Кетцалькоатль

Глава 1

КЕТЦАЛЬКОАТЛЬ

Двадцатый роман (двадцать шестая книга)

цикла «Вечный капитан»

1. Херсон Византийский

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

КЕТЦАЛЬКОАТЛЬ.

1

О вкусах, конечно, не спорят, но не хотелось бы, чтобы меня съели крокодилы. Издали я принял их за бревна, выброшенные ураганом на песчаный пляж. Они, похожие на заточенные с двух сторон карандаши, лежали неподвижно в ряд на отдалении несколько метров друг от друга. Когда течение переместило меня ближе к берегу, заметил, что одно бревно шевелится — вертит передней своей частью, длинной и узкой. Тут я и понял, что на пляже загорают острорылые крокодилы. Десятка три, не меньше. Почему-то не хотелось пересчитывать, будто после окончания этого процесса они просто обязаны будут сожрать меня.

В двадцать первом веке во время стоянки в порту Майами судовой агент на мой вопрос, где хорошие пляжи, ответил, что везде, но лучше не ходить на Вирджиния-Ки и Бискейн-Ки, потому что там можно встретиться с острорылым крокодилом или аллигатором. Мол, первые очень агрессивны, нападают на людей, а вторые, морда у них шире, сравнительно миролюбивые. Позже я узнал, что крокодилы на пляжах Майами — это как медведи на улицах русских городов. Можно увидеть только на разных шоу, которых тьма, или сплавать на катере на экскурсию в район болот Эверглейдс. Я не стал тратить деньги, потому что насмотрелся на этих тварей до стоянки в Майами в разных частях мира. При случайном столкновении с ними как-то не возникает желание рассматривать, какой ширину у них рыло, стараешься держаться подальше от всяких. По тогдашней статистике каждый год крокодилы убивали почти на порядок больше людей, чем акулы, которых тоже няшками не назовешь.

К моменту обнаружения этой опасности у меня уже имелась одна — переохлаждение. Температура воды была не ниже двадцати пяти градусов, но через несколько часов бултыхания понимаешь, что это очень мало. Чтобы расходовать как можно меньше энергии, я находился в позе эмбриона, придерживая руками согнутые в коленях ноги, и ждал, когда течение поднесет ближе к берегу. Крокодилы взбодрили меня, а от мысли, что именно могут сделать со мной, кинуло в жар. Я распрямился и, стараясь не делать резких движений, не привлекать внимание, поплыл к берегу до диагонали, чтобы выбраться там, где в море врезалась низкая каменная гряда, подальше от хищников.

Заплыв вымотал меня полностью. На камни, показавшиеся горячими, выбрался из последних сил, на четвереньках. Крокодилы лежали спокойно. Видимо, основательно подхарчились сразу после окончания урагана выброшенной на берег падалью, а теперь переваривали. Я выбрал место поровнее, снял шлем, кожаную торбу с лямками — собственный вариант рюкзака, спасательный жилет, сагайдак, доспехи и развалился в мокрой одежде и сапогах на серых прогретых камнях. Сверху припекало жгучее солнце. Лепота!

Где-то через час я почувствовал себя рожденным заново. В этой метафоре была и частичка правды, потому что помолодел на много лет. Судя по наличию татуировки и отсутствию послеоперационного шрама, мне было от двадцати до двадцати четырех. Самый возраст начать на новом месте новую жизнь, уже сбился, какую по счету.

Я щелчком отправил в воду зеленовато-черного крабика, который, двигаясь боком, перемещался по моей левой руке, оценивая добычу, свалившуюся на его территорию, сел спиной к морю. Сразу за пляжем с тонким белым песком начинался тропический лес с его птичьим многоголосием, лианами и непривычной для меня и потому опасной фауной. Слева от меня было лежбище крокодилов. Надо сваливать отсюда, искать на ночь место поспокойнее, а заодно пресную воду, потому что во фляге осталось ее, смешанной с вином, самая малость. Еще надо было подстрелить что-нибудь на ужин, не крокодила, к черту их, и приготовить на костре.

Идти в доспехах и/или спасательном жилете было жарковато, но и оставлять их здесь тоже не хотелось. Мало ли, что меня здесь ждет. Могу и не вернуться сюда. Или кто-нибудь наткнется на мои следы на песке и запросто найдет нычку. Я срубил саблей тонкое деревце, очистил от веток. Получилась палка длиной метра полтора. Упаковав барахлишко, сверху привязал лук, чтобы высох быстрее, подцепил сверток палкой и, положив ее на плечо, потопал босиком, стараясь держаться в тени, параллельно берегу моря генеральным курс норд-норд-ост. Висевшая на поясе сабля в ножнах, шлепала по левой ноге, словно подгоняла.

Наверное, компенсируя недавнее переохлаждение, мое тело быстро перегрелось. Вторая половина дня, солнце где-то часа два назад перевалило через зенит, но палит нещадно, даже в тени жарко и парко. Я часто останавливался, отдыхал. Пот с меня лился ручьями, и чертовски хотелось пить. Я не спешил тратить последнюю воду с вином во фляге, поэтому нашел обточенный морем камешек и принялся гонять его по рту, благодаря чему выделялась слюна, которая немного приглушала жажду.

От нагретой земли поднимался теплый воздух, из-за чего «картинка» колыхалась, рябила, поэтому я не сразу понял, что впереди на утёсе высотой метров десять-пятнадцать находится населенный пункт, огражденный каменной стеной разной высоты, от четырех до шести метров. Я даже остановился и скинул поклажу, чтобы убедиться, что это не мираж. Нет, не привиделось. Утёс как бы двумя щупальцами охватывал бухточку, на берегу которой на белом песке находились несколько темных лодок. На вершине ближнего щупальца высилась ступенчатая пирамида, напомнившая мне зиккурат.

Теперь надо было решить, что делать. Можно пойти в поселение, понадеявшись, что не грохнут мирного путника, жертву кораблекрушения. Можно дождаться темноты, угнать лодку и поплыть куда-нибудь, где опять таки законтачить с людьми с тем же непредсказуемым результатом. Можно ночью обойти поселение по суше или по морю, угнав лодку, найти тихое место и заняться изготовлением плавсредства, достаточно крепкого и вместительного, чтобы добраться до Европы. Третий вариант после недолгих раздумий откинул, потому что достроить лодку до нужных параметров в одиночку и без инструментов не смогу. Второй вариант был первым с отложенной на время концовкой. В какое поселение ни ткнусь, везде шансы выжить и не стать рабом будут у меня пятьдесят на пятьдесят, так что оттягивать нет смысла. К тому же, приметное месторасположение этого навело меня на мысль, что вышел к Тулуму, который находился на южном берегу полуострова Юкатан, хотя предполагал, что вынесло меня на территорию будущего Гондураса или Белиза.

2

В двадцать первом веке я начал осваивать американские судоходные компании, попав на небольшой контейнеровоз, мотавшийся между портами США и стран Центральной Америки. На нем однажды прибыл в мексиканский порт Кампече, расположенный на северном берегу полуострова Юкатан. Стали под выгрузку в пятницу утром. Вечером я пошел гулять по городу и наткнулся на работающее туристическое агентство, где мне попытались втюхать билет на следующий день на экскурсию в Чичен-Ицу, а я хотел в субботу посмотреть Кампече. Спросил, можно ли записаться на воскресенье? Мне заявили, что по воскресеньям экскурсий нет, потому что в этот день бесплатный вход во все музеи страны для местных, не протолкнешься. Я тогда еще плохо знал мексиканцев, поэтому поверил, что они ходят в музеи часто и просто так, а не сопровождая своих друзей гринго или европейцев, потому что иностранцев в компании местных пропускают бесплатно. Нет экскурсий, значит, поеду сам. В итоге в субботу я осмотрел Кампече, подивившись количеству книжных магазинов и булочных, и вечером нанял на воскресенье в одной очень крутой международной компании роскошный «кадилак» с коробкой-автомат. Мне дали ключи, показали, где он стоит, и предупредили, что, если утром сторожа не будет на месте, искать его не надо.

Я и не искал, когда пришел на автостоянку в седьмом часу утра. Машина была не новая, но в хорошем состоянии. Скорость набирала резво. Только вот погонять не получалось, потому что «лежачих полицейских» в Мексике размещают под девизом «Нас много на каждом километре!». В придачу они выше, чем российские. Видимо, борются так с местными лихачами. Я обратил внимание, что на редких длинных участках дороги, свободных от искусственных препятствий, мексиканцы умудрялись разгоняться до космических скоростей, чтобы, наверное, если подведут тормоза, сразу улететь на небеса в прямом и переносном смысле.

Намеривался посетить восемь мест, сделав кривой круг. Получилось не совсем так. Одной из причин этого был навигатор. Он почему-то не любил платные дороги, часто направлял на узкие проселочные, напоминающие туннель без крыши, потому что с обеих сторон высокой сплошной стеной стояли деревья и/или тростник. Порой трудно было разъехаться. Зато там не было никаких полицейских. Совсем никаких. Педаль в пол — и гони. В общем, какая страна, такой и навигатор.

Первой остановкой был Ушмаль. Мне говорили, что посещение всех развалин платное, но в воскресенье взимать деньги было некому. Местные знали, что иностранцев сегодня не привезут, а своих обдирать нельзя, поэтому билетеры устроили себе выходной. К счастью, гиды так не думали, по крайней мере, одного англоязычного мне удалось отловить. У него было приятное для русского уха имя Хулио, произнося которое я каждый раз улыбался, что гиду очень нравилось. В отличие от других аборигенов, предпочитающих шмотки разных ярких цветов, одет был в серовато-белую шляпу, что-то среднее между обычной и сомбреро, белую рубашку без галстука и с расстегнутым воротом и серые штаны, когда-то давно встречавшиеся с утюгом. Говорил почти без умолку на американском варианте английского с испанским акцентом, к которому к тому времени я еще не привык, поэтому просил не тараторить. О просьбе забывали через минуту. Это компенсировалось эрудированностью гида. Знал он, действительно, много. Название города переводится, как Трижды. Скорее всего, три раза построенный, потому что после третьего разрушения некому было дать название Четырежды. Мы прошлись по всему комплексу, состоявшему из строений разной степени разрушенности, по довольно таки приличным дорогам, построенным майя. Как мне сказал гид, этот народ, как римляне в Европе, ответственно относился к строительству дорог, которые называл сакбе.

Ушмаль — одно из немногих мест, где развалины не огорожены, можно полазить по ним. Что я и сделал, поднявшись примерно до середины Большой пирамиды, которая расчищена только с одной стороны. Не знаю, правда, почему это овальное сооружение называют пирамидой. Гид благоразумно остался внизу, попросив заплатить за экскурсию. Просьба казалась мне странной до тех пор, пока карабкался вверх. Ступеньки были высокие и узкие, и спускаться по ним было довольно стремно. У меня не было мексиканских песо, поэтому заплатил баксами. Гид взял их с таким видом, будто хотел сказать: «А Хулио делать⁈».

Позже я узнал, что в Мексике, не считая Мехико-сити, Канкун и города на границе с США, проблемы с обменом валюты и снятием налички в банкоматах. Последних очень мало. Выжили только те банкоматы, которые хорошо спрятались. В чем я убедился в следующем пункте моего путешествия — столице штата Юкатан городе Мерида. Банки и обменники в воскресенье не работали, а на поиски банкомата ушло не меньше часа. Местные, порядочные и полицейские, надолго зависали и отправляли меня в разные стороны. Я таки нашел один и снял пачку купюр. Двадцатки и пятидесятки были из пластика, а остальные бумажные. При этом купюры одного номинала могли быть разных серий, отличаться по цвету и рисунку, я постоянно путался.

Кругов по Мериде хватило мне с лихвой для ознакомления с городом, поэтому сразу поехал дальше, в Чичен-Ицу — мексиканскую туристическую Мекку. Этот объект работал напряженно и по выходным. По обе стороны дороги к нему располагались торговцы всякой всячины, которую выдавали за изготовленную майя или по их выкройкам и инструкциям, чудом сохранившимся. Во мне сразу опознали русского и начали орать: «Подходи, халява! Дэньги, дэньги давай! Потом суп с котом!». Но не хватали за руки или одежду, как арабы, и, если не обращаешь внимания, сразу переключались на другого туриста.

Чичен-Ица можно перевести, как «Рот колодца племени ица (колдунов воды)». Созданные природой колодцы майя называли сенотами и считали входом в мир духов. Тропические ливни вымыли в известковой почве Юкатана много таких колодцев, пещер, подземных каналов. Сенотов разного размера на полуострове около шести тысяч. Несколько было и в Чичен-Ице, причем в одни, в честь которого город и получил название, сбрасывали подарки богам, включая пленников и соплеменников, выбранных жрецами. Если кому-то удавалось продержаться на плаву с раннего утра до полудня, то его вытаскивали и спрашивали, что боги велели исполнить? Если бы я был на месте жертвы, то наверняка выдержал бы испытание и сказал, что боги приказали назначить меня правителем города, после чего первым делом расправился бы со всеми, кто приговорил меня к утоплению.

В двадцатом веке предприимчивые гринго выгребли из этого сенота несколько тонн золота. Это мне сообщил гид по имени Сиро, как он сказал, выпускник философского факультета Российского университета дружбы народов. Он был неприлично тихим и медлительным по местным меркам, пожилым мужчиной в круглых черных солнцезащитных очках а ля Джон Леннон, одетый в тщательно отутюженный бежевый костюм и белую рубашку с красным галстуком и обут в надраенные коричневые туфли. Сразу видно, что он в надежных женских руках. Гидом подрабатывал по выходным, а на мой вопрос, что делает в будни, Сиро ответил скромно: «Преподаю». Я не стал допытываться, что и где. Видимо, философам в Мексике недоплачивают.

Как для философа, гид был немногословен, но к уроку подготовился хорошо, всё рассказал и показал. Стараясь держаться в тени, мы часа два блуждали с ним между пирамидами и прочими строениями разной степени сохранности, распугивая больших красивых бабочек и менее обаятельных игуан, которых здесь всего лишь на пару десятков меньше, чем туристов. В Ушмали соотношение было обратным. В Чичен-Ице почти всё огорожено, ничего нельзя трогать. Впрочем, я там быстро упарился и перехотел взбираться куда бы то ни было.

Расплатившись с гидом, я спросил, не покажет ли он мне типичный, не для туристов, мексиканский ресторанчик, и пообещал накормить там бесплатно. Сиро согласился, и мы проехали к небольшому заведению со столиками на террасе, расположенному в стороне от туристических троп. Первым делом гид заказал главный национальный мексиканский напиток — кока-колу. Ее тут стар и млад хлещет ведрами с утра до вечера, переплюнув по потреблению на душу населения соседей-гринго. Наверное, поэтому по количеству толстяков лишь немного уступают им. Вторым национальным напитком, к моему величайшему удивлению, была не текила, а мескаль, который существует со времен майя. На самом деле текила — это разновидность мескаля, изготовленная из голубой агавы, выращенной в определенных районах Мексики, и более крепкая и выдержанная. Для меня это растение было в первую очередь сырьем для получения сизаля, из которого сплетали канаты, пока не научились делать синтетические. Сиро заказал именно мескаль, сказав, что текила — это напиток для туристов.

Трапезу начали с позоле (кукурузный суп), в данном случае с курицей, к которому подали начос (чипсы из тортильи (кукурузной лепешки)). В Мексике всё едят с тортильями, как русские с хлебом, а китайцы с рисом. Блюда очень острые или жутко острые. Грузинская кухня в сравнение с мексиканской рассчитана на детишек. Здесь выращивают восемьдесят сортов перца, к каждому блюду свой. Перчат всё, включая фруктовые салаты, мороженое, конфеты… Позоле был не самым крутым по мексиканским меркам, поэтому я кое-как добил свою порцию, но на следующем блюде — чилакилес (томатный соус на основе перца чили) с колбасками и начос, я сломался, перешел на кока-колу, догадавшись, почему мексиканцы употребляют так много ее.

В благодарность за обед Сиро посоветовал мне съездить искупаться в сеноте Ик-Киль (Место, где рождается ветер), расположенному километрах в пяти от Чичен-Ицы. Плавки у меня с собой были, потому что собирался искупаться в Тулуме, поэтому последовал совету гида.

Сенот Ик-Киль почти идеально круглый. Вода начиналась на глубине двадцать шесть метров. Спускаешься туда по лестнице в тоннеле с искусственным освещением. Личные вещи надо оставлять наверху в камерах хранения, но если очень не хочется… Диаметр водного зеркала шестьдесят метров, глубина сенота сорок восемь. Сверху свисают почти до воды длиннющие корни деревьев, растущих по краю, которые трогать запрещено, но если очень хочется… В воду спускаешься по одной из двух пар грубых деревянных лестниц. Температура немного выше двадцати градусов, так что как бы смываешь с себя накопленную за день жару. Кстати, не заметил, чтобы там рождался ветер. Даже робкого сквознячка не было. Плаваешь, сколько хочешь. Точнее, пока не прибудет следующий автобус с толстожопыми туристами-гринго, которые с гоготом, визгом и поднимая фонтаны брызг плюхнутся в воду и выдавят всех, кто был раньше.

Затем я поехал в Тулум, потому что, как пишут в путеводителях, это был единственный город майя, расположенный на берегу моря и защищенный крепостными стенами. К моему удивлению, ни в Ушмале, ни в Чичен-Ице, как и в других городах майя, защитных сооружений не было. Находили только рвы и валы, но ученые пришли к выводу, что служили они для ирригации.

В сравнении с предыдущими развалинами тулумские казались жалкими. Они мне напомнили херсонесские. Может, потому, что тоже находились на берегу моря. Зато игуан в разы больше, чем людей. Основной наплыв туристов был, наверное, в первой половине дня, а к концу не осталось никого, в том числе и обслуживающего персонала. Кроме меня, среди развалин бродила только пожилая семейная пара канадцев, тоже приехавших на арендованной машине. Погуляв между огороженными развалинами, я спустился на пляж по широкой лестнице с грубыми деревянными перилами, которые показались мне очень органичными в этом месте. Расположился возле нижнего пролета ее, где была тень, не занятая игуанами.

По горячему плотному тонкому белому песочку пробежал до моря. Вода показалась прохладной, хотя температура ее была градусов двадцать семь. У меня с собой были маска, трубка и ласты. Обмундировался и отправился в плавание. В этом месте неподалеку от берега был барьерный риф. Они в Карибском море не такие красивые, как в Красном, потому что ломают ураганы, зато живность намного интереснее. Такого многообразия, таких удивительных экземпляров в Красном море возле берега нет, там всё более статично и однообразно.

Солнце клонилось к морю на горизонте, поэтому я решил, что на сегодня хватит, и поехал сразу в Кампече, насколько позволял навигатор, норовивший свернуть на проселочные дороги. Остальные достопримечательности Юкатана собирался посмотреть в следующие выходные, если простоим долго, или в следующий заход в этот порт, но не сложилось.

Добрался до парковки компании, у которой взял машину в аренду, поздно вечером. Сторож был на месте. Он покачивался в старом кресле-качалке, которое скрипело, как старое офисное кресло на колесиках, и отхлебывал из бутылки местное пиво. Оно слабенькое, варится из кукурузы (в Мексике всё делают из нее) и тапиоки. Аборигены помещают дольку лайма в горлышко бутылки, благодаря чему вкус становится интереснее.

— Полный бак? — спросил сторож на ломаном английском языке, продолжая покачиваться.

— Да, только что залил, — ответил я, отдавая ему ключи.

Проверить он поленился, отсалютовал бутылкой и произнес:

— Окей, гринго!

— Я не гринго, я русский, — уточнил я.

— Окей, русский! — не стал спорить он.

Я дал сторожу пластиковую двадцатку (примерно два американских доллара), чтобы ему стало еще океистей, и прогулялся пешком до порта, который был неподалеку. Людей на улицах было много. Большинство сидело за столиками, выставленными из ресторанчиков на тротуары. Везде играли и пели марьячи в черных сомбреро и черных с белым костюмах, в которых когда-то ходили богатые плантаторы. Обычно это ансамбль из трех-пяти человек (гитары, обычные и большие, скрипки, трубы…), но увидел и одинокого аккордеониста. Пары самых разных возрастов, включая пенсионеров, танцевали в свете уличных фонарей на тротуарах и проезжей части. Машины объезжали их или останавливались и ждали, когда закончится танец. Отдыхать мексиканцы умели лучше, чем работать.

