственник. Как член семьи, Эриспоэ получал титул принцепса (принца) и, номинально оставаясь вассалом западно-франкского короля, превращался в независимого правителя королевства Бретань, в которое будут входить графства Ванн, Нант, Ренн, западные окраины графств Мэн и Анжу, где компактно проживают бритты, а также северная часть графства Пуату вместе с городом Резе, который находился на левом берегу Луары напротив Нанта и был как бы его спутником. Взамен Эриспоэ должен был поклясться не только не нападать на своего сеньора, но и не пропускать его врагов через свое королевство и вернуть епископу Актарду кафедру в Нанте, что, как я понял, было платой последнему за помощь в переговорах. Ламберт, бывший граф Нанта, не получал ничего. Вопрос с ним должен был решить Эриспоэ. Как и расплатиться с викингами.

Вернувшись в наш лагерь, предводитель бриттов провел переговоры с Ламбертом и Рериком Священником. Первому он пообещал отжатые территории Анжу и тайную помощь в завоевании всего графства. Второму – заплатить каждому викингу по фунту серебра, ярлам – по три, конунгам – по пять, а великому конунгу – десять. Больше денег в казне бриттов не было. С учетом богатой добычи, взятой при Женглане, поход викингов можно было считать очень удачным, поэтому Рерик Священник согласился.

На следующее утро Эриспоэ подтвердил согласие подписать договор на вчерашних условиях, после чего поклялся в церкви в присутствии многочисленных свидетелей быть преданным своему сеньору, облобызался с ним. Вернувшись в то помещение, где велись переговоры, обе стороны заверили договор, написанный в двух экземплярах на пергаменте черными чернилами с буквицами красного цвета. Один экземпляр Карл Лысый торжественно вручил Эриспоэ.

- «Barbarus has segetes» (лат.: Варвар овладеет этими посевами), - тяжело вздохнув, процитировал епископ Актард строку из «Буколик» Вергилия.

- «Barbarus his ego sum, quia non intellegor ulli» (лат.: Здесь я варвар, потому что никто не понимает меня), - произнес в ответ я строку из «Скорбных элегий» Овидия.

Если бы я врезал епископу Атарду в рыло, эффект был бы, наверное, намного слабее. Западно-франкский король и священнослужитель уставились на меня так, будто раньше считали немым от рождения. Только предводитель бриттов продолжал счастливо улыбаться, будто первым понял комизм ситуации.

Карл Лысый заржал так, что охрана из четырех воинов, стоявшая у входной двери, схватилась за мечи. Продолжая хохотать, западно-франкский король согнулся и захлопал ладонями по бедрам. Смех его был таким заразительным, что захихикали даже охранники и епископ сменил кислую гримасу на подобие улыбки.

Отсмеявшись и вытерев выступившие слезы, Карл Лысый поинтересовался на латыни:

- Откуда ты знаешь этот язык?

- Вырос в Константинополе, закончил Аудиторию, - ответил я.

- А как оказался у викингов? – спросил он.

- В результате кораблекрушения. Поскольку отец мой был викингом, служил командиром отрада телохранителей императора, я присоединился к своим соплеменникам, - рассказал я.

- Образованному человеку не место среди них, - встрял епископ Атард.

- Зато образованному человеку место среди победителей, а в ближайшие десятилетия таковыми будут викинги. Вам еще много раз придется воевать с ними, - поделился я знанием истории Западной Европы.

- М-да, нерадостное будущее… - с кривой улыбкой молвил западно-франкский король.

- Если позволишь дать совет… - начал я.

- Позволяю, - сказал он.

- …не сражайся с ними, не трать воинов понапрасну. Откупайся деньгами, их достать легче, или нанимай одних викингов против других. Им без разницы, против кого воевать, лишь бы прославиться и разбогатеть, - закончил я.

- Пожалуй, я последую твоему совету, - перестав улыбаться, произнес Карл Лысый и предложил: - Переходи ко мне на службу. Сразу разбогатеешь и со временем, как догадываюсь, прославишься.

- Не сейчас, - отказался я. – Может, попозже.

- Приезжай, как надумаешь, не пожалеешь, - пообещал он, после чего завел разговор на франкском языке к Эриспоэ, который заскучал, слушая нашу беседу на непонятной ему латыни.

- О чем ты говорил с Карлом? – спросит он, когда мы после крутой попойки возвращались в наш лагерь.

- Предложил перейти на службу к нему, пообещал щедро наградить, - ответил я.

Предводитель бриттов гмыкнул разочаровано и сообщил:

- Я собирался сделать тебе такое же предложение, но не настолько богат, как он.

- В жизни всякое случается. Может, придется и тебе послужить, - произнес я в утешение.

На самом деле я не собирался погибать здесь ни за франков, ни за бриттов. Пусть истребляют друг друга. Глядишь, в следующую эпоху, когда пассионарность викингов пойдет на убыль, окажусь в этих краях и получу освободившееся поместье или даже графство.

27

Пока мы помогали бриттам, моя жена Лейбовера родила близнецов. Она знала, что по обычаям скандинавов отец должен решить, нужен ли ему родившийся ребенок? Если нужен, то сажал его на колени, если нет, то выносил во двор, подкидывал и ловил на копье, чтобы умер от оружия, а не на соломе, как говорили о тех, кто умер естественной смертью у себя дома, потому что труп сперва клали на пол, застеленный соломой, и потом хоронили «по чину» или сжигали и пепел развеивали, а несгоревшие кости закапывали. Таким способом скандинавы решали вопрос перенаселения. Меня этот вопрос не интересовал, поэтому, так сказать, посадил обоих сыновей на колени, после чего позвал монаха, который крестил их. Зная, как Эриспоэ стал родственником западно-франкского короля, я попросил Рерика Священника стать крестным отцом мальчиков. Великий конунг не подозревал, какие обязательства накладывает это на него, поэтому с радостью согласился. Одного назвали Лотарем, второго – Карлом. По глубочайшему убеждению скандинавов имя влияет на судьбу человека. Может, станут если ни королями, то очень знатными людьми. Предпосылки для этого у них есть, потому что по христианским понятиям теперь являются, как и я, полноправными членами клана великих конунгов Скёлдунгов. Это Рерику Священнику немного позже по моей подсказке объяснил епископ Людгер. Великий конунг, который был таким же христианином, как и я, отнесся к этому спокойно, потому что уверен, что его нынешнее положение не давало мне никаких особых привилегий, кроме тех, что я уже имел, как самый умный и образованный среди викингов и при этом не трусливый. У меня было другое мнение. Да, пока это ничего не значит, но среди скандинавов становится все больше христиан, так что со временем я и мои сыновья, как Скёлдунги, получат право построить драккар и стать сэконунгами или прибрести земельные участки в Ютландии и превратиться в обычных конунгов и теоретически – в великих.

В том же году викинги под предводительством Рагнара Кожаные Штаны наведались на остров Британия, разграбили Кентербери и Люнденвик, затем разгромили армию Мерсии и огребли по-полной от армии Уэссекса, но зимовать остались на острове в устье Темзы, чтобы по весне, когда прибудет подкрепление, повторить попытку прорваться во внутренние районы. Еще одна ватага под командованием конунга Асгейра прошлась по северу Западно-франкского королевства. Наверное, были и другие отряды, о которых мы не знали. Викинги превратились в бедствие для всей Западной Европы от Балтийского моря до Средиземного. Именно поэтому император Лотарь потребовал от Рерика Священника, чтобы тот не покидал вверенные ему владения и не допускал вторжения своих соплеменников на берега Рейна.

Терпения у великого конунга хватило до августа месяца. Все это время он охотился, рыбачил и играл в хнефатафл или просто тафл. Это что-то вроде сложных шашек или упрощенного го. Играют на прямоугольной доске типа шахматной, имеющей нечетное количество клеток, от семь на семь до девятнадцать на девятнадцать. В центре ставится хнефи (кулак) белого (светлого) цвета. Он больше остальных фигурок. Вокруг хнефи, защищая его, выстраиваются от четырех до двенадцати воинов. У противника, который черного (темного) цвета, нет предводителя, но воинов в два раза больше, которые разделены на четыре отряда и стоят по центру, одна впереди, в крайних двух рядах каждой из четырех сторон. Фигуры ходят, как ладьи. Нельзя перепрыгивать через другие и, кроме хнефи, пересекать или занимать центральную и угловые клетки. Ходят по очереди, но начинают всегда черные. Белые должны провести хнефи в любую угловую клетку, а черные взять его в плен – окружить четырьмя или более воинами, лишить возможности двигаться. Иногда игру усложняли, добавляя кубик с гранями двух чередующихся цветов или, для умеющих считать, с точками-цифрами. В первом случае светлый цвет позволял делать ход, а черный запрещал; во втором указывал количество клеток, которое могла пройти одна фигура. С шахматами по сложности не сравнить, конечно, однако некоторое количество извилин требует.

У Рерика Священника доска была девятнадцать на девятнадцать. В центре каждой клетки дырочка, чтобы вставлять штырь фигурки, что позволяло играть даже на драккаре во время шторма. Хнефи сделан из золота, его воины – из янтаря, вражеские – из черного агата. Считать конунг умел, поэтому был еще и белый костяной кубик с черными точками. Чаще всего мерился интеллектом с епископом Людгером, который тоже оказался довольно таки азартным типом. Те, кто слышал их во время игры из соседних помещений или даже с улицы, могли подумать, что сейчас прольется кровь.

Во время одного из таких «кровавых» поединков Рерику Священнику доложили, что в гости приплыл его родственник Хелги (Провидец, исцелитель) по кличке Стрела. Великий конунг не помнил такого, поэтому сперва доиграл партию и только потом вышел узнать, кто и зачем приперся к нему. Я как раз проходил мимо, возвращаясь домой из своей стекольной мастерской, увидел делегацию и зашел узнать, кто это. Хелги было лет семнадцать. Рост метр восемьдесят пять или больше, что по нынешним меркам почти великан. Худощав и строен. Головной убор не имел. Волосы светло-русые, длинные, зачесанные назад и завязанные хвостом, благодаря чему открывался высокий лоб без морщин. Создавалось впечатление, что волосы слишком сильно оттянули назад, из-за чего кожа на лбу выровнялась. Поверх белой льняной нижней рубахи туника из красно-желтой ткани с сарацинскими узорами. Я еще подумал, что ткань добыта на Пиренейском полуострове. Из нее же были и штаны, завязанные под коленями черно-красными шнурами. Ниже были пришитые к черным башмакам, черные, шерстяные гетры, которые я сперва принял за голенища сапог. На кожаном узком ремне с серебряной застёжкой в виде морды кабана висел длинный нож с рукояткой из светлой кости, спрятанный в черные кожаные ножны с серебряными деталями. Здороваясь с Рериком Священником, гость назвал его братом.

- Я твой родственник через Ауду Богатую, мать твоего прадеда Харолда Боезуба от первого мужа Рерика Метателя Колец. Затем она уплыла в Гардарику, где вышла замуж за конунга Радбарда и родила от него сына Рандвера, отца Сигурла Кольцо, конунга Упсалы, и дочь Хелгу, которая стала моей прабабкой, - объяснил Хелги.

По скандинавским меркам это очень близкое родство, поэтому Рерик Священник обнял гостя и поцеловал в щеки, после чего пригласил в дом и объявил всем во дворе, что вечером будет пир.

Персональное приглашение на такие пиры не требуется. Придти может каждый, если уверен, что достаточно знатен и/или прославлен, чтобы сидеть за одним столом со знаменитыми воинами. Я был достаточно самоуверен, но посещал попойки редко. Не нравилась мне сборище некультурных, агрессивных типов. На этот раз сделал исключение, потому что догадывался, что гость из Гардарики приперся не для того, чтобы засвидетельствовать уважение своему очень дальнему родственнику. Заодно я хотел узнать, что происходит в Гардарике (Стране городов), как скандинавы сейчас называют мою родину. Историю Древней Руси я помнил более-менее, поэтому надеялся, что услышу какое-нибудь название или имя, к которому смогу «пришвартовать» свои знания. Сел я рядом с воином из свиты Хелги. Уж больно морда у него была славянская. Позже выяснил, что и звали его Видомир, что не мешало ему считать себя даном и говорить на стародатском языке.

После второй чаши белого рейнского вина у моего соседа развязался язык. Оказалось, что приплыли они к прославленному великому конунгу Рёрику Священнику за помощью. В начале скандинавского лета, то есть по моему календарю в мае или июне, к великому конунгу данов Хорику обратился за помощью Анунд, младший сын покойного великого конунга свеев Эрика, которого старший брат Бьёрн изгнал из страны, но вдруг умер, оставив малолетних наследников. Предводитель данов согласился помочь с условием, что будет атакована и разграблена Бирка – крупный свейский торговый центр, который в последнее время стал выдвигаться на ведущую роль на Балтике, потому что туда поступали товары из страны Серкланд, расположенной где-то на южном берегу Каспийского моря, которое сейчас называют Хазарским, как и реку Волгу. К моему удивлению, путь из варяг в греки пока не существует. Может быть, кто-то и добирался с Балтики на Черное море, но таких было мало, и маршрут держали в секрете. Через Бирку ведут торговлю и фризские купцы, подданные Рерика Священника, потому что их прессуют, обкладывая дополнительными пошлинами, в Хедебю, расположенном на юго-востоке полуострова Ютландия и пока что главном торговом центре на Балтийском море, Это еще и столица, в которой живет Хорик – заклятый родственник Харальда Клака и Рерика Священника, из-за которого им пришлось скитаться на чужбине. Так что, помогая свейскому конунгу, даны решили заодно расправиться с конкурентом. У Анунда было одиннадцать драккаров. Хорик дал ему еще двадцать один. Значит, всего было от тысячи до полутора тысяч воинов. Они разграбили окрестности, то есть забрали то, что нерадивые аборигены не успели спрятать в лесу, но Бирку не взяли. От штурма их отговорил Анунд с помощью жребия. Свейскому конунгу незачем было грабить своих подданных, лишаться обильного источника доходов, Горожане тайно связались с ним, пообещали заплатить сто марок (примерно двадцать пять килограмм) серебра и признать своим правителем. Он предложил данам кинуть жребий, чтобы узнать, желают ли боги, чтобы Бирка была захвачена и разграблена? Спрашивать послали его серебряный медальон с рунами, подкинув вверх. Злые языки утверждали, что медальон всегда падал кверху одной стороной, которую Анунд и выбрал для отрицательного ответа. Союзники не решились спорить с богами, отправились искать счастья в Гардарику, чтобы перерезать там торговый путь с Хазарского моря – разграбить город Алдейгью. Там им повезло больше. Посланные на разведку два драккара, представившиеся купцами, разузнали, что Хелги с дружиной ушел собирать дань с окрестных племен. Ночью подплыли остальные и захватили спящий город, разграбив его полностью и перебив всех, кто не успел убежать, включая семью конунга. Чтобы такое больше не повторилось, Хелги и приплыл к своему дальнему родственнику и врагу Хорика, прославленному великому конунгу Рерику Священнику, пообещав признать его главенство,

Судя по рассказу Видомира, Алдейгья – это Старая Ладога. Знакомые места. Бывал там часто, когда работал на жабодаве в Беломоро-Онежском пароходстве. Даже зуб вырывал в Новой Ладоге. Не помню, чего мы тормознулись там, встав на якорь. Наверное, двигатель полетел. К тому времени у меня не осталось сил терпеть до Питера, поэтому попросил проплывавших мимо рыбаков на моторке, чтобы отвезли на берег, где пробежался до местной стоматологии. Выяснилось, что воспалился нерв, образовался нарыв. Операция прошла успешно, так что о Ладоге у меня самые приятные воспоминания. В отличие от однокурсника по институту, который там отслужил срочную и из-за плохой воды остался без эмали на зубах.

Попировав положенные три дня, Рерик Священник приказал готовиться к походу. Напросился и я, хотя был одним из кандидатов в коменданты города на время отсутствия великого конунга. Сказал, что бывал в Гардарике с ромейским купцом, знаю оттуда путь в Константинополь. Рерик Священник очень удивился, услышав, что можно попасть в столицу ромеев, не огибая по морям всю Западную Европу, и взял меня с собой. Была вероятность, что не вернусь в эти края, поэтому проинструктировал жену Лейбоверу, как жить, если «погибну»: когда сыновья подрастут: отправить их на учебы в Экс-ля-Шапель, а потом пусть сами решают, чем заняться. Я в потайной комнате возле винного погреба оставил им два комплекта доспехов и оружия и большую часть серебра и золота, накопившегося у меня к тому времени. С собой увозил в спасательном жилете только драгоценные камни и несколько золотых солидов, чтобы было с чего начинать на новом месте. Кстати, в Константинополе эти монеты теперь называются номисмами, а здесь – безантами (от первого названия столицы империи Византий).

Отправились на семнадцати драккарах. Шли вдоль берега, причем держались кучно. У викингов самым прибыльным делом является грабеж соплеменников, возвращающихся из похода. Нас могли запросто принять за таковых.

Я плыл сперва на драккаре Рерика Священника, потом на Хасколда Леворульного, а потом на других, потому что епископ Людгер подарил великому конунгу Библию. Точнее, сделал это император Лотарь, но как-то так получилось, что благодарить за подарок пришлось епископа. Это был довольно большой «кирпич» в четыреста двадцать три пергаментных листа размером сантиметров пятьдесят на тридцать пять в обложке из деревянных пластин, обтянутых красным сафьяном. Самое удивительное для меня – текст написан в два столбца и с пробелами между словами. Говорят, так делают только на острове Эриа, как сейчас называют Ирландию. Там сейчас центр духовности и просвещения Западной Европы, потому что тамошние кельты приняли христианство на несколько веков раньше франков и саксов. Буквы текста были черными, а буквицы, как сейчас принято, красными. Иллюстрации отсутствовали, если не считать несколько рисунков, выполненных черной краской и как бы являющихся частью текста. Как сказал епископ Людгер, это «скромный» экземпляр, хотя и стоит три своего немалого веса серебром. Для королей пишут разведенным серебром на пергаменте, покрашенном в красный цвет, а буквицы – золотом, и снабжают большим количеством разноцветных иллюстраций. Епископ и попросил настоятельно меня прочесть во время перехода эту книгу викингам, так сказать, посеять зерна истинной веры в заблудших душах. Я бы, конечно, забил на эту просьбу, если бы Рерик Священник не изъявил искреннее желание послушать. Христианин все-таки должен знать мрачный фундамент своей религии. Я был уверен, что ему быстро надоест, но сильно ошибся. Это для меня, прочитавшего тысячи книг, некоторые по много раз, ничего интересного там не было, а викинги слушали с открытыми ртами. Действительно, в сравнение со скандинавскими сагами типа «пришел-увидел-убил», Библия, особенно Ветхий завет, можно считать шедевром, причем не только по содержанию, но и по количеству знаков с пробелами. Я устраивался возле мачты и громко читал. Изредка меня перебивали репликами – обычно проекцией действий персонажей произведения на местную реальность. Впрочем, та не слишком отличалась от этой, особенно количеством убийств и прочих мерзостей. Пустынные кочевники не далеко ушли от морских. Или наоборот? Я был уверен, что после прочтения Библии экипажу драккара Рерика Священника меня оставят в покое. Не тут-то было. Слушатели поделились впечатлениями с остальными соратниками, и меня еще настоятельнее попросили прочесть Библию экипажу Хасколда Леворульного, а потом и других драккаров. Охватить всех не успел, потому что до Бирки добрались всего за одиннадцать дней. Викинги – ребята выносливые. Гребля им в радость, а не тяжелый труд.

28

Бирка находилась в заливе между шхер где-то в районе будущего Стокгольма. Точнее, это было несколько поселений, раскиданных по островам и берегам залива, часть которых, видимо, войдет в будущую столицу шведов. Основным считалось расположенное на острове Бьёркё, от исковерканного названия которого, как догадываюсь, и пошло название всего конгломерата. Там находилась крепость – вал высотой метра три, в котором камней было больше, чем глины, с частоколом из заостренных бревен – и, так сказать, главная торговая площадка. Большую часть населения города, не превышавшего тысячу человек, составляли иноземные купцы, ассимилировавшиеся или не очень. Мы пробыли там три дня, расположившись на материке между поселениями, которые исправно снабжали нас едой, чтобы мы не взяли ее сами, Как догадываюсь, это была демонстрация силы, чтобы Анунд не вздумал вмешаться в торговые дела. Хелги Стрела и Рерик Священник постоянно общались с лучшими людьми Бирки, что-то обсуждали с ними, наверное, условия дальнейшего взаимодействия. Вечером третьего дня Анунд прибыл из Уппсалы, которая считается сейчас главным городом свеев, заверил своих биркинских подданных и незваных гостей, что будет всячески поддерживать торговлю. Затем была традиционная попойка, не слишком крутая, потому что погибло всего два человека.

Все эти дни я от скуки исследовал окрестности, пытаясь угадать, что войдет в будущую столицу шведов. Бывал в Стокгольме несколько раз. В свой первый визит по совету судового агента посетил Старый город, который показался мне очень даже новым, и музей Вазы – морской, главным экспонатом которого является одноименный линейный корабль семнадцатого века, затонувший во время первого же выхода неподалеку от Стокгольма. Позже я узнал, что музеев в городе хватило бы на три обычные столицы, и все такие же, не очень. Вечером, опять же по совету агента, сходил в ресторан Айфор, чтобы отведать так называемые блюда викингов. Искать его пришлось долго, блуждая по узким улочкам Старого города. Я бы прошел мимом, если бы не зазывала, облаченный в шлем жестяной с коровьими рогами и овчину шерстью наружу. Кстати, пока что видел всего одного викинга в шлеме с рогами, который явно был не местным изделием. Зазывала спросил мое имя и страну исхода и громко объявил услышанную информацию всем присутствующим, которые так же громко проорали приветствия на своих языках, а были в основном шведы, постучали копытами по полу и кружками по столу.

Ресторан оказалось типичным разводиловом для туристов и местных понтовитых лохов, хотя судовой агент искренне убеждал меня в обратном. Тогда я еще не знал, что шведы всех считают такими же простофилями, как сами. Декорировано заведение было под Средневековье. Столы длинные, сидишь рядом с кем попало. Вместо стульев длинные лавки, застеленные овчинами. Посуда глиняная или бронзовая. На столах свечи в бронзовых подсвечниках, но там, где нужен хороший свет, электрика. Музыкант с лицом хронического алкоголика играет на талхарпе – четырехструнной смычковой лире. Примерно за семьдесят два бакса меня допустили к шведскому столу. Спиртное за отдельную плату. Тут же подошел и представился хозяин ресторана, который оказался Мартином Эриксоном, лидером группы «E-Tipe». Я всегда подозревал, что искусство – один из самых ненадежных источников дохода, рестораны намного выгоднее. Наверное, я обязан был растаять и, приставив к его горлу нож, потребовать автограф, но проявил неслыханную бескультурность, хотя некоторые песни этой группы мне нравились. Еда была, конечно, вкусной, не отнимешь, но, как теперь знаю, так же далека от того, что ели викинги, как лампочка от свечи.

Сейчас основная еда скандинавов и свеев в том числе – рыба, мясо и молочные продукты. Часто эти ингредиенты перемешаны. Доят только коров. Считается, что у овец от этого становится хуже шерсть, которая нужна на паруса и стоит дорого. Зато широко используется овечий помет для копчения рыбы и мяса. Действительно, привкус появляется… на любителя. Молоко пьют, делают из него сыр, масло и, самый важный продукт, скир – что-то среднее между кефиром и йогуртом. Для его изготовления, как и для сыра, используют сычуг – желудок теленка или ягненка, который ферментирует молоко. Готовый напиток переливают в бочки, а бедняки в деревянные ступы, закопанные в землю, и употребляют круглый год, но, конечно, больше зимой, когда коров не доят перед отёлом. Мясо домашних животных едят свежим только осенью, по первым заморозкам, когда забивают скот. Богачей, конечно, это не касается. В остальное время года – добытое на охоте. В пищу идет все, включая головы, бычьи яйца, кишки, желе из копыт… Что-то коптят, а остальное закладывают в бочки (ступы) и заливают молочной сывороткой, которая является хорошим консервантом, но придает продуктам кислый вкус. Зато такое мясо можно есть без последующей термической обработки. Главное, чтобы было кислым. Если не очень кислое, то можно отравиться. Рыбу ловили морскую и речную. Селедка у всех скандинавов рыба номер один. На нее изводили почти всю соль. Второй шла треска, которую вялили на ветру без засолки, потому что очень жирная, быстро сохла и не портилась. Били морских животных, тюленей и китов. И тех, и других пока валом и в Северном море, которое викинги называют Западным, и в Балтийском (Восточном море), и даже в Ла-Манше (Южном море). Жир использовали для приготовления пищи, иногда коптили, как и мясо морских животных, но чаще и то, и другое заливали все той же молочной сывороткой и потом ели сырым или вареным, так как, к моему удивлению, запекали редко. Поскольку кита по кадкам не распихаешь, не влезет весь, делали специальные каменные ямы, так и называемые китовыми, клали туда порезанную на большие куски тушу и заваливали камнями. Через несколько месяцев, обычно зимой, раскапывали и ели. Получалось примерно то же, что и тухлая акула, но рецепт из-за запрета промысла китов до двадцать первого века не доживет.

Очаг располагался в центре длинного, «германского», дома и был почти таким же длинным. Часть его считалась «кухонной», а остальное служило для обогрева помещения. Дым выходил через отверстие в крыше, которая была по достатку: соломенная, тростниковая или гонтовая (деревянные плашки). Дом строили из обтесанных и вертикально вкопанных бревен. Щели заполняли мхом и замазывали саманом. Разбивки на комнаты не было. Иногда у богатых воловьи шкуры делили помещение на отсеки. Из мебели только столы, обычно разборные, лавки и большие лари без замков. Последние два предмета мебели служили заодно и кроватями, хотя могли использовать для этого и столешницу, снятую и положенную на земляной пол, присыпанный соломой или тростником. Столы располагали по одну сторону очага, а если были гости, то по обе, и все блюда с едой и чаши с напитками обязательно проносили над огнем, «очищая» от злых сил. У богатых были отдельные дома для пиров, для гостей, для слуг и рабов…

Одевались свеи так же, как даны, саксы, франки, бритты. Различия были, скорее, по богатству. Разве что чепчики у женщин были разные: у бритток самые высокие, у франок самые замысловатые, у свеек самые плотно прилегающие. Девицы везде разгуливали с непокрытой головой, рекламируя себя, и для привлечения внимания подвязывали волосы яркой лентой. Единственным отличием в одежде женщин Бирки были сарафаны из двух кусков материи разного цвета: спину и бока прикрывала светлая, а спереди была темная. Я сперва подумал, что это фартук. Потом догадался, что темная часть выполняет его функции. Когда сильно испачкается и истреплется, ее отпарывают и заменяют на свежую. Скандинавы во все времена будут отличаться исключительной практичностью, причем чем севернее, тем больше скупердяйства.

29

Я не узнал Невскую губу, как и весь Финский залив. Уровень моря поднялся на несколько метров, затопив многие острова и значительно «отодвинув» берег, пологий в этих местах. Точно не скажу, привязки не нашел, но мне показалось, что на том месте, где через девять веков будет Питер, сейчас плещутся нерпы. То есть существует вероятность того, что через какое-то количество веков они опять вернутся сюда. Неву и Ладожское озеро даны и свеи называют одинаково – Алдога. Какое из них в честь какого, не знаю. Возможно, они всегда идут парой, потому что и у аборигенов, которые называют себя самитами, а скандинавы их – лаппарами (наверное, лопари), река и озеро имеют одно имя Неве. В озеро впадала река, которую выходцы со Скандинавии называли Алхава, а позже, как я догадался, станет Волховом. На ее правом берегу неподалеку от устья на высоком мысу, образованном притоком, находились развалины каменной крепости, уничтоженной данами, прибывшими сюда вместе с Ауд Богатой. Говорят, там жили с(о)ловене. Наверное, у захватчиков не лежала душа к каменным укреплениям или сочли место проклятым, поэтому основали свое поселение Алдейгью километрах в двух выше по течению, за излучиной, и на левом берегу. Там был полуостров, образованный двумя сливающимися притоками, неширокими, но глубокими. Защищено поселение обычным валом высотой метров пять с частоколом поверху.

Как мне рассказал Видомир, словене, в честь которых, как догадываюсь, получат имя все славяне, появились здесь в большом количестве позже скандинавов. Среди них был и его дед по матери. Наверное, даны расправились с первой, малочисленной, славянской волной, а вторая начала захлестывать их помаленьку. К нашему прибытию было восстановлено всё, что сожгли налетчики, поселение наполнилось людьми. Наверное, славян стало больше, чем скандинавов, но из-за большого количества приплывших викингов это не бросалось в глаза. Тем более, что особого различия в культуре, обрядах я не заметил. Славяне были такими же язычниками, только богов именовали по-другому. Место Одина у них занимал Перун, такой же безжалостный и кровожадный. Христиане, если и были, не светились. Обычно у женщин-славянок украшениями были височные кольца, причем спиральные встречались реже, чем кольца из ромбиков. Замужние женщины крепили кольца к чепчику на висках, откуда и пошло название, а девушки – к головным лентам, но иногда и вставляли в уши вместо сережек. Хотя и скандинавки не брезговали такими побрякушками. Вторым местным украшением были стеклянные бусины с кружочком другого цвета, из-за чего походили на глаз и назывались «с глазком». Эти бусины были еще и амулетами, потому что считались как бы глазом бога Одина, которым он заплатил великану за право испить из источника мудрости; и по той же причине лучшим пожертвованием водным богам, поэтому, отправляясь в дальнее плавание, многие бросали в Волхов бусину и даже несколько; и местным платежным средством, потому что выменивали на них у лопарей и прочих охотников-собирателей пушнину и другие товары, и за очень красивую можно было получить молодого раба или рабыню.

Более половины жилищ составляли землянки и полуземлянки, примерно четверть – длинные германские дома из вертикально поставленных бревен и пятуя часть – срубы, которые называют кучами. Первые принадлежали бедным словенам. Внутри у дальней стены печь-каменка, какие я видел даже в двадцать первом веке на дачах в банях, топившихся по-черному. Она не только обогревала помещение, но и служила для приготовления пищи в холодное время года. Летом готовили на очаге, сложенном около жилья. Дым выходил через отверстие во фронтоне высокой двускатной крыши, которую удерживали два или четыре столба, вкопанные в землю. Слева и справа от входа – широкие земляные полки, иногда подкрепленные сбоку от обсыпания досками и застеленные соломой и что еще найдется. На полках сидели, спали и хранили небогатый скарб. При этом наблюдалась некая имущественная дифференциация: в землянках жили совсем уж голодранцы; в полуземлянках – бедняки; в них же, но имеющих перед входом пристройку, чтобы тепло меньше уходило, которая называлась сень – почти небедные или чуть-чуть состоятельные. Богатые словене жили в срубах, четырехстенках или пятистенках, поставленных иногда на невысокие подклеты, служивших кладовыми, с сенью, через которую входили в жилище, крыльцом, крытым или нет, с дополнительными постройками для содержания скота и хранения запасов. Длинные дома принадлежали скандинавам, хотя и у них во дворах попадались срубы, служившие подсобными помещениями, чаще конюшнями и хлевами. У всех богатых поселян дворы огорожены частоколом или забором из жердей, закрепленных в три-четыре горизонтальных ряда в бревнах, вкопанных в землю на расстоянии метров пять-семь друг от друга. Все сословия хранили зерно в ямах. Их выкапывали в сухом месте, желательно в глине, в форме кувшина с узким горлом, через которое мог протиснуться человек, чтобы расширить внизу. Стенки и дно сперва плотно утрамбовывали, а потом внутри разжигали костер и долго протапливали, чтобы глина спекалась и не пропускала влагу. Засыпав в яму зерно, закрывали крышкой из толстых досок и засыпали землей. Без доступа кислорода оно начинало выделять углекислый газ, который убивал и насекомых, и грызунов. Открыв яму с зерном, хозяева выжидали длительное время, чтобы не отравиться, и только потом брали его. В Средиземноморье ямы обычно вырубали в камне и цементировали.

Ели жители Алдейгьи то же, что и скандинавы, разве что селедка не на первом месте. В силу местоположения основной рыбой была пресноводная во главе с лососем. Здесь тоже рыбу квасили в сыворотке и слабосоленом рассоле, потому что соли было мало, добывали ее выпариванием. В Балтийское море вода и так не шибко соленая, а в Финском заливе и вовсе слишком разбавлена пресной, поэтому выход продукции был мизерный, даже в сравнение с фризскими солеварнями, не говоря уже об атлантическом побережье Западно-франкского королевства, а потому очень дорогой, не всем по карману. При слабой засолке рыба, кроме кислоты, приобретала еще и душок, да такой, что я боялся открыть рот, чтобы не блевануть. Ни одного меня отвращала эта вонь, поэтому некоторые, не ленивые, закладывали в емкость еще и свежую крапиву, которая убивала запах. В итоге рыба получалась мягкой, почти желеобразной. Взял ее за хвост, тряхнул – и вся вкусная мякоть слетела с костей, ешь – не хочу.

Налетчики выгребли все ценные товары. Купцы из балтийских городов уже знали об этом, поэтому и не приплывали сюда, хотя Хелги Стрела мог бы продать им часть дани – пушнину, собранную с подвластных ему племен. Зашли разговоры о том, что надо бы отвезти ее в Хамлых – столицу Хазарского каганата, продать и приобрести товары, которые пользуются спросом в Скандинавии, чтобы в следующем году было, что предложить купцам оттуда. Рерик Священник всегда был за любой кипишь, за исключением скучного, поэтому сразу согласился отправиться в путь. Годфрид во Фризии и сам справится, тем более, что зимой викинги не нападали, отвозили домой добычу. На Алдейгью тоже никто не сунется, потому что многие видели, как в ее сторону проследовал большой флот, и те, кто принимает решения, наверняка знают, зачем мы здесь. Единственной загвоздкой было то, что придется зазимовать на чужбине, ведь до ледостава не успеем вернуться. Викингов таким не испугаешь. Тем более, что мероприятие обещало быть очень прибыльным. Сейчас Хазария – основной поставщик серебряных и золотых монет в Скандинавию, как и восточных товаров, включая специи и дорогие ткани, в первую очередь шелковые.

Совсем без охраны оставлять Алдейгью нельзя было. Решили выделить три драккара из тринадцати, прибывших сюда. Четыре отвалили в Бирке, поняв, что богатая добыча в Гардарике не светит. Кинули жребий – серебряную хазарскую монету, которая на самом деле оказалась арабским дирхемом. Одна сторона – идет драккар в поход, вторая – остается. Рерик Священник оказался еще тем жуликом. Первыми жребий кидали те суда, которые он не хотел брать в поход. Три кандидата набрались с пяти бросков. Экипаж драккара Хасколда Леворульного оказался в их числе, но меня все равно взяли в поход в качестве переводчика. Я уже зарекомендовал себя, как полиглот. Оставшимся пообещали долю от всей прибыли, поэтому они роптали не слишком громко, а некоторые, как догадываюсь, только для проформы. Проведут зиму в тепле и уюте. Много мужчин погибло во время налета, много женщин осталось вдовами, так что будет, кому согревать по ночам охранников Алдейгьи.

Драккары мы вытащили на берег выше той линии, куда поднимется вода во время половодья. Плыть придется по мелким и узким речушкам, где такие большие суда не протиснутся. К тому же, предстоит преодолеть несколько волоков, а маленькое судно тянуть легче. Это были ладьи, которые сейчас называют лодьями. Брали толстый ствол дуба или липы длиной от пяти до пятнадцати метров, раскалывали, выдалбливали середину, делали плоским дно, чтобы не застревала на мелководье и легче было тащить по земле, наращивали борта с помощью шпангоутов и распаренных и выгнутых досок, делали съемные скамьи и мачту – и судно готово. Викинги добавили обязательные на драккарах Т-образные стойки для крепления тента. Количество весел было от восьми до двадцати четырех. Само собой, мы выбрали самые вместительные, собрав их со всех поселений, которые входили в зону покровительства Хелги Стрелы. Он отправился с нами, хотя найти новую жену и весело провести с ней зиму ему не составило бы труда. Видимо, он действительно родственник Рерика Священника.

30

Рано утром, метнув в реку пригоршню бусин-глазков, наша флотилия отправилась в путь. Сперва поднялись по Волхову в озеро Ильмень, носящее сейчас имя Илмерь. К моему удивлению Новгорода еще не было, даже мой вопрос о таком населенном пункте вызывал недоумение у аборигенов. В верхней части Волхова имелось несколько поселений мысового типа, защищенных со стороны суши рвом и иногда еще и частоколом, но ни одно не тянуло на будущую столицу княжества. Да и названия похожего не попадалось.

Пройдя вдоль северного берега озера на восток, мы вошли в реку Мста, довольно быструю и с высокими крутыми берегами. Поднимались по ней до правого притока Увери, в который и свернули, чтобы обойти пороги. Как мне рассказали, порогов на Мсте очень много, довольно высокие, метра полтора-два, и растянуты на расстоянии несколько десятков километров. Уверь была намного уже, метров сорок в самом широком месте, но чаще не больше двадцати, и мелковатая, поэтому часто приходилось высаживаться и тянуть ладью. По этой реке добрались до озера Коробожа, которое было длиной километров шесть-семь и состояло из двух частей, соединенных нешироким проливом. Мы вошли в озеро с юго-запада и на северо-востоке покинули, отправившись в реку Удину, которая привела нас к цепочке небольших озер.

Дальше пришлось высаживаться на берег и волочить ладьи опять в реку Мсту. Волок этот длиной километров пять и называется Нижним, а поселение на берегу реки – Нижний Волок. Население в нем смешанное. Скандинавы, которых меньшинство, выполняют функцию военной администрации, а остальные зарабатывают на волоке, кто как умеет: перетаскивают разгруженные ладьи с помощью одной-двух пар волов, смолят ободранные днища, перевозят товары на арбах, продают еду и питье путникам, предлагают ночлег и заодно женщин-рабынь для снятия сексуальной озабоченности… Цены приемлемые.

Мы задержались там на два дня. Рерик Священник и Хелги Стрела, как делали и в других населенных пунктах, попадавшихся на нашем пути, договорились о новых правилах с местными скандинавами. Отныне они будут в своем округе взимать дань с аборигенов, по белке с дыма (очага), и большую часть передавать купцам, которые будут везти пушнину конунга в Хазарию, или любому другому, на кого укажет. Если кто-то будет недоволен, то викинги прибудут сюда и наведут «конституционный» порядок. Для этих мест отряд в пятьсот опытных воинов с хорошими доспехами и оружием – очень грозная сила, а шкурка белки – плёвая плата за спокойствие: хороший охотник добывает за зиму несколько сотен.

Утром третьего дня отплыли по реке Мсте, верхней ее части, пока не добрались до озера Мстино, которое похоже на большое болото, особенно южная его часть. Пересекли и вошли во впадавшую в него реку Цна, по которой и добрались до второго волока, который назывался Вышним (Верхним) и был раза в два длиннее Нижнего.

Поселение с таким названием находилось на противоположном конце волока, на берегу реки Тихверь. Оно тоже было мысовым, но даже вал не удосужились насыпать. Наверное, никого не боялись. Название его напомнило мне другое – Вышний Волочек. Может быть, это он и есть в, так сказать, зачаточном состоянии. Если это верно, то через тысячу сто с лишним лет где-то в этих местах я, поступив в московский вуз, буду месяц убирать на полях картошку и сахарную свеклу. Колхозникам некогда было заниматься такой неприбыльной ерундой, зарплаты у них были мизерные, поэтому продавали в Москве и Твери наворованную в колхозе картошку, выдавая за выращенную на приусадебных участках, а святое место пустым не бывает.

В Вышнем Волочке мы тоже задержались на два дня, просмолили заново днища ладей и провели инструктаж местных чиновников-скандинавов. После чего начали спуск по Тихвери. Речушка оказалась довольно паскудной, с перекатами и отмелями, часто приходилось шагать по берегу, поросшему лесом и местами высокому, и тащить ладьи бечевками.

Зато впадала Тихверь в Волгу. Правда, понял я это позже, потому что река сперва текла на север. Только когда она начала постепенно поворачивать на юг, я спросил у проводника, мерю по национальности, что это за река, и услышал, что у его народа носит название Волгыдо (Светлая). На счет светлости и прозрачности я бы поспорил, но, в сравнение с Тихверью, вода, конечно, почище. Я сделал вывод, что мы в Волге, а в том месте, где в нее впадает Тихверь, будет город Тверь. Пока там только небольшое поселение под руководством скандинавов, что меня сильно удивило. Эти ушлые ребята расползлись уже почти по всей европейской части будущей России.

Скифы назвали великую реку Оак, древние греки и римляне – Ра, плывшие со мной скандинавы и славяне вслед за хазарами – Атилем. Она становилась все шире и полноводнее. Когда-то я проходил эти места на жабодаве, но не узнавал их. Разве что высокий правый берег показался мне знакомым: вроде бы там будет Нижний Новгород. Пока что больших городов на Верхней Волге нет, хотя поселений валом. Не даром скандинавы называют Гардарикой территорию будущей Руси. Они привыкли жить на хуторах, каждая семья (род) сама по себе, а здесь люди предпочитали сбиваться в кучу, чтобы легче было защищаться.

Впрочем, с защитой у них не всё было в порядке. Заметив днем на правом берегу на высоком мысу довольно большое поселение, защищенное со стороны суши всего лишь рвом высотой метра три, мы миновали его, скрылись за поворотом, после чего сделали остановку и в утренних сумерках вернулись пешком вдоль берега. Если грести по реке, то ночью скрип весел о борт будет слышен за несколько километров. На подходе к объекту разделились на три отряда: один остался на берегу реки с этой стороны мыса, второй отправился на противоположную, а третий спрятался в лесу напротив него, чтобы напасть оттуда. Несмотря на то, что викинги огибали мыс по большой дуге, собаки услышали или учуяли, хотя ветра не было, и полаяли, правда, не долго. Если и была ночная стража, тревогу она не подняла.

С детства меня учили, что на чужом несчастье не построишь счастье, но жизнь постоянно убеждала в обратном. Допустим, нашел ты на улице денежку. Для тебя счастье, а для того, кто потерял, наоборот. Или поступил я в институт – и какого-то несчастного, сдавшего экзамен чуть хуже, не приняли. Или завалил на спину красавицу по ее согласию – нам с ней улёт, а влюбленным в нее горе. Примерам нет числа. Может быть, имелось в виду целенаправленное причинение кому-то несчастья, чтобы осчастливиться? Так в последних двух случаях я точно знал, что кого-то мои действия сильно огорчат, но не имел желания поменяться местами. Иногда мне кажется, что неудачник – этот тот, кто стесняется делать других несчастными. Или просто не умеет.

У викингов слюнявых размышлений и сомнений не было. Когда открылись ворота в валу и сперва вышло стадо коров, коз, овец и свиней, а за ними люди, которые направились кто в сторону леса, кто к лодкам, вытащенным на берег, скандинавы с трех сторон кинулись в атаку. Я был в первом отряде, бежал по глинистому берегу реки, покрытому пожелтевшей травой, объеденной почти под корень. Нам надо было преодолеть метров пятьсот. В полном снаряжении и с щитом в руке это не просто. С противоположной стороны расстояние от леса до мыса было короче, поэтому второй отряд уже ворвался в поселение, когда мы добежали. Третий отряд гнал в нашу сторону скот и людей. Несколько человек, и среди них девчушка, которая бежала, высоко задрав подол бледно-зеленого сарафана и оголив тонкие молочно-белые ноги до ягодиц, успели проскочить между отрядами, спрятаться в лесу.Сопротивление было подавлено быстро, Когда я вошел в поселение, там валялось несколько длиннобородых мужчин с телами, проколотыми копьями, или головами, разрубленными топорами, и трупы собак, которые, как догадываюсь, сражались отчаяннее людей. Остальные представители сильного пола вместе с женщинами и детьми стояли на коленях на площади, образованной полуземлянками, крытыми тростником и расположенными двумя кривыми овалами, разорванными напротив ворот в валу. В центре площади был вкопан темный от времени, деревянный истукан с длинной, почти до ступней, бородой. Безухая голова, черты лица и ступни вырублены кое-как, а над бородой трудились долго и тщательно, будто каждый волосок мог исполнить заветное желание.

Одна часть викингов охраняла пленников, вторая отправилась за ладьями, а остальные шмонали полуземлянки, выкидывая из них всё ценное. Впрочем, жила здесь нищета хроническая. Нашли мы всего несколько серебряных монет и тонких браслетов, которые, как понимаю, тоже служили деньгами. Зато набрали много зерна нового урожая, в основном пшеницу-двузернянку, которая в Скандинавии встречается редко, там преобладают «мягкие» сорта, и овощей – капусту, чеснок, лук, репу. Кстати, первые два овоща известны не всем викингам и даже для «эрудитов» пока не являются часто употребляемыми продуктами питания. Спиртное, к сожалению, не нашли, даже бражки незамысловатой. Наверное, всё было выпито до нас после сбора урожая. Сейчас это главный праздник у всех народов. Мы заставили несколько женщин молоть пшеницу на ручных зернотерках, из которых всего одна была из двух круглых камней с отверстием для засыпки зерна и деревянной рукояткой в верхнем, напоминающая жернова мельницы, а остальные – из большого твердого камня с овальным углублением и меньшего, округлого, которым терли. Часть муки пойдет на лепешки, а из остальной будем на привалах готовить болтушку, как я называл блюдо из воды, муки и дичи и/или рыбы. Викинги в большинстве своем были предельно неприхотливыми. Другие женщины варили для нас в небольших бронзовых котлах мясо забитых бычков. В это время девушки на виду у родственников обслуживали в разных позах захватчиков. Две были очень красивы, и к ним выстроилась очередь из сексуально озабоченных воинов. Горе побежденным, как говорили римляне.

Я уже перестал сострадать, превратился в фаталиста. От судьбы не убежишь. Удобная позиция, чтобы жить в ладу со своей совестью. Разве что не зверствовал особо. Ведь главное отличие хорошего человека от плохого в том, что первый с неохотой делает плохие дела, а второй – хорошие.

Вечером определились, кого из захваченных возьмем с собой – девушек, молодых женщин и подростков обоего пола, а остальных выгнали за пределы поселения, предложив катиться на все четыре стороны. Выставив усиленные караулы, чтобы с нами не проделали то же самое, выспались. Поутру, доев остывшее вареное мясо, погрузили добычу в ладьи и отправились в путь.

Как только мы завернули за излучину, где-то в районе разграбленного поселения задымил костер. Столб серо-белого дыма был широк и поднимался высоко. Вскоре впереди на левом берегу загорелся второй костер, за ним третий, а на правом четвертый. Дымы сопровождали нас и следующий день, и поселения, мимо которых мы проплывали, были пусты. Наверное, аборигены из леса наблюдали за теми, чьи добрые дела постучались к их соседям.

31

Волгу я знал, как судоводитель, до южной окраины Волгограда, где начинался Волго-Донской канал, состоявший из девяти однокамерных шлюзов, ведущих верх, и четырех таких же, ведущих вниз, в Дон, который выше Волги. Бывал я в школьные годы в этом городе и как турист. Запомнил часового, молодого парнишку, который стоял с калашом на груди в нижней части мемориального комплекса Мамаев курган. Меня, правда, больше интересовал автомат, который впервые видел так близко и имел непреодолимое желание пострелять из него.

Мечта сбылась через несколько лет, когда преподаватель по начальной военной подготовке вывез пацанов-девятиклассников за город, к тому самому Кордону, где я сопляком учился рубить саблей бурьяны. Каждому выдавали по пять патронов. Мишени были на удалении метров сто пятьдесят. Я, конечно, промазал, потому что не учел сильную отдачу, что ствол резко уйдет вверх. В общем, только раззадорили. Во второй раз стрелял уже в мореходке. Там давали по десять патронов. Гильзы можно было унести с собой, что многие и сделали, чтобы потом у нижнего обода прорезать ножовкой дырочку, начинить гильзу серой со спичек, сжать и загнуть верхнюю часть, привязать пару спичек напротив дырочки, которые в нужном месте и в нужный момент чиркнуть о терку и кинуть бомбочку под ноги кому-нибудь. Желательно было сделать это ночью и незаметно подкравшись сзади. Для справки: памперсов в те времена еще не было, а туалетная бумага являлась дефицитным товаром.

Само собой, Волго-Донского канала пока нет, как и Волгограда. Есть волок намного выше того места, где будет канал. Там в Волгу впадает справа короткая, километров десять длиной, речушка под названием Волок на тюркском языке, по которой поднимаются вверх на веслах пару километров, потом тянут суда на бечевах почти до истока и дальше волокут по суше километров двенадцать до реки Иловли, довольно длинного левого притока Дона. На берегах речушки, как и самой Волги, растут деревья, пусть и не так густо, как в лесной зоне. На месте Волгограда пусто, голая степь, но на острове, не помню, как он будет называться, есть большое поселение, защищенное валом высотой метров пять, который служит, скорее всего, для защита не от людей, а от разливов реки. Такие же деревеньки были и на других островах, которые попадались на нашем пути. Жили в них в основном рыбаки. В степях на обоих берегах Волги паслись стада баранов и коров и табуны лошадей. Мы здесь приставали к берегу только на ночь и никого не грабили, потому что это наверняка подданные хазарского кагана, как они называют своего правителя.

Хамлых, нынешняя столица Хазарского каганата, располагалась в начале дельты Волги на обоих ее берегах и острове между ними. Места эти я не знал от слова совсем, поэтому не могу даже предположить, в каком направлении, вверх или вниз по течению, и насколько далеко отсюда будет Астрахань. На правом, западном, берегу находилась крепость со стенами высотой метра четыре и семиметровыми башнями, сложенными из серых камней и красновато-коричневых,обожженных кирпичей, которые крошились без приложения каких-либо человеческих усилий. Говорили, что зимой внутри нее находится гарнизон из пяти-семи тысяч человек, точно мои собеседники не знали, но все утверждали, что гвардия состоит из выходцев из Хорезма, а летом раза в два-три меньше, потому что откочевывают в степь вместе с каганом. Сейчас он жил на острове в дворцовом комплексе, сложенном и огороженном стеной из таких же рассыпчатых кирпичей. Точнее, как мне сообщили по большому секрету – не знаю, шутили или нет – ему ставят юрту в одном из зданий комплекса, как почетному гостю, потому что у Хазарии два правителя: каганом назывался номинальный, кочевник с библейским именем Захария и по виду чистый иудей, а беком – реальный, иудей по имени Исаак Бен Ханука, похожий на кочевника больше, чем многие тюрки. Правда, видел я обоих издали, может, что-то и не доглядел. Рядом с дворцом располагались дома местной знати, деревянные или саманные, и шатры. Да-да, хазарская элита жила в этом плане скромно, потому что больше никому не разрешалось строить из кирпича. Видимо, этот крошащийся материал – маркер самого высокого социального статуса.

С левым, восточным, берегом остров соединялся наплавным мостом из больших лодок, соединенных вместе, по которым проложен настил из досок. К моему удивлению, по этому хлипкому на вид и покачивающемуся сооружению проезжали груженые арбы, запряженные волами. На этом берегу находились рынки, склады, бани, культовые сооружения и жили простолюдины и иноземные купцы, разбившись на районы по национальному или религиозному признаку. Само собой, и жилища были самые разные: юрты, деревянные дома, мазанки, землянки и полуземлянки, шалаши из тростника. Свобода вероисповедания в городе была полная. Сюда сбегались гонимые за веру со всей Ойкумены. Порой в нескольких десятках метрах друг от друга находились синагога, мечеть, церковь и языческое капище. Если возникали проблемы, их разрешали семеро судей: по два на иудеев, мусульман и христиан и один на всех язычников.

Викинги остановились на северной окраине Хамлыха в «языческом» районе, где обитали русы, славяне и представители разных племен с берегов Волги и Камы, которых я классифицировал, как финно-угров, потому что говорили на одном из немногих европейских языков, который я не знал. Впрочем, пока что славянами никто моих предков не называет, даже сами себя. Есть свободные словене и кривичи на севере и древляне и дреговичи на северо-западе и западе, есть подданные кагана северы, поляне, вятичи, родимичи, уличи в центре и на юго-востоке будущей Руси. Это те, кого я здесь встречал, но племен намного больше. Поскольку русы и славяне по большей части язычники, жили они рядом. Были еще язычники-кочевники, но их юрты находились вдали от реки. Хотя они и называли себя хазарами, ничем не отличались от гуннов, аваров, булгар и говорили на языке, похожем на те, что имели перечисленные ранее народы. У кочевников быт одинаков. Пришло в их края какое-то сильное племя, подчинились ему, стали составной частью. Приперлось другое – история повторилась. Нет захватчиков? Начали сами качать права и величать себя иначе.

Поселились мы в длинных германских домах, которые пустовали, потому что почти все купцы разъехались задолго до нашего прибытия, осталось всего несколько человек, надеявшихся, как я догадался, выгоднее продать товар ранней весной, когда сюда прибудут их арабские коллеги, и хозяева этих своеобразных постоялых дворов. Началась зима, которая здесь не холодная, но очень ветреная. Иногда задувало с моря или со степи так, что трудно идти. Даже викинги, привыкшие к суровым северным ветрам, старались в такие дни не покидать жилища. Всю пушнину и большую часть захваченных рабов продали сразу по прибытии, но десятка три девушек оставили, чтобы обслуживали воинов днем и ночью. Так и жили – большой шведской семьей. Целыми днями викинги маялись дурью, кто как умел: играли в тафл, рыбачили, ставя сети, ходили в степь не охоту, редко возвращаясь с добычей, бражничали, дрались не по злобе…

В отличие от соратников мне в Хамлыхе было не скучно. Я оказался очень востребован, как переводчик, потому что знал почти все языки, на которых общались аборигены и гости. Иногда бывали ситуации, когда набирали три или даже четыре переводчика, чтобы два человека могли порешать вопросы, потому что редко кто владел больше, чем одним иноземным языком. В итоге между двумя беседующими выстраивалась цепочка из четырех человек, в которой, был такой случай, первый переводил с иврита на тюркский, второй – с тюркского на славянский, третий со славянского на греческий, а последний – с греческого на латынь. Поскольку переводчики были те еще, срабатывал принцип испорченного телефона, и на выходе информация порой приобретала обратный смысл. Забавно было наблюдать, как один ругает другого, а тот улыбается, потому что уверен, что его хвалят. Я заменял всех четверых, благодаря чему неточности, как минимум, не множились. За это мне щедро платили, как деньгами, так и продуктами. Я даже подумывал, а не остаться ли здесь переводчиком? Буду жить тихо-смирно, не рисковать жизнью, не убивать людей. Останавливала мысль, что со скуки сдохну или от жары и комаров, которых здесь тьма-тьмущая, как мне в двадцатом веке жаловался курсант, бывавший здесь на практике на землесосе. Да и не помнил я историю Хазарии, кроме того, что будет разгромлена князем Святославом, после чего угаснет. Кто его знает, сколько раз ее захватывали до этого эпизода?! Как я здесь выяснил, раньше столицей был город Семендер, расположенный на побережье Каспийского моря на территории, как я понял, будущего Дагестана. Лет сто назад арабы захватили его и так нагнули хазар, что те даже согласились принять ислам, хотя потом и одумались. Чтобы такое не повторилось, столица была перенесена сюда. Не знаю, сколько километров от старой столицы до новой, но не думаю, что оно непреодолимо для конницы, которая составляет основу арабских армий.

32

Зато Рерику Священнику сидеть в городе вскоре надоело. Из последних сил он дотерпел до потепления, которое началось, как я понял, с февраля, после чего великий конунг начал искать, где бы применить свои силы, пограбить, чтобы было, чем торговать с купцами, которые приплывут с южного берега Каспийского моря, из Арабского халифата. Кто ищет на свою задницу приключения, тот всегда находит. Это на чужую найти трудно. В один прекрасный день меня позвали в тот дом, где жил наш предводитель. В гостях у него был хазарский чиновник-иудей по имени Иаир – толстый, носатый, губастый, с завитыми пейсами из русых волос, покрашенных, наверное, хной в ржаво-рыжий цвет, хотя брови и щетина оставались светлыми. Как догадываюсь, рыжий иудей – это еще куда ни шло, а вот быть блондином – это позор джунглям, полное выпадение из образа. Сопровождал его переводчик-словенин по имени Гарадимир – худой и верткой тип, который, казалось, хочет пролезть без мыла в задницу своего патрона, но никак не подберет удобный момент. Я как-то поймал этого переводчика на грубом непрофессионализме, после чего он при встрече стал радостно улыбаться мне и переходить на другую сторону улицы. Видимо, у Рерика Священника он тоже не вызывал доверия, поэтому меня и позвали.

Хазарский чиновник начал издалека – с восхваления своего кагана, а потом бека. Количество лестных прилагательных зашкаливало в обоих случаях, поэтому я перевел коротко, одним словом «божественные» оба раза. Поскольку викинги никого из людей не считают богами, мой перевод оценили улыбками. Иаир сделал вид, что не заметил мою лаконичность, и перешел к восхвалению Рерика Священника, немного сократив количество лестных прилагательных.

- А тебя он считает всего лишь сыном Одина, - коротко перевел я конунгу.

Рерик Священник гмыкнул самодовольно и зачем-то пошевелил плечами. Этот жест убедил хазарского чиновника, что перевел я хоть и намного короче, но в принципе верно.

- Мой повелитель слышал, что русы являются отважными воинами, и решил нанять вас, - перешел к делу Иаир.

Я подумал, что предложит стать личной гвардией. Это часто встречается у тиранов, которые боятся своего народа больше, чем чужие. Хазарского кагана сейчас охраняют хорезмийцы, а хорезмского – хазары. Викинги тоже служат в гвардии многих правителей, причем не только в Европе.

- Наш союзник Смбат Багратуни, спарапет Арминии, которая находится по ту сторону гор Каф, поднял восстание против арабов и позвал нас на помощь. В прошлом году мы отправили туда отряд. Весной пойдет еще один. Вы можете присоединиться. Каждый воин получит по возвращению десять дирхемов, командир – двадцать и тебе заплатят сто. Треть добычи будете отдавать кагану, остальное ваше, - сделал иудей щедрое, по его мнению, предложение.

Горы здесь одни – Кавказский хребет. По ту сторону находится Армения, которую, видимо, хазары называют немного по-другому. Спарапетом в мою «гуннскую» эпоху константинопольцы величали главнокомандующего войсками, собранными на территории западной части Армении, входившей тогда в Римскую империю. Да и три и даже четыре согласные подряд в одном слове – это любимое развлечение армян. Кстати, у нынешних славян слова с двумя согласными подряд, не говоря уже о трех, не существуют, поэтому русов они зовут именно так, без буквы «т». Историю Армении я знал плохо, кроме тех периодов, когда жил неподалеку, и не помнил, была ли она хоть какое-то время свободна в Раннем Средневековье. Что-то мне подсказывало, что вряд ли. Значит, соваться к ним не стоит, хотя было бы интересно посмотреть, что там сейчас творится.

- Не соглашайся, - сказал я тихо великому конунгу.

- Почему? – спросил он громко.

- Потому что, если мы не победим по любой причине, допустим, из-за мора, а там очень плохая вода, уцелевших по возвращению убьют, - уже не секретничая, сообщил я.

Гарадимир шепотом перевел мои слова своему патрону.

Викингов очень удивило услышанное от меня.

- Как убьют?! – возмущенно воскликнул Рерик Священник. – Если мы заболеем, значит, такова воля богов!

- Кагана не интересует воля языческих богов. Или победа, или смерть, - сказал я великому конунгу и повторил на иврите Иаиру, добавив вопрос: - Это так?

- Да, - подтвердил он. – Мы казним трусов, сбежавших с поля боя, какую бы причину они не придумали.

Его ответ взбесил викингов, и не только потому, что их, пусть и теоретически, заподозрили в трусости. У скандинавов ложь считается таким же преступлением, как предательство. Единожды соврав, ты превращаешься в изгоя, пока не искупишь вину каким-нибудь чрезвычайным поступком, не обязательно полезным для соплеменников, но боги должны дать понять, что ты опять стал приличным человеком. Викингу легче погибнуть и отправиться в Валгаллу, чем соврать, что проиграл потому, что заболел, и стать изгоем. В этом плане они напоминали мне ранних спартанцев. Само собой, после такого ответа предложение хазарского чиновника было отвергнуто единогласно.

Я понял, что неугомонный Рерик Священник на этом не успокоится, и предложил отправиться в рейд самостоятельно. Поскольку драккаров в нашем распоряжении не было, а ладьи не годились для плавания в открытом море, отправимся вдоль восточного берега Каспийского моря к территории Хорезмского каганата, за нападение на который хазары с нас спрашивать не будут. Если не найдем там богатую добычу, отправимся на южный берег моря, к сарацинам, как скандинавы вслед за франками величают арабов и других мусульман.

Кстати, аборигены называют море Хазарским, а римские купцы, как восточные, так и западные – Каспийским вслед за Геродотом, который дал ему такое название в честь проживавшего в его времена на побережье племени каспиев. Греческий ученый не ведал, что это те же самые скифы, что и на северном побережье Понта Эвксинского (Черного моря).

- Наши купцы говорили, что на южном берегу богатые города, - поддержал меня конунг Хелги Стрела.

«Богатые города» - кодовое словосочетание, которое включает программу действий у викингов да и у остальных грабителей тоже.

33

Я никогда раньше не бывал на Каспийском море, сравнивать не с чем. Мне показалось, что, судя по увиденному когда-то в будущем по телевизору, климат станет более засушливым и местность более безводной, и уж точно вырубят все леса. Из рассказов коллег, работавших на Каспии, знал, что здесь шторма не такие буйные, как в северных морях, что волны невысокие, но короткие, из-за чего качка резкая, труднее переносимая, если страдаешь морской болезнью, и для малых судов они опаснее. Я поделился этими знаниями с викингами, которые приняли решение двигаться вдоль берега, не сильно удаляясь от него, и при усилении ветра сразу высаживаться на сушу и пережидать. Мы вышли из самого левого рукава дельты Волги, после чего направились генеральным курсом на северо-восток, а потом, миновав русло какой-то большой реки, наверное, Урала, повернули на восток, а затем на юг, запад, юго-запад и опять юг, огибая один большой или несколько средних полуостровов.

Эта была территория Хазарского каганата, поэтому от грабежей воздерживались. Что не мешало аборигенам, завидев нас, разбегаться. Впрочем, деревень с оседлым населением попадалось мало. В основном здесь жили кочевники, большая часть которых угоняла стада баранов подальше от берега, а остальные, сидя на лошадях, наблюдали за нами. С едой проблем не было, потому что зверья и птиц в этих краях сейчас валом. Особенно поразили скандинавов фламинго. Таких красивых птиц они еще не видели. Даже павлины, которых в Хамлыхе было много, не впечатлили их так. В дровах тоже не испытывали недостатка, потому что деревья росли не только на берегах рек, впадавших в море. Иногда прямо посреди степи (или это уже полупустыня?) попадались рощи. Хотя были и солончаки, растянувшиеся на километры в длину и ширину. Часто попадалась нефть в виде битумов, асфальта, мальты… Римляне называли ее каменным маслом, а хазары – горным маслом. Ее используют для пропитки дерева, чтобы не гнило, замазывания щелей в домах и как топливо. Обнаружив на одной из стоянок жидкий битум, викинги по моему совету задержались на сутки и обработали им днища судов, что сильно снизило водотечность ладей.

Как нам рассказали в Хамлыхе, Хорезмский каганат начинался за небольшим песчаным полуостровом, похожим на острие стрелы и носившем такое название. Сразу за Стрелой была большая деревня, огражденная дувалом высотой метра два, которую мы и грабанули. Жители успели разбежаться, увидев наш флот. Само собой, унесли все ценное и угнали скот. Однако домашняя птица и запасы муки, зерна, фруктов и ягод остались. Дома были глинобитные с плоскими крышами. Внутри тандыр – очаг из керамической полусферы диаметром около полуметра, вкопанной в землю, где-то полностью, где-то частично, который топили зимой для приготовления пищи и выпечки лепешек. В него закладывали дрова, сжигали их, после чего удаляли золу, стирали копоть со стенок и прилепляли к ним раскатанное тесто, куски мяса, овощи… Приготовление пищи происходило за счет тепла, накопленного тандыром. Дым выходил через дыру в стене под потолком. Во дворе был второй тандыр, летний, чуть больше и на фундаменте из кирпичей. В глинобитных сараях мы нашли свежие дыни в оплетке из стеблей и виноград, подвешенные к жердям, а на деревянных полках – изюм, сушеный абрикос: урюк (мелкий с косточками), курагу (крупный без косточек), аштак (из косточки вынуто ядро и возвращено в плод). Мякоть у дынь была коричневато-оранжевая, сладкая и изумительно сочная. Скандинавы не пробовали их раньше, поэтому умяли сразу все, хотя я предупредил, что это прекрасное слабительное. Ради такого офигительного вкуса викинги были готовы подрыстать. Абрикос многим был не в диковинку, купцы привозили в Скандинавию, как и изюм, и виноград, немного подвявший и приторно-сладкий, поэтому большую часть забрали с собой. В одном из сараев я нашел рогожу с хлопком, очищенным от зерен. Поскольку никто из викингов понятия не имел, зачем он нужен, я сказал, что будет служить мне подушкой, а по возвращению в Хамлых закажу из него тонкую стеганую фуфайку, которую буду надевать под доспехи, чтобы согревала в холода, в жару впитывала пот и в бою защищала от ударов.

34

Восточный берег Каспийского моря оказался малонаселенным и бедным. Это была территория кочевников, гоняться за которыми бестолку, если нет лошадей. Видимо, города Хорезмского каганата находились где-то в районе Аральского моря, дорогу до которого мы не знали. Поняв это, погребли на юг, не отвлекаясь на редкие и бедненькие деревеньки рыбаков и охотников за тюленями, которых здесь тьма.

Граница между кочевым и оседлым образом жизни была отмечена четко. Я сперва подумал, что это развалины какой-то крепости, затопленной морем, потому что стена как бы выходила из воды, но при этом тянулась на много километров вглубь материка, причем конца не было видно. Мы остановились на ночь возле нее. Всем было интересно разгадать, что это такое? Стена в большинстве мест была шириной от метров шести до десяти в более важных и высотой от пяти до восьми. Сложена из красновато-коричневых кирпичей, таких же «рассыпчатых», как в Хамлыхе. В паре километрах от моря в стене был тоннель, ранее, видимо, закрытый воротами. Рядом находились развалины форта и слободы. Судя по ним, гарнизон был человек пятьсот плюс около тысячи гражданских. Тут же были и печи по обжигу кирпичей. Как предполагаю, в лучшие времена стену постоянно ремонтировали и укрепляли, чтобы надежно охраняла от набегов кочевников. Такое грандиозное сооружение было в диковинку не только викингам, но и мне, повидавшему Великую китайскую стену. Я раньше ничего не слышал об этой, и в школьных учебниках о ней не упоминали, а если и упоминали, то вскользь, как о чем-то незначительном в сравнение с китайской или Трояновыми валами.

На следующий день мы добрались до устья сравнительно большой реки, мутная вода которой выкрашивала море примерно на километр от берега. После чего погребли дальше на юг, оказавшись в заливе, на восточном берегу которого находился небольшой городок, огражденный дувалом высотой метра три с половиной с четырьмя башнями метров пять высотой из красновато-коричневого кирпича. Две башни были надвратными высотой метров шесть: одна вела к берегу моря, а вторая – в противоположную сторону, на восток. На восточной стороне, на углах, находились и остальные башни, на которых были покатые деревянные крыши, служившими, как догадываюсь, для защиты в первую очередь от солнца. Первая ладья, на которой был Рерик Священник, набирая скорость, сразу пошла к городку, а остальные потянулись следом. К нашему удивлению, тревогу аборигены подняли не сразу. Скорее всего, приняли сперва нашу флотилию за купеческую, следовавшую из реки или еще откуда-то. Судя по расположению ворот, с моря раньше не нападали. Засуетились аборигены только тогда, когда первые ладьи ткнулись в берег севернее города. Большая часть людей, находившихся в то время за пределами его, успела спрятаться за дувалом, который назвать крепостными стенами не поворачивался мой язык, но кое-кто, как подозреваю, самые удачливые, побежали к лесочку. Он начинались за рисовыми чеками, которые я сперва принял за болото, и только позже заметил низкие земляные барьеры, разделявшие участки. Меня удивило, что здесь выращивают рис, хотя уже понял, что климат в этих краях влажный, наверное, субтропический.