3

Уверен, что меня заметил издали. С каменной стены на высоком утесе человек виден за несколько километров. Одинокий путник, бредущий открыто, не прячась, не должен вызывать подозрений. Три человека — мужчина средних лет и два пацана, очень похожие, наверное, отец и сыновья — которые возились в тени утеса возле одной из лодок, вытянутых на берег, оставили свое занятие, молча уставились на меня. Они были невысокого роста, метра полтора, кривоногие, крепкие, жилистые. Кожа темно-коричневая. На лице и теле волос нет, как у многих азиатов, которые, как будут утверждать ученые, имеют с индейцами общих предков, а на голове черные, густые, подстриженные, как я решил, под горшок. Лица круглые. Носы широкие и длинные. Глаза темно-карие. Все трое в небольших шляпах, сплетенных из чего-то наподобие соломы, набедренных повязках из грубой зеленоватой ткани шириной с ладонь, которую несколько раз обернули вокруг талии, а после пропустили между ног так, что концы свисали спереди и сзади. Босые. У отца на шее амулет с маленькой красивой морской раковиной.

Я остановился в тени в паре метрах от них, снял с плеча палку и уронил на песок вместе с барахлом, после чего вытер тыльной стороной ладони пот со лба и показал жестами, что пью воду. Отец понял меня, взял из лодки сосуд из сушеной тыквы, заткнутый тонкой кукурузной кочерыжкой, протянул мне. Вытянув пробку, я сделал несколько жадных глотков. Только после последнего почувствовал вкус густого напитка. Мне показалось, что это кукурузная мука, разведенная водой и подперченная. Но свою задачу напиток выполнил — жажду утолил.

Я вернул тыкву и поблагодарил на русском языке, положив правую руку на грудь в области сердца. Индейцы поняли правильно, улыбнулись. Отец что-то произнес, наверное, что такая мелочь не стоит благодарности. Дальше я показал на лодку, потом изобразил, что гребу веслом — ураган — переворот лодки — плыву, уцепившись за бревно. Подумал, что в чудесное появление бревна они поверят быстрее, чем в спасательный жилет. И не ошибся. Отец жестами поинтересовался, откуда я приплыл? Я показал на восток, потом изобразил круговорот солнца и греблю и, растопырив пальцы на обеих руках, отсчитал тридцать дней, чтобы поняли, что я прибыл не с островов по соседству, а с более далеких мест. Поскольку это единственный город майя, имеющий крепостные стены и расположенный на берегу моря, значит, на его жителей нападают не обитатели внутренних районов полуострова Юкатан, а, скорее всего, приплывавшие с находящегося неподалеку острова Куба. Поняв мои жесты, отец показал мне, чтобы посидел в тени, подождал, когда они закончат работу, а потом все вместе пойдем к ним в гости.

Они перебирали пойманную рыбу. Самую крупную складывали в одну корзину, среднюю в другую, а мелочь в третью. Закончив, отец взял первую, старший сын — вторую, младший — третью, и мы пошли в город. На всякий случай я засунул саблю в свое барахло. В Европе чужаков в оружием в город не пускают. Да и не спасет она меня, если решат убить. Весь гарнизон и даже караул человек в десять я не одолею.

Лестницы наверх не было. Мы поднимались по крутой, петляющей тропинке, на которой кое-где были вырублены ступеньки. По пути представились. Я не стал насиловать их языки, назвался коротким именем. Отец оказался Вунуром, старший его сын — Хорадо, младший — Габор. Вышли левее пирамиды, которую я назвал зиккуратом. Там в западной крепостной стене, сложенной из не очень крупных камней, был крепкий деревянный навес на кожаных петлях, поднятый вверх и зафиксированный с помощью веревок. На нижней сейчас стороне были два деревянных засова, которые ходили в деревянных скобах. Проход-тоннель в городской стене был метров семь-восемь длиной, метра два высотой, но последние полметра сужался треугольником, поэтому мне приходилось строго держаться середины прохода, и такой ширины, чтобы мог пройти один человек или два боком. Снаружи был второй такой же навес. Так понимаю, оба на ночь опускали и закрывали на засовы.

Охраняли вход в город пять человек в темно-красных тряпичных шапочках с узлом на макушке, в который были вставлены перья, скорее всего, орлиные, и набедренных повязках темно-красного цвета. Все босые. Двое стояли на стене под навесом из пальмовых листьев, недавно обновленных, наверное, сразу после урагана, а трое встречали нас у ворот. Те, что наверху, и двое нижних имели по одному перу в шапке и были вооружены копьями с небольшими наконечниками из кремния, а пятый, с двумя перьями в шапке, наверное, командир, держал деревянный меч или плоскую дубину метровой длины, типа весла с короткой рукояткой, внизу около семи сантиметров шириной, а вверху около пятнадцати. В торцы вставлены тонкие и очень острые кусочки черно-бурого обсидиана, из-за чего оружие напоминало потемневший нос рыбы-пилы. Командир, поглядывая на меня, задал Вунуру несколько вопросов. Как догадываюсь, тот озвучил версию, рассказанную мной жестами. Услышанное очень удивило охранников. Они что-то бурно обсудили, после чего командир по-дружески похлопал меня по левому плечу и подтолкнул внутрь города: зах а д ы, д а р а гой!

С верхней части утеса содрали слой почвы, подровняли — и получились каменные улицы, очень узкие, какие я часто видел в азиатских городах: два человека разойдутся, а три вряд ли. Зато в них постоянно была тень. Дома одноэтажные каменные с высокими крышами из пальмовых листьев и без окон, даже бойниц нет. Дворы огорожены высокими каменными стенами. Вход через узкую деревянную дверь на кожаных петлях. Чем ближе к зиккурату, тем больше становились дома и дворы, а улица шире.

Людей по пути нам попалось мало. Все они останавливались и пялились на меня — рослого по их меркам, светлокожего и светлоглазого блондина с двухдневной щетиной на лице. Женщины молча, мужчины задавали вопросы. Вунур тоже останавливался, а мы вместе с ним, и подробно отвечал. Как догадываюсь, это были его минуты славы.

Женщины были одеты в туники без рукавов с овальным вырезом для головы и длиной до колена, или сверху короткая, до пояса, верхняя часть туники, а снизу что-то типа запашной юбки, или, у девочек и девушек, только юбка, а сиськи на показ. У некоторых мужчин, кроме набедренной повязки, была еще и накидка, или вместо них туника наподобие женской, только до середины бедра. Ткани были ярких цветов, украшенные вышивкой, птичьими перьями, морскими раковинами, зелеными бусинами из жадеита… Глядя на орнаменты, я понял, откуда пришел кубизм в западноевропейское искусство. Почти все горожане имели более светлую кожу, а богато одетые мужчины были толсты и с деформированным черепом, из-за чего лоб и длинный нос находились на одной линии. Наверное, чтобы деформация была заметнее, волосы были зачесаны назад и отсутствовали головные уборы. Гид Хулио когда-то давно сообщил мне, что отличительной чертой знати у майя были череп, похожий на ягуаровый. Глянул на скошенный лоб на одной линии с носом — и сразу понял, что перед тобой начальник.

Главная пирамида, которую я окрестил зиккуратом, выглядела намного лучше, чем будет в двадцать первом веке. Заметно, что за ней ухаживают, ремонтируют постоянно. Слева от нее уже есть небольшой двухъярусный храм Спускающегося бога, названный там потомками из-за расположенной над входом, лепной статуи в виде человека вниз головой. Я узнал храм еще и по немного наклоненным стенам. В свой первый визит в этот город подумал, что это они со временем накренились, но, видимо, так и задумывалось, чтобы богу удобнее было спускаться.

Отец поднялся по лестнице этого храма на верхний ярус и поставил корзину с крупной рыбой у ног пожилого мужчины с деформированным черепом и большим брюхом. Значит, передо мной вождь или жрец, что в большинстве случаев одно и то же. В собранные сзади в узел волосы толстяка были воткнуты два длинных, с полметра, изумрудно-зеленых хвостовых пера птицы кетцаль. В двадцать первом веке браконьеры почти по всей Центральной Америке будут втихаря предлагать такие перья туристам за одну-две сотни баксов каждое, потому что птица будет находиться под охраной всех государств этого региона, а в Гватемале поместят на гербе и ее именем назовут свои деньги. Для птицы потеря этих перьев некритична, легко сбрасывает при нападении на нее, как ящерица хвост. Одет толстяк был в синюю длинную рубаха и набедренную повязку, вышитые яркими разноцветными нитками и украшенные бордовыми перьями с груди птицы кетцаль, На шее ожерелье из жадеита в виде черепов какого-то хищника, наверное, ягуара. И при всей этой роскоши босой. Он спросил Вунура, кто я такой, и тот обстоятельно изложил в который уже раз. Судя по тому, что говорил дольше, чем раньше, версия обросла новыми подробностями; судя по удивлению жреца, фантастическими. Ничто не украшает нас так, как чужие рассказы.

Из храма вышел с корзиной в руке мужчина средних лет в замызганной набедренной повязке непонятного цвета. Остановившись позади жреца, послушал Вунура, посмотрел на меня, сопоставив услышанное с увиденным, после чего пересыпал рыбу в свою корзину и ушел в храм. Так понимаю, рыбак заплатил натуральный оброк.

Дальше мы пошли на север, миновав округлый сенот, из которого две женщины набирали воду в глиняные кувшины, расталкивая заплесневевшие кукурузные початки. Сиро мне рассказывал, что так, используя «полуфабрикат» пенициллина, необразованные майя очищали воду от вредных бактерий. Вышли из города мы через один из двух туннелей в крепостной стене, которые были с этой стороны. И его охраняли пять человек, и у всех в шапке торчали орлиные перья, и у одного был деревянный меч с обсидиановыми вставками. Командир задал Вунуру вопросы, и выслушал ответы, и обсудил с другими охранниками, и похлопал меня по левому плечу: вых а д ы, д а р а гой!

От утеса, на котором располагался город, отходила довольно таки приличная дорога (сакбе) шириной метра три. Как мне рассказывал Хулио, делали их из известняка, камней, щебенки, покрывая сверху штукатуркой. В низинах, затапливаемых во время сезона дождей, и болотистых местах поднимали дорогу на насыпь.

Наша уходила в джунгли, но мы свернули к деревушке, расположенной слева от нее. Тут стояли десятка два неогороженных круглых домов из дерева, лиан и тростника, крытых пальмовыми листьями. Вход закрывался циновкой. Возле каждого находились два-три навеса разной длины из пальмовых листьев, под которыми на веревках вялилась рыба. Видимо, здесь жили рыбаки. Между домами разгуливали индюки и фазаны. Первые, завидев меня, раздраженно загомонили. Отвык я от индюков. Вспомнил, как в детстве дразнил их, мотая головой и издавая звуки, похожие на клич этих птиц, не удержался и выдал сейчас, сильно удивив рыбака и особенно его сыновей. Мне дружно ответили все самцы и, наверное, занесли в свой черный список. Индюки злопамятны, как люди.

Рядом с домом, к которому мы направились, возилась возле ямы низкорослая жопастая женщина в рубахе такого же цвета, что повязки у Вунура и сыновей. Из ямы поднимался дымок. Женщине помогала девочка лет десяти в набедренной повязке, а рядом на траве играла с ручным енотом еще одна лет двух-трех, голая и чумазая. Они вчетвером, включая зверька, молча уставились на меня.

Вунур радостно, с детским захлебом, рассказал им, кто я такой. Женщина покачала головой, сочувствуя мне, после чего взяла у младшего сына корзину и, отдав одну рыбешку еноту, вставшему на задние лапы возле нее, начала перекладывать остальную в яму, стенки которой были выложены камнями. На дне, на угольках только догоревшего костра, находились плоские камни, которые и послужили чем-то типа сковороды. Использовался тот же принцип, что и в азиатском тандыре. Оставшуюся мелкую рыбу и всю из корзины старшего сына, она высыпала в другую яму, которая была больше и глубже, где перемешала с солью, накрыла деревянной крышкой и придавила увесистой каменюкой, сдвинуть которую енот не сможет.

Пока готовился ужин, мы расположились на бревне, обтесанном сверху, которое лежало с северной стороны дома, рядом с входом в него, завешенным циновкой из тростника. Старшая дочка принесла нам тыкву с мучнистым напитком, а я достал свою флягу с вином, разбавленным водой, отхлебнул сам и предложил Вунуру.

— Мескаль, пульке, бальче, — вспомнив названия мексиканских алкогольных напитков, предупредил я.

— Бальче? — переспросил он.

Я показал жестом, что это другой напиток, но типа бальче, который, как помнил, изготавливали из коры одноименного дерева.

Вунуру отхлебнул малость, погонял по рту, оценивая вкус. Наверное, на бальче совсем не было похоже. Он попробовал еще раз, а потом добил залпом и принялся с интересом рассматривать серебряную флягу. Не знаю, что его больше поразило — количество драгоценного металла, потребовавшегося на изготовление, или работа мастера. Скорее последнее, потому что долго искал и не нашел швы, а потом водил пальцами по барельефам: на одной стороне был лев, а на другой единорог. После отца флягу разглядывали сыновья, а потом и мать с дочерью.

Я подумал, что надо бы подарить ее, но без фляги мне будет туго, ведь она не просто сосуд, а еще и дезинфицирует воду. Здесь такие делать явно не умеют. Поэтому я достал из пояса арабский серебряный дирхем и отдал рыбаку, показав жестом, что это подарок. Теперь уже монета пошла по кругу под восхищенные возгласы. Я показал жестом жене рыбака, которую звали Кува, что в дирхеме надо сделать дырочку, повесить на гайтан и носить, как украшение. Женщина посмотрела на меня так, будто сморозил несусветную глупость: такую ценную вещь — и таскать на шее⁈.

Перевернув рыбу в яме, она сходила к соседнему дому, где собрались другие жители деревни, издали рассматривавшие меня, похвасталась монетой. Если тебе не завидуют, живешь впустую. Заодно, как догадываюсь, пересказала услышанное от мужа. Теперь всей деревне будет что обсуждать следующие несколько дней.

Перед едой помыли руки в деревянной ступе, в которую, видимо, стекала вода с крыши во время дождя. Мы с Вунуром ели, сидя на бревне, а сыновья расположились напротив нас на траве. Женщины ждали своей очереди. Между едоками стояла на траве большая, с невысокими бортами, глиняная тарелка грубоватой работы с запеченной рыбой, и каждый получил по большой тонкой горячей кукурузной лепешке, которую мексиканцы будут называть тортилья. Холодными их есть невозможно, напоминают по твердости и вкусу подошву башмака. Каждый брал руками понравившуюся рыбу и ел вприкуску с лепешкой. Запивали по очереди мучной болтушкой из высушенной тыквы. Вунуру, непривычного, наверное, к алкоголю, к тому времени немного развезло, поэтому болтал больше, чем ел. Что он говорил, не знаю, но Кува поглядывала на мужа неодобрительно.

Рыбьи кости швыряли собакам, которые свободно бродили по деревне. Экстерьером они были похожи на шоло (мексиканских лысых собак), но имели коротенькую шерсть. Может, полысеют с горя, когда сюда припрутся испанцы.

После еды опять помыли руки, подождали, когда поедят женщины. К тому времени уже начало смеркаться, и все отравились спать. Окон в хижине не было, свет попадал только через вход, когда тот открыт. Справа стояли два больших, глиняных, с широким горлом кувшинов довольно грубой работы. Такие в Европе используют, как ночные горшки. Майянские были накрыты крышками. Наверное, в них хранили что-то ценное. Внутри был центральный столб, к которому крепили один конец гамака, а второй к столбам стены. На день их отсоединяли от центрального и крепили оба конца к стенному, кроме тех, в которых хранились вещи, дальних от входа. Видимо, во время тропических ливней дома подтапливало или термиты залезали. Кува переложила вещи с одного из трех гамаков, на которых они находились, в два других, постелила толстую циновку и показала жестом, что это для меня. Спали все раздетыми, поэтому и я, положив у стены свое барахло, снял шелковую синюю рубаху и красные трусы, в которых расхаживал последние часы, и лег на гамак, сразу вспомнив службу в британском флоте. В тишине было хорошо слышно, как натужно сопит хозяин, по пьяне захотевший любви, и приглушенно постанывает хозяйка. Под эти шумы я и отрубился. Вот так вот произошел первый контакт европейской и американской цивилизаций.

Глава 2

4

Проснулся от детского плача. Открыв глаза, уставился в сходившуюся конусом крышу, пытаясь понять, где это я? Потом вспомнил и, как ни странно, вздохнул облегченно. Знакомый черт лучше незнакомого ангела.

Плакала младшая дочь, а Кува что-то сердито выговаривала ей. Заметив меня, вышедшего из дома, обе замолчали. Я подошел к кадке, умылся. Кува дала кувшин с мучной болтушкой, которую я выпил без особой охоты. Больше ничего на завтрак не предложили.

Вунура не было. Я спросил жестами, где он? Кува ответила, что пошел что-то копать или рубить вместе с Хорадо и другими мужчинами деревни. Младший сын стоял с двумя веревками в левой руке, а правой держал трубку из тонкого ствола, в которую дул, прочищая, наверное. Я подумал, что это музыкальный инструмент, попросил сыграть что-нибудь. Юноша понял меня по-своему, достал из плетеной сумки, висевшей через плечо глиняный шарик, вставил его в трубку и изобразил, что дует-стреляет по птице, сидевшей на верхушке крыши. Дальше он сообщил жестами, что ждет своих ровесников, чтобы вместе пойти в джунгли, набрать валежника и заодно подстрелить птиц, если получится.

Я решил прогуляться с ними. Вернувшись в дом, надел пояс, с которого снял саблю, оставив лишь кинжал справа, и прицепил слева флягу. Разгуливать босиком по джунглям не решился, обул сапоги. В них ноги будут париться, но другой обуви у меня нет. Через плечо перекинул ремень колчана со стрелами, надел на большой палец кольцо (зекерон) из слоновой кости и взял лук. Кува дала мне старую плетеную шляпу мужа, пахнущую плесенью.

Подростки, десятка полтора, уже шагали в сторону джунглей в сопровождении стаи собак, которые отнеслись ко мне спокойно. Наверное, запомнили, кто им вчера кидал рыбьи головы. Габор жестами спросил, что у меня в руке? Я показал, что стреляю в оленя. Пацаны не поняли. Я подумал, что им непривычен лук, вывернутый без тетивы в обратную сторону, поэтому остановился, надел ее, достал стрелу и выстрелил слабенько в ближнее дерево, чтобы встряла неглубоко. Зрители очень удивились. У меня появилось подозрение, что они никогда раньше не видели лук. Почему-то был уверен, что этим оружием владеют все народы, даже застрявшие в бронзовом веке, как майя.

Я попросил, чтобы кто-нибудь показал место, где можно подстрелить оленя. У меня уточнили, действительно ли оленя? Я приложил к голове две кисти рук с растопыренными пальцами, чтобы не было сомнений. Согласились сразу все, позабыв, про валежник. Я объяснил, что такой толпой со стаей собак в придачу распугаем всю дичь в джунглях. Взял с собой только Габора.

Дорога в джунглях показалась недоразумением. С обеих сторон густые высокие заросли, переплетенные лианами, а под ногами у нас очень даже приличная дорога, как по мне, лучше римских. Хотя, если бы по ней постоянно ездили арбы, была бы разбита сильнее. Здесь до колеса еще не додумались на мое, как сейчас думал, счастье.

Влево и вправо от дороги отходили тропинки. Как объяснил Габор, там находятся деревни, в которых живут крестьяне, и возделываемые ими поля. Выращивают кукурузу, еще раз кукурузу и остальное по мелочи. Одни тропинки были хорошо утоптаны, другие заросли травой, а некоторые даже кустами. Почва быстро истощается, поэтому через три-четыре года крестьяне переходят на новое место, где валят и сжигают деревья, после чего на расчищенном участке сажают кукурузу. На одну из сильно заросших тропинок мы и свернули. Попетляв пару километров по джунглям, вышли к заброшенной деревне. Хижины были целы. Если бы не высокая трава, окружавшая их, подумал бы, что в деревне живут люди. Мы прошли к дальнему дому, за которым начинались поля. На них уже выросли деревца и кусты, но б о льшую часть занимала трава. Мы с Габором зашли в дом. Там стоял сильный запах гнили, хотя крыша и стены выглядели крепкими.

Ждать пришлось долго и скучно, потому что я приказал своему помощнику молчать. От безделья он достал из сумки комок заставшего сока гевеи и половину предложил мне. Называлось это удовольствие чикле. Расположившись по обе стороны от входа, мы напряженно мяли зубами предка жевательной резинки и пялились на поля: я на расположенные справа от дома, Габор на расположенные слева.

Олень появился неожиданно и почти напротив входа на удалении метров сто двадцать. Мой помощник заметил его первым и показал мне рукой. Это бы белохвостый олень с ветвистыми рогами. Шерсть серо-бурая и морда длинная, значит, не молодой. Я таких много настрелял в Калифорнии. Там они крупнее. Олень постоял на опушке, осмотрел открытую местность, убедился, что опасности нет, и начал щипать траву, медленно двигаясь вправо от нас.

Я медленно и бесшумно встал, вынул из колчана стрелу с бронебойным наконечником. От него рана будет больше, чем от игольчатого, предназначенного для кольчуг. У меня было по пятнадцать штук тех и тех. Вроде бы собирался без спешки, но все равно забыл захватить хотя бы пару охотничьих. Я медленно натянул тетиву. Лук тихо скрипнул. Я замер. Олень не прореагировал. То ли не услышал, то ли скрип не относился к опасным звукам. На шлепок тетивы по защите предплечья тоже не обратил внимания, но полет стрелы услышал и вскинул голову. Целился я в сердце. Олень рванулся вперед, когда она была рядом, поэтому попала между ребрами чуть левее. Животное подскочило странно, вверх и вбок одновременно, после чего упало на подогнувшиеся передние ноги, встало, покачнулось и затрусило по прямой. Вторая стрела воткнулась в правую заднюю лопатку, чуть не сбила с ног. Олень устоял и затрусил, прихрамывая, дальше, подвернув к ближним зарослям.

Я погнался за ним, Габор — за мной. Обе раны были глубокие, крови из них лилось много. Алые капли на зеленой траве и бурой опавшей листве показывали нам, куда бежать. Подранок одолел метров пятьсот-шестьсот, пока не свалился на левый бок, ослабевший из-за боли и большой потери крови. Когда я подошел к нему, большие темные глаза начали уже стекленеть. Кинжалом я перерезал яремную жилу, прекратив его мучения.

К моей радости обе стрелы остались целы. Дав Габору подержать лук, я осторожно вытянул их, очистил листьями от крови. Пока делал это, юноша попробовал натянуть тетиву до уха, как делал я. Ему с трудом удалось до груди, что очень удивило. Не меньше поразил Габора и мой кинжал из дамасской стали, которым я срезал тонкое деревцо, быстро очистил от веток и укоротил метров до двух с половиной. Веревками, взятыми у юноши, я связал ноги добыче, после чего пропустил между ними жердь, чтобы нести вдвоем. Думал, что и этот способ переноски тяжестей будет ему в диковинку, но ошибся. Олень весил килограмм сорок, а в жарком влажном климате казалось, что все сто, поэтому я часто останавливался, чтобы передохнуть. Когда вышли на дорогу, ноша сразу стал легче.

Примерно на полпути к деревне встретили пацанов с собаками. Они набрали по большой вязанке валежника. Одна была для Габора. Каждый сидел на своей, дожидаясь. Завидев нас, побежали навстречу под радостный лай собак. Двое сразу напросились подменить меня и Габора, который взахлеб рассказывал им, показывая на лук, как я подстрелил оленя. Слушали его с открытыми ртами. Насколько я понял, аборигены редко добывают оленей. Близко эти пугливые животные не подпускает, бегает быстро, поэтому дротиком, не говоря уже о копье, не попадаешь. Изредка попадают в ловушки, поставленные на тапиров. Второй рассказ был про кинжал. Видимо, никто не поверил, поэтому Габор попросил показать. Я достал из ножен и дал посмотреть, даже разрешил каждому срубить по ветке или сделать насечку на стволе дерева. Радости и восторгу их не было предела. Я показал на низкое дерево с длинными и почти прямыми ветками и попросил нарезать их по одной на каждого и несколько штук про запас. Что пацаны с удовольствием и сделали, поражаясь, с какой легкостью острое лезвие рассекает древесину.

Неподалеку от дома, приютившего меня, росло молодое дерево сейба высотой метров семь. Благодаря ярким цветам, острым шипам на стволе и ветках и досковидным, выпирающим корням, его трудно перепутать. К тому же, я посещал гондурасский порт, названный в честь этого дерева. Еще его называют «хлопковым», потому что семена покрыты капоком — легкими, эластичными, плавучими ворсинками, которыми будут набивать мягкие игрушки, матрасы и, в том числе, спасательные жилеты. Увидев его вчера, я подумал, что надо будет подновить мой. Цветет сейба по несколько месяцев. Цветы бывают разного цвета, у этой — белые с желтым. Возле них кружились разноцветные бабочки.

Я попросил Куву развести костер в яме, после чего перекинул веревку через нижнюю ветку сейбы, подвесил убитого оленя для разделки. Видимо, сделал что-то не так, потому что женщина смотрела на меня с испугом и удивлением. Я не стал выяснять, что именно нарушил. Все равно уже сделано. Быстро сняв шкуру, выпотрошил тушу, отрезал голову и нижние суставы ног, которые вместе с кишками оставил собакам. Видимо, псы жили впроголодь, потому что передрались, выясняя, кто круче, кто имеет право на лучший кусок.

Взяв из туши мякоть, показал Куве и ее старшей дочери, чтобы своими кремневыми ножами порезали их на небольшие куски и нанизали на ветки, заготовленные пацанами, которые отнесли домой валежник и вернулись, чтобы внимательно наблюдать за моими действиями. Точнее, их больше интересовал лук, выгнувшийся в обратную сторону после снятия тетивы. Он вместе с кочаном и двумя помытыми в кадке стрелами стоял рядом с входом в дом, прислоненный к стене.

Когда костер перегорел, я сделал подставки из камней и уложил над углями деревянные шампуры с мясом. Поместилось чуть больше половины. Аромат пошел такой, что к нам приблизились все, кто остался в деревне. Не думаю, что им в диковинку запеченное мясо. Я заметил, что никто не готовит пищу, хотя время обеденное. Наверное, питание у майя двухразовое — утром и вечером, как было в предыдущую мою эпоху у европейских и азиатских южных народов, да и у бедняков с севера тоже. Поэтому жители деревни и подошли, чтобы узнать, кто это нарушает традиционный распорядок.

Приготовленное мясо сняли с шампуров в глиняное блюдо, из которого мы вчера ели рыбу. Я взял один кусок, второй дал Габору, а остальными по моему указанию старшая дочка хозяев угостила пацанов и взрослых зрителей, кому хватило. Кува уложила над углями вторую партию шампуров и начала нанизывать сырое мясо на освободившиеся. Когда закончила с этим, я показал ей, чтобы отложила мяса на ужин и остальное раздала соседям. Так много за раз мы не съедим, а холодильников здесь нет. Кува выполнила указание, причем лучший и самый большой кусок положила в корзину, накрыла листьями, и Габор понес его в город, как догадываюсь, в подарок жрецу. Пацаны присоединились к нему, чтобы, наверное, по пути обсудить чужеземца и потом рассказать о нем знакомым горожанам.

5

Возвращаясь с охоты, я срезал несколько стеблей тростника и подобрал маховые перья какой-то большой птицы, которой кто-то полакомился. Теперь сидел и мастерил новые стрелы для охоты. Использовать боевые неразумно. Вряд ли мне сделают здесь такие же хорошие. Тростниковые с костяными наконечниками будет не жалко, если сломаются или подранок убежит с ними. Я, конечно, не мастер по изготовлению стрел, но для охоты не нужны очень высокого качества. Главное, чтобы древко было более-менее ровным, стрела не сильно отклонялась во время полета и не теряла наконечник до того, как доберется до цели. Кости оленя как раз сгодились. Я расколол пару и получил несколько узких и острых фрагментов, которые использовал в качестве наконечников. Крепил их и перья с помощью нитки из агавы. Универсальное растение. Из него делают веревки, канаты, ткани (набедренные повязки жителей деревни из агавы), бумагу и еще едят, иногда вместе с гусеницами, которые живут на сочных листьях, что будет считаться деликатесом у мексиканцев, а сок, прозрачный с зеленцой и сладкий с горчинкой, пьют, как освежающий напиток, или вываривают сироп, или из перебродившего получают пульке, а после перегонки — мескаль. Нитки я крепил каучуком, размягченным на неостывших камнях в яме.

Заканчивал изготовление четвертой стрелы, когда вернулся Габор с пустой корзиной. Он что-то долго и подробно рассказывал матери, после чего показал мне жестами, что жрец хочет видеть меня вместе с луком и кинжалом. Я догадался, что придется продемонстрировать свое оружие в деле, поэтому взял новые стрелы и повесил на пояс еще и саблю в ножнах, чтобы два раза не ходить. Наверняка и ей захотят полюбоваться.

Жрец ждал на верхней площадке храма Спускающегося бога. Рядом с ним стояли два крепких, жилистых воина со «стесанными» черепами, вооруженных деревянно-обсидиановыми двуручными мечами с полуметровой «лопастью» с обсидиановыми вставками. У одного в узле красной шапочки торчали три орлиных пера, а у другого на шее висел гайтан с тремя когтями ягуара. Видимо, перья и когти были чем-то вроде лычек на погонах, и передо мной два сержанта местного гарнизона. Все трое смотрели на меня снизу вверх, не скрывая удивления. Мало того, что выше ростом, так еще и совершенно не похож на них, полная цветовая противоположность. Осталось только выяснить, кто из нас негатив, а кто позитив.

Жрец жестами попросил показать, как стреляю из лука. Я достал из сагайдака, выгнул со скрипом плечи в обратную сторону, надел тетиву. По другую сторону зиккурата, на расстоянии метров сто от нас, росла старая, высокая и толстая сейба. Я хотел выстрелить в нее, но потом вспомнил, как скривилась Кува, когда подвесил на ветке тушу оленя. Может, это дерево считается священным у майя? Отправил тростниковую стрелу в сторону моря по наклонной траектории, чтобы улетела, как можно дальше. Что она с затихающим свистом и проделала, упав в воду где-то за полкилометра от нас, не меньше. Оба «сержанта» удивленно воскликнули. Я дал им лук, чтобы посмотрели, попробовали натянуть тетиву (у обоих получилось всего до груди). При этом они от натуги кривили такие рожи, что жрец ухмылялся, но сам пробовать не стал.

Следующей была демонстрация возможностей кинжала. Рядом с входом в храм стояла корзина с плодами авокадо. Я наколол верхний, похожий на большую зеленую грушу с кожей крокодила, подкинул вверх и в полете разрубил кинжалом на две части, причем и косточку тоже. Следующие два плода разрубили «сержанты», не подкидывая, лежащими в корзине. Сделали они это запросто, поэтому и жрец попробовал, перед этим внимательно осмотрев темный клинок с узором.

Когда я достал из ножен саблю и повертел перед ними, все трое напряглись, точно боялись, что сейчас на них и покажу, на что она способна. Я подошел к краю площадки, где в отверстие в камне был воткнут шест длиной метра два и сантиметра три в диаметре. На ритуальный он не был похож и заменить будет не трудно. Резким косым ударом я рассек шест так, что верхняя часть упала вертикально рядом с нижней, ударилась острым концом о камень и завалилась набок. Я взял саблю за клинок, предложил ее обладателю трех орлиных перьев. Тот взял ее, пальцем левой руки попробовал, насколько остра, удивленно повертел головой, после чего замахнулся сильно и нанес боковой удар по укороченному шесту. Сабля застряла в нем примерно на середине. Под смех остальных зрителей «сержант» с трудом высвободил ее и передал своему коллеге. Тот ударил под более острым углом, тоже не смог перерубить до конца, но шест в том месте треснул, расщепился. Я показал жестами, что нужен навык, с чем все трое сразу согласились.

После чего жрец жестами поинтересовался, откуда я прибыл. Я показал, что надо плыть больше лунного месяца, что в одиночку не смогу, что придется пожить здесь, если он не против, подождать, когда приплывут мои соплеменники, если, конечно, доберутся сюда, в чем сильно сомневаюсь. После чего жрец поинтересовался моим социальным статусом: воин, купец или кто? Я задрал рукав рубашки на правой руке, продемонстрировал татуировку и показал на его скошенный лоб. Мол, у нас так метят знать, а у вас вот так. Жрец понимающе покивал, после чего спросил, не хочу ли стать воином гарнизона (хольканом)? Я пожал плечами: почему нет⁈ Как-то ведь надо легализоваться здесь, а воины всегда в цене в обществах на таком уровне развития. Дальше мне предложили выбрать, под командованием какого накома (командира) служить. Тот, что с перьями, командовал дневной стражей, а тот, что с когтями, ночной. Мне, «сове», второй был ближе. Да и ночью не так жарко.

Обладатель когтей ягуара радостно похлопал меня по плечу, после чего повел к каменному одноэтажному дому по другую сторону от зиккурата. Дом был разделен на кельи, завешенные циновками, по двенадцать в каждом крыле и три в среднем. Левое крыло предназначалось для «орлов», дневной стражи, в правое — для «ягуаров», ночной, а в среднем, расположенном напротив входа во двор, в более просторных помещениях жили командиры подразделений и отдельных караулов. Впрочем, постоянно там обитали только наком-ягуар и по несколько воинов из обоих отрядов, то ли неженатых, хотя по возрасту пора бы, то ли назначенные в наряд, то ли еще по какой-то причине, пока неизвестной мне. Они сидели в тени сейбы, которая росла посреди двора, и молча наблюдали за мной. Остальные, видимо, жили в своих домах, перебираясь сюда во время нападения врага.

Я занял свободную келью в правом крыле. Она была квадратной со стороной метра два с половиной. Справа и слева от входа у стен по каменной лавке, а между ними вбиты между камнями в ряд шесть деревянных колышков. На крайний левый я повесил лук, а на остальные положил тростниковые стрелы. Зашел молодой сослуживец и, что-то сказав, дал мне кожаный мат, набитый ворсом сейбы, который я расстелил на левой лавке. Подушка, видимо, в спальный комплект не входила. После чего вместе с Габором, поджидавшим за воротами, я отправился в деревню рыбаков, чтобы забрать остальное свое барахло. Все-таки воином быть лучше, чем рыбаком, и отдельная каменная келья тоже даст фору деревянно-тростниковому круглому дому с семьей в шесть душ.

6

Потихоньку обживаюсь у майя, учу язык и обычаи. Времени на это хватает. С наступлением темноты я заступаю на дежурство вместе с остальными воинами-ягуарами. У меня пока нет постоянного места, на подмене в разных караулах. Обычно двое в компании собак стоят на посту на стене над воротами, а остальные кемарят внизу, потом меняются. Время пересменки определяют по звездам, если видны, или по наитию. Делать во время дежурства на стене нечего, так что болтаем, и я имею интенсивную разговорную практику, благодаря чему быстро учу язык аборигенов. Одно из первых, что узнал, было то, что называют они себе не майя, а виникоба (люди).

С учетом сна в полуденную жару я не шибко устаю на службе. После дежурства отправляюсь в казарму, где на завтрак жидкая кукурузная каша, наперченная от души, и фрукты в неограниченном количестве. Семейным воинам выдают продуктовый паек, а для тех, кто живет в казарме, готовит повар. Ужин намного обильнее и разнообразнее, чем в семье рыбака. Мои сослуживцы постоянно берут с собой на дежурство фрукты или что-нибудь посерьезней, угощают меня. Я делюсь с ними тем, что подстрелю на охоте и приготовит повар.

Верховный жрец отдает нам часть налогов, полученных с крестьян, рыбаков, ремесленников и торговцев. Вклад последних самый существенный, потому что город является очень оживленным торговым центром. Сюда приходят купцы с товарами из глубины полуострова Юкатан, чтобы обменять их на соль и вяленую рыбу, и приплывают с разных мест побережья Карибского моря, чтобы приобрести у горожан в первую очередь обсидиан, во вторую сопутствующий ему, темно-красный порфир, месторождение которых находится неподалеку, где точно, пока не знаю. От меня не скрывают, показывают на запад и говорят, что где-то там. Я прошел по дороге в ту сторону километров пятнадцать, но так и не нашел. Наверное, надо было свернуть на какую-то из тропинок. Знать бы, на какую, потому что их десятки на километр с каждой стороны дороги. Из обсидиана изготавливают оружие, вставляя небольшие куски в торцы деревянных «вёсел». Называется оно макуавитль. Как я догадался, рубить им можно, но не нужно, потому что обсидиан ломкий, поэтому наносят режущие удары. Представляю, какие будут раны, ведь обсидиан можно сделать тоньше скальпеля. Еще из него делают ножи и изредка, потому что могут позволить себе такое только богатые люди, наконечники для копий и дротиков. Порфир считается драгоценным камнем, из которого делают разные украшения, статуэтки и даже посуду — чаши и тарелки.

Город Тулум (на языке майя Стена) сейчас называется Сама (Город рассвета), потому что находится на восточном побережье полуострова Юкатан. Управляет им верховный жрец, ахкин (повелитель змея), по имени Хура (Повелитель солнца). Атрибутом власти служит посох с навершием в виде змеи. Должность пожизненная. У него два заместителя, один из которых займет освободившееся место, если доживет. Гарнизоном командуют два накома. Первый, он же один из заместителей ахкина — командир «орлов» — получил должность по блату, потому что сын верховного жреца. В его обязанности входит принесение жертв. После смерти отца, скорее всего, именно он займет освободившуюся должность. Второго накома назначают на три-четыре года. Находясь в этой должности, он не должен заниматься сексом, пить крепкие напитки и есть мясо, чтобы не потерять боевой дух. Так что не зря я назвал кельями помещения в казарме. Если надо напасть на соседний город, боги (верховный жрец, кинув жребий или истолковав собственное сновидение или какую-нибудь примету) указывают, кто из накомов поведет ее. Почти всегда это временный. Ему придается ополчение из крестьян, рыбаков и ремесленников. На вооружении у них копья, макуавитли, ножи, широкие кремневые и сделанные с тремя крючками из морских раковин, и пращи. Щиты деревянные, прямоугольные или круглые, диаметром около полуметра.

С собой берут продуктов всего на несколько дней, потому что долгих военных кампаний не ведут. Напали, нанесли урон, ушли. Желательно сразиться с вражеской армиейи захватить пленных, в первую очередь накома, которого потом принесут в жертву — вырежут сердце и положат на алтарь главного храма, а остальное сварят и сожрут в прямом смысле слова. Незнатных пленников тоже могут принести в жертву, но чаще делают рабами. Как только наком попадает в плен или погибает, бой сразу заканчивается, потому что его подчиненные закидывают щит на спину или выкидывают и бегут домой, к новому накому. Удирают быстро, чтобы не попасть в плен и не стать ритуальной жертвой или рабом. Этот маневр называется куч чимал.

Наследственный наком со своим подразделением остается охранять Саму. В случае нападения врагов население сбегается в город. Если не остановят агрессора на стенах, то отступают на пирамиды, располагаясь на ступеньках: на нижних — воины, на верхних — женщины и дети, которые помогают мужьям и отцам, кидая во врагов камни. При отсутствии серьезного стрелкового оружия (пращи не в счет) захватить такую пирамиду очень сложно. На самом верху ее находится верховный жрец, которого берегут, как зеницу ока. Если он погибнем, город переносят на другое место и выбирают нового религиозного лидера.

Временный наком, отслужив положенный срок, может заниматься, чем угодно. В основном это торговля. Нынешнего накома «ягуаров», моего непосредственного командира, зовут Камон (Победитель). Он уже отслужил три года, и в любой момент может быть заменен.

Как жрецами, так и накомами и купцами, могут стать только представители знатных родов. Пробиться в аристократы практически невозможно. Разве что совершишь фантастический подвиг. Надеюсь, мне с моими-то знаниями, умениями и оружием это по силам. Тем более, что меня, благодаря татуировке, считают знатным человеком, пусть и из другого народа.

В городе проживает человек пятьсот-шестьсот. Кроме знати, ремесленники и обслуга. Первые заняты обработкой обсидиана, кремния, порфира, известняка, базальта, дерева, каучука, панцирей черепах, морских раковин, зубов и костей морских и сухопутных животных, кож; выпариванием соли; изготовлением оружия, доспехов, статуй, рыболовных сетей, гамаков, веревок, тканей, мячей, музыкальных инструментов, украшений, бумаги, посуды, зернотерок, корзин…

Доспехи делают мягкие, из плотной грубой ткани, набитой хлопком или ворсом агавы. В жару такие приятней носить и при этом хорошо защищают от макуавитлей.