Викинги неторопливо высадились, вытянули на сушу ладьи метрах в трехстах от дувала, где стояли вооруженные горожане, в основном лучники, после чего, разбившись на отряды, разбрелись по окрестностям для грабежа. Охранять суда остались всего человек сто, будучи уверенными, что аборигены не осмелятся напасть. Среди оставшихся были и мы с Рериком Священником.

- Что скажешь? – спросил он, кивнув на поселение.

- Сегодня-завтра сколотим лестницы и щиты и послезавтра захватим, - ответил я. – Не думаю, что защищаться будут отчаянно, потому что непуганые они.

- Мне тоже так показалось, - согласился великий конунг.

- Они приняли нас за купеческий караван, вышедший из реки. Значит, там должен быть большой город, способный купить товар, привезенный на двух десятках ладей, - поделился я догадкой.

- Большой город – это хорошо! – радостно произнес Рерик Священник.

35

Весь следующий день мы занимались изготовлением лестниц и больших щитов на удалении метров четыреста от городских стен, потому что с них прилетали стрелы, которые ранили несколько зазевавшихся викингов, не привыкших к такой дальнобойности луков. На излете пробивная сила была слабая, поэтому раны были легкие.

На штурм сразу с четырех сторон пошли рано утром, по холодку. Днем припекало хорошо. Скандинавам, не привыкшим к жаркому и, к тому же, влажному климату, здесь было тяжко. Я, как обычно, обеспечивал метров с двухсот огневое прикрытие, то есть стрелял по лучникам, стрелявшим по нападавшим. Уже на полпути к стенам щит каждого викинга напоминал ежика. У неудачников, павших, так сказать, смертью храбрых, и тело было утыкано стрелами. Наверное, защитники испытывали особое удовольствие всадить еще одну в труп врага. Я баловством не занимался, бил по тем, кто слишком увлекался и забывал о защите. Большая часть горожан явно не имела боевого опыта, только охотничий, за что и платила непомерную цену.

Викинги довольно легко преодолели не шибко высокие дувалы, зачистили сторожевой ход и башни. В рукопашном бою они были на голову выше своих врагов. Мне нравилось, что прут буром, без страха и сомнений, и даже ранеными продолжают сражаться, чтобы заслужить заветное место в Валгалле.

Я вслед за ними преодолел дувал по лестнице из бревна. На сторожевом ходу выдернул свои стрелы из убитых врагов. Пока не знаю, какой они национальности. На арабов не похожи. Наверно, персы. На одном был пояс кусти, который носят зороастрийцы.

Пояс этот плетется из семидесяти двух (по количеству глав литургии Ясны, их основного богослужения и священной книги с тем же названием) белых нитей из овечьей шерсти в шнур толщиной не более пальца. Концы сплетаются по двенадцать нитей и завязываются в шесть (по числу главных праздников, гаханбаров ) узелков. Узнал я об этом еще в двадцатом веке от однокурсника-парса из Узбекистана, который сперва был скрытым огнепоклонником, потому что коммунизм не терпел конкурентов – другие религии, а после развала СССР легализовался, чтобы получать помощь от богатых единоверцев из Индии и Пакистана. Еще он рассказал, что мертвых они не закапывают в землю и не сжигают, а относят в дахму (башню молчания), которая круглая и без крыши, чтобы птицы могли залетать и склевывать мясо. Кости потом складывали в урну и замуровывали. При советской власти такое запретили, поэтому зороастрийцы хоронили умерших в забетонированных могилах, чтобы тело не касалось земли и воды. Самое интересное, что труп должны были нести двое. Если второго по каким-то причинам не было, вместо него использовали собаку, которых считали священными животными, равными человеку. Это они так льстят людям.

Основная масса викингов все еще сражалась в дальнем от меня конце города. Я, как обычно, решил не проявлять военное рвение и не увлекаться грабежом, потому что все будет пересчитано и поделено, за сокрытие добычи смерть. Так что пусть другие трудятся, а я займусь решением личных проблем, главной из которых было продолжительное воздержание. Перед походом мы продали всех пленниц (кто едет в Тулу со своим самоваром?!), а по пути сюда не захватили ни одной.

Дома были глинобитными одноэтажными с покатыми крышами, чтобы, наверное, стекала дождевая вода. Поливает здесь часто и обильно. Трудно даже поверить, что неподалеку находятся пустыни. Со сторону улицы дувал с воротами, у богачей рассчитанные на арбу, запряженную парой волов, а у бедняков и середняков – на осла с мешком на спине или двумя корзинами по бокам. Напротив ворот, смещенных к одному краю, жилое помещение с двумя входами: ближний в мужская половина, дальний – в женскую. По бокам жилого помещения, образуя букву П, пристроены хозяйственные помещения: сараи, кладовые и хлев или кошара, которые использовались и как сортир, чтобы ценные удобрения не пропадали даром. У бедняков часто с одной стороны, а то и с обеих, была глухая стена соседа. В обеих половинах полное отсутствие мебели, если не считать таковой сундуки и корзины и помост, на котором спали и который, как догадываюсь, был главным показателем достатка семьи: у кого-то застелен соломой, а у кого-то – коврами, поверх которых могла быть еще и перина и несколько подушек разного размера и цвета.

Я заглядывал в дома, где прятались семьи, в большинстве случаев женщины и дети, и осматривал первых. Они, как на подбор, были черноусыми и толстыми. Не помню, в каком по счету мне наконец-то повезло. Это был дом состоятельного двадцатисемилетнего мусульманина по имени Бараз, имевшего двух жен не слишком страшных в свои лет двадцать пять и двадцать, несколько рисовых чеков и шесть рабов: четырех мужчин и двух женщин. Был он неприлично толст, сопел при дыхании так громко, словно толкает валун вверх по крутому склону, но при этом знал арабский язык, соображал быстро, на мои вопросы отвечал коротко, четко и имел аж одиннадцать детей. Впрочем, в производстве потомства ему могли оказывать посильную помощь рабы, двое из которых были молоды и крепки. Старшей его дочери по имени Кубра, стройной смазливой черноглазой брюнетке, было лет двенадцать-тринадцать, но сиськи уже нескромно бугрились под красной рубахой, перехваченной, как и волосы на голове, желтой лентой. Девушка показалась мне, изголодавшему, красавицей. Чтобы не прирезали, пока буду развлекаться, решил подождать, когда во двор в поисках добычи зайдут викинги, и расспросить Бараза, где мы оказались?

Это территория Арабского халифата, в которой сейчас правит из Багдада халиф Абуль-Фадль Джафар ибн Музаммад ибн Гарун, тронное имя аль-Мутаваккиль Алаллах (Уповающий На Аллаха). Захваченный нами городок назывался Гяз. По арабской классификации населенный пункт такого размера считался навахом. Это второй снизу уровень после кура (деревни). Относился к остану (провинции) Джурджан. Эти названия мне ни о чем не говорили. Помню, что где-то в этих краях ранят Александра Македонского, но подробностей я не знал, потому что это случилось после того, как покинул его армию. До касабата (столицы остана), который тоже называлась Джурджан, был, по словам Бараза, короткий дневной переход. Поскольку дневной переход может быть разной длины, я взял средний в двадцать пять километров и сократил до двадцати. Могу и ошибаться. Идти надо на восток к предгорью, где не так жарко. Дорога одна, не заблудимся. Можно подняться на лодке вверх по реке, носящей очень редкое в этих краях имя Джурджан, и оттуда до касабата будет четверть дневного перехода, то есть километров шесть-семь, но мой собеседник никогда водным путем не пользовался, поэтому больше ничего о нем не знал. Да и по суше добирался до столицы всего несколько раз, причем последний случился лет десять назад, во что я сразу поверил. С его весом выход из города – уже стрёмное путешествие. До Багдада, столицы халифата, который юго-западнее Гяза, шестнадцать дневных переходов. Мой собеседник там не бывал никогда, знает со слов хорезмских купцов, которые иногда приплывают сюда по реке, нанимают верблюдов, ослов, арбы, запряженные волами, и по суше добираются туда. Видимо, нас и приняли за хорезмских купцов. Крепостная стена, которая выходила из моря или уходила в него, называлась Красной Змеей, потому что тянулась на много десятков километров вглубь суши. Насколько именно, Бараз не знал. Построили ее очень давно для защиты от гуннов. Потом кочевники перестали нападать, и стену забросили.

Расспрашивал я Бараза потому, что взятой в Гязе добычи нам явно не хватит. Надо было срочно найти что-нибудь еще. Пришло время возвращаться в Алдейгью, а мы потратили на дорогу больше, чем награбим.

Во двор зашли два викинга. Они оставили узлы с награбленным возле ворот, после чего, радостно поприветствовав меня, хотя мы виделись перед штурмом, начали шмонать дом. Я посоветовал им искать хорошо, потому что на запястьях обеих жен остались на смуглой коже широкие, светлые, незагорелые полосы, как догадываюсь, ранее закрытые браслетами из драгоценных металлов.

После того, как викинги вынесли из ближней половины всё, по их мнению, ценное – кучу тряпья из хлопковой ткани и немного бронзовой посуды, и направились к женской, я подошел к Кубре и шлепнул ее по узкой упругой заднице. На пьедестал, малышка! Спиной я почувствовал взгляд ее папаши, благожелательный такой. Зато викинги, как люди культурные и добрые, пожелали мне хорошего стояка.

В мужской половине возле помоста, который был высотой с полметра и имел приставную деревянную лестницу в три ступеньки и шириной в метр, девушка замерла, а потом оглянулась, пытаясь улыбаться, чтобы скрыть испуг. Подойдя сзади, я развязал желтую ленту, обхватывающую тонкую гибкую талию, стянул красную рубаху через голову. Кожа у девочки была смугловатая, теплая и гладкая, под моими пальцами подрагивала. Позвонки и лопатки выпирали. Я положил ладонь между лопатками и заставил наклониться, лечь грудью на большую пухлую зеленую подушку, которая лежала на помосте поверх шерстяного одеяла с разноцветным растительным узором, под которым были перина и ковер. Вульва девушки была густо покрыта черными, курчавыми, спутанными волосами. Губки темные, почти черные, и разлеплялись с трудом, будто их смазали клеем. Влагалище темно-красное и уже сочное. Я послюнявил два пальца, бережно поводил ими по клитору. Кубра завелась моментально. Даже не знаю, завидовать ее будущему мужу или соболезновать. Если здоровья у него будет мало, то второе. Я все-таки смочил слюной и вход во влагалище, после чего ввел член. Девушка вздрогнула и тихо пискнула, после чего затихла, привыкая к новым ощущением. Я отстрелялся быстро и сразу пошел на второй заход, введя наслюнявленный, большой палец ей в анус, которым надавливал на перемычку, когда совершал членом возвратное движение, чтобы трение было жестче, и ослаблял во время поступательного. Кубра стала попискивать, потом застонала все громче и громче и вскоре кончила, вцепившись, судя по звукам, зубами в подушку. Надеюсь, услышанное порадовало ее маму и, конечно, папу.

36

На следующее утро викинги перебрали пленников, выгнав из Гяза всех, кто абсолютно не годился для продажи в рабы, а остальным предложили выкупиться: два серебряных дирхама за одного или золотой динар за троих. Соотношение цены золота к серебру здесь примерно одни к шести-семи. Первого, если считать в среднем на душу населения, мы собрали больше, чем в городах Западной Европы, и это притом, что нашли, как догадываюсь, самую малость. Остальное предусмотрительные горожане спрятали задолго до начала штурма.

Пока пленники размышляли, доверять нам или нет, викинги устроили похороны погибших соратников, которых полегло почти три десятка. Среди них был даже конунг по имени Свипдарг и прозвищу Бездонное брюхо, потому что тощ. Как догадываюсь, конунг сам искал смерти в бою, так как был очень старым по нынешним меркам, за полтинник. Обычно знатного покойника на десять дней кладут в яму где-нибудь вдали от жилья и присыпают землей, чтобы не приперся ночью. У нас столько времени не было, поэтому обряд сократили до минимума. На невысоком холме неподалеку от Гяза рабы вырыли яму глубиной метра полтора, в которую установили на киль и носом к морю самую маленькую из имевшихся у нас ладей. В нее посадили на банки, подперев палками, всех погибших, а конунга – на полуюте. Затем к ним добавили трупы собаки и двух лошадей, которые будут проводниками в Валгаллу, петуха, курицу и двух коров на роль консервов, потому что дорога дальняя, и трех молодых пленниц, чтобы воины в пути не скучали. Само собой, положили и готовую еду в глиняных мисках и кувшинах. Кстати, девушек перед тем, как придушили викинги и добила ударом ножа в сердце местная старуха, поимели все друзья покойников, громогласно сообщая, что проделали это в знак самых лучших чувств к погибшим соратникам. После чего над ладьей соорудили из досок навес, напоминающий тент на драккаре, обложили дровами и соломой и полили хлопковым маслом, выжатым из семян, которое довольно приятное на вкус, особенно в плове, и калорийное. Племянник конунга, раздевшись донага и, пятясь задом, чтобы умершие не опознали его по одежде и не увидели лицо и не отомстили, добрался до соломы и, не оборачиваясь, ткнул в нее факел, после чего вернулся к остальным и оделся. Викинги дождались, когда костер догорит. Рабам приказали сгрести в яму всё, что оказалось за ее пределами, и засыпать землей так, чтобы образовался курган. Затем пошли поминать, хотя вина в Гязе нашли мало, лишь небольшие запасы в домах христиан и зороастрийцев, которых здесь было по несколько семей.

Я посидел немного с пирующими, соблюдая правила скандинавского этикета, и отправился к Кубре, которая ждала с нетерпением, чтобы ее изнасиловали много-много раз и еще парочку. Во дворе столкнулся с ее отцом, который старался не смотреть мне в глаза, что для жителей Ближнего Востока и Средней Азии верный признак того, что против тебя замышляют недоброе.

- Это правда, что выпустят, если заплатить? Не обманут? – спросил он.

- Викинги никогда не обманывают, - ответил я и поинтересовался: - Всех детей и жен хочешь выкупить?

- И Кубру тоже, если позволишь, - молвил он, глядя в светло-коричневую, утрамбованную землю двора.

- Позволяю, - сказал я. – Во время перехода она станет общей собственностью, а мне такие девушки не нужны.

Не то, чтобы я был очень брезгливым, могу и в общественной столовой поесть, но предпочитаю питаться дома из посуды, не заплеванной другими.

- Подожди немного, приготовь деньги, собери продукты на дорогу, а потом провожу вас до ворот, - предложил я и зашел в дом,

Кубра сидела на помосте. Она слышала наш разговор, поэтому одна половина ее лица лучилась от счастья, а другая кривилась от горя. Зато отдавалась самозабвенно, понимая, что это последний раз со мной. Я дал ей время на пореветь, после чего разрешил присоединиться к родителям.

У ворот, ведущих на восток, к Джурджану, стоял наряд из пяти викингов. Им очень хотелось присоединиться к пирующим, поэтому я подменил одного и произвел пропуск первой группы выкупившихся. Специально стал так, чтобы заинтересованным лицам, а неподалеку от ворот тусовалось с десяток пленников, было видно, как беру и пересчитываю пять золотых динаров. Бараз выкупил всю свою семью и одну из рабынь, как ни странно, не ту, что моложе и симпатичнее. Может, она была его кормилицей. Выйдя за ворота, они пошли настолько быстро, насколько позволяла грузность отца семейства. Кубра ни разу не оглянулась. Почему-то меня это цепануло. Старею, наверное.

37

Касабат Джурджан располагался на холме в предгорье. От Гяза всего несколько километров, а климат другой, не такой влажный и жаркий. Может, мне так показалось из-за прохладного ветерка, дующего с гор. Рва не было. Крепостная стена высотой метров шесть сложена из таких же кирпичей, как и Красная Змея, но цвет был более блеклым, из-за чего казались выгоревшими на солнце. Наверное, здесь глина другая. Одиннадцать башен, включая три надвратные, причем все разной формы и высоты. Такое впечатление, что строили их одиннадцать архитекторов, стараясь быть непохожими на коллег. Что вполне возможно, если возводили по мере расширения города или восстанавливая после захватов и разрушений. Места здесь оживленные, всякий сброд шастает туда-сюда, захватывая и грабя всё на своем пути. Вот и сейчас вооруженные горожане собрались в башнях и на сторожевом ходе, рассматривая пришельцев, с которыми раньше не скрещивали мечи. Скандинавы длиннее аборигенов, как минимум, на голову, светловолосы и белокожи. У азиатов обычно именно так изображают нечисть. Меня это сперва поражало, потому что в русской и вообще в северо-европейской традиции выходцы из преисподней должны быть черноволосыми, черноглазыми и смуглокожими. Я еще подумал как-то, что у них дурной приметой должно считаться, если белая кошка перебежала дорогу. Нет, и в Азии во всех бедах виноваты черные кошки.

Неподалеку от холма в сторону реки находилось что-то типа слободы, где, как понимаю, проживали наемные работники и внецеховые ремесленники: ткачи, гончары, кузнецы… Как ни странно, в халифате уже есть цеха по специальностям. Европа еще не скоро дорастет до такого. Небольшая часть слободы, ближняя к городу, была обнесена дувалом высотой метра два с половиной, а дальше шли глинобитные дома самой разной формы, иногда напоминающие круглую низкую юрту с узким полукруглым лазом, почему-то ассоциирующуюся у меня с большой будкой для собак, которых здесь валом. У многих жилых строений не было дувала и хозяйственных пристроек, только рядом сложенный из камней очаг. В общем, район голодранцев.

Все обитатели слободы спрятались за крепостными стенами. О нашем приближении джурджанцы узнали заранее. Как только ладьи зашли в реку, на холме примерно в километре от нее задымил костер. Вскоре выше по течению появился второй дым. Поскольку в Джурджане наверняка знали, что мы захватили Гяз, сигнальные костры сообщали, что мы приближаемся.

Расположились викинги в огражденной части слободы. Само собой, в лучших домах, точнее, не совсем убогих. С ладей, которые мы оставили с небольшой охраной на берегу реки Джурджан, принесли лестницы, сколоченные для штурма Гяза, после чего часть воинов отправилась в лес, который был ближе к горам, чтобы заготовить бревен и брусьев для удлинения уже готовых и сколачивания новых, и собрать добычу в опустевших деревнях. Викингов не смущало то, что в Джурджане, по моим прикидкам, находится тысячи две человек, то есть мужчин примерно столько же, сколько нас, потому что с полсотни воинов мы оставили в Гязе охранять захваченную там добычу, и у защитников будет более выгодная позиция: и расположены выше, и укрыться можно за зубцами. Мои соратники были уверены в своей силе и, что главнее, отваге. К тому же, они присвоили, перефразировав под себя, будущий лозунг рыцарей «Если с нами Один, то кто против?», который услышали от меня, когда читал им Библию.

Утром второго дня, когда викинги заканчивали сколачивать лестницы и большие щиты из деревянных дверей и ворот, криками с надвратной башни привлеки наше внимание, после чего на веревках спустили трех парламентеров: двух сухощавых стариков с длинными седыми бородами и одного пожилого с наполовину седой и не очень длинной бородой. Старики были в темно-зеленых халатах из двух слоев хлопковой ткани, между которыми положили хлопок и простегали, и шапочках-четырехклинках с ободом. Судя по цвету одежды, наверное, совершили хадж, хотя не знаю, разработано ли уже это религиозно-туристическое мероприятие. Пожилой был переводчиком с греческого. Видимо, жители Джурджана решили, что мы ромеи из Константинополя. Каково же было их удивление, когда я заговорил на арабском.

- Пять тысяч ритлов серебра, - сразу после обмена приветствиями потребовал я.

Ритл – это мера веса, константинопольский литрон, позаимствованный арабами, где-то грамм четыреста, что на три пятых больше, чем западно-европейская марка. Рерик Священник наделся получить три тысячи марок (примерно тысяча восемьсот ритлов), но согласен был и на одну тысячу. Несмотря на то, что часть викинги на виду у осажденных довольно сноровисто изготавливала лестницы, изображая готовность к штурму, дела у нас были не совсем хороши, если ни сказать совсем плохи. Еще в Гязе несколько человек заболели дизентерией. К моменту переговоров дрыстала в три струи почти половина отряда. Я советовал им пить только кипяченую воду. Кое-кто послушался, однако большая часть заболевших надеялась отбиться амулетами и заговорами от нечистой силы, которая насылает вредное поветрие, Вчера вечером на совете конунгов и ярлов решили, что сегодня пойдем на штурм. Если с первого раза не захватим город, значит, боги против, пора сматываться.

Услышав мое требование, парламентеры сразу взбодрились, потому что попали на знакомую почву. Да что там знакомую! На любимую! Торг в Средней Азии – это не про деньги. Это про чувства, как азартная игра. Если будешь торговаться долго и правильно, то есть эмоционально вымотаешь продавца, выводишь его, как крупную рыбу на крючке, товар тебе отдадут даром. Мне сразу заявили, что и пятьсот ритлов – это слишком много. После того, как я обозвал их сыновьями ишака, оказалось, что не слишком много – это шестьсот. Тогда я начал перечислять, что мы сделаем с мужчинами, которые попадут к нам в плен. Планка приподнялась до тысячи. Дальше был мой красочный рассказа на смеси арабского, который я знал хуже, и греческого, о том, что будет с дочерьми и внучками парламентеров после захвата города. Тема была болезненная. Джурджанцы орали и брызгали слюной, постепенно повышая сумму откупа.

Скандинавы, умеющие торговаться почти так же хорошо, как воюют, до жителей Средней Азии, конечно, не дотягивали, поэтому сперва, не понимая слов, но по мимике и жестам догадываясь, что разговор идет очень жаркий, следили за нами настороженно, опасаясь, что троица порвет меня, как Тузик тапки, а потом въехала и стала относиться с юмором. После того, как мы ударили по рукам на тысяче шестистах ритлах и трех харварах вина, викинги даже расстроились немного, что представление закончилось. Харвар – это вес, перевозимый одним ишаком, примерно триста килограмм (литров). Вино я потребовал для того, чтобы разбавлять им воду и лечить больных. Хотел получить десять харваров, но меня заверили, что столько не наберут, потому что большая часть населения не употребляет его. На всякий случай я предупредил, что проверим напиток на тех, кто доставит его, и, если окажется отравленным, уничтожим всех джурджанцев и сравняем город с землей.

В конце дня выкуп был доставлен в наш лагерь. Примерно треть денежной части была золотом по курсу одни к шести. Викинги, поглядев на золотые монеты, украшения и посуду, сделали правильные выводы. Предполагаю, что скоро в этих краях появятся другие отряды в роли грабителей или купцов, грань между которыми у скандинавов, как когда-то у финикийцев, очень зыбкая.

38

На обратном пути мы не стали огибать большой полуостров, срезали по моему совету напрямую, воспользовавшись попутным ветром. Сперва миновали группу островов, потом пошли по открытому морю, пока не достигли большого песчаного острова, берега которого поросли тростником и камышом, благодаря чему там было много птиц и комаров. Встречались и розовые фламинго. Я был уверен, что на Каспии эта красивая птица не обитает. Может быть, к двадцатому веку их изведут здесь. Викинги собирались добыть несколько фламинго, поразившись красотой их перьев, но так и не смогли подстрелить ни одну, а я отказался. Мол, за их убийство буду наказан подводным богом этого моря. К моему отмазу отнеслись с пониманием.

Мы заночевали на острове, хотя было еще светло, могли бы плыть дальше. Я подстрелил пару гусей, а остальные полазили по тростнику и набрали яиц. На ночь поставили сети неподалеку от берега, чтобы поесть свежей рыбы на завтрак. На ужин были яйца, вареные и запеченные в углях. Кстати, яйца с зародышем у скандинавов считаются деликатесом. К тому времени почти все больные вылечились, потом что пили воду только с кисловатым прошлогодним вином, хотя собирались выдуть сразу всё, когда мы вернулись в Гяз, чтобы отметить богатую добычу, доставшуюся так легко. Как мне показалось, у многих переболевших пропало желание возвращаться в Джурджан за золотом. У скандинавов прямо таки мистическое отношение к болезням, потому что считаются проявлением воли богов. К тому же, больной не сможет погибнуть в бою, будет убит, как баба, лежащим в постели, безоружным, что для викинга позор позорнейший.

Утром отправились дальше и примерно через пару часов достигли устья Атиля, то есть Волги. Из-за этого малость расстроились, ведь, если бы знали, что так близко, добрались бы вчера. Мы вошли в широкий рукав, подняв в небо стаи птиц. Здесь их несчитано, как и рыбы в воде. С двух сторон русло ограждал плотной и широкой стеной сухой, прошлогодний тростник выстой метра четыре-пять, где нигде прореженный новым, зеленым, низеньким.

До Хамлыха добрались только на следующий день. Сразу купили много вина и оттянулись по полной. Обошлось без трупов, но у половины викингов морды были основательно подпорчены. Это сыграло в плюс во время продажи рабов, захваченных в Гязе. Покупатели смотрели на эти красновато-синие, припухшие рожи и старались долго не торговаться. Если викинги своих бьют так жестоко, то что сделают с чужаком?!

Я в торгах не участвовал. С утра отправился с рогожей хлопка и рулоном темно-синего шелка, который взял из добычи в счет своей доли, на улицу портных, в основном иудеев. Сейчас эта профессия не очень доходная, потому что многие женщины шьют сами, но и с голоду не дает умереть. Обычно мастерская располагалась в той части дома, что выходила на улицу. Хозяин сидел снаружи у открытой двери под деревянным навесом, приделанным к крыше, а подмастерья, если были, сыновья или рабы – внутри помещения, из которого вторая дверь вела в жилую часть. Я выбрал того, у которого было четверо подмастерьев, потому что требовалось выполнить заказ быстро. Нос у этого иудея был такой длинный, что, казалось, кончик западает в толстогубый рот, окруженный густой курчавой растительностью.

Я поздоровался на его родном языке, нимало удивив, после чего объяснил, что мне надо, пообещал заплатить дирхам, что раза в два больше, чем стоит такая работа, и спросил, сколько времени потребуется на выполнение?

- Когда скажешь, тогда и сделаем! – радостно заверил он.

- Я скажу, что надо закончить сегодня вечером, - поймал его на слове, хотя пока точно не знал, когда отправимся в путь.

Срок был явно нереальным, даже если привлечет коллег из соседних мастерских. Над одной фуфайкой не сможет работать больше четырех человек: один делает переднюю половину, второй – заднюю и еще два – рукава. Сшивать все это придется одному мастеру.

Иудей понимал, что не успеет, но и отказаться не мог. Видимо, дела идут не очень. Или жаба надавила.

- Может, завтра вечером? – предложил он. – Или хотя бы к обеду?

- Я могу завтра утром уплыть. Не от меня зависит, - проинформировал я.

- А если рано утром принесу прямо домой? – нашел он выход.

На том и договорились. Я объяснил, где остановился. Иудей потребовал аванс и получил отказ. Материал стоил намного дороже его работы. Если я не заберу фуфайку, в накладе не останется.

Мы задержались еще на полдня, потому что вечером пришел чиновник Иаир без переводчика. До бека Исаака Бен Ханука дошли слухи, что мы захватили и ограбили Гяз и Джурджан. Точно зная численность отряда викингов и сколько жителей живет во втором городе, наверное, бек сильно удивился. Я не стал говорить, что с Джурджана мы получили выкуп. Просто подтвердил, что поход был очень удачным. Нам предложили поступить на службу в личную охрану кагана и бека. Готовы были взять всех. Получать будем по тридцать шесть дирхамов в год обычный воин, шестьдесят – младшие командиры и сто двадцать – старший. Плюс хозяйские харчи, одежда и обувь. Оружие и доспехи свои, любые. Если учесть, что ни каган, ни бек на войну не ездят и охранять их надо будет только от внутренних врагов, предложение было интересным. Мы договорились, что обсудим на общей сходке, после чего завтра дадим ответ.

Я предполагал, что обсуждение растянется на пару часов, но уложились минут в пятнадцать. Нельзя одновременно выполнять два заказа. Сперва надо защитить Алдейгью, для чего потребуются все воины, причем добраться до нее, как можно быстрее, потому что скоро приплывут купцы, узнают, что викинги умотали на юг и до сих пор не вернулись, сообщат кому надо – и жди новый налет. Решили, что те, кто хочет наняться на службу к хазарам, наберут другой отряд и приплывут сюда следующей весной.

Портной пришел, когда только начало светать. Судя по покрасневшим глазам и ядреному запаху горелого хлопкового масла, работал всю ночь при свете лампы. Я сообщил, что отплытие перенесли на вторую половину дня, померил фуфайку, потребовал прострочить через в два раза меньшие промежутки, как по вертикали, так и по горизонтали, и добавить хлопка над ключицами, на которые приходятся самые тяжелые удары. Иудей, как мне показалось, облегченно вздохнул (видимо, где-то схалтурил) и пообещал принести готовую фуфайку до полудня.

Через пару часов появился Иаир, выслушал наш ответ, немного посожалел для приличия и попросил навербовать не меньше пяти сотен воинов, а лучше тысячу. Ему пообещали набрать столько, сколько смогут, после чего начали собираться в дорогу – закупать свежий хлеб, сухари, вяленое и копченое мясо… Больше ничего покупать не стали, чтобы было место для рабов, которых намеривались захватить по пути. Пока викинги занимались этим, пришел портной, принес фуфайку и остатки материала, даже маленькие шелковые лоскутки, получил заветный дирхам и счастливый затрусил домой.

В путь викинги отправились после сытного и обильного обеда. Вырученные серебряные дирхемы, на части из которых была набита хазарская тамга, на всякий случай разделили на пять равных частей и разместили на пяти самых крупных ладьях. Окончательный дележ будет произведен после окончания похода.

39

В Алдейгье было тихо и спокойно. Экипажи трех драккаров, оставленные для охраны поселения, провели зиму, весну и начало лета в неустанных трудах по увеличению его населения. Мужчин не хватало, поэтому, судя по количеству грудных детей, каждый трудился за троих. Впрочем, могла сказаться помощь захватчиков и нашего отряда перед отправлением в поход. Бабы сейчас рожают почти каждый год. Никто и никак не предохраняется. Детская смертность, конечно, очень высокая, выживает каждый второй или даже третий ребенок, зато мало хилых и больных.

Добычу поделили сразу по прибытию. Я помогал, хотя многие викинги очень даже хорошо умели считать до сотни. Все-таки вторая их профессия – купец. Охранявшим поселение дали двадцать пять марок (шесть килограмм с четвертью) серебра на три драккара, то есть в среднем по двенадцать дирхамов на брата или чуть более одного за каждый месяц отдыха. Большую часть своей доли я взял шелком для фуфайки еще Хамлыхе. Эта ткань у викингов в большой цене. Моются они, конечно, часто в сравнение с саксами и франками, но вши все равно побеждают, если не использовать одежду из шелка. Остальное добрал всякой экзотичной для франков мелочевкой, отправив ее в подарок жене с купами из Дорестада, которых еще осенью известили, что весной будем рады продать им хазарские товары.

Затем собрались конунги и ярлы, чтобы порешать вопросы. Я не был ни первым, ни вторым, но относился, так сказать, к клану Рерика Священника и, к тому же, отличался умом и сообразительностью, поэтому был приглашен на совет. У викингов образцовая демократия: как решит большинство, так и будут, пусть даже с перевесом в один голос. Мой голос мог оказаться роковым. Большая часть викингов пожелала вернуться домой. Совсем без защиты оставлять Алдейгью нельзя было, поэтому после долгих обсуждений приняли решение, что до осени здесь останутся пять драккаров, кто пожелает, а если таковых не будет, то кинут жребий. Они помогут собрать дань с подвластных народов, отправят ее в Хамлых, дождутся возвращение купцов, получат вознаграждение и осенью поплывут домой. Им на замену сюда прибудут три драккара, которые определятся по жребию, чтобы охранять здешние края от нападений до следующей осени, когда приплывет на смену другая тройка. Хелги будет платить им за год службы те же двадцать пять марок серебра, что достались оставленным здесь прошлой осенью.

Они сразу согласились перезимовать в Алдейгье еще раз. Само собой, придется пробыть здесь до осени драккару Рерика Священника. На пятый указал жребий – короткая палочка, пучок которых великий конунг держал в руке. Неудачники расстроились не шибко. Если боги выбрали их, значит, наградят как-нибудь, даже если не поймешь, как именно. Скандинавские боги – они такие, любят намудрить.

Рерик Священник пришел к выводу, что Алдейгья расположена неудачно – слишком близко от озера Алдога (Ладожского). Обычно крупные населенные пункты строят километрах в пятидесяти от устья реки, а лучше дальше, чтобы враг не мог застать врасплох. На берегу моря (озера) находится сторожевой пост, который подает сигнал о приближении любой большой флотилии, зажигая дымный костер и/или посылая гонца. Пока она догребет против течения до города, а на это уходит световой день, там успевают подготовиться. К тому же, большая часть данников находилась на берегах озера Илмерь и впадавших в него рек. Великий конунг исследовал Алхаву (Волхов) и нашел холм посреди заливного луга неподалеку от истока ее. Во время разлива реки холм превращался в остров. Судя по частью обгоревшим, частью сгнившим бревнам, там раньше была деревенька, Видимо, оказала сопротивление первой волне викингов и поплатилась за это. Викинги, рабы и пригнанные с прибрежных поселений жители довольно быстро, за месяц с небольшим, соорудили крепость – сделали круче склоны холма, обращенные к реке, вырыли ров со стороны суши, причем выбранная земля пошла на вал высотой метра три, по вершине которого вкопали частокол из заостренных дубовых бревен со сторожевым ходом и наблюдательной башней рядом с воротами и сколотили пять больших длинных домов, по одному на каждый драккар, две дюжины срубов для местных воинов и гостей, склады для хранения добычи и запасов, баню, хлев, конюшню, птичник и другие хозяйственные постройки. Дома стояли так, что заодно и защищали внутренний двор. Остался только один выход к реке, который закрывался мощными дубовыми воротами с башенкой над ними, на которой, как и возле главных ворот, днем и ночью несли службу воины и собаки. Кстати, местная порода, если можно так выразиться о сброде самого разного размера и экстерьера, не шибко крупная, но голосистая.

Рерик Священник поселился в самом большом длинном доме в центре крепости с молодой женой по имени Элфвина (Эльф-друг). Она была младшей сестрой Хелги, то есть дальней родственницей мужа, и довольно симпатичной голубоглазой блондинкой. Как по мне, немного пухловата для своих лет тринадцати-четырнадцати, после родов ее и вовсе разнесет, но великому конунгу именно такие женщины и нравились, судя по первой жене-франке. Само собой, делами – сбором дани – заниматься Рерик Священник не хотел, хотя и числился правителем всех окружающих земель. Не государственным человеком был великий конунг. Война, странствия и даже охота и пиры были ему интереснее.

Зато Хелги Стрела был государственником по призванию. Я еще в двадцатом веке пришел к выводу, что некоторые рождаются чиновниками, а потом ко второму – чиновников надо убивать в детстве. При этом Хелги Стрела не высовывался, действовал из-за спины зятя. Воспользовавшись присутствием большого отряда викингов, он сильно расширил территорию кормления, что позволило уже в начале июля отправить первый караван ладей с пушниной в Хамлых. В середине сентября отправился второй, причем больше предыдущего. Этот не успеет вернуться до холодов, зазимует там.

Я прошвырнулся с Хелги Стрелой по окрестностям, посмотрел, как идет сбор дани. Ничего необычного или опасного, унылая работа. Приплыли, прошлись по деревне, в которой в среднем двадцать домов, взяли с каждого по беличьей шкурке и отправились дальше. Никто не собирался воевать из-за такой ерунды. Мне это мероприятие быстро надоело, поэтому подался в уклонисты. Впрочем, желающих попутешествовать по Гардарике было много, так что меня не напрягали.

Я сделал спиннинг с деревянной катушкой, скрипучей и туговатой, блесны из старой бронзовой чаши, железные крючки-тройники, взял в деревне неподалеку у многодетной вдовы в аренду за половину улова лодку-однодревку и занялся более интересным для меня мероприятием – рыбалкой. Она на реке Алхаме и озере Илмерь славная. Хорошо берут щука и окунь. Один раз выхватил налима килограмма на два, чему очень удивился. Обычно эта рыба ловится на спиннинг в холодное время года. Наверное, блесна попала прямо в яму, где он отлеживался.

В начале октября вернулся из Хазарии первый караван. Почти все, что он привез, было разделено между викингами. Еще через восемь дней прибыли три драккара с желающими заработать двадцать пять марок серебра за год бездельничанья. После чего наши пять драккаров отправились во Фризию.

40

За время нашего отсутствия никто не нападал ни на Дорестад, ни на Утрехт, ни на остров Валхерен. Думаю, не потому, что так уж боялись Рерика Священника. Может, в Ютландии слышали о нем, но для многих викингов из Скандинавии он никто и звать его никак. Просто сейчас было много более легкой и богатой добычи на землях саксов и франков. Небольшие отряды нападали на маленькие поселения, большие – на крупные. Флот Сидрока, перезимовавшего в устье Сены, весной пополнился и, не решившись нападать на Париж, где его ждала армия Карда Лысого, отправился на Луару и разграбил Нант, Анжер, Самюр и Тур. Орлеан, по словам франкских купцов, спасла подошедшая королевская армия. Я представил, что было бы, если бы принял предложение Эриспоэ и остался служить ему.

Во время нашего похода погибло несколько викингов, которые получили от Рерика Священника феоды. Поскольку детей у большинства из них не было, деревни вернулись к великому конунгу. Пока он размышлял, как ими распорядиться, я подсуетился и попросил одну для его крестников, чтобы у каждого из них была своя, когда я погибну в бою, как положено викингу. Мои сыновья – его родственники, поэтому будут служить верой и правдой. Великий конунг согласился со мной и выделил такую же деревню, как первая, чтобы не обидеть одного из крестников.

Дар оказался не совсем халявным. В конце ноября в Утрехт вернулись наши купцы из Хедебю. Как и положено людям их профессии, не только торговали, но и шпионили, причем на обе стороны, иначе бы попали под пресс, административный и финансовый. Рерик Священник знал это, но не заморачивался. Главное, что и ему поступала важная информация. На этот раз купцы привезли весть, что заболел Хорик, нынешний великий конунг. У данов этот титул пока что номинальный. То есть великий конунг – это первый среди равных. Основное его занятие – администрирование территории данов: назначение ярлов, управлявших от его имени отдельными районами, сбор налогов, созыв ополчения, которым будет командовать, если подданные проголосуют за это, а могут и за другого, и придется подчиниться. Хорик был тем самым родственником Рерика Священника, который изгнал последнего из Ютландии. Как по мне, правильно сделал. Благодаря этому Рерик Священник, хотя и стал вассалом, получил более богатые владения и власть, которая не снилась датскому великому конунгу. Подозреваю, что, скажем так, некоторое ограничение свободы и заставляло Рерика Священника рваться на родину. Возможен и вариант обострения ностальгии.

На следующий день после прибытия купцов Рерик Священник прислал ко мне гонца с приказом срочно прибыть к нему. День был сырой, моросило как бы нехотя, но я весь промок, пока добрался до резиденции своего сеньора. Он сидел возле очага, который я бы назвал предком камина, потому что имел трубу, расширяющуюся книзу и нависающую над огнем, и играл в тафл с епископом Людгером. Жестом показал мне, чтобы я взял свободную табуретку и занял место рядом с ним. Ходил он быстро, как бы не думаю, но время от времени зависал надолго. Вот и сейчас. Почесав несколько раз густые, всклокоченные, светло-русые волосы на голове, вдохнул воздух, точно собирался нырнуть, и сделал довольно рискованный ход. Епископ Людгер отреагировал мгновенно, поверив, что противник лоханулся – и через три хода проиграл.

Рерик Священник радостно гыгыкнул, по-дружески хлопнул соперника по плечу и крикнул рабу – длинному тщедушному юноше, туловище которого колыхалось при ходьбе так, будто противостоит порывам ураганного ветра:

- Принеси вина! – после чего обратился ко мне: - Слушай, тут такое дело. Я собираюсь весной отправиться на войну с Хориком, вернуть свои исконные земли. Людгер вот советует договориться с Лотарем. Мало ли, как боги распорядятся. Вдруг не получится, а эти земли император может забрать, когда меня не будет. Ему не понравилось, что я все лето отсутствовал. Какая ему разница?! Наши все знают, что я здесь правлю, никто не нападет!

- Всякое может случиться, - возразил епископ Людгер и, перекрестившись, добавил: - На всё воля божья!

- Вот он и посоветовал направить тебя к королю Лотарю, чтобы ты договорился с ним. Сам знаешь, что надо сказать. Ты у нас мастер с королями разговаривать, - продолжил Рерик Священник.

- Истинный христианин, поэтому бог и помогает ему, - опять вставил епископ Людгер.

Ему рассказали, что я в походе читал викингам Библию, причем по несколько раз на каждом драккаре. Впечатленные услышанным или по каким-то другим причинам, несколько викингов после похода крестились. В их обращении в истинную веру заподозрили меня. После этого епископ проникся ко мне особой симпатией и даже перестал упрекать, что редко бываю в церкви. При каждой встрече он так меня нахваливал, что можно было подумать, соверши я еще пару таких подвижнических подвигов – и меня канонизируют.

41

Из крайнего левого рукава дельты Рейна мы перешли в реку Маас, поднялись по ней и свернули в правый приток Рур, а затем в его левый приток Вурм. Несмотря на то, что наш лангскип нес на носу щит, сообщая о мирных намерениях, жители на обоих берегах рек стремительно разбегались. Ни у кого даже мысль не появлялась организовать сопротивление, хотя нас было всего три с половиной десятка человек. Что значит грамотный пиар. Лучшая реклама – написанная мечом.

Экс-ля-Шапель или будущий Ахен построили римляне и дали название Аквасграни. Аква – вода на латыни, потому что здесь с десяток термальных источников, а что значит вторая часть – никто не смог объяснить мне. Может, чье-то имя или название племени, раньше жившего здесь. При римлянах поселение было чем-то типа санатория для раненых воинов. Они построили несколько бань с бассейнами, в которые поступала горячая вода из источников. Как мне сказали, в одном была такая горячая, что можно яйца варить, желательно чужие, что местные иногда и делали. Еще горячую воду использовали зимой для обогрева жилищ.

Располагался Экс-ля-Шапелль в предгорье на холме в месте впадение в Вурм притока без названия. Защищали город стены высотой метров двенадцать, а башни и вовсе под двадцать, причем нижние части многих строений были сооружены еще римлянами из плинфы, а потом франки надстроили. Карл Великий основательно вложился в защиту своей летней резиденции. И в дворцовый комплекс тоже. Начинался он с двух длинных каменных домов для прислуги, расположенных за пределами собственных крепостных стен высотой метров пять, слева от главных ворот. Стены были необычны для франкских городов, потому что мерлоны имели с внешней стороны и внутренней, соединенные деревянной двускатной крышей с небольшим наклоном. В домах для слуг предложили остановиться нашим воинам, потому что по ночам уже было холодно ночевать в лангскипе, а нас с Хасколдом Леворульным пригласили внутрь комплекса.

Главные ворота тоже необычные для этих краев. Создавалось впечатление, что длинное каменное двухэтажное здание с продольным тоннелем на первой этаже вставили поперек крепостной стены так, чтобы выступало в обе стороны на одинаковое расстояние, метров на десять. На втором этаже с длинных сторон было много узких окон с круглыми стеклами с «бычьим глазом» в центре. В этом помещении находился королевский суд. Наверное, чтобы всякая шваль не заходила дальше, на территорию комплекса.

Слева от ворот находился огромный двухэтажный дворец, облицованный светлым мрамором. На первом этаже тронный зал с мраморным полом. Что на втором, не знаю, не приглашали туда. Дальше слева три двухэтажных дома для свиты, где нам с Хасколдом и выделили на верхнем этаже келью, иначе не назовешь это узкое темное (окошко из трех кругов по вертикали в свинцовой раме было в коридоре далеко от нас) помещение с единственной деревянной кроватью с тюфяком, в котором вшей было больше, чем соломин.

Справа от ворот располагалась та самая капелла, в честь которой получил название город. Для этого времени понятное решение, потому что город так себе, не лучше соседних, а вот культовое сооружение впечатляло. Архитектором был или выходец из Римской империи (византиец), или учившийся там, причем и тот и другой должны были изрядно покочевать по свету. Капелла была в восточно-римском стиле – восьмигранной внутри и шестнадцатигранной снаружи высотой метров тридцать плюс пятнадцатиметровый купол в виде шатра. С севера и юга двухэтажные простенькие пристройки. Полуциркульные арки типично западно-римские, но сложены из чередующихся светлых и темных камней, как принято у арабов. Внутри украшен мозаиками на золотом фоне и расписан фресками не самыми бездарными восточно-римскими художниками. Золота, серебра и драгоценным камней в окладах и церковных сосудах было столько, что Хасколд Леворульный почесал репу и призадумался. Наверное, прикидывал, сколько потребуется драккаров, чтобы вывезти эти сокровища. В центре внутреннего помещения находилась мраморная плита с надписью «Карл Великий». Под ней находился саркофаг с телом императора.

С востока к капелле привыкал типичный западно-римский атриум с колоннами, вывезенными из Рима и Равенны по приказу Карла Великого. Складывалось впечатление, что и все строение было доставлено оттуда в разобранном виде и здесь собрано заново.

Западнее капеллы располагалась королевская купальня. Нам разрешили помыться там с дороги. В центре находился квадратный бассейн метров двадцать на двадцать, который ограждало одноэтажное строение с массажными, комнатами для отдыха, трапез, игр, подсобными помещениями… День уже заканчивался, поэтому в купальне были только рабы, обслуживающие ее. Один, преклонных лет и, судя по акценту, сакс, принял у нас одежду, спросив, не надо ли постирать?

- А успеет высохнуть, пока мы будет плескаться? – задал я встречный вопрос на его родном языке.

- Конечно, господин! Здесь есть специальная сушильня! – ответил старик радостно, будто увидел родственника, пропавшего без вести много лет назад.

Я отдал в стирку шелковую рубаху и трусы, которые за время путешествия изрядно провоняли потом и испачкались, после чего нырнул в бассейн.

Стены и дно были облицованы светлым мрамором. Солоноватая вода, воняющая серой, будто вытекала из преисподней, была теплая, я бы даже сказал, на грани добра и зла, а вот день – холодный, поэтому над квадратной чашей висело облако пара толщиной с полметра, из-за чего казалось, что плывешь в тумане. Мне сразу вспомнился открытый бассейн «Москва» в одноименном городе, которого пока нет. Мой институт оплачивал пару десятков абонементов, и несколько преподавателей и студентов, включая меня, плавали в бассейне три раза в неделю. По окончанию процедуры сорокаградусный мороз казался сущей ерундой, я даже куртку не застегивал, шагая до станции метро «Кропоткинская». До революции на месте бассейна был храм Христа-спасителя. Варвары снесли его и построили на освободившемся месте бассейн. Затем пришли другие варвары, разрушили бассейн и опять возвели храм. Это короткая история России.

После купания нас пригласили в теплую массажную с мраморными полками. Два крепких смуглокожих раба размяли нас от души, после чего в соседней комнате отдыха, тоже теплой, другие два принесли в бронзовом кувшине белое вино, которое налили в чаши из желтоватого стекла, и бронзовое блюдо со свежими яблоками и грушами. Не знаю, где хранили фрукты, но выглядели и пахли они так, будто только что сорваны с дерева. Попивая винцо, мы обменялись в Хасколдом Леворульным впечатлениями. Скандинав впервые в жизни испробовал эти плоды цивилизации, поэтому в нем боролись смешанные чувства: с одной стороны приятно так расслабляться, а с другой – именно поэтому франки такие скверные воины. Действительно, после отдыха в купальне пропадает желание куда-то грести или месить ногами грязь, особенно в паршивую погоду, а потом рисковать жизнью. Я заметил, что дикари меньше ценят жизнь, потому что в ней приятного мало или вовсе нет.

Старик-раб принес мою одежду, чистую и сухую, и мы с Хасколдом Леворульным отправились в выделенную нам келью. Викинг лег под стенкой, а я с краю. Долго не мог заснуть, потому что сосед, вырубившийся почти мгновенно, постоянно дергался. То ли его вши грызли, то ли снилось что-то занимательное.

42

Рано утром нас разбудил рыжий пацаненок лет двенадцати и сказал, что император ждет. Мы оделись. Я спросил, где можно умыться? В ответ раб повторил, что надо идти на аудиенцию. Мы вслед за ним спустились по деревянной лестнице на первый этаж. Там, проходя мимо открытой двери, увидели внутри взрослого раба, разливавшего молоко из глиняного кувшина емкостью литров на пять по пол-литровым глиняным кружкам, расставленным на деревянном столе, изрядно замызганном. Делал это сноровисто, не проливая ни капли. У меня редко получалось не расплескать. Надо уметь наклонить сосуд достаточно резко и так же резко поднять. Мы с Хасколдом Леворульным зашли молча, выдули по кружке молока и пошагали дальше вслед за рыжим пацаненком, который ждал нас, придерживая открытую входную дверь в дом.

Лотарь, правитель Средне-франкского королевства и, как он себя величает, император Римской империи, расположился на серебряном троне на помосте метровой высоты, застеленном ковром франкской работы. Как мне сказали, трон этот – копия изготовленного по заказу его деда Карла Великого. Оригинал был распилен на куски, чтобы купить соратников во время войны с младшими братьями за передел доставшейся им по наследству империи. Императору пятьдесят восемь лет, но выглядит старше. Может быть, из-за седой бороды или потому, что сидел сгорбленным и руки мелко тряслись. Говорил тихо и пришепетывая, потому что зубов во рту мало, едва ли треть. После каждой реплики поглаживал себя по груди, словно проверял, не сперли ли драгоценные камни, которыми щедро украшена темно-красная шерстяная туника. Слушая собеседника, наклонял влево голову в невысоком черном шерстяном колпаке с беличьей опушкой, на который тоже не пожалели самоцветов. Справа от императора сидел на деревянном стуле с высокой спинкой, подлокотниками и толстой кожаной подушкой его средний сын Лотарь-младший, которому сейчас восемнадцать лет. Наверное, учится вести переговоры, хотя империя перейдет старшему сыну Людовику, который сейчас правит королевством Италия. Впрочем, после смерти отца северные территории империи, включая Фризию, достанутся среднему сыну, так что переговоры с Рериком Священником касались и его. Есть еще младший сын Карл восьми лет от роду, страдающий падучей (эпилепсией), который почти не появляется на людях и которому отойдет Прованс. Слева от императора стоял на помосте переводчик – пухлый улыбчивый бодрячок. По обе стороны от помоста расположились по три рослых, крепких стражника в шлемах и длинных кольчугах, вооруженные короткими копьями, спатами и кинжалами. Еще две пары находились по обе стороны входных дверей. Все десять стражников были скандинавами. Слева от помоста и позади стражников сидели за узким деревянным столом на длинной скамье два писца. Япредположил, что будут стенографировать переговоры, но они так и просидели без дела. Наверное, предназначались для составления письменных договоров, до которых дело не дошло.

Больше в помещение стульев или скамей не было, поэтому нам с Хасколдом Леворульным пришлось вести переговоры стоя. Точнее, говорил я, причем на латыни, а конунг только кивал, когда выхватывал знакомое слово или еще по каким-то неведомым мне поводам. Разговор начался с комичной сценки. Я произнес заранее подготовленное, «цветистое» приветствие на латыни, и переводчик, не врубившись, начал переводить на язык франков, а потом увидел недоуменный взгляд императора и заткнулся.

- Великий конунг Рёрик собирается весной отправиться в землю данов, чтобы отвоевать свои родовые земли у захватившего их Хорика, который, по дошедшим до нас сведениям, сильно болен. По совету епископа Людгера мой сеньор уведомляет тебя об этом, - перешел я к делу.

- Уведомляет, а не спрашивает разрешение?! – саркастично произнес император Лотарь.

- Он отправится туда в любом случае, поэтому, если бы он спросил разрешение, а ты запретил, в ваших отношениях возник бы неприятный момент, - объяснил я.

- А он не забыл, что является моим вассалом, и на каких условиях получил владения?! – ехидно поинтересовался Лотарь-старший и продолжил строго: - Его не было с прошлой осени. За время его отсутствия на моих подданных могли напасть его соплеменники. Я считаю такое поведение невыполнением своих обязанностей.

- Но ведь не напали, и именно потому, что Рёрик – твой вассал, - возразил я. – Он достаточно известный конунг. Все знают, что будет, если напасть на вверенные ему земли, поэтому ему не обязательно все время находиться в Фризии. Рёрику достаточно оставить там свою шапку – и никто из викингов не сунется туда. А он сделал даже больше – поручил охранять Фризию своему кузену Годфриду, который не менее отважен, хотя и намного моложе.

- Так, может, он разложит свои шапки и по другим моим приморским владениям, чтобы на них не нападали викинги?! – иронично молвил император.

- Отдай ему эти земли, и убедишься, что шапок у Рёрика много! – в тон ему произнес я.

- Отец, они издеваются над нами! – вмещался в разговор разозленный Лотарь-младший. – Если Рёрику некогда охранять вверенные ему владения, пусть поищет другого сеньора!

Я посмотрел на его покрасневшее от гнева лицо, явно принадлежащее избалованному, холеному юнцу, а не отважному вояке, и произнес медленно, чтобы до него дошло с первого раза:

- Правитель должен в своих решениях руководствоваться умом, а не сердцем. Допустим, ты отберешь у Рерика владения. У тебя станет на одного очень сильного и влиятельного вассала меньше и на одного очень сильного и влиятельного врага больше. Спроси у отца, чем это закончилось в прошлый раз. Более того, узнав, что Рерик не охраняет Фризию, в нее хлынут отряды викингов. За одно лето они разорят все твое королевство. Ты просто не будешь успевать со своей армией во все места, где они появятся, а небольшими отрядами с ними не справишься. Или у тебя есть на примете другой такой же сильный и влиятельный вассал, который защитит от викингов?

Судя по тому, как сердито засопел Лотарь-младший, ответ был отрицательным.

- С одной стороны ты правильно говоришь, а с другой – зачем мне вассал, которого в нужный момент не найдешь?! – сказал император. – Другие вассалы тоже решат, что им можно пропадать непонятно где по году.

- Рерик – не другие. Он великий конунг, божьей волей лишившийся престола. Поэтому и хочет вернуть утраченное и при этом не поссориться с тобой, - возразил я.

- Ничего у него не получится! – бросил Лотарь-младший. – Рерик понимает это, поэтому и боится потерять полученные от нас владения!

- Возможно, ты прав. И что? – задал я вопрос. – Если проиграет, то вернется во Фризию или твоим вассалом, или твоим врагом. Уверен, что Дорестад и Утрехт уж точно сдадутся ему без боя.

- Или погибнет и не вернется, - предложил третий вариант император.

- И такое возможно, - согласился я, - хотя не уверен, что ты от этого выиграешь.

- Значит, нам стоит подождать, как рассудит бог, - то ли вопросительно, то ли утвердительно произнес Лотарь-старший.

- Подождать, но не просто. Если процесс нельзя остановить, его надо возглавить. Пошли Рерику пожелания успеха и символическую помощь. Можно три-четыре камнемета с обслугой, которые пригодятся при штурме городов. От тебя не убудет, а Рерик окажется твоим должником. Для викингов это очень важно. Если у него ничего не получится, то будет служить тебе более рьяно, а если получится, то у тебя появится надежный союзник, который ударит в спину твоему брату Людовику, если тот нападет на тебя, - посоветовал я.

Лотарь-старший посмотрел на меня долго и внимательно, будто хотел залезть в мои мозги, узнать, что думаю, и вдруг спросил:

- Это не ты посмеялся над моим братом Карлом в Анжере во время переговоров с бриттами?

- Не над ним, над епископом Атардом, - уточнил я.

- Один черт! – пренебрежительно махнул рукой император, будто речь шла не о родственнике, и произнес, как и младший брат в Анжере, косвенно доказав родство: - Пожалуй, я последую твоему совету.

43

Всю зиму Рерик Священник занимался подготовкой к походу. К нему постоянно приплывали по морю или приезжали по суше гонцы. Великий конунг принимал их без свидетелей, поэтому никто не знал, что он замышляет. И зря. Может быть, я бы посоветовал ему что-нибудь дельное. Видимо, предстоящее мероприятие было для него слишком важным. Не думаю, что Рерика Священника замучила ностальгия. Он уехал с родины молодым и с родственниками, легко прижился на новом месте, где и природа, и климат были похожи. Наверное, хотелось стать, по его мнению, самым крутым из викингов, или отомстить за отца, или и то, и другое, и еще что-то.

Рёрик Священник с трудом дождался окончания зимы. Она была теплой и слякотной, можно было бы запросто отправиться в Ютландию до наступления календарной весны, но многие его соратники разъехались по своим уделам, не торопясь отправиться в поход. Они прибыли, когда земля была покрыта зеленой травой, будто собирались воевать на лошадях и ждали, когда подрастет корм. К тому времени прибыла и помощь императора Лотаря. Она оказалась даже более символичной, чем я предлагал. Вместо камнеметов, которые могли послужить и для захвата франкских городов, на трех плоскодонных гребных судах привезли три дюжины больших бочек с вином. Я думал, что Рерик Священник с презрением отнесется к такой помощи, но оказалось, что плохо знаю викингов да и вообще скандинавов. Вину они обрадовались больше, чем каким-то там камнеметам. К тому времени запасы этого напитка в Утрехте и окрестностях были опустошены. Да и ахенское (или откуда оно?) вино оказалось намного лучше производимого во Фризии. За три дня попойки бочки были опорожнены и отправлены на тех же плоскодонках в обратном направлении: мол, присылай еще.

Именно эта трехдневная задержка и оказалась роковой для великого конунга. Видимо, у него был какой-то уговор с их общими с Хориком родственниками, но те не стали ждать его прибытия. Не знаю, по каким причинам. Может быть, Рерика Священника разыграли втемную, сделав пугалом для облегчения продвижения своего кандидата; может быть, обиделись, что не приплыл вовремя; может быть, имели какие-то другие планы, не вписавшиеся в ситуацию. В общем, за три дня до нашего прибытия они убили Хорика, великого конунга данов, а потом были убиты сами, потому что сын правителя, тоже Хорик, или его опекуны, потому что наследнику всего четырнадцать лет, быстро сумели заручиться поддержкой местной знати и расправиться с заговорщиками. Его оперативность отбила охоту у многих из тех, кто собирался присоединиться к нашей армии, прибывшей на двадцати семи драккарах. Решили подождать, чья возьмет? Проигрыш – это, в лучшем случае, жизнь на чужбине многие годы, до смерти Хорика-младшего, который не только юн, но и, как нам сказали, не любит шляться по морям, участвовать в сражениях и прочих рисковых мероприятиях, то есть абсолютно не викинг. Как я понял позже, именно такой сейчас и нужен данам, живущем в Ютландии.

К моему удивлению, мы не стали огибать Ютландский полуостров, а в южной части его вошли в реку Эйдер, По ней проходила граница между данами и саксами, которые являлись подданными Римского императора, установленная Карлом Великим. Затем вошли в правый приток Тренен, поднялись по нему до левого притока Райдер-Ау, от которого начинался Воловий волок длиной шесть с половиной километров до озера Зелькер-Нор, как называлась южная часть узкой и длинной бухты Слиен акватории Балтийского моря. Точнее, это был не сухопутный волок, потому что суда из реки перетягивали в ров шириной метров семь и глубиной около трех, заполненный водой. Вырыли его и насыпали на северном берегу вал высотой от трех с половиной до шести метров для защиты от нападений франков лет сто назад, а лет через пятьдесят усовершенствовали по приказу великого конунга Годфрида. Укрепление это называлось Данневирке (Творение данов). Судно мог тянуть и экипаж, но предпочитали нанять пару волов, откуда и пошло название волока. Восточный конец рва утыкался в город Хедебю, нынешнюю столицу данов.

До нее мы не дошли, потому что в начале волока нас поджидала делегация, причем не от Хорика-младшего, а от конунгов и ярлов, скажем так, обещавших зимой поддержать Рерика Священника. Переговоры шли в закрытом режиме, но кое-что просачивалось. Как я понял, родственники Хорика-младшего успели переманить на свою сторону большую часть сторонников кандидата из Фризии. Что пообещали, не знаю. Скорее всего, сохранение языческой веры. Четыре года назад Хорик-старший разрешил франкскому миссионеру Ансгару построить церковь в Хедебю. Тот развернул бурную деятельность и переманил в христианство много бедняков, что не понравилось язычникам-богачам. Наследник первым же указом закрыл церковь и изгнал миссионера. Более того, всем заинтересованным лицам напомнили, что Рерик Священник – христианин, о чем говорит и его прозвище, и хочет захватить власть именно для того, чтобы обратить данов в свою веру и сделать рабами франков, как произошло с саксами. Переубедить их не получилось. Делегаты предельно четко предупредили, что вынуждены будут помочь Хорику-младшему защитить землю от агрессивных соседей и перебежчиков.

Пока шли переговоры, я побродил по окрестностям, посмотрел, как живут аборигены. По большому счету за те шестьсот лет, через которые я попаду в эти края и стану подданным датского короля, ничего не изменится. Ландшафт определяет быт и характер его обитателей. Он не изменился. Разве что сейчас немного теплее, Все даны – свободные люди. То есть раб не может быть даном. Разница между ними только в достатке: у богатых всего больше, лучше, выше и даже длиннее на пять сантиметров. Живут большими патриархальными семьями на хуторах. Двор огорожен валом и/или частоколом. В центре дом метров пятнадцать-двадцать длиной из врытых вертикально в землю бревен. Длинные глухие стены обязательно смотрят на север и юг, а короткие с входами – на восток и запад. Первый вход для женщин и рабов, второй – для свободных мужчин. Двери и иногда стены покрыты резьбой. Часто стены извне пропитаны дегтем, чтобы не гнили, или – у богатых – покрашены. Крыши кроют тесом, корой или дерном. Окон нет, только отверстия под крышей для выхода дыма. Внутри по центральной линии длинный очаг. Вдоль длинных стен очень широкие лавки, чтобы можно было сложить за спиной оружие и прислонить щит. Лавка у южной считается почетной. Пол земляной, застеленный зеленой травой летом и соломой зимой. Рядом дома поменьше, полуземлянки и землянки для хозяйственных нужд. Количество и качество подсобных строений по достатку. У богатых есть отдельный дом для пиров. Именно в таком проходили переговоры.

Хозяин земельного участка и двора называется бондом. Он один имеет право голоса, причем равного голосу ярла или конунга. Если ты свободен, но не имеешь земли, то нет у тебя и права голоса. Внешне бонды ничем не отличаются от викингов, а вот внутренне… Обычно это спокойные, рассудительные люди, не склонные к авантюрам. При вторжении врага обязаны со своим оружием и доспехами влиться в ополчение, забросив хозяйство на неопределенный срок, поэтому войны не любят, стараются решить дело миром. Новый великий конунг выгнал миссионера, который смущал голодранцев и рабов, других претензий к нему у бондов не было, поэтому ввязываться в смуту не пожелали.

Рерик Священник был вынужден прислушаться к ним. Оговорил лишь свободный проход своих судов по Воловьему волоку в Балтийское море, что сильно сокращало путь, в том числе, в Гардарику, и снятие дополнительных пошлин с фризских купцов, торгующих в Хедебю и других городах Ютландии. Хорик-младший, тоже не заинтересованный в войне, согласился на эти условия.

После чего была устроена трехдневная попойка, в которой участвовали и знатные люди из Хедебю. Они и привезли пару бочек прошлогоднего вина, чуть больше медовухи и много пива. Медовуху здесь делают в основном вареную, на что уходит две-три недели. Ставленый мед, на который требуется от пяти до сорока лет, встречается очень редко, у очень богатых или терпеливых и употребляется по очень важным поводам, к которым нынешнее событие не относилось. Знать пировала в том же доме, где прошли переговоры, а остальные – во дворе и рядом с ним. Столов и скамей не хватало, поэтому многие пьянствовали, сидя на земле. Не хватало и рабов для обслуживания пирующих, так что работало что-то типа шведского стола: каждый сам брал или наливал, что хотел. Не обошлось и без разборок. За три дня погибло всего семь человек, что косвенно подтверждало низкий уровень решенных вопросов.

44

Услышав название Хаммабург, я предположил, что речь идет о Гамбурге, и не ошибся. Да и какой другой большой город может быть километрах в ста от устья реки, которую скандинавы называют Элфр (Река), а франки вслед за кельтами Эльб (Река), на правом берегу ее в месте впадения притока Алстер?! Это тот самый Гамбург, где я побываю во многих эпохах, начиная с первой, когда заходил сюда на костере под голландским флагом. Сейчас город занимает невысокий холм в месте слияния двух рек. Защищен валом с частоколом, проходящим по краю холма. Со стороны суши усилен тремя каменно-деревянными (снизу камень, сверху дерево) башнями: двумя квадратными на углах и надвратной. В тех стенах, что сморят на Элфр и Алстер тоже есть ворота, над которыми надстроены боевые площадки, которые мой язык не поворачивается назвать башнями. Горожан предупредили сигнальными огнями о нашем приближении. В Хаммабург сбежались все, кто жил неподалеку. Это саксы, перемешанные с франками и славянами-бодричами. Сейчас они стояли на стенах, смотрели на нас, иногда показывая жесты, которые так и хочется назвать сакральными.

После окончания переговоров было понятно, что Рерик Священник не может просто так возвратиться в Утрехт. Иначе на его следующий призыв соберется намного меньше викингов. Нужна была яркая победа, богатая добыча. Хаммабург подходил на роль такой, к тому же, находился рядом, почти по пути домой и принадлежал восточно-франкскому королю Людовику, врагу императора Лотаря, пусть сейчас между ними мир. Подозреваю, что великий конунг собирался заодно продемонстрировать своему сеньору, какую пользу сможет принести в случае возобновления войны между братьями. К нам присоединились девятнадцать драккаров, принадлежавших тем, кто вел с нами переговоры и пировал, и через день-два обещались пригрести еще несколько. Это там они были нашими потенциальные враги, а за пределами Ютландии – соратники. Убивать и грабить подлых саксов, которые служат коварным франкам – это святое для каждого дана.

На следующее утро начали сколачивать лестницы и щиты. Викинги были уверены, что с первой попытки возьмут город, поэтому я даже не подумал соваться со своими предложениями. В первых рядах пойду не я, Во время штурма у меня уже устоявшаяся роль – стрелять из лука с безопасной дистанции, так сказать, поддерживать огнем наступающие подразделения. Причем никто из викингов даже не заикается, что мне следовало бы идти на штурм вместе с ними, но при этом нет и пренебрежительного отношения ко мне, как к недостаточно смелому. Они пришли к выводу, что мой лук принесет больше пользы, чем мой меч, то есть сабля.

К вечеру прибыло подкрепление на семи драккарах. Само собой, сразу устроили попойку с обязательным мордобоем. Мне кажется, правило «Бей своих, чтобы чужие боялись» придумали викинги.

Поутру, не похмелившись и даже не позавтракав, ломанулись в атаку. Штурмовали с трех сторон. Впереди неслись с десяток берсерков, если я правильно определил. Иногда и обычные воины напяливали поверх доспехов волчью или медвежью шкуру. Издали их можно было принять за берсерков. Троих нашпиговали стрелами на подступах к валу. Видимо, я неправильно идентифицировал их, или не такими уж живучими были берсерки, даже под действием наркоты.

Я остановился у подножия вала и начал расстреливать защитников города. В первую очередь целил в лучников. Их было много и до начала ближнего боя наносили большой урон. Викинги, особенно молодые, не приучены защищаться от стрелкового оружия. Их стихия – рукопашная. Как только поднимались по лестницам, вступали в бой с защитниками города, убитых и раненых сразу становилось больше среди последних. Хотя и среди викингов хватало погибших. Много положил белокурый гигант в кольчуге, но без шлема, который орудовал длинным, под свой рост, двуручным топором. Одним ударом он раскраивал и щит, и шлем, и голову врага. Не удивлюсь, если он скандинав и сейчас бьется с соплеменниками. Я попал белокурому в левый висок. Стрела влезла по самое оперение, но гигант еще какое-то время продолжал махать топором, хотя и медленнее. Его прикончил викинг низкого для скандинавов роста, отбивший топор наклоненным щитом и всадивший длинное узкое острие копья под выбритый подбородок. Оружие, в первую очередь, конечно, стрелковое, сильно уравнивает в бою шансы людей разного телосложения.

Викинги перебрались на сторожевой ход, и дело пошло быстрее. Защитников становилось все меньше, и вскоре никто не мешал преодолевать частокол. Атакующие сперва разделились на две части и пошли в сторону башен, а потом спустились в город. Я подождал, когда откроют ворота, и зашел в Хаммабург с видом предводителя завоевателей. Типа местечковый Наполеон.

Первым делом я поднялся на сторожевой ход и выдернул свои стрелы из убитых врагов. К моему удивлению, белокурый гигант, который лежал в луже своей крови, уже начавшей сворачиваться, был еще жив. Он вздрогнул, когда я с трудом вытянул сломанную стрелу из черепа. Из дырки вылезла бело-красная масса, похожая на мороженое, залитое гранатовым сиропом. Сонная артерия, вроде бы, не билась, но я чувствовал, что гигант жив, что ему очень больно. Кинжалом я рассек ему шею. Из раны вяло потекла алая кровь.

Поскольку добычу будем делить по-братски, а не поровну, смысл суетиться, собирая ее, отсутствовал. Я отправился искать бабу покрасивее в доме побогаче, чтобы еще и накормила от пуза. На не мощенных и довольно таки грязных улицах, так не похожих на будущие германские, валялись трупы защитников города. Что ж, они сражались, пусть и безуспешно – честь им, но не хвала.

45

Подтвердив статус добычливого великого конунга, Рерик Священник просидел до конца года в Утрехте. Так понимаю, слишком много души и надежд вложил он в поход в Ютландию, поэтому из-за неудачи выгорел полностью. Летом к нему несколько раз приплывали другие конунги, предлагали возглавить налет на Западно-франкское королевство, где викинги орудовали сразу в нескольких местах. Уклоняясь от сражений с королевской армией, морские разбойники захватывали небольшой город и окружающие его деревни, грабили и при приближении опасности уходили в море. Не зная, где именно нападут, и не имея флота, чтобы перехватить их на подходе или догнать при отходе, Карл Лысый практически безуспешно мотался по своим владениям, пытаясь защитить хоть что-нибудь.

В начале осени, поняв, наверное, что в этом году и следующем военная добыча не светит, Хасколд Леворульный напросился вне очереди на зимовку в Алдейгью. Поваляет там дурака год и получит восемь с третью марок (два с лишним килограмма) серебра. Может, и еще что обломится. Поскольку я, когда это было выгодно мне, считался членом экипажа лангскипа, присоединился к мероприятию. Тем более, что моя жена Лейбовера опять была беременна. Да и влекло меня к соплеменникам. При всем отличии словен от будущих русских было между ними что-то общее, пока не уловленное мной, Они, словно бы, располагались на одной линии с потомками, но пунктирной.

Отправились на трех судах в начале октября. В Балтику попали короткой дорогой, воспользовавшись Воловьим бродом и выиграв пару дней. Когда мы проходили мимо Хедебю, там на всякий случай закрыли ворота и приготовились к обороне. Скандинавы – люди честные, но во время войны подлость принято называть хитростью. Дальше уже мы шли предельно осторожно. У скандинавов ограбить грабителя, возвращавшегося осенью из похода с богатой добычей – любимое занятие. Наверное, прошел слух, что мы идем, так сказать, в балласте, поэтому обошлось без стычек, хотя наши ждали и надеялись. Убить и ограбить попытавшегося проделать это с тобой – и вовсе святое. На Аландских островах грабанули деревеньку лопарей, захватили шесть белобрысых и голубоглазых девок, которые скрасили нам последнюю часть путешествия.

Крепость у истока Волхова разрослась. Теперь она называлась Рериковым гардом. В ней самой появилось много новых домов, а на соседних мысах на обоих берегах реки и на берегу озера возникли целые поселения. Наличие крупного по местным меркам гарнизона способствовало увеличению населения в его окрестностях. Жена Рерика родила ему сына Ингвара. Жили они в доме Хелги Стрелы, который тоже женился, но детей не имел. Разрослась и территория, которую контролировали викинги под его предводительством, причем не только на восток, но и на юг и запад.

Я тоже поспособствовали этому, дважды подключившись к рейдам, чтобы посмотреть, как живут тут люди. Во второй раз забрались далеко на юг по реке Ловать. Там наложили оброк на большое поселение Лука, расположенное на полуострове, образованном изгибом русла. Затем перетащили суда на реку Рудон, спустились по ней, двигаясь генеральным курсом на юго-запад и подчиняя все попавшиеся по пути деревни.

Если название Лука как-то можно было пристегнуть к городу Великие Луки, то остальные ничего мне не говорили. Тамошние славяне называли себя кривичами. Я помнил, что в тринадцатом веке это будет прозвище жителей Смоленского княжества, и предположил, что мы находимся на территории его, хотя населенного пункта с таким названием в этих краях не было. Зато аборигены рассказали, что по Рудону к ним иногда приплывают иноземные купцы, внешне похожие на нас, меняют соленую рыбу и изделия из железа на меха, но чаще плывут дальше на юг, где переволакивают суда и попадают в очень широкую, глубокую и длинную реку. Тут у меня и возникло предположение, что Рудон – это Западная Двина (Даугава), а длинная река – Днепр, что именно здесь и проходит путь (или один из них) из варяг в греки. Я поделился этой информацией с Хелги Стрелой и Хасколдом Леворульным. Первого мои слова не заинтересовали: хватило бы времени окучить уже покоренную территорию. Зато второго зацепили.

- То есть, мы можем попасть в Миклагард? – уточнил он.

Миклагардом (Великим городом) скандинавы называли Константинополь.

- Да, - подтвердил я. – Только там будут сложные пороги, которые лучше преодолевать ранней весной во время половодья.

- Ты бывал там? – спросил сэконунг.

- От моря и до широкого левого притока, но верховья реки не знаю, - признался я.

Зерна упали на плодородную почву. Хасколд Леворульный несколько раз приставал ко мне с расспросами о Константинополе. Особенно его интересовало, как служат в дворцовой охране. С моих слов получалось, что работенка не пыльная и не опасная, не сравнить с той, какой перебивались мы в последнее время. Какими богатыми возвращаются викинги из Миклагарда, сэконунг знал и без меня.

Осенью, незадолго до прибытия смены, у Хасколда Леворульного появился план, который он и обсудил с экипажами трех драккаров. Поскольку в длинный дом, конечно, можно было бы втиснуть более сотни человек, но было бы некомфортно, провели мероприятие на свежем воздухе.

Хасколд Леворульный встал на чурку, поставленную на попа, и толкнул речугу:

- Скоро приплывет замена, с нами расплатятся и мы станем свободны, сможем отправиться, куда захотим. Не знаю, как вам, я мне не хочется плыть во Фризию, сидеть там зиму без дела. Тут вот Лин рассказал мне, что знает дорогу отсюда в Миклагард, - приврал он малость. – По рекам до наступления морозов можно добраться до моря. Там за зиму надо будет сделать лангскипы и поплыть к ромеям. Переход займет дней пять. В Миклагарде можно будет продать захваченную по пути добычу, купить ромейские товары и вернуться в то же лето сюда, а потом во Фризию, или наняться в личную охрану великого конунга ромеев. Думаю, вам не надо рассказывать, какими богатыми возвращаются домой воины, послужившие там несколько лет.

Рассказывать, действительно, не надо было. Многие видели, чего и сколько привозили их соплеменники, послужившие в дворцовой охране. Дело было даже не в количестве золота. Его можно и в Северной Европе захватить. Главное – великолепное оружие, надежные доспехи, яркая одежда из дорогих тканей, чтобы все видели, какой он крутяшка, и завидовали, завидовали, завидовали... Привычка не выделятся, которую будут культивировать их потомки датчане, пока не в тренде, по крайней мере, среди викингов.

Кстати, самыми ценными у всех воинов-северян сейчас считаются мечи, изготовленные Улфберхтом. Их делают где-то на юге Австразии, хотя мастеров может быть несколько, и в разных местах, и кто-то занимается контрафактом, используя раскрученную торговую марку. По форме это обычные мечи, появившиеся еще в предыдущую мою эпоху. Разница только в клейме +VLFBERHT+ длинной сантиметров пятнадцать, выполненном стальной проволокой, впаянной в верхнюю треть дола клинка с обеих сторон и сразу бросающейся в глаза, и в использовании дамаска, полученного, благодаря многократной проковке, или медленно охлажденного, литого булата. Научились делать такую сталь сами, переняли умения кельтов или обрабатывают привозимую с Ближнего Востока, Средней Азии или Индии, или сосуществуют все три варианта – никто из знакомых мне викингов и франков не знал.

Обсуждение было коротким и неприлично неэмоциональным. Обычно любая сходка заканчивается мордобоем, как минимум, а тут немного поговорили и пришли к почти единодушному выводу, что предложение дельное. Всего человек десять усомнились в этом, причем вскоре опомнились. Уплыть во Фризию или даже в Ютландию им было не на чем, потому что все купцы уже свалили, Можно, конечно, купить у местных большую лодку и рвануть на ней, но не те тут места, чтобы путешествовать такой маленькой группой. Более того, в следующие дни к нам присоединилось десятка три аборигенов.

Драккары мы вытащили на высокий берег, чтобы не смыло во время паводка, а вместо них приобрели у местных плоскодонки. Суда нам уступили с радостью. Зимой они не нужны, а к лету будут изготовлены новые. С собой мы захватили паруса и канаты из китовых шкур. И то, и другое в низовьях Днепра вряд ли достанешь. На следующий день после прибытия замены отряд Хасколда Леворульного отправился в путь.

46

Теперь я точно знаю, когда появилось выражение «Язык до Киева доведет». Используя самый надежный навигационный способ – опросы местных жителей, мы добрались по одному из левых притоков реки Рудон до волока, который был длиной километров семь. Деревня в начале него и назывались Волок. Жители ее подрабатывали на перетаскивании судов. Пока, как они мне сказали, редко – пять-семь караванов за лето в обе стороны. За три пары волов, каждая из которых тянула одну плоскодонку, брали серебряную монету или товары. Мы расплатились девками, захваченными по пути. Ходовой товар, потому что, как меня заверили, войн здесь не бывает, разве что стычки между соседними деревнями, мужчин много, а женщины часто мрут во время родов. В итоге мы оказались в правом притоке Днепра. Понял я это не сразу, потому что река была узкой и текла генеральным курсом на запад. К тому же, по пути попались перекаты и небольшие пороги. Я не знал, что на Днепре есть еще один порожистый участок, пусть и не такой серьезный, можно даже сказать, тренировочный. Затем река начала расширяться, направилась генеральным курсом на юго-запад – и я вздохнул облегченно.

Чем дальше на юг мы спускались, тем больше попадалось населенных пунктов. По большей части это были деревни домов на десять-двадцать, но и городков на триста-пятьсот жителей тоже хватало. Обычно поселения были без защитных сооружений, если не считать таковым околицу из жердей. Городки обычно располагались на высоком речном мысу и имели вал со стороны суши и изредка – частокол. Меня поразила мирная благодать, в которой пребывали аборигены. Нет, они не потеряли совсем уж осторожность, но и особую бдительность не проявляли. Завидев нас, прятались в лесу или за валом и провожали не воинственными криками, а любопытными взглядами. Из чего я сделал вывод, что войны здесь бывали очень редко. В сравнение с тем, что сейчас творится в Западной и Южной Европе, в этих краях был рай. Я знал, что скоро по старой доброй традиции сюда придет всё хорошее с запада – и благодать закончится. Мы были для аборигенов всадниками (гребцами) Апокалипсиса.

Если ближе к вечеру нам попадалась большая деревенька, мы останавливались ниже по течению вне зоны видимости, а ночью возвращались по суше и окружали ее. С полсотни крестьян, вооруженных копьями длиной около двух метров и с простыми круглыми деревянными щитами, не могли остановить закаленных в боях, прекрасно вооруженных и неплохо защищенных викингов. Потерь с нашей стороны не было, разве кто-то по глупости получал легкое ранение. Таким способом мы запасались провизией и молодыми красивыми девушками. Скот и домашнюю птицу резали и съедали на месте, а зерно – пшеницу и ячмень с большой примесью ржи – увозили, сколько влезет в лодку. Нам ведь придется коротать зиму непонятно где. Забирали и гречку, которая, судя по количеству, была у славян в почете, хотя по урожайности с единицы площади сильно уступала зерновым. Видимо, отсюда и пойдет старая добрая русская традиция, благополучно дожившая до двадцать первого века – в любой сомнительной ситуации запасаться гречкой. Называют ее сейчас темной (черной) кашей. В бытность Путивльским князем, я слышал версию, что название, закрепившееся в русском языке на века, крупа получит в честь греческих монахов, у которых была основной пищей, особенно в пост.

Киев я узнал издалека. Во-первых, место высокое, приметное. Во-вторых, именно здесь в Днепр впадала Десна – самый широкий и многоводный из его притоков. Название свое получила потому, что, по мнению славян, глядящих вверх по течению, это правый (десный) приток Днепра. Напротив места слияния находится старица, соединенная каналом с рекой, которая исчезнет к моменту моих предыдущих визитов сюда. Сейчас там был порт – разгружали лодки до того момента, когда увидели нашу флотилию, и рядом находилась группа землянок, раскиданных по берегу реки без какого-либо порядка. Как предполагаю, это слобода рыбаков и грузчиков. Видимо, это будущий Подол. Обитатели его рванули по дороге, идущей вверх по склону, который, как догадываюсь, в будущем назовут Андреевским спуском. Там на вершинах трех холмов находились поселения, огражденные рвами. У ближнего имелся еще и частокол из заостренных дубовых бревен.

Пристав к берегу ниже старицы, мы вытянули на берег лодки. Кто-то начал разминаться после долгого сидения, кто-то отправился за хворостом для костра, благо, деревьев и кустов на склонах пока много. Пленные девушки приготовят нам и себе обед на кострах. Я один и без оружия пошел на переговоры. Убивать меня не будут, как минимум, из любопытства и, как максимум, чтобы у моих соратников не было повода для мести. Направился сразу к тому поселению, что огорожено частоколом поверх рва. Чем богаче человек, тем надежней у него защита, а богатство – это первый признак власти и наоборот.

В верхней части спуска ко мне прицепилась стая разнокалиберных собак, облаяли во всю широту своих душ. Не знаю, как они определили, что я чужой. Не думаю, что помнят запах всех жителей поселений. Может быть, яркая одежда выдала меня. Помню, во время стажировки в военно-морском флоте СССР в Стрелецкой бухте Севастополя по причалам тоже бегала стая собак. На всех, кто в форме, не обращали внимания, но стоило зайти штатскому…

Перед крепостью от одного обрывистого склона до другого был вырыт ров шириной метров пять и глубиной не меньше трех. Мост отсутствовал. Скорее всего, затащили внутрь крепости через двустворчатые ворота высотой метра три с половиной, над которыми была низкая башня – защита высотой метра полтора из горизонтально положенных бревен и двускатная крыша. На сторожевом ходе толпилось не меньше сотни воинов, большая часть которых была вооружена луками. Это, конечно, не мощное, дальнобойное оружие кочевников, но и не та ерунда, что у саксов и викингов. Делают из пяти ясеневых пластин и иногда усиливают костяными накладками. Металлические шлемы были у каждого десятого воина или даже реже. Кольчуга и вовсе у семерых, причем все они стояли на надвратной башне.

- Гой еси! – поприветствовал я стоявших на башне. Это можно перевести, как «Будем жить!». – Мир вам!

Не ответив на мое приветствие, стоявший в центре кряжистый мужик с длинной рыжеватой бородой, строго спросил:

- Кто вы такие и зачем сюда пожаловали?

- Мы купцы. Плывем к ромеям в Миклагард. Остановимся у вас на зиму, изготовим ладьи для плавания по морю и весной в половодье отправимся дальше. Тем, кто будет нам помогать с ладьями, оставим свои нынешние и доплатим щедро, - рассказал я.

- Плывите дальше, там будет еще много селений, – сердито предложил он. – Нам такие соседи не нужны.

- Нам потребуется помощь мастеров, в первую очередь кузнецов. Только здесь их много, - объяснил я.

- Никто не будет вам помогать! Проваливайте отсюда! – крикнул рыжебородый.

- Мы здесь останемся до весны, нравится это тебе или нет. Не хочешь решить миром, к взаимной выгоде, можем повоевать. Выходите на берег – и выясним, на чьей стороне боги, - спокойно произнес я, развернулся и пошел в обратную сторону.

Успел сделать шагов пять, когда с башни прозвучал другой голос:

- Эй, подожди!

На этот раз говорил обладатель русой и наполовину седой бороды:

- Хорошо, зимуйте. Но сюда чтобы не заходили.

- Нам надо будет нанимать людей, договариваться с мастерами, покупать еду. Приходить будем небольшими группами и без оружия, - предложил я.

Стоявшие на башне тихо перекинулись репликами, после чего рыжебородый объявил:

- Если нарушите, убьем!

Я улыбнулся и пожал плечами – нашел, кому угрожать!

47

Будущая мать городов русских сейчас носит название Самватас. Наверное, хазары дали, под контролем которых находится. Зато у каждого поселения есть свое имя: самое дальнее – Хорив, среднее – Щеков и ближнее – Киев, по которому в будущем и назовут весь этот конгломерат. К берегу реки, который уже называется Подолом, ведет Боричев увоз.

В начале осени в Самватас приезжают кочевники и берут выход для великого кагана: с каждого дыма по куньей шкурке или четыре беличьих. На их фоне Хелги Стрела выглядит скромнягой. Сбором дани занимается гарнизон под командованием местного кагана по имени Борис(о)лав и прозвищу Шумила. У славян имя ребенку дают лет в десять-двенадцать, когда становится понятно, чего от него ждать, а до того носит прозвище. Имена по большей части двусоставные: первая часть обозначает характерную черту или мечты родителей, а вторая в преобладающем большинстве случаев – мир или с(о)лав и изредка – дар, бор или еще какое-нибудь слово, если ребенок или родители большие оригиналы. При этом детское прозвище может остаться на всю жизнь и даже вытеснить имя. Нынешнего самватасского кагана все называли Шумилой и многие даже не знали его имя.

Первым делом викинги начали обустраиваться возле старицы. Зима близко. В сосновом бору по соседству навалили сосен и с помощью нанятых работников с волами перетащили к старице. Затем возвели четыре типичных длинных дома, разместив их по квадрату и закрыв промежутки частоколом с двумя воротами: одни вели к реке и увозу, вторые – в сторону бора. Возле ворот круглосуточно несли службу по десять человек, а все остальные всегда имели под рукой оружие, чтобы сразу вступить в бой. Впрочем, гарнизон Самватаса вел себя мирно, но угрозы Шумилы мы запомнили. Может, он пустозвон, а может, и нет. Отдельно и ближе к старице построили пятый дом – ладейную мастерскую. В основном в ней складывали материалы и сушили согнутыми доски. Викинги строили уменьшенные варианты лангскипа, а я, точнее, нанятые мной плотники и столяры – небольшую судно, не знаю, как его классифицировать, типа шхуны с возможностью грести веслами и малой осадкой, которое у казаков будет называться дубком. На этот раз делал не из мореного дуба, а из обычного, и с одним слоем обшивки. Из пушек стрелять по мне не будут, нет их еще. Хотя селитру здесь видел. Ее вместо соли используют для консервации пищевых продуктов.

Мне часто приходилось ходить в Щеков и Хорив, чтобы дать заказы кузнецам и проверить выполнение предыдущих, договориться с рабочими, купить продукты, в основном муку и гречку… Жилища полян, которые обитали в этом регионе, были такие же, как у словен, с той лишь разницей, что у очень богатых были из нескольких срубов, от двух до пяти, не считая сень, соединенных самыми разными вариантами, и с длинным, вдоль всего строения, крыльцом под навесом и лестницей к нему. Одеждой и повадками эти два славянских племени тоже были похожи, разве что южане, как обычно, более шустрые. Единственным заметным отличием были височные кольца, среди которых преобладали спиральные, закрученные немного замысловатее. Делали эти кольца из бронзы и серебра, поэтому наемные рабочие с удовольствием брали за работу серебряные монеты, франкские и хазарские, принимая на вес, поэтому некоторые разрубали на две, три или четыре части, Своих поляне не чеканили и чужие не перебивали. Деньги им заменяли шкурки зверей. Самой мелкой и ходовой «монетой» была шкурка белки (веверицы), самой дорогой – медвежья. Куница равнялась шести белкам или серебряной монете (дирхаму или денарию).

Поскольку мне жутко не нравится, когда меня облаивают собаки, использовал старый добрый способ завоевать их симпатию. Это были кости, кусочки мяса или, на худой конец, хлеба. Собак здесь не принято держать на цепи и кормить. Железная цепь – слишком дорогое удовольствие, не каждому богатому по карману, а хищник (собака, кошка) обязан уметь добыть пропитание. Хозяева могут вечером кинуть что-нибудь, чтобы заманить на ночь во двор. Впрочем, большая часть домов не огорожена, поэтому собаки стаями перемещаются по всему поселению, а утром отправляются за пределы его на промысел, в том числе поджидать щедрого чужестранца. Через пару недель заметно разросшаяся стая встречала меня в нижней части Боричева увоза.

Ни Шумила, ни кто-либо из его подчиненных на контакт с нами не шел. Я решил, что побаиваются, и махнул на них рукой. Как-нибудь пройдем до половодья параллельными курсами. Оказалось, что я недооценил рыжебородого кагана.

Как-то я пришел к кузнецу, чтобы забрать восемь железных скоб для крепления судового набора в самых ответственных местах. Расплатился, дал новых заказ, перекинулся, как положено, парой слов. Рядом с кузницей вертелся щуплый черноволосый мужичонка, постоянно пытался вклиниться в наш разговор, но кузнец и помощник не обращали на него внимание. Не хамили, не прогоняли, а просто не замечали. Говорил он без акцента, однако на славянина не был похож. Впрочем, я здесь встречал много полукровок, больше похожих на тюрок.

Этот щуплый мужичонка догнал меня на Боричевом увозе. Обут он был в лапти поверх грязных серых шерстяных обмоток, а не в сапоги, как все приличные люди, хотя уже лежал снег и температура была явно ниже нуля.

- Говорят, ты очень богатый человек, держишь слова, никого не обманул, - льстиво улыбаясь, начал он.

- Говорят, что кур доят, а пришли – и сисек не нашли! – отшутился я.

Такой поговорки пока нет. Может быть, именно я и ввел ее в оборот.

Мужичок хихикнул подобострастно и продолжил:

- А сколько бы ты заплатил за свою жизнь, за то, чтобы спасти ее?

- А ей что-то угрожает? – задал я встречный вопрос, что всегда сбивает с толку всех, кроме части жителей Средиземноморья.

Вот и мой собеседник завис на несколько секунд, а потом хихикнул и произнес туманно:

- Всякое может случиться.

- Дам куну, - предложил я.

Куной называли и шкурку куницы, и серебряную монету.

- Не-е, это мало! – обиженно заявил он.

- Три куны, - поднял я.

- Вот столько, - показал щуплый мужичонка пальцы обеих рук.

- Если мне действительно угрожает смертельная опасность, то получишь, - я показал пальцы одной руки.

- Не только тебе, всем вам, - начал он, но, видимо, почувствовав, что больше не дам, потребовал: – Побожись, что заплатишь!

- Если не соблюду слово, то буду проклят от бога, в которого верую – в Перуна! – со всей искренностью атеиста произнес я местную божбу.

Щуплый мужичонка улыбнулся искренне и сообщил шепотом, хотя мы уже спускались по Боричеву увозу и поблизости никого не было:

- Шумила готовит нападение на вас, сзывает воинов отовсюду. Вчера пришло много из Озерного.

- Мы проверим. Если все так, как ты сказал, получишь пять серебряных монет, -пообещал я.

Скорее всего, он не врал. Я заметил, что в последние дни к нам приходили крепкие мужчины якобы из любопытства. Такое было и в первые дни, но затем волна схлынула, только ребятня наведывалась. Причем дети держались от новых зевак подальше, как ведут себя с чужаками. Это при том, что здесь все друг друга знают с пеленок в прямом смысле слова. Викинги тоже заметили это, но приняли за гостей из дальних деревень, решивших подзаработать.

Хасколд Леворульный сомнения не жаловал, поэтому отнесся к информации однозначно и решение принял быстро:

- До утра изготовим лестницы и нападем первыми.

Викинги всегда нападали первыми, даже если сражение можно избежать.

- Лучше ночью, - предложил я.

- Ночи сейчас темные, ничего не видно. Придется факелы делать, а с ними нас постреляют из луков, - возразил сэконунг.

- Обойдемся без факелов, - сказал я и изложил свой план.

48

К вечеру задул южный ветер, теплый и сырой. Снег подтаял, превратился в кашу, из-за чего ноги соскальзывали, когда поднимался по крутому склону. Приходилось помогать себе руками, а потом вытирать их, мокрые и закоченевшие, о кожаную куртку с капюшоном, сшитую по моему заказу еще в Утрехте. Особенно тяжело дались последние метры, когда карабкался по валу. Я запыхался и вспотел так, что захотелось раздеться, чтобы остыть. Знал, что делать это нельзя, иначе простужусь, поэтому отдохнул и отдышался, присев на корточки у частокола и прислонившись к нему левым боком. Заодно отогрел дыханием замерзшие руки. И послушал, не ждут ли меня на сторожевом ходе? Вроде бы, нет. Собаки тоже не учуяли меня, потому что ветер дул в мою сторону. Впрочем, я его не ощущал, потому что прикрывал частокол, зато слышал негромкое и однообразное подвывание, словно ветру было так же тяжко, как и мне.

Я снял висевшую за спиной «кошку» с линем из тюленьей кожи, прочным и относительно тяжелым. Высота частокола с этой стороны была метра три с половиной, так что закинул якорек легко. Зацепился он с первой попытки. Дальше было карабканье вверх, хватаясь за маленькие узлы, заменяющие мусинги. Соскальзывали руки, соскальзывали с мокрых бревен ноги, но я все-таки взобрался. Тяжело перевалившись через острия бревен, тихо опустился на сторожевой ход, довольно узкий, два человека с трудом разойдутся, и без перил или какого-нибудь ограждения с внутренней стороны. Скорее всего, нападения отсюда не ждали, поэтому и не стали тратить время и доски.

Где-то внизу загавкала собака. К ней присоединилась вторая. Я издал протяжный звук, всасывая воздух между сжатыми гузкой губами, которому научился у своего деда. Не знаю, что этот звук обозначает на собачьем языке, но в любой стране мира эти животные реагировали на него однозначно – как на дружеский. В предыдущие дни я сзывал им местных собак, основательно приучив, что сразу последует угощение, поэтому реагировали мгновенно. Это был самый важный момент ночной операции. Если бы собаки не перестали лаять, мне бы пришлось сматываться, и штурм перенесли бы на утро.

Как, наверное, скажут викинги, Один был с нами. Лай сразу прекратился, и через пару минут я почувствовал рядом с собой несколько собак. Я их не видел, но точно знал, что смотрят неотрывно на меня, ждут подачку, Я достал из котомки мясо, оставшееся с ужина, и не полностью обглоданные кости, которые накидали в мешок викинги из моего дома, и начал швырять пригоршнями на сторожевой ход по обе стороны от себя. И там, и там сразу началась движуха с негромким рычанием, которое быстро стихло, потому что еды хватило на всех. Я принес из расчета на всю стаю, которая встречала меня на Боричевом увозе, а в крепости наверняка лишь малая часть ее.

Подождав, когда собаки насытятся, пошел к надвратной башне. Там может быть часовой и должна быть лестница, чтобы спуститься во двор. Старался ступать бесшумно. Собаки шли за мной. Наверное, чуяли, что не все отдал, что может обломиться еще что-нибудь, или собирались отблагодарить – защитить в случае нападения. Почему-то я был уверен, что встанут на мою сторону, если начну сражаться с защитниками Киева.

В надвратной башне никого не нашел. Видимо, караул подумал, что в такую паскудную погоду и в такую темень сюда никто не сунется. Да и нашего нападения не ждали. У людей, которые собираются внезапно атаковать кого-то, появляется непоколебимая уверенность, что жертва не опередит их, потому что ей не положено нападать в силу статуса, данного ими. Лестницы были по обе стороны башни. Я спустился по правой, к которой был ближе, хотя гендер призывал сходить налево.

Караульное помещение находилось с другой стороны от ворот. Это был сруб без сени. В темноте я чуть не врубился в него. Ощупью нашел дверь, приоткрыл. Она была на кожаных петлях, провисших, поэтому проехала нижним краем по опорному брусу с тихим визгом. Изнутри пахнуло теплом, вонью казармы и горелого льняного масла. Тепло шло от каменки, расположенной справа от двери, а масляная лампа – глиняная утка, из клюва которой торчал горящий и сильно коптящий фитиль – находилась на прямоугольном столе, расположенном в центре помещения. Рядом с лампой возвышался глиняный кувшин литра на три, наиболее широкий в верхней трети и с плавно отогнутым наружу горлом, и стояли шесть деревянных чаш, между которыми валялись куриные кости, огрызок луковицы и пара кусочков хлеба. Сосуд был пуст, но из него шел приятный, сладкий, медовый запах. Наверное, запивали ужин медовухой, которая здесь тоже вареная. В углу слева от двери прислонили к стене восемь копий длинной метра два каждое и к ним привалили восемь круглых щитов диаметром около метра. Пол земляной, присыпанный грязной, затоптанной соломой. Вдоль трех стен шли широкие деревянные лавки, одна длинная сторона которых была вставлена в паз в стене, а вторую поддерживали толстые ножки. На каждой лавке, застеленной соломой, спали по три человека в заячьих шапках, нагольных овчинных или заячьих тулупах и сапогах. Все длиннобородые, что немного усложнило процесс их ликвидации.

Двигался по солнцу. Понимал, что это мои предки, но уж больно гаденькими оказались. Таким незачем иметь потомство, портить этнос.

Видимо, место это проклятое: кто ни поселится, обязательно скурвится. В двадцать первом веке только здесь, в единственной из пятнадцати республик СССР, религиозная (коммунистическая) антисистема сменится на этническую химеру, похожую по конструкции на «хазарскую», которая превратит населявших ее в манкуртов – упоротых нациков, благодаря чему высосет из этноса почти всю энергию. Те, кто не успеет убежать в другие страны и все-таки выживет, потом будут мирно пасти и резать хрюшек и проклинать своих бывших вождей, которые пасли и резали их.

Вытерев кинжал о заячий тулуп крайнего из убитых караульных, вытряхнул из котомки остатки мяса и костей, добавил к ним те, что были на столе, взяв с собой пару и горящую масляную лампу. Собаки поджидали меня под дверью. Я показал ближним кости, дал внюхаться в их притягательный аромат, после чего кинул под стол и, освободив проход, показал жестом, что стая может продолжить трапезу. Наверное, собакам не позволяли заходить в помещение, поэтому пауза длилась долго. Первой, ступая осторожно, как по тонкому и скользкому льду, зашла сука с обвисшим выменем. Схватив ближнюю кость, собралась сдрыстнуть, но увидела, что я не сержусь, быстро схрустела ее и цапнула следующую. Тут уже все стая, толкаясь, ворвалась в караульню. Я вышел, закрыл за собой дверь, подперев ее копьем. Пусть собаки посидят взаперти. Даже если учуют чужаков и начнут лаять, их вряд ли услышат.

Прикрывая лампу от ветра, я поднялся на надвратную башню. Было бы обидно, если вдруг потухнет. Я, конечно, имел огниво – дедушку зажигалки – и умел им пользоваться, но почему-то этот незамысловатый процесс давался мне не так легко, как людям нынешней, всех предыдущих и многих будущих эпох. Встав возле защитного барьера башни и прикрывая горящий огонек лампы от южного ветра, покачал ее из стороны в сторону, а потом вверх-вниз, повторив несколько раз.

Вскоре услышал внизу шаги и тихо позвал:

- Хасколд.

- Идем-идем, - отозвался он из темноты.

Гулко упали доски, перекинутые через ров. Викинги начали переправляться по ним. Кто-то свалился в ров и громко выругался. Несколько человек захихикали тихо. Смех был веселый, ненапряжный, как бывает, когда не боишься. Значит, викинги уверены, что боги на их стороне, что бой будет легким. Иначе бы не подобрались к защищенному поселению так легко. Левее меня стукнулся о башню верхний конец лестницы. Правее установили другую. Горящая лампа послужила им ориентиром. Первым поднялся Хасколд Леворульный, одобрительно хлопнул меня по плечу.

- Лестницы вниз по обе стороны ворот, - подсказал я.

- Найдем, - ответил он.

Некоторые викинги несли факела. Мы накупили их в один из первых дней. Нужная в хозяйстве вещь. Их зажгли, когда у караульни, в которой лаяли собаки, собрался почти весь отряд, за исключением пяти человек, оставленных присматривать за нашими домами. Викинги разбились на несколько групп. Одни занялись крайними землянками, другие пошли дальше, чтобы не дать защитникам сбиться в большой отряд, организовать сопротивление.

У меня не было доспехов и сабли, потому что мешали бы карабкаться по склону и преодолевать частокол, а сражаться без них не хотел. В ночном бою всякое может случиться. Я зашел в караульню, сразу закрыв за собой дверь, чтобы собаки не выбежали и не попали под раздачу. Скинув человеческие трупы с лавки, ближней к каменке, стянул с трех заячьи тулупы, чтобы одним застелить солому, второй использовать вместо подушки, а третий – вместо оделяла. Укрывшись с головой, подумал, что порой человеку для счастья надо всего лишь лечь на мягкую кровать в теплом помещении и заснуть, не опасаясь, что кто-нибудь нападет внезапно. Собаки разбудят. Сейчас они слизывали кровь, натекшую из трупов.

49

К утру Киев был зачищен. Мужчин всех перебили, женщин и детей взяли в плен. Шумилу вместе с домочадцами сожгли в его тереме, состоявшем из четырех срубов и сени на подклетах и крыльца, к которому вела широкая лестница с перилами с резными балясинам. Каган отчаянно сопротивлялся, поэтому цацкаться с ним не стали – подперли дверь и подожгли то, что хранилось в подклетах: доски, деревянный инвентарь, кожи, запасная сбруя…. У скандинавов любимое занятие – сжигать врагов. Наловчились у себя на родине, расправляясь с соседями. Шумила вместе с тремя сыновьями или гостями попытался удрать, проломив дыру в гонтовой крыше, но внизу их приняли на копья. Кого-то из пленных выкупили родственники, остальные превратились в наших рабов. Одну из пленниц, красивую длинноногую голубоглазую блондинку лет тринадцати, я взял в наложницы, а ее мать, два младших брата и две младшие сестры стали моим обслуживающим персоналом. Впрочем, большой вопрос, кто кого обслуживал.

Жил я теперь в большом ухоженном доме-пятистенке с сенью и крыльцом в дальнем конце от ворот, рядом со сгоревшим теремом кагана. Во дворе была летний очаг под навесом, конюшня, хлев, птичник, кладовые. Напротив в доме побольше поселился Хасколд Леворульный. Впрочем, это было временное жилье сэконунга, потому что на пожарище сразу начали строить длинный дом и заграждение из заостренных бревен. Остальные срубы и землянки заняли викинги, кто захотел. Многие предпочли вернуться в наши дома на Подоле. Есть люди, которым постоянно нужна толкотня, интенсивное живое общение со всеми вытекающими последствиями.

Кстати, собаки быстро привыкли к смене хозяев. Этому поспособствовало и то, что я подкармливал их утром и вечером. Кто кормит, тот и хозяин. Стая из благодарности сутками торчала на моем дворе, так что мне приходилось большую часть собак выгонять на ночь за ворота, чтобы все поселение охраняли.

Без явного проявления отрицательных эмоций отнеслись к смене правителя и жители Щекова и Хорива. Утром я сходил к ним, объяснил, почему мы захватили Киев (они и сами прекрасно знали о готовящемся на нас нападении), и сообщил, что их трогать не собираемся, если будут вести себя мирно. Аборигены заверили меня, что воевать с нами не собираются, после чего вернулись к прежней жизни. Как-нибудь потерпят до весны. А что им еще оставалось?!

Из-за строительства сэконунгом нового дома на месте пожарища у меня появилось подозрение, что Хасколд Леворульный передумал наниматься в императорскую стражу. Наверное, решил перенять опыт Хелги Стрелы. Зачем ему быть чьим-то слугой, если можно стать правителем, причем независимым?! Я как-то поделился с ним информацией, полученной от аборигенов, что за данью сюда приходит отряд численностью в пару сотен всадников, которые не умеют штурмовать укрепления и долго шляться вдали от своих кочевий тоже. Поляне называли их уграми. Наверное, это мадьяры, которых, как я узнал в Хамлыхе, вытеснили из степей Поволжья на запад, за Дон, беченеки (видимо, печенеги) из союза огузов.

Подозрение мое подтвердилось, когда во время пира в построенном доме, где собралась большая часть нашего отряда, Хасколд Леворульный, изрядно выпив, предложил:

- А что, братья, не остаться ли нам здесь навсегда? Земля здесь богатая, народа много, есть с кого собирать дань. Отобьемся от хазарского кагана – и весь выход будет наш. Лин говорит, что можно будет продавать пушнину в Миклагард и взамен получать золото и серебро. А не справимся с хазарами, уплывем к ромеям.

Скорее всего, сэконунг уже обсосал эту идею с верхушкой, потому что сидевшие близко к нему не удивились так, как простые воины. Мнения разделились. Кто-то хотел попасть в Миклагард, уверенный, что там поимеет больше, кто-то – вернуться во Фризию, где все налажено, кто-то согласен был остаться.

Я тоже колебался. Мне точно не хотелось возвращаться в Северную Европу, где климат сырой и в ближайшее время постоянно придется воевать, в том числе с надоевшей женой. Константинополь привлекал теплом и благами цивилизации, но придется начинать с самого низа и либо холуйничать в дворцовой страже, либо служить в армии и рисковать жизнью за гроши. Торговлю или какой-нибудь другой бизнес я сразу отметал, потому что слышал, что налоги там сейчас драконовские. Будешь на казну горбатиться. Получалось, что Самватас – промежуточный вариант, если, конечно, отобьемся от хазар.

Хоть убей, я не помнил, когда Киев станет независимым городом, но имена Рёрик, созвучное с Рюрик, и Хасколд, созвучное с Аскольд, подсказывало, что случиться это должно скоро. Видимо, это и есть то самое историческое призвание варягов на правление, хотя в действительности одни викинги позвали на помощь других, чтобы защититься от третьих, позабыв поинтересоваться мнением славян, которые платили им дань. Да и Рерик абсолютно ничего не сделал для становления государственности у славян. Чисто погостил, зафиксировав свое присутствие, смотался за добычей на Каспий и свалил. Всю работу за него проделал Хелги (Олег?). Или появится другой Олег – какой-нибудь Олгерд – и убьет другого Аскольда и какого-то Дира? Среди воинов Хасколда не было никого с именем, похожим на Дир. Или летописцы, как обычно, переврали?

Как бы там ни было, я решил пожить в Киеве с молодой и красивой женой по имени Богумила, поэтому кинул на нужную мне чашу весов серьезный аргумент:

- Мы можем отсюда отправляться в начале лета в поход на хазар или ромеев и к середине его возвращаться с богатой добычей, не боясь мести. Здесь нас трудно будет достать и тем, и другим.

После моих слов наступила непродолжительная пауза, после которой викинги, позабыв о предыдущем споре, принялись обсуждать, на кого лучше напасть? Получалось, что на хазар, потому что с ними так и так придется воевать.

50

В поход отправились по большой воде. К нам присоединилось с сотню охочих людей из Хорива, Щекова и ближних поселений. Лодки у них не были приспособлены для плавания по морю, но это уже не наши проблемы. Не отстанут – поучаствуют в грабеже и получат долю от добычи.

Даже на видавших виды скандинавов проход днепровских порогов произвел незабываемое впечатление. Будет что в старости рассказывать внукам, если, конечно, проживут так долго. Это при том, что паводок в этом году очень высокий, затопивший весь Подол. Мой дубок шел по главе флотилии. Вел ее по советам лоцманов, которые учили меня, когда был казачьим адмиралом. Остальные кормчие следовали за мной, запоминая, в каком месте – чаще ближе к правому берегу – надо проходить каждый порог. В принципе при такой высокой воде можно тупо следовать по центру, но год на год не приходится, полученные от меня знания пригодятся. Они сделали круг во времени и вернулись. Только в одном месте киль моего судна черкнул по гребню, малость притормозив ход. Как ни странно случилось это не на Ненасытеце, где перепад высот самый большой, а на Будиле, седьмом пороге, который намного ниже. Лангскипы проскочили оба, не заметив, потому что осадка у них меньше.

На острове Хортица сделали остановку. Там была деревня, населенная «ромеями», внешне ничем не отличавшимися от славян. Пока на Руси есть много мест, где люди живут сами по себе, не зная правителей, войн, налогов… Увидев нашу флотилию, они попрятались кто в лесу, который еще не свели, кто на лодках-долбенках переправился на правый берег или спрятался в плавнях у левого. Я им покричал, что не тронем. Из леса сперва вышли два старика. Говорили они на смеси греческого со славянским. Я им объяснил, что сделаем здесь привал и отправимся дальше, а на обратном пути оставим им на хранение свои суда, щедро заплатив. Они поведали, что после паводка на остров приплывут ромейские купцы. С месяц или больше здесь будет небольшое торжище. Обитатели деревень с берегов Днепра и притоков, а также кочевники обменяют пушнину, шкуры, шерсть, зерно, крицы губчатого железа, селитру, мед и воск на вино, ткани, украшения и другие изделия из металлов, керамики, стекла…

Зато Черное море не впечатлило викингов. Так, теплая лужа в сравнение с их морями. Трудно было бы ожидать другое, ведь сперва двигались мы вдоль Тендровской косы. Присоединившиеся к нам славяне были другого мнения. Вид уходящей до самого горизонта водной глади наводил их на грустные мысли. Зато берег на небольшом удалении успокаивал.

От южной оконечности косы срезали напрямую к Крымскому полуострову и дальше опять пошли вдоль берега. Нам не попалось ни одного населенного пункта. Может, и были, но спрятанные в балках. Несколько раз видели отары овец и один раз табун лошадей. Завидев нас, пастухи гнали скот вглубь полуострова.

По Керкинитскому заливу тоже шли вдоль берега. Я собирался навестить Керкинитиду-Гезлев-Евпаторию. Не знаю, как этот населенный пункт называется сейчас. Наиболее вероятно первое имя, потому что на острове Хортица мне сообщили, что западное побережье Крымского полуострова под властью ромеев, а под хазарами – восточное. Мы собирались продать в городе часть или все товары, которые везли. К моему удивлению на месте Керкинитиды были развалины, причем довольно древние.

На ночь остановились возле озера Сысак, чтобы затариться розовой солью. Она в большой цене у славян. Солоно хлебает мало кто из них. Нам не пришлось добывать ее, просто набрали из куч под навесами неподалеку от деревни, расположенной на юго-восточном берегу озера. Аборигены разбежались и попрятались, завидев нашу флотилию, так что не могу сказать, кто они по национальности. Жилища с плоской крышей сложены из камня. Одна, редко две комнаты. В углу открытый очаг. Дым выходит через дыру в стене под крышей. Из мебели только лежанки и низкие табуреточки. Посуда глиняная и деревянная. Небольшие запасы зерна и много вяленой рыбы. Держат кур, овец и коз. Животных угнали. Только по наличию небольших куч навоза я сделал вывод об их наличии.

Соль погрузили на дубок. В лангскипах места мало и груз не легкий, а для моего судна пойдет на пользу. В Самватасе и его окрестностях не нашлось достаточного количества камней с высокой плотностью на балласт. Чугунные чушки слишком дороги. Я не стал набивать трюм всякой ерундой, тем более, что при проходе днепровских порогов осадку желательно иметь минимальную. В реке это не имело особого значения, а вот при выходе в море судно стало слишком валким из-за плохой остойчивости, приходилось брать рифы на парусах при свежем ветре. Груз соли почти полностью устранил этом недостаток. В Самватасе мы с большой выгодой обменяем ее на меха, которые потом продадим константинопольским или каким-нибудь другим купцам.

Херсонес сейчас называется Херсоном. По сигнальным дымам на берегу, сопровождавшим флотилию, было понятно, что в городе знают о нашем приближении. Для купеческого каравана нас слишком много, для осадной армии – слишком мало. На всякий случай херсонцы приготовились к обороне, закрывшись в городе. Таких высоких и крепких каменных стен и башен приплывшим со мной викингам еще не доводилось видеть. Утром я рассказал соратникам, что городу больше тысячи лет.Они не поверили, но, увидев, согласились со мной. Главным аргументом скандинавов было то, что напилить столько камня за меньший срок не получится.

Лангскипы приткнулись к берегу, кто где нашел место на, как они думали, безопасном расстоянии от стен. Опасались обстрелов из луков, не подозревая о наличии у херсонцев метательных орудий. Я предполагал, что такие имеются, поэтому поставил дубок на якорь в бухте, после чего на лодке добрался до каменного причала возле второстепенных ворот. Там на двух фронтальных прямоугольных башнях собрались воины. Судя по дымам, кипятят воду в котлах над кострами, готовясь отражать нападение. Как догадываюсь, добрые дела викингов уже стучали в их ворота, хотя и безуспешно.

Я поздоровался на греческом языке, после чего изложил цель визита:

- Мы к вам с миром. Хотим продать меха, рабов, воск. Если боитесь, можем торговать прямо здесь при закрытых воротах. Договариваемся о цене, кидаете деньги и веревки, мы привязываем товар.

- Подожди, сейчас доложим префекту, - сказали с левой от ворот башни.

Решали вопрос с полчаса, после чего на крепостную стену у башни пришли купцы, поинтересовались ценой на товар. Я понятия не имел, что и сколько здесь стоит, поэтому запросил по ценам хазарской столицы Хамлыха. Ошибся не сильно, судя по реакции купцов, которые поторговались немного для вида и согласились. Шурки белок продавались связками по сорок штук, куницы и лисы по десять. Столько уходит в среднем на шубу. В отличие от Хамлыха, здесь лучше брали шкуры волка и хуже зайца-беляка и медведя. Рабы улетели на ура, потому что это были девушки и юноши.

Сперва торг шел, так сказать, дистанционно: подходил лангскип, выгружал товар, забирал вырученные деньги и освобождал место для следующего. Затем на причал спустился один купец, другой, третий… Они осматривали каждую шкурку, ощупывали рабов, яростно торговались, перебивая у конкурента особенно ценный товар. В общем, я провел несколько интересных часов.

Несмотря на установившиеся почти дружеские отношения, заночевать под стенами города нам не позволили. Наверное, вызвало подозрение то, что мы отказались покупать еду и вино. Значит, собираемся все это добыть бесплатно. До темноты было много времени, поэтому мы поплыли дальше.

На южном берегу Крыма появилось много новых деревень. Расположены возле речушек или ручьев. Дома из камня, с плоскими крышами. Жители, предупрежденные сигнальными дымами, прятались в лесах, которых пока много. Судя по лодкам, в поселениях возле моря живут рыбаки, а в дальних, судя по стадам овец и коз, которых быстро гнали вверх по склонам – животноводы. Полей мало и небольшие. Видимо, из-за глобального потепления климат здесь стал слишком засушливым.

Застать врасплох аборигенов было практически невозможно. Гоняться за ними по горным склонам и вовсе глупо. Можно, конечно, высадиться в глухом месте, незаметно подкрасться к какой-нибудь деревеньке, но овчинка не стоила выделки. Поэтому мы гребли вдоль берега, любуясь восхитительными крымскими пейзажами, а я еще пытался вспомнить, что будет тут в двадцать первом веке.

Глава 4

51

Судак сейчас принадлежит хазарам и называется Сугдея. Это маленький зачуханный городок на краю их империи. Само собой, пока нет мощной генуэзской крепости, а всего лишь, скажем так, недостроенный вариант той, которую будут осаждать сельджуки, когда я в бытность путивльским князем окажусь в этих краях и малехо причешу их. Каменные стены высотой метра четыре. С севера башен всего три: надвратная и две угловые высотой метров семь. Ров шириной метров пять с половиной напротив ворот, а к краям поуже. Как рассказал захваченный нами на берегу купец, который надеялся пересидеть в кустах, потому что из-за излишнего веса не в силах был быстро подняться по склону к крепости, проживает в Сугдее сотен восемь человек. Все они считают себя ромеями, хотя давно уже под властью хазар. Для нынешнего Крыма это населенный пункт средней величины. По словам пленного, больше жителей только в Херсоне и Карше (хазар.: Другой берег), как сейчас называют будущую Керчь.

Как догадываюсь, Хасколд Леворульный решил захватить Сугдею именно потому, что крепость каменная. Ему это надо для, так сказать, повышения рейтинга среди конунгов. Он ведь теперь не морской, а имеющий собственную сухопутную базу, в которую нужен приток викингов. Что может послужить этому лучше, чем захват каменной крепости небольшим отрядом?! В таком городе и добыча богатая, независимо от того, какой будет на самом деле.

Первым делом засыпали вал в трех местах: напротив ворот и к серединам обеих куртин. Сделали это пленники, захваченные в окрестностях Сугдеи. Видимо, впереди нас полетела весть, что деревни не грабим, вот аборигены и расслабились. Меня всегда поражали люди, которые не уматывают от беды подальше, имея на это все возможности. Впрочем, не меньше поражали и те, кто умудрялся смыться заранее, когда о больших неприятностях еще и слыхом не слыхивали. Выполняя наш приказ, часть пленников погибла от рук земляков, а может быть, и родственников. Война обожает парадоксы.

На штурм пошли рано утром, хотя сейчас еще не самое жаркое время года. Участвовал весь отряд. Никто не остался охранять лодки и захваченных пленников, которых заперли – подперли палками двери – в домах рыбацкой слободы на берегу моря. Среди защитников города было много стрелков с составными луками. Щит не пробивали, конечно, однако зазевавшийся викинг сразу обзаводился дыркой в незащищенной части тела. Стреляли метко, умудряясь попасть в щиколотку, что, находясь намного выше цели, было очень сложно. Я скосил десятка два лучников, чем сильно помог соратникам. Прикрываясь щитами, они ловко вскарабкались по лестницам, после чего исход битвы был предрешен. В рукопашном бою мелковатые в большинстве своем согдейцы сильно уступали викингам. Думаю, разница в росте давила еще и психологически. Трудно быть мужественным, когда на тебя ломится верзила с длинным топором, которым размахивает, как игрушкой, и одним ударом раскалывает твой щит на части.

Когда я поднялся по лестнице на стену, викинги уже разошлись по улицам, приступили к грабежу. Улицы были мощеными, со скрытой канализацией. Дома каменные в один или два этажа с греческой планировкой. Мне показалось, что очутился в старом греческом городе-полисе, несмотря на то, что многие из горожан были азиатской внешности. Я обратился к одному пленнику на тюркском языке. Меня не поняли. Тогда я повторил вопрос на аланском. На этот раз пленник обрадовался, точно встретил соплеменника, и быстро затараторил в ответ. Поскольку я давно не имел разговорной практики на аланском языке, понял не все, но сделал вывод, что у аланов здесь большая община, и они уже христиане.

В городе три церкви, причем одна – соборная, расположенная в южной части, где, судя по большим двухэтажным домам, живет знать. Все главные церкви в городах восточных ромеев сейчас названы, как константинопольская – Святой Софии. Когда я зашел в сугдейскую, там уже викинги заканчивали выгребать все ценное, включая ритуальные сосуды и оклады икон.

Худой пожилой священник с короткой и наполовину седой бороденкой, одетый в темно-красную шапочку, напоминающую тюбетейку, и малиновую тунику, стоял на алтаре возле престола и умолял:

- Не бери анимнис! Там часть мощей святого Стефана!

Анимнис – желтый шелковый квадратный платок, разрисованный ликами святых – лежал на престоле. Викинги не понимали, что говорит священник, а поскольку не мешал, не убивали. Один из них складывал на анимнис содранные, серебряные и бронзовые оклады, чтобы потом завязать узлом и унести.

- Отдай ему эту тряпку. Она служит для жертвоприношений и может накликать на тебя беду, - сказал я викингу.

Тот поверил мне, вытряхнул добычу и швырнул анимнис на пол.

Священник благоговейно поднял платок, после чего обратился ко мне на греческом языке:

- Благодарю тебя, сын мой! Ты христианин?

- Местами, - ответил я.

Священник завис ненадолго, соображая, наверное, какими именно местами, после чего попросил:

- Не мог бы ты сказать им, чтобы аккуратнее обращались с иконами?

- Нет, - коротко ответил я и спросил в свою очередь: - Чем прославился этот Стефан?

- Он был здесь епископом тридцать пять лет, совершил много благих дел, - сообщил священник.

- И похоронен здесь? – как можно равнодушнее поинтересовался я.

- Конечно, - ответил он, не почувствовав подвоха.

- Значит, его мощи лежат под престолом, - сделал я вывод, после чего предложил: - Или ты показываешь, куда спрятал самые ценную утварь, или они, - показал я на викингов, - достанут и вскроют раку. Она ведь тоже из золота или серебра?

Священник побагровел то ли от злости, то ли стыдясь своей болтливости, и произнес покорно:

- Хорошо, сын мой.

Мешок с золотыми сосудами, крестами на цепях и прочей мелочью был спрятан в пустой бочке в винном погребе, вырубленном в скальном грунте в церковном дворе.

- Мы бы здесь сроду не нашли! – хлопнув меня по плечу, радостно признался тот самый викинг, который швырнул анимнис.

У скандинавов сейчас хлопанье по плечу – обязательная часть общения с соратниками.

- Это боги отблагодарили за то, что мы вернули ту тряпку для обрядов, - нравоучительно произнес я.

- С богами лучше по-хорошему, - согласился викинг, после чего, согнувшись под тяжестью добычи, пошел на площадь перед церковью, куда сносили со всего города награбленное.

- Закрывай дверь в церковь, больше вас не тронут, - пообещал я священнику. – Если кто-то сунется, скажешь, что я запретил.

- Как тебя зовут сын мой? – спросил он.

- Лин, - ответил я.

- Странное имя для христианина, - произнес священник.

- Не я его выбирал, - улыбнувшись, сообщил ему. – В переводе на греческий значит Молния. Согласись, что и на твоем языке оно звучит странно для христианина.

- Да, - согласился он. – Мне тоже иногда приходится уговаривать родителей, чтобы не давали ребенку необычное имя.

- Наверное, надеются, что вместе с необычным именем получит и необычную судьбу, - предположил я.

- Если бы всё было так просто… - со вздохом произнес священник, после чего пообещал: - Я буду молиться за спасение твоей души, сын мой.

Хотел ему сказать, что на это всей его оставшейся жизни не хватит, но промолчал. Заодно подумал, что наверняка этот мошенник придумает какую-нибудь красивую историю о том, как мощи «святого» спасли церковь от разграбления, пусть и свершившегося. В итоге легче будет стричь паству, а в лучшем случае получит еще и место поближе к столице.

52

Мы нагрузили добычей свои суда и захваченные рыбацкие лодки, но, как обычно, многое пришлось оставить. Тащить всё до Самватаса было тяжко, поэтому еще раз зашли в Херсон. Там уже знали, что мы захватили и ограбили Сугдею, но, к моему удивлению, встретили нас, скажем так, теплее, чем в предыдущий раз. Может быть, сработал принцип «Враг моего врага – мой друг». Само собой, городские ворота были закрыты и воины располагались на стенах, и в то же время на пустыре неподалеку от главных ворот, где в другие дни торговали с кочевниками, нас поджидало несколько десятков купцов разного калибра. Поскольку продавец был один, я устроил аукцион, начав с самых дешевых и громоздких вещей. В оплату брал серебро и золото на вес. Всего остального у нас теперь хватало. Раскупив предложенное, херсонцы позволили нам переночевать в соседней бухте. Мы так и сделали, выдув перед сном купленные у них три бочки вина. Захваченное в Сугдее собирались довезти до Самватаса, чтобы было, чем заполнять скучные зимние вечера. Ладно, согласен, хватит вина только до начала зимы. Дальше будем дуть медовуху.

На обратном пути срезали везде, где только можно, из-за чего чуть не попали в переплет в Каркинитском заливе. Юго-западный ветер начал усиливаться к обеду, поднимать волну. Благо был попутным, помогал быстрее добраться до Тендровской косы. Там подождали, когда, ближе к вечеру, ветер начал стихать, и погребли дальше, стараясь не удаляться от берега.

На острове Хортица удивилась такому скорому нашему возвращению. Почему-то они решили, что приплывем мы в конце лета, а то и вовсе на следующий год, как делали купцы из Хедебю, с которыми мы там встретились. Их было около сотни человек. Несмотря на то, что у Рерика Священника напряженные отношения с жителями этого города, вдали от родных мест даны были рады друг другу. Тут же организовали попойку, на которой кое-кто набил кое-кому кое-что – и стали и вовсе чуть ли не родственниками.

В начале попойки хедебюйцы рассказали, что в путь отправились в прошлом году. На морских судах добрались по Балтийскому морю до устья Рудона (Даугавы), где купили у аборигенов речные лодки, на которых поднялись вверх по течению, переволоклись на Днепр. Спустившись к Днепровским порогам, преодолели их с помощью местных «лоцманов», после чего вышли в Черное море и вдоль берега добрались по нему до Константинополя. Там за зиму продали привезенные товары, легкие и занимающие мало места: меха, поделки из кости морского зверя, льняные ткани, янтарь и заодно свои лодки. В обратную сторону поплыли на галерах ромейских коллег, следующих на Хортицу, увозя золотые и серебряные монеты, шелковые ткани, украшения из драгоценных металлов и камней, немного дорогого оружия и доспехов. Здесь по окончанию торгов, в которых не участвовали, они собирались нанять лошадей у кочевников, чтобы по суше обойти Днепровские пороги. Затем купить у аборигенов лодки, о которых сговорились еще в прошлом году, и отправиться по рекам до Балтики, где их в условленном месте будут ждать морские суда.

В итоге мы отправились вместе, оставив вытащенные на берег дубок и лангскипы на хранение хортицким «ромеям», пообещав заплатить весной и увозя с собой паруса и канаты. Перевозчиками и заодно охранниками были не мадьяры, а кутригуры, одно из булгарских племен, чудом сохранившиеся здесь после ухода основной части их народа на территорию будущей Болгарии. Они данники хазар. Каждый род отдает по пять жеребцов-двухлеток в год. Живут в юртах, в середине которых очаг. Поскольку предпочитают разводить лошадей, основная еда – конина и кумыс. Одеваются и в быту ведут себя, как гунны. Разве что поклоняются солнцу, которое называют Едфу. Как предполагаю, во время странствий по степям пересеклись когда-то с зороастрийцами и подхватили заразу.

Договаривался с кочевниками я, как знающий немного их язык. Это помогло мне законтачить с патшой, как они называли вождя своего рода, по имени Ерми. У него деформирован череп, как у знатных гуннов, и довольно таки приличные для кочевника шлем и кольчуга, хотя и очень старые, явно переходившие от отца к сыну несколько поколений. Вооружен составным луком от хорошего мастера, копьем, палашом и, что меня удивило, кистенем с гирькой-шестопером. Как и положено данникам, кутригуры недолюбливали своих притеснителей, но вслух это Ерми ни разу не произнес, хотя относился ко мне почти, как к соплеменнику, потому что я знал его язык, пусть и не очень хорошо, и метко стрелял на скаку из лука, который у меня был лучше. Патша даже выделил мне коня, и мы вместе поохотились на сайгаков.

Неспешно возвращались с добычей к нашему лагерю, я поинтересовался:

- Хазары приезжают к вам за выходом в конце лета?

- Да, - подтвердил патша Ерми.

- С севера, от полян? – задал я уточняющий вопрос.

- Обычно едут оттуда по нашему берегу реки, а потом поворачивают к своим стойбищам, - подтвердил он.

- Если они погибнут в наших краях, то вам не придется платить выход, - предположил я.

Кутригур ничего не сказал.

- И мы бы отблагодарили того, кто прискачет в Манкерман (так кутригуры называли Самватас, будущий Киев) и предупредит о приближении хазар, - продолжил я.

В степи вести разносятся намного быстрее, чем в лесной местности.

- Может, кто-нибудь и предупредит, - как бы безразлично произнес он.

В лагере я подарил ему захваченную в Сугдее бронзовую чашу, которая была надраена и выглядела, как золотая. На ее боках был барельеф в виде скачущих друг за другом шести лошадей – типично скифский, хотя не казалась старой. Наверное, чашу недавно вырыли из скифского кургана, дали ей, так сказать, вторую жизнь. У кочевников, в силу их образа жизни, вся посуда металлическая, на худой конец деревянная, поэтому такие подарки ценятся высоко.

Патша Ерми собрался было отдарить чем-нибудь, но я сказал с улыбкой:

- В конце лета отблагодаришь.

Он улыбнулся в ответ. Умным людям не нужна словесная шелуха, чтобы понять друг друга.

53

Купцы из Хедебю прогостили в Самватасе три дня. Сколько за это время было опорожнено бочек вина, не знаю, но мне показалось, что больше, чем мы привезли из похода. Как подозреваю, Хасколд Леворульный специально так потратился. Ему нужны были воины, желательно викинги. Поляне, несмотря на то, что при штурме Сугдеи проявили себя неплохо, не внушали ему доверия. Гости присутствовали при разделе добычи, видели, как нехило мы хапанули. Да и устроились мы хорошо: не сеем, не пашем, только дань собираем, и до Миклагарда намного ближе, чем из Хедебю.

Расчет конунга оказался верен. Месяца через три с лишним к нам приплыли сто семь викингов и сообщили, что следующим летом прибудут еще. Весть об удачно устроившемся Хасколде Леворульном разнеслась по всей Скандинавии. Желающих помочь ему нести такое тяжкое бремя найдется много.

Подоспели они вовремя. Всё лето мы готовились к прибытию хазар за данью. На Киевском холме во всю шли строительные работы. Наняли всех, кто умел работать топором. Платили привезенной розовой солью, по щепотке за работу от рассвета до заката. При этом нас считали щедрыми нанимателями. Соль здесь в большом дефиците. Гости обычно уходят, не солоно хлебавши.

По моему совету с той стороны, где доступ был легок, частокол на валу заменили срубами, которые, наполненные камнями и утрамбованной глиной, вскоре получат название городня и станут типичным оборонительным сооружением на Руси. Делали срубы в лапу – без выступающих частей, ставили в ряд впритык и забутовывали. Нижний ряд и часто второй до половины с внешней стороны укрепления засыпали землей так, чтобы наклон был как можно круче. Нападающим придется карабкаться по этому склону, пока не доберутся до деревянных стен. Сверху добавляли один-два ряда срубов – и получалась довольно высокая и прочная стена. Иногда ставили два ряда срубов в ширину, но внутренний служил заодно подсобным помещением: караульней, складом, домом для беженцев… Это делало сооружение еще прочнее. Его трудно было разбить тараном, потому что забутовка гасила большую часть энергии удара, и подкопаться непросто, и при выжигании камеры под стеной в нее обычно сходили глина и камни, наполнявшие сруб, а сам он оставался на месте.

Монголы во время штурма русских городов в большинстве случаев разбивали не срубы, а сносили защитную стенку из бревен, прикрывавшую сторожевой ход, после чего защитникам не за что было прятаться, выбивались стрелами и камнями. У хазар есть камнеметы, но не такие мощные, как монгольские, точнее, китайские, и я не уверен, что потащат сюда, за сотни километров, чтобы покорить какое-то взбунтовавшееся племя.

На двух углах мы поставили выступающие прямоугольные деревянные башни, над воротами соорудили третью, покрепче и повыше, чем была раньше. Не помешали бы еще две башни, чтобы прясла, как славяне будут называть куртины, были короче, но, несмотря на то, что наемные рабочие очень быстро изготавливали срубы, времени не хватило. Решили доделать следующим летом, как и защитить срубами крепость со всех сторон, а потом взяться за Щеков и Хорив, со временем объединив все три поселение в один укрепрайон, в котором Киев будет детинцем (цитаделью).

Поляне рассказали, что хазары приезжали по одной и той же дороге, которая шла вдоль левого берега Десны. Как предполагаю, перебравшись через Дон, мадьяры по приказу хазар производили чес по населенным пунктам лесной и лесостепной зоны генеральным курсом на запад левее Десны. Вправо от этой реки, наверное, шел другой отряд. Добравшись до Днепра и стоявшего на противоположном берегу Самватаса, ждали, когда им доставят на лодках выход, после чего спускались на юг, в степь, и начинали «доить» кочевников. Брали у них скот, который по лесам гонять тяжко, поэтому и оставляли напоследок. В отряде было в разные годы разное количество всадников, от двух до пяти сотен, плюс караван из вьючных лошадей, нагруженных кожаными мешками с мехами – грузом объемным, но легким.

Я проехал по этой дороге, подобрал два места для засады, основное и запасное, если придется отступить. Нанятые нами рабочие помогли оборудовать на склонах холмов места для лучников и укрытия для копейщиков и завалы на небольшом удалении и параллельно дороге, чтобы невозможно было легко и быстро добраться до наших стрелков или спрятаться между деревьями. Самое трудное было определить длину вражеского отряда, чтобы никто не удрал. Чем позже хазары выведают (а они обязательно разгадают этот ребус, хотя бы из любопытства), кто и где напал, тем основательнее мы подготовимся к их приходу. Время работало на нас. В том, что хазары обязательно пришлют армию для наказания виновных, не сомневался. Дурной пример заразителен. Так и остальные перестанут платить дань.

Викинги редко нападали из засад, хотя любили военные хитрости. Их стихия – открытый бой. Зато для полян – самое то. Им постоянно приходилось воевать против превосходящих сил противника, поэтому научились использовать засады, обходные маневры, ночные нападения… Любовь к партизанщине у моих предков в крови. К тому же, многие славянские племена смазывали наконечники стрел ядом, состав которого и способ приготовления держали в тайне. Приблизившись и поразив цель – не только воинов, но и лошадей – в любое незащищенное место, что в большинстве случаев приводило к смерти, лучники тут же рассыпались по лесу, чтобы собраться в другом месте и снова напасть. Гоняться за ними по чащобе было делом гиблым, особенно для кочевников. Такая тактика славян изматывала противника, отбивали у него охоту вторгаться на их территорию. Впрочем, против армий с большим количеством пехоты она работала плохо, чему примером была дань, наложенная хазарами на полян и их соседей.

54

У плохого командира плохие солдаты, а хороший побеждает с любыми. Потому что знает, чего можно ожидать от них, и умеет использовать достоинства и недостатки подчиненных. Я оказался ближе к хорошим, хотя все могло закончиться плохо. Может быть, я слишком часто повторял, когда именно надо свалить деревья, или втолковывал, насколько важно сделать это вовремя, или еще где-то промахнулся. Отряд, поставленный мной в самом начале засады, должен был дождаться, когда мимо проедут все враги, и. услышав звуки боя, свалить деревья, перегородив ими путь к отступлению. Чтобы не опоздать, они сделали дело сразу, как только последние всадники, а в арьергарде ехала почти половина отряда, миновали их. Те услышали шум за спиной и вернулись узнать, что случилось, а потом начали орать, что на них напали. Хорошо, что там было много викингов, которые сразу бросились врукопашную. В это время вражеский авангард не доехал метров сто до конца засады, где был я со значительной частью лучников. Из-за поворота появилось всего с десяток конных мадьяр, которых и расстреляли по моему приказу. На наше счастье авангардом командовал малоопытный или слишком самоуверенный командир, который решил сперва разобраться с теми, кто убил его дозор, и поскакал вперед. Если бы они сразу развернулись и бросились наутек, многие смогли бы вырваться из засады.

Командир отряда сборщиков дани был в железном шлеме с длинным наносником и кольчужной бармицей, свисающей сзади и по бокам, и кольчуге из больших толстых колец. Вооружен копьем с коротким красным хвостиком позади наконечника и палашом. Щит кожаный круглый, разрисованный черными и красными зигзагами. Скакал на крупном жеребце редкой, серебристо-вороной масти прямо на меня, расположившегося на склоне холма возле того места, где дорога делала резкий поворот влево. Увидев летящие в него справа спереди стрелы наших лучников, стоявших на местах вдоль дороги, закрылся щитом. Моя стрела прошла под нижним краем щита и попала командиру в левую нижнюю часть живота. От боли он инстинктивно повернул щит влево вниз – и получил от наших лучников сразу две отравленные стрелы в правую верхнюю часть туловища, свалился с коня, который, поднимая пыль, помчался дальше по дороге, пока за поворотом не уткнулся в завал из деревьев и камней. Большая часть воинов, скакавших следом, была перебита лучника. Остальные попробовали удрать, но их добили пехотинцы, выбежавшие на дорогу. Пиками длиной метра три, изготовленными по моему совету, викинги и поляне запросто и почти без потерь сбивали мадьяр с лошадей и на земле добивали упавших мечами и топорами. Бой был быстротечным и результативным. Если кто-то из врагов, чудом избежав расправы, выберется из засады, его ждет вторая из шести человек, которая километрах в трех от первой и мимо которой мадьяры проехали, не заметив, иначе бы вели себя осторожнее.