Гончарного круга майя не знают. Используют две тарелки: нижняя перевернута, и на нее поставлена верхняя, которую вращают. Поэтому посуда у них не ахти, хотя покрыта интересными узорами.

Бумагу делают из коры фикуса, которую замачивают и превращают в пульпу каменными пестами, смешивая потом со смолой. На бумаге заместители верховного жреца записывают все важные события. У майя есть письменность. Они состоит из слогов и иероглифов. Там такая путаница, что я плюнул, не стал разбираться. Пусть их расшифрует в двадцатом веке советский ученый Кнорозов. Не буду отнимать у него кусок хлеба и славы.

С цифрами проще. Они обозначаются с помощью точек и горизонтальных черточек. Есть ноль, до чего в Европе и Азии в мою предыдущую эпоху еще не додумались. Кстати, он обозначает еще и бесконечность. Система счета двадцатеричная, потому что у человека пальцы есть не только на руках, но и на ногах. При этом система разбита на четыре блока по пять цифр: первые четыре обозначаются точками, пятая — горизонтальной черточкой и дальше добавляются точки над ней, десятая — две черточки, пятнадцатая — три черточки…

Ткачеством занимаются все женщины. Веретено — палка сантиметров двадцать пять-тридцать с каменным пряслицем на конце, которое вращали в керамическом блюдце. Станок очень примитивный: нити основы натягиваются между двумя деревяшками: верхнюю часто крепят к ветке дерева, а нижняя (шунче) удерживалась на поясе ткачихи с помощью лямки (ямаль). Ткали из хлопка, белого и коричневатого, агавы и юкки (родственницы агавы). Хлопковые ткани предназначались для знати, остальные — для бедноты. Красят индиго, который производят из ветвящегося кустарника с красными цветочками, перебродившего в яме и смешанного со специальной глиной; кармином, получаемым из кошенили — червеца, живущего на кактусах; киноварью; желтый цвет получают из какой-то особой глины; темно-кофейный из природного асфальта; зеленый — из авокадо; пурпурный — из морских моллюсков; черный — из пережженных костей. Ткани украшают вышивкой, искусно вплетают перья птиц, наносят глиняными штампами узоры: стилизованных зверей или геометрические, каждый из которых имел особый смысл, понятный аборигенам. Время от времени все ремесленники вместе с рыбаками и крестьянами отправляются заготавливать обсидиан, или кремний, или дерево и камень для строительства, или ремонтировать храмы и дороги…

7

Бывает иногда так, что отправляешься за мелочью, а находишь что-то крупное. В то утро, сменившись с дежурства, я подождал, когда закончится тропический ливень, и отправился на охоту. Шел бодро, потому что на ногах у меня сандалии древнеегипетского типа, изготовленные местным кожевником под моим чутким руководством. Собирался я подстрелить пару диких индюков. Как раз хватит мяса на тех, кто живет в казарме, и чуток останется, чтобы угостить моих сослуживцев ночью. В поисках места, где добывают обсидиан, я наткнулся на тропинку, которая вела к одной из деревень, проходя мимо речного плеса. На его берегу было открытое место, поросшее невысокой травой, в которой часто шныряли индюки, и куда, судя по следам, приходили звери на водопой. Я в предыдущий визит подобрал место для засады, расчистил к нему подход с тропинки, чтобы не хрустнула ветка под ногами, и положил там кусок упавшего и развалившегося, сухого дерева, чтобы было на чем сидеть, поджидая добычу.

Зашел бесшумно и с готовым к стрельбе луком. Внимательно осмотрев местность, добычу не обнаружил. Подумал, что придется ждать долго и нудно, и уже собрался сесть, когда боковым зрением увидел, как с дерева на берегу плеса что-то пестрое упало в реку. В том месте вода забурлила и замутилась, и я увидел огромную пятнистую кошку, которая, вцепившись зубами в шею сверху, вытягивала на сушу отчаянно сопротивлявшегося, острорылого крокодильчика длиной с метр.

Раньше я видел ягуаров в зоопарках. На воле они предпочитают не попадаться людям на глаза, но при этом очень любопытны, следят из укрытия. Майя говорят, что у ягуара, которого называют балам, гипнотизирующий взгляд. Наверное, потому, что боятся этого хищника, хотя он не нападает на людей, если не провоцировать. Ужас всегда гипнотизирует. Я не боялся ягуаров, но иногда, разгуливая по джунглям, чувствовал спиной колючий взгляд, отчего по коже пробегал холодок.

Борьба продолжалась не долго. Ягуар не только передавливает горло, удушая, как остальные кошачьи, но еще и ломает шейные позвонки. Пятнистый хищник убедился, что жертва мертва, стряхнул с себя воду и начал пожирать крокодила с головы. Был он ко мне задом — неудобный ракурс для стрельбы. Я выбрал самую крепкую тростниковую стрелу. Целился ягуару в шею, но в последний момент он наклонился ниже. Стрела попала в череп и вылезла изо рта. Хищник запросто перегрыз ее, рывком повернувшись всем телом в мою сторону, чтобы понять, кто и как напал на него. После чего завалился на бок, подергался, сворачиваясь клубком и разгибаясь, и затих.

Когда я подошел, желтоватые глаза уже остекленели и блохи начали разбегаться. Весил хищник под центнер. Тащить такую тяжесть в жару у меня не было желания. Я вытряхнул мускулистое тело из шкуры, оставив только голову, потому что видел, что черепа баламов и особенно их клыки и когти в большой цене у жителей Самы. После чего содрал шкуру с крокодила и вырезал самые лучшие куски мяса. Упаковал всё, связав веревкой из агавы. Сверток получился тяжелый, поэтому срезал молодое деревце и подцепил на него, чтобы легче было нести.

По пути в город мне попалась группа из шести крестьян, которые относили жрецу кукурузу в корзинах. Я их встречал по пути на охоту. Увидели, что несу — и их лица окаменели. Теперь я знал, как выглядит мистический ужас. Может, у майя отстрел ягуаров только по лицензии, выдаваемой верховным жрецом⁈

С не меньшим удивлением и испугом смотрели на меня жители рыбацкой деревни, мои коллеги-«орлы», горожане. Даже наком Камон скривился, увидев, что я принес шкуру ягуара.

— Где ты взял ее? — с надеждой в голосе спросил он.

— Убил балама, когда он поймал имиша (крокодила), — ответил я и показал вторую шкуру, завернутую в ягуарову.

Судя по тому, как помрачнел наком, это усугубляло ситуацию.

— Ничего не делай с ними, пока я не вернусь от Хуры (верховного жреца), — приказал он.

Когда Камон ушел, я выведал у повара, угрюмого мужчины лет сорока, который всегда был чем-нибудь недоволен, почему все были так удивлены и испуганы, увидев шкуру балама. Оказывается, этот хищник — священное животное у майя, их предок. Более того, убить балама в одиночку на охоте, а не поймав в ловушку, может только избранный богами. Имиш — тоже священное животное, Земное чудовище, которое держит на спине Землю, плавая в океане. То, что я смог убить ягуара, убившего крокодила, должно что-то значить. Наком и пошел выяснять, что именно. Закончив объяснение, повар посмотрел на меня с грустью и предложил прямо сейчас приготовить принесенное мной мясо крокодила. Типа покормить перед смертью. Я ведь постоянно приносил мясо, часть которого доставалась и повару.

Становиться жертвой я не собирался, поэтому пошел в свою келью, быстро приготовил оружие и доспехи и упаковал остальные шмотки. Сел в тени у входа в нее, прислонившись спиной к теплой шершавой стене. Если наком вернется с воинами, значит, буду пробиваться к морю. Там захвачу лодку и попробую уйти морем. Майя обязаны будут взять жертву живой, а у меня такого ограничения нет. Зато есть три десятка очень хороших стрел и девятнадцать тростниковых, плюс сабля, кинжал и копье, выданное здесь, и знание, что после гибели накома сражение сразу прекратится. Чем дольше я ждал, тем больше склонялся к мысли, что придется пробиваться. Видимо, Камон, зная мой боевой потенциал, собирает воинов.

Наком «ягуаров» вернулся один и в хорошем расположении духа.

— Ахкин Хура сказал, что это хорошая примета для нашего города. Отныне ты будешь командиром караула на западных воротах. Можешь оставить себе шкуру балама и носить ее и клыки зверя вместо когтя. Его череп и шкуру имиша надо отдать ахкину, но когти оставить для новых воинов, — сообщил он.

Западные ворота считаются самыми важными, потому что приплывшие враги чаще всего нападают именно там. Шкуру ягуара имеет право носить только наш наком. То есть, благодаря удачной охоте, я сделал карьерный рывок, заняв промежуточное положение между командиром караула и временным накомом. Как догадываюсь, данный статус гарантировал мне в скором времени повышение в должности, чему и радовался Камон, которому, видимо, чертовски надоело воздержание.

Мы вместе с поваром выдернули из черепа ягуара клыки, два верхних и два нижних, и из лап когти, по пять из передних и по четыре из задних. Я отдал накому и коготь, который мне вручили, когда стал воином-«ягуаром». Череп без клыков и шкуру крокодила Камон понес в храм, по пути показав мне мастерскую, где в клыках сделают аккуратные отверстия, чтобы можно было носить их на гайтане.

8

Через день после моей удачной охоты начался месяц Паш и состоялся военный праздник. Сперва главный жрец вместе со своим сыном, ритуальным накомом, принесли жертву богам в храме на вершине главной пирамиды, которую я называю зиккуратом. К моему удивлению, жертвами были не люди, а собака, игуана и индюк. Их кровью обмазали лицо, руки и туловище выборного накома, который и так был с ярко-красным макияжем, облаченный в шкуру ягуара и деревянный шлем, из которого торчали во все стороны и свисали перья кетцаля и попугаев. После чего Камон спустился с зиккурата и сел в паланкин с верхом из красной ткани, украшенном разноцветными перьями, который подняли и понесли четверо его подчиненных, тоже разрисованных красной краской и украшенных перьями, но не так ярко, как он. Два человека шли по бокам и окуривали накома дымом копалли — древесной смолы, а вторая пара несла сзади шест, на который были нанизаны с десяток человеческих черепов. Процессия прошествовала по всему городу под радостные крики толпы, после чего Камона доставили в казарму, где состоялась грандиозная попойка с участием всего гарнизона и местных аристократов. Бальче, который называют мёдом (каб), потому что этот продукт служит основой, то есть это медовая брага с дурманящей добавкой, пили все, кроме виновника торжества. На вкус та еще гадость, даже мёд не спасает, так что Камон не много потерял. Зато ему дали отдельную сигару. Остальные гоняли одну по кругу, делая по затяжке. Курение пока что — ритуальное мероприятие, не на каждый день. Сигары сворачивали из сухих листьев табака так же, как будут делать в двадцать первом веке.

Кстати, с удивлением узнал, что храм на вершине зиккурата служит еще и чем-то вроде барометра и створных знаков. Когда приближается ураган, здание начинает «гудеть», оповещая горожан, что надо возвращать рыбаков на берег и крепить всё по-походному. Чтобы пройти барьерный риф, рыбакам надо держать такой курс, чтобы видны были оба сквозных прохода в храме.

По количеству богов майя не уступают древним грекам. Есть на все природные явления, случаи жизни, профессии и несколько про запас, которым можно поручать разные непредвиденные дела. У каждого из богов свой праздник, ритуал жертвоприношений, народных гуляний. Следят за этим жрецы. У них есть записи, какого бога, в какой день и как праздновать. Иначе обидится — и жизнь станет интересней.

При этом у майя дурная привычка всё усложнять, поэтому и календарей у них три. Хотя предполагаю, что сначала был один, а остальные позаимствовали у каких-нибудь завоеванных народов или пришельцы поделились: не пропадать же добру! Один календарь был солнечный, так сказать, сельскохозяйственный, на триста шестьдесят пять дней, и назывался хааб. В нем восемнадцать месяцев по двадцать дней и один из пяти, которые не имеют названия и считаются несчастливыми. Дни в месяце нумеровались от нуля до девятнадцати. Второй календарь назывался цолькин (порядок дней), являлся ритуальным и состоял из двухсот шестидесяти дней (наименьшее общее кратное для двадцати и тринадцати). У каждого дня был номер от единицы до тринадцати и одно из двадцати имен, у которых в свою очередь был свой символ, называемый Солнечная печать. В день праздника был с цифрой один, названием Имиш и символом Красный дракон. Эти два календаря были объединены в одном календарном круге, и каждая дата носила еще одно обозначение. Все три совпадали раз в пятьдесят два года, после чего начинался новый цикл. Был еще третий календарь под названием Длинный счет, в котором минимальной единицей был кин (день), а максимальной — хаблатун (один миллиард двести шестьдесят два миллиона четыреста шестьдесят пять тысяч семьсот пятьдесят три года и сто пятьдесят пять дней). Майя не мелочились, планировали свою жизнь циклами по миллиарду с четвертью лет. Так что те, кто в две тысячи двенадцатом году истерил, что по календарю майя наступит конец света, оскорбительно недооценивали это племя. В том году заканчивался очередной цикл из тринадцати бактунов (один бактун — сто сорок четыре тысячи дней), равный пяти тысячам сто двадцати пяти годам и четырем с половиной месяцам, после чего даты длинного календаря повторяются, как через пятьдесят два года в двух предыдущих. Года тоже, кроме цифр, имели название. Сейчас идет первый год Тростника.

9

Если громко бряцать оружием, наверху услышат и подсобят. Через два дня после праздника я вернулся с охоты, добыв молодого тапира весом под центнер. Пришлось тащить его на волокуше, сооруженной из стволов двух тонких деревьев. Это животное похоже на свинью, но питается исключительно растительностью, наведываясь, в том числе, и на поля кукурузы. Еще у него есть маленький и очень подвижный хоботок. Я подстрелил тапира из своей засады на берегу плеса. Пришел туда за индюками, на худой конец за ягуаром, а наткнулся на тапира, который ведет сумеречный образ жизни, отлеживаясь днем в густых зарослях. Этого, видимо, спугнул какой-то хищник, потому что выскочил из леса на противоположном берегу, резво переплыл плес, заныривая надолго, и, оглянувшись и убедившись, что погоня отстала, неторопливо затрусил навстречу смерти.

Первый раз я попробовал тапира в Бангкоке. В Таиланде, как и в Мексике, охота на тапира была запрещена, поэтому блюда из этого зверя предлагались в ресторанах только иностранцам и по высокой цене. Мясо было запечено на гриле и, как по мне, не шибко отличалось от свинины, разве что было немного жестче и слаще. Впрочем, я не был на все сто процентов уверен, что ел в тайском ресторане именно тапира. Теперь вот появилась возможность проверить. На подходе к городу мне на помощь пришли воины-орлы, которые быстро дотащили тушу до казармы. Им ведь тоже обломится по солидному куску мяса, приготовленному на ужин нашим поваром, который радостно захихикал, когда увидел, кого я подстрелил.

В этом момент и загудели трубы на вершине зиккурата, где несли службу два воина-орла. Эти музыкальные инструменты сделаны из длинных тонких деревянных труб, на одном конце которых мундштук, а на другом — длинная изогнутая тыква.

Услышав эти звуки, повар испуганно воскликнул:

— Таино!

Так называлось племя, которое проживало, как я понял, на острове Куба и время от времени наносило недружественные визиты в Саму. Флотилия была из десятков трех лодок-долбленок с невысокими, наращенными бортами, которые таино называют пирауа. В каждой человек десять-пятнадцать. Уключин нет, гребут короткими веслами: четные гребцы — справа, нечетные — слева или наоборот. Таких лодок достаточно для перемещения на короткие расстояния между островами и материком в тихую погоды, а шторма и ураганы в Карибском море бывают очень редко,

Хотя таино шли, прижимаясь к берегу, караул заметил их издали. На специальной площадке неподалеку от северной стены были заготовлены две кучи дров и тростника, накрытые пальмовыми листьями, чтобы не промокали во время ливней. Оба сразу подожгли. Белый густой дым оповестил жителей деревень о приближающейся опасности. Рыбаки и те, кто жил неподалеку, заспешили в город. Остальные спрячутся в джунглях.

Подход к Саме защищает барьерный риф. В нем только один проход, причем узкий. Таино знали о нем, потому что, как мне рассказали коллеги-стражники, наведывались сюда каждый год, а иногда по два-три раза. Приплывали за обсидианом, но не брезговали и другой добычей. Майя считали их очень опасными врагами, потому что воюют нечестно — не разбегаются после убийства своего предводителя. Да и было их больше, чем мужчин в городе.

Высадились таино на пляже юго-восточнее города. Неторопливо вытащили темные узкие лодки, острые с обоих концов, на белый песок, из-за чего плавсредства напомнили мне острорылых крокодилов. Одна группа врагов, человек сто, сразу отправилась за обсидианом, вторая, десятка два — в джунгли за дровами, третья, такая же — к находившемуся рядом с городом сеноту за свежей водой, четвертая, сотни полторы — грабить деревню рыбаков, четвертая, с полсотни — на пляж у утеса, где находились восемь рыбацких лодок. Построить такую — несколько дней напряженной работы нескольких человек, поэтому считаются хорошей добычей. Заодно в них нагрузят награбленное.

Таино действовали, не торопясь и не боясь нападения. Наверное, у них были матерчатые доспехи, но ни один не надел, чтобы, как догадываюсь, продемонстрировать презрение к врагу. Как мне сказали майя, активное сопротивление они оказали только один раз пятьдесят два года назад. Я даже не стал спрашивать, кто победил. В свою очередь таино тоже всего раз, в том же году, попробовали штурмовать город. Обе стороны больше не повторяли ошибки. Сейчас таино делали вид, что в упор не замечают защитников города, которые наблюдали за ними с пирамид и плоских крыш зданий, стоявших на краю утеса, южные стены которых заодно были крепостными. Жители тоже не боялись, потому что склон с этой стороны обрывист, залезть наверх проблематично. Максимум, что раньше могли сделать обе стороны — метнуть во врага камень из пращи или дротик с помощью атлатля, деревянной копьеметалки, которые здесь особой конструкции, с двумя дырками под большой и указательный пальцы и длиной с полметра. Кстати, дротики для нее были оперенными, напоминающими мои стрелы, и аборигены принимали мой лук за странный вариант их метательного оружия. И пращу, и атлатль трудно назвать точными и дальнобойными, поэтому никто и не тратил снаряды понапрасну.

Для охоты я изготовил двадцать тростниковых стрел с костяными наконечниками. Мне предлагали кремневые, но я отказался, потому что их труднее крепить и обиднее потерять. Я наловчился вставлять костяные в верхнюю полую часть тростникового стержня и заливать смолой. Такой наконечник часто оставался в ране, когда я выдергивал стрелу, но если я забирал ее, то имел возможность и его выковырять и использовать еще раз, а если подранок убегал, то какая разница⁈ Сейчас я достал десять и осторожно вставил их наконечниками в щель между камнями у своих ног. Одиннадцатую наложил на тетиву, которую, разминаясь, натянул вполсилы пару раз, послушав самодовольный скрип тугого лука, после чего прикинул расстояние до цели (метров девяносто), направление ветра (юго-восточный, балла два, почти встречный, снос боковой малый), выбрал десять человек, которые стояли спиной ко мне, держась двумя руками за копья длиной около метра восемьдесят, поставленные подтоком на песок. Сделав глубокий вдох, я затаил дыхание, натянул тетиву до уха и отправил первую стрелу. Дальше действовал быстро, на автомате: следующая стрела-тетива-натянул-отпустил-шлепок по защите-следующая…

Таино не сразу поняли, почему вскрикивают и падают их соратники. Зато направление, откуда исходит опасность, определили верно. Шестой уже начал оборачиваться лицом ко мне, поэтому получил стрелу в правую руку немного ниже плечевого сустава. Может, и выживет, но в ближайшие дни воевать не сможет. Любая незнакомая смертельная опасность вызывает непреодолимое желание удрать. Таино оказались в этом плане не самыми отважными и умными. Если бы отступали медленно и лицом ко мне, то успевали бы уклониться. Они ломанулись толпой в сторону своего лагеря, бросив раненых соратников. Под радостные крики горожан я отправил вдогонку еще пять стрел. Все нашли свою цель.