Добыча превзошла все наши нескромные ожидания. Даже меня удивило, как много мехов мы захватили. Я прикидывал, сколько примерно поселений объедет этот отряд и сколько соберет выхода, но ошибся раза в два. Вьючные лошади были нагружены так, что непонятно было, на чем повезут полученное в Самватасе. Наверное, на верховых, приатачив позади седел, а после получения выхода от кутригуров и других кочевников, не являющих титульным народом – хазарами, на полученных жеребцах-двухлетках. К мехам надо добавить большое количество добротных доспехов и оружия. Мадьяры на службе у хазар прибарахлились нехило. Почти все были в металлических шлемах и кольчугах или доспехах из лакированной вареной кожи, скорее всего, китайских, не знаю, где и когда добытых. У всех были довольно таки приличные составные луки, а у некоторых еще и дамасские палаши. Я уже не говорю о табуне лошадей, в первую очередь боевых. По моему совету Хасколд Леворульный разделил между воинами лошадей, доспехи и оружие, оставив себе меха, чтобы выгодно продать их ромеям, и на вырученные деньги укрепить Киев. Теперь пути назад у нас нет. Или побеждаем хазар, или, кто уцелеет, убираемся восвояси.

Домой весь наш отряд, включая лучников, возвращался верхом. Викинги, конечно, разбирались в лошадях, ведь почти все выросли на хуторах. Они могли отличить боевого коня от вьючного или рабочего, но на этом их познания и заканчивались. Конь для них – это транспортное средство для доставки воина на поле боя там, куда не может доплыть драккар. Поэтому в первую очередь брали самых крупных, чтобы заодно и больше добычи увез. Масть не играла значения. Дефекты тоже, потому что не могли разглядеть их, разве что возраст определяли почти без ошибок. Из-за крупного серебристо-вороного жеребца чуть не подрались, хотя у представителей это масти не самое лучшее здоровье. Я решил их спор, предложив Хасколду Леворульному подарить коня патше кутригуров Ерми вместе с хорошим луком, палашом, кольчугой и шлемом.

- Отблагодарим его за своевременное предупреждение о том, что мадьяры выехали собирать дань, и заодно сделаем соучастником, - предложил я. – Масти жеребец приметной, не спутаешь. Кочевники уж точно знают, кому раньше принадлежал. Ерми ни за что не откажется от такого подарка. Иначе по понятиям своего народа оскорбит друзей, поделившихся военными трофеями, взятыми у его врагов, и оттолкнет от себя воинскую удачу, за что будет наказан богами. После чего кутригурам придется сражаться на нашей стороне. Нам такой союзник не помешает. У нас своей конницы хорошей нет, а без нее воевать с кочевниками трудно.

- Сразу видно, что ты жил среди ромеев! – насмешливо произнес сэконунг. – Ладно, так и сделаем. А откажется, тоже не велика беда.

55

Патша Ерми принял подарок, хотя прекрасно понимал, во что его втягивают. Может быть, поверил, что мы победим хазар и заодно освободим и его от дани. Тем более, что мы не претендовали на его степные пастбища, а ему не нужны были наши леса.

Вернувшись из похода, мы опять занялись укреплением Киева. Пока позволяла погода, возводили стены из срубов, а когда начались дожди, а потом и морозы, заготавливали бревна. Нанятые нами жители округи кто валил в лесу дубы и сосны, кто парами волов тащил стволы к Киеву, где плотники обтесывали их, вырубали пазы и складывали «колодцами» для просушки. Заниматься зимой местным жителям по большому счету нечем, а мы давали возможность провести время с пользой, заработать соль, которая здесь в большом дефиците, чуть ли ни второй товар после пушнины, выступающий в роли денег.

К моему удивлению многие викинги принимали участие в заготовке и обработке бревен. Все они выросли в лесной местности, с малых лет приучены к плотницкому топору. Сказывалась и традиционная для скандинавов любовь к артельному труду. Они не могли сидеть просто так, когда кто-то рядом работает. Отлынивали единицы типа меня. Нам это прощали, потому что мы постоянно ездили на охоту, привозили рабочим свежее мясо. У славян, как и у скандинавов, пока два приема пищи в сутки – завтрак, который иногда бывает поздним, и ужин. Ели вместе, деля все поровну. Наверное, поэтому скандинавы так легко впишутся в славянский этнос и растворятся в нем. В Западной Европе процесс ассимиляции викингов растянется на столетия. Даже в двенадцатом веке во время Анархии в Англии, в которой я принимал участие на стороне Генриха Плантагенета, многие рыцари, особенно во Франции, считали себя норманнами, хотя говорили только на французском языке и никогда не были в Скандинавии.

Леса возле Самватаса полны дичи. Даже туры водятся. Летом они обычно пасутся в степи, а на зиму откочевывает в леса. Это довольно крупные животные, некоторые самцы весом под тонну. Самки и молодняк темно-коричневые, самцы черные со светлой полосой по хребту. У последних длинные рога, которые люди используют для изготовления сосудов для питья и музыкальных инструментов. За зиму мы настреляли столько туров, что весной у каждого викинга был собственный рог, отделанный серебром или, на худой конец, бронзой. Такой сосуд у скандинавов в почете. В него вмещается много пива, вина или меда, не надо по несколько раз наполнять. Выдул пару рогов – и выпал в осадок.

К весне пошли разговоры, стоит ли плыть к ромеям, чтобы продать меха, или надо остаться в крепости на тот случай, если придут хазары? Хасколд Леворульный склонялся ко второму варианту. Как догадываюсь, ему, бывшему безземельному сэконунгу, не хотелось потерять исполнение своей мечты – Самватас. Наверное, решил стать великим конунгом, пусть и вдали от родных мест. Где хорошо, там и родина.

Меня пока ничего здесь особо не держало и хотелось смотаться в Херсон, продать меха и затариться хорошим вином и прочими радостями роскошной жизни, доступными в эту эпоху, поэтому возразил:

- Не уверен, что хазары уже знают, кто именно разгромил их отряд, посланный за данью. Вроде бы никто не выскочил из нашей засады. Но даже если это не так, кочевники не отправляются в поход, пока не подрастет трава. Большую часть их армии составляет конница, а лошадей надо кормить. Так что придут ближе к середине лета. К тому времени мы уже вернемся.

Поскольку проблемы Хасколда Леворульного не интересовали большую часть викингов, проголосовали они за мое предложение. Это не понравилось сэконунгу. Вслух он это не сказал, но и скрывать эмоции не умел. В общем, обиделся он на меня, хотя имеет то, что имеет, благодаря мне. Видимо, власть и богатство начали разъедать душу бывшего скромного сэконунга. Этим и опасны нувориши. У потомственных правителей, за редким исключением, кожа дубленая на соблазны такого вида.

Для того, чтобы доплыть до острова Хортица, годились самые простые лодки. Их наделали на весь отряд, отправлявшийся в поход, буквально за три недели. По прибытию часть разберем на запчасти для ремонта судов, изготовленных в прошлом году. Заодно привезем паруса, канаты и смолу для них.

С собой забрали всех воинов-полян, пожелавших присоединиться к походу. В крепости Киев оставили только тридцать скандинавов. Такой маленький отряд, конечно, не выдержит осаду, если припрутся хазары. Зато отобьет у аборигенов желание выжить нас отсюда. А такие мечты были кое у кого. Мы пока что чужаки, хотя у многих жены-полянки.

Осведомлял нас о настроениях, так сказать, народных масс Лыко – тот самый щуплый мужичок, что сдал Шумилу. Меня удивляло то, что жители всего Самватаса знали, что он стучит нам, и при этом не только не убивали, но и просто не били, хотя мордобой сейчас – дело обычное. Как подозреваю, потому, что и им стучал. Поэтому его всего лишь игнорировали. Лыко это не смущало. Он из тех, кому плюнь в глаза – божья роса.

56

Весна была ранняя, лед сошел еще до весеннего равноденствия, но в путь мы отправились только после этого праздника. Он одинаково важен и для скандинавов, и для славян. У первых символом его является богиня весны Остара, которая в этот день в который раз становится девственницей, зачинает от своего подросшего за три месяца сына Солнца и через девять месяцев, к зимнему солнцестоянию, рожает новое Солнце, чтобы Колесо года вертелось. У славян в этот день тоже наступает новый год, поэтому празднуют неделю до и после и называют Комоедицей. Символ – блин, обозначающий Солнце, которое в эти дни принимает образ юноши Ярилы. Выбирают огненно-рыжего или хотя бы рыжеватого неженатого парня, сажают голым на коня и заставляют объехать все поля и луга, чтобы год был урожайным. Если ожидания оправдаются, юношу осенью ждут подарки, в противном случае возможны варианты, вплоть до печального. Как и в будущем, сжигают соломенное чучело Зимы, пляшут вокруг костра, песни поют. В общем, народ радуется, что пережил самое холодное время года.

Днепровские пороги прошли без приключений. Я вел передовую лодку, самую большую и, благодаря грузу железных криц, сидевшую глубже остальных. Если мы проходили, то другие проскакивали и подавно.

На Хортице нас ждали. Оставленные нами суда были в целости и сохранности. С неделю занял их косметический ремонт и переоснащение. Смолу и доски для этого мы привезли, а чего не хватило, докупили у «ромеев», знавших всего несколько фраз на греческом языке, все из торгового лексикона, и ни слова на латыни.

По морю шли вдоль берега. В Черном, конечно, не бывает таких высоких волн, как в Северном море, но сильные ветры часты. Им есть, где разогнаться в степи. К тому же, к нам присоединилось много полян, желающих разбогатеть, которые боялись такого большого количества воды. С учетом прибывшего в прошлом году подкрепления из Скандинавии, минус тридцать человек, оставленных охранять Киев, всего наша флотилия везла более четырехсот человек. Точно сказать не могу, потому что это не армия будущего, построиться в колонну по четыре не заставишь, не говоря уже выполнить команду «По порядку номеров рассчитайся!». Первое время поляне держались особняком, даже те, кто был в походе в прошлом году, но со временем начали устанавливаться, так сказать, межнациональные связи и вырабатываться сленг из смеси скандинавских и славянских слов. Некоторые (пуд, ларь, сельдь…) перекочуют в русский язык.

Херсонцы, предупрежденные сигнальными кострами, подготовились к встрече с нами, спрятались за крепостными стенами. Мы сразу направились к тому месту, где продавали в прошлом году добычу из Согдеи. Маневр наш поняли правильно, и вскоре на торжище собрались херсонские купцы. Видимо, они сговорились, потому что сперва отказывались повышать цену на аукционе, устроенном мной. Проняв это, я поменял правила. Разбив товар – меха и рабов – на несколько малых партий, начинал с сильно задранной цены, постепенно снижая ее. Херсонцы оказались народом азартным. Одно дело сговориться не повышать цену, а другое – выдержать нервное напряжение, когда цена опускается, и кто-то может увести товар из-под носа. В итоге наторговали даже больше, чем предполагали. Сами купили только вино и свежий хлеб.

В конце торгов я спросил у херсонского купца, урвавшего почти все куньи и лисьи шкурки – длинного и худого мужчину с круглым лицом, словно одолженным у толстяка:

- Что так боитесь нас? Варанги уже нападали на вас?

Варангами восточные римляне называют викингов, поступивших к ним на службу. Наверное, от этого слова пойдет и русское варяг.

- На нас не нападали, но разграбили несколько городов на южном берегу моря, - ответил купец.

- Нам нет смысла захватывать Херсон. Тогда придется далеко везти товар и добычу на продажу, - успокоил я. – Мы грабим хазар. У нас с ними война.

- Если плыть на восток вдоль берега, там будет пролив, на левом берегу которого стоит большой и богатый город, - как бы без всякого умысла сообщил купец.

- Ты имеешь в виду Каршу? – задал я вопрос.

- Ты бывал там?! – удивился он.

- Я много где бывал. И в Константинополе тоже. Прожил там несколько лет, - ответил я.

- То-то я смотрю, язык наш знаешь хорошо, почти без акцента говоришь! – льстиво произнес купец.

- Да, было бы неплохо захватить Каршу, но сейчас нас маловато для такой операции. Разве что ограбить окрестности и сжечь галеры, которые будут там, – вернулся я к интересной обеим сторонам теме.

- Любой вред им нам на пользу! – ухмыльнувшись, изрек он.

- Сколько заплатите нам за нападение на Каршу? – поинтересовался я.

- Почему мы должны платить?! – удивился он. – Хватит вам добычи!

- Добычу мы возьмем и в Ардауде (Феодосии). Он ближе и риска меньше, - сказал я.

Купец почесал морщинистый лоб, после чего изрек:

- Сам понимаешь, я такие вопросы не решаю. Мне надо поговорить с префектом.

- Мы пробудем здесь до утра. Если надумаете, зовите меня, заключим договор. Мы люди серьезные, партнеров не подводим, - сообщил я.

До темноты было часа три. Херсонцам на принятие решения потребовалось всего полтора. За это время мы поужинали копченым мясом, привезенным из Самватаса, и свежим хлебом и прошлогодним красным вином, купленным у горожан. На переговоры я пошел сытым и пьяным, а потому не склонным к долгому торгу.

Делегацию переговорщиков возглавлял дедок с длинными седыми волосами, собранными в конский хвост, и библейской бородой до пояса, которая с черной шапочкой-шестиклинкой, черным плащом, одетым поверх черной туники длиной почти до пят, создавала образ священнослужителя, вздумавшего на старости лет удариться во все тяжкие – поторговать. Впрочем, в основе обеих профессий лежит мошенничество, так что маскировка была, так сказать, в тему.

- Мы готовы заплатить каждому вашему воину по серебряной силикве, если разграбите окрестности Карши и обязательно уведете или сожжете все суда, которые будут там, - предложил он.

- Ты, наверное, хотел сказать по золотой номисме?! – иронично поинтересовался я. – И это обычному воину. Командирам ладей по три, а нашему конунгу – десять,

У старика борода затряслась так, будто схватился двумя руками за оголенные провода, по которым шел ток высокого напряжения. После чего начался торг, бессмысленный и беспощадный. Мне показалось, что длился он с полчаса, хотя могли уложиться и в пять яростных минут. Я догадывался, что наша услуга нужнее херсонцам, чем их деньги нам, поэтому был непоколебим. Старик в итоге понял это и уступил. Мы ударили по рукам, и утром наша флотилия отправились в путь.

57

Под хазарами будущая Керчь или бывшие Пантикапей и Боспор сильно сдала. Город как бы сполз на равнину. Крепостные сооружения на горе Митридат остались, кончено, но были в довольно таки запущенном состоянии. Такое впечатление, что горожане решили не тратить материалы и труд на восстановление их, потому что все равно не спасут. Вокруг равнинной части крепостные стены выглядели более свежими, но все равно казалось, что аборигены уверены, что никто не осмелится на них напасть, или, более вероятное, что лучшая защита – сдаться в плен. Дополнительным аргументом в пользу последнего варианта было и то, что каршинцы знали о приближении нашей флотилии (днем по морю к городу незаметно не подойдешь, а ночью в пролив не сунешься), но не предпринимали никаких мер до тех пор, пока нам осталось преодолеть не больше мили. Может быть, перепутали нас с торговым караваном, который ждали в это время.

Поскольку я стоял на рулевом весле, то самым последним спрыгнул на песчаный берег с носа ладьи. Мои соратники уже разбежались по неогороженной рыбацкой слободке, пытаясь поймать зазевавшихся обитателей ее. Всегда находятся те, кто узнает о беде слишком поздно. Самые шустрые уже были за крепостными каменными стенами. Ворота, ведущие на берег, уже закрыли. Заканчивали поднимать мост через сухой ров. Видимо, у них «кис-кис» заело, потому что мост застрял, поднятый примерно на две трети. Менее расторопные бежали в сторону горы Митридат, а менее сообразительные – огибали город по берегу моря, и за ними гнались викинги из ладей, приставших севернее.

Не знаю, почему у меня появилось впечатление, что вернулся домой. Да, город был другой, не тот, в котором я жил в прошлом и будущем. Я не увидел ни одного знакомого здания, разве что гора не изменилась, но все равно не покидало ощущение, что всё здесь родное до боли. Почему-то вспомнилось, что в годы моей молодости в этом городе водители в обязательном порядке пропускали пешеходов, вышедших на «зебру». Респект тогдашнему начальнику ГАИ. В других городах, даже в Москве, это правило прививали еще лет двадцать, так и не достигнув «керченского» уровня. Или, может быть, я затосковал по продолжительному периоду советского рабства и короткому античного? Интересно, как бы прореагировали викинги, если бы рассказал им, как много веков назад был рабом в этом городе? Вряд ли бы поверили. Они, конечно, умеют фантазировать, но всего на полшага от реальности.

День был теплый. Дул легкий ветерок с юго-востока, наполненный солоновато-йодистым запахом сухих водорослей. В первом же дворе между домом и сараем, сложенными из ракушечника, увидел натянутые веревки, на которых вялилась рыба, рыбец и немного бычка. В годы моей юности бычков ловили в Керченском проливе на желтый фильтр сигареты. Я закинул щит за спину, сорвал рыбца, почистил и, жуя на ходу белое, еще мягкое, недосушенное, солоноватое мясо, отправился по немощенной улице к городским воротам. Во дворах по обе стороны ее орудовали мои соратники. Как обычно, хватали все подряд. Особенно жадничали поляне, впервые участвовавшие в разграблении города. Большую часть захваченного ими придется выкинуть, потому что ладьи не безразмерные.

На крепостных каменных стенах высотой метров пять и девятиметровых башнях собрались аборигены, способные держать оружие. Может, попозже подтянутся еще, но пока желающих сразиться было маловато. Это подтолкнуло меня к мысли, что этих трусов можно подоить.

Продолжая жевать на ходу недовяленную рыбу, я приблизился к воротам метров на семьдесят, чтобы была возможность легко уклониться от стрелы, если таковую не пожалеют на меня, и крикнул на хазарском:

- Кто у вас старший?

- Зачем он тебе? – спросили в ответ.

- Как мне когда-то посоветовал один мудрый иудей, если проблему можно решить за деньги, заплати и поблагодари: «Спасибо, боже, что взял деньгами»! – поделился я жизненным опытом. – У вас есть шанс откупиться от разграбления, смерти или попадания в рабство.

- Сначала захватите город, обед-элилим (яычники)! – крикнул кто-то с надвратной башни.

Это было самое безобидное из оскорблений, посыпавшихся в мой адрес.

Я, как ни в чем ни бывало, оторвал следующий кусок рыбы, сжевал его. К тому времени каршинцы израсходовали по автоматному рожку оскорблений и начали менять на полный.

- Согдейцы тоже так ругались в прошлом году, а потом уцелевшие были проданы нами в Херсоне, Тамошние купцы щедро платят за рабов-хазар, - спокойно, будто пересказывал уличную сплетню, сообщил я.

Второй рожок, как выяснилось, был заряжен проклятьями в адрес херсонцев, причем трассирующими. Нет хуже врага, чем сосед, который богаче тебя. Заодно был сделан правильный вывод, кто именно натравил нас на Каршу.

Когда они расстреляли патроны, то есть проклятия, я предложил:

- Три тысячи золотых номисм – и у вас появится шанс дожить до преклонных лет.

- Три тысячи?! Да ты с ума сошел! – проорали в один голос сразу с десяток человек.

Это уже торг. Значит, я не сумасшедший.

Подождав, когда они расстреляют третий рожок проклятий, я предупредил:

- Времени у вас до тех пор, пока мы не сколотим лестницы. Потом нам будет жалко затраченного труда, пойдем на штурм и заберем всё.

Не желая подставляться под четвертый рожок проклятий, я развернулся, намериваясь найти Хасколда Леворульного и поставить в известность о предложении, от которого каршинцам будет очень трудно отказаться в силу их трусости и привычки откупаться.

- Эй, подожди! – окликнул меня со стены властный голос.

Это был рослый мужчина с лицом кочевника и завитыми черными пейсами, свисавшими из-под железного островерхого шлема, облаченный в кольчугу из мелких колец.

- Мы готовы заплатить по номисме каждому воину, - предложил он. – Сколько вас?

Я не стал говорить, сколько нас, хотя, скорее всего, нас пересчитали, пока мы подплывали к берегу. Если и ошиблись, то не намного, иначе бы сперва узнали количество, а потом сделали предложение.

- По номисме будешь предлагать ромеям, они больше не стоят, а мы варанги, нам платят по пять на брата, то есть всего три тысячи, - сказал я, хотя нас было намного меньше шестисот человек.

Предводитель хазар, видимо, поверил, что нас шесть сотен, поэтому торговался до тех пор, пока не скинул сумму выкупа до тысячи восьмисот номисм. Деньги пообещал отдать утром.

Хасколд Леворульный не сразу поверил, что нам отвалят тридцать две марки (восемь килограмм) золота только за то, чтобы мы убрались к черту, захватив всё, что успеем к тому времени награбить.

- Это не подвох? – спросил он.

- Утром узнаем, - ответил я. – Но на всякий случай расположи неподалеку от ворот пленных, чтобы сколачивали лестницы. Стук топоров будет побуждать осажденных к благоразумию.

Утро началось так, будто никаких договоренностей не существовало: на крепостных стенах стояли вооруженные воины, готовые отразить штурм; во дворы неподалеку от ворот подвозили длинные бревна, а внутри стучали вразнобой топоры; по улицам ходили небольшими группами поляне, собирали добычу, пропущенную вчера; вдоль городских стен скакали воины на трофейных лошадях, отслеживая ситуацию, а большой отряд расположился на улице, ведущей к городским воротам, на тот случай, если каршинцы вздумают взбрыкнуть.

Ближе к полудню с надвратной башни позвали нас на переговоры. На этот раз со мной пошел Хасколд Леворульный. Мало ли, что предложат?

- Мы готовы заплатить за снятие осады, но где гарантия, что вы выполните обещание? – сразу, без приветствия, перешел к делу кочевник с пейсами.

– У варангов ложь – одно из самых страшных преступлений, - проинформировал я.

- Кто вас знает, - отмахнулся он. – Может, между собой это преступление, а с врагами можно всё.

- Не равняй всех по себе, - посоветовал я. – Не хочешь, не верь, но будь логичен. Если мы обманем, больше никто не станет договариваться с нами.

- Хорошо, сейчас мы спустим мешок с золотом, - сказал он.

За мешком отправились два раба. Второй – чтобы помочь первому перебраться через ров. Опустить мост каршинцы не решились. В мешке были не только монеты, но и два золотых кубка и четыре тонких мелких тарелок с невысокими краями, сверху отогнутыми наружу и украшенными барельефом, напоминающим вязь из арабских букв. Может быть, там было что-то написано. Читать по-арабски я так и не научился, всё времени не хватает. Мешок вместе с содержимым весил меньше восьми килограмм, но мы не стали мелочиться.

Налюбовавшись золотишком, Хасколд Леворульный радостно объявил:

- Вот теперь можно возвращаться домой!

58

Несмотря на то, что передвигались мы вдоль берега Крымского полуострова сравнительно быстро, в Херсоне уже знали результаты нападении на Каршу. Не догадываюсь, чего они ждали, но явно большего. Видимо, надеялись, что захватим город или во время штурма уничтожим много жителей и поляжем сами, а мы всего лишь ограбили предместье, захватили шесть купеческих галер, не полностью разгруженных и более мореходных, чем некоторые наши лангскипы, и получили солидный выкуп. Это не помешало херсонским купцам скупить у нас большую часть добычи и продать нам двадцать пять бочек вина. Двадцать были сразу погружены в дубок, а пять оставили на вечеринку, которую провели на дальнем берегу соседней бухты. Заплатить нам за нападение на Каршу пообещали на следующее утро. Наверное, херсонцам надо было переспать с мыслью, что придется расстаться с такой кучей номисм.

По приходу меня удивило отсутствие купеческих галер под стенами города. Я тогда подумал, что просто совпало так. Утром выяснилось, что у ромеев ничего просто так не бывает. Уже солнце поднялось высоко, а денег нам так и не привезли. Я отправился на шлюпке узнать причину задержки. Хватило ума не подплыть к стенам, а высадиться на берег неподалеку от ворот и прогуляться к ним пешочком. То, что они закрыты, меня не удивило и не насторожило. Так было во время всех наших визитов. Херсонцы, как и остальные нынешние ромеи, даже друг другу не доверяют, а не только верингам. Насторожило, что на стенах слишком много воинов, словно приготовились отразить штурм. В предыдущие наши визиты за нами тоже присматривали, но не в таких количествах.

- В чем дело? Где деньги? – остановившись метрах в ста от ворот и не поздоровавшись, задал я вопрос.

- Какие еще деньги?! А ну, проваливай отсюда, поганый! – крикнули с башни.

Древние римляне называли погаными провинциальных жителей, деревенщину. Затем пришло христианство. Первыми его принимали горожане, поэтому погаными стали обзывать язычников-крестьян, а потом и всех остальных язычников.

Поняв, что нас кинули, я предупредил:

- Вы пожалеете об этом!

В ответ полетели оскорбления и две стрелы, от которых я легко уклонился. После чего начал удаляться, двигаясь полубоком, чтобы не пропустить следующую. Может быть, поэтому в меня больше не стреляли.

Викингов взбесила подлость херсонцев.

- Мы захватим этот город или погибнем! – провозгласил Хасколд Леворульный.

Остальные воины поддержали его яростными криками, после чего собрались идти к своим ладьям, чтобы подплыть к городу.

- Именно этого они и ждут, чтобы перебить нас и забрать нашу добычу, - сказал я спокойно и напомнил: – Месть – это блюдо, которое хорошо подавать холодным.

Кто-кто, а скандинавы звали толк в подаче этого блюда. Мне рассказывали истории, как обиженный дан ждал несколько лет, когда в одном доме соберутся на попойку все, кому собирался отомстить, после чего ночью подпер двери и сжег упившихся и заснувших врагов.

Мои слова сбили воинственный пыл.

- Да, надо успокоиться, собрать больше сил и захватить город, – согласился Хасколд Леворульный и пообещал: - Казним всех!

И эти его слова поддержали викинги яростными криками.

- Город мы вряд ли захватим, - сказал я, зная, что Херсон еще пару веков будет неприступен, - но отомстим обязательно. Может, в этом году, может, в следующем. Мы подождем.

- Да, подождем! – радостно повторили за мной несколько скандинавов, точно я произнес что-то исключительно приятное.

На том и порешили, после чего отправились загружаться розовой солью на озеро Сасык.

59

На этот раз скандинавских купцов на Хортице мы не встретили. Видимо, этой зимой никто из них не оставался в Константинополе. По словам аборигенов, дней через десять вслед за нами преодолел днепровские пороги и проплыл мимо острова купеческий караван из Хедебю, тот самый, с которым мы пересеклись здесь в прошлом году. Обещали вернуться в конце лета, чтобы до ледостава успеть добраться до Балтики, или, если быстро и выгодно не продадут товар, зазимуют в Миклагарде и окажутся здесь ранней весной.

Мы, так сказать, законсервировали дубок, трофейные галеры и лангспины, вытащив их на сушу и подперев кильблоками. Затем наняли волов и вьючных лошадей, чтобы по суше перетянуть лодки и перевезти добычу выше порогов. Лошадей предоставили кутригуры, которыми командовал патша Ерми. Он приехал на серебристо-вороном жеребце, облаченный в подаренные нами шлем и кольчугу.

- Несколько дней назад здесь был небольшой отряд мадьяр. Спрашивали, отдали ли мы в прошлом году выход? – сообщил он. – Я сказал, что к нам никто не приезжал. После чего они отправились в вашу сторону.

- Как думаешь, когда к нам приедет большой отряд мадьяр? – улыбнувшись, задал я вопрос.

- Не знаю. Обычно их каган посылает гонцов во все рода, чтобы собрались в поход через одну луну, - ответил патша Ерми. – Пока я ничего не слышал о созыве воинов.

- Как услышишь, дай нам знать, - попросил я.

- Будете воевать с ними? – на всякий случай поинтересовался он.

- Обязательно, - подтвердил я. – Теперь все народы, которые живут в лесах, будут платить дань нам, и мы будем их защищать.

- У хазарского кагана очень большая армия, - предупредил он.

- Не всегда побеждает та армия, которая больше, - усмехнувшись, поделился я знанием военной истории и на всякий случай предупредил: - Не примыкай к ним, даже если будут угрожать. Лучше отступи на правый берег реки или на север и пережди в лесах.

Патша Ерми ничего не сказал. По тому, как внимательно следил за мной, моей мимикой во время разговора, пытаясь понять, правду ли говорю, не хвастун и балабол ли, можно было догадаться, что процесс принятия решения еще не закончен. Для его рода неправильный выбор, к какой из противоборствующих сторон примкнуть, мог быть фатальным.

- Нас не интересуют степи, а вас – леса. Так что будем жить, как соседи, обмениваясь товарами к взаимной выгоде, - подсказал я.

О том, что славяне будут постоянно воевать с кочевниками, я промолчал. Если соседи ни разу не поругались, то это не соседи.

- Что ты так долго обсуждал с ним? – спросил Хасколд Леворульный, причем из него так и пёрла подозрительность.

- Предлагал выступить на нашей стороне, когда нападут мадьяры, - ответил я.

- Без них справимся! – недовольно бросил сэконунг.

Не пойму, почему он так невзлюбил патшу Ерми. Они общались всего один раз, когда в прошлом году договаривались о найме вьючных лошадей, причем разговор был короткий: кутригур запросил разумную цену, викинг сразу согласился. Хотя неприязнь могла возникнуть потому, что у кочевников хорошие отношения со мной. Может быть, я выдаю желаемое за действительное, но у меня появилось подозрение, что Хасколд Леворульный боится, что подсижу его, захвачу власть в нашей дружине, в которой поляне составляют уже больше трети и, в силу незнания скандинавского языка, выполняют мои приказы, и многие викинги прекрасно понимают, что все наши успехи – моя заслуга. К тому же, Рерик Священник объявил всем, что я его дальний родственник, то есть из рода великих конунгов Скёлдунгов. Удачливый и знатный – этого достаточно, чтобы возглавить отряд. Осталось малое – дождаться какого-нибудь промаха Хасколда Леворульного и устроить выборы нового лидера. Пока что демократия у скандинавов – не пустой звук.

60

Имя Фридр можно перевести, как Справедливый, Так звали одного из викингов, приплывших с караваном купцов из Хедебю, который добрался до нас к середине лета и проследовал дальше в Миклагард. Кличка у Фридра была Рауди (Рыжий). И в данном случае тоже не обошлось без стёба, потому что этот тип лыс, причем странным образом. Обычно лысина спереди и/или сзади, а у этого волосы остались везде, но небольшими островками, напоминая сухую траву, пробившуюся сквозь асфальт. У меня почему-то возникла ассоциация с человеком, прошедшим химиотерапию. Хотя где викинги, а где химия?! Рыжими, точнее, светло-коричневыми были пятна на голове. Эдакие большие веснушки, переползшие поближе к солнцу. Растрепанные брови, усы и борода были и вовсе светлыми. Еще бы чуть белее – и можно было бы принять за седые. Большой мясистый нос и щеки редко бывали не бордового цвета и веснушек не имели. Наверное, побоялись затеряться на таком ярком и густом фоне. Как для скандинава, он был слишком болтлив и умел тонко манипулировать людьми. Хасколда Леворульного очаровал с первой встречи. Если бы я не знал иное, то решил бы, что они в заклятых корешах с детства. Вскоре почти все викинги считали его лепшим френдом. Попробовал прельстить и меня, обломался, обиделся, но виду не показал.

Вместе с Фридром прибыли еще девяносто два викинга. Им тоже захотелось без особого риска стать немного богаче. Это, конечно, были, за редким исключением, не самые лучшие воины, в основном неопытный молодняк, иначе бы грабили сейчас более богатую Западную Европу. Мы были рады даже такому пополнению.

Купцы привезли и много новостей о житье-бытье в Скандинавии и ее окрестностях. Император Лотарь приказал долго жить два года назад. Империя была разделена между тремя сыновьями. Средний Лотарь Второй получил северную часть отцовских владений, которая стала называться в его честь Лотарингией. Теперь Рерик Священник был его вассалом. При помощи сюзерена великий конунг смог этой весной осуществить свою мечту – отжать часть Ютландии. Войны, как таковой, не было. Когда в Ютландию прибыла большая по местным меркам армия викингов и франков, тамошние конунги и ярлы настоятельно посоветовали Хорику Второму решить вопрос полюбовно. В итоге Рерик Священник получил во владение южную часть Ютландии на границе с франками от Эльбы до фьорда Шлей. Тот еще подарок, потому что место уж очень неспокойное. Впрочем, сейчас нет спокойных. Разве что там, куда Макар телят не гонял, а этот чувак неугомонен.

Первую половину лета мы провели, укрепляя Киев. Соли для найма рабочих у нас было много, поэтому в отдельные дни трудилось до пяти сотен человек. Приплывали даже из поселений в паре дней пути от нас. Заодно привозили пушнину на продажу. За это время мы полностью защитили Киев со всех сторон стенами из срубов и начали укреплять Щеков с самой слабой стороны.

Закончить там не успели, потому что пришла весть от патшы Ерми, что очень большая армия мадьяр движется в нашу сторону, по наши души. Заодно гонец сообщил, что на всякий случай кутригуры договорились с соплеменниками, кочевавшими на правом берегу Днепра, переправились через реку и временно обосновались возле леса, чтобы спрятаться в нем в случае чего.

Хасколд Леворульный, как положено, собрал воинов на тинг. Как ни странно, пригласил и полян, участвовавших в последнем походе. Вопрос дать бой или отступить не обсуждался. Решали, где и как сразиться – засев в крепости или выйти навстречу врагу? Сэконунг был за первый вариант. Мне показалось, что после овладения Киевом, осуществления мечты стать истинным конунгом, у него пропало желание оказаться в Валгалле в ближайшие годы, поэтому и не рвется в бой с сильным противником.

- Лин говорит, что с кочевники глупо воевать в открытом поле, - наверное, вопреки собственному желанию вспомнив обо мне, начал обосновывать свою точку зрения Хасколд Леворульный. – Они будут обстреливать нас издали, избегая рукопашной, только людей зря потеряем. В крепости их луки нам будут не так страшны. Захватывать укрепления кочевники не умеют. Постреляют и уедут.

- Тогда они будут наведываться каждый год. Надо вломить им так, чтобы забыли дорогу сюда, - резонно возразил Хафлиди, опытный воин, приплывший вместе с Фридром. – Я слышал, вы в прошлом году устроили кочевникам хорошую засаду в лесу. Давайте повторим.

- Если бы знать, какой дорогой они пойдут. Уж точно, не той, что в прошлом году, Не за данью едут, - сказал Хасколд Леворульный.

- Договоримся с Ерми, чтобы его люди следили за мадьярами и сообщали нам о передвижениях врага. Заплатим солью или трофейным оружием и доспехами, - предложил я. – Будем знать маршрут мадьяр, устроим засаду. Если не получится, отступим в крепость.

- Если ошибемся, они захватят беззащитную крепость, пока мы будем прятаться в лесу, - сказал Фридр, желая помочь своего корешу-сэконунгу.

Он не учел, что большую часть викингов судьба Киева не интересовала от слова совсем, а поляне плохо понимали, о чем идет речь, ведь я не переводил им, поэтому помалкивали. В итоге проголосовали за мое предложение. Хасколду Леворульному пришлось, скрепя сердцем, согласиться.

61

Наверное, меня можно назвать профессором, если ни академиком, по засадам. Даже не могу сосчитать, сколько я их организовал. Мне хватает одного взгляда на местность, чтобы оценить ее «засадопригодность» по пятибалльной шкале. Нынешняя тянула на пять с плюсом. Я давно не встречал такого идеального места для обстрела лучниками и нападения пехоты – узкую, длинную и почти ровную долину между двумя рядами невысоких холмов с крутыми склонами со стороны дороги, похожую на неглубокое ущелье. Вдобавок почти везде деревья вплотную подступали к грунтовой дороге, которая была шириной всего метра три, две арбы с трудом разъедутся. Нам пришлось немного проредить в верхней части растительность, чтобы не мешала стрелять лучникам – и к встрече врага готовы. О том, что мадьяры переправились на левый берег Днепра и собрались доехать до Самватаса именно по этой дороге, нам сообщили кутригуры. Дорог (тропинки не в счет) через лес сейчас мало, до следующей надо скакать по степи километров тридцать, если ни больше.

С утра небо хмурилось. Дождем так и не разродилось к нашему удовольствию. Не хотелось мокнуть, месить грязь. К полудню начало распогоживаться, задул теплый южный ветер. Складывалось впечатление, что именно он и принес к нам непрошенных гостей.

Передовой отряд мадьяр был из трех десятков всадников. Судя по тому, что кольчуга только у одного, а металлические шлемы у каждого пятого или даже шестого, это беднота и новобранцы, расходный материал. Небольшие круглые щиты были закинуты за спину. Вооружены копьем длиной около двух метров, палашом и луком, причем сагайдак приторочен к седлу слева и сзади седла. Двигались кочевники медленно, осторожно, внимательно вглядываясь в лес на склонах холмов. Я сперва подумал, что ведут себя так по неопытности. Впервые глубоко забрались в лес, вот и очкуют. Позже понял, что кочевники боятся попасть в засаду. Видимо, мадьяры в начале лета проехались по маршруту погибшего отряда и выведали, что с ним случилось. Даже в такой глухомани, какой сейчас являются земли полян, особенно на правобережье Днепра, обязательно кто-нибудь увидит что-нибудь лишнее, Да и опытный охотник, каковых сейчас уйма, запросто прочитает по следам историю гибели отряда кочевников, сунувшихся в малознакомый и потому враждебный им ареал. Они проехали, не заметив, мимо первой группы наших воинов, которые должны были по сигналу рога свалить деревья и перекрыть мадьярской армии путь к отступлению. Там были поляне, которые умеют маскироваться в лесу. Скандинавы тоже умели, но не желали. Они, конечно, затаились, когда приблизились конные кочевники, но были обнаружены. Заорав так, будто получили копытом в пах, мадьяры начали разворачиваться, чтобы удрать. Поняв, что засаду раскрыли, наши лучники обсыпали их стрелами, но убили не всех, как минимум, два кочевника спаслись. Впрочем, это было неважно. Соратники услышали их крики и, не дожидаясь возвращения дозора, развернулись и поскакали в степь.

- Не получилось! – огорченно кинул Хафлиди, который прятался неподалеку от меня.

- Да, - согласился я. – Надо быстро возвращаться в Самватас, чтобы мадьяры не опередили нас, проехав по другой дороге.

Почти весь наш отряд прибыл сюда верхом на лошадях. Пеших посадили на трофейных. На некоторых лошадях ехало по два человека. Хасколд Леворульный и Фридр скакали во главе отряда. У обоих лица были довольные, словно засада удалась, взяли богатые трофеи. Пусть получилось плохо, зато будет так, как они хотели.

62

В последнее время я чаще осаждал крепости, чем защищал. Теперь вот пришлось посмотреть на осаду с обратной стороны. Делал это с юго-западной угловой башни. Рядом со мной стояли воины-лучники, поляне. Скандинавы предпочли остаться на сторожевом ходе, чтобы сразиться с врагами врукопашную. Впрочем, с таким же успехом они могли расположиться и у подножия с внутренней стороны стены из срубов, потому что мадьяры штурмовать Киев не собирались. Они остановились на безопасном расстоянии. Лучник точно знает, где его могут достать. Смотрели на укрепления молча. Только их лошади иногда фыркали, словно озвучивая невеселые мысли наездников. Лошади у всех низкорослые, мелкие, но выносливые. Наверное, следом идет большой табун запасных. У всех воинов передового отряда есть кольчуга или пластинчатый/чешуйчатый доспех, но у некоторых из копыт, нарезанных пластинами. Впрочем, последний вариант защищает не хуже, а весит меньше и стоит намного дешевле, Зато шлемы у большинства были кожаные – высокие шапки с наушниками и назатыльником, похожие на буденовку. Наверное, с металлическим каркасом и набивкой из овечьей шерсти. Тоже надежный и дешевый вариант. Щиты круглые из лозы, обтянутой кожей. Копья длиной около двух метров и с метелкой из конских волос, покрашенной в черный, красный или синий цвет и закрепленной сразу за листовидным наконечником длиной сантиметров двадцать-двадцать пять. Слева на ремне висит палаш. У многих к седлу справа приторочена булава или железная дубинка, утолщающаяся кверху.

Судя по тому, как внимательно мадьяры разглядывали стены из срубов и высокие деревянные башни, для них оказались сюрпризом крепкие защитные сооружения. Видимо, имели устаревшую информацию, что поселение защищено только рвом и валом с тыном. Щеков тоже показался им не по зубам, поэтому решили ограничиться Хоривом, в паре километрах от которого и расположились лагерем. Лошадей держали рядом, на скошенных полях с высокой стерней. Видимо, мадьярам нужна небольшая победа для доклада хазарскому кагану, Да и добыча не помешает. Хотя допускаю, что недооцениваю противника. Может, кочевники решили начать с самого слабого укрепления, чтобы в случае успеха, приобретя опыт, перейти к более сложным. Как рассказал мне патша Ерми, командует мадьярской армией Угек, вождь не самого большого рода, сумевший стать первым среди равных, благодаря полководческому таланту. Он пока не проиграл ни одного сражения, но и враги были не очень сильные, в основном разрозненные племена славян.

Вскоре к Хориву пригнали пленных крестьян. Как они умудрились попасться, ума не приложу. Вчера, проезжая мимо придорожных деревень, мы предупредили всех, что за нами скачет вражеская армия, предложили пересидеть в крепости. К моему удивлению, вопреки поведению западноевропейцев в таких ситуациях, прятаться в укреплениях предпочла беднота, а богатые, наверное, выбрали схроны в лесу или ушли на север и запад. При этом большая часть беженцев обосновалась у родственников в Щекове. Остальные, в основном жрецы и прочие работники языка и языческих культов, выбрали Хорив, где вершину горы, практически лишенную растительности, занимало капище, заставленное разрисованными, деревянными истуканами, на которых весной подновили краски. Издали мне казалось, что на горе сложили ненужные сейчас новогодние игрушки. Пленным крестьянам приказали засыпать ров и делать лестницы. По бедолагам стреляли свои, а когда пробовали убежать в укрытие – и чужие.

Части пленников повезло – занималась укреплением мадьярского лагеря: валили деревья и, не обрубая ветки, складывали кривым полукругом, образуя завал со стороны Киева и Щекова. Судя по тому, как без особой опаски перемещались кочевники, делали защитное заграждение на всякий случай, уверенные, что у нас не хватит смелости напасть на такую большую армию, а их прискакало тысячи четыре или больше. Наверное, не знают, что самоуверенность нивелирует численное превосходство.

Я спустился с угловой башни, прошел к надвратной, с которой за врагом наблюдали Хасколд Леворульный, Фридр и несколько опытных воинов, друзей-приятелей, которых сэконунг называл ярлами. Страха у них не заметил. Скорее, смотрели на кочевников с любопытством. В Киеве сейчас около семи сотен воинов, причем больше половины – викинги. Учитывая отсутствие у врага осадных приспособлений и камнеметов, крепость можно считать неприступной.

- Что будем делать: сидеть за стенами или нападем? – поинтересовался я.

- И как мы нападем?! Сам же говорил, что на открытом месте они перестреляют! – насмешливо произнес Фридр.

- Днем перестреляют, а ночью вряд ли, - сказал я.

Хасколд Леворульный обменялся взглядами со своей свитой и принял решение:

- Пожалуй, так и сделаем. В полночь откроем ворота и нападем на кочевников.

- Как только начнем открывать наши скрипучие ворота, враг услышит и сразу насторожится, приготовится к бою. Надо по-тихому спуститься со стен на берег реки, обогнуть мадьярский лагерь и напасть с тыла, со стороны дороги, по которой они прискакали и где нет защитных укреплений, - возразил я и добавил, приписав китайскую военную мудрость народу, известному викингам, как шибко умный: - Ромеи говорят: «Бей там, где не ждут, и тогда, когда не ждут».

- Ромеи, конечно, трусы, но в хитростях они мастера, надо так и сделать, - неожиданно поддержал меня Фридр, из чего я сделал вывод, что даже флюгер иногда показывает, куда именно должен дуть ветер.

63

С вечера полил дождь. Хоть и говорят, что дождь в дорогу – это к счастью, лучше бы его не было. Земля размокла и начал налипать на сапоги, из-за чего приходилось постоянно останавливаться и стряхивать ее, Потом решил не выпендриваться и разулся, как сразу сделали мои соратники. В отличие от них, я не привык ходить босиком. Да и ноги мерзли, несмотря на то, что ночь была теплая. Шли плотным строем, чтобы не потеряться. На шлеме у каждого повязана белая лента, заметная в темноте – маркер «свой-чужой». Обычно во время ночного боя для опознавания орут на своем языке, если сражаются с инородцами, или условленный девиз, если с соплеменниками, но делать это без умолку тяжко, а так сразу видно, что свой, причем со всех сторон.

Кочевники не то, чтобы совсем не ждали наше нападение. В сторону Киева были выставлены две линии дозорных, которые прятались от дождя под деревьями или попонами. Зато подойти к лагерю с обратной стороны никто не мешал. Мы даже смогли спокойно рассредоточиться, чтобы напасть широким фронтом. Я как раз успел обтереть о траву грязные мокрые ноги и обуть сапоги. Ноги сразу согрелись, и я почувствовал себя большим и сильным.

Я предлагал по-тихому перерезать спящих, но викингам предложение не понравилось. Если победа неизбежна, то важным становится сам процесс. Надо ведь показать себя отважным воином, чтобы застолбить местечко в Валгалле. Поэтому по команде Хасколда Леворульного рванули в бой, вопя во всю глотку. Впрочем, это тоже неплохой способ морально-психологического подавления противника. Дождь поливает, ты спрятался в шалаше или под деревом, спишь спокойно, весь такой уверенный, что ни одни нормальный человек не попрется в такую мерзкую, мокрую темень воевать – и тут вдруг непонятно откуда вылетают огромные по меркам кочевников, орущие демоны и начинают убивать всех подряд. Надо быть очень опытным и хладнокровным воином, чтобы спросонья мгновенно и трезво оценить ситуацию и оказать достойное сопротивление. Может, среди мадьяр такие и были, но мне не попались. Они в ужасе, бросая оружие, разбегались, кто куда, Кривоногие кочевники – не лучшие бегуны, но мне удалось догнать всего шестерых. Большая часть попробовала прорваться к лошадям, которые паслись неподалеку от лагеря, и полегла под копьями и топорами викингов, наступавших с той стороны, а самые сообразительные смогли обогнуть нас по дуге, добраться до дороги, по которой приехали к Самватасу. Там километрах в пяти-семи от их лагеря пасся табун запасных и вьючных лошадей. Уверен, что беглецы за пятнадцать минут не только одолеют эту дистанцию, но и, распутав лошадей, доскачут охляпкой до границы, если ни канадской, то леса и степи, чтобы всю оставшуюся жизнь рассказывать, как умудрился вырваться из лап нечистой силы.

Бой кончился быстро. С час по лагерю кочевников расхаживали воины с белыми повязками на шлемах, добивали раненых и осматривали трофеи. Пока не начался сбор добычи, можно обменять свою броню и оружие на вражеские или взять то, чего не хватает. Чем лучше защищен и вооружен каждый воин, тем сильнее весь отряд. У многих полян не было ни приличных доспехов, ни оружия, поэтому старательно выискивали их. Заодно прихватят что-нибудь ценное и маленькое. Наверняка у многих мадьяр есть золотые и серебряные украшения и монеты, которые можно посунуть незаметно.

- Здорово у нас получилось! – хвастливо заявил Хасколд Леворульный, на которого я набрел в темноте.

Могло быть и лучше, если бы втихаря перерезали всю вражескую армию, как я предлагал, но и этот результат неплох.

- Да, - согласился я. – Уверен, что мадьяры больше к нам не сунутся. Им ведь еще и от хазар достанется за то, что не выполнили приказ, проиграли нам.

- Думаешь, хазары от нас не отстанут, нападут еще раз? – поинтересовался сэконунг, который время от времени забывал, что самые лучшие советы дает Фридр, особенно, если вопрос был очень важным.

- Не знаю, - честно признался я. – С одной стороны им надо уничтожить нас, чтобы другим неповадно было отбирать у них данников, а с другой стороны еще один проигрыш – и хазар перестанут бояться. Знаю точно, что мы победим, что Самватас выстоит. Поляне помогут нам. Утром они увидят, что мы способны расправиться даже с очень большой армией, и больше не будут убегать в лес при приближении врага, предпочтут прятаться в крепостях и защищаться. Вместе мы победим любого врага.

64

Во время ночного боя мы перебили почти две тысячи мадьяр. Еще какое-то количество стало законной добычей крестьян из деревень, мимо которых поодиночке или малыми группами прорывались кочевники в степь, и кутригуров, быстро узнавших, что мы победили, и не упустивших свой шанс рассчитаться с угнетателями. Кроме доспехов и оружия, мы захватили около трех тысяч лошадей. Теперь у каждого нашего воина был конь, а остальных продали по дешевке полянам. Это не самое необходимое животное в хозяйстве, потому что пашут и перевозят тяжелые грузы сейчас на волах, но если почти даром, почему бы ни купить?! В хозяйстве всё пригодится. Тем более, что расходы на содержание коня не такие уж и большие. Упряжь и седло шли в придачу, подковывать не надо, потому что почва здесь мягкая, теплое время года пасется на лугах, а на зиму сено заготавливают для коров, коз, овец, заодно и лошадям накосят.

Где-то через месяц прискакал гонец от патши Ерми с вестью, что мадьяры всем миром, с женами, детьми и стадами, движутся на запад. Хасколд Леворульный, не посоветовавшись со мной, собрал тинг на центральной площади Киева. Приглашены были и все поляне, участвовавшие в ночном сражении. Теперь они соратники с правом голоса.

Сэконунг встал на высокую и толстую чурку, которую специально поставили в центре площади, сообщил о приближении и предложил обсудить, как будем сражаться: соберемся все в Киеве, или разделимся на два отряда, чтобы защитить и Щеков, или на три, по одному на каждое поселение? К тому времени в Щекове уже была стена из срубов и четыре башни с самой слабой стороны, а в Хориве заканчивали возводить надвратную башню. Высказать свое мнение мог любой. Для этого он взбирался на чурку, освобожденную Хасколдом Леворульным, и говорил, что хочет и сколько хочет, если слушатели не начнут свистеть и предлагать заткнуться. Викинги были за то, чтобы защищать только Киев, а поляне хотели все три поселения.

Я подождал, когда они наговорятся и собьют пыл, после чего и сам занял место на чурке. К тому времени она была сверху основательно испачкана грязью, потому что ночью был дождь, земля не успела просохнуть, и я, решив запрыгнуть лихо, чуть не соскользнул. Заговорил не сразу, подождал, когда замолкнет большая часть собравшихся. У каждого ведь собственное мнение, и его надо отстоять в споре с соседом, не обращая внимания на ораторов.

- Кочевники не ходят на войну с семьями и скотом, - проинформировал я, после чего воспользовался знаниями по истории, полученными в советской школе и других местах с непредсказуемым трактованием сомнительных летописей: – Уверен, что мадьяры удирают от хазар, потому что их убьют за то, что не выполнили приказ кагана, не победили нас. Леса кочевникам не интересны. Здесь негде пасти большие стада. Мадьяры пойдут дальше на запад, в степи на границе с ромеями. Там хазары не достанут их. Так что никакого нападения на Самватас в этом году не будет, даже если найдут других идиотов, которые согласятся испытать судьбу. Скоро зима начнется, а в холодное время года хазары не воюют. Может, в следующем году попробуют, а может, и никогда больше.

- Ты точно знаешь, что кочевники не придут сюда? – язвительным тоном задал вопрос Фридр.

- Точно знает только Один, а у меня пока два глаза, - отшутился я.

Заржали все, кроме Фридра, для которого, как догадываюсь, отныне и навеки я превратился в злейшего врага.

- Давайте займемся укреплением поселений и подождем вестей от наших союзников-кутригуров, - предложил я.

Когда люди слышат то, что хотели бы услышать, тебя сразу признают умным. В этом плане викинги и поляне были одного поля ягоды. В итоге приняли мое предложение и разошлись по строительным объектам. Викинги и местные поляне по собственному желанию работали бесплатно вместе с наемными рабочими.

На восьмой день прискакал очередной гонец от патши Ерми. Он рассказал, что в ночной битве погиб предводитель мадьяр Угек. Видимо, его труп, как и остальных кочевников, был обобран и выброшен полянами в Днепр на радость рыбам и ракам. Новым предводителем мадьяр стал его сын Элод, который не захотел быть казненным хазарами. Как я и предсказывал, мадьяры переправились на левый берег Днепра и пошли не на север, к нам, а генеральным курсом на запад, на территорию будущей Венгрии, где назовут себя гуннами, чтобы, наверное, иметь основание жить там. Или так назовут их ромеи, для которых все кочевники раньше были скифами, а теперь стали гуннами.

Хасколд Леворульный устроил по этому поводу трехдневный пир. Мне кажется, только сейчас он поверил, что стал великим конунгом. Такое часто случается с людьми, которые не знают, что сперва надо непоколебимо верить, что ты лидер, а потом уже становиться им.

65

Чем хорош южный берег Крымского полуострова, там это тем, что, благодаря высоким горам, является навигационным ориентиром, видимым с большой дистанции. От полуострова Тарханкут, самой западной точки Крыма, мы пошли по компасу к Херсону, чтобы с берега не увидели нас и не предупредили горожан. Для викингов пройти миль семьдесят по открытому морю – сущая ерунда, как под парусом, так и на веслах. Тем более, что погода была идеальная для перехода – северо-восточный ветер силой балла четыре и волна балла два. В походе участвовала мой дубок и самые большие и мореходные галеры, заполненные до отказа десантом.

Когда на горизонте появились верхушки крымских гор, мы легли в дрейф. Две ладьи ошвартовались к бортам дубка, а остальные – к ним. В итоге образовался длинный плавучий городок. Всем вдруг захотелось навестить своих друзей-приятелей, следовавших на других судах, и началось хождение туда-сюда с обязательным посещением дубка. К тому же, в первом трюме его находился запас еды и воды, можно было перекусить или утолить жажду.

Ночью двинулись дальше. На корме дубка горел большой масляный фонарь в деревянно-стеклянном коробе. Стекло, изготовленное под моим руководством мастерами из Щекова, было, конечно, мутным, но пропускало столько света, что было заметно за милю, если ни больше, и галеры, следовавшие за нами в колонну по два, не упускали нас из виду. Ветер убился на ночь. Шли на веслах. У дубка скорость была на узел-полтора меньше, так что гребцы на галерах не сильно напрягались. Луна светила довольно ярко. Благодаря ей приблизились к берегу в нужном нам месте и опять легли в дрейф, чтобы дождаться утренних сумерек. Заходить в бухту в темноте не имело смысла. Наверняка нас услышала городская стража, потому что над водой звуки распространяются далеко. Надеюсь, что приняли за рыбаков, которые спешат первыми привезти улов на рынок.

Меня завораживает момент рассвета. Мгновение назад было еще темно, и вдруг мрак начинает как бы обсыпаться. Из-под него проявляется темно-серое, которое в свою очередь как бы тает, бледнея. Пройдет еще самая малость – и темнота сдастся, уступит место свету.

Мы двинулись в тот момент, когда начало сереть. Викинги налегли на весла и, запросто обогнав дубок, рванули в бухту, на берег которой были вытащены десятка три купеческих галер. Видимо, пришел первый караван из Константинополя, привез столичные товары. В обратную сторону погрузят зерно, муку, вино, выделанные шкуры, овечью шерсть и шерстяные ткани… Нам сгодится всё. Нет такого товара, на который не нашелся бы покупатель. Дело только в цене.

Пять наших галер сразу взяли левее, чтобы отрезать обитателям пригородных слобод путь к бегству. Городские ворота закрыты на ночь, так что спастись можно, только убежав по дороге, которую вот-вот оседлают викинги, или через огороженные каменными стенами наделы в сторону леса, который с момента моего последнего посещения этих мест заметно «уполз» вверх по склонам предгорья, уступив место виноградникам.

Дубок зашел в бухту последним. К тому времени весь десант уже был переправлен на берег лодками. Встали на якорь на безопасной дистанции от крепостных стен. Возможно, у херсонцев есть камнеметы и желание хоть как-то отомстить нам. Правда, защитники города, к которым постоянно прибывало пополнение с заспанными мордами, стояли на башнях и сторожевом ходе и пока ничего не делали, даже не стреляли из луков по викингам, которые, захватив купеческие галеры вместе с товарами и экипажами, уплывали с добычей в безопасное место, на противоположный берег бухты, к неукрепленной пригородной слободе. Это ведь собственность не херсонцев. Чего зря тратить стрелы?!

Я сплавал на лодке, оценил добычу, захваченную в порту. Галер было двадцать семь. Самая маленькая – двадцатичетырехвесельная, самая большая имела по двадцать с каждого борта. Они, видимо, прибыли вчера во второй половине дня и только начали выгружаться. Самый ценный товар – дорогие шелковые ткани с золотым и серебряным шитьем – был на самой маленькой галере. Половину успели выгрузить, но и то, что захватил мы, стоило немалых денег. Ради одной этой галеры стоило приплыть сюда. Хозяином ее был тощий ромей с узким желчным лицом и брезгливо поджатыми тонкими губами. Как с такой внешностью он стал богатым – вопрос на засыпку. Китайцы утверждают, что хороший торговец получается только из того, кто умеет улыбаться. Скорее всего, этому типу помогал богатеть «административный ресурс» - родственник-чиновник высокого ранга из налогового или какого-нибудь другого ведомства.

- Судя по товару, выкуп в три тысячи номисм за тебя заплатят запросто, - сказал я бывшему хозяину дорогих тканей.

- Нет, - коротко ответил он, едва разжав тонкие губы и показав передние зубы, настолько сточенные, будто всю жизнь грыз деревья, как бобер.

- Как хочешь, - спокойно произнес я. – Тогда отвезем тебя к себе. Ремеслам ты не обучен, так что будешь коров пасти и ночевать в хлеву вместе с ними.

Судя по тому, как узкая морда пожелтела еще больше и тонкие губы сжались плотнее, предложение стать старшим по коровам показалось купцу неинтересным.

- Тысяча номисм, - коротко бросил он.

- Четыре тысячи, - правильно понял я ход его мысли и предупредил: – Следующая цифра будет пять тысяч.

Второе предложение должно быть хуже первого, но лучше третьего, иначе деловые переговоры превращаются в базар.

Своей репликой я добился невозможного – стер презрение с узкого желчного лица. Прищурив желтоватые глаза, купец посмотрел на меня внимательно, я бы сказал, с научным интересом.

Не знаю, что он разглядел на моем лице, по после паузы произнес:

- Мне надо поговорить со старшиной местной гильдии купцов.

- Это я устрою, - пообещал ему.

Мне по-любому придется вести переговоры с херсонцами. Во-первых, заставить их заплатить за нападение на Каршу и проценты, набежавшие за год, чтобы неповадно было поступать так с нами; во-вторых, получить выкуп за попавших в наши руки купцов и богатых людей; в-третьих, продать им в рабство бедняков, захваченных в слободах. Тащить пленников с собой нам не было смысла, а поблизости нет другого крупного города, где купят такую большую партию рабов.

Старшиной гильдии херсонских купцов оказался тот самый старик с длинной седой бородой, похожий на священника, с которым я вел переговоры в прошлый раз, Признаюсь честно, я был рад этой встрече. Приятно вести разговор с позиции силы с человеком, который кинул тебя, Впрочем, старшина гильдии ни мало не смутился, увидев, с кем придется договариваться. Чем круче купец, тем меньше в нем стыда и совести. В обратную сторону это правило работает не всегда, потому что из бессовестных получаются не только купцы, но и политики, дипломаты, чиновники, журналисты и даже историки.

- Вы нам задолжали тысячу номисм за Каршу, - первым делом напомнил я.

- Да, накладка у нас получилось в прошлом году, все деньги ушли на уплату долгов, - глядя мне в глаза своими честными, сообщил он. – Мы собирались отдать позже, но вы так быстро ушли.

- За год набежали проценты в пятьсот номисм. – потребовал я.

- Пятьсот – это многовато, - снисходительно улыбаясь, будто разговаривает с неразумным дитятей, отмахнулся старшина гильдии. – Дадим двести пятьдесят. Остальное доберете на пленниках. Мы готовы выкупить всех купцов, если сойдемся в цене.

- В цене-то сойдемся, потому что платить за них не вам. Только вот идут они с нагрузкой – херсонцами, наловленными нами. Уверен, что вы готовы за каждого своего горожанина заплатить по номисме, - выдвинул я встречное предложение.

- Беднота не стоит и силиквы за голову! – все еще снисходительно произнес он.

- Это у вас, а у нас по номисме, и торга не будет, - твердо сказал я. – Город должен заплатить нам две тысячи номисм. Только после этого займемся купцами.

Старшине гильдии купцов пришлось согласиться. Платить ведь не им одним. Скидываться будет весь город.

Затем он поговорил без свидетелей с плененными купцами. Уверен, что «псевдосвященник» и так знал, сколько жира можно срезать с каждого из них без большого ущерба для здоровья, как жертвы, так и резчика. Наверное, перетирали, как обхитрить нас. Помогал им старшина гильдии купцов не из цеховой солидарности и не потому, что альтруист. Интерес был чисто шкурный. Помоги коллеге, иначе завтра окажешься на его месте, и с тобой поступят так же. Да и спасенный обязательно отблагодарит прямо или косвенно.

Из Херсона мы уплыли с таким количеством золота, которого все викинги нашего отряда не видели за свою жизнь. Плюс галеры и груз в них. Добыча была не просто богатой, добыча была сказочной. В придачу мы тормознулись у озера Сасык и нагрузились солью, чтобы было, чем оплачивать рабочих, занятых на строительстве укреплений в Самватасе. Чем богаче становишься, тем выше и толще должны быть крепостные стены.

66

Хорошо разработанная операция по нападению на Херсон, мои штурманские способности и старания выбить за пленников как можно больший выкуп вылезли мне боком. Каждый воин нашего отряда четко знал, благодаря кому стал таким богатым. Несколько человек намекнули мне, что Хасколд Леворульный не тянет на роль великого конунга, что пора бы устроить перевыборы, что у меня, как у родственника Рерика Священника и удачливого и опытного командира, больше прав на этот пост. Само собой, доходили вести о таких разговорах и до нынешнего предводителя викингов. Это можно было заметить по Фридру, который в последнее время стал улыбаться мне намного слаще. Значит, что-то задумали, и я никак не мог понять, что именно. Вызывать меня на поединок опасались, потому что прозвище Лин абы кому не дадут. В нашем отряде были воины, которые видели, как я снес башку Халли Бледному, и те, кто знал берсерка до того, как он стал короче. Я предполагал, что расправу отложили до нападения хазар или любого другого сражения. В свалке ткнуть сзади ножом в незащищенное доспехами место не сложно, как и найти желающего заслужить награду от Хасколда Леворульного. В таких случаях скуповатый сэконунг бывал непростительно щедр.

Я решил не рисковать, потому что не знал точно, какой расклад внутри нашего отряда. Предполагал, что почти все поляне будут на моей стороне, но все-таки главной силой являлись викинги, алгоритм поведения которых в подобных ситуациях мне трудно просчитать. Сказывалось, что вырос не среди скандинавов, поэтому не улавливаю некоторые нюансы, иногда очень важные для них. Попробую зайти с другой стороны.

Где-то через месяц после нашего возвращения из похода в Самватас прибыл купеческий караван из Миклагарда, следовавший в Хедебю. Вестей о подготовке хазар к нападению на нас не было. Видимо, никак не найдут дураков, согласных повторить ошибку мадьяр. Мой отъезд не сочтут трусостью, поэтому объявил, что хочу проведать свою семью в Утрехте, отвезти добытое в походе, попировать с друзьями. Для викингов такое в порядке вещей, и ко мне присоединились еще одиннадцать человек. Купцы были не прочь бесплатно обзавестись дополнительной охраной. Обрадовался и Хасколд Леворульный. Отъезд дюжины воинов не сильно ослаблял гарнизон Самватаса и избавлял конунга от конкурента. Как предполагаю, он надеялся за год, а быстрее я не обернусь, укрепить свою власть. Да и всякое со мной может случиться: или погибну, или передумаю возвращаться, несмотря на то, что оставил в Киеве молодую жену на сносях.

Хотя купцы были из Хедебю, то есть подданными Хорика Второго, а мы как бы принадлежали к клану Рерика Священника, отношение к нам было такое же, как и к собственным охранникам. Вдали от дома все мы просто даны, без деления на рода, кланы. Ничто так не роднит людей, как общая угроза. Впрочем, пока следовали по территории славян, опасаться было некого. Аборигены, которые жили небольшими поселениями, способными выставить от силы сотню воинов, практически бездоспешных и не имеющих регулярного боевого опыта, боялись нас сильнее, чем мы их. Зато на Балтике пришлось держать ухо востро. Выйдя из Рижского залива, мы пошли напрямую, открытым морем, потому что для проживающих на берегах, что северных и западных, что южных и восточных, пиратство уже стало образом жизни. Грабануть богатый купеческий караван, следующий из Миклагарда – их голубая мечта.

В Ютландии Рерика Священника не оказалось. Предыдущие годы он воевал с Людовиком, правителем восточно-франкского королевства, отрабатывая помощь, оказанную Лотарем Вторым. Затем племянник поссорился со своим западно-франкским дядей и помирился с восточно-франкским, после чего пропустил войска последнего через свои земли, чтобы родственники смогли сразиться. Более того, обязанные ему даны теперь помогали своим бывшим врагам воевать против Карла Лысого.

Сражаться против франков у меня не было желания. Тем более, что приближалась зима, на время которой военные действия прекращались, и Рерик Священник должен был вернуться в свой феод. К радости жены и трех детей (в мое отсутствие родилась дочка, названная матерью Агас (Хорошая) я остался в Утрехте дожидаться великого конунга. Я тоже был рад. Если постоянно жить с одной женщиной, накапливается взаимная усталость. Расставания, особенно на длительный срок, освежают чувства. Такое впечатление, что познакомился с новым сексуальным партнером, очень похожим на предыдущего.

67

Рерик Священник пробыл в Утрехте всего три дня. Ему больше нравилось сидеть в своем зачуханном хуторе в Ютландии, а не в городе в большом и хорошо благоустроенном по нынешним меркам доме. В детстве приобретаешь дурные привычки, от которых потом трудно избавиться. Все три дня были потрачены не на решения административных вопросов (этим занимался кузен Годфрид), а на подготовку к Валгалле – попойку, обильную и беспощадную. Мне удалось поговорить с великим конунгом по делу в первый день, в самом начале пира. Рерик Священник был не шибко пьян, поэтому выслушал меня внимательно.

Правда, сначала пришлось мне выслушать его жалобы на подлых франков. Оказывается, знать Нейстрии подняла восстание против своего сеньора и позвала на помощь Людовика, пообещав перейти под его руку. Тот прибыл с войском, отогнал брата в Бургундию. Дальше пошли, по мнению великого конунга, непонятки. Нейстрийская знать не отказывалась признать Людовика своим сеньором, но не могла это сделать, потому что епископов, и только их, поразила непонятно откуда взявшаяся хворь. Боясь заразить короля, они не прибыли в Реймс на ассамблею, а без них ни одно важное мероприятие не имеет силы.

- Да не нужен им сеньор, ни Людовик, ни Карл. Они хотят быть независимыми правителями, - объяснил я.

- Вот и я так подумал! – раздраженно произнес Рерик Священник. – Летом вернусь туда, посоветую Людовику казнить всех предателей, а их земли передать мне!

- Чтобы ты стал независимым правителем Нейстрии?! – насмешливо поинтересовался я.

Рерик Священник улыбнулся, прищурив глаза, и произнес небрежно:

- Правил бы получше этих трусливых ничтожеств! У меня бы епископы не болели в нужный момент!

- У тебя есть возможность стать независимым правителем в землях славян. У них нет короля. Власть буквально валяется под ногами. Кто первый нагнется и поднимет ее, тот и будет правителем, - подсказал я.

- Не хочу я туда, - отмахнулся Рерик Священник. – Скучно там!

Я стал рассказывать о том, как захватывали города ромеев и хазар, как воевали с мадьярами, но великий конунг перебил:

- Не уговаривай, не поеду туда. Здесь постоянно всё бурлит, как кипящая вода в котле: все друг друга предают, сегодня враги, завтра союзники – не соскучишься!

Видимо, летописцы, как обычно, выдали желаемое за действительное или попросту наврали. Рюрик (Рёрик), конечно, не мифический, а реальный герой, но вклад его в становление Руси чисто символический.

Поняв это, я оставил великого конунга в покое, точнее, пировать с такими же отморозками, как и он сам. На четвертый день Рерик Священник уплыл в Ютландию, чтобы нескучно провести время в забытом богом хуторе. Проводив его, я занялся подготовкой к реализации запасного плана – договорился с купцами, которые по весне первыми плыли в Бирку, чтобы захватили меня с собой. Оттуда собирался переправиться в Алдейгью и поговорить с Хелги Стрелой. Если и там пролечу, то вернусь в Самватас и устрою «государственный» переворот. Всё равно летописцы накалякают то, что придумают, а не то, что было.

68

Рёриков гард стал многолюднее, и рядом появились несколько новых поселений, в которых скандинавы жили вперемешку со словенами, самитами и представителями других племен, скорее всего, финских. Через эти места бурной рекой потекли серебро, золото, шелковые ткани, специи с Каспия. На берегах таких потоков всегда появляется много желающих отщипнуть любым способом хотя бы самую малость. Кто продавал купцам еду, кто ремонтировал ладьи, кто поставлял рабынь-проституток… Весь этот конгломерат носил теперь название Новый гард, чтобы, наверное, не путать со старой Алдейгью. Со временем, как я знаю, название превратится в Новгород и центр, детинец, переместится в другое место.

Я был уверен, что не застану Хелги Стрелу в крепости, что собирает дань, но ошибся. Конунг бездельничал в длинном доме, который раньше занимал Рерик Священник. Вместе с ним жили жена, так и не осчастливившая его детьми, сестра Элфвина и четырехлетний племянник Ингвар. Судя по шебутному характеру, мальчик пошел в отца, хотя внешне весь в дядю. Хелги Стрела был не в духе. Мы останавливались в Алдейгье, где нам изложили все главные местные новости, поэтому я знал причину его грусти-печали, но все-таки прикинулся несведущим, спросил, почему он сидит дома и выглядит темнее тучи? Даже о своих победах мы не рассказываем так упоительно, взахлеб, как о навалившихся на нас бедах любому, кто согласится послушать, как будто от многократного повторения они сотрутся и исчезнут.

- Хазары захватили наш караван, перебив всех людей! За то, что якобы мы напали на их город, забыл его название, который находится черт знает где, я никогда о нем не слышал! – пожаловался Хелги Стрела.

- Наверное, на Каршу, - подсказал я.

- Да, вроде бы так он называется, - согласился конунг и догадался: - Так это вы с Хасколдом Леворульным разграбили?!

- Мы не сумели овладеть городом, слишком мало воинов было в нашем отряде. Захватили суда и взяли выкуп за пленных и снятие осады – всего тридцать две марки золота, - сообщил я.

- Золота?! – удивился Хелги Стрела.

- Именно, - подтвердил я. – И другую добычу. А потом еще больше содрали с херсонцев.

- Вот это да! – удивился он. – А я сижу тут, меха собираю, которые теперь негде продать! Только купцы из Бирки согласны забирать по дешевке, но я послал их подальше!

- Отвези меха ромеям. Они заплатят даже больше, чем хазары, - подсказал я.

- Думаешь, за лето успею обернуться? – задал он вопрос. – Ты же говорил, что там проплыть через пороги можно только ранней весной во время паводка.

- Пороги можно обойти по суше, если на той стороне есть суда, чтобы отправиться на них дальше, в море. А они там есть, мы захватили много в предыдущие годы, оставили на хранение местным жителям, - рассказал я. – Да и зачем тебе сюда возвращаться?! Перебирайся в Самватас. Там большой и крепкий гард, зима теплее и короче, и ромеи ближе. Наладишь с ними торговлю и будешь иметь намного больше, чем было с хазарами. Здесь оставь ярлов, чтобы собирали меха и отправляли тебе туда.

- А что, можно попробовать! – сразу повеселев, согласился он.

- Только сперва придется разобраться с Хасколдом Леворульным, - напомнил я. – Он возомнил себя великим конунгом, и просто так не уступит.

- Сколько у него воинов? – поинтересовался Хелги Стрела.

- Сотен шесть-семь. Плюс горожане. Значит, всего будет больше тысячи, - ответил я.

- И гард крепкий… - трезво добавил он.

- Не обязательно воевать, захватывать крепость. Можно назваться купцами из Бирки, осваивающими новый маршрут. Хасколд Леворульный обязательно придет с небольшой охраной, близкими людьми, чтобы познакомиться и получить подарки. Чем богаче он становится, тем жаднее. Обвинишь его в измене Рерику Священнику, поскольку выход все эти годы не присылал, и убьешь их всех. Уверен, что остальные воины сразу перейдут на твою сторону, а кто не захочет, тот пусть поищет другого конунга, - посоветовал я и добавил: - Я обещаю поддержку всех местных воинов и многих викингов.

- У тебя не сложились отношения с Хасколдом Леворульным? – догадался Хелги Стрела.

- И не могли сложиться. Он хочет стать независимым великим конунгом, а я, как дальний родственник Рерика Священника и твой, кстати, тоже, мешал этому. Там что нам надо помогать друг другу, - ответил я, после чего поделился своими планами, позаимствованными из учебника по истории Древней Руси: – Разговаривал с Рериком Священником в конце прошлого лета, звал сюда. Не нравится ему здесь: скучно. Так что объявим великим конунгом его сына и твоего племянника Ингвара, которому поможем создать большое и сильное государство, наподобие ромейского или франкского.

Судя по тому, как загорелись глаза у Хелги Стрелы, зерна упали на благодатную почву.

- Завтра начну собирать воинов в поход! – решительно и радостно объявил он.

69

Шестьдесят ладей – громадный флот по меркам этих мест. Точно не могу сказать, но везли они где-то тысячи полторы человек, в том числе сотен пять женщин и детей. В связи с прекращением торговли с хазарами много воинов и торгового люда осталось без дела, поэтому отправились искать лучшей доли вместе с семьями. Двигались медленно, останавливаясь возле каждого поселения, ранее не охваченного Хелги Стрелой, и объясняли аборигенам, что отныне их будут защищать, даже если они не хотят. Плата за это – беличья шкурка с каждого дыма, то есть с жилого дома. Отвозить выход надо будет в указанное место, где будет жить и отвечать за порядок на вверенной ему территории ярл. Собранные меха он будет отправлять конунгу, оставляя себе десятую часть. В помощь ярлу давали пять-семь воинов.

Миновав первые, так сказать, учебные днепровские пороги, флотилия разделилась на две части. Меньшая в семь ладей под командованием Хелги Стрелы поплыла быстро, останавливаясь только на ночь, а большая продолжила медленное окучивание аборигенов. Я был в первой, потому что должен был сыграть важную роль в задуманном нами мероприятии.

К Самватасу пригребли во второй половине дня. Горожане уже знали о нашем приближении. Пока что система оповещения сигнальными огнями налажена более-менее только с южного направления, со стороны Степи, но жители прибрежных деревень и рыбаки оповещали соседей, перекрикиваясь. Над водой звуки распространяются далеко. Поскольку небольшой отряд, а нас было полторы сотни, особой угрозы не представлял, никто от нас не прятался. Как только ладьи начали заходить в затон, на берег потянулись горожане. Прибытие купеческого каравана – одно из немногих событий в их однообразной жизни. В том числе пришли и обитатели Киева. Первым со свитой человек в пятнадцать шагал Хасколд Леворульный. За ним, немного отставая, шли другие воины и обыватели.

- Вы кто такие? – задал вопрос конунг, приблизившись к ближней ладье.

- Купцы из Бирки, направляются в Миклагард, - ответили ему и показали на дальнюю: - Старшие там. Подарки тебе привели из Утрехта.

У Хасколда Леворульного остались во Фризии жена – довольна страшненькая данка – и две дочери, о которых, как догадываюсь, он тут же забыл, женившись здесь на молодой и красивой полянке. Жадность притупила в нем осторожность. Он не обратил внимания на то, что вооруженные копьями гребцы из тех судов, которые миновал, как бы случайно перегородили путь только подходившим к затону, и в итоге вместе со свитой оказался отрезанным от остальных. Даже когда с ладьи на берег спрыгнул Хелги Стрела, Хасколд Леворульный все еще считал себя всесильным великим конунгом Самватаса и окрестностей. Только увидев меня, скривился, догадавшись, наверное, что что-то тут не так.

- Что же ты, Хасколд, совсем забыл своего великого конунга Рёрика, выход ему не присылаешь?! – с грозной иронией поинтересовался Хелги Стрела. – Или забыл, кому служишь, решил, что выше всех?!

- Если бы Рерик приказал, я бы прислал, - произнес в оправдание Хасколд Леворульный.

- Ты обязан был присылать без приказа его сыну Ингвару, - показал дядя на племянника, стоявшего на носу ладьи рядом со своей матерью, и, поскольку тянуть время нельзя было, произнес приговор: – За это смерь тебе! – и махнул рукой своим воинам.

Стычка была короткой. Хасколда Леворульного и его свиту, которая была почти вся без доспехов и вооружена только мечами, покололи копьями. Голову недалекого правителя Самватаса отрубили, накололи на наконечник и подняли древко повыше, чтобы видна была издалека.

Как только началась заваруха, горожане прыснули в разные стороны, большинство - вверх по крутому склону, а воины сплотились и приготовились к бою. К ним подбежали те, кто шел сзади. Их уже было чуть больше, чем нас, а вскоре могла прибыть подмога из Киева, где заколотили набат.

Вот тут и вступил в дело я. Не вынимая саблю из ножен, приблизился к отряду, поздоровался.

- Узнали меня? – спросил шутливо.

- В чем дело, Лин? Что это за люди, почему напали на нас? – задал вопрос Хафлиди, стоявший в первой шеренге, который был одним из тех, кто предлагал мне устроить в Самватасе смену власти.

- На вас никто не нападал. Это Хелги Стрела, шурин Рерика Священника, по приказу своего родственника расправился с Хасколдом Леворульным, позабывшем, кому служит, - ответил я.

Надеюсь, великий конунг простит мне маленькую ложь, ведь для его сына стараюсь.

- Отныне Самватасом и окрестными землями будет править его сын Ингвар, а мы будем помогать ему, пока не повзрослеет, и дальше, если призовет, - продолжил я. – Опасаться вам нечего. Всё будет по-старому и даже лучше: каждый, кто будет верно служить Ингвару, получит большой надел земли.

Захапав огромную территорию, Хасколд Леворульный не захотел выделить своим воинам по земельному участку, чтобы все жили в Киеве на правах его воинов, а не стали свободными бондами. Так было легче управлять отрядом и удерживать власть. Хоть был и небольшого ума, но понимал, что воины, не зависимые от не самого удачливого сэконунга, могут принять неожиданные для него решения. В первые два года, пока нас было мало, это казалось разумным. Потом пошли разговоры, что вокруг много свободной земли, и не помешало бы наделить ею воинов. Богатая военная добыча, захваченная благодаря мне, помогала сэконунгу приглушать эти требования. В этом году в поход не ходили. Как догадываюсь, Хасколд Леворульный боялся, что его место займут, пока будет бороздить Черное море.

Услышанное явно понравилось всем, но боялись подвоха.

- Не верите мне?! Я когда-нибудь подводил вас или не сдержал слово, обманул кого-то?! – с нотками возмущения бросил я.

- Тебе-то мы верим… - молвил Хафлиди.

- Хелги, воины ждут твою клятву! – позвал я.

Клятвопреступление у скандинавов сейчас более мерзкий грех, чем обычное вранье, искуплению не подлежит. Нарушивший клятву объявлялся вне закона, и каждый мог убить его, не боясь кровной мести. Более того, родственники старались сделать это сами, чтобы смыть позор со всего клана.

Хелги Стрела встал рядом со мной, поднял над головой свой меч и громко и четко произнес:

- Клянусь Одином, что никто больше не погибнет! Принявшие власть Ингвара получат земельные наделы! Те, кто не захочет остаться, смогут уплыть!

Викинг, покидая отряд, не мог уехать по суше. Даже если до ближайшего водоема были десятки километров, воин все равно «уплывал».

Покинуло Самватас всего шестнадцать скандинавов, причем по-любому уплыли бы в конце лета, потому что поход за добычей не состоялся, а просто так сидеть вдали от родных мест не хотели. Остальные или были рады избавлению от Хасколда Леворульного и получению земельного надела, или отнеслись к тому и другому равнодушно. К последним по большей части относились поляне, которым разборки за власть были пофиг, а жить, как скандинавы, на хуторах, отдельно от общины, не умели и не хотели.

Семьи Хасколда Леворульного и его свиты передавили по-тихому. Уверен, что Хелги Стрела такой приказ не отдавал. Скандинавы, как никто, знали, что такое месть, поэтому старались зачистить всю семью и даже весь род. Трупы ночью отправили в последнее плавание по Днепру.

Хелги Стрела и его свита заняли дома убитых. Я вернулся в свой, где меня ждал сын, рожденный зимой Богумилой и получивший летом от меня имя В(а)ладимир и прозвище Киевлянин. Кстати, жена поведала, что Фридр обещал вышвырнуть ее со всеми родственниками из дома, если до конца лета я не вернусь. Могли и прямо в Днепр. Так что я вовремя приплыл.

Через неделю прибыла большая часть нашего каравана. Если среди воинов старого гарнизона и остались те, кто сожалел о гибели Хасколда Леворульного и не рад был новому великому конунгу-кагану, то теперь это не имело значения, потому что прибывших стало почти в два раза больше, чем старожилов. Само собой, на такое количество жителей главная крепость не была рассчитана в мирное время, поэтому многие поселились в роли ярлов и их дружинников в гардах на берегах Днепра, Десны и их притоков, или на хуторах неподалеку от Самватаса, или в Щекове и Хореве. В последнем на холме добавили деревянных истуканов, изготовленных, так сказать, по скандинавским мотивам. Жертвы, в том числе и человеческие, приносили сообща всем идолам, только называли их по-разному.

70

Хотя приближалась середина лета и был шанс нападения хазар на Самватас, Хелги Стрела решил отправиться в поход на Черное море. Во-первых, надо было продать меха, привезенные с севера и собранные Хасколдом Леворульным. Во-вторых, рассчитаться с хазарами за прошлогоднее нападение. В-третьих, нужны были победа и добыча, как доказательство, что Ингвар в лице своего дяди – великий конунг, баловень богов. Не исключаю и обычное любопытство.

До порогов добрались на ладьях. Там заранее уведомленный нами патша Ерми предоставил лошадей, верховых и вьючных, и запряженных в арбы волов для перевозки по суше товаров и снаряжения. Поскольку кутригуры считали нас союзниками, избавившими их от «опеки» хазар и мадьяр, плату брать отказались. Отдарим их на обратном пути.

Оставленные на острове лангскипы и трофейные галеры за две зимы основательно рассохлись. Восемь дней ушло на приведение их в мореходное состояние. С аборигенами, которые помогали нам с ремонтом, пообещали расплатиться солью по возвращению. Сказал бы мне кто-нибудь в двадцать первом веке, что обладатель килограммовой пачки поваренной соли, которая стоит сущие гроши, в девятом веке был бы богачом в этих краях, я бы засмеялся. Про владельца килограммовой упаковки перца, муската или имбиря и вовсе молчу. Впрочем, обитателям Приднепровья, нищебродам, пока неведомы заморские специи.

На этот раз мы шли по Черному морю вдоль берега, поэтому жители Херсона узнали о приближении флотилии за несколько дней и, как догадываюсь, успели приготовиться к длительной осаде. Видимо, решили, что мы не удовлетворились предыдущим нападением, захотим повторить по-полной программе – с разграблением города. Мне показалось, что они были малость разочарованы, когда я на лодке приплыл к ближней башне и передал префекту, зачем мы прибыли. Посовещавшись, херсонцы пришли к выводу, что войны начинаются и заканчиваются, а торговля вечна, но процесс прошел, так сказать, через стену. К нам спустили на веревках только пару рабов и невзрачного мужичонку с подслеповатыми глазами и маленькими сухими цепкими руками, который сноровисто перещупал каждую шкуру, беличью, кунью, лисью, волчью, медвежью, и отбраковал с полсотни. Свое дело он знал четко. Мы позже проверили и убедились, что все отклоненные были с изъяном. Не знаю, как херсонские купцы догадались, что мы спешим, что нам не до торга, но забрали все меха одним лотом, как дешевле, а потом, наверное, поделят, согласно статусу или по жребию. Все равно мы получили больше, чем если бы продали меха в Хамлыхе.

Поскольку покидать надолго Самватас было неблагоразумно, перед походом я предложил по-быстрому смотаться и ограбить окрестности Карши и Тумен-Тархана, будущую Тамань. Хотя мы зашли в Керченский пролив ночью со стороны открытого моря, застать врасплох горожан не получилось. Видимо, нас заметили еще на подходе к Феодосийскому заливу и приняли меры. Когда наша флотилия в утренних сумерках приблизились к городу, слободы были пусты. Почти все население спряталось за крепостными стенами, а те несколько десятков человек, что оставили присматривать за домами, тут же удрали. Ничего ценного мы там не нашли. Набрали вяленой рыбы, которой было много почти в каждом подворье, и пополнили запасы пресной воды.

Возвращаться без большой добычи Хелги Стреле не хотелось, К тому же, вид и вес большого количества золотых монет разжег ретивое у конунга. Зимой я обмолвился, что, когда времени у нас будет больше, можно отправиться к дельте Дона, который называют сейчас Бузаном, подняться вверх по реке и грабануть поселения, которых, как мне рассказали в Хамлыхе, там много, а если повезет, то захватить крепость Шаркил, недавно построенную римлянами для хазар.

Поэтому, когда Хелги Стрела понял, что в Карше мы пролетели, спросил меня:

- Далеко отсюда до Бузана?

- Примерно два дневных перехода, - ответил я.

- Совсем мало! – радостно произнес он. – Даже если хазары идут сейчас на Самватас, то обязательно вернутся, узнав о нашем нападении на их земли.

В логике ему не откажешь, как и в решительности. Жаль, что Хелги Стрела бездетен, и Русью будут править не его потомки. Хотя я считаю, что эпоха рождает личность, а не наоборот. Как сказал один известный советский историк, если бы Сталина не выгнали из духовной семинарии, то он стал бы епископом и в тысяча девятьсот тридцать седьмом году оказался бы на Соловках.

71

Не знаю, как сейчас называется коса, ограничивающая с юга Таганрогский залив, но в мою первую эпоху была Долгой. Ее, действительно, быстро не оплывешь. Могу, конечно, ошибаться, но сейчас она длиннее раза в два, если ни в три, примерно километров двадцать, и нет группы островов у оконечности. Видимо, они пока часть полуострова. Мы остановились на ночь у основания косы, на ракушечном пляже шириной метров двадцать. Дальше берег поднимался метров на пять-десять над уровнем моря и был покрыт зарослями тамариска с розово-фиолетовыми метелками. Раньше я встречал это растение только в виде кустов, а здесь были еще и деревья, высокие, метров до десяти, и диаметром до полуметра. Древесина была плотная, горела хорошо и давала много жара. Метрах в ста от нашего лагеря, посреди зарослей, находилось небольшое озерцо – ложбина, заполненная водой, почти пресной. Если припрет, и такую выпьешь.

Я поставил дубок на якорь примерно в кабельтове от берега. Часть экипажа отправил на берег на шлюпках, чтобы приготовили ужин на кострах. На радость скандинавам день у нас был рыбный. Им очень не хватало морской рыбы в Самватасе. Обычно мы на ночь ставили сети. Половину улова съедали утром, половину – вечером. Если попадалась живая рыба, держали ее во время перехода в садках за бортом, а мертвую перекладывали свежей крапивой или солили и прятали в трюм. Крупную рыбу резали на куски и варили в котлах, а мелкую, насадив на прут, запекали на углях.

Погода стояла сухая и жаркая, поэтому после сытного ужина я набитым брюхом кверху расположился на полуюте, собираясь знатно покемарить. На матроса, за каким-то чертом полезшего на мачту, не обратил внимание. В море от безделья люди чем только ни занимаются. Лазанье по мачтам – одно из самых безобидных и общественно опасных.

- Там костры горят! – вдруг проорал этот придурок, показывая в сторону окончания косы.

- Много? – спросил я.

- Да, - подтвердил матрос.

На косе Долгой, по мере удаления от материка и сужения, было все меньше растительности, и заканчивалась голым ракушечным пляжем, похожим по форме на сабельный клинок. Кочевники уж точно не встанут там лагерем на ночь, даже в начале «зеленки», потому что не хватит корма лошадям, которые, кстати, едят молодые побеги тамариска. Рыбаков тут во все времена мало. В основном приплывали из Пантикапея. Не думаю, что при хазарах что-то изменилось. Рыбацкой артели много костров ни к чему. Для копчения рыбы надо иметь много дров, желательно липовых, а для приготовления еды на несколько человек хватит одного-двух.

- Поплывешь со мной на берег, - встав, сказал я глазастому матросу и направился к к штормтрапу, оборудованному на подветренном правом борту, чтобы спуститься в дежурную шлюпку.

Хелги Стрела, который тоже собирался сделать жим двумя глазами в положении лежа, внимательно выслушал новость и мои комментарии. Как и положено, инициатива не осталась без наказания.

- Возьми пару человек и сходи по-тихому, посмотри, кто там. Ты лучше разбираешься в местных, - предложил он. – Если там рыбаки, возвращайся, трогать не будем, а если воины, пошли гонца и останься наблюдать.

Вот так вот вместо того, чтобы спокойно спать на полуюте, пришлось мне топать часа два. Ракушечник под ногами неприятно похрустывал. Время от времени мы вспугивали птиц, которые, в свою очередь, ругали нас, взлетая с громким шумом. Наверняка о нашем приближении узнали заранее, но, видимо, решили, что перемещается какой-то хищник, лиса или волк.

К тому времени, когда мы были на расстоянии километра полтора от цели, вышла луна. Она осветила темные силуэты восьми больших галер, вытащенных на восточный берег косы. Южнее их тлели всего два костра, возле которых сидело по три воина. Точнее, один часовой стоял возле ближнего к нам костра, вглядываясь в нашу сторону. Поскольку мы замерли, и вспугнутые птицы угомонились, он перекинулся парой фраз с соратниками и, успокоившись, тоже сел.

Со стороны Керченского пролива в эту сторону никто вчера утром не проходил. Мы бы увидели и догнали. Значит, этот караван следует с Дона. Наверное, купеческий. Судя по силуэтам, галеры ромейские, но у хазар хороших кораблестроителей нет, ладьи среднего размера – предел их мастерства, поэтому большие суда покупают у торговых партнеров. Вместе с гребцами в караване около трех сотен воинов. Скорее, больше, чем меньше. Значит, для нападения надо не меньше пары сотен викингов. Таким большим отрядом незаметно подкрасться к каравану не получится. В случае угрозы купцы спустят галеры на воду – и рванут в ночь врассыпную, потом не найдешь. Так что лучше устроить им засаду в том месте, где мы остановились.

72

Во время моей первой практики на буксире-спасателе «Очаковец» боцманом там был какое-то время дедуган за семьдесят, лицо и руки (а может, и все тело, не видел раздетым) которого густо покрывали светло-коричневые пигментные пятна. Он начал морскую карьеру еще до революции юнгой на паруснике и побывал, наверное, во всех портах мира. К тому времени у меня уже была на судне репутация упоротого разгильдяя, но боцман относился ко мне благожелательно, потому что именно этим я был похож на его самого младшего внука, моего ровесника. Дедуган часто рассказывал мне байки о тех временах, когда был таким же молодым разгильдяем. Как-то он обмолвился, что с уходом парусников ушла и романтика. Осталась тупая и тухлая рубка бабла. Тогда я хмыкнул про себя, потому что даже старый, зачуханный буксир с лихвой удовлетворял все мои потребности в романтике. Только оказавшись в прошлом, на парусниках, я понял старого боцмана. Белые крылья парусов и их задорное лопотание на ветру, и поскрипывание досок корпуса и плеск волн, которые не заглушает рокот главных и вспомогательных двигателей, и просоленный ветер с нотками просмоленных канатов – захлебнешься от восторга!

Сейчас моя дубок лежал в дрейфе милях в двух западнее косы Долгой, и паруса были свернуты, и низкие, еле заметные волны бесшумно облизывали просмоленные борта, и теплый южный ветер, прилетевший со степи, пах полынью, но меня прямо таки распирало от радости. Может быть, свою толику в это чувство вносил и охотничий азарт, предвкушение богатой добычи. Я не ошибся: караван из восьми галер шел в сторону Керченского пролива. Дрейфующий дубок не показался им опасным. «Круглые» суда сейчас медленные, галеры убегают от них на раз. Тем более, что и воинов в караване намного больше, чем может быть на дубке. Разве что натрамбовать их в трюма.

Скорее всего, не насторожили купцов и галеры и ладьи, вытащенные на берег и заваленные кустами и деревцами тамариска, из-за чего были похожи на длинные стога. Наверное, подумали, что дикие кочевники делают запасы на зиму. К тому же, людей поблизости не было видно, потому что викинги спрятались, кто где. Да и, как догадываюсь, купцы здесь не пуганые. По берегам Азовского моря живут кочевники, которые могут, конечно, напасть на караван, ночующий на берегу, но рожденный в седле на галерную банку не пересядет.

Викинги появились, когда флагманская купеческая галера приблизилась к ним на минимальную дистанцию. Сперва столкнули усилиями сразу нескольких экипажей более легкие и быстрые лангскипы, а потом чуть медленнее – галеры. Работали очень споро, дружно. Скандинавы во все времена отличались великолепной командной работой там, где нужна физическая сила. Как подозреваю, это происходит за счет или вследствие снижения работы мозга.

На караване не сразу отреагировали. Видать, никак не могли поверить в свое «счастье». Затем рванули вперед. Вот только на пути флагманской галеры оказался мой дубок. Мы маневрировали на веслах. Конечно, не так быстро, как галера, но нам ведь и расстояние поменьше надо было преодолевать. Флагман попытался взять мористее. Мы перегородили путь. До шкипера, наверное, дошло, что дубок работает в связке с погнавшимися за ними пиратами, поэтому подвернул к берегу, надеясь проскочить по мелководью. Не самое глупое решение при условии, что осадка у нас больше. Вот только мы были в балласте и сидели примерно так же глубоко, как и галера. В итоге им пришлось еще раз подворачивать, чтобы не врезаться в наш борт. Таранов у нынешних торговых галер нет, а у купцов – желания сталкиваться, портить свою собственность. Плюс град стрел, полетевший с дубка, вывел из строя несколько гребцов. Остальные суда каравана строго повторяли все маневры флагмана, теряя драгоценное время. Им бы рассыпаться, рвануть в разные стороны. Глядишь, кто-нибудь и проскочил бы. А так более легкие и быстроходные лангскипы догоняли купеческие галеры одну за другой. Схватки с экипажами были короткие. Охранников на галерах мало, да и те, как предполагаю, набиралась не из самых отважных воинов, ведь раньше нападений здесь не было. Стоило нашим лучникам выстрелить по ним несколько раз, как палубы и куршея становились чистыми и рабы-гребцы тут же переставали налегать на весла. Им так и так жить в неволе, поэтому пользовались возможностью отдохнуть. Примерно через час после начала атаки караван из восьми галер лежал в дрейфе, и по куршеям разгуливали викинги.

73

Купцы оказались хазарскими. Везли товары в Константинополь. Большую часть груза по объему составляли меха и сырье: хлопок, овечья шерсть, овчины, шкуры волов, лошадей, верблюдов, ослов… Производство товаров с, назовем так, высокой добавочной стоимостью, находилось в каганате на низком уровне, а предметы роскоши предпочитали покупать у более развитых южных и восточных соседей. Меньшую часть по объему и большую по весу занимала медь в слитках. Точнее, это была не чистая медь, а бронза со значительной примесью свинца и небольшой других металлов. Получать чистую медь пока что технологии не позволяют. По словам купцов, добывалась бронза где-то на территории Хазарского каганата, восточнее Атиля (Волги), но где именно, не знали. Взяли мы и семь с лишним тысяч серебряных дирхемов. В общем, купцы оказались не самыми богатыми, так, средней руки, но Хелги Стрела был очень рад добыче. Ни сеяли, ни жали, а урожай собрали. По меркам викингов – очень приличный. Значит, конунг он фартовый, под сенью богов.

Само собой, нам нужны были только серебряные монеты. Все остальное, за исключением галер, было продано купцам из Карши. Торг проходил под крепостной стеной, ближней к морю. Руководил процессом тот самый тюрок с пейсами. Поскольку надо было отправить к нам несколько купцов, чтобы оценили товар и договорились с пленниками о выкупе, правитель города потребовал заложников.

- Хватит моей клятвы, - сказал я. – Ты имеешь дело с варангами, а не с хитрожопыми ромеями, иудеями или арабами. Наше слово твердое. За этим следят наши боги.

После чего я положил правую ладонь на грудь в районе сердца и поклялся Одином и Перуном одновременно.

- Ладно, обойдемся без заложников, - легко согласился тюрок с пейсами, ведь не ему рисковать жизнью.

Спущенные на веревках купцы, все, как один, иудеи, товар смотреть не стали, ограничились переговорами с захваченными в плен коллегами. После чего начался торг за товар, неодушевленный и живой. Рубились не меньше часа. Слюны в мою сторону было разбрызгано не меньше, чем весили полученные нами в итоге золото и серебро, а это вместе без малого четыре с половиной пуда. Каршинцы забрали всё, за исключением галер. Мы собирались толкнуть и суда, но цену за них предлагали уж очень низкую. Наверное, херсонцы думали, что нам галеры не нужны, что скинем по дешевке. Я посоветовал Хелги Стреле оставить их себе. Все-таки изготовленные ромеями галеры, при всех их недостатках, более вместительны и мореходны, чем наши Лангскипы, сколоченные не профессиональными кораблестроителями.

На прощанье я сказал тюрку с пейсами, подведя идейную базу под примитивный разбой:

- Передашь кагану, что это ответ на разграбление в прошлом году нашего торгового каравана в Хамлыхе.

Монеты, слитки и посуду из драгоценных металлов нам передали в кожаных мешках, чтобы сэкономить немного за счет веса тары. Хелги Стрела сразу развязал засаленный от частого употребления, кожаный ремешок на мешке с золотыми монетами, засунул в него обе руки и, по-детски радуясь, начал загребать их и, подняв высоко, чтобы видело как можно больше воинов, высыпать обратно. Матерые вояки со слюнявым умилением наблюдали, как золотые кругляши, блестя на ярком солнце, кувыркались в воздухе, и восхищенно слушали их звон. Даже если медведь наступил на ухо, нет пронзительней, одухотворенней музыки, заставляющей трепетать сердца, чем перезвон падающих золотых монет.

74

Остаток года мы провели, расширяя подконтрольную территорию и укрепляя государственную власть. Несколько отрядов в полторы-две сотни воинов каждый отправились в разные стороны, кто на ладьях, кто верхом, чтобы проинформировать еще не «окученных» аборигенов, что отныне они подданные великого кагана Ингвара, которому обязаны платить дань в размере одной белки с дыма. Поскольку многие раньше отдавали хазарам в четыре раза больше, никто не возражал. Мы ожидали, что хазары предпримут какие-либо действия, чтобы вернуть ранее принадлежавшие им земли, но это не случилось. Не знаю, что им помешало. Может быть, узнали, что в Самватас прибыл очень большой отряд варангов, или никак не могли найти желающих рискнуть и сразиться с нами, или воевали с арабами, поэтому второй фронт был не по силам.

Хазары вместо армии прислали посольство. Не исключаю, что на разведку, потому что охранял его отряд печенегов, которые, как рассказал мне патша Ерми во время нашего обхода по суше Днепровских порогов, постепенно переправлялись на левый берег Дона и занимали территорию, оставленную мадьярами. Как я заметил, жизнь евразийских кочевых этносов – это многовековый переход с Алтая в Пушту, где от них, в лучшем случае, остается одно название. Через какое-то время половцы «подвинут» печенегов, а потом придут монголы, и остатки предыдущих двух этносов, смешавшись с кутригурами и другими мелкими племенами, превратятся в оседлых гагаузов, с одним из которых я буду учиться в мореходке. Звали его Владимир Гагауз, был похож на турка, неплохо говорил по-русски, но в его лексиконе напрочь отсутствовали глаголы «класть», «положить», поэтому всё, включая носки, ставил. Впрочем, грязные курсантские носки вполне могли стоять.

Возглавлял посольство мой старый знакомый Иаир, а переводчиком при нем был Гарадимир. Даже нынешний мир чрезвычайно тесен. Видимо, посол не захватил с собой хну и раба-парикмахера, потому что за время многодневного перехода по степи превратился из ядреного шатена в рыжеватого блондина с пейсами, похожими на кривые сальные сосульки, и со светлыми усами и бородой. Еще его малехо растрясло, из-за чего показался мне похудевшим. Как догадываюсь, это путешествие было самым суровым испытанием в жизни Иаира, поэтому захотел как можно скорее выполнить миссию и вернуться домой и провел переговоры в день прибытия, хотя ему предлагали отдохнуть с дороги до утра.

Первым делом хазарское посольство преподнесло дары великому конунгу-кагану Ингвару, который сидел с ногами на левом из двух крепких стульев с высокими резными спинками и подлокотниками, расположенных на деревянном помосте высотой около метра. Правый стул занимал его дядя и реальный правитель Хелги Стрела. По обе стороны от помоста к входу у стен находились широкие дубовые лавки, на которых восседали ярлы и лучшие воины. Это по моему совету был так оборудован «тронный» зал. Я стоял справа от правого стула, чтобы переводить и подсказывать.

Любой подарок – это материальное выражение отношения к человеку (стране) или представления о нем (ней). Если в быту может стать частью привычного ритуала, низводя туда же и одариваемого, то на государственном уровне являются индивидуальным зашифрованным посланием, причем ключи могут не совпадать. Хазарский каган подарил варангскому рулон красной шелковой материи, расшитой золотыми нитками; бронзовый щит диаметром около метра с арабской вязью вокруг мощного умбона, наверное, трофейный; наборную сбрую с серебряными круглыми бляшками; пять небольших, литров на сто, бочек красного вина, как позже выяснилось, подкисшего. Мой ключ расшифровал это послание следующим образом: «Эй, вы, мелочь пузатая, наряжайтесь и бухайте, но если рыпнетесь на нас еще раз, прячьтесь за щитами и удирайте на лошадях!» Что я и поведал шепотом Хелги Стреле.

Иаир перечислил титулы своих кагана и бека, после чего перешел к делу:

- Вы захватили наш торговый караван, хотя он следовал вне вашей территории. Мой каган желает узнать, на каком основании сделали это, что именно нарушили хазарские купцы?

- Вы ограбили наш караван, мы – ваш, - ответил Хелги Стрела. – И дальше так будем поступать.

- Ваши купцы нарушили… - начал было хазарский посол.

Я перебил его:

- Нам плевать, что именно они там нарушили. Тебе же ясно сказали, что за любое нападение на наши купеческие караваны будет ответ.

- Кагану это не понравится. У нас хватит сил наказать любого врага, - поделился посол таким тоном, будто говорил с несмышлеными детишками.

Хелги Стрела, выслушав сделанный мной перевод, сделал вывод:

- Не о чем нам с ними говорить. Пусть катятся восвояси!

Я дал более подробный ответ, начав издалека и насмешливо:

- Не знаешь, чью армию мы разбили в позапрошлом году под стенами этого города?! Уверен, что знаешь. С тех пор у нас воинов стало больше и стены выше и крепче. Так что приходите: всё, что получите, будет ваше! – после чего продолжил строго: - Значит так, если каган у вас такой непонятливый, передашь беку. На ваш удар будет наш, более сильный, Это касается не только купеческих караванов. Многие территории, с которых вы раньше брали выход, теперь под нашей властью. Нападение на любое такое поселение будет нападением на нас. Лес наш, степь ваша. Если не согласны, приходите войском, сразимся. А потом мы к вам наведаемся. И учтите, что мы не кочевники, мы умеем брать крепости. Можете спросить у уцелевших жителей Сугдеи.

- Не думаю, что ваш ответ понравится беку, - печально молвил Иаир.

Как догадываюсь, он возлагал большие надежды на эту миссию. Наверное, за успешное выполнение ее был бы награжден, повышен по службе. Получается, что зря мучился, таскаясь по степи,

- Скажешь ему в утешение, что плохой мир лучше хорошей войны, - посоветовал я.

На следующее утро послу были вручены подарки – овчины на сумму, сильно уступавшую стоимости полученного от хазар даже по ценам Хамлыха, а в Самватасе они стоили раза в три дешевле. Пусть наши враги с помощью своего ключа расшифруют, что мы считаем их тупыми и трусливыми баранами, которых надо стричь и резать, или – оптимистичный вариант – что с нас, кроме шерсти клок, и взять-то нечего.

75

В порту Констанца, который раньше носил название Томы, а сейчас – Константиана, я бывал много раз и во время первой своей «жизни», и в следующих. При этом, несмотря на сильные изменения города, как в размерах, так и в архитектуре, у меня всегда появлялось чувство, что нахожусь в забытой богом дыре. И это при том, что во все времена Констанца была не намного хуже, а порой и намного лучше соседних населенных пунктов. Такое впечатление, что проклятие Том сбылось до того, как произнесший его Овидий попал в них. Видимо, в наказание за это поэт будет служить городу даже после смерти – стоять на площади, названной в его честь, в виде бронзового памятника, позеленевшего от тоски.

В двадцатом веке центр Констанцы поражал запущенностью. Многие из старых и когда-то красивых домов были обшарпаны, порой с забитыми фанерой или пластиком окнами. Как мне рассказал судовой агент, после свержения Чаушеску в стране началась реституция, из-за границы вернулись прежние хозяева и забрали свою собственность. Само собой, объявились не все сразу и по многим объектам начались и к моменту моего визита не закончились судебные разбирательства, но те, кто поселился в домах при социализме, ремонтировать чужое не желали, и городские власти не могли вмешаться, потому что это частная собственность. Впрочем, и государственную собственность тоже не спешили ремонтировать. Такие убитые дороги в городах можно было встретить только в странах третьего мира типа соседней Украины. За редким исключением, ездили по ним автомобили румынской марки «дакия», успевшие стать развалюхами еще при социализме. Про городской пляж, куда меня занесли черти, больше некому, и вовсе молчу. Можно было подумать, что это место ссылки, где отбывают наказание горожане, не желающие ремонтировать дома, дороги и автомобили. Единственное, что мне понравилось – морской музей. Экспонатов там было много, особенно из древнегреческого периода. Теперь-то я знаю, что многие были залепухой.

Зимой мы посовещались с Хелги Стрелой и пришли к выводу, что надо бы попробовать сбыть пушнину на западном берегу Черного моря. Чем ближе к Миклагарду (Константинополю), тем дороже она должна стоить. Еще лучше было бы продать в самой столице Римской империи, но быстро обернуться не получится, а надолго покидать Самватас стремно. Хазары могли наведаться в любой момент, точнее, прислать кого-нибудь, тех же печенегов, которые теперь знают дорогу к нам, а Хелги Стрела быстро привык к роли великого конунга, живущего в большой и надежной крепости, расположенной в более теплом климате, на более плодородных почвах и с большим количеством податного населения, и не желал расставаться с ней.

Константиана была первым крупным городом на нашем пути. Сейчас в ней проживает тысяч шесть жителей. Это северо-восточный форпост Болгарского царства, которым сейчас правит хан Богорис. Город защищен каменными стенами, которые, судя по разной кладке, надстраивали несколько раз. В удобных для штурма местах стены высотой метров двенадцать и усилены башнями, круглыми и прямоугольными, на три-пять метров выше, в остальных – пониже, но не меньше восьми. По слухам, в Константиане находится гарнизон в четыре сотни всадников плюс городская стража, потому что время от времени в ее окрестности наносили визиты кочевники. По нынешним временам довольно таки крепкий орешек. В Западной Европе многие столицы защищены хуже.

Наша флотилия была слишком большой для купеческой, потому что на обратном пути собирались прометнуться по Дунаю и пограбить. Из предосторожности нам предложили разместиться вдали от города, на месте будущего городского пляжа, если не ошибаюсь. Сначала к нам прибыл городской чиновник лет сорока пяти в сопровождении десяти конных воинов в кольчугах и железных шлемах. Обычно в охранники переговорщику назначают молодняк. Значит, у ветеранов экипировка еще лучше. Чиновника звали Переслав, но для славянина был слишком уж черноволос и смуглокож. Такое впечатление, что является потомком крымских татар, которых пока нет, но много будет проживать в Констанце в двадцатом веке. Длинные густые черные брови нависали кустами над глубокими глазницами. Зато не щурился, даже когда смотрел против солнца. Как догадываюсь, прислали именно его потому, что знал несколько скандинавских слов и, в сравнение с коллегами, мог считаться переводчиком. Когда я обратился к нему на староболгарском, Переслав облегченно выдохнул и растянул в подобие улыбки тонкие и почти черные губы.

- Мы рады любым купцам, но вас слишком много, и мы вас не знаем, раньше не торговали, поэтому вынуждены принять некоторые меры безопасности. В дальнейшем, надеюсь, у нас сложатся дружеские отношения, и вас будут принимать так же, как и остальных, - начал он извиняющимся тоном.

- Не сомневаюсь, что именно так и будет, потому что у нас с вами общий враг –ромеи, - сказал я.

Скандинавские купцы поведали нам, что пять лет назад хан Богорис решил пободаться с Константинополем, проиграл все сражения и на следующий год подписал мирный договор, уступив провинции Иринополис и Филиппополь, расположенные на юге страны. Полководческие таланты явно не были сильной стороной болгарского правителя.

- Они разве воевали с вами?! – удивился чиновник.

- Нет, это мы воевали с этими трусливыми негодяями, - уточнил я и рассказал, немного изменив хронологию и причинно-следственную связь: – Хазары разграбили наш купеческий караван, мы в ответ – их караван. Отряд мадьяр напал на наши поселения – мы уничтожили его, а после захватили город Сугдею. Каган прислал армию мадьяр, которая осадили нашу столицу Киев – мы разбили врага, а потом по договоренности с ромеями из Херсона, с которыми до этого торговали взаимовыгодно, разграбили окрестности Карши. Только вот херсонцы отказались заплатить по договору. На следующий год мы напали на Херсон и вернули свое.

- А-а, так это вы были! – радостно, точно услышал приятную новость о пропавшем без вести родственнике, воскликнул Переслав. – Тогда мы союзники не только против ромеев, но и против мадьяр. Они попытались занять наши северные территории. Мы их прогнали.

- На обратном пути мы собираемся наведаться к мадьярам, пограбить. Можем напасть вместе, - предложил я.

- У кочевников не шибко разживешься, - возразил он и закинул блесну: – Вот если бы вы напали на ромеев, то взяли бы богатую добычу…

- Знаем, но нам нельзя надолго удаляться от своих земель. Как только подрастет трава, конница хазар может напасть на наши земли, - отказался я.

- Ромеи и хазары сейчас вместе воюют против сарацин. Император Михаил увел армию и флот на войну с ними, - сообщил чиновник.

- Самое время вам напасть на ромев, рассчитаться за былые обиды, - подсказал я и предложил: - Могли бы вместе.

Потупив глаза, Переслав молвил:

- У нас с ними вечный мир.

В переводе с дипломатического это значило, что боятся соседей, стараются не спровоцировать.

- Зато они обязательно воспользуются моментом, когда вы будете слабыми, - поделился я знанием истории.

- Все в руках божьих, - сказал чиновник и перекрестился.

Болгары в большинстве своем, включая их нынешнего хана, пока что язычники, но, видимо, горожане, в первую очередь богатые, начинают перебегать в веру сильного врага, надеясь таким образом спасти свою шкуру.

- Тогда давай вернемся к тому, что в наших руках – к условиям, на которых будем вести дела, - предложил я.

Мы договорились, что в этот раз торговать будем здесь, на пляже. Если кто-то из местных купцов или горожан захочет что-то купить у нас, то придет и сделает это. Нам вход в город разрешен группой не более пяти человек и без оружия. Поскольку городские чиновники не смогут контролировать сделки, платить налог (одну пятидесятую или два процента) не будем. Если все пройдет спокойно, то в следующий раз, при условии, что приплывет не так много ладей, будет вести дела на общих основаниях.

76

Торговля с болгарами прошла ни шатко ни валко. Продали мы меха лишь немного дороже, чем в Херсоне. Может быть, сказалось то, что к нам побаивались приходить богатые купцы. Как бы там ни было, надежды наши на Константиану не оправдались. Ради такой мизерной выгоды не стоило плыть так далеко. Единственным плюсом было то, что из общения с купцами, которые в этом году побывали Константинополе, я узнал, что Переслав не врал, что восточно-римская армия, включая даже часть столичного гарнизона, убыла в Малую Азию, а весь военный флот сейчас в восточной части Средиземного моря доблестно захватывает купеческие суда и грабит прибрежные вражеские поселения.

Когда по окончанию торговли Хелги Стрела собрал тинг, чтобы решить, где нам поискать добычи, я и предложил:

- Давайте нападем на Миклагард. Город мы, конечно, не сумеем захватить, слишком крепок, а нас маловато, но пограбим окрестности. Летом все богачи перебираются в загородные виллы, которые по обоим берегам пролива. Они привозят с собой такие богатства, какие вам и не снились. Налетим внезапно и хапанем, что успеем. Ромеи решения принимают медленно. Пока они поймут, что случилось, пока соберут воинов, чтобы дать нам отпор, мы уже нагрузимся добычей и умотаем домой. Преследовать нас будет некому, потому что весь их военный флот сейчас в месяце пути от столицы.

Само собой, мое предложение приняли все и сразу. Разбойник потому и разбойник, что жажда добычи (не путать с жадностью) пересиливает в нем чувство самосохранения. На всякий случай я сказал Переславу, который прибыл попрощаться и заверить, что в следующий раз с нами будут торговать на общих условиях, что мы отправляемся на Дунай, в гости к мадьярам. Как только Константиана скрылась за горизонтом, мы легли на обратный курс. Море было спокойным, поэтому первые две ночи провели вдали от берега, ночуя на судах. Викингам это было привычно, а вот полянам и словенам – не шибко. Особенно их пугало, что не видно земли и непонятно, в какой она стороне. Вдруг что – и не знаешь, куда плыть. Я объяснил им, что берег на заход солнца, чем успокоил немного.

Как позже понял, прятались мы зря. Когда в конце третьего дня пристали к берегу неподалеку от будущего Бургаса, аборигены из находившейся на холме деревни, защищенной валом, по верху которого плотно росли деревья, долго любовались нашей флотилией, а потом неспешно, будто делая нам одолжение, ушли в лес. Грабить деревню мы не стали, чтобы нас не сочли врагами. Ни ночью, ни утром после нашего ухода вернувшиеся в свои дома крестьяне не зажгли сигнальные костры. Так было и в землях Восточно-римской империи. От нас на всякий случай прятались, но соседей не предупреждали, принимая, видимо, за купцов.

В пролив Босфор мы зашли во второй половине восемнадцатого июня восемьсот шестидесятого года, если священник из константианской церкви правильно назвал мне дату моего визита к нему именно с этим вопросом, от которой я и вел теперь свой календарь. На входе не было ни одной военной галеры. Даже таможенные чиновники не приплыли на лодке, чтобы получить взятку. Хотя, может быть, я плохого мнения об их сообразительности, умении делать логические выводы. Вполне вероятно, что, увидев такую большую флотилию, таможня решила не рисковать.

Дойдя до того места, где в двадцатом веке через пролив будет сооружен мост Мучеников, мы разделилась на две неравные части. Большая пристала к европейскому берегу, а меньшая десантировалась на азиатский. Мой дубок встал на якорь посередине и отправила десант на шлюпках на оба берега. Удивительно, но жители ближних домов наблюдали за нами без опаски, некоторые даже спустились на узкие каменистые пляжи, чтобы разглядеть получше. Видимо, несколько поколений константинопольцев выросло в полной уверенности, что со стороны Черного моря нападать на них некому. Давно я не встречал таких непуганых лохов!

Когда я ступил на землю самой, как считают ее граждане, великой империи, там уже началось отрезвление. Свирепые викинги быстро втолковали константинопольцам, что в их безмятежной жизни началась черная полоса. Для кого-то слишком черная. По улицам в сторону города полетели испуганные вопли «Агаряне!». У страха глаза не только велики, но и с национальными пристрастиями. Практически не встречая сопротивления, наши воины врывались в дома, убивали мужчин, насиловали по-быстрому женщин и начинали паковать добычу. Самого разного вида корзины, узлы, свертки, заполненные ценными предметами, выставлялись на улицу у ворот, чтобы потом все вместе вывезти на берег и погрузить на суда. Работали спешно, предполагая, что вот-вот из города прибудут войска.

Я знал, как неповоротлива, импотентна бюрократическая машина империи. Наверное, известие о нападении уже достигло дворца. Как мне рассказали болгарские купцы, после убытия императора на войну городом управляет эпарх Ориха, который отличается гибким позвоночником и, как сказали бы скандинавы, большим сердцем, то есть трусостью. Теперь ему надо принять решение. Любой чиновник делает это запросто при условии, что не надо потом отвечать. В данном случае придется, причем по-полной программе. Поэтому эпарх будет ждать того, кто подскажет, как надо поступить в данной ситуации. Если совет поможет решить проблему, лавры достанутся Орихе, если нет, то подсказчика сделают козлом отпущения. В лучшем случае сразу лишится головы, в худшем – будет ослеплен, или сгниет в тюрьме, или два в одном флаконе. Процедура лишения зрения доведена в империи, если можно так выразиться, до совершенства. Перед глазами приговоренного водят раскаленный прут. Могут сделать совсем слепым, могут частично. Это зависит от температуры прута, расстояния между ним и глазами и количества проходов. Поскольку палачи сейчас практикуются постоянно, заданный результат выдают почти без ошибок. Надо, чтобы преступник различал только свет и тьму – так и сделают. Само собой, попадать к ним в руки никто из чиновников не желает, поэтому решение принимать будут очень долго, а действовать без приказа не отважатся. Бюрократическая машина перемалывает инициативных в первую очередь, независимо от результата их действий, потому что наверху управленческой пирамиды должен быть один человек. Проявление инициативы воспринимается ею, как объявление себя императором.

77

Я шел по узкой и кривой улице, какие в мое предыдущее посещение Константинополя встречались только в бедных слободах. При этом дома по обе стороны ее были один лучше другого. В ближних уже орудовали мои соратники, а из дальних, теряя наскоро упакованное барахлишко, разбегались самые сообразительные аборигены. Те, на ком природа отдохнула и теперь предложила поставить крест, все еще решали, что делать. Я выбрал большую двухэтажную виллу, спрятанную за каменным забором такой высоты, что видна была только верхняя часть двускатной крыши со светло-коричневой черепицей. Во дворе слышались истеричные женские крики и суета. Кто-то куда-то торопился, не подозревая, что уже опоздал. В заборе была арка с двустворчатыми воротами из толстых дубовых досок, покрашенных в вишневый цвет и соединенных железными полосами, покрытыми чем-то черным, как мне показалось, гудроном. Обычно калитку делают в одной из створок ворот, а здесь она была отдельно, в арке поменьше. В центре верхней половины калитки к дубовым доскам вишневого цвета была намертво прикреплена надраенная, бронзовая, львиная морда с большим, толстым и подвижным кольцом в приоткрытой пасти. Металл за день сильно нагрелся, малость обжигал ладонь. Я постучал кольцом напористо.

Во дворе затихли на короткое время, после чего раздался жалобный всхлип, а следом топот множества обутых и босых ног. Я постучал еще раз, продолжительнее – и калитка тут же распахнулась. Открыл ее юноша лет пятнадцати, раб, судя по старой, латаной, шерстяной тунике. Темно-русые волосы, подстриженные под горшок, всклокочены, будто недавно пацана драли за вихры. Темно-карие глаза испуганно бегают, и у переносицы собрались капли пота.

- Не трясись, убивать не буду, - спокойно заверил я, после чего спросил: - Кто еще в доме?

- Хозяйка и слуги, - ответил раб.

- Хозяин на службе? – задал я следующий вопрос.

- Да, господин, - ответил он.

- Чиновник, наверное? – предположил я, потому что в Константинополе, как будет позже и в России, вызывающе богатым и трусливо прячущимся от людей за высоченным забором может быть только государственный служащий.

- Он силентиарий, ходит с золотым посохом! – гордо, словно хвастался успехами своего отца, сообщил раб.

Силентиарий – это следящий за тишиной и порядком во дворце. В те времена, когда я сражался здесь с арабами, титул этот уже был церемониальным. Не думаю, что произошли изменения в лучшую сторону для его обладателей. От тебя ничего не зависит, ничего не решаешь, поэтому взятки дают редко и с неохотой, зато ходишь с позолоченной палкой и считаешь себя очень крутым. Умение колотить понты доведено в Константинополе до совершенства.

Посреди двора стояли две нарядные четырехколесные повозки, запряженные парами мулов с унылыми мордами. У ослов морды бывают разные, а вот у мулов всегда такие, будто жуют горькую морковку. Одна была нагруженная с верхом всяким барахлом, а на второй стоял лишь большой ларец из черного дерева с ручкой, застежками и углами из золота. На последней, видимо, должна была ехать хозяйка. Если бы не пожадничала, сразу тронулась в путь, то избежала бы многих неприятностей. Следовательно, жадность не в ладах с естественным отбором.

Я прислонил свой щит у ворот к стене левого крыла дома, в котором на первом этаже была конюшня на шесть стойл, и приказал рабу:

- Стой здесь. Если зайдут воины, сперва молча покажешь на мой щит, а потом на обе повозки, что их нужно забрать, но в дом не заходить. Всё понял?

- Да, господин! – радостно ответил он.

И скандинавы, и славяне из нашего отряда знают необычный для них, белый орнамент на синем поле и, уверен, правильно расшифруют жесты раба: занято! Тем более, что рядом много еще не окученных вилл.

Эту строил местечковый Гауди. Такой архитектурной эклектики я не встречал за все свои предыдущие жизни, включая посещение Москва-Сити. Надо было очень постараться, чтобы тщательно перемешать римский, греческий, арабский и готический стили и получившийся винегрет втиснуть в один двухэтажный и сравнительно небольшой – тысячи полторы квадратных метров – дом. Снаружи стены, сложенные из толстых блоков ракушечника, были облицованы испанским коричневым мрамором с густой сетью желтых прожилок и вкраплений, а внутри господские помещения покрыты вперемешку мозаиками и фресками, причем первые были старые и достаточно фривольные, с обнаженными греческими и римскими богами, а вторые – свежие и целомудренные, с библейскими сюжетами. Как мне рассказали херсонские купцы, при нынешнем императоре Михаиле Третьем, точнее, при регентстве его матери, потому что ему при восшествии на престол исполнилось всего два года, было восстановлено иконопочитание. Как догадываюсь, фрески были нанесены на месте мозаик, обсыпавшихся или не прошедших христианскую цензуру. В безлюдных сейчас помещениях стоял зеленоватый полумрак, потому что свет попадал через узкие окна из восьми небольших прямоугольных зеленоватых стекол в свинцовой раме, и была приятная прохлада, из-за которой лоб и лицо у меня покрылись испариной. Я снял шлем, напялив его на курчавую голову стоявшего в нише бюста из белого мрамора. Судя по монументальному крючковатому носу, это был не языческий бог. Скорее всего, богатый константинополец, может быть, хозяин этого дома.

Внутренний дворик, смесь римского и арабского, с фонтаном в виде замысловатого гибрида морской раковины и витого рога антилопы, расположенного не строго по центру, был почти весь затенен. Каким-то чудным образом туда залетал освежающий ветерок, пропахший йодом, поэтому я сел на мраморную скамью, напоминающую римскую клинию, на которой были раскиданы большие плосковатые подушки разного цвета. Желтая подушка под моей задницей оказалась мягкой.

- Слуги! – громко крикнул я и похлопал в ладоши, как было принято звать их в те времена, когда я жил в Константинополе и воевал на стороне Атиллы.

Рядом со мной вдруг материализовался в лучших традициях привидений пухлый тип с такой бледной кожей, что трудно было принять за живого человека. Судя по безволосому лицу, нечисть была евнухом.

- Что прикажешь, господин? – высоким, бабьим голосом молвило оно.

- Приготовьте мне баню, массажиста и ужин, - приказал я.

- Баня готова. Ждали приезд нашего… - евнух запнулся, потом продолжил: - …хозяина дома. Массажиста сейчас пришлю. Ужин будет готов к тому моменту, когда освежишься.

Баня находилась рядом с кухней на первом этаже в том крыле дома, которое справа ограждало двор. Стены, пол, полка для отдыха и прямоугольная ванная или маленький бассейн метра два с половиной длиной и полтора шириной были облицованы снаружи и внутри мрамором сливочного цвета. Никаких мозаик или барельефов. Вода в ванную поступала из кухни по свинцовой трубе, а кран был бронзовый. Не знаю, дружат ли эти два металла, но следов коррозии не заметил ни на одном из них. Банщиком и массажистом был крепкий рослый смуглокожий евнух, скорее всего, сириец.

- Господин желает мыться по-гречески или по-римски? – спросил он.

Я выбрал первый вариант. Греки не знали мыла, использовали вместо него оливковое масло. Тело покрывают тонким слоем, а потом соскребают масло вместе с грязью специальной деревянной или костяной пластинкой. Процедура длится дольше, но, как по мне, результат лучше. Ощущение такое, будто у тебя новая кожа.

Затем я поплескался в горячей воде. Банщик обтер меня большим белым полотняным полотенцем, после чего расстелил второе такое же на теплой мраморной полке, уложил меня заботливо, как немощного старика, после чего превратился в массажиста. Профессией своей владел в совершенстве. У меня сразу поднялось настроение и появились интересные желания.

- Сколько лет хозяйке? – поинтересовался я.

- Уже в годах, – угадав мои намерения, коротко ответил массажист игривым тоном.

- А дочкам сколько лет? – спросил я.

- Они замужем, покинули наш дом, - сообщил он. – Есть молодые и красивые рабыни.

- Позови сперва хозяйку, а потом пусть зайдут рабыни по одной, - мягким голосом разомлевшего человека произнес я.

Если бы встретил эту женщину в темном пустом переулке, то, даже несмотря на отсутствие у нее ручной косы, решил бы, что за мной наконец-то пришли. Восточно-римская империя стремительно увеличивала изготовление и потребление косметики, будто и сюда добрались свидетели «Орифлейма». На морщинистое лицо хозяйки нанесли толстый слой белил, загрунтовав глубокие ущелья, после чего нарисовали брови сажей и нанесли румянец и накрасили губы киноварью, наверное. Эту краску научились получать искусственно, спекая ртуть и серу, и производителей ее, надышавшихся паров тяжелого металла, считают такими же чокнутыми, как шляпников в Англии девятнадцатого века. Кстати, здесь и в Азии размягчают войлок для изготовления шляп с помощью верблюжьей мочи, а не ртути, как в Западной Европе. Несмотря на старания визажиста или благодаря им, лицо хозяйки было постным, безжизненным, даже с учетом того, что малость тряслось от страха. Я еще подумал, как бы не обсыпалась штукатурка, и не оголила жуткую реальность. Одета женщина в шелковую темно-синюю тунику длиной почти до пола и с рукавами до запястья, вышитую золотыми нитками, причем на рукавах были изображены птицы, а все остальное покрывал растительный узор. Пояс сплетен из четырех шелковых прядей: красной, желтой, зеленой и синей. На плечах шелковый темно-красный платок, который называется мафорием, расшитый золотыми звездами. Он теперь обязательный элемент одеяния замужней женщины. Покрашенные хной волосы закрывает шелковый платочек белого цвета. Если не считать золотые окончания, похожие на пули, на прядях пояса, то на хозяйке никаких украшений, наверное, сняла и спрятала. В общем, скромняжка в шелках.

- Выбери и пришли ко мне надежного раба, чтобы отнес твоему мужу радостную весть, что ты жива и здорова, и за тысячу номисм станешь свободной, - приказал я. – А потом жди выкуп в помещениях для рабов, чтобы я больше не видел и слышал тебя, даже случайно.

- Хорошо, господин, - дрожащим, визгливым голосом молвила она и тут же выпулилась из бани.

После начали заходить по одной остальные особи женского пола, находящиеся в доме. Я, ублажаемый массажистом, лежал ниц на мраморной полке и рассматривал их снизу вверх. С такого ракурса видишь женщину по-другому, незамаскированной, что ли.К тому же, мои глаза первым делом упирались не в лицо или сиськи, а в треугольник между ног. То ли бледный евнух издевался надо мной, то ли дело было в хорошем воспитании, но первыми заходили самые старые рабыни. Я прямо от входа отправлял их жестом в обратную сторону. Следом пошли помоложе, но такие же страшные. У главы семьи не должно быть искушений, только преданное обслуживание жены-уродки. Я уж подумал, что придется идти искать в соседние дома, когда зашла девчушка с прямо таки бермудским треугольником между длинных стройных ног и бесятами в синих глазах, в которых любопытства было больше, чем страха.

- Раздевайся – и ванную, - приказал я ей и крикнул в сторону входа: - Прием окончен!

Девушка, не выпендриваясь, стянула через голову льняную тунику, когда-то, наверное, желтую с красными цветами, но сильно вылинявшую. Сиськи были третий номер, и напряженные розовые соски задорно торчали немного вбок. Светло-каштановые курчавые волосы на лобке образовывали овал, заостренный внизу. Темно-каштановые волосы на голове были сплетены в две короткие косы и завязаны светлыми, вылинявшими ленточками. Девушка расплела косы, после чего, попробовав, не горячая ли вода, с радостным писком плюхнулась в ванную.

Я заметил, что у массажиста, успевавшего подглядывать за ней, туника спереди взбугрилась. Я сперва подумал, что за дела, ведь он кастрирован?! Потом вспомнил, что у заимевших сексуальный опыт до операции продолжает вставать, только кончать не могут, потому что сперме не из чего выделяться. Такие кастраты стоят в разы дороже. Обычно их приобретают неудовлетворенные женщины, в первую очередь замужние, для продолжительного и безопасного секса.

Я звонко шлепнул массажиста по заднице и рявкнул:

- А ну, марш отсюда, паршивец! Хозяйку ублажай!

Меня всегда притягивали люди, которые умеют радоваться всему, жить здесь и сейчас. Даже в самой мутной ситуации они умеют как-то отгородиться от реальности, точнее, от мрачной ее части, и насладиться мизерной долей хорошего. Наблюдая, как девушка, от восторга захлебываюсь чувствами и теплой водой, бултыхается в ванной, я позавидовал ей. У меня так не получится, даже если захочу, и уж точно на ее месте думал бы сейчас о том, что произойдет дальше, чего ждать от незнакомого мужчины, который выбрал ее. Хотя за то, что таким способом признал ее самой красивой, женщины прощают все твои грехи на много лет вперед.

- Иди ко мне, - позвал я девушку. – Ложись рядом.

Она выбралась из воды, легла на теплую мраморную скамью навзничь, закрыла глаза и улыбнулась как-то по-детски, будто ждала, что сейчас получит в подарок игрушку, о которой долго мечтала. Влажные сиськи с все еще напряженными розовыми сосками поднималась и опускалась в такт дыханию, и капли воды неторопливо стекали с них на белое полотняное полотенце. Когда я нежно, едва касаясь кончиками пальцев, погладил ее живот, девушка еле заметно напряглась, затем расслабилась и, как мне показалось, чисто инстинктивно малость развела мокрые бедра, чтобы я мог добраться до клитора. Что я и сделал, приласкав умело, из-за чего она резко свела мокрые бедра, вдавив мои пальцы во влажную половую щель, а потом раздвинула шире и тихо хихикнула. Если не знаешь, как вести себя с мужчиной, включай дурочку и хихикай.

78

Пока я развлекался, наступили вечерние сумерки. Когда я вышел на кривую улицу, по ней в сторону пролива шагали викинги, подгоняя пленников и вьючных животных, нагруженных барахлом по самое не балуй. Как обычно, нагребли всякой ерунды, причем в таком количестве, что не вместят все наши суда, а куда-то еще надо будет втиснуть рабов, в первую очередь красивых девушек, чтобы дорога домой была нескучной. На берегу пролива рядом с нашими судами высилось несколько куч из рассортированной добычи: золотые монеты, украшения, посуда; то же самое из серебра; дорогая одежда и ткани; ковры; посуда из стекла и бронзы; оружие; доспехи; специи, в основном перец; благовония: ладан, сандал, мирра; красители, включая пурпур; вино в бочках и кувшинах; самая разная провизия в бочках, мешках и корзинах…

Хелги Стрела в окружении ярлов и прочих достойных людей стоял возле своей галеры, захваченной нами на Азовском море. Судя по лицам викингов, добыча превзошла все самые смелые ожидания.

- А-а, вот он где! – обрадовался мне великий конунг. – Уже подумали, что тебя убили по-тихому!

- Не дождетесь! – скромно произнес я.

- Мы тут решаем: прямо сейчас двинуться домой или подождать до утра? – проинформировал меня Хелги Стрела.

- А куда нам спешить?! – задал я встречный вопрос. – Побудем еще несколько дней, пока не ограбим окрестности. Здесь еще много ценной добычи. Разве что на всякий случай надо перенести наш лагерь немного дальше от города, туда, где первое колено пролива. Там и места на берегу больше.

- Думаешь, ромеи не нападут на нас ночью? – задал он уточняющий вопрос.

- Не только ночью, но и завтра днем, и послезавтра, и послепослезавтра… - ответил я и рассказал им, как функционирует бюрократический аппарат империи.

- То есть еще несколько дней мы можем грабить без опаски?! – не поверил Хелги Стрела.

- Именно так, - подтвердил я. – Пока не вернется император, никто не решится предпринять что-либо. Так и будут сидеть за крепостными стенами и наблюдать, как мы грабим.

- Тогда продолжим! – весело пообещал великий конунг.

- Надо захватить галеры. Все, какие попадутся. Так больше добычи увезем, - посоветовал я. – На весла посадим рабов в кандалах, чтобы несколько воинов могли ими руководить.

По закону викингов, кто становится гребцом, тот обретает свободу. Кандалы как бы вносили корректировку. Да и галера – это не драккар.

- Богатых пленников надо разместить отдельно и послать гонца в город с требованием выкупа, - продолжил я.

- Завтра этим займемся, - пообещал Хелги Стрела. – Сейчас надо отметить нашу победу!

Разместились прямо на узкой полосе каменистого пляжа при свете костров. Я посидел с викингами с час, выдув пару литров очень хорошего красного вина. Давно такое не пил. Франкские вина пока что сильно уступают здешним, которые попадают на север редко, в небольших количествах и потерявшими по пути многие свои достоинства. Затем, я предупредил, где именно буду ночевать, и отправился туда в сопровождении раба с факелом – того самого бледнолицего евнуха, которого хозяйка назначила сообщить ее мужу сумму выкупа. По пути нам попались несколько припозднившихся викингов с добычей, которые, завидев факельщика, выхватывали мечи, чтобы сразить нечисть.

- Стоп, парни! – кричал я им весело. – Это не тролль!

На вилле в спальне меня ждала Зоя, жизнерадостная рабыня. Одетая в шелковую тунику розового цвета, позаимствованную из гардероба хозяйки, она измывалась над двумя пожилыми рабынями, от которых, видимо, раньше огребала. Главная мечта раба – стать рабовладельцем и поиздеваться над другими рабами.

Завидев меня, Зоя красивым, прямо таки царственным жестом выпроводила их и проворковала радостно:

- Мой господин желает отдохнуть?

- Да, - подтвердил я, после чего начал с ней отдыхать, довольно страстно ипродолжительно, пока не вырубился обессиленный.

Утро началось с Зои, с ее захлебистых, радостных стонов, которым, как догадываюсь, позавидовали не только обитатели нашей виллы, но и многих соседних, если ни вся улица. Мужчинам не дано и десятой доли того удовольствия, которое получают от секса женщины, но зато не все и не всегда.