Во вражеском лагере увидели убегающих и начали готовиться к бою и сзывать остальных. Те, кто ходил за дровами и водой, уже возвращались, а вот грабившие деревню рыбаков побросали добычу и довольно резво побежали к своим.

Среди наших нашлись смельчаки, которые вышли через восточные ворота, спустились на пляж и по-быстрому отрезали кремневыми ножами головы раненых и убитых мною врагов. Правда, только тех, что лежали возле утеса. За остальными пришел, закрываясь небольшими овальными щитами, большой отряд таино. Стояли они плотно и наблюдали за нами внимательно, поэтому я не стал тратить стрелы зазря, несмотря на прямо таки подталкивающие взгляды горожан. Забрав одиннадцать трупов, враги вернулись в свой лагерь, а наши смельчаки принесли восемь голов, которые тут же были насажены на колья и выставлены на верхней площадке зиккурата. Верховный жрец объявил, что примета сбылась: ягуар убил крокодила.

Осталось выяснить, кто убьет ягуара.

10

Майя не собирались нападать на таино, визиты которых стали как бы обязательной, пусть и неприятной, частью жизни города. Типа наказания богов за какие-то, пока невыясненные, грехи. Горожане по большому счету ничего не теряли. Посидят три-четыре дня в осаде, а потом всё будет, как прежде. Пострадают рыбаки и крестьяне, которые терпилы во все времена и у всех народов. Еще захватчики увезут с собой небольшое количество обсидиана, которого в месторождении много, но добывать трудно. Пусть везут на свои острова. Это никак не скажется на торговле с материковыми партнерами.

Мой удачный зачин разжег в них ретивое. Я объяснил, что, если мы перебьем всех, кто приплыл, то следующий визит будет не скоро. Таино такие же жертвы религии, как и майя, поэтому бесследное исчезновение большого отряда воинов сочтут божьей карой. Пройдет несколько лет, пока подрастут новые воины и решат поискать счастье под стенами Самы. Напасть собирались в первую же ночь, но я отговорил. Пусть враги переночуют спокойно, расслабятся, решат, что неприятности с ними могут случиться, только если близко подойдут к крепостным стенам, а они делать это перестали, даже в рыбацкой деревне ограбили только дальние от города дома.

Для меня главной задачей было удалить с поля боя накома Камона, которого, по мнению верховного жреца Хуры, выбрали боги командовать вылазкой. Если командира шлепнут, а таино знают, что это сразу обеспечит им победу, поэтому приложат максимум усилий, то остальные майя убегут в город. Я в тяжелых доспехах отстану и превращусь в легкую добычу. Поэтому я предложил Камону напасть с двух сторон. Он, как знающий джунгли лучше, ночью поведет свой отряд в обход, чтобы напасть с тыла, когда я с главными силами атакую на рассвете со стороны Самы.

Вечером прошел дождь, короткий и яростный. Поливало так, что на улицах был поток воды по щиколотку. С начала осады в казарме жило много мужчин из деревень, ополченцы. В моей келье — четверо: двое спали на каменной лавке, двое — на каменном полу, постелив тростниковую циновку. На мою лавку не покушались, хотя на ней свободно могли поместиться два человека. Чужеземцам всегда приписывают самые жуткие пороки. Я не люблю толпу, даже из четырех человек, поэтому старался проводить больше времени за пределами кельи. Как только начался ливень, я вышел на середину «плаца» рядом с сейбой и простоял там под тугими прохладными струями дождя минут двадцать, расставаясь с жарой, которая, казалось, забралась за день во все поры моего тела. Заодно и помылся.

Спал тревожно, часто просыпаясь. Как обычно перед боем, снилась всякая муть непонятная, которая мигом забывалась, как только открывал глаза. Перед рассветом меня разбудили. Я облачился к бою при свете факела, сильно вонявшего прогорклым подсолнечным маслом. Майя пока не изготавливают его. Я не видел здесь ни одного подсолнуха, даже дикого. Видимо, в джунглях не растет. Помогали мне одеваться рыбак Вунура и его старший сын Хорадо. Остальные воины и ополченцы с интересом наблюдали, как поверх шелковых рубашки и трусов я надел простеганную ватную фуфайку и кожаные штаны, обул кожаные сапоги. Дальше были кольчужные шоссы и сама кольчуга длиной до середины коленей, рукавами до локтя и тремя бляхами на груди, которую подпоясал широким кожаным ремнем. Следующими надел кольчужное ожерелье и пластинчатые оплечья, наручи и поножи. Колчан с двумя десятками боевых стрел закрепил на спине так, чтобы удобно было доставать правой рукой. На пояс нацепил слева саблю и справа кинжал. Шлем с бармицей померил и отдал Вунуре. Пусть несет его к полю боя вместе со щитом, изготовленным под моим наблюдением из двух слоев деревянных планок, первый вертикальный, второй горизонтальный, и третьего кожаного, на котором на синем фоне была белая роза ветров. Лук будет у Хорадо. Сыну рыбака приказал во время боя находиться неподалеку от меня и ждать, когда позову.

В полном облачении, большой и громоздкий, позвякивающий при каждом движении, я, наверное, выглядел при свете факела очень впечатляюще. Майя все еще в бронзовом веке. Из металлов им известен только сплав золота и меди, который привозят сюда торговцы из горных районов будущей Мексики. Когда я для просушки выставлял на специально изготовленной крестовине свои доспехи на плацу казармы, воины с удивлением осматривали и щупали их. Наверное, сейчас я для майя типа голема, изготовленного из неизвестного и очень прочного материала. Заметил, что многие ополченцы, да и воины из обоих отрядов, смотрят на меня заворожено, как на божество.

Толпой, не соблюдая строй и разбивку на отряды и заполняя улицы на всю ширину, мы вышли из города через ближние северные ворота. Первый отряд, «ягуары» и ополченцы-крестьяне, человек пятьдесят, стараясь двигаться тихо, пошел по сакбе в джунгли. Там к ним должны присоединиться еще человек двадцать-тридцать крестьян, которых предупредили прошлой ночью. Второй отряд, «орлы» и ополченцы-ремесленники и рыбаки, человек семьдесят, выдвинулся к рыбацкой деревне, где разбившись на группы, разошелся по домам, чтобы подождать, когда соратники выйдут на исходную.

Я остался снаружи, чтобы не пропустить начало момент между волком и собакой. С Камоном договорились, что нападем, когда станет совсем светло. К тому времени он и должен будет выдвинуться на исходную. Если сражение начнется немного раньше, и наком опоздает, скажу, что неправильно понял его. Язык майя такой трудный, когда надо.

Таино выставили всего один караул со стороны города. Два воина в полудреме сидели молча возле еле чадящего костра. Они не сразу врубились, что к ним приближается опасность. В предыдущие годы визиты заканчивались без стычек. Так должно было быть и на этот раз. Да и шли мы без криков, с какими всегда бросаются в атаку. Наверное, оба караульных то ли приняли нас за своих, почему-то среди ночи вернувшихся с месторождения обсидиана, то ли, что скорее, за привидения. Один что-то спросил другого, потом оба вскочили, схватив копья, лежавшие рядом на песке.

Вот тут майя и заорали, как положено во время атаки, и побежали на врага, хотя я еще в казарме, повторив несколько раз, потребовал, чтобы не обгоняли меня, поддерживали с флангов. Страх вышибает все установки, полученные перед боем, если они не наработаны многочисленными тренировками. Пришлось и мне припустить трусцой, что в доспехах было намного труднее.

Надо отдать должное таино, они спросонья не поддались панике, быстро вступили в бой, орудуя копьями, макуавитлями и булавами с каменным навершием и закрываясь небольшими овальными щитами, сплетенными из прутьев и обтянутыми кожей. Не обнаружив среди напавших накома, измазанного красной краской и украшенного большим количеством разноцветных перьев кетцаля и попугая, сделали правильный вывод, что командует отрядом самый длинный и не похожий на остальных, и набросили толпой на меня. Впрочем, с тыла и флангов меня прикрывали соратники, так что одновременно могли атаковать только два-три врага.

Закрываясь щитом, я рубил и колол саблей. Она запросто располовинивала кожаные щиты и то, что за ними находилось. Иногда приходилось отталкивать безголовое тело, которое все еще стояло на ногах, фонтанируя кровью из шеи. В ответ меня кололи копьями, били макуавитлями и дубинами. Что-то принимал на щит, что-то попадало в шлем или кольчугу, не нанося критичного ущерба. Я продолжал сражаться, уничтожая одну волну нападавших за другой. Сколько было таких волн, точно не скажу. Наверное, несколько десятков, потому что правая рука сильно устала. И наступил момент, когда таино дрогнули. Я не расслышал, что именно проорал враг, который попал копьем мне в шлем и тут же остался без правой руки. Наверное, обвинил в принадлежности к нечистой силе. Ему поверили, когда голова его полетела на землю вслед за рукой, и, завыв от ужаса и побросав оружие и щиты, ломанулись от меня по пляжу, навстречу нашему отряду под командованием Камона, вышедшему из джунглей, где и полегли, за исключением шести человек, которых оглушили и связали.

Я не погнался за ними, потому что вымотался полностью. Щит нижним краем поставил на песок у ног. Кожаный верхний слой был порван в клочья и вымазан кровью, как и кольчуга, и даже шоссы. Красные капли падали и с сабли на белый песок, быстро впитываясь. Вокруг валялись окровавленные тела таино и майя, причем первых было намного больше. Позади меня пролегала широкая дорога из мертвых врагов. Большую часть накромсал я.

Это подтверждали и взгляды воинов майя, наполненные мистическим восхищением и преклонением. Обычный человек не мог убить столько таино и остаться невредимым. Бог пришел помочь им, но до поры до времени прикидывался обычным человеком. Так рождаются мифы.

11

Богом быть не трудно. Главное — принимать поклонение верующих, как должное. Я напрактиковался в этом в бытность шумерским лугалем. Можно было ничего больше не делать, но я напрягся еще раз.

Часть таино, человек сто, была на месторождении обсидиана. Скорее всего, к ним прибежали те, кто уцелел во время сражения на пляже, и предупредили об опасности. Им кровь из носу надо будет пробиться к своим лодкам, которые горожане переместили на пляж под утесом, или выйти к морю севернее или южнее Самы и там выдолбить новые, что займет много времени. Скорее пойдут на север, поэтому мы решили встретить их. Неподалеку от города сакбе метров двести шел по заболоченному месту. Обитавшие там крокодилы порой вылезали на него, чтобы погреться. Приходилось сгонять их жердями, которые были заготовлены специально для этого на обоих берегах болота. Я хорошо знал это место, потому что мое охотничье угодье находилось примерно в километре дальше.

Большой отряд под командованием накома Камона перешел на противоположную сторону болота и спрятался там. Второй, поменьше и под моим командованием, остался на ближнем к городу берегу. Теперь я не боялся, что майя сбегут, если погибнет Камон, потому что у них есть кое-кто поглавнее.

Таино шли плотной группой. Впереди самые крепкие воины. Отряд Камона они не заметили, спокойно начали пересекать болото. Когда прошли две трети, загудели трубы майя, и из зарослей тростника на сакбе вышел я. Одни, совсем один. В левой руке щит с новой кожаной обивкой, в правой — сабля. Воины моего отряда прятались в джунглях по обе стороны сакбе, чтобы выскочить в нужный момент на помощь, если она потребуется. Я был уверен, что справлюсь один. Точнее, мне не придется ничего делать. Хватит того, что я, выйдя один навстречу целому отряду, спокойно жду, когда приблизятся. На противоположной стороне болота к сакбе выбежал целый отряд майя и приготовился к бою.

Завидев меня, таино остановились. Кто-то из них, наверное, один из уцелевших на пляже, крикнул то же слово, после которого наши враги сбежали с поля боя. Таино буквально оцепенели, будто я смотрел на них немигающим, гипнотизирующим взглядом анаконды. Хотя, судя по перекошенным рожам, двадцатиметровая анаконда показалась бы им белой и пушистой. Если бы они по команде ломанулись толпой вперед, то просто сшибли бы меня с ног. Команды никакой не было, но таино все вдруг развернулись и понеслись в обратную сторону. Смерть от копий и макуавитлей показалась им слаще. Кое-кто даже сиганул в болото, потревожив острорылых крокодилов, которые безмятежно кемарили на мелководье. Большая часть врагов была перебита отрядом Камона, а человек двадцать, бросив оружие, встали на колени и склонили головы, сдаваясь на милость воинам майя, и при этом испуганно оглядывались, не приближаюсь ли я.

К тому времени я был на середине этого участка сакбе. Поняв, что майя и сами справятся, остановился, а потом и вовсе пошел в обратную сторону. Бог сделал свое дело, бог может уходить. Впрочем, до города меня несли на руках воины отряда «ягуаров». Так обычно несут с поля боя накома-победителя, но все жители города знают, кто на самом деле одолел таино.

Командира вражеского отряда перед самым заходом солнца принесли в жертву богам на верхней площадке зиккурата. У живого вырезали сердце и положили еще бьющееся на алтарь. Его кровью обрызгали обоих накомов и всех «орлов» и «ягуаров». Предлагали и мне, но я отверг, чем еще раз подтвердил, что не обычный человек, который ни за что бы не отказался от такой чести. Не взял я и лучший кусок мяса из тела жертвы, которую порезали и запекли на горячих камнях. Бедолагу сожрали без меня, причем печеное мясо досталось только знатным людям. Безродным беднякам ни к чему удаль в бою и прочие плюшки от богов. Его голову накололи на копье, которое подтоком воткнули между камнями на верхней площадке зиккурата. Как мне сказали, после того, как боги, приняв облик птиц, склюют всё съедобное, в черепе будет сделано сквозное отверстие, и его нанижут на деревянный шест, в компанию к захваченным ранее, и спрячут в храме, чтобы каждый год в военный праздник пронести по городу за временным накомом.

Остальных пленников сделали рабами. На этот раз я не стал выпендриваться, выбрал самого молодого, лет четырнадцати, по имени Гуама. Привык я к слугам. Когда их нет, кажется, что меня никто не любит.

12

Теперь мне не надо ходить на службу. Иногда по ночам по привычке наведывался к ребятам, чтобы поболтать. Права, прежних душевных разговоров не получалось. Воины относились ко мне даже с большим уважением, чем к главному жрецу города. Мне предложили перебраться в каменный дом, который быстро возвели бы, но я остался в казарме, потому что боги майя не имеют жен на земле, а если нет семьи, то и отдельное большое жилье ни к чему. Продолжал обитать в своей келье, а в соседнюю поместил Гуама. Каждый день мне приносили лучшую еду и всё, что попрошу. Я просил редко. Более того, почти каждый день ходил на охоту и, если удача сопутствовала мне, угощал свежим мясом бывших сослуживцев.

Запредельный социальный статус лишил меня возможности стать накомом. Выбрали одного из знатных молодых мужчин. Камон с радостью передал ему обязанности и вернулся к семье. Однажды я встретился с ним на пляже под утесом. Я там загорал и купался, удивляя этим необычным поведением аборигенов. Какой нормальный взрослый человек станет купаться вместе с детворой, ведь есть дела поважнее. Бывший наком пришел туда, чтобы выбрать пару трофейных лодок, на которых собирался отправиться по торговым делам.

— Куда поплывешь? — поинтересовался я.

Камон ответил, что собирается обогнуть полуостров Юкатан с севера и достичь западного берега Мексиканского залива, чтобы обменять там соль, вяленую рыбу, хлопок, мёд, воск, морские раковины на жадеит, какао, сплав золота и меди. За время службы он сильно поиздержался.

— Возьмешь меня с собой? — спросил я.

— Конечно! — радостно согласился он.

Здесь уже есть морские разбойники, если можно назвать пиратством нападение одной лодки на другую. Значит, купцам нужна охрана. А кто сможет защитить лучше бога⁈

Оправились по утреннему холодку на следующий день после летнего солнцестояния, которое в Саме отметили очень пышно, с принесением в жертву большого количества собак и индюков. Чему именно посвящен праздник, догадался по тому, что начался он в «обсерватории» — небольшом домике с входом с северной стороны и небольшой круглой дыркой в плоской каменной крыше, назначение которого я раньше не мог понять. В полдень солнечный луч впервые за год упал через дырку вертикально вниз на пиктограмму, обозначавшую солнце. От этой даты я перешел на привычный мне европейский календарь. Не знаю, правда, зачем.

Караван был из пятнадцати пар трофейных лодок: одна лодка с гребцами тащила на буксире вторую, нагруженную товарами. В первой паре на буксируемой под невысоким навесом возлежал я на тюках хлопка и рулонах тканей. Не божье это дело — грести. Шли с раннего утра и примерно до полудня, потом делали перерыв часа на три-четыре, вытащив лодки на берег и спрятавшись в тени деревьев, и после отдыха продолжали плавание до вечерних сумерек. Ночевали тоже на берегу. С нами были три собаки, которые достойно несли службу. Людей встретили всего раз, двух рыбаков, которые, завидев нашу флотилию, устремились к берегу, бросили лодку и спрятались в джунглях. Мы не стали их грабить.

На второй день миновали остров Канкун. Где-то с час шли мимо него. В двадцать первом веке здесь будет известный курорт с тем же названием. Когда проходил мимо на контейнеровозе, казалось, что шеренга многоэтажных отелей на любой вкус и кошелек вырастает прямо из моря. Пиндосы будут прилетать сюда, чтобы отдохнуть от мексиканцев, наводнивших их страну.

Кстати, «мексиканские» мексиканцы сильно отличаются от «американских». Такое впечатление, что, пересекая границу, легально или нет, они всё хорошее оставляют на родине. В Штатах мексиканец — это ленивое, скандальное, агрессивное, нечистоплотное во всех отношениях существо, которое начинает шевелиться, только когда появляется возможность что-нибудь украсть. Такими же, за редчайшим исключением, вырастают и почти все их дети и внуки, словно у мексиканцев прививка от культуры гринго. Насмотревшись на них в Майами, по прибытию в Кампече я приготовился к подобному и был сильно удивлен. Милые, улыбчивые люди, общительные, отзывчивые, гостеприимные. Да, с типичной латиноамериканской ленцой, но и русские тоже не дураки повалять дурака.

Северный берег полуострова Юкатан более засушливый. Вдоль берега тянутся мангровые заросли, красные и черные. Ни одной реки, ни озера, ни сенота и, как следствие, ни одного населенного пункта. Первый мы увидели в том месте, где будет город Кампече, если я не ошибся. Это была небольшая деревушка, жители которой прятались в лесу, пока мы не прошли мимо. Зря боялись. Мы не таино, мы по торговым делам.

Чем дальше на запад, тем чаще стали попадаться реки и населенные пункты, небольшие деревни. Видимо, города строили подальше от моря, чтобы незваные гости наведывались не часто.

Затем мы начали подворачивать на запад. Не доходя до того места, где будет Веракрус, который я навещал в двадцать первом веке несколько раз, мы свернули в устье реки, промывшей проход в длинной песчаной косе. Называлась река Папалоапан. Как переводится это имя, Камон не знал. Мы погребли по ней генеральным курсом на запад, в сторону гор. Затем свернули в правый приток и по нему добрались до города Куюскиуи (Деревянный броненосец на тотонакском языке), расположенного на левом берегу.

13

Жили здесь уастеки — скорее всего, дальние родственники майя, потому что много общих слов, хотя говорят на языке и используют письменность покоренного народа тотонаков. Внешне отличались сильно, потому что у многих лица не круглые или овальные, как у майя, а треугольные, с острым подбородком. Местные мужчины и женщины носят составные браслеты на руках и ногах и делают дырки в ушах и вставляют тоннели из разных материалов, по достатку: богатые — зеленый жадеит или золото, которое дешевле этого полудрагоценного камня; середняки — морскую раковину или часть ее; у бедняков видел деревянные. У некоторых ушные украшения довольно большие, даже странно, как хватило мяса у мочки, чтобы так растянуться. В двадцать первом веке я видел такие в Африке у черных и в США у белых — кто-то из них кого-то передразнивал. Мужчины носят набедренную повязку или два куска материи, прикрепленные к матерчатому поясу и прикрывающие прелести спереди и сзади. Женщины ходят в туниках без рукавов или, как майя, короткий топ или без него и юбка чуть ниже колена. И те, и другие, но не все, не зависимо от достатка, обожают матерчатые головные уборы в виде башни. Одежда из хлопка или агавы украшена разноцветными вышивками и перьями. Многие, а богатые обязательно, в обуви типа кожаных сандалий или деревянных сабо, потому что почва местами каменистая.