Пока мы кувыркались, повар, тоже евнух, приготовил нам на завтрак каплуна в гранатовом соусе. Получилось у него даже вкуснее, чем приготовленные с кориандром и розовыми лепестками, которых я ел в Риме во времена Гая Юлия Цезаря. Каплуны все еще очень популярны у ромеев. Говорят, в окрестностях Константинополя есть несколько птицеферм, в том числе и очень больших, где их выращивают тысячами. У молодого петушка делают разрез на теле в том месте, где заканчивается крыло, и специальным крюком, а опытный мастер пальцами, вырывают семенники. После чего рану зашивают вощеной ниткой и посыпают пеплом. Избавленный от самого хлопотного искушения, петушок начинает клевать в три горла и стремительно наращивать нежное белое мясо.

Когда я пришел к соратникам, они заканчивали передислокацию. Лагерь защитили валом из ненужного барахла. Викинги за первый день натаскали столько, что на все не хватит места на судах, поэтому Хелги Стрела отправил примерно четверть нашей армии на поиски галер и больших лодок. Еще четверть с помощью рабов соорудила валы на улицах, которые вели к Константинополю, и осталась нести дозорную службу там и вокруг нашего лагеря. Все остальные разбились на отряды по пять-семь человек и разошлись в разные стороны в поисках добычи. Великий конунг произнес длинную речь, объяснив им, чего не надо брать. Сам он остался в лагере, чтобы следить за сортировкой добычи и погрузкой самой ценной на наши суда. Золото и серебро отвозили на дубок, потому что считается самым надежным: в открытом море утонет последним и на ночь не вытаскивается на берег, где могут напасть и ограбить. Хотя мне было бы интересно посмотреть на тех, кто осмелится ограбить викингов, кроме других викингов, конечно.

Я опросил захваченных в плен константинопольцев, вычленил состоятельных, заставил соорудить для них отдельный загон и поставить дополнительную охрану. Это не дешевые рабы. Некоторые пленники на вес золота в прямом смысле слова. С помощью раба-писаря я составил их список с указанием суммы выкупа за каждого и именем того, кто должен или может заплатить. Бледнолицый евнух, сопровождавший меня, был отправлен с тремя листами пергамента в столицу империи. Заодно городским чиновникам будет, чем заняться. А то от безделья могут отважиться на безрассудное мероприятие, которое испортит довольно прибыльное наше. Я пообещал евнуху, что будет отпущен на волю, если выполнит это задание, хотя не был уверен, что свобода – его мечта. Что никому не нужный старик будет с ней делать?! Скорее всего, вернется к нынешним хозяевам. Раб – это состояние души.

79

Мы грабили окрестности Константинополя неделю. Добрались даже до Принцевых островов, которые расположены неподалеку от столицы в Мраморном море. Там сейчас много монастырей, находящихся в прямом подчинении патриарха, куда ссылают провинившихся родственников императора и священнослужителей высокого ранга. Оттуда привезли самую богатую добычу: большое количество украшенных драгоценными камнями ритуальных предметов и окладов икон из золота и серебра и тканей с шитьем из этих металлов,

Золото и серебро раскаляют и протягивают несколько раз через все более узкие отверстия в деревянной плашке, пока не добиваются нужного диаметра, и потом наматывают на деревянный цилиндр или фигурную основу и получают тугую спираль, называемую канителью. Поскольку при обычном шитье такая проволока будет ломаться, ее пришивают к ткани нитками такого же цвета, чаще шелковыми. Толстая канитель называется жесткой и используется для обозначения контуров узоров, которые образуют средняя (гладкая) и/или самая тонкая (мягкая). Если проволоку делают плоской и наматывают на многоугольную основу, получается трунцал – самый «нарядный» вид канители, который используют для особо сложных узоров.

Богатых пленников у нас выкупили родственники. Кто-то заплатил сам за себя и свою семью, достав деньги из тайника, который не смогли найти наши воины. Остальных мы продали работорговцам. Эти ребята во все времена существует за счет войны и как бы вне нее. Было бы у меня сердце пожестче и язык послаще, подался бы в работорговцы. В последний день цена на рабов упала до серебряной силиквы за три головы. Себе мы оставили только молодых крепких мужчин, чтобы было, кому грести, и красивых девушек для личных нужд. Заодно улучшим генофонд будущей Руси.

К моменту отплытия в нашем распоряжении было около двухсот судов разного водоизмещения. Все были загружены до упора, но большую часть добычи, дешевое или объемное, пришлось оставить. Столбы дыма от не поместившихся и потому подожженных трофеев сообщили константинопольцам об окончании их бед. Сейчас самые шустрые горожане прибегут в оставленный нами лагерь, вытащат из костров, что сумеют, и немного разбогатеют. Передел собственности – основа цивилизованного общества.

Вместе со мной в плавание отправились Зоя и повар-евнух по имени Ипатий. Я решил сделать свою жизнь в Самватасе более интересной. Еще я договорился, что при разделе добычи получу значительную часть рабов обоего пола. Хелги Стрела щедро раздавал свободные земли своим воинам, которые возводили на наделе привычный им хутор и часто сами обрабатывали поля. Меня такой вариант не устраивал. Я хотел основать несколько деревень, заселив их пленниками из Константинополя, для которых барщина будет за счастье в сравнение с рабством. В ближней к Самватасу построю господскую усадьбу, где буду обитать летом в свободное от рейдов время.

Первые дни флотилия шла медленно, потому что многие гребцы впервые сидели на веслах, часто сбиваюсь с ритма. Постепенно научились, и скорость подросла. Ночевали на берегу, покупая еду у аборигенов, которые сперва разбегались, завидев нас, а потом возвращались, чтобы получить и свою толику от добычи. Новость о том, что разграбили именно Константинополь, а не его окрестности, обгоняла нас. Как ни странно, даже граждане империи радовались этому, приветствовали нас, как победителей их врага. Столичные жители, особенно чиновники, во все времена и во всех странах не пользуются любовью провинциалов. Что не мешает последним стремиться в столицу.

Дубок и большие галеры мы оставили на острове Хортица, а средние и малые перетащили по суше выше порогов с помощью волов, которых подогнали кутригуры патши Ерми и двух других родов, кочевавших по соседству и приглашенных им. На арбах и вьючных лошадях перевезли добычу, показавшуюся кочевникам несметной. Часть этого богатства обломилась кутригурам за работу.

- Когда до нас дошла весть, что вы разграбили Миклагард, мы сперва не поверили. Говорят, он во много раз больше и крепче Хамлыха, - поведал мне патша Ерми, который в молодости бывал в столице хазар.

- Да, намного больше, - подтвердил я. – Это как все юрты твоего рода против одной.

– Теперь по добыче я вижу, что это правда, - продолжил он.

- Жаль, что вы не умеете плавать на галерах и не любите воевать пешими, а то бы мы взяли вас с собой в следующий поход, - сказал я.

- Если по суше отправитесь, мы с удовольствием присоединимся, - заверил он.

- Даже против хазар?! – иронично поинтересовался я.

- И против них тоже, - ответил патша Ерми и сообщил: - В начале весны ходили слухи, что беченеги собираются напасть на Самватас, предлагают всем присоединиться. Как только пришла весть о захвате Миклагарда, разговоры эти сразу прекратились. Более того, беченеги потребовали подарки от кагана, иначе не придут на помощь, если вы атакуете Хамлых. Их одарили, но скупо. Так что наверняка присоединятся к любому, кто решит захватить столицу хазар и другие их крепости.

Я знал, что Хамлых захватит князь Святослав, будущий отец которого Ингвар еще под стол пешком ходит. На счет других хазарских населенных пунктов учебники истории помалкивали (или я пропустил?), так что возможны варианты.

- Если надумаем напасть на хазар, обязательно позовем тебя, - пообещал я.

80

Пока что славяне пашут землю ралом с железным лемехом или, кто побогаче, двузубой сохой, хотя видел вариант и с четырьмя. Если просто, у рала был один металлический «зуб» (наральник), которым взрыхляли землю, и требовалась пара волов, а у сохи «зубьев» (сошников) было от двух, центры тяжести и приложения силы выше, поэтому хватало усилий одного животного. Впрочем, каждый делал орудие для пахоты на свой вкус и/или кошелек, поэтому встречались такие замысловатые гибриды, что только диву даешься. И рало, и соха подрезали корни травы и взрыхляли почву, но не отваливали, в отличие от плуга, поэтому хороши были для старопашенных полей. Хелги Стрела выделил мне несколько больших наделов, но на целинных землях. Именно для их освоения я и привез из Константинополя два железных колесных плуга и пахарей. В каждый запрягли по четыре пары волов. За несколько дней целина была поднята, и засеяна озимыми. Дальше смогут справляться ралами или сохами. Параллельно шло возведение жилых домов и хозяйственных построек для крестьян, привезенных из-за моря. Распределил их на шесть деревень по двадцать пять дворов в каждой и снабдил запасами зерна на зиму, скотом и самыми необходимыми инструментами. Дальше будут заботиться о себе сами, отдавая мне определенную часть урожая и приплода.

В конце лета в Самватас прибыло хазарское посольство во главе с нашим старым знакомым Иаиром. Видимо, предыдущее задание он провалил, поэтому бедолагу опять погнали к черту на кулички, и все страдания, перенесенные в пути, были написаны на его толстой круглой роже, покрытой многодневной русой щетиной. Приняли его на следующее утро, причем Ингвар и Хелги Стрела сидели на роскошных креслах, привезенных из Константинополя, и на первом была золотая корона с изумрудами, захваченная в женском монастыре на одном из Принцевых островов. На голову дяди она не налезала, а для племянника была великовата, поэтому напялили поверх черной шапочки, чтобы не сползала на уши. Правитель, его регент и все лучшие люди были облачены в трофейные тяжелые одежды, шитые золотом и серебром и украшенные драгоценными камнями, а стражники – в шикарные ромейские доспехи. По лицу посла было заметно, что хазарский каган и его свита одеваются скромнее.

На это раз великий каган Захария подарил своему брату великому конунгу Ингвару дюжину прекрасных жеребцов-трехлеток, которых в будущем будут относить к ахалтекинской породе; шесть соколов; три охотничьих лука с пластинами из слоновой кости, служившими скорее украшением; бронзовый столовый сервиз на двадцать четыре персоны; немного перца, гвоздики и мускатного ореха; двадцать четыре бочки вина, довольно приличного. Вишенкой на торте было радостная новость, что каган готов принять нас в лоно своей веры иудейской. В переводе с дипломатического: охотьтесь, пируйте, но нас не трогайте, а если вы совсем уж тупые лохи, то с радостью сделаем вас своими вассалами, благодаря общей вере.

Само собой, от иудаизма мы отказались сразу и твердо. Не потому, что данная религия не нравилась. Просто не видели смыла делать это. Пока что Яхве никак не продемонстрировал экстраординарные способности, защищая свою паству. И покровительство хазарского кагана ничего нам не давало. Поэтому ограничились подтверждением ранее заключенной договоренности о том, что каждый остается при своем, то есть территории, которые мы захватили в предыдущие годы, теперь наши. Как бы между прочим я добавил к ним и земли на левом берегу Днепра от Хортицы до Самватаса, на которых проживали кутригуры, о чем позже и уведомил патшу Ерми, чтобы не вздумал платить дань хазарам. Еще мы предложили возобновить торговые отношения, причем без пошлин. Иаир заверил, что его правитель будет рад восстановлению торговли между нашими народами, но на счет пошлин распоряжений не имел. Пообещал, что следующее посольство привезет ответ на это предложение. На его небритой морде была написана надежда, что следующим послом к нам будет кто-нибудь другой,

Великий конунг Ингвар отдарил своего брата великого кагана Захарию мехами и тремя серебряными ханукиями – девятисвечными менорами, захваченными в окрестностях Константинополя. На одной был изображен лев Иуды Маккавея – основателя одного из колен израилевых, в честь которого и получил название иудаизм; на второй – Иудит (Юдифь), отдавшаяся вражескому полководцу, а потом убившая спящего, как, видимо, пример ведения войн израильтянами во все времена; на третьей – хамса, защитный амулет в виде опущенной вниз, открытой ладони с пятью пальцами, причем по краям большие, второй вместо мизинца, и звездой Давида на ладони. Ханукии хоть и были не очень дорогими, но очень ценными для иудаистов, что и подтвердила умиленная улыбка Иаира, когда увидел их. В переводе с дипломатического наш подарок гласил: наряжайтесь и молитесь, на большее все равно не способны.

Я забрал половину подаренных жеребцов, чтобы сделать их племенными, заняться разведением боевых лошадей. Местные недомерки, отбитые у кочевников, меня не впечатляли. Великий конунг отдал жеребцов с радостью, потому что я, вспомнив легенду о Вещем Олеге, сообщил ему якобы услышанное от провидца, что погибнет от коня своего. Хелги Стрела поверил, потому что одновременно поведал ему, что тот же тип предсказал мне, что проживу долго, если не вздумаю стать великим конунгом. Поэтому, мол, я и не рвусь к власти, несмотря на то, что после похода на Миклагард стал неприлично популярен у викингов и славян. Хелги Стрела решил, что лучше не иметь такого опасного конкурента, а погибнуть все равно когда-нибудь придется, и от коня – не самый плохой вариант.

81

Зимой мы обмозговывали, куда отвезти на продажу меха и кого после пограбить. Я сразу отговорил еще раз поискать счастья под стенами Константинополя. Теперь ромеи будут ждать нападения со стороны Черного моря, выставят дополнительные посты и приготовят быстроходные дромоны с «греческим огнем», который ромеи называют «жидким (морским, военным) огнем». Я много читал о нем в будущем и слышал в нынешнем настоящем и предыдущем прошлом, но пока не испытывал на собственной шкуре и не имел желания обзавестись таким опытом. Скорее всего, основой греческого огня были смесь селитры и серы с нефтепродуктами. Я мог бы, наверное, поэкспериментировать и создать что-нибудь подобное. Останавливали лень и опасение вылететь из этой эпохи за распространение недозволенных для нее знаний. Так что придется нам продавать меха болгарам в Константиане и на обратном пути грабить мадьяр или хазарам в Карше и нападать на крымских ромеев.

Еще я помнил, что славяне будут долго и счастливо торговать с восточными ромеями, но не знал точно, когда был заключен первый договор, для возобновления которого Вещий Олег «приколотит щит на врата Цареграда». Значит, оба эти события должны произойти в ближайшее время с интервалом в несколько лет. Поэтому я и предложил Хелги Стреле отправиться весной в Константиану. Пока они будут торговать с болгарами, я смотаюсь в Константинополь и попытаюсь наладить взаимовыгодные отношения с ромеями.

Весна была ранняя, лед сошел быстро. Большим караваном мы отправились на речных ладьях к острову Хортица. Оттуда суда сразу перегонят вверх по течению, где выше порогов будут дожидаться нашего возвращения.

Пока соратники занимались перевалкой груза и починкой галер, перезимовавших на острове, я почти сразу отправился на дубке в Константинополь. На борту была команда из самых рослых и крепких викингов и полян. Своим внешним видом они должны были внушить ромеям непоколебимое желание дружить с нами. Впрочем, варангов в столице империи уже много, особенно в дворцовой страже.

В Черном море нас подхватил свежий северо-восточный ветер и со скоростью узлов восемь-девять понес к проливу Босфор. Берег ромейский мы увидели через двое суток. Вышли немного южнее, пришлось подвернуть. Около полудня оказались у входа в пролив.

На этот раз к нам сразу подлетел узкий и юркий двадцатичетырехвесельный дромон. Второй, в два раза больше, поджидал наготове возле мыса, который турки назовут Румели, и еще два тридцатишестивесельных – возле мыса Анадолу, расположенного на азиатском берегу. Ромеи сделали правильные выводы из нашего прошлогоднего налета.

Я положил дубок в дрейф. Дромон остановился в полукабельтове, после чего от его борта отошла шлюпка с четырьмя гребцами, которая доставила к нам чиновника, юного, лет пятнадцати, и закутанного в темно-синий шерстяной плащ так плотно, будто температура воздуха была ниже нуля, а не градусов под двадцать тепла. Видимо, потеря этого сопляка будет не критичной для экипажа дромона и ромейского бюрократического аппарата. С удивлением и сомнением, будто увидел впервые, он поглядел на штормтрап и, несмотря на мое дружелюбное приглашение, не рискнул подняться на борт дубка.

- Кто такие и с какой целью прибыли? – строго, насколько позволял высокий юношеский голос, задал он вопрос.

- Посольство от русского автократора Ингвара к ромейскому автократору Михаилу, - коротко ответил я.

- С какой целью? – повторил он.

- А ты не знаешь, с какой целью прибывают посольства?! – ехидно поинтересовался я.

Юноша стушевался, пролепетал:

- Знаю, конечно…

- Остальное не твоего ума дело, - резко бросил я. – Доложи своему командиру, что на переговоры прибыли варанги, которые в прошлом году напали на вас и хорошо поживились. Пусть предупредят логофета дрома (чиновник, управляющий почтовым ведомством (дромом), в обязанности которого входила и внешняя политика) и встретят нас, как положено. Если не договоримся, то приплывем всем нашим огромным флотом еще раз и разграбим Константинополь!

Про захват столицы империи я, конечно, загнул. Исключительно для ускорения процесса. Ничто так не стимулирует чиновников, как возможность погибнуть или быть ограбленным, причем второе действует эффективнее.

Юноша мигом вернулся на дромон, который сразу отправился к другому, самому большому, дрейфовавшему у европейского берега. Судя по тому, как долго там осмысляли информацию, командир был не в теме. Видимо, раньше никогда не занимался патрулированием, поэтому понятия не имел, как надо поступать в случае прибытия иностранной делегации, и никак не мог принять решение. Затем к береговому посту на вершине мыса – деревянной вышке высотой метров десять на каменной основе высотой еще метра четыре, которая заодно служила жилым помещением – отправился гонец на шестивесельной лодке, где пересел на коня и поскакал в Константинополь.

Прикинув, сколько времени уйдет на дорогу туда и обратно и принятие решения тормозными бюрократами, я понял, что до темноты не успеют, приказал отдать якорь, точнее, каменюку с отверстием по центру, в которое был вставлен дубовый шток. «Якорь-цепь» из китовой шкуры была длиной метров пятьдесят, а глубина в том месте около двадцати метров, так что должен держать. Если поползет, то течение снесет дубок в пролив – к месту назначения.

Я достал рыбацкую закидушку и занялся ловом бычков. В северной части Черного моря, особенно возле устий рек, чаще попадаются светлые, не знаю их научное название, а здесь преобладали зеленоватые, более крупные, и – куда же без них?! – «кочегары», черные и здоровенные, с полкило. Клевали жадно, заглатывая крючок с наживкой и еще сантиметров пять «лески». Примерно за час я натаскал на весь экипаж и отдал коку, чтобы поджарил на захваченном в прошлом году оливковом масле. Пока что жареные на сковороде мясо и рыба – привилегия богатых гурманов. Остальные едят эти продукты засоленными, закопченными, запеченными на углях (костре) или, чаще всего, сваренными.

Во время совместного поедания жареных бычков, которые шли на ура, я увидел суету возле берегового поста. Туда прискакали сразу десятка два всадников. Трое спустились к берегу, добрались на лодке до двадцатичетырехвесельного дромона, который сразу рванул в нашу сторону. Судя по стремительной реакции, нашему визиту несказанно рады. Иначе бы тянули с ответом пару дней.

- Приготовиться к подъему якоря! – приказал я, удивившись такой стремительной реакции

На этот раз дромон приблизился к нам почти вплотную, умело, быстро убрав весла с правого, ближнего борта. Корма галеры замерла напротив кормы дубка. Имперский чиновник, пухлый и бородатый, наряженный поверх красного шелкового хитона в синий шелковый дивитисий (бесполая, узкая и длинная туника, надеваемая с головы), украшенный жемчугом и подпоясанный узким ремнем из красной кожи, и ярко-зеленом шерстяном плаще, поприветствовал меня на греческом языке, сняв шляпу с узкими, загнутыми почему-то вниз полями, и продемонстрировав лысую голову, сохранившую по краям рыжеватые волосы, из-за чего напомнила мне подсолнух.

- Мой повелитель… - дальше минут пять шло перечисление титулов Михаила Третьего, - …рад приветствовать на своей земле посольство кагана варангов!

- Посольство автократора русов Ингвара, - поправил я.

- Посольство автократора русов Ингвара, - покорно повторил чиновник.

Значит, очень зауважали нас, начиная с прошлого года.

- Мой повелитель (продолжительный имярек) примет вас завтра утром, а пока приглашает отдохнуть в подворье, предназначенном для высоких гостей. Следуйте за дромоном, - пригласил он.

Я думал, что зайдем в бухту Золотой рог, но нас повели дальше, в Пропонтиду (Мраморное море), и уже в потемках высадили на берег неподалеку от Золотых ворот. То есть предполагается парадный въезд в город для навешивания лапши на уши тупых и тщеславных варваров и на потеху столичным обывателям.

82

Разместили посольство в довольно таки приличном подворье «полуазиатского» типа: все строения были с плоскими крышами, но внутри типичная греческая планировка и предметы обихода. Была и баня, которую протопили к нашему прибытию. Мы уже ночью, при свете масляных ламп, помылись по-быстрому, перекусили вареной рыбой, потому что у христиан был постный день, и выдули непомерное количество вина, белого и красного, чтобы всю ночь просыпаться и отливать в ночной широкогорлый глиняный кувшин, который к утру был до краев, но без подтеков. Наверное, кто-то из обслуги отхлебнул лишнее.

На завтрак нам подали свежий, горячий, ароматный хлеб с хрустящими коричневатыми корками, печеную баранину, сливочное масло, творог и молоко вместо вина. Как извиняющимся тоном сообщил худой юркий евнух, заведовавший подворьем, они привыкли принимать посольства из мусульманских стран, где вино, если и пьют, то мало, поэтому запасов больших не делали, а мы вчера выдули всё. Новое подвезут в течение дня.

Затем приехал со свитой тот самый пухлый бородатый чиновник, что сопровождал нас вчера. Звали его Мефодий. Я еще шутливо спросил, нет ли у него кореша по имени Кирилл? Чиновник серьезно ответил, что нет. Вместе с ним прибыли двадцать семь лошадей для нашей делегации, которая состояла из трех послов – меня, викинга Хафлиди и словенина Ратимира, которые были отобраны из-за суровых лиц в шрамах и почти двухметрового роста и крепкого телосложения и выступали в роли, так сказать, впечатляющей мебели, и двадцати четырех охранников, каждый из которых не уступал им статью. Послы были в вышитых золотом и серебром шелках, награбленных в прошлом году, охранники – в надраенных шлемах одного типа и кольчугах и вооружены секирами – боевыми тяжелыми топорами с двумя лезвиями в виде полумесяца на длинном древке, которые позже назовут датскими. Опытный воин таким оружием мог одним ударом проломить и щит, и шлем, и голову врага. Я уже собирался отдать команду садиться на лошадей, когда обратил внимание, что слишком уж они мелкие. Наверное, их захватили у малорослых кочевников, скорее всего, мадьяр. Нам для езды на таких придется или делать стремена очень короткими и сидеть с задранными ногами, или цепляться сапогами за брусчатку. Оба варианта будут выглядеть комично.

- А поменьше лошадей у вас нет? – серьезным тоном спросил я Мефодия.

- Нет, - немного стушевавшись, ответил он.

Значит, это не случайная ошибка, а, как будут говорить в двадцать первом веке, тонкий троллинг.

- Тогда мы сделаем вывод, что к нам относятся без должного уважения, и пойдем пешком, - решил я.

- Нет, вы не должны идти пешком, я сейчас пошлю за другими лошадьми… - засуетился было он.

- … и твоему правителю придется долго ждать, что сочтет неуважением к нему с нашей стороны, - продолжил я,

- Нет, он не сочтет… - начал было чиновник и запнулся.

Пухлое лицо его начало стремительно багроветь, потому что оказался в «служебном» цугцванге. Любое его решение приводило к дипломатическому скандалу и последующему изощренному втыку от начальства. Это в лучшем случае. А могут туда и копье воткнуть.

Предположив, что Мефодия сейчас кондрашка хватит, решение принял я:

- Мы пойдем пешком, а на этих лошадях повезем наши дары автократору, и ты будешь ехать за нами и придумывать, что рассказать своему начальству о неудавшейся попытке посмеяться над бестолковыми варварами.

Такое построение было нарушением дипломатического этикета, потому что представители принимающей стороны обязаны ехать впереди посольства, как бы показывая дорогу. Если «показывают» гости, то они и есть хозяева. Тоже тонкий троллинг, который ускользнул от взволнованного чиновника, неспособного самостоятельно принять решение. Может, успокоившись, Мефодий и понял свою ошибку, но уже было поздно.

Мы зашли в Константинополь через Золотые ворота. Я шагал впереди. По бокам и отставая на полшага двигались Хафлиди и Ратимир. За ними в шеренгу по три маршировали наши охранники. Я еще в Киеве научил их ходить в ногу. К моему удивлению викинги, привыкшие воевать строем клин, быстро научились этому. Следом за нами волочились на лошадях чиновники дрома. Глядя на их унылые морды, можно было подумать, что это наши пленники.

Сколько раз бывал в Константинополе, столько раз удивлялся тому, что, постоянно перестраиваясь, он как бы не менялся. Вроде бы дома стали другими, но такое впечатление, что всё по-старому. И люди здесь поразительно похожи и на своих предшественников, и на потомков, словно такие же вечные, как и я: острые на язык, крикливые, суматошные, переменчивые, как погода в марте… Они набились в портики по обе стороны самой длинной улицы города и принялись смачно комментировать прохождение нашей делегации. Поскольку прошлогоднее нападение и нынешний наш внешний вид – похожи на очень богатых горожан с великолепной охраной, вздумавших (с жиру бесятся!) прогуляться пешком – не располагали к насмешкам, остряки поупражнялись на чиновниках дрома. Особенно доставалось Мефодию. Предполагаю, что он будет объектом издёвок еще много дней.

Топали мы где-то с час. За такое время любой нынешний город франков можно пересечь вдоль и поперек и затем обойти по периметру. Большой дворец – главная резиденция императора восточных ромеев – это комплекс самых разных строений, расположенных на участке в виде кривого семиугольника и огражденных разной высоты каменными стенами с многочисленными башнями, в том числе надвратными. В комплекс входили несколько дворцов с крышами, покрытыми свинцом или позолоченной бронзой, домов для слуг и рабов, казарм, конюшен, кладовых, погребов, бассейнов, включая заполненный ртутью, в котором плавали чучела птиц, подземных цистерн, фонтанов, церквей… Все это начали строить в четвертом веке при Константине Великом и продолжили при его приемниках. Кто-то возводил новое здание, кто-то делал пристройку к старому, поэтому ни о каком архитектурном единстве не могли быть и речи.

Внешнюю охрану комплекса осуществляли выходцы из фригийского города Амория, откуда был родом дед нынешнего императора, основатель этой династии. Внутреннюю – скандинавы с небольшой примесью франков и армян. Забавно было наблюдать, с каким удивлением они пялились на нас. Наверное, им сказали, что прибыла делегация из причерноморских степей, а там, по мнению ромеев, что восточных, что западных, проживают скифы, которые сейчас называются то ли гуннами, то ли еще как-то, не важно, как, а увидели своих земляков. Кое-кто даже встретил старых знакомых. Наша охрана, которая осталась во дворе, сразу полезла целоваться в дёсны с императорскими стражниками, свободными от службы, которые пришли поглазеть на визитеров.

Нас, трех послов, повели во дворец Сигма, который начали сроить по велению деда нынешнего императора и закончили в первый год правления внука. На широком мраморном крыльце под навесом, крытым позолоченной бронзой, нас встретил логофет (начальник) дрома – тщедушный мужичонка с седой козлиной бородкой, еле передвигавшийся в тяжелых, шитых золотом, парадных одеяниях – и повел в тронный зал, который носил такое же название, как и дворец. Внутри все было сделано на «ах!» по нынешним меркам. Отсутствие вкуса компенсировалось избытком роскоши, из-за чего мне сразу вспомнились жилища «новых русских». Даже затрудняясь сказать, сколько килограмм или даже тонн золота, серебра, драгоценных камней было вбухано во внутреннюю отделку дворца. Это не считая мрамора и цветных стекол в витражах. Надо признать, что на Ратимира и Хафлиди эта мишура произвела неизгладимое впечатление. Наверняка до конца своей жизни будут рассказывать всем подряд и помногу раз об увиденном здесь. Зависть памятлива и велеречива.

На украшение тронного зала потратили, наверное, больше золота, чем на все остальные помещения дворца. По бокам золотого трона с непропорционально высокой спинкой, буквально утыканном драгоценными камнями, металл едва проглядывал, на беломраморном полу стояли по львы из, скорее всего, позолоченной бронзы, иначе бы каждый весил тонн сто, а перед ним – позолоченное дерево, на котором сидели позолоченные птицы. Когда мы зашли в зал, львы начали щелкать зубами и издавать звуки, смутно напоминающие рычание, а птицы – щелкать клювами и скрипуче чирикать. Мои спутники смотрели на них, как завороженные, а меня улыбнуло.

По пути к залу логофет дрома потребовал, чтобы мы, согласно принятому у них ритуалу, трижды пали ниц, следуя к трону. На что я отрезал, что у русов пока не принято пластаться перед кем бы то ни было, что сперва нас надо победить, а потом уже требовать это. Поэтому по сигналу чиновника – удара по полу массивным посохом с позолоченным набалдашником в виде сидящего сокола – мы всего лишь поклонились в пояс, как сейчас принято у скандинавов и славян при визите в чужой дом. После каждого нашего поклона трон, который был сперва примерно на уровне пола, почти беззвучно поднимался выше, и я замечал это. Как и то, что в третий раз автократор скинул верхнюю пурпурную накидку, из-за чего могло показаться, что чудесным образом переоделся мгновенно. Видимо, работа домкратов под полом и переодевание были рассчитаны на время падение ниц и последующего вставания, поэтому и случились накладки. Впрочем, моих спутников все равно впечатлило.

Михаил Третий, которому исполнился двадцать один год, выглядел скромнее, чем трон, на котором восседал. Может быть, из-за того, что на венценосце было надето что-то темно-синее запашное типа халата с лацканами, шитыми золотом, из-за чего напоминал грузчика из двадцатого века, который где-то посунул кусок дорогой ткани и присобачил на свою униформу. Самым выдающимся во всех смыслах слова у Михаила Третьего был нос – длинный, толстый и изогнутый, как бермудский парус. С таким носом надо быть яхтсменом, хотя автократор – тоже теплое местечко.

После того, как на мраморном полу перед троном разложили привезенные нами дары – меха белки, куницы и лисы, я на, надеюсь, приличном греческом языке поприветствовал Михаила Третьего, правителя ромеев, от имени Ингвара Первого, правителя русов. Справа от трона стояли несколько переводчиков, видимо, владеющие разными иностранными языками. Все они дружно открыли было рты, чтобы перевести мои слова, и тут же захлопнули. Ответил мне стоявший слева от трона, солидный, пожилой мужик с таким же внушительным шнобелем. Судя по сведениям, которые я выудил у аборигенов во время прошлогоднего визита, это Варда, дядя автократора и заодно каниклий («хранитель чернильницы», личный секретарь), доместик схол (высший военный чин, при отсутствии правителя возглавлявший армию) и просто магистр (высший титул империи). Злые языки утверждают, что именно он и правит империей. Еще более злые – что и Варда всего лишь марионетка огромного бюрократического аппарата, который в первую очередь решает свои собственные проблемы, порой в ущерб государству.

Долго и занудно перечислив титулы своего племянника, каниклий, доместик ипросто магистр ответил на приветствие, после чего спросил строго:

- Как вы посмели напасть на Константинополь в прошлом году?!

Вопрос из разряда «А нас за шо?!».

- Хочешь сказать, что только вы имеете право нападать, на кого хотите и когда хотите?! – задал я встречный, чем ошарашил даже такого битого бюрократа, не говоря уже о молодом автократоре, лицо которого до этого четко изображало надменность, а теперь приоткрыл рот от удивления.

Это была, конечно, дерзость, за которую можно остаться без головы. Для восточных ромеев дипломатическая неприкосновенность была пустым звуком, когда дело касалось чужих послов. При случае всячески унижали и даже убивали. Сдержать от этого мог только страх возмездия, которое в данном случае обрушится не на каких-то там мелких чиновников, а на окрестности столицы, как показал прошлый год. Поэтому я и предположил, что с нами будут настолько учтивы, насколько ненавидят и боятся.

- Мы не нападали на вас, - не сразу нашелся Варда.

- У тебя неполная информация, - возразил я, после чего сообщил, умолчав кое о чем: - Несколько лет назад префект Херсона договорился с нами, что за хорошую плату мы нападем на тюркскую (восточные ромеи называли Хазарию Тюркой, а ее жителей тюрками) Каршу, разграбим ее окрестности. Мы сделали это, но платы не получили. С того дня мы считаем себя в состоянии войны с вами. В прошлом году мы приходили сюда, чтобы получить долг.

- Вы должны были пожаловаться нашему (длинная череда восхваляющих прилагательных) автократору, и он бы рассчитался с вами и наказал виновных, - сказал Варда.

- Жалуются слабаки, а мы достаточно сильны, чтобы самостоятельно наказать любого, кто ведет против нас враждебные действия, - произнес я.

- Мы не воюем с вами, - уточнил Варда. – Хотя следовало бы наказать за ваше дерзкое нападение.

- Попробуйте. Могу подробно рассказать, как добраться до нашей столицы. Всё, что получите там, будет ваше! – предложил я насмешливо. – Или натравите на нас наших соседей тюрок. Но не думаю, что согласятся, потому что уже несколько раз были биты нами. Недавно часть их народа после неудачного нападения на нас даже откочевала на Истр.

Восточные ромеи считают, что у всех кочевников одна национальность. Раньше называли их скифами, потом гуннами, теперь тюрками, хотя часто используют и предыдущие два варианта.

- Мы не собираемся нападать на вас, предпочитаем жить в мире со всеми, - примирительным тоном молвил Варда. – Надеюсь, что прибыли вы к нам именно для того, чтобы между нашим и вашим автократами установились братские отношения.

- Именно так, - согласился я. – Еще мы хотели бы наладить взаимовыгодные торговые отношения. Наши купцы будут привозить сюда свои товары, в первую очередь меха, и закупать ваши.

- Наши рынки открыты для купцов из любой страны, с которой мы не воюем, - заявил он.

- Это мы знаем. Но еще нам известно, что у вас слишком высокие пошлины. Поэтому наши купцы не будут платить их, как и ваши у нас, - предложил я. – Ведь ваш автократор, как ты сам сказал, брат нашему, а какие пошлины между родственниками?!

- Но наши купцы не бывают у вас. Послабление будет только для ваших, - нашелся Варда. – И у нас принято дружить с людьми одной веры. Вот если бы вы перешли в христианство…

Я ждал такое предложение. Захватить другую страну можно грубой силой, а можно мягкой – навязав свои духовные, культурные ценности, разложив население, купив элиту. Восточные ромеи, как никто, предпочитали второй способ экспансии, подняв его на довольно высокий уровень. К тому же, православие станет государственной религией на Руси, причем ромеи с этого, по большому счету, ничего не поимеют, разве что со временем превратятся в неблагодарных иждивенцев. Если процесс нельзя остановить, из него надо извлечь выгоду. На Черном и Азовском морях нам будет некого грабить после заключения мира с хазарами и ромеями. Разве что болгар, но города у них пока что бедные, не сравнить со средиземноморскими. Вот мы с Хелги Стрелой и решили наведаться к арабам. Для этого нужен был беспрепятственный проход проливами.

- У нас не принято навязывать свою веру. Каждый молится тем богам, которые ему нравятся. Есть среди нас и христиане. Один из них перед вами, - поведал я. – Поэтому мы не будем возражать, если вы пришлете проповедников, желательно во главе с епископом. Пусть построят храмы и поведают людям о Христе. Захочет еще кто-либо обратиться в православие – так тому и быть.

- Я сразу понял, что ты истинной веры и поспособствуешь ее продвижению! За это мы щедро вознаградим тебя! – воскликнул с во всех смыслах слова высоты своего положения Михаил Третий, казавшийся до этого безмолвным болваном.

Его дядя скривился, сморщив лоб так, что позавидовал бы шарпей. На морщинах, как на волнах, заколыхалась бегущая строка «Заткнись, тупица!».

- Вот об этом я и собирался поговорить, - сразу ухватился я за слова автократора и закинул наживку: – Мы хотим взамен получить еще и свободный проход в Средиземное море, в том числе и нашим воинам. Вдруг на наших купцов нападут агаряне, и нам нужно будет отомстить им?!

Агарянами восточные ромеи называют арабов и всех остальных мусульман, которые якобы произошли от Исмаила, сына библейского пророка Авраама и рабыни Агари. Типа тонкого троллинга, поскольку дети от рабынь считались не совсем полноценными наследниками.

Варда заглотнул наживку на лету:

- Мы не пропускаем чужие военные корабли через проливы, но если вы нападете на агарян там, где мы укажем…

- Там, где укажете – это за дополнительную плату, - перебил я. – За десять тысяч золотых номисм.

- Это слишком большая сумма. За такие деньги мы наймем большую армию, которая захватит целую фему, - возразил он.

- А почему вы до сих пор так не сделали?! – подколол я и, вспомнив опыт найма Каталонской компании, добавил: - Может, потому, что такая армия не отдаст вам захваченные территории?

Судя по наступившей паузе, мое предположение имело право на существование.

- Все равно это слишком дорого, - продолжил стоять на своем Варна. – По номисме каждому воину.

- Для этого надо будет пересчитать нас, а русы это не любят: дурная примета, - нашелся я, после чего снизил требование до среднего арифметического между нашими и ромейскими хотелками: - Хорошо, шесть тысяч номисм.

Вот тут и проявил каниклий, доместик схол и просто магистр свою армянскую сущность, начав торговаться азартно, эмоционально. Нам, в общем-то, не важны были эти деньги. Наверняка награбим во много раз больше. Арабы сейчас на подъеме, нагуляли жирок, будет, что срезать. Мне просто было интересно лишний раз убедиться, что все так называемые вершители судеб – обычные мелкие людишки, волею случая оказавшиеся наверху. Поскреби каждого – и найдешь алчного рыночного торговца или, как случится через несколько веков, несостоявшегося капитана артиллерии, художника, студента юрфака, семинариста, помощника комбайнера…

Сошлись на трех с половиной тысячах и условии, что в следующем году мы нападем на остров Крит, который арабы захватили тридцать шесть лет назад, превратив в независимый эмират и пиратскую базу, с который постоянно совершали набеги на соседние острова и полуостров Пелопоннес. Нам поставили задачу не просто разграбить Крит, а в первую очередь уничтожить флот арабов, лишить их хотя бы на время возможности грабить и облагать данью подданных Михаила Третьего.

- И можете в этом году заработать столько же, если нападете на болгар, - сделал еще одно предложение Варда.

- Где именно? – задал я уточняющий вопрос.

- В любом месте на побережье, чем севернее, тем лучше, - ответил он. – Главное, чтобы вы пробыли там до прихода хана Богориса с армией. После чего сразу уплывете. Деньги получите в следующем году, вместе с платой за Крит.

Видимо, восточные ромеи готовились напасть на Болгарию где-нибудь на юго-западе, а мы должны вытащить армию хана Богориса в противоположный угол страны. Пока болгары будут маршировать туда-сюда, ромеи что-нибудь да захватят.

- Если наш флот еще не отправился воевать с тюрками, то так и сделаем, - согласился я, - но с условием, что с нами расплатятся в этом году.

- Как только вы нападете на болгар, туда прибудет дромон с деньгами, которые отдаст вам сразу после прихода хана Богориса с армией, - пообещал Варда.

Глава 5

83

Атаковать болгар у меня не было желания. Надеялся, что русы, как буду дальше называть этнос, образовавшийся из слияния викингов и славян, уже распродали меха и отравились искать счастье на Дунай. Видимо, если кто-то должен быть наказан, то приложит максимум усилий, чтобы получить по заслугам. Началось всё с того, что нашим опять отвели место вдали от города, хотя в прошлом году обещали, что торговать будут на пустыре возле главных ворот, как все иноземные купцы. Видимо, это и было предпосылкой для всего остального. Теперь уже не установишь, кто начал первым. Наши валят на болгар. Мол, взяли товар, пообещали принести деньги позже, но «запамятовали». Те в свою очередь говорят, что им подсунули бракованный товар, поэтому платить отказались. В итоге случилась ссора, переросшая в бой, в результате которого погибли несколько болгар. Остальные убежали в город, где и сидели взаперти, ожидая, когда русы уплывут. Хелги Стрела не спешил покидать негостеприимную Константиану, потому что примерно треть мехов осталась нераспроданной, ждал моего возвращения, чтобы решить, куда везти товар. Вдруг мне удалось договориться с ромеями?!

Получилось не совсем так, как ему хотелось. Я заметил, что в жизни чаще всего именно так и случается: твое желание исполняется с обязательным подвохом, который частично или полностью перечеркивает его.

- Только на следующий год?! – огорченно молвил Хелги Стрела, поскреб высокий гладкий лоб широкими и короткими ногтями с траурной каёмкой под каждым и сделал неожиданный вывод: - Проверяют нас, значит?

- Если бы я не застал вас здесь, то никакой проверки не было бы, - уточнил я. – Просто так сложилось. Будем считать, что ромеям повезло, Да и нам тоже. По-любому пришлось бы наказывать болгар. Не в этом году, так в следующем. Сделаем сейчас и вместе с добычей получим еще и шесть тысяч золотых номисм.

- Может, так и лучше, - согласился он. – Что мы должны сделать?

- Осадить Константиану по всем правилам осадного искусства, которым я вас научу, сделать вид, что не уйдем, пока не захватим ее, одновременно грабя окрестности, и дождаться прихода болгарской армии, после чего получим деньги и отправимся в Херсон, чтобы продать добычу и оставшиеся меха и загрузиться солью и вином, - ответил я.

Поскольку русы имели смутное представление об осадном искусстве, без пререканий выполняли все мои приказы. Первым делом я отправил несколько отрядов в разные стороны для грабежа и захвата рабов, которых заставили вырыть ров и насыпать вал с трех сторон города. С четвертой – морской – днем выставляли дозорную галеру, а ночью не заморачивались. Осажденные пользовались этим, отправляя гонцов и подвозя провизию. Хан Богорис должен был знать, что Константиана еще держится, надеется на его помощь.

Затем рабы начали сколачивать лестницы, большие щиты и даже две передвижные башни, которыми вряд ли воспользуемся. Не уверен, что сумеем докатить их до стен. Наверняка завалятся по пути, потому что делали их абы как. Зато башни, как ни что другое, символизировали серьезность нашего намерения захватить город. Чем выше они становились, тем чаще горожане собирались на стенах, чтобы поглазеть на диво дивное. Не сомневаюсь, что и гонцы к болгарскому правителю отправлялись чаще и с более истеричными сообщениями «Шеф, усё пропало!».

Для наблюдения за сооружением башен для меня сколотили навес неподалеку от них и кресло качалку. Покачиваясь в тени, я лениво наблюдал, как лениво работают рабы. Солнце припекало от души, на все градусов сорок по Цельсию, который еще не родился. Я недавно освежился в море, но вода была такая теплая, что разницы с воздухом почти не чувствуешь. Рядом со мной лежит на земле пегий кобель. Голова у него белая, а тело светло-коричневое с черным. Похож на русскую гончую и имеет привычку все обнюхивать по несколько раз. Когда делать нечего, не лижет яйца, как все нормальные кобели, а нюхает их. Наверное, прирожденный охотник, несмотря на то, что до нашего прибытия обитал в овраге, куда горожане свозили трупы павших животных. Поэтому я и прикормил его, назвав по привычке Гариком. Пока что ни у скандинавов, ни у славян нет охотничьих в полном смысле слова собак. Да, используют крупных для травли кабана или медведя, поднятого зимой из берлоги, но специально натасканных гончих, легавых или борзых пока не вывели. Вот я и решил стать родоначальником еще и русского собаководства.

Гарику скучно, но и нет желания что-либо делать в такую жарищу. Высунув язык и прищурив глаза, лежит и смотрит в сторону ближней башни. Когда рядом проходит кто-либо из рабов, даже не шевелится. Не знаю, как, но пес уже четко знает, кто из людей здесь главные, а на кого можно полаять. Завидев двух всадников, скакавших в нашу сторону, приподнимает голову и медленно, лениво, поворачивает в мою сторону. В сонных черных глазах вопрос: гавкнуть или лучше не надо? Правильно поняв мой безмолвный ответ, лениво переходит за кресло, чтобы ненароком не получить лошадиным копытом в самое неожиданное место, предназначенное для обнюхивания, и стоит там, беззвучно наблюдая за происходящим.

Оба всадника поляне. Они привычней к такой жарище. Скандинавы совсем расклеились, даже не помогают, как обычно, сооружать башни, валяются кто в тени наших судов, вытащенных на берег, кто под деревьями на опушке леса, который начинается метрах в трехстах от моря.

- Болгары идут, - сообщает один их прискакавших. – Впереди конница, много очень, а за ними пехота, тоже много.

- Наконец-то! – облегченно произношу я и кричу в сторону наших судов: - Зажигайте сигнальные костры!

- Будем биться? – спрашивает второй гонец.

Никто, кроме нас с Хелги Стрелой не знает о договоре с ромеями, что штурмовать город не собираемся, а только выманиваем армию болгар. Мало ли, вдруг с нами не расплатятся?!

- Будем посмотреть, - на одесский манер отвечаю я.

На берегу загораются три больших костра, расположенных на расстоянии метров сто друг от друга. Дрова в них сосновые, дают много темного дыма. Это сигнал не только нашим воинам, которые от скуки рыщут по окрестностям в поисках добычи или охотятся, но и для ромеев. Три небольших и быстрых дромона вытащены на берег у высокого мыса милях в десяти от нас. Они появились там с неделю назад, после того, наверное, как разведка, а она у ромеев налажена отлично, донесла в Константинополь, что болгарская армия двинулась в сторону Константианы. На этих дромонах должно быть наше вознаграждение.

Они пригребли на следующий день, когда передовые разъезды болгарской армии появились у города, а мы заканчивали погрузку трофеев на свои суда. Один двадцативесельный дромон подошел к дубку и, лихо развернувшись, лег в дрейф в полукабельтове от него. В просторечии его называют хеландией, а арабы – шаландой. С кормы, где толпилось много людей в доспехах и без, начали спускать на воду шлюпку. На куршее стояли воины в доспехах. Судя по смуглой коже и черным бородам, это мардаиты – христиане из Ливии, сбежавшие в Малую Азию от исламского ига и превратившиеся в злейших врагов мусульман. В основном служат в военно-морском флоте или пиратствуют, поощряемые единоверцами-ромеями. На баке у дромона была надраенная бронзовая труба, повернутая к корме и напоминающая ствол пушки, и рядом что-то, что я принял за кузнечные меха. Наверное, это и есть устройство для выплескивания «греческого огня». Мне очень захотелось посмотреть его.

- Сейчас сам приплыву! – крикнул я.

У подветренного борта дубка стоял тузик, на котором я и переправился на дромон. Одет я был по византийской моде, причем в шелка, пусть и без золотого или серебряного шитья, так что не сильно отличался от чиновников, которые должны были передать мне деньги. Их было два: постарше, с короткой и наполовину седой бородой и очень широкой нижней губой, из-за чего казалась обвисшей, и молодой, лет пятнадцать, одетый богаче, ярче, видимо, «блатной» мальчик, прикрепленный к наставнику, чтобы учиться уму-разуму. У их ног на надраенной сосновой палубе лежали шесть кожаных мешка с монетами, видимо, по тысяче в каждом. То есть вначале было по тысяче, а теперь возможны варианты, потому что на всех шести отсутствовали печати, которые ромеи делают сейчас из пчелиного воска, живицы, мела и какого-нибудь красителя. Для золотых монет, как и для важных государственных посланий, используют киноварь, дающую яркий красный цвет.

- Куда делись печати? – первым делом поинтересовался я.

Такой вопрос от варвара не предполагался от слова совсем, судя по тому, как напряглось лицо старшего чиновника, начало краснеть у младшего, а стоявшие рядом воины с разной степенью успешности попытались сдержать улыбку.

- Считаю я очень хорошо, поэтому проверьте еще раз содержимое мешков, чтобы не бросить тень на своего автократора, а я, чтобы не мешать вам, пока пройдусь по дромону, - предложил им.

Мардаиты, стоявшие на куршее и сидевшие на ближних к корме банках, оскалили зубы, которые на фоне смуглой кожи и почти черных губ казались удивительно белыми.

Я подошел к куршее, довольно широкой, два человека разойдутся, заглянул в трюм. Ни сильной вони, ни подтеков на палубе, как будет на испанских галерах, я не заметил. Гребцами были свободные люди, мардаиты. Некоторые, пользуясь паузой, отливали за борт с полубака. Платформы для гребцов подняты над нижней палубой и частично вынесены за борт, почти до аутригера – внешнего продольного бруса, на который опирались весла, благодаря чему в трюме было больше свободного места, и там везли бочки с водой и другие припасы. Гребцы сидели по два человека на банке (на весло). Возле борта – более слабый. На банках, ближних к корме – загребные, самые опытные и выносливые, а на ближних к баку – умеющие работать с якорями. И те, и другие получают больше, чем остальные гребцы. Весла сейчас были закреплены в кожаных петлях, свисающих с куршеи

Мардаиты-морпехи, прижимаясь спиной к перилам куршеи, уважительно пропускали меня. Я одет богато и, к тому же, варанг – морской разбойник, их коллега. Я делал вид, что рассматриваю устройство галеры, но на самом деле меня интересовал сифон для выдувания греческого огня. К сожалению, большая часть механизма была закрыта просмоленной кожей и закреплена веревками по-походному. Поняв это, я сразу пошел в обратную сторону, когда с кормы крикнули, чтобы меня не пропускали на бак. Видимо, испугались, что такой образованный варанг, умеющий считать и даже знающий об обязательном наличии печатей на казенных мешках с монетами, запросто, по внешнему виду, разгадает секрет греческого огня.

За время моей прогулки в мешки вернули все украденные монеты, в чем я и убедился, пересчитав. Выстраивал золотые кругляши на палубе в десять столбиков по десять штук в каждом, а потом сотню отмечал рисочкой, нанося ее гуртом обрезанной монеты на сосновой доске. Порченных монет хватало, но я не стал заморачиваться из-за такой ерунды. Все равно мне достанутся лучшие.

Закончив пересчет, предложил:

- Могу продать рабов, молодых и крепких, по силикве за голову.

Рабов мы захватили столько, что всех не увезем, поэтому упирался я не долго, когда старший из чиновников сбил цену до силиквы за двоих. В итоге он загрузил на три дромона почти полторы сотни человек. Перепродаст их в Константинополе и поимеет столько же, сколько не смог украсть.

После того, как я сообщил Хелги Стреле, что деньги получены, наша флотилия отправилась домой. Кроме дубка, который повез в Херсон непроданные меха и часть добычи, захваченной в окрестностях Константианы, чтобы реализовать их там и загрузиться вином и солью. Хлеб у нас был свой, а эти два продукта, особенно первый, способствовали появлению зрелищ, без которых любому народу никак.

84

Чем приятнее место для жизни, тем обильнее полито кровью. Одно из таких – остров Крит. Восхитительная природа, не слишком жаркое летом, особенно в горах, и тепло зимой. Влаги достаточно, чтобы собирать хорошие урожаи, и море одаривает щедро, если приложить хотя бы немного усилий. В двадцать первом веке Крит будет эталоном «греческого» образа жизни – ленивого, полусонного с утренних до вечерних сумерек и зажигательного от вечерних до утренних. Как понимаю теперь, побывав здесь в разные эпохи, это короткая передышка перед следующим нашествием варваров, которые вырежут большую часть аборигенов, займут их место, чтобы через какое-то время облениться и повторить их судьбу. Сейчас, во второй половине девятого века, здесь Критский эмират, которым правит Абд по кличке Худой, сын завоевателя острова, иберийского пирата Умара Абу Хафса по кличке Толстый, который добрался сюда кружными путями после изгнания из Кордовы и Египта и, высадившись на берег, приказал сжечь все сорок судов, на которых прибыл вместе с соратниками и семьями, чтобы завоевать Крит или погибнуть. Как позже выяснилось, сделал это зря, потому что все двадцать девять населенных пунктов сдались без боя, и пришлось строить новые галеры. Столицей эмирата был город-крепость Хандак (Ров) – предок Ираклиона – получивший свое название в честь широкого и глубокого рва, защищавшего его со всех сторон. Хотя могли назвать и Стеной, потому что куртины были высотой метров восемь и сложены из больших и хорошо отесанных камней, или Башней, которые были метров на пять выше.

Само собой, штурмовать Хандак мы не собирались, хотя при сильном желании могли бы и захватить. Мы прибыли сюда не для того, чтобы сложить головы за интересы Константинополя. Подошли на рассвете с севера, со стороны архипелага Киклады, откуда нападать на Крит сейчас не принято, потому что безопаснее с северо-запада, от полуострова Пелопоннес мимо островов Китира и Андикитира. Высадились мы сразу в нескольких местах, чтобы захватить побольше плавсредств. Они нам нужны будут для вывоза добычи, и ромеи попросили уничтожить все, что нам попадутся, чтобы жители соседних островов хоть немного отдохнули от налетов. Крит сейчас – главная база пиратов-мусульман. Ограбить коллегу – святая обязанность каждого пирата.

Дубок я поставил на якорь недалеко от берега, глубины позволяли. К тому времени большая часть экипажа уже переправилась на лодках, приступила к прибарахлению. Очередным рейсом рабочая шлюпка перевезла меня. Мелкая серая галька зубодробильно скрипнула под моими сапогами, когда спрыгнул на сушу.

В паре километрах справа от меня высилась крепость Хандак. К ней продолжали бежать испуганные аборигены, в основном мусульмане, хотя ворота уже были закрыты и мост через ров поднят. Ромеи предпочли улепетывать в сторону гор, пока еще густо покрытых лесами. Наверное, сработал инстинкт, наработанный их далекими предками – древними греками. Как меня заверили в Константинополе, на Крите около тысячи воинов-мусульман, из которых примерно четверть в Хандаке. Остальные разбросаны по острову, в основном в северо-западной его части, как наиболее вероятном месте нападения.

Отряд из сотни викингов под командованием Хелги Стрелы стоял неподалеку, на полет стрелы, от крепости, намериваясь дать отпор, если осажденные вздумают атаковать. Сняв шлемы и опираясь на щиты, поставленные нижним краем на землю, скандинавы что-то обсуждали. Наверное, как прославились бы, если бы захватили такую неприступную крепость. Свежий северо-восточный ветер трепал их длинные светло-русые лохмы.

Я подошел к этому отряду, сказал:

- Нам бы не помешала такая же крепость.

- Да, – согласился Хелги Стрела, – и не только в Самватасе.

В начале зимы до нас добралось известие, что Рёрика Священника в очередной раз изгнали из Ютландии, после чего даны из Хедебю на одиннадцати драккарах внезапно захватили и сожгли Алдейгью и попробовали проделать то же самое с Рёрикгардом. С наскока не удалось, а потом к крепости подтянулось подкрепление. Данам вломили так, что уцелевших еле хватило на экипажи двух драккаров. Мы даже обсуждали, не нанести ли ответный визит в Хедебю? Пришли к выводу, что нужно договориться с Рёриком Священником и напасть вместе, иначе тоже вернемся на двух драккарах. Через купцов из Бирки, с которыми мы пересеклись в Константинополе, великому конунгу передали послание о готовности помочь ему, если вздумает напасть на данов.

В столице империи восточных ромеев мы оставили на продажу товары, привезенные из Самватаса, и несколько самых опытных торговцев. Пока мы будем исполнять контракт, они реализуют меха и закупят нужные нам товары, в первую очередь доспехи и оружие, потому что желающих поучаствовать в наших набегах становится все больше. Это и пришлые, в основном викинги, прибывавшие вместе с купеческими караванами, и местная молодежь, которая сделала вывод, что воевать намного легче и прибыльнее, хотя и опасней, чем пахать землю. Хелги Стрела дает новичкам недостающее снаряжение для участия в первом походе, во время которого должны обзавестись собственным.

Ни гарнизон Хандака, ни кто-либо другой не отважился напасть на нас. Может, сказалась неожиданность нападения, или отсутствие координации, или времени не хватило, или просто струсили, ведь пираты, если есть выбор, предпочитают не вступать в бой с, так сказать, регулярными войсками. К вечеру к крепости вернулись наши отряды, которые высадились в западной части острова. Они привели на буксире трофейные большие галеры, нагруженные добычей, нахватанной впопыхах. Малые суда были сожжены, и дымы были видны за много километров. От Хандака мы начали медленно двигаться гребенкой на восток, выгребая все ценное.

Остановились на берегу залива Мирабелло (Красивый вид), как назовут его венецианцы через сколько-то там веков. В более далеком будущем это будет основное место «доения» туристов. Ценник на номер в гостинице был раза в два выше, чем в соседней Турции, и в три-четыре раза обгонял египетские. Я приезжал сюда на пароме, когда мое судно стояло в порту Ираклион. Меня заверили, что здесь самые лучшие пляжи в мире. Если под словом «мир» подразумевать остров Крит, чем страдают все аборигены, то это правда. Как по мне, смесь песка и гальки, конечно, лучше, чем только галька, но не намного. Да и цены на муниципальных пляжах в среднем в пять евро за зонт или лежак на несколько часов прямо таки орали о том, кем вас считают местные жители. Закрытые отельные пляжи получше, и на них многое бесплатно. Как сказал русский турист, сидевший рядом со мной на пароме, попасть на такой пляж могут не только постояльцы, если произведут впечатление на охранников. Впечатлительность зависела от звездности отеля и начиналась с двадцати евро. Порадовала возможность сигануть в море прямо с парома, ошвартовавшегося к причалу, что хитрые критяне не разрешали, но и не запрещали, и понырять с обрывистых скалистых берегов, оборудованных в лучшем случае только канатом, чтобы из воды вскарабкаться наверх. На одном их таких обрывов я в тот визит и провел время до захода солнца.

В девятом веке на берегу Мирабелло нет отелей и закрытых пляжей. Есть несколько рыбацких деревушек, не имевших никакого отношения к туризму. Впрочем, из разновидностей туризма сейчас только торговый и военный, и трудно сказать, какой из них более экстремальный. Рядом с каждой деревней на холме или в другом удобном для защиты месте находится сравнительно новый дом в типично иберийском стиле с высоким каменным забором. Там живет семья новых хозяев острова, мусульман. К нашему приходу дома эти были под присмотром одного-двух старых рабов. Все самое ценное и легкое было вывезено. Остальное выгребли наши воины.

Среди трофеев я заметил золотую статуэтку шумерской богини Инанны отвечающей в первую очередь за любовь, включая проституцию, и войну. Древние знали, что от любви до проституции один шаг, как и от любви до войны. Мне кажется, любовь в шаге от всего, надо только угадать, в какую сторону его сделать. И еще пришло на ум, что сокровища путешествуют по миру, переходя от одного народа к другому. Кто-то становится сильным, грабит всех, до кого дотянется. Затем стареет и слабеет и превращается в жертву молодого хищника, который перемещает богатства в свои закрома. И так без конца. Я видел, как разграбили СССР. Может, вернусь в двадцать первый век и увижу, как раздербанят самого богатого хищника на момент моего убытия – США. Будет забавно, если золотая статуэтка шумерской богини Инанны окажется и там среди добычи и вернется из-за океана на историческую родину.

85

Большую часть награбленного на Крите не имело смысла везти в Самватас, поэтому мы продали ее в Константинополе. Налоги платили только наши покупатели. Константинопольские чиновники горестно вздыхали, видя, как деньги проплывают мимо казны и их карманов, но ничего поделать не могли. Мы были сильны и опасны, а потому – выше правил, установленных для других. Ярче всего демонстрировали страх жителей столицы меры, принятые во время нашего прохода пролива Босфор, что в южном направлении весной, что в северном летом. Мало того, что нас сопровождал чуть ли ни весь флот империи и на берегу и крепостных стенах стояли готовые к бою отряды пехоты и конницы, так еще в первом случае нам приказали разделить флотилию на три группы, которые проходили пролив по отдельности, что заняло шесть дней, потому что каждая останавливалась возле бухты Золотой Рог, чтобы выгрузить на берег товар, привезенный на продажу. Хорошо, что в основном это были меха, не самый тяжелый груз, а то бы мы застряли в столице империи на пару недель. На обратном пути нашу флотилию разделили на две группы. В первой под командованием Хелги Стрелы были суда, нагружена тем, что мы собирались отвезти в Самватас, поэтому прошла Босфор без остановок. Вторая, в которой был и дубок, задержалась, чтобы выгрузить то, что мы решили продать ромеям, и погрузить то, что оставленные здесь соратники накупили для нас на деньги, полученные за меха. Заодно мы продали и часть трофейных судов разного водоизмещения. Больше они нам были не нужны.

Деньги за нападения на остров Крит привез Мефодий. Борода мне показалась намного короче, чем в прошлом году. Может, из-за того, что пухлая морда стала шире – поросят можно бить. На этот раз печати на мешочках с монетами были целы. Я для проформы открыл один и сделал вид, что пересчитал монеты, а остальные не проверял. Посоветую Хелги Стреле спрятать запечатанные мешочки в надежном месте, чтобы у нашей страны был золотой запас на всякий случай.

- Патриций Петрона приглашает тебя на ужин, - уведомил меня Мефодий после того, как я принял деньги.

- Это который дядя автократора? – уточнил я.

- Да, - подтвердил он.

Как ни странно, Петрона, старший дядя Михаила Третьего, в государственные дела вмешивался редко и жил не просто за пределами дворцового комплекса, а на противоположном берегу пролива Босфор. На этом странности заканчивались. Дворец, в котором обосновался патриций, казался больше и дороже Сигмы, и количество стражников-аморийцев превышало все разумные пределы. Нос у Петроны был чисто фамильный, то есть слишком большой, но губы намного тоньше, чем у племянника и брата, почти неразличимые, словно на лице в том месте всего лишь разрез, из-за чего патриций казался более властным и жестоким, чем его родственники. В одежде сравнительно скромен: лён и шелк без золотого шитья и всего с десяток драгоценных камней на поясе из серебряных овальных блях. А вот пожрать Петрона любил, что при его худобе простительно, хотя и комично.

Сидели мы на стульях с гнутыми ножками и мягкими кожаными подушками за сравнительно небольшим круглым мраморным столом, застеленным идеально чистой белой льняной скатертью, которую изрядно опрыскали благовонием с запахом роз. Перед трапезой два чернокожих мальчика-раба принесли по серебряному тазику с теплой водой, в которой плавали алые лепестки роз, и белому льняному полотенцу с вышивкой красными крестиками, чтобы мы помыли и вытерли руки. У франков эта процедура пока не в почете. Толстый евнух прочел застольную молитву, после чего, плавно покачиваясь, удалился за плотную темно-красную ширму, вышитую золотыми узорами в виде павлинов, распустивших хвост, и отделявшую часть обеденного зала. Оттуда сразу зазвучала заунывная, «восточная» музыка, исполняемая на нескольких, не меньше шести, инструментах, как смычковых, так и духовых. Ели мы серебряными ложками и двузубыми вилками с костяными ручками. К удивлению патриция, вилкой я управлялся лучше него.

Сперва нам подали несколько сортов ветчины, которая пользовалась особой любовью моего сотрапезника, и салаты, овощные и фруктовые. Поражало обилие оливкового масла, орехов, грецких, фундука, миндаля, и специй: перец, корица, тмин, кардамон, гвоздика, кориандр, фенхель, мята, цикорий, шафран, горчица…Был и римский гарум из тухлой рыбы, но смешанный с винным уксусом, «острый». В приготовлении приправ, соусов восточные ромеи переплюнули древних и, по моему скромному мнению, так и останутся недостижимыми, французы лишь приблизятся к ним. Затем была желтоватая, насыщенная уха со специями, овощами и зеленью. К ней подали силигнит – пшеничный хлеб высшего качества. Среднее качество именовалось сеидалит, а на самом низу был твердый пексамас, который перепекали дважды, чтобы терял всю влагу и не плесневел. Следующими блюдами были фаршированные рыбой и запеченные на углях фазан, пулярка (жирная стерилизованная курица) и заяц. Столичная знать предпочитает рыбу, даже в скоромные дни, и птичье мясо, а не баранину, козлятину, свинину или говядину. Последняя, как и мясо дикого зверя, и вовсе считается пищей бедняков. Исключение почему-то делается для зайчатины, которая мне не очень. Гарниром к мясу обязательно были свежие овощи с большим количеством оливок, как свежих, так и соленых, и артишоков, и твердый соленый желтоватый сыр кефалотири, который к зайчатине был в виде запеканки. Дальше подали сваренные вкрутую яйца, куриные, утиные, гусиные, фазаньи, перепелиные и еще какие-то, идентифицировать которые я не сумел, и сфунгату (многослойный омлет с зеленью). Почему-то у восточных ромеев особая гастрономическая любовь к птичьим яйцам. На десерт принесли пирожные с орехами и ягодами, кольца из пшеничной муки и меда, посыпанные кунжутом, торт со вкусом мастики и свежие фрукты с медом. По количеству потребляемого меда восточные ромеи тоже, наверное, на века останутся на первом месте. Вино, обязательно разбавленное водой, нам подавали разных сортов, наливая в бокалы на высоких ножках из почти прозрачного стекла. Пока нет правила «красное к мясу, белое к рыбе», но какая-то система действовала, по крайней мере, у богатых, потому что к каждому блюду было другое, и указывал рабам-неграм, что наливать нам к какому, светлокожий евнух-сомелье. Вина различались по крепости, цвету (белое, золотистое, розовое, красное, черное), из чего изготовлено (виноград, кизил, гранат, яблоки, груши…) и на чем настояно, а это могли быть укроп, петрушка, лавровые ягоды, сосновая смола алоэ, мирра, ладан… Больше всего мне понравилось кипрское красное сладкое нама, изготовленное из высушенного на солнце, черного винограда. По окончанию трапезы музыка смолкла, из-за ширмы пришел толстый евнух и опять прочел молитву, после чего покинул помещение вместе с музыкантами и сомелье.

Мы с патрицием Петроной еще раз помыли руки и возлегли на мягкие софы, напоминающие клинии, которые стояли так, что нам было удобно общаться. Рядом с каждой был низкий деревянный столик на кривых ножках, на котором стояли по серебряному блюду с фруктами и стеклянному бокалу с вином.

- Мне сказали, что автократор русов прислушивается к твоим советам, - начал хозяин с лести, произнося слова с, как мне показалось, нарочитым растягиваем гласных, что делают чмошники, когда хотят казаться крутыми.

Если тебя хвалят в начале разговора, значит, хотят поиметь, а если в конце, то сделали это.

- Мне сказали, что автократор ромеев доверяет тебе больше, чем твоему младшему брату, - лизнул я в ответ, потому что тоже хотел поиметь собеседника.

- Я не лезу с советами к племяннику, поэтому он и доверяет мне больше! – отшутился патриций и уже серьезно задал вопрос: - Ты что-нибудь слышал о павликианах?

Павликиане получили свое название в честь апостола Павла, которого почитали больше остальных. В первую очередь они выступают против усложнения и удорожания обрядов, следствием чего являются роскошь и распутство духовенства. Как только религия становится очень прибыльным бизнесом, сразу начинается раскол. Часть верующих возмущает жадность мошенников, часть – невозможность по самым разным причинам прорваться в их ряды. Выступающих за скромность в жизни и обрядах будут называть павликианами, суфиями, катарами, альбигойцами, богумилами, протестантами, старообрядцами… Многих уничтожат богатые и сильные конкуренты, но кое-кто (суфии, старообрядцы) дотянет до двадцать первого века, а кто-то (протестанты) еще и разжиреет и сам начнет раскалываться (баптисты, адвентисты, евангелисты, квакеры, пятидесятники…).

Глупо спорить о том, что основано исключительно на вере. Или веришь, или нет. Переубедить собеседника можно, только заменив одну веру на другую, более привлекательную. Римские рабы отказались от язычества ради христианства, обещавшего рай после смерти; христиане, мусульмане, иудаисты, буддисты променяли свои религии на коммунизм, обещавший золотые горы в будущем и кое-что по мелочи даже исполнивший; индуисты из двух низших каст переходят в христианство или ислам и сразу становятся равноправными членами общества… Поэтому я сказал, что наслышан о вероотступниках-павликианах, не уточнив, что морально поддерживаю их.

- Они сейчас под покровительством наших врагов агарян. Главный их город Тефрика в бывшей нашей провинции Малая Армения. Он в двенадцати днях пути от Котиоры. Правителя зовут Карбей. Безбожники под его командованием вместе с агарянами каждый год нападают на нас, - рассказал Петрона, после чего предложил: - Мы щедро заплатим вам, если нападете на них, разрушите Тефрику.

Во время нападения на окрестности Константинополя я заимел карты империи. Это были знакомые мне карты Птолемея, немного подредактированные. Они, конечно, были далеки от тех, пользоваться которыми я учился в школе и мореходке, но, скажем так, вносили корректуру в имеющиеся у меня знания. Благодаря им, я знал, что Котиора – небольшой город-порт на Черном море восточнее Синопа. Добраться до него не составит труда, а вот топать двенадцать дней по горам к Тефрике и осаждать ее – то еще удовольствие.

- Чтобы захватить город, нужны осадные орудия. Мы, конечно, можем привезти свои, - приврал я, - но их придется тащить по горам, на что потребуется много тягловых животных и, главное, времени. Еще больше его уйдет на осаду, а мы привыкли нападать внезапно и сразу уходить с добычей.

- Очень жаль! – произнес он, скорее всего, искренне, потому что не растягивал гласные.

- Ты сказал, что они каждый год нападают на вас. Следовательно, их земли в это время остаются без сильной защиты. Наш стремительный рейд, даже если не захватим Тефрику, нанесет им большой ущерб, заставит срочно вернуться и на следующий год хорошенько подумать, имеет ли смысл так рисковать своими близкими?! – подсказал я.

- Не совсем то, что нам надо, но тоже неплохо, - согласился Петрона. – Я поговорю с Михаилом.

86

Я не сомневался, что мое предложение будет принято. Восточные ромеи согласны были платить любому, кто причинит хоть какой-нибудь вред их врагам. Воевать чужими руками – их любимое занятие. Что и подтвердилось на следующий год, когда мы привезли в Константинополь на продажу меха, кожи, мед, крицы железа…

Как и в предыдущий год, нас встретил почти весь флот империи. Под надзором дромонов с сифонами для выплескивания греческого огня по пять наших судов проходили по проливу Босфор в бухту Золотой Рог, быстро разгружались, перенося товары в арендованные нами склады, и возвращались в Черное море, где возле мыса Анадолу ждали остальные. Исключение сделали только для дубка, которому позволили стать на якорь посреди бухты, чтобы я смог провести переговоры с чиновниками и купцами.

С первыми договорились быстро, потому что агаряне вместе с павликианами уже вторглись в восточные фемы империи. Михаил Третий вместе с дядей Петроной находился в армии, которая собиралась в поход километрах в пятидесяти от Константинополя. По слухам, сражаться с врагами будут аж сто тысяч воинов. Думаю, цифра преувеличена раза в три, если ни в пять. На дубок прибыл старый наш знакомый Мефодий и известил, что нам готовы заплатить оговоренные в прошлом году шесть тысяч золотых номисм, если нападем на земли павликиан в окрестностях Терфики. Деньги привезут в Котиору к тому моменту, когда и если мы вернемся туда с добычей.

- Вы должны отправиться прямо сейчас, - потребовал чиновник напоследок.

- Это будет зависеть от ваших купцов. Как только продадим привезенный товар, так сразу и пойдем в Котиору, - заверил я.

Вот тут и случился системный сбой. Купцы узнали, что мы должны уйти как можно скорее, и решили выкрутить нам руки, предложив полцены. Торговать в розницу мы не имели права, потому что с покупателей трудно будет налог удержать, а оптовики, сговорившись, выжидали. Им потребовалось больше месяца, чтобы понять, что нам нет смысла терять те же шесть тысяч номисм на продаже товара, чтобы потом получить их в виде вознаграждения за удачный поход. На дубок чуть ли ни каждый день приплывали чиновники самого разного уровня и очень настойчиво, не брезгуя угрозами и шантажом, требовали немедленно отправиться на войну. За государственные интересы не рвут так задницу, поэтому я отправлял сразу и всех подряд к купцам, в сговоре с которыми подозревал. Где-то через неделю у чиновников появилась еще одна головная боль. У нашего флота, ждавшего у мыса Анадолу, начали заканчиваться продукты. Поскольку моральные принципы не позволяет людям с оружием платить за то, что можно отобрать, начался грабеж окрестностей. С каждым днем все больше отрядов отправлялось за добычей и уходило все дальше, добираясь и до азиатских пригородов столицы. Только тогда и наступил перелом. Не знаю, поняли ли купцы, что их план не удастся (в чем сомневаюсь), или надавили чиновники, не участвующие в сговоре, но наступил день, когда у нас забрали сразу всё, заплатив приличную цену. После чего мы распростились с гостеприимным Константинополем и его ограбленными окрестностями и отправились в поход.

К тому времени армия ромеев уже находилась в Анкере (будущей Анкаре) в феме Букелария, названной так императором Константином Пятым в честь буккелариев, которые были его телохранителями. Когда мы проходили мимо порта Гераклея, самого западного в феме, там как раз разгружались несколько галер с мукой и вином. Наверное, повезут потом по суше в армию. Завидев нашу флотилию, моряки и грузчики спрятались за крепостными стенами. Грабить галеры мы не стали, потому что к тому времени проблем с пропитанием не умели.

Котиора – зачуханный городишко на окраине империи. Каменные крепостные стены и башни казались настолько ветхими, словно построены еще древними греками и с тех пор ни разу не ремонтированы. Несмотря на то, что горожан предупредили о нашем прибытии и статусе союзников, они подняли мосты через ров, обсыпавшийся, глубиной не более полутора метров, и закрыли ворота. На сторожевом ходе никого не было, но в бойницах башен мелькали воины. Наверное, они должны были вовремя предупредить руководство о начале штурма, чтобы успело сдать город до того, как мы преодолеем стены и приступим к неконтролируемому грабежу, и договориться о более приемлемых условиях перераспределения ценностей. Не дождались, поскольку у нас не было времени на штурм, но окрестности подчистили, захватив много домашней птицы, скота, вина, зерна и вьючных и тягловых животных вместе с арбами, чтобы было на чем везти трофеи.

87

Во всех поступках, порой кажущихся неразумными и даже губительными, как отдельного человека, так и группы людей, всегда есть рациональное зерно, которое я называю природной мудростью. Надо суметь найти его, отказавшись от принятых в твоем обществе критериев добра и зла. Природа ими не оперирует, потому что знает, что одно и то же действие при смене ситуации превращается в свою противоположность. Я исхожу из того, что в основе всех поступков лежит в первую очередь самовыживание вида, во вторую – его подвидов и только в третью – отдельных особей. Павликиане ничем не отличаются от живущих по соседству восточных ромеев. Тот же язык, быт, традиции. Разница лишь в неприятии жадности халявщиков, сидящих на их шее. Стоит ли ради такой ерунды нарываться на очень большие неприятности? С точки зрения отдельной особи это сомнительный выбор. Отдай чуть больше – и не превратишься в изгоя, законную добычу для своих соплеменников. Зато на уровне подвида вырисовывается перспектива выжить при победе конкурента, в данном случае мусульман. В последние столетия, когда и зародилось течение павликиан, арабы теснили христиан, как восточных, так и западных. Враг твоего врага – твой друг. В итоге часть ромеев, ставших павликианами, превратилась в друзей более сильного, как они считали, соперника. Если бы каноническое христианство рухнуло, у них остался бы шанс продолжить свое существование, пусть и недолгое, среди людей другой религии. С точки зрения выживания вида их поступок и вовсе предельно логичен. Люди сейчас плодятся без зазрения совести, а количество еды, как подметит в восемнадцатом веке товарищ Мальтус, который Томас, не поспевает за ними. Война – очень эффективный, уступающий только эпидемиям, способ сократить количество едоков, оставив самых приспособленных. Так что любые раскольники, в данном случае павликиане, создают повод для войн и, как следствие, сокращения населения, ускорения естественного отбора, что и нужно природе.

Самое интересное, что сейчас они жили немного лучше своих бывших единоверцев. Происходило это за счет уменьшения расходов на бюрократический и церковный аппараты и ограбления бывших единоверцев. Каждый год павликиане вместе с мусульманами отправлялись на запад за добычей. Судя по тому, как мало мужчин осталось в деревнях, в основном старики, к мероприятию примыкали все, кто способен был носить оружие и отмахать несколько сотен километров по жаре. Зачем надрываться на своем крохотном земельном участке, если можно отнять намного больше?! Впрочем, поля были засеяны, и наверняка к жатве многие вернутся, снимут урожай.

Пока они собирали добычу в чужих краях, мы почистили их дома, взяв неожиданно много для сельской местности. При внезапном налете почти в каждой лачуге находили золото и серебро, причем не только монеты, дорогие ткани, посуду из бронзы и стекла… Да и скота и птицы было многовато, так сказать, не по чину. Предательство на начальном этапе бывает очень выгодным. Единственное, чего мы нашли мало – это вино. Новое еще не сделали, а старое почти все выпили. Это была одна из причин, по которой мы не стали задерживаться в окрестностях Терфики. Вторая – известие, что павликиане, узнав о нападении на их край, решили вернуться. Вместе с ними идут воины из Тарса под командованием своего эмира Али ибн-Яхьи, у которого не сложились отношения с предводителем похода Умаром аль-Актой, эмиром Милитены.

Обратная дорога к морю, где под охраной аборигенов остались наши суда, далась нам легче, несмотря на то, что шли с большим обозом по гористой местности. Помогла изменившаяся погода. Неделю небо было закрыто щекастыми тучами, из которых редко и непродолжительно лил дождик. Жара спала до уровня «можно терпеть», и скандинавы даже пели песни на переходах. С голосом и слухом у них были большие проблемы, поэтому я обрадовался, когда опять начало припекать.

В Котиоре нас уже поджидал дромон с вознаграждением и вестью о победе имперских сил над вторгшимися агарянами. У восточных ромеев очень хорошо налажена система оповещения. Для этого во всех фемах на расстоянии видимости установлены высокие башни, на которых днем и ночью дежурят специально обученные люди. Для передачи сообщений используют световые сигналы и флаги. Приказ из дворца автократора добирается до самых дальних концов империи за несколько минут. Свод сигналов является государственной тайной, которую знают все любопытные, имеющие пару лишних монет. Сигнальщики считают, что им недоплачивают за такой тяжкий труд – каждый день забираться на вершину башни и изнывать там от лени, поэтому делятся секретными знаниями за небольшую мзду, и за державу им не обидно.

Чиновник – льстивый, ушлый тип лет сорока – передавший нам шесть опечатанных мешочков с золотыми монетами, сообщил радостную новость:

- Наш доблестный автократор Михаил (длинный перечень хвалебных прилагательных) полностью уничтожил вражескую армию возле города Малакопия. Там нашли свою смерть десятки тысяч неверных, но большой отряд уцелевших агарян движется сюда. Наверное, гонятся за вами.

В его чиновничьей системе координат свободно уживались понятия «полностью уничтожил» и «большой отряд уцелевших». До меня дошли слухи, что разбили один из отрядов налетчиков, причем не самый большой. В окрестностях Терфики мы захватили очень образованного человека, он даже умел считать до десяти тысяч, который на честном глазу заявил, что в поход ушло всего тысяч семь воинов. Если он и ошибся, то вряд ли намного. Поскольку армией командовал сам автократор Михаил Третий, количество убитых врагов было умножено на десять или даже на сто. Из уцелевших пяти-шести тысяч половина отправилась домой, а остальные не погнались за нами, а пошли искать добычу в другом месте, где ромейская армия не будет отвлекать их от святого джихада.

- Доместик схол Петрона преследует их, - продолжил носитель чиновничьей логики. – Он предлагает вам остаться в Котиоре, помочь ей выдержать осаду врага, если таковая будет, задержать до подхода нашей армии. За это получите еще три тысячи номисм.

Спешить нам некуда. К тому же, надо продать часть трофеев, не поместившуюся на судах, в первую очередь рабов, которых захватили очень много.

Я не сомневался, что на тинге предложение ромеев будет принято единогласно, поэтому иронично выдвинул обязательное условие:

- Для этого нам, как минимум, надо будет попасть внутрь города!

- Вас впустят. Только пообещай, что будете вести себя пристойно, особенно по отношению к знатным людям, - потребовал чиновник.

То есть нам позволяли грабить и насиловать, но не шибко и не всех подряд.

88

С расстояния миль пять Котиора кажется грудой светлых ракушек, сперва обмытых и частично обесцвеченных морем, а потом выброшенных на сушу, на склон холма возле речушки, и выгоревших на солнце. Рядом очень хороший пляж. Я еще подумал, что, если вдруг вернусь в двадцать первый век, обязательно приеду сюда отдыхать. Во-первых, здесь не так многолюдно и, как следствие, не так дорого, как на средиземноморском побережье Турции, которое предпочитают туристы из Европы. Во-вторых, не так жарко и влажно, не чувствуешь себя сосулькой возле костра. В-третьих, море редко прогревается выше двадцати градусов. Окунулся – и мигом смыл зной и получил заряд бодрости для дальнейшего копчения под солнцем на песчаном пляже.

С башен Котиоры наша флотилия должна казаться скоплением рыбацких лодок. Уверен, что оттуда смотрят на нас, боясь пропустить момент, когда мы удерем, чтобы успеть сдаться агарянам до того, как те начнут штурм. Я убедил катепана (командира гарнизона), что мы будем рядом, в поле их зрения, и поможем отбить штурм, что им надо всего лишь продержаться до завтрашнего утра. Вдобавок мы оставили в городе непроданных рабов, как залог серьезности своих намерений. В предстоящем мероприятии лишние люди на борту будут помехой. Подошедший к Котиоре отряд примерно в тысячу всадников и пехотинцев не пойдет сходу на штурм. Начнут уговаривать горожан сдаться без боя, обещать много хорошего в надежде, что трусливые лохи поведутся, а сами будут сколачивать лестницы на случай отказа. Работа эта займет остаток дня и половину или даже весь следующий. За это время мы решим проблему. Как именно, я не сказал катепану, потому что предательство – любимый бизнес восточных ромеев.

Уверен, что арабам и примкнувшим к ним павликианам, возжелавшим отомстить нам за разорение их домов, уже донесли, где мы. Они тоже видят скопление маленьких темных точек в море на горизонте. Людям, выросшим в глубине материка, наша флотилия должна казаться безобидной. Тем более, что к берегу не приближаемся, несмотря на то, что скоро стемнеет. Наверное, сочли, что мы трусливо отсиживаемся в безопасном месте. Они расположились на равнине восточнее города и, когда наступили сумерки, развели костры. Точно не знаю, но вполне возможно, что у мусульман сейчас рамадан, днем есть нельзя. Сейчас натрескаются от пуза и завалятся спать.

Мы начали движение где-то после полуночи, когда вышла сильно постаревшая луна и на берегу погасли почти все костры. Наши суда шли веером, чтобы пристать к берегу одновременно и на всю ширину вражеского лагеря. Скрип весел, наверное, был достаточно громким, чтобы привлечь внимание часовых. Только вот люди, живущие далеко от моря, не понимают грозный смысл этих звуков.

Я поставил дубок на якорь метрах в двухстах от берега. К тому времени все наши галеры высадили десант. Бой быстро смещался в южном направлении. Судя по истеричным крикам на арабском языке, вражеским конникам пеший бой был не по нраву, поэтому рванули к своим лошадям, которые паслись за городом, и потом умчались верхом еще дальше. Сопротивлялись только павликиане. Сказывался заряд пассионарности. Разделенные на несколько отрядов, они отчаянно отбивались от викингов.

Возле обмелевшей речушки, отделяющей поле боя от городских стен, сражался самый большой отряд павликиан. Судя по тому, как держали строй, там были опытные воины, послужившие в ромейской армии, и командир у них был толковый. Понимая, что трусливые котиорцы помогать нам, если и будут, то незначительно, этот отряд медленно отступал к городским стенам, чтобы, избежав окружения, продвинуться вдоль них до вершины холма и дальше к лесу, где рассыпаться и убежать. Разгадав их маневр, я решил со своими людьми ударить им в левый фланг. Воды в речушке было по колено в самом глубоком месте. Она была теплой, хотя неприятно чавкала в сапогах. Крайний павликианин принял меня за своего – и остался без головы, снесенной саблей. Его сосед орудовал копьем, отбиваясь от наседавших по фронту. Он уже понял, что я враг, но повернуть свое оружие в мою сторону было несподручно, поэтому тупо закрылся большим овальным щитом, которые сейчас на вооружении у восточноромейской пехоты. Тут крупный скандинав и развалил ему двуручным топором округлый железный шлем и заодно черепушку.

- Ингвар! – заорал я, чтобы и мне не досталось топором от соратника.

У скандинавов гибель в свалке от рук своего считается почетной. Мол, Один заждался тебя, отличного воина. Только вот мне в Валгаллу пока ни к чему.

Крик мой дошел до викинга, когда тот уже замахивался. Замысловато развернув в воздухе двуручный топор, соратник, ухнув, расколотил на части щит павликианину, который отбивался от нас обоих. Ударом сабли я рассек врагу бритое лицо, казавшееся в как бы «киношном» лунном свете неприлично белым. На пару мы завалили еще шесть человек, после чего остальные дрогнули, рассыпались и ломанулись вдоль городской стены в сторону темного леса. Наши с презрительным гиканьем погнались за удирающими врагами.

Я вернулся к городским воротам, которые выходили к берегу моря, крикнул:

- Катепан здесь?

- Да, - послышалось из надвратной башни.

- Можешь расслабиться, отправиться спать, - разрешил я. – Утром выделишь людей, чтобы собрали и закопали трупы врагов. Или что вы с ними обычно делаете?

- Выбрасываем в море. Так меньше работы, - ответил катепан.

Заодно рыб накормят, которых позже выловят и съедят. Всегда подозревал, что все люди – каннибалы, только пищевая цепочка у кого-то короче, поэтому считается людоедом, а у кого-то длиннее, благодаря чему с гордостью называет себя вегетарианцем.

89

Через полторы недели в Котиору прибыла галера с юным чиновником, которого я встречал на входе в пролив Босфор, когда возглавлял посольство. Лицо у него было покрыто жиденькой растительностью. У восточных ромеев чиновники сейчас делятся на бородатых и евнухов, причем и титулы у них разные. Видимо, мох на лице должен был уведомлять всех, что юноша относится к первым или не относится ко вторым, что не одно и то же. В его возрасте еще надо что-нибудь доказывать самому себе посредством убеждения в этом остальных. Как догадываюсь, пацан пошел на повышение, раз ему доверили ответственное и не очень опасное дело – привез деньги, обещанные за защиту города, и новое заманчивое предложение.

- Доместик схол Петрона предлагает вам напасть на агарян, которые захватили и разграбили Амис. Если не застанете их в городе, догоните и задержите, насколько сможете, чтобы наша армия перерезала им путь к отступлению и разгромила. За это получите еще пять тысяч номисм, - высоким голосом рассказал юный чиновник.

Амис – это будущий Самсунг, который я тоже грабил. Мы слышали, что жители города продержались в осаде шесть дней, после чего договорились о «почетной» сдаче: богатые и священнослужители ушли налегке, только с едой на дорогу, а со всеми остальными можно было делать, что угодно. Сбежавший из плена и добравшийся до нас амисец рассказал, что агаряне вытворяли такое… в общем, вели себя, как и ромеи в захваченных мусульманских городах. Была у нас мысль напасть на арабов и отнять награбленное, но ждали, когда с нами рассчитаются за оборону Котиоры.

- Передай доместику схол, что мы принимаем его предложение, - даже не поинтересовавшись мнением Хелги Стрелы, заверил я.

Арабов в Амисе мы не застали. Как рассказали избежавшие плена аборигены, город был покинут за два дня до нашего прибытия. По опустевшим улицам бродили домашние животные, в том числе куры, чудом не оказавшиеся в котле или на вертеле. Возле открытых нараспашку городских ворот я встретил арбу, запряженную парой волов и с верхом нагруженную вздувшимися трупами, которой управлял пожилой мужчина, скорее всего, раб. Вонь от покойников исходила та еще. Плотная большая туча мух самого разного цвета и размера, громко жужжа на одной ноте, сопровождала арбу. Я подумал, что это души всех погибших горожан.

В нескольких домах обосновывались новые хозяева. У тех, кто не попал под раздачу, появился шанс улучшить жилищные условия и обзавестись барахлишком, ставшим бесхозным. Жил-был себе какой-нибудь бомж, перебивался, проклиная судьбу-злодейку, попрошайничеством или случайными заработками/кражами, а тут она устала слушать его нытье и причинная, взяла да и улыбнулась, предоставив возможность построить свое счастье на чужом несчастье, хоть и говорят, что не получится. Мой жизненный опыт убеждает в обратном: твое счастье – это обязательно чье-то несчастье и наоборот. Просто иногда какие-то чужие неприятности могут послужить не тому, кто их сотворил.

Мы вытащили свои суда на берег подальше, чтобы их не унесло во время шторма, кинули жребий, кому охранять, а остальные отправились вдогонку за арабами и павликианами. Часть раскольников, уцелевших в ночной битве у Котиоры, не рванула домой, а под командованием своего главаря Карвеаса добралась до Амиса, присоединилась к арабам. Шли мы налегке, прихватив только еду из расчета на три дня. На обратную дорогу нас снабдят враги, основательно затарившиеся в Амисе. Впереди скакал небольшой дозор под моим командованием. Мы реквизировали восемь лошадей у владельцев, вернувшихся домой слишком рано. Само собой, пообещали вернуть, когда победим агарян. Может, так и сделаем. Нам достались не те лошади, которых имеет смысл перевозить через море на галерах. Вроде бы, основной род войск здесь легкая кавалерия, но ездят черт знает на чем. Наверное, всё лучшее продают в Константинополь. Там приличные цены на приличных лошадей. За красавца-жеребца можно получить столько, сколько в Котиоре стоит двухэтажный дом.

Большая армия во время движения оставляет много следов. Даже неопытный воин точно определит, где она ночевала, как давно была здесь, куда направилась… Лепешки навоза и конские «каштаны», словно стрелочки в игре «казаки-разбойники», указывают ее путь. Если экскременты не усели высохнуть, облеплены красивыми бабочками и не менее красивыми мухами, значит, мы настигаем эту армию, и обязательно попадутся отставшие от нее по самым разным причинам.

У этой арбы отвалилось заднее левое колесо. Произошло это потому, что была перегружена. На дне ее лежали два жернова, а сверху мешки с мукой в таком количестве, что брезент из просмоленной воловьей кожи, растянутый веревками, прикрывал их только сверху и немного с боков. Жернова были от ветряной мельницы, которые здесь преобладают. У них вращение лопастей (парусов из тростниковых матов или плотной грубой ткани) происходит в горизонтальной плоскости вокруг вертикальной оси. В Европе до таких еще не додумались. Там пока используют только водяные, а затем добавят ветряные с лопастями, вращающиеся в вертикальной плоскости. Возле арбы возились два воина-христианина, скорее всего, павликиане, и безоружный возница, скорее всего, амисец, бывший ее хозяин, ставший рабом. На нас не обратили внимание, приняв за своих. Кто с ограбленной территории может гнаться за такой грозной армией?! Все трое, так сказать, имели товарный вид, поэтому я жестом показал своим подчиненным, что возьмем их живыми.

- Жадность подвела?! – насмешливо поинтересовался я на греческом языке.

- Да, перегрузили малость, - согласился со мной один из павликиан, черная борода которого снизу была обрезана коротко и ровно, из-за чего казалось, что он имеет очень массивный подбородок.

- Остальные далеко ушли? – задал я следующий вопрос.

- Нет, хвост недавно скрылся за поворотом, - ответил павликианин и пожаловался: – Никто не остановился, чтобы помочь нам!

- Может, это и к лучшему для них, иначе бы тоже попали в плен, - предположил я.

- В какой плен?! – не сразу понял он.

Ответом ему были ухмылки моих подчиненных, не похожих на ромеев и уж, тем более, на арабов.

У воинов отобрали оружие, после чего заставили разгружать арбу вместе с амисцем, который сразу поменял амплуа раба на рабовладельца. Так будет легче починить транспортное средство. Да и жернова нам ни к чему, заберем только муку, чтобы раздать ее вечером на привале.

Оставив пятерых всадников присматривать за трофеями, с остальными я поехал дальше. Дорога плавно поворачивала, следуя километра три вдоль правого берега сильно обмелевшей речушки. Затем отошла от нее и потихоньку поднялась на покатый холм, за которым начиналась долина, ограниченная со всех сторон холмами. По форме она напоминала лепесток, острым концом к северу и обкусанный с запада, вдоль речушки, подмывшей крутой холм во время паводков, наверное. С юга и востока холмы были пологими и покрыты виноградниками и оливковыми рощами. Примерно посередине долины на невысоком плоском возвышении находились свежие развалины деревни – груды камней и головешки. Скорее всего, была разрушена арабами по пути к Амису. Возле развалин и расположилась вражеская армия, чтобы пообедать и переждать полуденный зной. Для первых чисел сентября припекало немного чересчур, как будут говорить в Одессе. Воинов было около трех тысяч, включая пехотинцев-павликиан. Более точно подсчитать было трудно, потому что по лагерю сновало туда-сюда много мужчин-рабов.

- Скачи к нашим, расскажи, что видел, - приказал я одному их подчиненных. – Пусть поторопятся. У нас есть шанс застать агарян врасплох.

Увы, не срослось. Помешали наши, так сказать, заказчики. Вначале на дороге на вершине южного холма появился разъезд из десятка трапезитов (легких конников). Повертелся и исчез, вызвав небольшой и быстро затихший переполох во вражеском лагере. Затем на вершину холма приехала медленно и чинно целая тамга катафрактариев (тяжелых конников-копейщиков). В тагме сейчас должно быть, но редко случается, три сотни воинов. Две тагмы составляют мору, а десять – мерос. Это элита армии восточных ромеев. Делится на столичных и провинциальных. Первые получают больше, но и те, и другие освобождены от налогов и наказаний за мелкие правонарушения. Следом подъехали вторая тагма моры, а за ней притопали скутаты (тяжелые пехотинцы) и псилы (легкая пехота: лучники, пращники, метатели дротиков). Таксиархия – главная тактическая пехотная единица армии восточных ромеев – состоит из пятисот скутатов и пятисот псилов. Первые во время сражения стоят в центре в восемь-шестнадцать шеренг и наступают фалангой или отдельными нумериями, а вторые поддерживают их с флангов. Конница строится позади пехоты и выезжает вперед в просветы между нумериями. Таксиархий прибыло аж пятнадцать. Они заняли верхние половины склонов южного и восточного холмов и вершину крутого западного. Сильный северо-восточный ветер трепал десятки разноцветных флагов и хоругвей.

Арабы и павликиане сперва наблюдали за действиями ромейской армии без особого страха. Так относятся к большому, но трусливому чмошнику, которого били неоднократно. По мере прибытия новых войск начали суетиться, переставив обоз защитной стеной от реки до пологого склона восточного холма, покрытого виноградниками и оливковыми рощами. К последнему отогнали и захваченный скот, чтобы помешал ромейской коннице ударить с той стороны, если вдруг вздумает. Как предполагаю, арабы решили продержаться до темноты, а осталось часов пять, и отступить, бросив обоз, чтобы налегке обогнуть вражескую армию, прорваться на юг.

90

Поскольку мы не собирались вести совместные боевые действия с армией ромеев, то и не договаривались о системе сигналов. Да и в нашей ситуации не было особой необходимости обмениваться информацией. Все было предельно ясно и просто. Ромеи прекрасно видели, что мы приготовились к бою, отрезав арабам путь к отступлению. Примерно на середине южного холма, перегородив его от восточного до реки, стояли викинги под командованием Хелги Стрелы, прикрывшись щитами и кое-где вкопав перед собой заостренные колья, изготовленные по-быстрому из подручных материалов. К сожалению, пригодных для этого молодых деревьев рядом с нами было мало. Лучники-славяне под моим руководством расположились выше, чтобы поддерживать соратников навесным огнем. Не надо быть великим стратегом, чтобы в данной ситуации принять верное решение. Если враг нападет на нас, ромеи должны ударить ему в тыл, если на них, пойдем в атаку мы. Но это логика, так сказать, правильных пацанов, к которым наши так называемые союзники не относились, о чем арабы знали лучше нас. Признаюсь честно, даже я, прекрасно осведомленный о гнилой сущности восточных ромеев, не предполагал, что они способны пробить моральное днище, на котором находились.

Арабов очень удивило появление в их тылу нашего отряда. Поняв, что окружены и что нас раза в три меньше, чем их, решили в светлое время суток прорваться с боем в южном направлении. Первая атака была «вытягивающей». Сперва они обстреляли нас из луков с дальней дистанции. Особого урона не нанесли, потому что почти у всех викингов надежные доспехи и щиты. Им в ответ прилетело немного интереснее. Луки славян, конечно, были слабее, но мы находились выше, благодаря чему били дальше и с большей силой. Стрела, летящая по навесной траектории, теряет меньше энергии, чем летящая практически по прямой. К тому же, хорошие доспехи были не у всех вражеских воинов, а лошади, в лучшем случае, имели только кожаную пейтраль (защита груди), редко еще и фланшард (защита боков). Увидев это, арабы понеслись в атаку. Впереди скакали легкие конники, вооруженные копьями длиной метра два или дротиками. Налетели, зацепились слегка с викингами, потеряв несколько человек – и тут же помчались в обратную сторону. К счастью, проинструктированные мной перед сражением и дисциплинированные викинги не погнались за ними, предоставив нашим лучникам возможность убить или ранить еще какое-то количество вражеских наездников и лошадей.

Ромейская армия всё это время продолжала стоять на месте. Я списал ее бездействие на медлительность бюрократического аппарата. Старшие командиры – это ведь тоже чиновники, причем некоторые не имеют боевого опыта. Будут ждать, когда до них дойдет приказ главнокомандующего, а потом медленно-медленно исполнять его.

Поняв, что поиграть в дурачки не получилось, арабы перестроились. Впереди теперь были тяжелые конники, вооруженные копьями длиной метра два с половиной и саблями. Узкой, на ширину дороги, колонной понеслись, разогнавшись до галопа, на шеренги викингов, намериваясь проломить нашу оборону. Основной ударной силой, конечно, были лошади. Полтонны кожи, костей, мяса, оружия и амуниции, разогнанные километров до пятидесяти в час, это… черт знает как много ньютонов! Не хотел бы я оказаться на пути у этой массы. Колья и пики при столкновении с ней ломаются, как спички, и крепких воинов расшвыривает, как тряпичных кукол. Если лошадь устояла на ногах, наездник пускает в ход оружие. Он в более выгодном положении в сравнение с пехотинцами, потому что бьет сверху вниз. Копья перед столкновением все еще держат над плечом. В ближнем бою перехватывают ближе к середине древка, хотя в свалке многие сразу меняют его на спату (саблю), которая удобнее, быстрее.

В середине первой шеренги скакал рослый для арабов воин в высоком шлеме, похожем по форме на тюрбан со шпилем, в котором закреплены четыре белых страусовых пера. По широкому ободу нанесена золотом надпись, наверное, фраза из какой-нибудь суры. К низу его прикреплены мелкая кольчужная бармица, в которой для глаз сделаны полукруглые вырезы, а в районе ушей прикреплены пятиугольные пластины с золотым то ли узором, то ли какой-то надписью. Подвижный наносник опущен поверх бармицы, нижний край где-то на уровне подбородка. Доспех на воине был кольчужно-пластинчатый, На пластинах узоры золотом. За спиной развевался пурпурный плащ. Круглый щит был зеленого цвета с золотыми надписями по всему полю. Вороной конь защищен надраенными, бронзовыми пейтралем и шанфроном, а шея и туловище – кольчугой, пришитой к коже. В общем, не простой воин. Я потратил на него две стрелы с игольчатым наконечником. Одна вошла слева от наносника в районе щеки, вторая – справа ниже глазницы. Еще несколько секунд всадник твердо держался в седле, а потом выронил копье и начал заваливаться влево. Конь его почувствовал это, попробовал замедлиться, но не успел. Он сбил пару викингов, после чего застрял. Истерично ржа и мотыляя головой, жеребец пытался вырваться из давки, пока кто-то не ткнул его мечом в шею под кольчугу, перерезав яремную жилу.

Ругнув себя за то, что отвлекся на бедную животину, я продолжил отстрел вражеских всадников. Они были прекрасной мишенью для лучников: практически неподвижны и расположены на близком и при этом безопасном расстоянии для стрелка. Разве что слабоватые луки славян не всегда справлялись с крепкими доспехами. Зато мои стрелы запросто прошибали металлические пластины и разрывали кольчуги. За несколько минут я настолько проредил ряды наступающих, что между ними и викингами образовалась прослойка из лошадей без наездников.

Арабы отхлынули. Скорее всего, это было не притворное отступление, но все равно дисциплинированные викинги не погнались за ними. Удалившись на безопасное расстояние и убедившись, что мы остались на месте, наши враги сделали паузу. Так понимаю, росляк со страусовыми перьями был их командиром, и теперь выясняли, кто имеет право на такое украшение, то есть принять руководство.

Тут я и обратил внимание, что ромейская армия все еще бездействует. Эдакие зрители, с интересом наблюдающие за сражением с ярусов амфитеатра – вершин холмов. Ладно скутаты не успели бы спуститься на поле боя, но трапезиты, катафрактарии и даже псилы могли бы ударить арабам в тыл. Они не сделали это потому, что не было приказа. Значит, доместик схол Петрона решил поберечь свою армию, вытащить каштаны из огня нашими руками. У меня появилось яркое желание пропустить арабов, чтобы и дальше грабили и громили трусливых ромеев.

Воплотить в жизнь его не успел, потому что враги опять пошли в атаку. На этот раз впереди шла пехота. Наверное, это были павликиане. Их было не так уж и много, поэтому наступали узким фронтом. Сражались отчаянно, подозревая, что их, в отличие от арабов, перебьют всех, даже если сдадутся в плен. Догадавшись, что это последняя атака врага, стоявшие на флангах викинги решили тоже поучаствовать в схватке, оставив свои позиции. Как только они ввязались в бой, часть вражеских всадников воспользовалась этим, рванула по руслу обмелевшей речушки, огибая нашу армию. Я завалил семерых, и мои лучники поразили многих, но часть, скакавшие впереди, прорвалась. Викинги сразу зашли в тыл павликианам, после чего избиение последних заняло всего несколько минут.

В то время, когда наши воины орали радостно, извещая о победе, с других трех холмов в долину хлынули трапезиты и псилы. Сперва я подумал, что хотят показать, что тоже собирались повоевать, но не успели. Потом понял, что спешат они к вражескому обозу, за добычей, которую не завоевали. Догадались об этом и викинги и офигели от наглости ромеев. Даже не буду говорить, как называлась по мнению русов попытка захватить трофеи, которые завоевали другие. Там нет слов, только жесты, и все неприличные. Видимо, у наших воинов были еще какие-то сомнения, может, они чего-то не знали, каких-то договорняков, поэтому посмотрели на меня.

- Убейте их! – крикнул я коротко и ясно.

Самое забавное, что, по мнению ромеев, ничего предосудительного в нападении на обоз не было. Без разницы, кто разбил врага. Добыча достанется тому, кто первый до нее доберется. Поэтому они не сразу поняли, почему викинги вместо того, чтобы хватать побольше, начали убивать их. Полегло сотни три ромеев до того, как остальные поняли свою ошибку и удрали. Зачистив лагерь арабов, русы выстроились за арбами, готовясь отбить атаку ромеев. По их понятиям, своим действиями они объявили войну ромеям. Плохо они знали своих союзников. Я обратил внимание, что ни катафрактарии, ни скутаты в грабеже не участвовали, продолжали стоять на вершинах холмов. Видимо, доместик схол Петрона решил посмотреть на нашу реакцию. Если бы мы «проглотили» грабеж обоза, решил бы, что мы ослабли, после чего мог бы приказать добить нас, чтобы сэкономить деньги, обещанные за помощь, и отомстить за нападение на окрестности Константинополя. Мы постояли за себя. Следовательно, нападение трапезитов и псилов будет названо самовольством, которое чуть не рассорило союзников. Впрочем, имей таких союзников – и врагов не надо.

До темноты, которая наступила где-то через час, мы стояли в боевой готовности. Ромеи не нападали, но и переговорщиков не присылали, видимо, ждали меня. Я не ехал к ним, потому что это было бы признаком слабости. Нам плевать на их претензии, нам не за что извиняться. Пусть спускаются с вершины холма во всех смыслах слова.

Случилось это лишь утром, когда мы начали отлавливать и запрягать волов в арбы, чтобы увезти добычу, а ромейская армия потянулась по дороге на юг. В долину проследовал отряд из двух десятков катафрактариев.

Командир – бородатый кряжистый мужик, похожий на кабатчика в бедном и потому бандитском районе Константинополя – хрипло прочистив горло, произнес:

- Доместик схол Петрона прислал вам обещанную плату, - после чего жестом показал скакавшему за ним воину, чтобы передал нам пять запечатанных, кожаных мешков с номисмами, и добавил: - Он готов и дальше сотрудничать, ждет вас в начале лета.

- Передай ему, что мы обдумаем его предложение. Ответ узнает в начале лета, - сказал я.

Командир невозмутимо кивнул и, не попрощавшись, поскакал в обратную сторону.

91

Среди захваченных нами трофеев была клетка с обезьяной-самкой. Не знаю, какой породы, где ее среда обитания. Я противник содержания животных в неволе, будь то зверинец, зоопарк или зоосад. Не делай младшим братьям своим того, чего не желаешь себе. Следовало бы отпустить обезьяну, но здесь она наверняка быстро погибнет или, в лучшем случае, опять окажется в неволе, потому что сама пойдет к людям, чтобы получить вина. Ее сделали алкоголичкой. Это выяснилось в первый же день, когда мы начали отмечать победу, раскупорив бочки с трофейным красным вином. Учуяв запах спиртного, обезьяна начала верещать, пока по моему совету ей не поднесли полную чашу. Выдув вино залпом, животное успокоилось, а опьянев, полезло брататься с русами, чем покорило их сердца.

Мне вспомнилась история из двадцатого века. Я проходил практику на буксире-спасателе «Очаковец». Третьим механиком там был невзрачный мужичонка лет сорока с грустными глазами нелюбимого ребенка. Его ровесники уже были старшими механиками или, как минимум, вторыми, а он оставался вечным третьим. Звали его Колюшка (производное от имени Николай). По фамилии или отчеству не называл никто, даже я, зелень подкильная, курсант на первой плавательской практике. Раньше он мотался за бугор, а потом, как догадываюсь, за пьянку оказался в каботаже. Однажды мы разговорились, и он рассказал об обезьяне, которую выменяли на кусок мыла в каком-то африканском порту и сделали «сыном экипажа». Само собой, быстро споили. Обезьяны и собаки слабоваты по этому делу. Затем на судно пришел новый замполит и принялся бороться с пьянством. Народ начал шхериться. Поскольку обезьяна по пьяни буянила и палила явку, ее сажали на цепь в раздевалке душевой. Замполит просек это и во время стоянки в порту повадился ходить с ней по судовым коридорам. Нюх у обезьян намного острее, чем у людей. Она через закрытую дверь чуяла запах спиртного, повисала на дверной ручке и заходилась в визге, чем обрекла себя на списание с судна. По приходу в Одессу обезьяну повезли сдавать в зоопарк. День был зимний, морозный. Колюшка нес обезьяну под дубленкой, где она пригрелась и заснула. По пути зашли в ликероводочный магазин, чтобы принять для сугрева, встали в очередь. Обезьяна учуяла любимый аромат, высунула голову из дубленки. Бутылки разной емкости с водкой стояли батареями на стойке позади продавщицы. Обезьяна рывком выскочила наружу, перепрыгнула черед прилавок на стойку, чуть не доведя до кондрашки бедную женщину, завизжавшую истошно. Взяв чекушку, животина сорвала зубами жестяную пробку-«бескозырку», выдула водку из горла, после чего швырнула пустую бутылку через плечо, как заправский алкаш, рассмешив всех, даже продавщицу, и вернулась за пазуху к Колюшке, где мигом заснула. В зоопарк ее не взяли, несмотря на то, что отдавали бесплатно. Сказали, что у них такой рацион не предусмотрен. Посоветовали отвезти в медицинскую лабораторию, где как раз проводили опыты, выясняя, как влияет алкоголь на животных, в первую очередь на людей. Там обезьяне-алкоголичке обрадовались. Как, грустно улыбаясь, закончил Колюшка рассказ, и на него посмотрели так, будто хотели, чтобы и он остался у них подопытным.

У русов пока нет замполитов, поэтому после возвращения в Самватас обезьяна стала обязательным членом любой попойки, которые случались чуть ли ни каждый день. Особенно ей нравилась медовуха, а любимым сокувшинником стал поп Епифаний, присланный с двумя монахами в Самватас константинопольским патриархом Фотием. Они оплатили постройку церкви возле ручья между Киевом и Щековом и назвали ее в честь святого Ильи. Священник, склонный к злоупотреблению спиртного, предпочитал окучивать военную верхушку, а его помощники работали с плебсом. Хотя я допускал, что пьянствовал Епифаний для выполнения своей миссии. Ничто так не сближает и не разъединяет людей, как пьянка. Алкоголь заливает систему «свой-чужой», из-за чего всех принимают за своих. После чего переманивание в другую веру облегчается в обоих смыслах слова. Худо-бедно, а десятка три русов, по большей части славян, он сделал христианами, но произошло это раньше времени, поэтому деяния его будут забыты, и крестителем Руси назовут князя Владимира.

Ко мне Епифаний относился с почтением. Во-первых и во-вторых, я был правой рукой Хелги Стрелы, которого считали великим конунгом и каганом русов, несмотря на все старания последнего убедить, что таковым является его племянник Ингвар. В-третьих, я числился христианином. Это позволяло мне не принимать участие в языческих ритуалах. Правда, и в церковь я не ходил, но не запретил делать это обеим своим женам и родственникам Богумилы, которую крестил, как и трех своих детей. Пока я шлялся по Малой Азии, первая жена родила дочь, которая получила имя Елена, а Зоя – сына, названного Андреем в честь апостола, которого считают крестителем Скифии, а следовательно и Руси. То, что я знал об этом, удивило Епифания. Он даже поинтересовался как-то во время попойки, когда мы оба размякли и распустили языка, не получил ли я богословское образования, не готовили ли меня к церковной карьере? Я дал туманный ответ. Пусть думает так, как ему приятнее. Епифаний так и думал и пытался понять, почему я свернул с пути праведного?

После рождения сына Зоя стала увереннее в себе, степеннее. До рождения ребенка у женщины есть только прошлое, а вместе с ним появляется настоящее и будущее. Как следствие, мои жены стали чаще ссориться, причем каждая требовала, чтобы я встал на ее сторону. Мне это быстро надоело. Я отправил Зою в загородное имение и начал жить на два дома. Ее сыну Андрею подарил доспехи, снятые со знатного араба, убитого в последнем сражении. Как показал пленный, принадлежали они Умару ибн Абдаллаху ибн Марвану или проще Умару аль-Акту (Однорукому), потому что потерял еще в молодости левую руку по локоть, и щит крепили к плечу с помощью кожаных петель. Был он эмиром Милитены и руководителем того похода. Мы сами организовываем свои похороны.

92

Зимой на тинге мы приняли решение быть прагматиками, не обижаться на двуличных «работодателей», а помнить, с кем имеем дело, и надеяться только на себя. У нас пока нет других покупателей пушнины, готовых платить так же много, как константинопольцы, и очень богатую добычу можно захватить, только пройдя по проливу Босфор. Прорываться с боем, особенно на обратном пути, нагруженными добычей, было неразумно.

Весной наши планы поменялись. Вместо нападения на мусульман пришлось разбираться со своими. Из-за того, что из похода мы вернулись в октябре, на несколько месяцев позже обычного, ярлы с верховий Днепра и Западной Двины решили, что мы погибли, и продали собранную пушнину купцам из Хедебю, которые начали осваивать те края. Зимой мы предупредили нарушителей конвенции, что в самом начале половодья должны доставить выход в Самватас, Где возьмут меха – их проблемы. Кое-кто напрягся и выполнил обязательства, но большая часть забила на нас. Мы отправили с небольшой охраной в Константинополь меха, собранное в других местах, а остальные воины по окончанию половодья поплыли на север, чтобы навести там «конституционный» порядок.

В верховьях Днепра особого сопротивления не было. Нарушители или покаялись (меньшинство), или подались в бега, узнав о нашем приближении. Местом сбора у них была группа поселений, носящая имя реки Полота, на берегу которой у впадения ее справа в Западную Двину и располагалась. К изменникам присоединился отряд скандинавов из Хедебю, около полутора сотен, которые, видимо, и были зачинщиками смуты. С учетом кривичей, проживавших там, сражаться с нами вышло сотен восемь воинов. Для этих мест довольно большой отряд. Наверное, думали, что мы столько не сумеем собрать. Ошиблись. Из Самватаса прибыло около тысячи двухсот воинов, причем закаленных в боях, в отличие от кривичей, составлявших значительную часть вражеской дружины.

Сражение проходило по всем правилам данов. Нас встретили гонцы на лодке, указали место на берегу реки – довольно длинный и широкий заливной луг – и время – завтра утром. После чего уплыли, а мы высадились на берег у подножия невысокого холма,

До темноты успели развести костры, запечь рыбу и раков, пойманных неводами в реке, поужинать и обсудить, как будем сражаться. Тогда мы еще не знали, что нас больше. У скандинавов на все случаи один вариант: идем вперед и сметаем всех на своем пути. Поскольку викинги были на обеих сторонах, предполагалось, что сойдемся посередине луга и выясним в жестокой сече, кому в Валгаллу, а кому налево или направо.

Я предложил другой план:

- Мы не пойдем им навстречу, закрепимся здесь. Впереди станут викинги, а сзади, на склоне холма – лучники, которые обстреляют врага, пока он будет приближаться, а потом ударят ему во фланги и тыл, где будут малоопытные кривичи.

- Как-то не очень – стоять на месте… - возразил Хафлиди. – Точно мы боимся их.

- Зато валькириям не надо будет гоняться за тобой по всему лугу! – пошутил я.

Викинги поддержали меня дружным смехом, даже Хафлиди улыбнулся. Славяне не поняли юмора, но и так были согласны со мной, потому что предпочитали биться от обороны. Такое отношение к способу ведения войны останется в Европе на века. Западные народы будут считать, что лучшая защита – это нападение, а восточные, в первую очередь русские, что лучшая атака – это крепкая оборона.

Утро было росное. Пройдешь по траве метров десять – и сапоги мокрые. В ложбинах дотаивал туман под косыми лучами восходящего солнца, изредка проглядывавшего между облаками, похожими на бесформенные комки безе. Враги неторопливо выстроились на противоположном краю заливного луга, где-то в полукилометре от нас. Как я и предполагал, впереди были скандинавы строем «свиное рыло», а позади них, толпой, кривичи. Дождавшись, когда мы сформируем фалангу, они с громкими, яростными криками ломанулись в атаку. Бежали довольно резво, предполагая, что преодолеть придется всего половину разделявшей нас дистанции. Только вот мы продолжали стоять на месте и обстреливать из луков. Результат был приличный: несколько десятков врагов так и не добежали до нас. Это не сильно смутило остальных, не насторожило и не остановило. Подустав, немного замедлили бег и орать стали тише, но врубились в наши порядки мощно, смяв «рылом» пару шеренг. Кривичи растеклись на ширину нашей фаланги и тоже вступили в бой.

Убедившись, что враг завяз в рукопашной, я скомандовал лучникам:

- Обходим их!

Одну половину повел вдоль берега реки я, вторую с другой стороны – Хелги Стрела. Он хотел встать в первую шеренгу нашей фаланги, но я объяснил великому конунгу, что главная задача полководца – руководить сражением, а погибнуть со славой лучше в конце его, когда исход, любой, будет уже ясен.

Славяне, я имею в виду не только кривичей, пока что сильно уступают ромеям и даже скандинавам по оснащению крепкими доспехами и приличным оружием. Да, они добывают и обрабатывают железо, но количество и качество того, что изготовливают, пока желает лучшего. Деревянный щит, овальный или прямоугольный, часто бывает из одного слоя досок и не усилен на краях железными полосами. Доспехи, за редчайшим исключением, кожаные. Главное оружие – копье длиной около двух метров, обоюдоострый нож и иногда лук средней паршивости. Кое у кого, в основном у знати, есть трофейное из самых разных регионов. Я видел в Самватасе кхору из Северной Индии. Впервые встречал такую во время похода в Азию под командованием Александра Македонского. Это тяжелый изогнутый меч с полуметровым клинком, имеющим профиль «утиной лапки», тонким возле рукояти и расширяющийся к острию. Предназначен для прошибания прочных доспехов. Долго им не помашешь, но если попадешь с размаха, то развалишь любую броню. Строй славяне не держат. О дисциплине понятие очень смутное. Поэтому сражавшихся против нас кривичей я называл лапотниками. Тыкает, как умеет, а умеет плохо, своей палкой с наконечником из мягкого железа, норовит попасть в незащищенное место, которых у меня всего-ничего, разве что глазницы и кисти рук. Покрытое пятнышками ржавчины острие скрежещет по моему шлему и щиту, не нанося ущерба. Зато моя сабля запросто перерубает и древко, и кожаную шапку на голове кривича, и саму бестолковку…

За несколько минут вверенные мне воины смяли вражеский фланг, добрались до спин скандинавов, не ожидавших такой подляны, сражавшихся отчаянно и самозабвенно с соплеменниками. Не наштыбованный скандинавскими моральными заморочками, я без колебаний рассек несколько шей, открытых сзади. Живучие викинги успевали повернуться и увидеть, кто познакомил их с валькириями.

Продолжалось сражение не долго. Удар в тыл ломает даже самых мотивированных бойцов. Тем более, что количество таковых стремительно уменьшалось под ударами с двух сторон. Первыми дрогнули кривичи. Сильно поредевшей, но все еще шумной толпой они пересекли луг в обратном направлении и растворились в лесу, Если бы не выброшенные ими щиты и даже копья, можно было бы подумать, что не участвовали в сражении вовсе. Скандинавы погибли почти все. Они тоже побежали, но позже, когда осталось их мало, и поляне со словенами, уставшие меньше, догоняли викингов и всаживали копья в спину, пробивая кольчугу, словно знали наверняка, что с прорехой в том месте не пройдешь дресс-код в Валгаллу.

93

Мы прошли до северного берега озера Ильмень, напомнили всем, что выход платят серьезным людям, с которыми не забалуешь. Почти две недели провели в Рёриковом гарде. От пленных мы узнали, что основатель поселения отрекся от короля Лотаря и стал вассалом Карла Лысого, от которого получил земли на территории будущей Нормандии. Хелги Стрела выслушал доклады ярлов, прибывших из самых дальних углов нашего государства. Заодно объявил им, что могут налаживать торговые контакты с хазарами, с которыми у нас сейчас мир, но продавать им только свою пушнину, оставшуюся после отправки дани в Самватас. Мало ли, какие у нас будут отношения с восточными ромеями, дополнительный рынок сбыта не помешает. Как будут говорить в двадцать первом веке русские «англичане», не клади оба яйца в одну корзину.

В Самватас мы вернулись в конце августа. Там нас ждало посольство из Константинополя. Наши купцы сообщили ромеям, что армия русов занята наведением конституционного порядка, хотя конституции и вообще какого-либо свода законов, не считая устных, у нас не существовало. Хитрожопые чиновники решили, что мы не хуже них, что таким образом дипломатично послали к черту за прошлогодние грехи, а восточным ромеям позарез нужна была помощь в войне с болгарами. Дары посольство привезло щедрые: золотую и серебряную посуду, дорогие ткани, специи, доспехи, оружие и весть, что патриарх Фотий повысил статус Епифания до епископа. Мол, русы теперь братья по вере, хотя и младшие. Знали бы они, что Константинополь превратится в Стамбул – столицу мусульманского государства, а Москва, которая если и существует сейчас, то только в виде зачуханной деревеньки, в которую никто не хочет ехать, станет «третьим Римом, а четвертому не бывать».

Наш тронный зал был, конечно, скромной коморкой в сравнение с константинопольскими, но произвел сильное впечатление на послов, явно не ожидавших такой роскоши в такой глухомани. Позже глава посольства, мой старый знакомый Мефодий, сильно нагрузившись на пиру ядреной медовухой, высказал мне это, причем таким тоном, будто своему корешу, никогда не бывавшего за пределами крепостных стен Константинополя.

- Нам платит дань население с территории, намного превышающей вашу, - похвастался я, как догадываюсь, не приврав ни квадратного метра, но не уточнил, что Русь всегда будет богата землями и бедна народом, что на пушнине так не поднимешься, что все это мы награбили.

- Значит, и армию можете собрать очень большую, - сделал он вывод.

- Запросто! – не моргнув глазом, выдал я. – Но в поход на другие страны не поведем без острой необходимости. Соседи у нас воинственные, могутнапасть, поэтому держим большие гарнизоны на границах.

Тяжело вздохнув, Мефодий пожаловался:

- Нам тоже приходится постоянно отбиваться от разных голодранцев, которые завидуют нашему богатству.

Откуда у них взялось такое богатство, посол, уподобясь мне, уточнять не стал.

- Болгары тоже напали на вас? – подначил я.

- Восточные франки под предводительством своего правителя Людовика атаковали нашего союзника Ростислава Моравского, а болгары помогли им, - ответил он.

Вообще-то, как я знал еще с «утрехтского» своего периода, Ростислав был вассалом Людовика и, более того, именно им и поставлен на правление в Моравии вместо свергнутого дяди, которого заподозрили в измене. Племянничек оказался в этом плане похлеще, попробовал добиться независимости, используя поддержку Константинополя. За что ему и прилетело, потому что восточные ромеи не собирались сражаться с франками из-за моравов. Их вполне устраивало, что франки и болгары с одной стороны и моравы с другой убивают друг друга. Чем слабее твои соседи, тем меньше от них проблем.

- Наш (список лестных прилагательных, очень короткий, потому что беседа частная, доносчиков рядом нет) автократор Михаил готов заплатить вам шесть тысяч номисм, если нападете на болгар следующим летом, - повторил посол Мефодий сказанное им во время аудиенции и сделал лестное предложение мне: - Мы знаем, что русы принимают те решение, которые посоветуешь ты, поэтому сверх договора заплатим лично тебе и прямо сейчас тысячу.

Я изобразил знакомого ромеям персонажа – продажного чиновника, сразу согласившись:

- У нас были другие планы на следующий год, но я уговорю русов напасть на болгар.

На самом деле планов на лето у нас не было. По-любому оказали бы помощь восточным ромеям, напав на какого-нибудь их врага. Арабы были богаче, но плыть дальше, болгары беднее, зато под боком. Заодно я подумал, что в случае нападения на болгар нам можно было бы сократить расходы на перевалку грузов на днепровских порогах.

- Если заплатите еще три тысячи номисм, мы приведем с собой наших союзников-гуннов. Они, как саранча, уничтожают всё на своем пути, - предложил я, подразумевая под гуннами кутригуров и другие племена кочевников, которые, не сомневался, с радостью отправятся грабить болгар в составе большой армии.

- У вас хорошие отношения с гуннами?! – удивился он.

- Мы вместе воевали против турок (хазар), - ответил я.

- Я думал, они поданные турок! – удивился посол.

- Людовик думал, что моравы – его поданные, - улыбнувшись, сказал я.

- Да, ни на кого нельзя положиться! – изрек Мефодий. – Хорошо, я доложу о гуннах. Думаю, что мы воспользуемся их услугами.

Мы договорились, что деньги будут доставлены на остров Хортица во время половодью на Днепре, когда туда приплывают купцы из Константинополя. Там передадим часть золота кочевникам и, мы по воде, а они по суше, вместе отправимся воевать с болгарами.

94

Скандинавы все еще предпочитают воевать пешими. Им потребуется лет сто или больше, чтобы понять преимущества тяжелой кавалерии и научиться сражаться верхом. В отличие от них, я привык биться на коне. И устаешь меньше, и шансов удрать больше. Это была одна из причин, по которой я подкинул восточным ромеям идею с кочевниками.

Осенью я послал патше Ерми приглашение посетить с дружеским визитом Самватас. Он в сопровождении полусотни воинов и с большим караваном навьюченных лошадей прискакал по первым заморозкам, когда земля уже затвердела, но снега насыпало мало. Обычно мы во время обхода днепровских порогов выменивали у кутригуров товары, нужные нам, давая взамен необходимое им. В этом году мы не были в их краях, поэтому кочевники заодно и поторговали у нас. Предложение поучаствовать в походе на болгар обрадовало патшу Ерми. Видя, сколько добычи мы привозим каждый год, наверное, сожалел, что не склонен к морским путешествиям. Его нимало не смутило, что воевать придется со своими дальними родственниками. Кутригурам время от времени приходилось выяснять отношения даже между собой, когда один род пытался потеснить другой с хороших пастбищ. Патшу Ерми больше поразило то, что за такое приятное во всех смыслах мероприятие им еще и доплатят по золотой монете каждому воину, а вождям – по пять.

- Сколько родов сможет присоединиться к нам? – спросил я.

- На таких условиях очень много, - ответил он.

Поскольку считать патша Ерми не умел, я предложил в половодье прибыть всем желающим к острову Хортица. Я заплачу тем, кто прискачет первыми. Если монет на всех не хватит, остальные вернутся в свои кочевья.

- Не вернутся, - уверенно произнес патша Ерми. – И без этой платы они привезут из похода богатую добычу. Да и мы по-любому собираемся там каждую весну: заключаем союзы, обмениваемся невестами, торгуем с чужеземными купцами…

Обычно мы проходили вниз по Днепру в самом начале половодья и не заставали торжище, но на этот раз задержались там, отправив дальше, в Константинополь, только галеры с товарами на продажу. На оба берега Днепра прибывали представители большинства родов, проживающих неподалеку по меркам кочевников, то есть километрах в двухстах-трехстах. На это время наступал мир. Все разборки переносились в другое место и на другое время. Самое забавное, что цены на левом и правом берегу были на некоторые товары разными. Я еще подумал, что можно было бы наварить на перепродаже, но никто этим не занимался. Или я знал не всё.

Ярмарка продолжалась три недели. Кроме константинопольских купцов, здесь были хазарские, скандинавские, болгарские и даже восточно-франкские. Свое дело они знали. Сперва на продажу было выставлено вино. Мол, чтобы появилась возможность достать остальные товары, хотя при перевозке его кладут вниз, как самый тяжелый груз. За три недели вина было продано больше, чем остальных товаров. Подвыпив, кочевники начинали скидывать за бесценок накопленное за год. После чего гужбанили, наливая всем подряд, включая купцов, продавших им это вино. Пропившись и протрезвев, улаживали остальные дела. В первую очередь решали территориальные вопросы. Как рассказал патша Ерми, каждый год нескольким родам становилось тесно на их пастбищах. Обычно вопрос решался полюбовно и закреплялся обменом невест. Если нет, то разъезжались по становищам и начинали готовиться к войне. Иногда слухов о подготовке хватало, чтобы сбить воинственный пыл соседей, иногда нет. Тогда вопрос решали в бою.

В этом году разборок из-за пастбищ не было, потому что большая часть воинов отправлялась в поход. У меня была надежда, что прибудет меньше трех тысяч, и тогда часть ромейских денег закрысю, но на обоих берегах Днепра набралось на несколько сотен больше. Монеты первым делом я раздал родственникам патши Ерми, затем другим кутригурам и тем, на кого он указал, а остальные – чей род первым попадался на моем пути. Показав пустой последний кожаный мешок неудачникам, сказал, что если хотят, могут присоединиться к нам за долю от добычи. Согласились все, как и говорил патша Ерми.

Во время визита в Самватас он высказал еще одну умную мысль – предложил мне возглавить армию кочевников.

- Соберутся представители многих родов. Среди нас сейчас нет ни одного прославленного воина, которому без оговорок согласились бы подчиняться другие племена. Выбирать будем долго и… - патши Ерми ухмыльнулся, - … сложно. В походе постоянно будут споры, а после – требования и дальше подчиняться этому командиру, что перерастет в ряд стычек, - рассказал он. - А ты не принадлежишь ни к одному роду, обязательств перед тобой не будет никаких, но при этом воюешь на коне лучше многих кочевников, и все знают, что каждый год ты возвращаешься с богатой добычей. И еще именно ты раздашь деньги, пусть и полученные от ромеев. Человек, который дал золото вперед, заслуживает доверия.

Я обговорил этот вопрос с Хелги Стрелой. Тот согласился с радостью. Как догадываюсь, его тяготила, скажем так, моя популярность среди русов. Поэтому на Хортицу вместе со мной приплыли иноходец, два боевых коня и двенадцатилетний слуга по кличке Филин, потому что имел большие круглые глаза, словно постоянно ошарашен. Он любил лошадей и, что главнее, они отвечали ему взаимностью, поэтому и отправился со мной в поход, чтобы присматривать за животными. Я не кочевник, не привык пересаживаться с одной посредственной лошади на другую. На переходе мне должно быть удобно скакать на иноходце, а в бою подо мной должен быть крупный жеребец, способный легко нести конские доспехи и меня в полном снаряжении, и обученный для боя, в том числе для таранной атаки.

95

Главная проблема походов армии кочевников – переправа через реки. Плавать дети степей не умеют. У них вообще отношения с водой сложные, даже мыться стараются реже. Монголы вовсе не мылись. Наверное, чтобы это не случилось даже ненароком, отправлялись в поход зимой, когда реки покрыты льдом. Сейчас уже было тепло, поэтому я договорился с Хелги Стрелой, что наша флотилия будет сопровождать кочевников и перевозить их через широкие реки, которых на нашем пути было четыре: Днепр (для тех, кто был на левом берегу), Южный Буг, которому восточные ромеи дали скромное название Бог, Днестр и Дунай. Все четыре были преодолены быстро и без потерь. Наши суда перевозили людей и грузы, а лошади переправлялись вплавь.

На западный берег Дуная мы перебрались неподалеку от городка Дуросторум, построенного римлянами для защиты северо-восточной границы. Теперь это был болгарский город Дестр. Как рассказал мне когда-то Аттила, в этом городе родился его заклятый друган Флавий Аэций. Пятиугольная крепость на холме, построенная римлянами, издали казалась мощной. Вблизи было видно, что ее давно не ремонтировали. В пригородах много домов было разрушено, дворы заросли кустарником и деревьями. При ромеях, как древних, так и нынешних, это был таможенный город, через который шла торговля со Скифией, поэтому людей проживало в нем много. С приходом болгар торговля пошла на убыль и таможенные пошлины тоже, поэтому народ потянулся вглубь страны, где спокойнее, чем в приграничье.

Нам нужен был удачный зачин. Народ нынче легковерный, любое событие рассматривает, как знамение. Ограбим Дестр – и дальше нас будет сопровождать удача. Хелги Стрела знал это не хуже меня, поэтому и принял решение захватить город. Я был против. Пока будем здесь торчать, известие о приходе большой армии разлетится по всей Болгарии. Богатые аборигены спрячутся в надежных крепостях с большим гарнизоном, бедняки нароют землянок в непроходимых лесах и перенесут туда свое скромное барахлишко.

- Давай попробуем взять с них выкуп, – предложил я промежуточный вариант.

- Попробуй, - разрешил великий конунг, уверенный, что ничего у меня не получится, - а мы пока лестницы сколотим.

Купцы на Хортице рассказали, что в прошлом году из-за засухи в Болгарии был неурожай зерновых, зато винограда собрали много и сладкого, благодаря чему получили превосходное вино. Я пробовал его. Да, достойный напиток. Впрочем, что скандинавы, что славяне, что кочевники, за редчайшим исключением, оценить вино по достоинству не способны, разве что отличить от превратившегося в уксус. Им главное, чтобы вставляло хорошо. Вот я и подумал, что массовая пьянка запросто послужит зачином, заменит штурм города. Несколько отрядов уже ускакали в разные стороны в поисках добычи, в первую очередь вина. Сомневаюсь, что найдут много. Весть о том, что Степь идет походом на запад, обгоняла нас, как бы быстро ни следовали. Не ясно было лишь, пойдем по левому берегу Дуная или переправимся всеми силами на правый? Приграничному Дестру могло прилететь в обоих случаях, потому что и в первом небольшие отряды обязательно переправятся через Дунай, ограбят окрестности. Городская округа на всякий случай подготовилась, спрятав за крепостными стенами все ценное и сделав запасы провианта.

К главным воротам, защищенным двумя выступающими вперед прямоугольными башнями, что сейчас встречается редко за пределами «римской ойкумены», я подъехал на коне и без оружия, даже щит не взял. Захотят убить – никакая броня не спасет. Луки у оседлых болгар все еще хорошие, хотя, как утверждают злые языки, сами делать уже не умеют, покупают у кочующих соплеменников.

На обеих башнях стояли вооруженные люди, внимательно следили за нашими действиями. Судя по доспехам, это старший и средний командный состав. На правой башне народа было больше, поэтому подъехал к ней настолько близко, насколько позволял ров шириной метров шесть, заполненный водой. От поднятого моста, защищавшего ворота, воняло гнилым деревом, хотя бревна с виду были не порченые. На голове одного из командиров, обладателя черной густой бороды, поверх кольчужного капюшона был высокий полусферический шлем с позолоченными ободом и навершием-втулкой с плюмажем из пяти фазаньих перьев. В Западной Европе такие шлемы и такое ношение их войдут в моду века через три.

Я решил, что «модник» является командиром гарнизона, и, глядя на него, поздоровался на староболгарском языке и спросил насмешливо:

- Что это вы так неприветливо встречаете гостей?!

- Гости приходят с дарами и без оружия, - возразил он после продолжительной паузы.

- Смотря, какие гости, - не согласился я, после чего перешел к делу: - Если заплатите две тысячи номисм и сто бочек вина, мы снимем осаду и пойдем дальше. Если не заплатите, мужчин убьем, женщин и детей продадим в рабство.

- Сперва захватите нашу крепость! – с вызовом произнес бородатый «модник».

- Мы брали франкские крепости, ромейские, хазарские, агарянские, - приврав немного, перечислил я. – Возьмем и вашу. Это вопрос времени. Просто так пройти мимо нам нельзя, традиция не позволяет. Чем дольше провозимся с Дестром, тем более жестокой будет расправа. Так что советую погибнуть в бою, - спокойно сообщил я и сделал вид, то собираюсь уехать.

- Эй, подожди! – окликнул меня второй бородач, который был без шлема, видимо, чтобы не помять роскошную прическу из длинных, густых, вьющихся волос темно-каштанового цвета. – Мы дадим пятьсот номисм и сто бочек вина.

Торговаться он умел. Наверное, из купцов выбился в люди или наоборот. Сошлись на тысяче ста номисмах (почти пять килограмм золота или серебра по курсу один к восьми) и ста пятидесяти бочках вина. Как клятвенно заверили меня, больше благословенного напитка в Дестре не было.

Выплата была произведена на следующий день. Если золото и серебро, а последнее было по большей части в виде посуды, спустили рано утром с крепостной стены, то выдача вина продлилась до полудня. Болгары потребовали, чтобы мы отвели армию в деревню, которая была километрах в двух от города, после чего опустили мост, открыли ворота и начали вывозить бочки на арбах. По самым разным причинам, известным только горожанам, мост поднимался и ворота закрывались несколько раз. После паузы процесс продолжался. Мы перевезли выкуп в деревню, где золото и серебро было роздано командирам отрядов. Как будут делить на сотню воинов несколько золотых монет или кусок серебряной тарелки – это их проблемы. Зато вина хватило всем. Открытые бочки расставили по полям, поросшим озимой пшеницей. Кто из какой бочки хотел, из той и зачерпывал вино, чем угодно и сколько душа пожелает. Попойка продолжалась до поздней ночи. К утру поля были покрыты телами, которые можно было принять за бездыханные, если бы не тихий храп, напоминающий гудение пчел в улье, а мертвые пчелы не гудят.

96

Мы следовали вдоль берега моря на юг. Возле населенных пунктов, защищенных стенами, делали остановку. Наша «морская пехота» изображала подготовку к штурму, а конница грабила окрестности, выгребая по большей части дешевое барахло и провизию. Аборигены уже знали, чем закончились наши предыдущие осады, поэтому сразу присылали парламентеров. Небольшая сумма денег и большое количества вина избавляли их от многих неприятностей. Хуже было крестьянам, которые надеялись пересидеть в лесах или горах. Получалось не у всех. Пленных и награбленное барахло продавали ромейским купцам, которые слетелись, как мухи на падаль, Не знаю, кто их проинформировал, но уже на третий день после нашей переправы через Дунай появилась первая галера, а потом подтянулись еще несколько. Количество купцов постоянно менялось, потому что кто-то нагружался и убывал в сторону Константинополя, а кто-то добавлялся. Денежный выкуп за снятие осады мы делили по-братски, то есть русам доставалась треть, зато вино – предельно честно, что было важнее. У меня появилось подозрение, что кочевники ради пьянки и пошли в поход. Не привыкшие к алкоголю, упивались они быстро, после чего начинали колобродить. Почти все потери у нас были именно из-за пьяных драк. Самое забавное, что смерть кочевника в пьяной драке не была поводом для кровной мести. Погиб в походе, а по какой именно причине – не важно.