Жилье в Куюскиуе каменное или из тростника и лиан, обмазанных глиной и, к моему удивлению, побеленных. Главная ступенчатая пирамида не похожа на самский «зиккурат». У нее овальное основание, оштукатурена и покрашена в красноватый цвет. Видимо, у уастеков сложные отношения с любыми углами, потому что и почти все строения были овальными или круглыми. Рядом с пирамидой много скульптур, высеченных из базальта или вылепленных из глины и потом обожженных. Гончарных мастерских и печей для обжига по всему городу валом. Изготавливают посуду, свистульки, статуэтки, игрушки… Как я понял, это был основной бизнес горожан. С учетом местной специфики их творения можно считать высокохудожественными. Самое интересное, что у одного мастера увидел игрушечную собачку на колесиках. То есть аборигены знали колесо, но не научились использовать его в полную силу. Может быть, потому, что не имели тягловых животных.

Использовали принцип колеса уастеки только в ритуале призыва дождя, который в двадцать первом веке станет обязательным шоу почти на каждом комплексе мексиканских пирамид и будет называться тотонакским, наверное, потому, что это племя переживет своих завоевателей. На столб высотой метров тридцать забираются пять человек. Один садится на вершину и на дудочке исполняет протяжную мелодию. Остальные привязывают ногу к одной из четырех веревок и каждый с одной из сторон квадратной рамы падает вниз головой на пару метров. Рама начинает медленно вращаться, и веревки, намотанные на столб выше нее, разматываются, опуская акробатов все ниже и ниже, и после тринадцати оборотов (тринадцать умножить на четыре равно пятьдесят два — количество лет в календарном цикле) они достигают земли.

Статуэтки людей делали не типовыми, а похожими на заказчика. Были они сборные: голова, руки и ноги вставлялись в пустое туловище, и места соединений замазывались глиной и обжигались. После смерти человека статуэтку разбивали на мелкие части, кроме головы, которую хранили дома, подвесив к потолку. Я сразу вспомнил фотографии умерших родственников на стенах, как было модно в СССР.

Изделия горожан пользовались большим спросом. Сюда приходили или приплывали купцы из многих городов, расположенных иногда за сотни километров. Преобладал бартер. Ни золото, ни жадеит не выступали посредниками в сделках. Единственным, что можно было считать хоть каким-то эквивалентом денег, были обжаренные бобы какао, называемыми здесь какахуатлом, которыми расплачивались за многие покупки. Эти бобы растирают вместе с кукурузными зернами, солью, перцем и другими специями по вкусу, заливают холодной водой, перемешивают, а потом переливают из одного сосуда в другой, пока не появится пенка. Напиток получался густой и несладкий, на привычный мне шоколад, даже горький, совсем не похож, хотя назывался чоколатль (пенная вода). Пьют его только жрецы, знать и воины. Говорят, что напиток улучшает связь с богами и повышает отвагу и мужскую силу. Из мякоти плодов, в которых созревают бобы, делают бражку, используемую во время религиозных мероприятий и не только.

Камон по приказу главного жреца Хура наменял корзину бобов какао, причем особенных. Оказывается, для важных ритуалов используются только крупные определенных сортов, а остальные служат для менее важных мероприятий и заодно выполняют функцию денег. Во время сделок оценивается величина боба и его состояние. Сморщенные оценивают на четверть дешевле. Раб стоит сотню особых бобов или сто двадцать-сто пятьдесят менее ценных. Существуют и фальшивые бобы. Их потрошат и взамен искусно наполняют глиной, маскируя разрез, отверстие. Поэтому Камон советовал мне постучать один боб о другой (настоящие издают звонкий звук) или помять пальцами (глина мягче). Владеют деревьями какао только знатные люди. Чем выше ранг, тем больше деревьев. То есть у местных буратин есть свои Поля чудес, где растут деньги. В окрестностях Самы какао не водится. Как мне рассказал бывший наком, есть маленькие священные рощи в карстовых, затененных впадинах возле некоторых городов на севере полуострова Юкатан, но выход бобов там мал, даже хозяевам не хватает.

Я поторчал на рынке полдня, посмотрел, кто, чем и как торгует, после чего начал бродить по городу и окрестностям, хотя Камон предупредил меня, что уастеки и тотонаки обожают приносить людей в жертву, причем не только взрослых. В праздник главного их бога дождя убивают ребенка, из его крови, семян разных растений и забродившего сока мякоти плодов какао готовят жидкую кашицу, которой «причащают паству». Майя в сравнение с ними скромняжки. Здесь тоже существует обычай, по которому гость (путник) неприкосновенен, пока сам не нападет, но, как говорится, береженого и местные боги сберегут. Так что лучше вести себя скромно, никуда не соваться без разрешения и не подходить близко к пирамидам, у которых овальное основание, и статуям. Это могут счесть оскорблением богов со всеми вытекающими последствиями.

Впрочем, он рассказал другим купцам, в том числе местным, что я не обычный человек, поэтому все посматривали на меня с опаской, боясь прогневить. В придачу я обменял франкскую серебряную монету на горсть бобов какао, размолол их, развел в воде в большой глиняной чаше, после чего вскипятил, а потом дал остыть и смешал с медом. Лучше было бы сделать на молоке, но здесь его не было. Мёд, конечно, дает еще и специфичный привкус, не сравнить с сахаром, но все равно напиток пошёл на ура. Те, кого я угощал, с опаской делали первый глоток, потом восхищались и отхлёбывали еще раз, но не больше. Не потому, что не привыкли пить «деньги», а потому, что в какао содержится пламя, которое может сжечь человека, не обладающего способностью заряжаться им. Кстати, индейцев из разных племен поразило не столько то, что я умею готовить какао не так, как они, а то, с какой привычной легкостью опорожнил большую чашу. По их мнению, обычный смертный сразу превратился бы в горящий факел.

К тому времени, когда Камон обменял все привезенные товары, у меня появилось желание попутешествовать по территории будущей Мексике, людей посмотреть и себя показать. В Саме скучно. Если вернусь туда, то от тоски сколочу плавсредство и отправлюсь в Европу, хотя особого желания не имею. Не знаю, какой сейчас год, но явно задолго до двенадцатого, в котором я оказался в Англии и стал рыцарем, а потом бароном и графом. Иначе есть шанс встретиться с самим собой. А в десятом или одиннадцатом веке там везде будут рубиться с перерывом на зиму. Надоело мне это всё. Отдохну, поезжу по теплым краям, посмотрю, как живут аборигены. Моего запаса европейским монет, которые здесь в большой цене, и умения охотиться хватит на много лет приятной жизни, К тому же, у меня появилась мечта, что когда-нибудь вернусь в двадцать первый век и начну троллить историков. Хотя у этих ребят во лбу брони на пять пальцев, никакими фактами не прошибешь. Каждый из них ничего не знает точно, но за свою версию убьет всех несогласных с ней.

14

У уастеков, как и у майя, каждая сакбе начиналась (или заканчивалась?) аркой, причем не округлой сверху, потому что не додумались до замкового камня, а колонны постепенно соединялись, образуя пик. Купец, к каравану которого я присоединился, рано утром окурил арку дымящейся копалли и обратился к Эк-Чуаху, богу Полярной звезды и покровителю путников и торговцев, с просьбой о покровительстве, и мы отправились в путь. Сакбе, ведущая в Мичтлан (Обитель невидимых богов), самый большой город уастеков, была шириной метров шесть. Ее постоянно ремонтировали, поэтому находилась в хорошем состоянии. Когда мы проходили участок неподалеку от города, там уже трудились работяги, уплотняя свежую насыпь каменным катком весом в несколько сот килограмм. По обе стороны сакбе плотной стеной росли деревья, кусты и высокая трава, а над ней нависали ветки деревьев и лианы, из-за чего казалось, что идешь в тоннеле из растительности. Джунгли здесь посуше, чем на Юкатане. Наверное, сказывается соседство с заснеженными горными вершинами. Через каждые километров восемь (часа два неспешного пути) находился каменный столб, возле которого мы делали остановку, отдыхали минут пятнадцать. Купец окуривал и его дымом смолы, после чего двигались дальше.

Впереди и сзади шли по пять охранников. Командир каждой пятерки был вооружен макуавитлем, а остальные — копьями. Щиты у них были квадратные со стороной всего сантиметров тридцать пять. Впрочем, на переходе опасаться нападений не надо было. Дорога, даже чужая, считается сакральным местом, охраняемым богами, и путники неприкосновенны. Охранник в первую очередь следили, чтобы рабы не разбежались. За первой пятеркой шел налегке купец, за ним плотной группой — восемнадцать носильщиков, рабы и наемные, затем помощник, тоже налегке, мы с Гуамом и вторая пятерка. Каждый носильщик нес килограмм двадцать-двадцать пять груза, уложенного на специальную деревянную раму и надежно привязанного веревками. Ее с помощью кожаных лямок крепили на спине, и один ремень охватывал голову, из-за чего у профессиональных носильщиков на лбу выпирали костяные мозоли, потому что передвигались, наклонившись вперед, будто должны внимательно смотреть под ноги, хотя дорога довольно таки ровная. Во время остановок у столбов, садились на землю, прислонившись грузом к стволу дерева и откинув голову назад, будто выискивали поющую птицу в кронах на противоположной стороне дороги. Был строгий регламент, сколько кукурузной муки и прочей еды ему полагается в день, а вот зарплата колебалась от двух до пяти бобов в день.

Я шел в шляпе, сплетенной из сухих растений, полученной еще в Саме и напоминающей маленькое сомбреро, шелковых рубахе и трусах и обутый в сандалии. Нес сагайдак, перекинув ремень через правое плечо и расположив у левого бедра, саблю, закрепленную на спине так, чтобы рукоятку удобно было взять правой рукой и быстро вытянуть из ножен, а на ремне справа висел кинжал. Не то, чтобы я не доверял обычаям индейцев, но с оружием чувствую себя большим и сильным. Всё остальное моё имущество, тщательно упакованное, нес Гуама на арендованной у купца деревянной раме. Груз у него был не легче, чем у носильщиков, поэтому к концу дневного перехода раб еле волочил ноги.

Двигались до наступления полуденной жары, преодолевая километров двадцать пять. С непривычки первые два дня показались мне слишком тяжелыми. Часа через три-четыре ходьбы выглядел я не по-божески. Представляю, что со мной было бы, если бы еще и тащил двадцать килограмм груза.

Останавливались на постоялом дворе, которые были в каждом населенном пункте на нашем пути, даже в небольшой деревеньке. Это несколько круглых домов из дерева, тростника и лиан, обмазанных глиной и крытых пальмовыми листьями. Внутри несколько гамаков, которых не хватало на всех, поэтому рабы спали на циновках внутри или снаружи. Хозяин постоялого двора давал нам бесплатно кукурузную муку, воду и дрова, однако купец утром обязательно оставлял взамен горсть бобов какао.

Отдохнув после перехода, я шел на охоту. В отличие от аборигенов предпочитал есть мясо или рыбу, а не давиться жесткими кукурузными лепешками. Впрочем, когда я возвращался с добычей и делился ею с попутчиками, они в ответ разделяли мой подход к кулинарии.

Может, если бы я ел тортильи с детства, то казались бы вкусными, но впервые попробовал их уже взрослым человеком. Сразу вспомнил викингов, которые искренне утверждали, что гречневая каша горькая и несъедобная. Они ведь попробовали ее, только попав в Бретань или Гардарику. Кстати, мне не вставляло и арахисовое масло, которое, как по мне, янки используют везде, где не подходит солидол.

Обычно не бродил по джунглям долго, подстреливал из лука игуану, которых здесь тьма. Выбирал крупную, метра полтора-два, чтобы хватило на всех. Мясо этой ящерицы напоминает куриное, пропахшее рыбой. В Мексике двадцать первого века оно будет считаться деликатесом, а сейчас — понятия не имею, какое столетие идет — это пища нищебродов. Особенно на него налегали рабы. Купец не баловал их, кормил тем, что оставалось от наемных носильщиков. Этих бедолаг захватили где-то южнее Куюскиуи. Поскольку это были крестьяне, даже не простые воины, в ритуальные жертвы не сгодились. Купец приобрел их, чтобы доставили товар в Мичтлан, где будут проданы с небольшой накруткой. Затем они станут прислугой, потому что у обитателей Центральной Америки нет пока обычая сажать рабов на землю и забирать у них большую часть урожая.

15

Мичтлан оказался довольно таки большим городом, тысяч на двадцать населения. Начинался он с высокой остроконечной арки, возле которой располагалась «таможня», с которой купец расплатился зернами какао и рассказал, кто я такой. Толстый безоружный таможенник со скошенным лбом и десяток охранников слушали, разглядывая меня с нескромным интересом. Их командир был выше ростом большинства индейцев, но в сравнение со мной — недомерок. Судя по косым от удивления или природы, черным глазам, никак не мог поверить, что есть люди выше него. Смирившись с этой мыслью, пропустил меня в город бесплатно и не сказав ничего по поводу оружия, о котором, как я понял по некоторым знакомым словам, ему сообщили.

Как мне по пути рассказал купец, в Мичтлане уастеков было мало, но являлись верхушкой общества. Основную часть населения составляли тотонаки, поэтому пирамиды в городе были «нормальные» — четырехугольные. Захватчики не решились перестроить их. Сейчас, как я понял, оба этноса подневольные, потому что город платит дань тольтекам, живущим севернее. Уастеки не додумались образовать единое государство, каждый город сам по себе, как у древних греков, поэтому некоторые несут дополнительное бремя. Мичтлан выплачивал тольтекам каждый год хуш пик какао (три мешка, в каждом из которых восемь тысяч бобов). Здесь, как и у майя, двадцатеричная система счета. Главные цифры — двадцать, четыреста (двадцать в квадрате), восемь тысяч (двадцать в кубе)… Тотонакские пирамиды, хоть и прямоугольные, но не ступенчатыми, как у майя, и в некоторых местах забетонированы. Вместо ступенек в каждом ярусе ниши. Я сперва подумал, что это помещения для, так сказать, обслуживающего персонала. Нет, маловаты, в некоторых даже ребенок не поместится. Мне объяснили, что в нишах живут, как сказали бы европейцы, души богов и предков. Главная пирамида, выкрашенная в красный цвет, была семиярусной и имела триста шестьдесят пять ниш — по количеству дней в году. Наверх, где располагался главный храм города, вели две лестницы, в каждой из которых триста шестьдесят пять ступеней, если считать и верхнюю площадку. Неподалеку были еще четыре красные пирамиды меньшего размера, с мизерным количеством ниш, примерно одинаковой высоты и расположенные почти симметрично. Они ограждали большую площадь, вымощенную плитами, которая в обычные дни была торговой, а в праздники превращалась в место религиозных мероприятий. Посередине нее был вкопан деревянный столб с квадратной рамой наверху для ритуала призвания дождя.

Еще здесь было много полей для игры в мяч. Я насчитал семнадцать. В Саме тоже играли в мяч, но, так сказать, на любительском уровне. В Мичтлане эта игра была религией. В командах обычно были профессиональные игроки. Поля ориентированы строго по линии север-юг, а кольца, в которые надо, ударяя только коленями, локтями и туловищем, загнать мяч, который весит килограмма четыре, находятся на восточной и западной стенах ограждения. Если мяч влетал в кольцо, освещенное солнцем, то это хорошо, если в находящееся в тени, жди неприятностей. Изредка они наступали для игроков проигравшей команды прямо сразу. Это решал главный жрец и по совместительству правитель города. Наверное, обрекал на смерть в случаях, когда количество неприятностей и так зашкаливало, и надо было дать понять богам, что их намеки поняли, исправляемся. Проигравших обязательно приносили в жертву, если это были пленники. Вырезали сердца у них и в том очень редком случае, когда побеждали, но тогда вместе с ними жертвами становились и проигравшие мичтланцы. Это добавляло перца игре. Аборигены ничего не употребляют без него.

Иными были и дома здесь. Большая часть расположенных северо-западнее центральной площади, вверх по склону, к которым вела дорога шириной метров восемь, вымощенная плитами и кое-где залитая бетоном, были одноэтажными, каменными, оштукатуренными, с побеленными стенами и прямоугольными оконными проемами, закрываемыми деревянными щитами или тростниковыми циновками. Чем дальше от центра, тем чаще попадались прямоугольные деревянные дома с двускатными крышами. крытыми пальмовыми листьями. Хотя видел и варианты каменных строений с такими же крышами. Всего один дом был двухэтажным. Жил в нем главный жрец. Рядом было самое большое городское здание, в котором население «принимали» жрецы низших рангов. К ним ходили за советами по самым разным житейским ситуациям, обязательно принося подарок.

Южнее главной площади сначала шли районы, так сказать, среднего класса, затем бедноты, а дальше жили иноземцы. Возле таможенной арки находился постоялый двор на содержании города, в котором можно было условно-бесплатно остановиться на день-два. Дальше к центру по обе стороны мощеной улицы располагались частные. Это были одноэтажные каменные дома буквой П. С четвертой стороны находилась каменная ограда высотой всего метра полтора, в которой был узкий проход, закрываемый на ночь тремя брусьями. Залезть ночью во двор не составляло труда.

В том, в котором я остановился по совету купца, была круглосуточная охрана — крепкий и лохматый мужик с мутным взглядом и грязными лоскутами грубой ткани, свисавшими с узкого матерчатого пояса спереди и сзади, который сутками сидел или лежал на циновке под навесом слева от прохода и зорко следил за происходящим во дворе. Рано утром и вечером мужик косолапо перемещался к короткой центральной части дома, где жил с семьей хозяин и где его кормили. Вместо сторожевых собак были индюки, большая стая днем расхаживала по двору, а ночью сидела на жердях, прикрепленных к стене и ограде рядом с сортиром, расположенным справа от входа. Когда ночью кому-нибудь приспичивало, птицы будили всех. Сторож запомнил меня сразу, что не мудрено, а вот птицы просекли, что не уважаю их, поэтому встречали злобным бормотанием, доходя до истерики, если передразнивал, что делал частенько, чтобы повеселиться.

В левом и правом крыле были кельи с деревянными дверьми, которые поднимались с помощью веревок и днем служили навесом. Внутри два гамака с толстыми циновками вместо матрацев. Стоила такая келья один боб какао за ночь, а если снимаешь сразу на двадцать дней, то десять бобов. Я понятия не имел, как долго пробуду в Мичтлане, поэтому предпочел оптовый вариант. Келью выбрал в левом крыле, хотя из сортира — узкой каменной ямы, огороженной двумя каменными стенками полутораметровой высоты, одна из которых под косым углом прирастала к ограде, и защищенной от дождя навесом из пальмовых листьев — не сильно воняло. Гуав расстелил на моем гамаке шкуру ягуара. Как раз в это время мимо проходил хозяин — полноватый мужчина лет под тридцать с брезгливым выражением лица, которое я встречал у уроженцев этих краев только в двадцать первом веке в США. Он якобы прогуливался по своим делам, а на самом деле, как догадываюсь, любопытство обуяло. Увидев расстеленную на гамаке шкуру ягуара, остановился, как вкопанный, и челюсть отвисла. Я спросил жестами: что-то не так? Хозяин постоялого двора захлопнул рот, помотал головой из стороны в сторону и заспешил в обратную сторону. В следующие минут пять мимо моей келье по каким-то своим делам прошли по одному все члены его семьи: толстушка-жена, три дочери-толстушки и два сына-толстяка, младшему из которых было лет пять. Последний правилам приличия обучен был плохо, поэтому остановился возле входа в келью, посасывая темный, то ли загорелый, то ли грязный, указательный палец правой руки. Я угостил его куском ананаса, который как раз в то время очистил от жесткой кожуры, чтобы полакомиться. Отвык я от этого фрукта (или ягоды?) за время скитаний по Европе, Азии и Африке, как бы заново открывал его. Пацаненок оставил в покое грязный палец, запихал в рот сразу весь кусок, отчего смуглые пухлые щеки стали еще шире, и побежал к маме, которая наблюдала за ним, стоя у вода в свою келью, которая размером с три мои.

По утрам, позавтракав кукурузной болтушкой, которую почти для всех постояльцев готовила хозяйка постоялого двора, я вместе с Гуамом отправлялся на охоту. Уходить приходилось далеко. Возле города много деревень, джунгли истоптаны, дичь перебита. В первый выход я подстрелил броненосца, приличного, килограмм на тридцать, правда, большая часть веса приходилась на костный панцирь.