Первая серьезная стычка случилась возле бывшей древнегреческой Одессы, она же римский Дионисиополь, которая теперь намного меньше и слабее. Авары захватили и разрушили город, и только при хане Аспарухе он был частично восстановлен и получил название Варна. К тому времени у нас уже был тариф, который зависел от величины поселения. Его объявили горожанам. Нам ответили, что потребуется два дня, чтобы собрать выкуп. Спешить нам было некуда, поэтому я не настаивал.

Окрестности Варны были к тому времени уже разграблены, поэтому я отправил все отряды на запад и юго-запад, вглубь страны, в том числе к нынешней столице Плискову. Сам остался в лагере, потому что лучше купаться в море и валяться на песке, чем шляться на коне по дорогам.

Ближе к полудню прискакал гонец с тревожной вестью: большая конная армия болгар разбила один из наших отрядов. Ни насколько велика она (много!), ни где точно находятся (там!) прискакавший не знал. На чрезвычайный случай у нас был разработан сигнал – три дыма. Вскоре рядом с лесом, чтобы далеко не носить дрова, были разведены три больших костра. Часа через два начали подтягиваться наши отряды, прискакавшие налегке. Они уже знали, что на нас идет враг.

Для меня появление болгарской армии было неожиданностью, потому что послы из Константинополя, приплывавшие с купцами, заверяли нас, что она сейчас находится в юго-западной части страны, готовится к сражению с ромейской. Я в очередной раз подумал, что с союзниками нам здорово подфартило: научат не верить никому. Заодно стала понятна медлительность варненцев. Наверняка надеялись, что их спасут.

Мы приготовились к сражению, расположившись на полях неподалеку от города так, чтобы наш левый фланг упирался в берег озера. Когда у врага много конницы, лучше уменьшить ему возможности зайти тебе в тыл. На левом фланге и в центре стояла пехота под командованием Хелги Стрелы, а конница под моим командованием – на правом. Наши разъезды видели вражеские километрах в трех от этого места, поэтому я был уверен, что болгары прибудут до наступления сумерек, и есть вероятность, пусть и мизерная, что вступят в бой сходу.

Ждали мы напрасно. Вечером на дороге, выходящей из леса, появился небольшой вражеский отряд. Остановились, полюбовались нами, ускакали. Я предположил, что известили командование о нас, и то приняло решение выждать до утра, отдохнуть перед боем. Ошибся, потому что до следующего полудня враг не появился, даже разведчиков больше не было. Возможно, мы столкнулись с передовым конным отрядом болгарской армии. Я послал несколько небольших разъездов, чтобы узнали, где основные вражеские силы, а еще лучше – взяли языка, за которого первым добывшим его пообещал три номисмы.

К вечеру один из разъездов вернулся с упитанным болгарином с выбритой головой. Наверное, на нем были ранее какие-то доспехи и обувь, но передо мной предстал босой, в грязной, когда-то белой, льняной рубахе и потертых кожаных штагах. Припухший нос и размазанная по лицу и подсохшая кровь информировали, что на встречу со мной пленник ехать не хотел.

- Ты кто? – спросил я на староболгарском.

- Атрач, - представился пленник.

- Командир или простой воин? – уточнил я.

- Командовал десятком всадников, - ответил он и сразу предупредил: – За меня заплатят выкуп.

- Это хорошо, - сказал я и задал следующий вопрос: – Вы из Плискова приехали?

Плисков – это будущая Плиска, нынешняя столица Болгарии. В школьные годы, когда денег было так же мало, как и лет, я курил сигареты «Плиска», которые были короче и потому дешевле. Ходили слухи, что сигаретная бумага сделана из старых тряпок. Я тогда имел смутное представление, из чего делается бумага, поэтому считал болгар скупердяями. Если на счет бумаги и ошибался, то вывод все равно делал правильный.

- Да, - подтвердил Атрач.

- И много вас? – поинтересовался я.

– Много. Вся конница, что сумел собрать командир гарнизона Тутай, - ответил он.

Я уже привык, что слово «много» для людей, не умеющих считать, резиновое и зависит от личного опыта: для одного это пять сотен, для другого – пять тысяч, для третьего – пятьдесят тысяч. Еще знал, что в болгарской армии много пехоты, набранной из славян, а пленник сообщил только о коннице. Вполне возможно, что он не принимал в расчет пехотинцев, как уже начали делать западноевропейские тяжелые конники, которые через какое-то время превратятся в сословие рыцарей. Пока что любой свободный человек мог, получив от сеньора бенефиций, купить коня и броню и послужить в тяжелой кавалерии или, что случалось чаще, сперва проявить себя в бою, даже в пешем строю или в легкой коннице, а потом получить землю и присягнуть, став вассалом.

- А пехота где? – спросил я.

- Охраняет город, - ответил Атрач.

Значит, это не передовой отряд болгарской армии, как мы решили, а, скорее всего, личная инициатива командира Тутая. Наверное, решил блеснуть полководческими талантами, сняв с защиты города часть гарнизона и добавив к отряду ополчение.

На всякий случай я задал проверочный вопрос:

- Хан Богорис с вами?

- Нет, уехал на войну с ромеями, - сообщил пленник.

На слишком хитрого или отчаянного патриота Атрач не был похож, поэтому я предположил, что он не соврал. После чего прикинул, сколько конных воинов мог набрать командир плисковского гарнизона? Наверное, не больше пяти-семи сотен, причем большую часть должна составлять легкая конница.

Поделившись этими выводами с Хелги Стрелой, я предложил:

- Завтра утром возьму тысячу всадников и проведу разведку боем. Если это действительно только небольшой конный отряд, сами справимся, а если подошла вся болгарская армия, отступим и дадим сражение здесь.

Утро выдалось пасмурным. Дождь было брызнул и сразу перестал, лишь малость прибив рыжеватую пыль на лесной дороге, по которой плотным строем двигался мой отряд. Кочевники жались друг к другу, чувствуя себя неуютно в непривычном ландшафте. Я скакал во главе основной группы и привычно оценивал местность на «засадоопасность». Интересные локации попадались часто, потому что дорога петляла между холмами, густо поросшими деревьями и кустами. Будь я на месте болгар, разгромил бы мой отряд в пух и прах. К счастью, несмотря на пару веков, прожитых в лесных краях, они пока не слились с природой и со славянами, остались кочевниками без кочевий.

Когда впереди послышался топот копыт, я подумал, что недооценил противника, что мои люди обнаружили засаду. Оказалось, что наш передовой дозор столкнулся с болгарским. Как и положено отважным воинам, и те, и другие решили не выяснять отношения, а развернулись и поскакали в обратную сторону.

Весть разнеслась по моему отряду. Кочевники загомонили, начали натягивать тетивы на луки. Я тоже прихватил лук на всякий случай, но сейчас взял у Филина одно из трех длинных рыцарских копий. Зря, что ли, вожу их весь этот поход?! Заодно мои соратники получат ответ, зачем мне нужны длинные и тяжелые копья, ведь быстро устанешь наносить таким верхние удары, не говоря уже о том, что управляться им будешь медленнее. Пока повернешь его, замахнешься, в тебе пару дырок замастырят.

Километра через два начиналась долина. Она служила пастбищем, судя по короткой траве одинаковой высоты, К середине лета скот подравнивает ее лучше газонокосилки. Лишь где-нигде гордо торчал розовоголовый чертополох, словно забытый часовой. Лагерь болгар находился в дальнем конце долины у широкого ручья. Это были три больших шатра и нескольких десятков шалашей самой разной конструкции. Вражеские воины, предупрежденные о нашем приближении, приготовились к бою, растянувшись во всю ширину долины возле лагеря. Видимо, идти на помощь осажденным горожанам они не собирались. Наш передовой дозор столкнулся с разведкой, которая должна была проехать до окрестностей Варны и понаблюдать за нами. Как предполагаю, ждали приход болгарской армии, потому что были уверены, что мы не пойдем дальше, пока не получим выкуп, а, как теперь догадываюсь, это не должно было случиться, или не захватим город, что дело не быстрое.

Мой отряд тоже растянулся на всю ширину долины. Поскольку нас было примерно на треть больше, строй был более плотный. Я находился не совсем в центре, ближе к дороге, которая шла по северному краю долины. Копье, положенное древком на правое плечо, казалось с непривычки очень тяжелым, даже пожалел, что взял его.

Убедившись, что все вышли, так сказать, на исходную, я молча толкнул коня колёсчатыми шпорами, которые в диковинку кочевникам, предпочитают нагайку. Следом начали движение всадники, стоявшие рядом со мной, потом их соседи…Отстающие поднажали, и вскоре линия опять выровнялась. Начали движение и наши враги. Сперва и мы, и они скакали трусцой. Когда вошли в зону поражения из лука и полетели стрелы по навесной траектории, все начали подгонять своих лошадей. Если перемещаешься с постоянно увеличивающимся ускорением, есть шанс, что лучник неправильно просчитает упреждение и стрела приземлится позади тебя. Хотя толку от этой стрельбы мало, попадали редко, разве что лучник нервничает меньше, потому что занят делом.

Давно я не участвовал во встречном конном бою. В нем всё слишком быстро. Точнее, время сначала медленно растягивается, как толстая резина, а потом резко сжимается, будто хочет уместить все события в сотые доли секунды. Именно эти «выжимки» и запомнишь – отдельные четкие кадры: круглый кожаный щит со странными кривыми красными полосами по диагонали через все поле, которым закрывался скакавший на меня и чуть левее черноусый болгарин в шлеме-шишаке с рыжим конским хвостом в навершии и кольчуге из толстых колец и, видать, уверенный, что я не достану его при верхнем ударе, и который мое копье пробило запросто, как и кольчугу, и сшибло наездника на землю; боль в правом плече, по которому рубанул палашом скакавший правее меня болгарин, но не смог пробить броню; разворот и разгон коня, чтобы сбить второго врага, который проделал такой же маневр, но скорости мало, и мое копье застряло в его теле и сломалось почему-то беззвучно; юркий молодой болгарин в кожаных шлеме и куртке, который чуть не вышиб мне глаз копьем, а потом откинулся назад так, что, как мне показалось, коснулся лопатками крупа своего коня, благодаря чему остался жив, потому что моя сабля рассекла воздух в паре сантиметрах над его грудью…

Я сделал очередной разворот и увидел, что бой закончился. Оставшиеся в живых болгары, сотни полторы, мчались к дороге и по ней на запад, в сторону Плискова. По полю медленно брели лошади без всадников и, волоча поводья по короткой траве, пытались скубать ее. То там, то там валялись воины, наши и вражеские. Кто-то был еще жив и пытался сесть или встать. Я подал руку одному из них, бритоголовому, помог подняться. У него была пробита кольчуга немного ниже правой ключицы, и из отверстия телка темная кровь. Бритоголовый зажимал рану левой ладонью и хрипло дышал, глядя на меня карими глазами, подернутыми от страха поволокой. Наверное, болгарин. Если сейчас не убьем, то у него появится шанс выжить, выкупившись.

- Иди к вашему лагерю, - приказал я.

Пусть его судьбу решают другие.

97

Ромеи с нашей помощью нагнули хана Богориса. Он отрекся от своего франкского союзника Людовика и принял христианство, причем имя взял Михаил в честь своего победителя. Лизать, так лизать.

К нам прискакал посол Мефодий в сопровождении отряда из сотни катафрактариев. Как понимаю, его закрепили за нами или наоборот. Тяжело спустившись с коня, он с трудом распрямил спину, почесав ее сразу двумя руками через плотную бордовую тунику, а потом опять же двумя руками – свою бороду. Взгляд у него был такой, словно с трудом сдерживался, чтобы не произнести: «За что мне такое наказание?!».

Я пригласил его в трофейный шатер от имени Хелги Стрелы, который молча стоял рядом со мной. Посол бесил его. Чем именно – великий конунг объяснить не мог. Подозреваю, что толстый, неповоротливый, трусливый, льстивый и лживый Мефодий был воплощением всех недостатков, присущих ромеям по мнению скандинавов. Посередине шатра стояли добротный прямоугольный стол и две лавки, сколоченные нашими воинами. У болгар, по крайней мере в походах, пока нет мебели, сидят на коврах и подушках. Мы с Хелги сели на одну лавку, посол – на другую. Филин подал нам трофейные серебряные кубки с красным местным вином. Мой слуга обладал уникальной способностью разливать и подавать вино, не расплескивая. Может, потому, что наливал всем одинаково и не по самый верхний край, как другие. Сколько я ни учил своих слуг, мало у кого получалось так же. Наверное, каждый раз мечтали, что наливают себе.

- Мы победили болгар, заключили с ними мир, - промочив горло красным вином, сообщил посол. – Больше в ваших услугах не нуждаемся, можете возвращаться к себе.

Мы именно так и собирались поступить, но, если ромеи к чему-то принуждают, надо сопротивляться.

- Рано нам возвращаться. Добычи здесь мало. Попробуем захватить пару городов, чтобы ехать домой не с пустыми руками, - сказал я.

- Нельзя захватывать города! – гневно произнес Мефодий. – Я же сказал, мы заключили мирный договор с автократором Богорисом. Теперь он наш союзник и единоверец.

- Мы с ним договор не заключали, поэтому будем грабить и дальше, - возразил я.

- Это мы вас наняли! Всё, больше вы не нужны, возвращайтесь домой! – медленно, как тормозному недоумку, повторил он.

- Мы поняли, что договор с вами выполнили, а теперь можем делать, что считаем нужным, - спокойно произнес я. – Мы посовещались и решили, что домой нам рано, добычи взяли мало, надо еще пограбить. Пока болгарская армия не возвратилась из похода, можно попробовать захватить их столицу Плисков. Нам сказали, что из защитных сооружений там только ров и вал, а каменными стенами защищен лишь центральный район, где живет автократор с приближенными. Мы его запросто возьмем.

- Нельзя вам нападать на болгар! – взмолился посол. – Они подумают, что вы действуете по нашему приказу, что мы нарушили клятву!

- Как будто вам впервой нарушать клятву, - отмахнулся я.

- Если вы сейчас уйдете, в следующем году мы наймем вас для войны с агарянами, хорошо заплатим, - пообещал он.

- Больше половины нашей армии составляют гунны, которые по морю не плавают, а по суше им полгода добираться до агарян, - отклонил я. – Заплатите сейчас шесть тысяч – и мы уйдем.

- Я завтра утром отправлюсь в Константинополь и сообщу ваше требование нашему (перечень лестных прилагательных) автократору, - сказал Мефодий. – Только пообещай, что не пойдете на Плисков.

- Ждем четыре дня, - потребовал я. – И скажи стратигу Петроне, что за ним должок за позапрошлый год.

- Не получится, он теперь не стратиг, отошел от дел, - сообщил посол.

- Почему? – удивился я.

- Наш (ла-ла-ла) автократор Михаил перестал советоваться с дядями, Вардой и Петроной. У него теперь в любимцах и советниках Василий, его паракимоменон (главный спальничий), бывший конюх, крестьянский сын. Все его таланты – красив лицом и телом, - рассказал он.

До меня доходили слухи, что император – бисексуал, но я не придавал этому значения. Сейчас это не смертный грех, тем более, для венценосца. Главное, что ночная кукушка всех перекукует, поэтому у дядей шансов не было.

Деньги нам привезли в конце третьего дня ожидания. Я раздал по золотой монете каждому воину и по пять вождям, после чего дружной толпой двинулись вдоль берега моря восвояси. Кочевники были довольны и предлагали в следующем году напасть на хазар, или моравов, или мадьяр, или восточных франков. Аппетит пришел во время удачного похода.

98

Осенью в Самватас приехал патша Ерми и рассказал, что, пока мы ходили грабить болгар, на правый берег Дона переправились печенеги, которые называют себя беченеками или огузами, и начали теснить тех, кто кочевал там. Нам главное было повоевать с кем-нибудь, поэтому на тинге почти единогласно решили, что помочь союзникам важнее добычи. Весной в половодье мы спустились к Хортице, где встретились с представителями кочевых племен, договорились, как будем вести боевые действия. Нам предлагали лошадей, чтобы быстрее добрались до правобережья Дона, но викинги отказались, предпочтя доплыть туда на галерах. Выйдя из Днепро-Бугского лимана, наша флотилия разделилась. Меньшая часть вдоль северного берега повезла в Константинополь товары на продажу, а большая рванула напрямую к Крыму, чтобы, обогнув его, добраться в Азовском море до устья реки Кальмиус. Где-то там, между ней и Доном, сейчас кочевали печенеги. Туда же по суше должны были прискакать наши конные союзники.

Я не узнал устье Кальмиуса. Слишком лесистыми были берега. Наверное, деревья сведут казаки, которые поселятся здесь, или те, кто был до них. Место тут хорошее, река и море, с голоду не умрешь. Странно, что до сих пор пустует. Галеры мы вытащили на правый берег, чтобы печенеги не наведались к ним запросто, а сами переправились на левый и развели большие, дымные костры – сообщили о себе союзникам и заодно врагам. Такие вот сейчас мобильные телефоны. Хотя уверен, что и те, и другие уже знают о нашем прибытии. В степи видно далеко и зрение у кочевников отличное. Коротая время, заготовили по моему совету колья. Воевать длинными и толстыми пиками викинги не пожелали, предпочли свои копья, но согласились, что дополнительная защита от конницы не помешает.

На следующий день начали прибывать союзники. Приезжали родами. Даже если скакали рядом, не смешивались. Стадный инстинкт у кочевников такой же сильный, как и у животных, которых они пасут. Видимо, дурной пример оказался заразительным. Впрочем, и оседлые сейчас не воспринимают себя, как свободных индивидуумов, разве что стадо, особенно у жителей больших городов, сокращено до близких родственников. Каждый, даже правитель – часть семьи, рода, племени, без которых он ничто. Меня порой упрекали, что местоимение «я» употребляю чаще, чем «мы». Русы считали, что приобрел этот порок, когда рос среди ромеев, последние – что среди варваров.

Откочевывать на противоположный берег Дона печенеги не собирались. У них был договор с хазарским каганом, что пастбища мадьяр теперь принадлежат им, а взамен будут служить своему новому правителю луком и палашом. Мнение других, не мадьярских племен, проживавших в междуречье Дона и Днепра, в расчет не принималось. Они не платили дань и не служили кагану, значит, их нет, делайте с ними, что пожелаете. Печенеги понимали, что рано или поздно этот вопрос придется решать, поэтому, узнав, что готовится поход на них (интересно, кто слил информацию?!), собрались дать отпор. На помощь им прибыли отряды с левого берега Дона, о чем мне поведал патша Ерми. Не менее интересно, кто слил и эту инфу?! Подозреваю, что в обоих случаях постарались хазары. Стравливай и властвуй! К тому же, они прекрасно знали, что сегодняшний союзник завтра может превратиться во врага, поэтому, чем слабее он, тем лучше.

Сражение произошло неподалеку от Саур-Могилы. Я опознал этот приметный холм. Бывал на нем школьником на экскурсии. Пока что нет изматывающей в летнюю жару, каменной лестницы на вершину холма, не то, чтобы крутой, но длинной, нет мемориала павшим воинам, не горит Вечный огонь. Мне кажется, эта высота, доминирующая над окрестностями, во все времена будет служить ориентиром для враждующих сторон, чтобы издали видели, где лучше пролить кровь, чужую и свою. Мы остановились в том месте на ночь. Утром, собираясь продолжить путь, увидели вражеские конные дозоры и начали готовиться к бою. Пока кочевники седлали лошадей, пехота быстро вкапывала в землю колья, наклоненные в сторону врага под углом, чтобы острие угодило коню в грудь, а затем построилась в четыре шеренги, чтобы фаланга была длиннее. Командовал ею Хелги Стрела, который на этот раз занял место в центре первой шеренги, хотя я сказал ему, что в гости к Одину опоздавших не бывает и раньше времени не попадешь.

Я возглавил нашу конницу. Как возглавил – объяснил вождям, какая есть их задача. Она была предельно простой: вытянуть врага на себя, после чего изобразить бегство, обогнуть нашу фалангу по флангам, а затем развернуться и помочь пехоте. Этот прием – любимый у кочевников всех времен, но именно его простота, если ни сказать тупость, работает безотказно. Людям свойственно верить в то, что их испугались, что они уже победили, что враг намного трусливее и глупее… Иногда так и бывает. Я помню, как где-то неподалеку от этих мест на реке Калке пятидесятитысячная армия половцев, начав этот маневр, смогла остановиться только на берегу Днепра, от которого шла к полю боя несколько дней.

В этом месте степь ровная, как стол. Приближавшихся печенегов можно было посчитать издалека. За точность не ручаюсь, все-таки считал блоками, но было их тысяч семь, то есть процентов на сорок больше, чем нас. Видимо, с левобережья Дона прибыло большое подкрепление. Заодно разведают, что тут за места, не пора ли и другим племенам сюда перебраться? Я-то знал, что пора, что скоро всё Северное Причерноморье будет под печенегами. Здесь лучше, чем в засушливой полупустыне Северного Прикаспия, где сейчас кочует основная масса огузов.

Мы подождали, когда враг приблизится примерно на километр, после чего двинулись в атаку. Скакали неторопливо и не сбиваясь в плотную группу, чтобы легче было развернуться и драпануть. День был ясный, солнечный. На небе ни облачка, чтобы, наверное, сверху было лучше видно.

Я двигался в левой части нашей конницы, в отряде патши Ерми, который был справа от меня. На этот раз я взял легкую пику, которая сейчас была приторочена к седлу сзади в вертикальном положении. Щит за спиной, чтобы не мешал стрелять из лука. Да и при отступлении будет прикрывать. Прикинув, что дистанция сократилась метров до четырехсот, натягиваю тетиву и по навесной траектории отправляю легкую стрелу во врага, скакавшего так же неторопливо и неплотной массой. Впереди воины в хороших доспехах, в основном чешуйчатых, хотя и кольчуг много. Им моя стрела – так, раздражитель мелкий, разве что случайно попадет зазевавшемуся в незащищенное место. Да и скакавшим за ними всадникам в кожаных доспехах на такой дистанции большого урона не будет. В ответ летят вражеские стрелы, легкие, тростниковые. Они шипят в полете не так, как тяжелые калёные, задорнее, что ли, хотя я знаю, что шипение производит оперение, а оно обычно одинаковое у всех стрел одного лучника. Иногда врывается на высокой ноте «свистулька». Стрелы со свистком за наконечником у кочевников уже не так популярны, как во времена гуннов. Чаще используют наконечник определенной формы с отверстиями, который легче в изготовлении, дешевле.

В атаку печенеги переходят плавно. Вроде бы, скачут с той же скоростью, но перестук копыт становится чаще и громче, тревожнее. Мои соратники поглядывают на меня. Им не хочется показаться трусами, но и погибнуть нет желания.

- Назад! – громко командую я и разворачиваю коня.

Мой жеребец быстро переходит на галоп. Меня сильно трясет в седле и при этом распирает от смеха, потому что уверен, что меня не догонят. Вот просто уверен в этом – и всё! Метров за двести до нашей фаланги начинаю плавно подворачивать вправо, чтобы не налететь на нее. Пусть это сделают те, кто гонится за нами. Успеваю заменить напряженное лицо викинга, стоящего левофланговым в первой шеренге. Русая борода, придавленная кожаным ремешком шлема, образовала выпирающий клубок, словно у скандинава сильно удлинился подбородок. Бледно-голубые глаза смотрели сквозь меня на скакавших следом врагов.

Миновав фалангу, я сдерживаю коня, начинаю разворачивать через левое плечо. Передо мной спины воинов-славян из последней шеренги. С удивлением отмечаю, что почти все в кольчугах, хотя сзади обычно стоят самые молодые, малоопытные. А первые две шеренги уже рубятся. Печенеги, как я предполагал, увлеклись погоней и, увидев перед собой пехоту, не удержались от искушения, ломанулись на нее. У них, наверное, или вовсе нет опыта сражений с пехотой, или гоняли небольшие отряды плохо оснащенных воинов. У всадника появляется уверенность, что он сильнее пешего уже только потому, что выше. Сейчас они узнают много нового, и некоторые даже не успевают удивиться.

Я выезжаю из-за левого фланга фаланги, бью пикой в безволосую щеку ближнего печенега, который пытается достать копьем пехотинца. Замечаю не только боль, но и удивление в узких глазах раненого врага. Скорее всего, решил, что все конные – его соратники, потому что вражеские ускакали. Бью второго, третьего… Слева от меня орудует патша Ерми. Во время скачки я потерял его из вида, а он меня нет. Мы, так сказать, в два копья, сшибаем с вороного коня крепкого печенега, похожего на бочонок с короткими толстыми ножками. На голове у него островерхий «сасанидский» шлем с золотой насечкой по ободу. Два соратника пытаются прикрыть «бочонка», уронившего оружие и поникшего к шее коня. Мы с патшей Ерми заваливаем каждый своего. Тот, кого они пытались спасти, падает на землю рядом с ними.

Строй врагов перед нами начинает быстро редеть, потому что задние печенеги разворачивают лошадей и удирают. Судя по тому, что скачут, не оглядываясь, это не хитрый маневр, это искренне. За ними несутся наши воины, сшибают, кого смогли догнать. Я останавливаюсь и минут десять наблюдаю за ними. Вдруг я недооценил боевой дух и актерские способности печенегов?! Нет, я сделал правильный вывод – это победа.

Ко мне подходит Хелги Стрела, забрызганный кровью так, что я спросил:

- Ты ранен?

- Нет, это на меня убитый конь упал, сбил с ног. Кровища из него ручьем лилась, - отвечает он, смотрит на наконечник моей пики, тоже порядком испачканный, и делает вывод: - Ты тоже славно поработал.

- Бой легкий был, - небрежно бросил я.

- Надо бы и мне попробовать повоевать на коне, - сказал он.

- Этому надо учиться с детства, иначе толка от тебя будет мало, - возразил я.

- Пожалуй, ты прав, - согласился Хелги Стрела. – Научи этому моего племянника.

Ингвар был с нами в походе и во время сражения стоял в фаланге в третьей шеренге, окруженный со всех сторон опытными воинами. Подраться ему вряд ли дали, но дух боя должен был почувствовать.

- Хорошо, буду учить его вместе со своим старшим сыном и другими подростками, кто захочет, - предложил я.

99

Наши купцы, вернувшись из Константинополя, рассказали, что Василий, нынешний фаворит Михаила Третьего, убил по его приказу дядю Варду, а второй дядя Петрона был отправлен в ссылку. Я подумал, что без этих толковых советников племянник долго у власти не продержится, что это классический случай, когда самоуверенный дурак сам вырыл себе могилу. Заодно стало понятно, почему ромеи позабыли о нас, не предложили повоевать с кем-нибудь из их врагов. Инициаторами приглашений были оба дяди, которые умели просчитывать на два-три хода вперед, а у племянника другие интересы, скорее всего, постельные.

По возвращению из похода я, как и обещал, занялся обучением подрастающего поколения конному бою и стрельбе из лука. Вообще-то освоение ратного дела идет постоянно и с малых лет. Малыши играют в войнушку, скача на палках и разя врагов хворостинами. Лет с семи-восьми им преподают основы фехтования мечом и ножом, владения копьем. С десяти-двенадцати учат биться в строю. С тринадцати-четырнадцати берут в поход для, так сказать, постоять в строю, проникнуться энергетикой боя. Обычно с подростками занимаются их отцы или другие родственники. Специальной школы, какую завел я, раньше не было. Помогали мне несколько опытных воинов. Расположились мы в длинных домах на берегу Днепра, построенных еще во времена Хасколда Леворульного и сейчас используемых летом под склады, а зимой пустовавших. Занятия шли каждый день, кроме воскресений и праздников, и в любую погоду. Разбитые на несколько взводов, мальчишки учились ходить и сражаться строем «фаланга» и «свиное рыло», закрываться щитом, образовывая в том числе «стену» или «черепаху», биться ножом, мечом, топором, копьем, стрелять из лука, скакать и сражаться на коне… Летом добавились занятия по осаде и защите города: одна половина штурмовала, используя лестницы, вторая отбивалась от них. Пацанам было интересно и весело. Скоро они узнают, что на настоящей войне скучнее и тоскливее.

По половодью приплыл гонец из Полоты и сообщил, что до них дошли слухи, что викинги из Хедебю собираются в начале лета к ним в гости. И не только к ним. Поскольку от ромеев приглашений не было, мы отправили в Константинополь суда с выходом и другими товарами на продажу, а большая часть армии двинулась вверх по Днепру, чтобы встретить непрошенных гостей. Поселений по обоим берегам реки стало больше. Блеск золота и серебра, захваченных нами в походах, приманивал людей из дальних земель. Каждому хотелось отщипнуть толику. Кто-то привозил в Самватас товары на продажу, в первую очередь пушнину, кто-то нанимался на лето в работники к богатым воинам, кто-то присоединялся к походу. Мы брали всех, но оставались только настоящие воины, пусть и плохо оснащенные. Отважный добудет в бою хорошее оружие и доспехи. Это храбростью не разживешься; она или есть, или нет.

В Полоте мы просидели почти два месяца. Врага не дождались. Приплыл купеческий караван из Бирки, направлявшийся в Миклагард. Купцы рассказали, что, действительно, флотилия из тринадцати драккаров прошла мимо них, следуя на восток, но не появились ни здесь, ни в озере Алдога, где наши поселения были предупреждены, что мы рядом, сразу придем на помощь. Может быть, викинги из Хедебю узнали о том, что мы в Полоте, и отправились грабить северный берег Ботнического залива, который сейчас называется просто Ботн (на нынешнем скандинавском языке «залив», хотя можно перевести и как «самый дальний»), или прошвырнулись по берегам Финского, у которого названий много, причем на каждую его часть своё, или спустились к южному берегу моря, чтобы напасть на обитавшие там племена с неожиданной, восточной стороны.

Небольшие наши отряды разошлись в разные стороны, нашли «неокученные» поселения и обложили их данью. Вроде бы ерунда – белка с дыма, а с такой огромной территории набегает довольно таки большая куча пушнины, на доставку которой в Константинополь требуется несколько галер.

В Самватас армия вернулась в конце октября. Где-то через пару недель, по первым заморозкам, прибыли и наши купцы из Константинополя, которые рассказали, что у ромеев новый автократор Василий, бывший фаворит и соправитель Михаила Третьего, который, попав в опалу, не растерялся и ночью подослал убийцу в спальню предшественника, благо бывал в ней не раз. Вывод: не води в свою спальню педерастов.

100

Следующее лето мы опять провели в северных своих территориях, немного расширив их на запад и восток, пока ждали, не заявятся ли непрошенные гости из Хедебю. Осенью, перед отправкой в обратный путь, до нас дошли сведения, что король Лотарь Второй, вассалом которого я был, будучи вассалом Рерика Священника, заболел по пути из Рима и помер. Ездил он к Адриану Второму, новому Папе Римскому, чтобы получить разрешение на развод с бездетной женой Таутбергой и обвенчаться с любовницей Валдрадой, с которой прижил сына и трех дочерей. Поскольку эти дети считались незаконными, Средне-франкское королевство было разделено между братьями покойного, западно-франкским королем Карлом Лысым и восточно-франкским Людовиком Заикой. Получилось, что Рерик Священник вовремя переобулся, перебежав к первому.

Осенью на обратном пути в верховьях Днепра мы пересеклись с купеческим караваном, который следовал из Константинополя в Бирку, и узнали, что ромеи под командованием своего нового автократора сходили в поход на павликиан. Как догадываюсь, новому правителю нужна была победа, чтобы убедить подданных, что бог на его стороне, что имеет право на корону. Получилось обратное, хотя бог все-таки был на стороне Василия, потому что помог удрать с поля боя.

Видимо, поражение сильно ударило по неокрепшей автократорской душе, потому что следующие два года он старался избегать сражений, только послал флот в Италию на помощь императору франков Людовику Второму. Само собой, и нас не нанимал, а напрашиваться мы не собирались, чтобы не сбить цену. Мы через купцов запросили право прохода проливами в Средиземное море, намериваясь напасть на агарян, но нам мягко отказали, заявив, что сейчас не время для войн, что ромеи не хотят напрягать отношения с соседями. На Черном море нападать было не на кого, поэтому следующие два лета мы потратили на расширение территории, облагаемой данью.

Осенью восемьсот семьдесят первого года наши купцы привезли послание от автократора Василия. Нас приглашали следующим летом присоединиться к походу на павликиан. Обещали пять тысяч номисм. Сумма показалась нам недостойной. Решили прибыть всей армией к Константинополю и там решить этот вопрос. Если нам не пойдут навстречу, не увеличат плату вдвое, тогда отправимся на Средиземное море. До нас дошли сведения, что арабы захватили остров Мальта. Почему бы не ограбить его?!

Весной по половодью мы проскочили днепровские пороги, после чего застряли на две недели на острове Хортица, ремонтируя суда, которые несколько лет стояли без дела. Особенно сильно рассохся мой дубок. Предполагая это, я захватил из Самватаса много смолы, пеньки и дубовых досок и брусьев.

Заодно понаблюдали за торгом, пообщались с кочевниками и купцами. Патша Ерми сообщил мне, что печенеги опять начали просачиваться на правый берег Дона. Мол, надо бы вломить им еще раз. Я сказал, что, возможно, на следующий год так и сделаем, если не будет заказа от ромеев, но предупредил, что печенеги все равно захватят степи Причерноморья, что кутригурам пора двигаться на запад, к Дунаю, и на противоположный берег этой реки, к дальним родственникам-болгарам. Поскольку патша Ерми был наслышан, что я получаю ценные сведения от какой-то предсказательницы по имени Учебник Истории, отнесся к моим словам с вниманием.

- Скоро это произойдет? – задал он вопрос.

Точный ответ я не знал, поэтому сказал:

- Пока жив, буду помогать вам сдерживать их, а дальше – действуй по обстановке.

Нашу флотилию у входа в Босфор встречали чуть ли ни все военно-морские силы Восточно-римской империи. По большей части это были дромоны с сифонами на полубаке, предназначенными для выплескивания греческого огня. После проверки и под их бдительным надзором наши купеческие галеры проследовали в бухту Золотой Рог, а военные были вытащены на берег у мыса Анадолу. Только дубок остался дрейфовать на входе в пролив.

Часа через три на легкой и быстрой, двадцатичетырехвесельной галере прибыл Мефодий, который стал еще толще. Видимо, пошел на повышение, а физический вес ромейского чиновника должен быть равен его служебному. Подниматься по штормтрапу он не рискнул, поэтому переговоры провели, находясь каждый на своем судне.

- Мы готовы помочь вам за десять тысяч номисм, - сразу сообщил я.

- Но мы договорились за пять, - возразил Мефодий. – Я привез деньги. И армия наша уже выступила.

- Мы ни о чем не договаривались, - уточнил я. – Вы сделали предложение. Нас оно не устроило, поэтому мы приплыли, чтобы обсудить условия. Если договоримся, поможем вам, нет – поплывем дальше. Отважные воины всегда найдут, где взять добычу.

- Я не уполномочен решать такие вопросы, а до ночи не успею обернуться, - сказал он.

- Мы подождем, - заверил я. – Нам спешить незачем. Все равно к месту боевых действий мы доберемся быстрее вашей армии.

Вернулся Мефодий на следующее утро и сообщил, что в казне такой суммы сейчас нет. Нам заплатят половину сейчас, а вторую – после окончания военной кампании.

Уверен, что деньги в казне были, но ромеи решили дождаться, чем закончится поход на павликиан. Если проиграем, появится веский повод не заплатить нам. Я не сомневался в нашей победе, поэтому согласился.

101

Жители Котиоры еще не забыли нас. Завидев большую флотилию, они сперва спрятались за крепостными стенами, но командир сопровождавшего нас дромона передал им приказ автократора оказывать союзникам всяческое содействие. Нам отвели место на берегу, куда мы вытащили наши суда, включая дубок, после чего снабдили провиантом из государственных запасов и вьючными животными вместе с погонщиками, которые таким образом отрабатывали налоговую повинность. Уверен, что котиорцы с облегчением вздохнули, когда мы длинной колонной отправились к Тефрике, где должны были встретиться с идущей с запада армией восточных ромеев под командованием Христофора, зятя автократора.

Кстати, Василий требовал называть себя василевсом. Может, потому, что почти совпадало с именем, но, скорее, потому, что древние греки считали б(в)асилевсом того, кто получил власть в наследование от предков, а того, кто захватил силой – тираном. Типа все должны косвенно подтверждать, что власть перешла к нему законно, как к соправителю. Я заметил, что у преступников во все времена патологическая тяга к тому, чтобы их считали невиновными. Как-то я общался с бывшим одноклассником, который в то время служил отрядным на зоне строгого режима, расположенной примерно в километре от моего дома. Так вот он утверждал, что в его отряде, да и в остальных тоже, только ангелы, оказавшиеся в аду по непонятным и частенько фантастичным причинам. За всю его многолетнюю службу только один зэк тянул срок за чужие дела, но утверждал, что виновен.

Тефрика была небольшой и с умом построенной крепостью, расположенной на невысоком холме в плодородной долине в предгорье. Рядом с холмом протекает речушка, впадающая в Евфрат. Впрочем, здесь она всего лишь широкий ручей без названия. Каменные стены были высотой метров шесть, прямоугольные башни – метра на четыре выше и с двускатными крышами. К нашему приходу город уже был окружен ромеями. Со стороны гор стояли двенадцать тяжелых катапульт и медленно и монотонно обстреливали крепость. Три башни на той стороне были уже без крыш, и стены словно бы поклевали гигантские птицы. Русы, что скандинавы, что славяне, первые пару дней ходили смотреть, как работают осадные орудия. Им это было в диковинку. Некоторые даже помогали загружать камни и натягивать торсионы.

Мы с Хелги Стрелой представились Христофору, который теперь был доместиком схол и, поскольку василевс на всякий случай находился днях в трех пути отсюда, являлся главнокомандующим. Обитал Христофор в огромном шатре из красной кожи, охраняемом тремя линиями рослых белобрысых варангов, облаченных в ламинарные доспехи, что в жару было тяжким наказанием. Это был быковатый мужик с узким лбом и приличным таки шнобелем, будто на него ушла и большая часть лобной кости. Мне показалось, что доместик схол не шибко рад нашему появлению. По крайней мере, вел себя так, словно к нему пришли назойливые попрошайки. Вином, правда, угостил, красным, карамельно-сладким. И сам во время разговора с нами отхлебывал его постоянно из золотого кубка, на каждой из четырех граней которого было по овальной эмали с женщиной, наверное, женой, сестрой василевса. Произнесет фразу – выцедит винишка. Слуга – смуглокожий мальчик со слащавой улыбкой – постоянно подливал ему из серебряного кувшина емкостью литров пять, стилизованного под петуха, вроде бы.

- Не знаю, зачем вас наняли. Я и без вас справлюсь, - сразу заявил Христофор.

- Раз мы здесь, придется потерпеть нас, - с серьезным видом произнес я.

Доместик схол не понял иронии или не захотел понять, объявил:

- Располагайтесь где-нибудь неподалеку. Как захватим Тефрику, пойдем дальше, будем уничтожать все их поселения. Может, и вы сгодитесь.

- Мы готовы стать лагерем на южном входе в долину на тот случай, если осажденным вдруг придет помощь, - предложил я.

- Там будут стоять мои скутаты, найдите себе другое место, - приказал он.

Мы не стали спорить, разбили лагерь в дальнем конце долины, откуда было удобнее отправляться на грабеж деревень. Предоставлять нам продовольствие доместик схол отказался. Мол, сами добывайте. Что мы и делали.

Полторы недели прошли тихо и спокойно, если не считать обстрелы города баллистами, которых с каждым днем становилось все меньше. Слишком нежные механизмы, не предназначены для продолжительного использования, постоянно требуют ремонта. Со штурмом ромеи не торопились, не знаю, почему. Может, надеялись, что осажденные сдадутся, оголодав.

Та ночь выдалась тихой и темной. Я уже спал неподалеку от чадящего костра, дым которого отгонял комаров, хотя и не всех. Ночью звуки слышны дальше, поэтому, проснувшись от криков, сперва подумал, что бой начался где-то рядом с нашим лагерем. Оказалось, что осажденные сделали вылазку и сильно испортили баллисты, несколько подожгли. Затем звуки боя переместились к южному входу в долину. Я подумал, что это подоспела помощь осажденным, что ударили по ромеям с двух сторон. Мы на всякий случай приготовились к бою, заняли круговую оборону. Примерно через час всё закончилось, опять стало тихо. Мы подождали и тоже легли спать.

Утром узнали, что уничтожение баллист было еще и отвлекающим маневром. Когда ромеи ринулись туда спасать осадные орудия, открылись ворота с другой стороны города и значительная часть армии павликиан под командованием своего нового предводителя Хрисохира (Карвеас был тяжело ранен в сражении с нами и вскоре умер) прорвалась через лагерь захваченных врасплох скутатов, расположенный на южном входе в долину, и, перебив много врагов, растворилась в ночи. Ромеи не удосужились обнести город рвом и валом, чтобы никто не смог удрать, как и защитить свои лагеря. Я еще подумал, что хорошо, что не мы были на южном входе в долину, иначе бы нас обвинили в предательстве. Во всех бедах бездарных военачальников виноваты предатели.

102

Через день Тефрика сдалась на милость ромеев. Милости хватило всего на несколько богатых семей, которые переметнулись в истинную веру и откупились. Остальные были проданы в рабство или убиты, а город сравняли с землей.

Я заметил, что фанатизм – это привилегия бедняков. Когда тебе нечего терять материального, хватаешься двумя руками за абстрактные истины. Богатые предпочитают молиться золотому тельцу по любому обряду.

Ромейская армия, и мы вместе с ней, продолжила зачистку территории, населенной павликианами. Нам без боя сдалась сильные крепости Таранта и Локана. Комендант последней, армянин Куртикий, получил за своевременное переобувание триста номисм и чин спафария (мечника), который ранее присваивался личным охранникам автократора, а сейчас превратился в придворный титул без конкретных обязанностей, обладатель которого имел право позолотить рукоять своего холодного оружия, то есть носить на поясе блестящий предмет. Несколько малых крепостей взяли штурмом. Теперь уже Христофор не тянул время, а после двух-трехдневного обстрела баллистами и изготовления достаточного количества лестниц отправлял пехоту в атаку. Нам не предлагал присоединиться. Видимо, не желал делиться лаврами победителя.

Самое интересное, что еще год назад павликиане владели большей частью полуострова Малая Азия, захватив, в том числе, и большой город Эфес на берегу Эгейского моря. После поражения четыре года назад василевс Василий предлагал им заключить мирный договор на довольно выгодных для павликиан условиях, но их предводитель Хрисохир гордо отказался, пообещав, что скоро выкинет канонических христиан со всего полуострова, а то и со всех нынешних земель. Может быть, уних бы и получилось, если бы действовали умнее, тоньше. Только вот от побед у павликиан закружилась голова. Они начали грубо обращать в свою веру, не церемонясь не только с богатыми, но и с бедными, своим потенциальным пополнением. В итоге настроили против себя всех. Павликиан начали убивать при каждом удобном случае. Не сумев создать собственную администрацию на захваченных территориях и не доверяя местной, павликиане в ответ проводили карательные экспедиции, уничтожая христиан без разбора, чем еще больше обозлили население, которое сделало вывод, что жадные константинопольские чиновники и попы – меньшее из зол. Как только ромейская армия двинулась в поход на павликиан, жители захваченных территорий начали помогать ей всеми возможными способами, включая создание добровольческих отрядов, как конных, так и пеших. В этом и была главная причина успешной и сравнительно легкой военной кампании, проводимой доместиком схол Христофором.

Армию павликиан мы догнали в речной долине возле города Вафириак, который находился северо-западнее Тефрики, на границе земель павликиан. Дальше отступать им было некуда. Там собрались все еретики, способные носить оружие, чтобы дать главный бой и победить или погибнуть за веру. Ромейская армия заняла высокий и крутой холм, густо поросший лесом, который назывался Зоголоин, как и расположенная на нем деревня. Христофор созвал на совет всех старших командиров, по привычке проигнорировав нас. Поскольку предложение было одно, выдвинутое самим доместиком схол – утром дать бой, ударив всеми силами, принятие решения был долгим и жарким, потому что каждый оратор старался лизнуть Христофора изощреннее, чем предыдущие. О плане сражения сразу узнала вся ромейская армия. Как догадываюсь, и вражеская тоже. Судя по осведомленности павликиан, кто-то из старших ромейских командиров сливал им информацию. Может, считал, что ему недоплачивают за службу, а может, подстраховывался на случай поражения.

На этом я и решил сыграть. Понаблюдав за лагерем павликиан, которые вели себя довольно беспечно, выставив часовых только с одной стороны – напротив холма Зоголоин, я сделал вывод, что они готовятся к завтрашнему сражению, не ожидая никаких неприятностей ночью. Информатор не предупредил их, что вместе с ромейской армией пришел большой отряд русов, которым доместик схол не указ. Тем более, что добычи мы взяли мало и из-за пренебрежительного отношения Христофора предположили, что с получением второй части вознаграждения будут проблемы. Чтобы не случилась ненароком утечка информации, я созвал только ярлов и самых авторитетных воинов и изложил им свой план.

- Так и сделаем, - сразу решил Хелги Стрела, а остальные молча кивнули.

Выдвинулись мы во второй половине ночи, когда самый сон. Шли двумя отрядами. Первым, который двигался вдоль берега реки, командовал я, второй, немного отставая, вел по противоположному краю долины Хелги Стрела. Шли молча, стараясь не сильно шуметь. Часовые заметили нас издали, но тревогу не поднимали. Наверное, никак не могли понять, свои мы или чужие? Им ведь сказали, что сражение будет утром, и идем мы без воинственных криков и бряцанья оружием. Только когда дистанция сократилась метров до пятидесяти, начали спрашивать, кто такие?

- Мы павликиане, насильно набранные в ромейскую армию, переходим на вашу сторону, - громко ответил я. – Где Хрисохир?

- Там, дальше, - махнул один из часовых в сторону центра лагеря, который начинался метров через сто от них.

Мы уже миновал линию часовых, когда отряд Хелги Стрелы напал на них. Там не было никого, кто мог бы ответить на непонятные вопросы на греческом языке, поэтому в дело пустили копья и мечи.

Как только там началась заварушка, я крикнул громко:

- Вперед, Самватас!

Даже профессиональным воинам нужно некоторое время на раскачку, на переход от мира к войне, особенно спросонья. У ополченца, изредка принимавший участие в походах, сражениях, тормозной путь еще продолжительнее. Просыпаешься из-за криков, стонов и лязганья оружия, вокруг темно, непонятно, что произошло, кто с кем бьется… Если нет толкового командира, который сзывает воинов и организовывает оборону, а таковых среди павликиан не нашлось, первой появляется мысль, что пора драпать. Что многие и проделали, побежав сломя голову по лагерю, топча и сбивая своих. В темноте и хаосе вид убегающих людей вызывает непреодолимое желание последовать их примеру. Надо быть очень смелым, волевым человеком и опытным воином, чтобы задавить инстинкт самосохранения и оказать сопротивление. Таких среди павликиан нашлось мало, и те были сметены нами.

Где-то через полчаса вражеский лагерь был зачищен. Пару сотен павликиан взяли в плен. Русы зажгли найденные в лагере факелы и начали собирать трофеи. Я отправился к тому краю, откуда мы начали атаку, предположив, что ромеи пришлют разведку, чтобы узнать, что случилось. И не ошибся.

Это был отряд трапезитов. Они остановились метров за сто от лагеря, чтобы без потерь ускакать, если на них нападут.

- Доложите Христофору, что русы захватили вражеский лагерь! – крикнул я и добавил: - И организуйте погоню за удирающими павликианами! Они сейчас легкая добыча!

Не знаю, как быстро они доложили доместику схол, но своему командиру мигом, потому что уже минут через двадцать, в наступивших утренних сумерках, через захваченный лагерь промчалась вся легкая конница ромеев. Спешили, чтобы не упустить свой шанс стать немного богаче.

Возвращаться они начнут ближе к полудню. К тому времени русы соберут добычу, рассортируют и большую часть продадут купцам, которые следовали за ромейской армией, как рой оводов за стадом коров. Кто-то из трапезитов приведет пленников и продаст в рабство, кто-то привезет узлы с захваченным оружием и другим барахлишком, а один по имени Пуллад – голову Хрисохира, за что получит сотню номисм от доместика схол.

103

Наша ночная атака умалила значимость победы над павликианами. Да, они разбиты, но сделать это должна была доблестная ромейская армия, отправленная в бой по приказу Христофора, а тут кучка каких-то наемников взяла и запросто разогнала весь этот сброд. Чего тогда стоит ромейская армия, если столько лет не могла справиться с павликианами?!

Доместик схол вызвал меня и, попивая карамельно-сладкое винишко, сообщил, что в наших услугах больше не нуждается.

- Где и как мы получит вторую половину денег? – задал я вопрос.

Знал, что вряд ли получим, просто хотел послушать, что соврет этот великий полководец.

- Я сообщу в Константинополь, что вы мне больше не нужны, что пора с вами рассчитаться. Оттуда и привезут вам деньги. Это будет не скоро, так что отправляйтесь к своим кораблям и ждите, - сказал он и спросил сам: - Где они стоят?

- В Котиоре, - ответил я.

- Я напишу, чтобы деньги привезли туда. Ждите, - глядя мне в глаза своими карими и исключительно честными, пообещал доместик схол и лениво махнул рукой, позволив убираться подальше, то есть в Котиору.

Этот надменный и лживый придурок взбесил меня. Я даже подумал, не встретиться ли с ним на охоте и не потратить ли одну из своих бронебойных стрел? Христофор очень любил охотиться и при этом не выходил из шатра без доспехов – позолоченной кольчуги из маленьких колец, усиленной на груди тремя прямоугольными позолоченными пластинами: две поменьше на груди и третья, большая, на животе. Я решил отложить до более удобного случая, когда в округе будет меньше свидетелей.

По пути к Котиоре мы грабили все деревни. Пусть крестьяне жалуются на нас своему василевсу. У меня была твердая уверенность, что деньги мы не получим, а значит, больше на службу к ромеям не наймемся. В городе прослышали о наших подвигах и попытались отсидеться за крепостными стенами. Пришлось объяснить катепану, что городские ворота будут открыты или гарнизоном, или нами, но во втором случае обращаться с котиорцами будем, как с врагами. Горожане посовещались и открыли сами.

У нас не было желания ждать деньги долго, поэтому мы с Хелги Стрелой решили, что я отправлюсь на дубке в Константинополь и попробую там выбить задолженность. В обоих случаях проинформирую его с помощью голубиной почты. Она у восточных римлян работает очень хорошо и недорого. В каждом городе есть владельцы почтовых голубей, которые за небольшую плату сдают их в аренду. В любой момент можешь послать в этот населенный пункт весточку, которую передадут указанному тобой человеку. На всякий случай я арендовал трех голубей у разных владельцев. Хотя бы один должен будет добраться. Мы договорились с Хелги Стрелой, если прилетит птица с белой ленточкой, значит, деньги получил, могут отправляться домой, напрямую к Крыму, а оттуда к Днепро-Бугскому лиману, где и встретимся, а если с черной, то ограбят Котиору и по возможности купцов в Херсоне, чтобы компенсировать обещанное нам. Пострадавшие пусть требуют от своего правителя возмещение убытков.

На входе в Босфор нам приказали встать на якорь у северного берега, рядом с постом, потому что я сказал, что прибыл с дипломатической миссией от василевса русов Ингвара. Конный гонец умчался в сторону Константинополя и не вернулся в течение светового дня. Я успел нанять проплывавшего мимо рыбака, который смотался в бухту Золотой рог и привез хорошую для нас новость, что купцы русов покинули Константинополь с неделю назад. Теперь я мог действовать свободнее, без оглядки на них.

Ответ пришел только в конце следующего дня. Два дромона проводили дубок в Мраморное море, где приказали встать на якорь неподалеку от Золотых ворот. Там на судно прибыл на шестивесельной лодке не Мефодий, а зачуханный тип с острым носиком, вроде бы нормальным, но при этом сильно гундосил. Звали чиновника Евтихий.

- А где Мефодий, который раньше вел нас? – поинтересовался я.

- Нет в нашем ведомстве никакого Мефодия, - прогундосил Евтихий, не шибко скрывая, что врет, после чего сообщил: - Послы со слугами могут поселиться на нашем постоялом дворе.

- На вашем постоялом дворе слишком много клопов и вшей. Лучше на судне поживу, - отказался я. – Уверен, что ждать придется не долго. Пять тысяч номисм – это ведь сущий пустяк для такой великой державы.

- Как хочешь, - сказал чиновник, - но предупреждаю, что не имеешь права уплыть без разрешения. Наши дромоны сразу сожгут вас.

- Или мы их, - усмехнувшись, произнес я. – Мы тоже умеем делать жидкий огонь.

Евтихий сперва посмотрел так, будто я сморозил чушь несусветную, а потом спросил:

- Кто вас научил?

- Золотые монеты кого хочешь научат, - ответил я уклончиво.

В продажности своих сограждан чиновник не сомневался, поэтому заторопился на берег. Наверное, спешит доложить, что русы завладели одним из самых главных их военных секретов. Пусть теперь ломают голову, правду я сказал или нет?

Судя по тому, что нас не беспокоили следующие четыре дня, ломать голову чиновники не стали. Утром пятого задул довольно свежий северо-восточный ветер. Обычно он заходит дня на три и зимой разгоняется до штормового, из-за чего пролив Босфор в двадцать первом веке закрывали для движения. Я сплавал на берег, купил десяток баранов и небольшую копну сена, клетку с двумя десятками кур и мешок пшена для них, три бочки вина, по пять корзин свежего хлеба и сухарей, фрукты и овощи. Отправив матросов с покупками на дубок, посетил постоялый двор для посольств и в довольно грубой форме сказал, что мне надоело ждать, что желаю получить деньги и уплыть домой.

К концу дня на шхуну приплыл на лодке Евтихий. Он долго гундосил, объясняя сложность и неторопливость работы бюрократического аппарата, из-за которого наш вопрос до сих пор не рассмотрели, и пообещал, что деньги будут доставлены на днях, а когда точно – никто не знает.

- Зря ты накупил столько провианта, - сказал Евтихий напоследок, дав понять, что за нами следят бдительно, и напомнил: - Ответ будет не скоро, а без нашего разрешения уплыть отсюда не сможешь.

Видимо, ромеи ждали, когда у нашего отряда лопнет терпение, уплывет восвояси, после чего меня бы отпустили, или что русы разграбят Котиору, после чего экипаж дубка, включая меня, запекли бы показательно в бронзовом быке на Воловьем форуме. Судьба жителей города чиновников не интересовала. Поэтому, как только Евтихий уплыл, я отправил трех «черных» голубей. Надеюсь, завтра птицы будут в Котиоре.

В начале ночи мы выбрали якорь, подняли паруса. Ветер был баллов шесть, поэтому шли быстро. На рассвете увидели остров Мармара, подкорректировали курс и продолжили плавание. Может быть, исчезновение дубка уже заметили. Скорее всего, решат, что мы ночью прошли по Босфору в Черное море, и будут искать там. Сомневаюсь, что им придет в голову, что я знаю, как добраться до Самватаса, обогнув Европу. Зато Хелги Стрела знает, и будет ждать нас в следующем году с купеческим караваном из Бирки. На всякий случай пролив Дарданеллы мы прошли ночью, благо выдалась она лунная, светлая. «Телеграф» у ромеев работает прекрасно, так что могли предупредить и здешние посты.

Утренние сумерки мы встретили в Эгейском море неподалеку от острова Лемнос. При свежем северо-восточном ветре военные дромоны и другие гребные суда пережидают на берегу или в закрытых бухтах. Даже если бы кто-то рискнул погнаться за нами, шансов у него было мало. Дубок курсом бакштаг несся под парусами со скоростью узлов десять.

104

Между островами Китира и Крит за нами увязалась галера. Наверное, местные пираты решили поживиться. Только вот хватило их ненадолго. Как только горные вершины Крита подравнялись с горизонтом, галера развернулась и так же быстро понеслась к любимому острову. Открытое море – это удовольствие не для всех.

В западной части острова Сицилия, где самое узкое место Тунисского пролива, мы легли в дрейф и пополнили запасы воды из мелкой речушки, на берегу которой было много руин. В те времена, когда я служил в римском флоте, здесь был городок Селинунт. Сейчас на его месте деревня, жители которой, завидев нас, сразу рванули в лес.

Дальше шли, стараясь держаться подальше от берега. Экипаж у меня маленький, лучше избегать стычек. Гибралтар проскочили, прождав шесть дней попутного ветра. Все это время дрейфовали вдали от суши. Примерно половину пролива прошли ночью по компасу.

Затем был продолжительный переход по Атлантическому океану. Несколько раз мы попадали под осенние проливные дожди, так что проблем с водой не было, к берегу незачем было приближаться. Ла-Манш встретил нас туманом. Я еще подумал, что появился в этой эпохе здесь в туман и исчезну в нем. Нет, проскочили пролив благополучно.

К Утрехту догребли в конце дня, перед самым закрытием ворот. Мне еще пришлось прикрикнуть на городских стражников, чтобы не спешили, потому что не хотелось ночевать на дубке. За время перехода он чертовски надоел мне.

Лейбовера долго не могла поверить, что ее муж вернулся живой и здоровый. Наверное, уже считала себя вдовой. Как и дочь Агас, выданная в прошлом году замуж за старшего сына ярла, владевшего деревней по соседству с моими, которые принадлежали теперь взрослым и женатым сыновьям Лотарю и Карлу. Оба жили с семьями и несли службу в Ахене, являясь вассалами восточно-франкского короля Людовика Заики.

Через девять дней в Утрехт прибыл Рерик Священник. Он вернулся из Маастрихта, где встречался с западно-франкским королем Карлом Лысым. Последний предлагал великому конунгу отказаться от владений во Фризии взамен на равные по площади на севере Франции с условием постоянного проживания там. Рерик Священник не согласился. Как догадываюсь, причин было две: желание находиться ближе к Ютландии, чтобы вернуться в нее при первой возможности, и нежелание быть привязанным к одному месту. Первое, о чем спросил он у меня при встрече, действительно ли мы добрались из Миклагарда до Утрехта всего за два с половиной месяца? Услышав утвердительный ответ, шило в его заднице зашевелилось.

- Значит, если мы в начале лета выйдем из Утрехта, то через два месяца будем в Миклагарде, захватим и ограбим его и к зиме вернемся сюда! – сделал вывод Рерик Священник.

- Захватить вряд ли получится. Крепостные стены там очень высокие и крепкие, ты таких еще не видел, и гарнизон в десятки раз больше твоей армии, причем значительную часть его составляют такие же даны, как и те, что приплывут с тобой, - возразил я.

- Но я слышал, что вы ограбили окрестности Миклагарда, - сказал он.

- Да, нам повезло, потому что с северо-востока по морю никто раньше не нападал. Теперь там выставлены круглосуточные посты, дежурят корабли с жидким огнем, который не потушишь водой, - объяснил я. – А с запада врагов ждут постоянно. В Миклагарде за несколько дней, а то и недель, будут знать о приближении твоей флотилии и приготовятся к встрече. Уверен, что дадут морской бой в узком проливе Дарданеллы, где твое превосходство в количестве кораблей исчезнет.

- Думаешь, не справимся с ними? – спросил он.

- Даже если мы победим их флот, в чем я сильно сомневаюсь, то самое большее, что сможем сделать – это ограбим окрестности Миклагарда, откуда предупрежденные жители вывезут все ценное. Добыча не будет стоить понесенных потерь, - ответил я.

- Добыча – не главное, - задумчиво произнес великий конунг.

Как я понял, ему не дают покоя лавры захватчика Константинополя. Соверши он такое, стал бы самым известным конунгом, о нем бы сочиняли саги… Чего только люди ни вытворяют ради голимых понтов.

Поскольку только Рерика Священника и не хватало нам под стенами Константинополя, я предложил ему другой путь к славе:

- А не хочешь открыть новые земли, очень богатые, где пока не бывал ни один викинг, франк или ромей?

- Какие еще земли, где они? – сразу заинтересовался великий конунг.

- На запад отсюда, по ту сторону океана. Плыть туда месяца три-четыре, зато награбим там много золота и специй, - рассказал я.

Незадолго до моего отправления в путешествие по эпохам я стоял под погрузкой в Сан-Франциско и по телику смотрел, как в устье реки Миссисипи нашли затонувший драккар, подтвердив версию, что викинги открыли Америку задолго до Колумба. Надеюсь, это будет один из драккаров Рерика Священника.

Старый бродяга повелся, как пацаненок:

- Давай сплаваем туда. В начале лета я съезжу во Франкфурт к королю восточных франков Людовику Заике, подтвержу вассальную присягу, а потом отправимся в путь.

105

На завоевание Америки собралось одиннадцать драккаров и дубок, причем экипаж последнего был почти полностью обновлен. Большую часть тех, кто приплыл со мной из Константинополя, я отправил в Бирку, чтобы присоединились там к купеческому каравану и добрались до Самватаса. Там расскажут о своем удивительном путешествии вокруг Европы и сообщат Хелги Стреле, что вернусь я, скорее всего, через два года. Пока пусть займутся освоением прилегающих территорий.

Поскольку отряд был неслабый, двигались, в том числе, и возле берега, ночуя на суше. После выхода из Ла-Манша рванули напрямую. К счастью, океан был спокоен. На Пиренейском полуострове жители, завидев нашу флотилию, стремительно мчались к ближнему лесу. Викинги бывают здесь часто. Мы высаживались, забирали провиант, какой находили, в основном прошлогодние бобы и зерно. Сигнальные дымы оповещали о нашем приближении, поэтому захватить что-нибудь поинтереснее не получалось.

Нам повезло на Канарских островах. Аборигены там были непугаными. Когда наша флотилия приблизилась к острову Тенерифе, они собрались на берегу, чтобы поглазеть на иноземцев. К моему удивлению, большая часть жителей острова была русыми и голубо- или сероглазыми. У них были широкие выпирающие переносицы, как у семитов, и при этом небольшие носы с тонкими ноздрями. Если бы не сильно выпирающие затылки и малый рост, в среднем полтора метра, я бы подумал, что много лет назад здесь побывали кельты или германцы и внесли значительную лепту в изменение генофонда.

Аборигены зарезали и запекли для нас на кострах несколько десятков баранов, большие отары которых паслись по всему острову, принесли бражку из фиников местной породы. Викинги были настолько поражены гостеприимностью хозяев, что сперва вели себя прилично. Как обычно, виновниками кровопролития стали женщины. Подвыпившие воины стали приставать к ним, кому-то из местных мужчин не понравилось – и понеслось. Вскоре на берегу моря, где мы пировали, лежало несколько десятков убитых аборигенов. Остальные разбежались, оставив своих женщин победителям. Их тут же рассортировали: старых и некрасивых отпустили, а молодых поделили между экипажами. Получилось по одной на три-четыре человека.

Мы задержались на Тенерифе еще на день. Наполнили свежей водой бочки, зарезали несколько баранов и засолили их мясо, забрали из легких хижин с плетеными стенами запасы сушеных фиников в корзинах и бражки в грубых невысоких глиняных кувшинах, наловили гигантских черепах, положив их в трюме дубка вверх брюхом.

Все это время аборигены наблюдали за нами издали и пересвистывались. Судя по повторяющимся мелодиям, это были не только предупредительные сигналы, но и обмен информацией. Напасть так и не отважились, хотя было их в десятки раз больше, чем напомнили мне народы Крайнего Севера, разучившиеся постоять за себя.

Я решил не спускаться на юг к островам Зеленого мыса, откуда до Америки ближе, а воспользоваться попутным северо-восточным ветром и отправиться к цели прямо от Канарских. Днем драккары шли на веслах, чтобы экипажи не скучали, а на ночь ставили паруса и следовали за дубком, на корме которого горел фонарь, изготовленный специально для этой экспедиции в моей стекольной мастерской в Утрехте. Если ночью какой-нибудь драккар отставал, терялся из вида, остальные утром ложились в дрейф, и на дубке разжигали костер из мокрой соломы, дававший густой дым. Во время ожидания производили раздачу пресной воды с дубка, потому что на драккарах остался только минимальный запас.

На тридцать шестой день плавания мы увидели на горизонте высокую гору. Это был острова Мартиника. Мы пристали к северной, гористой его части, потому что увидели там водопад. Последние дни мы экономили пресную воду, которой осталось мало. Я предупредил, что возле берега могут быть коралловые рифы, поэтому первой отправили лодку. К счастью, здесь подход к острову был чистый. Драккары вытащили на берег, а дубок я поставил на якорь.

К водопаду вела утоптанная тропинка. Точнее, вела она к деревеньке в восемь домов из жердей, циновок, сплетенных из сухой травы, и пальмовых листьев, а потом дальше, к реке. Располагались строения по кругу, образуя в центре площадь. Одно было прямоугольным с деревянным крыльцом, а остальные – круглыми. Внутри деревянные помосты, стулья с плетенными сиденьями, гамаки из хлопка, часть которых служила для хранения запасов. Судя по количеству гамаков, в каждой хижине жило по несколько семей. Количество сетей, сплетенных из пальмовых волокон, и гарпунов с костяными наконечниками, говорило, что основным промыслом было рыболовство и добыча морского зверя, а большое количество терок и муки из маниока – что вторым по важности занятием было выращивание этих клубней.

Кстати, маниок в сыром виде ядовит, можно есть только после термической обработки. Я показал нашим женщинам, захваченным на Тенерифе, как из маниоковой муки печь тонкие лепешки, и они приготовили по несколько штук на каждого члена экспедиции. Новое блюдо было в диковинку и скандинавам, и гуанчам, как называли себя наши пленницы, но ели все с удовольствием. Однообразный рацион во время перехода достал уже всех.

Жители деревни прятались от нас в тропическом лесу. Мы так и не увидели никого, но чувствовал их взгляды, враждебные, колючие. Напасть они не решились, потому что нас было слишком много.

Переночевав, мы отправились дальше на запад, где собирались награбить много золота, изумрудов и пряностей… Ничто так не подвигает людей на авантюры, как байки о несметных богатствах.

Первые пять дней дул попутный северо-восточный ветер, днем довольно свежий, а к ночи стихавший. К тому же, солнце припекало от души. Поэтому мы поменяли график: днем шли под парусами, а ночью гребли.

Во второй половине шестого дня ветер убился раньше времени. Обвисшие паруса почти не шевелились. Исчезли чайки, которые сопровождали нашу флотилию в светлое время суток. Небо быстро заволокли высокие темные тучи. Я догадался, что приближается ураган. Скорее всего, по мою душу за то, что привел сюда викингов. Я почему-то был уверен, что раз они бывали в Америке, значит, мне можно показать им дорогу. Видимо, неверно понял правила игры, в которой нахожусь вопреки своему желанию.

Я предупредил экипажи драккаров, что очень скоро они узнают, что такое ад на море, что шторма Северной Атлантики покажутся им детской шалостью. Принято считать, что шторм переходит в ураган, когда скорость ветра превышает тридцать два с половиной метра в секунду. Пока что нет часов и в метрах ничего не измеряют, но викинги собственными шкурами почувствуют разницу. Чтобы немного взбодрить их, предупредил, что, если доберемся до берега, несколько дней буду жечь три дымных костра, дожидаясь, когда соберутся все. После чего пошел паковать свои вещички и надевать спасательный жилет.

Ветер раздулся стремительно. Был он теплым и влажным. Так же быстро подросли волны. Затем потемнело. Ветер завыл на более высоких, зловещих нотах. Несмотря на три выпущенных с кормы швартова, нас вертело и стремительно перебрасывало с одной высокой волны на другую, унося на северо-запад. Все члены экипажа дубка и женщины спрятались в почти пустом трюме. Только я остался на палубе. Высокие волны переваливали через фальшборт, заливали ее, но я, промокший до нитки, не уходил, ждал сигнал. И он прозвучал, когда дубок подводной частью налетел на что-то и подкинул корму, будто собрался лягнуть, как лошадь. Я упал, покатился к полубаку. Еще один удар резко и сильно накренил дубок на правый борт – и я очутился в воде, теплой, успокаивающей. Дубок сразу исчез. Прощайте, викинги!

Content

Рус

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5