Первый раз попробовал это животное во время стоянки в никарагуанском порту Пуэрто Кобесас. В соседних Коста-Рике и Панаме отстрел броненосцев запрещен, а в Никарагуа почти в любом ресторане предлагают. Внушительная порция кусуко, как там называли это животное, стоила триста-четыреста кордоб (десять-тринадцать североамериканских долларов). Запах непривычный, но вкус интересный, насыщенный такой. В общем, блюдо на любителя. Мне зашло, поэтому, увидев броненосца, который рылся в опавших листьях, всадил ему стрелу прямо в глаз, где уж точно нет брони. Зверь оказался живучим, даже попробовал убежать, но хватило его метров на двести. После чего мы с Гуамом подвесили тушу на толстую длинную сухую ветку и понесли на постоялый двор.

Хозяйка, увидев, что мы принесли, сразу предложила помочь с приготовлением. Она позвала мужа, потому что, как я понял, считать умела плохо, после чего мы в три пары рук заключили взаимовыгодный договор: она готовит добычу на ужин, часть отдает мне и моему рабу, остальное продает другим постояльцем и берет себе, а затем расплачивается со мной бобами какао. Муж ее продает панцирь броненосца и, удержав десять процентов комиссионных, остальное отдает мне. У местных вояк в цене костные пластины броненосца. Из них делают небольшие щиты, наручи и нашивают на ватные доспехи в наиболее уязвимых местах.

Сухую толстую ветку я использовал для того, чтобы в американском «тандыре», который находился возле хозяйской кельи, заварить какао. Не то, чтобы я проголодался. В жару ем намного меньше, аппетита нет. Мне кажется, какао — это легкий наркотик, на который подсаживаешься. По шоколаду помню. Он, действительно, заряжает энергией, поднимает настроение. Да и сладкого захотелось, а мед, купленный еще в Куюскиуе, в одиночку не лез в горло. Надо было видеть лица аборигенов, когда я, подождав, когда напиток остынет, неспешно выдул большую чашку и при этом не лопнул от избытка энергии. Более того, завалился спать, потому что начиналась полуденная жара.

16

В семье хозяина постоялого двора был трехдневный переполох. В их келью залетела черная бабочка, которые здесь размером с птицу. Согласно принятой у аборигенов примете, в семье кто-то должен умереть. Они три дня оплакивали друг друга и ждали, на ком боги остановят выбор. Те не смогли определиться, и на четвертый день хозяйка сгоняла к жрецам, которые посоветовали зарезать всю домашнюю живность, лучшее мясо отдать им, а остальным накормить всех, кто подвернется. До вечера все индюки остались без голов, были ощипаны, выпотрошены и запечены. Самцов отнесли жрецам, остальное раздали постояльцам, соседям и всем, кто в нужное время оказался в нужном месте, а таких было много, потому что весь наш угол знал о беде и способе ее решения. Вместе с индюками попрощалась с жизнью и домашняя утка, обычная кряква, любимица младшей дочери, которая ревела от горя так, будто потеряла близкого родственника. То есть визит черной бабочки хоть и не забрал человеческую жизнь, бед принес много. Если искренне верить в приметы, плохие обязательно сбываются,

Видимо, бабочка прилетала и по мою душу, потому что во второй половине следующего дня я, как обычно, прогуливался по городу, наблюдая бытовые сценки. В Мичтлане люди жили так же, как и в жарких, южных городах в Восточном полушарии. Город был разделен на улицы и иногда кварталы, в которых обитали представители одной профессии: гончары, ткачи, красильщики, столяры, скорняки, изготовители украшений из перьев и драгоценных камней… Их продукцию можно было купить на рынке или прямо в мастерской, где стоила дешевле. Я незадолго до того подстрелил оленя, отдал его шкуру на выделку кожевнику, а вчера заказал из нее у местного обувщика две пары сандалет с закрытыми носаком и задником и тройной подошвой. Здесь в почве больше камней. Об некоторые я ударяюсь, а другие продавливаются через один слой кожи, делая мне больно. На обратном пути решил зайти к мастеру, чтобы узнать, как продвигается работа.

На улице, где изготавливали украшения из перьев, увидел большую группу жрецов, человек сорок, Они стояли полукругом возле одной из лавок. Все были в головных уборах из разноцветных перьев: у кого-то они были короткими и располагались в один ярус, у кого-то длиннее и в два или три яруса, а один был, если я правильно посчитал, пятиярусный, причем верхними были зеленые кетцаля. Хура, верховный жрец Самы, как понимаю в сравнении, скромняга, по праздникам носил трехъярусный. Мичтланского я как-то видел спускающимся с главной пирамиды в девятиярусном, метра два высотой, который удерживался на голове с помощью жердей и планок, закрепленных на спине. В будний день он вышел прогуляться в сравнительно легкой шапочке.

Я собирался проскочить мимо, но толпа расступилась, попуская главного хвастуна, и мы с ним встретились. На верховном жреце, кроме роскошного головного убора, были не менее роскошные накидка и запашная набедренная повязка длиной до коленей, вышитые разноцветными узорами и украшенные перьями попугаев, а на ногах сандалии с завязками из шкуры крокодила, Голова над деформированным лбом в шрамах от ожогов, чтобы там волосы не росли. В мясистых ушах серьги с коричневато-красной яшмой, на шее ожерелье из девяти крупных розовых жемчужин, а на руках и ногах золотые браслеты, набранные из прямоугольных пластин с барельефом сидящего орла. Наверное, я не изобразил, как горожане, трепет и почтительность и даже посмотрел снисходительно, поэтому верховный жрец остановился и вперил в меня надменный взгляд, насколько это возможно при косоглазии. Уастекская знать, кроме деформации черепа и выжигания кожи на голове, еще и зрение себе портила.

— Кто ты такой? — как я догадался, спросил он, продемонстрировав маленькие круглые бирюзовые камешки, вживленные в верхние резцы.

Представляю, какой болезненной была операция, ведь делают без наркоза. Чего не вытерпишь ради понтов!

— Не понимаю, — ответил я на языке майя.

— Это тот самый чужеземец, который каждый день пьет какао, — подсказал один из холуев в трехъярусном головном уборе, если я правильно перевел.

Видимо, это была неслыханная дерзость или непозволительная роскошь, поэтому верховный жрец попытался сфокусировать на мне оба косых глаза. Получилось настолько плохо, что я еле сдержал улыбку. Он заметил это, тоже сдержал эмоции, но явно сделал неблагоприятный для меня вывод. Могу точно сказать, кто будет принесен в жертву в ближайший праздник или даже раньше, если вовремя не унесет ноги.

Сандалии не были готовы. Мастер заканчивал прошивать четвертую трехслойную подошву. Обещал приделать ремешки завтра к полудню. Платой была остальная часть шкуры, поэтому я договорился, что пришлю за сандалетами слугу. Подумал, что просто так меня вряд ли схватят. Я гость, значит, нахожусь под охраной богов, если ничего не нарушаю. Наверное, попробуют спровоцировать, когда буду гулять в центре города, поэтому посижу на постоялом дворе, рядом со своим оружием, до послезавтрашнего утра, потому что отправляться в путь в самую жару тяжко.

Чего больше всего не хочешь, то обычно и случается. Только Гуав вернулся с сандалетами, как пришел хозяин постоялого двора и сообщил, что тольтеки прислали гонца с приказом направить к ним отряд из двухсот воинов для участия в походе на чичимеков. Так называют представителей всех полукочевых племен, которые обитают севернее. Это синоним слова дикарь. Русские таких, только живущих южнее, называли чучмеки, в чем прослеживается дальнее родство с предками мексиканцев. Как мне объяснили, время от времени чичимеки нападают на города, но чаще тольтеки ходят к ним за пленниками, необходимыми для принесения жертв во время многочисленных праздников. Обязательны жертвоприношения и перед выступлением в поход, поэтому я быстро приатачил к спине Гуамы деревянную раму, уложил на нее упакованное с вечера барахло и крепко привязал, после чего вооружился сам, натянув тетиву на лук, и мы в полуденную жару отправились в город Толлан, как называлась столица тольтеков.

В Мичтлане от южной входной арки начинались три сакбе: одна вела на юг к Куюскиуе, вторая — на восток к берегу Мексиканского залива, третья — на северо-восток, чтобы, немного не добравшись до моря, обогнуть горный отрог и повернуть на северо-запад, а потом на запад. Мы отправились по последней. Рослый таможенник посмотрел на меня удивленно, однако ничего не сказал. На его скошенном лбу читалась бегущая строка: «Если идиотам хочется таскаться по жаре, это их проблемы». Видимо, приказа о моем задержании пока нет. Зря я приготовился к бою, а может, и зря ушел из этого города.

17

Я шагаю в хвосте отряда из двух сотен воинов, направлявшихся в Толлан. Впереди командир, у которого на голове красная повязка с черной пиктограммой, обозначающая пленение четырех врагов. За ним топают человек пять, которые захватили по два пленника, и где-то полтора десятка — по одному. Это типа ордена за боевые заслуги. Кто больше пленников захватил, тот и самый крутой. При таком способе ведения боя победа желательна, но не является обязательной. У командира есть еще и деревянный шлем с приделанным поперек к верхушке, перевернутым полумесяцем, украшенным яркими, разноцветными перьями попугаев, напоминающий мне гребень из крашенных, красных, конских волос на шлеме римского центуриона. Оружие командира — макуавитль и деревянную дубинку — вместе с доспехами несет на деревянной раме молодой воин. Ватные безрукавки есть только у старых воинов, причем не у всех. Рядовые вооружены копьями длиной чуть менее двух метров, дротиками с атлатлями, дубинками. Макуавитль всего один и, как понимаю, является символом власти. Щиты или плетеные и обтянутые оленьей кожей, или деревянные однослойные, или из панциря щитоносца или черепахи. Самой разной формы и размера, но в высоту не более сантиметров пятидесяти, а некоторые, криво-овальные из панциря броненосца, и вовсе сантиметров тридцать по диагонали. Таким, наверное, удобно заехать в рыло зазевавшемуся врагу, оглушить и потом пленить. Видел пару деревянных, похожих на схематическое изображение бабочки, с прорезями по бокам, которые в ширину были больше, чем в высоту. У меня сложилось впечатление, что все индейцы считают, что щит придумал трус.

К такому отряду может присоединиться любой желающий проявить себя на войне. Если сумеет, обеспечит себе теплое место в городской страже. В Мичтлане романтичных идиотов набралось десятка два. Идиоты всегда романтичны, а романтики — идиотичны. Между ними тонкая, но непреодолимая грань: первые неизлечимы. Добровольцы топают за мной и Гуамом. Один из них, молодой парень, помогает моему рабу, потому что тому тяжковато, ведь я становлюсь все богаче. И воины, и добровольцы идут практически налегке, несут, кроме оружия и доспехов, небольшой запас кукурузной муки и фасоли. Все остальное нам выдают в тех населенных пунктах, в которых останавливаемся на ночь, независимо от того, город это или маленькая деревушка. Они обязаны накормить отряд. Наверное, чтобы воины сами не позаботились о себе со всеми вытекающими последствиями для крестьян. В Толлане нам дадут сухой паек на переход до чичимеков и обратно. С помощником я расплачиваюсь мясом, которое добываю в джунглях во время стоянки. Парень не дурак поесть. У них с Гуамом типа социалистического соревнования, кто больше сожрет, но, как и положено при социализме, побеждает дружба, потому что даю им поровну. Остальное мясо распределяю между добровольцами, которым обычно достаются лишь кукурузные лепешки. Все самое вкусное из того, что выдают нам на привалах, забирают воины. Они тоже охотятся, но не так удачно, как я.

Все, кого я угощаю, возвращают мне кости, которые отдаю собакам. С нами путешествует целая стая их. Порода та же, что и у майя — почти лысые, среднего размера, голосистые, охотничьи навыки разносторонние, без явной специализации. Я прикормил собак, поэтому забывают о хозяевах и, если позову, сопровождают меня везде. Особенно любят ходить со мной на охоту и гоняться за подранками. Правда, надо сразу отгонять их от добычи, иначе слопают и не поперхнутся.

Через неделю дорога пошла в гору. Климат становился все суше, несмотря на то, что сезон дождей еще не закончился и время от времени, заметно реже, чем внизу, нас накрывал ливень. Температура становилась ниже, и я уже не так сильно потел, а по ночам порой умудрялся замерзнуть. Теперь шкура ягуара служила мне по ночам не только подстилкой, но и местами одеялом. Кстати, моих попутчиков удивляло такое бесцеремонное отношение к меху священного хищника.

На семнадцатый день мы поднялись на горное плато. Где-то здесь ацтеки построят город Мехико. Пока что нет ни будущей столицы Мексики, ни этого племени, даже его название никто не слышал. Поскольку, как я знал, ацтеки придут с севера, то, скорее всего, они сейчас и есть те самые чичимеки. А до них это презрительно прозвище носили тольтеки, захватившие власть в Толлане и не только. В Евразии волны диких захватчиков приходят с востока, а в Центральной Америке — с севера, причем, как я знаю, продолжаться это будет до двадцать первого века, когда в Мексику ломанутся новые чичимеки по прозвищу гринго. И там, и здесь перебираются с засушливых земель на плодородные. Есть, ради чего пробиваться с боем. Дойти и вскоре по историческим меркам исчезнуть, раствориться, оставив после себя имя, которое присвоят ушлые аборигены.

18

Я приезжал в Мехико на экскурсию из Веракруса, где стояло мое судно. Купил двухдневный тур на выходные. Веракруские туристические агентства не избалованы клиентами, поэтому работают и по выходным. Автобус был очень удобный и, что главное, с мощным кондиционером. Расстояние между креслами большое, можно полулежать, не мешая сидящим сзади. На каждые четыре места по телевизору. У меня тогда испанский был не очень, поэтому перебрался в конец автобуса, где были свободные места и два туалета, мужской и женский. Обычно во второй всегда очередь, но за всю поездку была всего раз и та из двух толстых американок, которые трещали без умолку, чередуя слова «вау!» и «кул!» и изредка вставляя между ними какое-нибудь третье.

Первый день мы провели в Мехико-Сити. Над городом, расположенном в низине, висел густой смог. Казалось, что его поджаривают на сковороде, уже подгорает. По приезду нас покормили в ресторане так называемой мексиканской пищей, то есть вариантом для туристов, почти без перца, самая малость его, всего по чайной ложке на каждое блюдо. Зато напитков было много, даже пульке (бражку из агавы) предлагали. Это белый густоватый напиток с, как по мне, неприятным кислым привкусом. В сравнение с ней наша обычная хлебная брага кажется кулинарным шедевром. Впрочем, это дело вкуса.

Затем нас повозили по городу. Женщина-гид на неважном американском варианте английского языка рассказывала, мимо чего мы проехали несколько минут назад. Остановок было всего две: в центре города на площади Сокало (Конституции) и часик дали походить по Национальному музею антропологии. Знал бы, что окажусь в этих краях черт знает сколько веков назад, погулял бы подольше по залу майя. Там был еще и зал ацтеков, в котором больше экспонатов. На Сокало находится огромная барахолка и рядом с ней — Национальный дворец (мексиканский Белый дом) и главный кафедральный собор — куда без него в испаноязычной стране⁈ Мне почему-то вспомнился стадион Олимпийский в Москве начала девяностых. Чтобы пройти к нему, надо было попетлять между торговыми рядами. Здесь рынок, так сказать, отделен пространством от управления страной и религией, но придает им двусмысленность. Рядом с собором находился макет столицы ацтеков Теночтитлана. Как сказала гид, раньше все это было на месте нынешних зданий, а на площади — дворец Монтесумы, последнего правителя ацтеков, который имел шестьсот жен. Из-за этого, наверное, он был уверен, что правит всем миром. Тут приперся еще один мир, покруче, и ограбил и удавил его. Вывод: бабы до добра не доводят.

Ближе к вечеру нас поселили в отель, который напоминал узкий тупик, зажатый между двумя четырехэтажками, сросшимися дальними концами. Там нас тоже покормили, на этот раз лучше, хотя перца было больше. После чего было свободное время до утра. Я решил потусоваться без определенного маршрута, поэтому пошел в метро, чтобы выйти по наитию на какой-нибудь станции и там посмотреть на реальный, нетуристический Мехико, если таковой существует. Был час пик, и меня сильно удивили полицейские, которые заталкивали женщин и детей в первый вагон, а мужчин в другие, разлучая при этом семьи. Впрочем, одна разбитная девица отбилась от них и заскочила в мужской вагон. Видимо, ей не хватало мужского внимания в любых проявлениях.

Вышел я не помню где и потопал не знаю куда. Через каждые метров сто попадался полицейский с автоматом типа «узи» на толстом брюхе (мексиканские стражи порядка напоминали бройлеров среди нормальных кур) и дубинкой на ремне и мимо постоянно проезжали патрульные машины. При этом гид советовала в темное время не ходить по улицам, чтобы не стать жертвой преступников. Я так и не встретил ни одного. Надо быть очень шустрым, чтобы проскочить между полицейскими и успеть хоть что-то преступить. Зато торговцев всего-всего было валом везде-везде. Хорошо, что за руки не хватали и не затаскивали в свои лавки, как египтяне и индусы. Радовали глаз манекены с сиськами пятый номер и задницами десятый. Меня хватило до следующей станции метро, с которой и вернулся в отель, по пути выпив в баре текилы. Ее налили в охлажденную стопку, узкую и с толстым дном, называемую кабальитос (лошадка). Мне не вставляет пить текилу с солью и лаймом, поэтому спросил бармена, как еще можно? Он посоветовал смешать со спрайтом в пропорции один к двум. Зашло на ура, и я проскакал трижды.

Среди ночи проснулся от того, что здание шатнулось. Подумал, что приснилось. Вскоре опять дернулось. Вспомнил, что здесь сейсмическая зона. На море такой опасности не существует, но вырос я в Донбассе, где в шахтах лавы, старые и не только, иногда проседают, и на поверхности может тряхнуть легонько, поэтому забил и заснул.

Утром нас повезли на руины Теотиуакана (Города богов), находившегося километрах в пятидесяти от столицы Мексики. Так его назвали ацтеки. Город был покинут в седьмом веке, поэтому неизвестно, как называли жители и кто они были. Подозревали многих, включая тотонаков. Это самые впечатляющие развалины, которые мне доводилось видеть. Идя по Дороге мертвых к самой высокой пятиярусной пирамиде Солнца, как ее называли ацтеки, я закрыл глаза и вдруг услышал гул голосов, говорящих на непонятном языке, и появилось ощущение, что мимо меня проходит много людей, хотя я отстал от своей группы, и никого рядом не было. Появилось непреодолимое желание открыть глаза и увидеть, что оказался в седьмом, а лучше в шестом веке. Мечта исполнится, но, как обычно, с некоторыми искривлениями: в то время, но не там, и там, но в другом веке.

Следующим пунктом была Тула. Не та, где пряниковые самовары. Так назывались руины столицы тольтеков. Пирамиды там были намного скромнее, но на невысокой, трехъярусной, ацтеки дали ей имя Кетцалькоатля (Оперенного Змея), одного из главных своих богов, стояли каменные статуи воинов пятиметровой высоты, сложенные из четырех блоков каждый. Ничего подобного на территории Центральной Америки больше не встречалось.

19

И сейчас, не знаю, в каком веке, этих скульптур нет в Толлане. Нет и пирамиды, на которой они будут стоять. И вообще, слишком скромно здесь, не сравнить даже с зачуханным Куюскиуем. Чем меньше, ниже пирамиды, тем воинственней этнос. Расцвет архитектуры сигнализирует о его загнивании.

Я бы подумал, что это совсем другой город, если бы не вид с холма, на части которого он находился. Внизу, на обоих берегах реки, носившей то же имя, и впадавшего в нее левого притока, будет город Тула. Сейчас там заросли тростника — именно так переводится слово Толлан, а тольтеки — люди, живущие среди тростника. Поскольку это растение не встречается только в пустынях и районах вечной мерзлоты, можно смело считать тольтеками не только всех жителей Мексиканского нагорья, но и почти всей планеты. Наверное, поэтому так называют себя люди из разных племен, входящих в конфедерацию городов, в которой первым среди равных считается Толлан. Правит им Иуитималь, которому уже под пятьдесят, что для этой эпохи является преклонным возрастом. Это грузный человек с отдышкой. Череп у него не деформирован, кожа над лбом не обожжена и глаза не косые. Разве что головной убор их перьев в пять ярусов выдает, что правитель недалеко ушел от своего уастекского коллеги. Кстати, верхний ярус у толланского верховного жреца из перьев кетцаля, которые сантиметров по семьдесят-восемьдесят длиной. То есть шапочка почти такой же высоты, как и тот, кто ее носит. Кетцаль здесь не обитает. Значит, перья привозят за сотни километров, наверное, как дань.

Увидел я верховного жреца во время жертвоприношения по случаю отправления армии в поход. Иутималь тяжело (два молодых слуги по бокам поддерживали его) поднялся на небольшую двухъярусную пирамиду. Следом шли десятка два жрецов второго и третьего сорта, судя по трех- и двухъярусным головным уборам, а за ними два воина вели молодого крепкого голого мужчину с черными, длинными, растрепанными волосами и связанными сзади руками. Взгляд у него был удивленный, будто никак не мог поверить, что это происходит с ним, ведь ему пообещали совершенно другое. Судя по немного тормозным движениям, можно предположить, что он одурманен каким-то наркотиком, скорее всего, пейотом.

Это маленький кактус округлой формы и без колючек. Его привозят засушенным с северо-востока Мексики, где сейчас живут чичимеки. Запарил небольшую дискообразную «таблетку» или сделал настойку, употребил — и дня два-три смотришь мультики. Жанр зависит от твоей психики и жизненного опыта. Я водил свое судно прямо по суше, распарывая ее до воды, летал над океаном и кулаком убивал акул, тискал одновременно целую толпу красивых женщин… А старший механик, мексиканец сорока семи лет, который организовал это мероприятие, побывал на своих похоронах. Я сказал, что по русской примете будет долго жить. Видимо, на мексиканцев русские приметы не распространяются, потому что во время отпуска он попал в перестрелку двух наркокартелей, получив по пуле от каждого. Старший механик не рассказал мне подробности привидевшихся похорон, поэтому не знаю, совпали ли его видения с реальной церемонией, на которой я не присутствовал, поэтому и сравнить не смог бы.

На краю верхней площадки пирамиды голого мужчину поставили на колени на невысоком каменном постаменте. Один из второсортных жрецов схватил сзади за волосы, потянул, пока голова жертвы не запрокинулась до отказа. Верховный жрец черным обсидиановым ножом, блеснувшим на солнце, умело, одним резким движением, вспорол мужчине грудь слева, засунул туда руку, выдернул сердце и показал его стоявшей внизу и радостно орущей толпе. Маленький темный комок трепетал на окровавленной ладони, с которой падали алые капли. Иутималь отнес сердце в центр верхней площадки, положил в углубление в животе каменного, лежачего человека, покрашенного в черный цвет, который, как я понял, был богом ночи или ночным злым духом. Мол, на, похавай и оставь нас в покое. Толпа внизу продолжала вопить еще минут пять, Наверное, радовались, что не у них вырвали сердце из груди.

20

В походе на чичимеков главной проблемой была питьевая вода, точнее, ее отсутствие. Сезон дождей подошел к концу. Речушки, которые появились во время него, быстро высохли, а полноводных в этих краях раз-два и обчелся. Попадались озера разной величины, но во многих вода была солоноватая, не годная для питья. Наш отряд шел в конце армии тысячи на три воинов, поэтому нам доставалось лишь то, что не успели выпить шагающие впереди. Остановившись на привал, мы сразу расходились в разные стороны в поисках воды и запасались ею впрок.

Места пошли сухие. Деревьев становилось все меньше, а кактусов — всё больше. Они были самой разной формы и высоты. Некоторые просто гиганты, метров двадцать высотой. Попадались и знакомые мне: опунция и те, на которых растет питая (драконий фрукт). Самое забавное, что первую я попробовал в Израиле, а второй — в Таиланде. В двадцатом веке опунция будет расти на Земле обетованной везде, где не выживает что-либо другое. Назовут ее саброй, и еще своих соплеменников, родившихся в Израиле, и еще собственную модификацию американского танка, и еще ликер… евреи, остановитесь! Плоды у нее вкусные, но обращаться с ними надо предельно осторожно, потому что проглоченная малюсенькая колючка может стоить жизни. В общем, та еще развлекуха — еврейский вариант японского поедания рыбы фугу. Я тоже разок рискнул — съел салат из опунции, который назывался мексиканским, хотя был заправлен оливковым маслом, не шибко распространенным в Центральной Америке. Наверное, наименовали так из-за большого количества перца, как сладкого, так и острого. Ничего так, приятное блюдо. Драконий фрукт будет продаваться в курортной зоне Таиланда почти на каждом углу. Вкус на любителя. Главное — абсолютно безопасный, если, конечно, не прилетит в голову, посланный меткой и сильной рукой. Вот на питаю я здесь и налегал, когда находил ее. Воины нашей армии ели и другие кактусы, причем и листья, но я помнил об опунции и не рисковал.

Начало карательной операции было довольно скучным. Чичимеки разбегались при приближении нашей армии. В итоге командующий, которого я видел только издали и не знал его имени, разделил ее на три части. Одна двигалась по центру, а две другие огибали вражескую территорию по флангам.

Я был в западной, которая шла вдоль гор. Поселения попадались изредка возле речушек или маленьких озер, появившихся во время сезона дождей. Через пару месяцев они высохнут, и воду будут брать из глубоких колодцев, которых по несколько возле каждого водоема. Дома сложены из камней на сухую или сплетены из тростника. Дважды видели пещерные городки. Они мне напомнили те, что встречал в Малой Азии и на Ближнем Востоке. В жару в таких лучше, чем в каменных или тростниковых домах. Да и в холода, наверное, тоже. Не пробовал, не скажу. Рядом с поселениями возделанные поля. Судя по ботве и стеблям, во время сезона дождей выращивали кукурузу, фасоль, тыквы, перец чили.

Отсутствие сопротивления расслабило нашу армию, которая и так не страдала тягой к дисциплине. Перестали высылать передовые дозоры. Не было и арьергарда. Перемещались по-отрядно, толпой. Впереди тольтеки, затем их конфедераты, а сзади подневольные. Мичтланский командир сперва рвался вперед, надеясь выслужиться, но вскоре успокоился. Мы плелись самыми последними. Это и спасло многих воинов его отряда.

В тот день мы где-то часа за два до полудню добрались до неглубокого узкого ущелья, которое шло, если не принимать в расчет изгибы, с северо-востока на юго-запад. Разнесся слух, что на противоположной стороне остановимся на ночь, поэтому все приободрились, зашагали быстрее. Я наоборот не спешил. Богатый военный опыт подсказывал, что ущелье — отличное место для засады, что надо бы выслать разведку — по группе на вершину каждого склона, а только потом заходить. Но я был здесь даже не воином, а добровольцем, которому не пристало учить отцов-командиров. Поэтому я и приберег советы для более удобного случая, подготовившись индивидуально: натянул тетиву на лук и напялил доспехи, кроме шлема. В нем и вовсе спекусь в такую жару. Соратники смотрели на меня удивленно. Не знаю, что больше поразило их — то, что надел доспехи, приготовился к бою, или сама кольчуга, которую видели впервые, но сразу поняли, для чего предназначена.

Из-за переодевания я вместе со своим обслуживающим персоналом отстал малость от отряда. Бой начался именно в тот момент, когда мичтланцы только начали заходить в ущелье. Наверное, чичимеки решили, что не стоит ждать отставших. Эта ошибка аукнется им. Камни разного размера, включая огромные валуны, полетели и покатились с обоих склонов ущелья. Метали их не только мужчины, но и женщины и подростки обоего пола. Чичимеков было сотен шесть-семь, поэтому и результат оказался впечатляющим. Авангард и среднюю часть нашей колонны перебили почти полностью, лишь единицы смогли выбежать, несмотря на разбитые головы и другие раны. Арьергарду повезло больше. Видимо, в этой части ущелья на склонах было меньше чичимеков, потому что не знали, насколько длинной окажется наша колонна.

Враги были в курсе, что тольтеки и их союзники переняли у майя маневр куч чимал (бегство), поэтому целили в первую очередь в командиров, быстро перебив тех, кто был в ущелье. Красивое оправдание трусости избавляло воинов нашей армии от стыда и прочей душевной сумятицы. Уцелевшие понеслись в обратную сторону. Мичтланцы тоже, видимо, решили, что гибель командира-тольтека дает им право «закуччималиться».

В этот момент я и рявкнул властно заранее выученные команды:

— Стоять! Занять места слева и справа от меня!

Люди не любят принимать решения, особенно судьбоносные. Легче подчиниться чужому приказу и потом спихнуть вину на другого. Они встали в две кривые шеренги с загибающимися флангами так, что мичтланский командир и я оказались в центре первой, разделенные двумя человеками. Это подействовало отрезвляюще на некоторых дезертиров. Они останавливались, а потом занимали место в строю. Срабатывал закон стада: лучше стоять в большом, чем бежать в маленьком. Лучники, а их среди тольтеков было немало, занимали места на флангах. Луки были из желтовато-бурого дерева, прямые, простые, высотой немного ниже человеческого роста, из-за чего напомнили мне английские (кельтские) длинные.

В это время чичимеки-мужчины спустились в ущелье и начали добивать раненых. Вооружены они были копьями с кремневыми наконечниками, каменными молотами и топорами, обсидиановыми ножами. У убитого отрезали голову, поднимали ее вверх, орали что-то торжественное и швыряли в общую кучу. Те, что были ближе к входу в ущелье, увидели наш отряд и начали сзывать соратников. Противника надо добить, иначе победа будет неполной.

Чичимекские воины, а их было сотен пять, собрались в большую группу, после чего широким фронтом пошли на нас. Я расстрелял в них весь колчан охотничьих стрел, который имел при себе. Почти все попали в цель, а вот упал мало кто. Многие раненые ломали древки стрел, торчавших в их теле, и продолжали идти. Наверное, нажрались пейота. В малых дозах он притупляет страх и боль. Я отдал лук и колчан Гуаме, стоявшему позади, после чего юноша сразу переместился в глубокий тыл. К тому времени до чичимеков оставалось метров двести, и в дело вступили лучники-тольтеки. Били они точно, одна результат был не лучше моего. Не обращая внимания на обстрел, чичимеки с ревом понеслись на нас, быстро набирая скорость.

Рукоять сабли нагрелась за день. Клинок в ярком солнечном свете казался золотисто-черным. Я отбил щитом копье довольно рослого чичимека с искривленным лицом, остекленевшими темно-карими глазами и белой пеной на почти черных губах. Такие же морды были у берсерков. И, как у них, ни шлема, ни доспехов, ни щита. Сабля запросто рассекла темно-коричневую шею. Кровь из нее хлынула алая, как у всех. Дальше я закрывался щитом и рубил всё, что попадало под руку, не шибко выцеливая. Мясник за работой. Чичимеки перли без страха и упрека, не обращая внимания на потери. Казалось, что они все-таки сомнут нас. Краем глаз я видел, как под их давлением загибаются наши фланги. Мичтланцы и прочие тольтеки норовили взять врага в плен, а не убить, из-за чего погибали сами. Деваться мне все равно уже некуда, потому что убежать в доспехах не смогу, и я рубился так же безрассудно, как чичимеки.

Они дрогнули первыми. Видимо, мы выкосили самых отважных, а остальные выбрали жизнь. Сотни две или чуть больше побежали в ущелье. Военная удача — девка ветреная. Чичимеки не учли, что среди их врагов окажется русский, воюя с которыми надо помнить: когда решишь, что победил, вдруг окажется, что русские только начали воевать.

Вдогонку удирающим врагам полетели стрелы, а потом погнались наши воины, стоявшие сзади. У тех, кто сражался, сил не осталось. Я поставил потяжелевший вдруг щит нижним концом на сухую коричневую землю, придерживая левой рукой, и облегченно выдохнул. В правой руке все еще была сабля, с которой капали тяжелые, тягучие, красные капли. Они бесшумно расплескивались о твердую почву и быстро темнели. В крови был и щит, и кольчуга, и поручи, и даже поножи. Такое впечатление, что меня передом макнули в чан с нею. Вокруг меня лежали в несколько слоев трупы врагов, посеченных саблей, повреждения от которой не перепутаешь с нанесенными оружием индейцев. Эти кучи еще шевелилась. Видимо, внизу лежали раненые.

Я повернулся, чтобы позвать Гуаму. Тело было мокрым от пота, хотелось побыстрее снять доспехи. Соратники смотрели на меня с мистическим ужасом. Наверное, так по их представлению выглядит бог войны — весь в кровище и при этом целый и невредимый. Тут они, конечно, ошибаются. Кровоточащих ран у меня нет, но в нескольких местах тело сильно болит. Досталось мне от чичимекских булав. Они двух типов: в камень с дыркой вставлено рукоятку или камень с впадиной прихвачен к ней веревкой. Оба бьют больно. Но я об этом молчу. Пусть думают, что неуязвим. Меньше шансов, что вздумают напасть. Гуама, быстрее меня выучивший язык уастеков, рассказывал им, что случилось с отрядом таино. Скорее всего, считали, что парень врёт, как сивый (меринов здесь нет) енот. Теперь увидели собственными глазами и прониклись.

21

Мы взяли по меркам мичтланцев очень богатую добычу. Большую ее часть составляли украшения, доспехи и оружие погибших тольтеков и их конфедератов. Поделили по-индейски: каждый получил согласно своему рангу. Мне предлагали большую кучу всякого барахла, но я взял только бирюзовые бусы погибшего командира нашей трети армии и все бобы какао, а также деревянный шлем, ватные доспехи и хорошее копье для Гуамы. Пусть и у него всё будет, как у взрослых. Юноша очень обрадовался.

Тольтеки, уастеки и майя сжигают покойников, а кости кладут в кувшин и закапывают под своим домом или рядом с ним. В ущелье и поблизости деревьев было мало, а трупов слишком много. Да и задерживаться надолго в этом месте никто не хотел, потому что духи погибших врагов могут напасть с наступлением темноты. Мичтланцы и тольтеки перетащили в ложбину убитых земляков, сотни полторы, закидали их сухими ветками и травой и теми трофеями, которые не могли унести, и подожгли, после чего мы отправились к тому месту, где провели предыдущую ночь. Там на склоне горы был небольшой лесок, по которому протекал ручей.

Вместе с присоединившимися к нам тольтеками в отряде было около трех сотен воинов, более половины из которых раненые. Я теперь шел впереди, хотя командир мичтланского отряда был жив, почти здоров и имел право считаться захватившим в плен пять врагов. За мной шагал Гуама и нёс только моё и свое оружие и доспехи. Остальное распределил между воинами отряда. Каждый счел это большой честью, хотя были нагружены собственными трофеями под завязку. Бывший помощник моего раба умудрился догнать, оглушить и связать удирающего чичимека, а пленных их хозяева вели в хвосте колонны. К моему удивлению, мичтланцы и тольтеки пленили двадцать два врага. Большую часть взяли после боя, догнав раненых чичимеков.

До места стоянки добрались ночью, благо первая часть ее была лунная, светлая. Караулы не выставляли, положившись на собак, которые во время боя неплохо подзаправились: у всех морды были в крови. Может, просто лизали ее, а может, человеченки отведали. Я помылся в ручье, наскоро перекусил двумя плодами питаи и улегся на шкуру ягуара, частично завернувшись в нее. Больше никто не удивлялся, что так святотатствую. Уастеки теперь называют меня Ваксаклахун Убах Кан, что переводится, как Змей Войны, которому можно всё, что не позволено обычным смертным. Заснул я не сразу из-за стонов раненых. Приснился мне Нингирсу, бог войны шумерского Лагоша, который, улыбаясь, грозил мне булавой с двумя львиными мордами.

Утром сожгли шесть человек, умерших от ран, и двинулись в том направлении, где должна быть главная часть нашей армии. К полудню добрались до ее следов, ведущих на север. Это была заброшенная стоянка возле небольшого озерца, заросшего тростником и расположенного на удалении от горных отрогов. Там мы и встали на якорь. Три сотни воинов — это слишком мало, чтобы шляться по незнакомой, вражеской территории. Я послал пятерых тольтеков с докладом о произошедшей стычке и сообщением, что мы подождем основные силы здесь, залечим раны.

У тольтеков кактусы — их всё: и едят, и лечатся ими, и краску делают из них, и стройматериал, и топливо, и изгороди… Несколько воинов, опытных в лечебном деле, нашли нужные растения и изготовили снадобья для раненых соратников, благодаря чему больше никто не умер из моего отряда. Впрочем, народ сейчас крепкий, без лечения выкарабкивается. Хилые отсеиваются еще в детском возрасте.

Чтобы раненые быстрее выздоровели, я обеспечил их хорошим питанием. По утрам я примерно с третью отряда уходил на охоту. Нашей целью были вилорогие антилопы. Название свое получили из-за длинных загнутых рогов, похожих на двузубые вилы. У самцов они длиной сантиметров тридцать, а у самок еле заметные. На заднице имеют белое «зеркало». Завидев опасность, антилопа топорщит шерсть, отчего пятно напоминает распустившуюся белую хризантему. Все в стаде, кто видит этот сигнал, репетуют его. Бегают вилороги очень быстро, уступая в скорости только гепарду, так что охотиться на них сложно. Поэтому, наверное, антилоп так много сейчас в этих краях. Они бродят стадами по несколько десятков особей в каждом. Обнаружив вилорогов, мы разделялись на две группы. Меньшая, состоявшая из лучников, пряталась в зарослях кактусов. Б о льшая огибала стадо, а потом гнала его в засаду.

Я вырос там, где кактус — это маленькое комнатное растение, которое изредка цветет, что являлось грандиозным событием для владельца. О цветке кактуса сообщали, как о рождении ребенка, всем родственникам, соседям, сослуживцам, знакомым и даже случайным людям. В ответ надо было удивиться и сказать что-нибудь типа «да ты молодец!», как будто владелец и зачал этот цветок. Хотя кто его знает, как было на самом деле. Когда появились компьютеры, в моду вошло ставить кактус рядом с ними. Мол, это растение поглощает радиацию, исходящую из электроприбора. Скорее всего, оно таки поглощало, но только ту, что излучалась в его сторону. Всю остальную потреблял хозяин.

Побродив по свету, я узнал, что кактусы бывают огромными и по большей части растущими вдали от компьютеров, цветут часто, и никто этому не удивляется. Обычно во время засады я располагался в тени огромного, метров пятнадцать-двадцать, с продольными ребрами, похожего на подсвечник. Иголки у этого кактуса длиной до сантиметров семи, поэтому лучше не прислоняться. Отвар из его мякоти пьют, как болеутоляющее.

Топот стада антилоп слышен издалека. Когда они приближались метров на сто, я давал команду остальным лучникам, и мы одновременно выходили из-за кактусов и начинали стрельбу. Вилороги поворачивали, чтобы обогнуть нас, подставляли бока. Мы выцеливали самцов, у которых черные «маска» на морде и «полуошейник» на горле.

Обычно добывали не меньше дюжины животных средним весом килограмм сорок. Их тут же подвешивали на кактусы, снимали шкуру, потрошили, разрубали на куски, выбрасывая крупные кости, Мясо укладывали в шкуры, привязывали к жердям и относили в лагерь, где запекали на углях.

За дровами ходили к ближнему горному отрогу большим отрядом. Я не видел ни одного чичимека, но чувствовал их острые, колючие взгляды. Напасть они так и не решились. Урок, полученный возле ущелья, пошел им впрок.

На пятый день прибыли сразу обе трети нашей армии, соединившиеся где-то там, в дальних землях чичимеков. Поход для них оказался неудачным или наоборот, смотря, что считать успехом. Захватили они всего с десяток врагов, зато почти никого не потеряли.

Первым делом командующий, которого, как мне сообщили, звали Уэмак, захотел увидеть меня. Это был коренастый, плечистый мужчина с суровым лицом и шрамами на левой щеке. Не знаю, что ему рассказали посланные мной тольтеки, но смотрел он на меня с тем же полуиспугом-полувосхищением, как и те, кто был в моем отряде. Обращаясь ко мне, называл Топильцином, что можно перевести, как правитель, господин, то есть признавал мое верховенство.

22

Я живу в каменном доме с тростниковой крышей в центре Толлана, рядом с двухъярусной пирамидой. Так решил Иуитималь после того, как выслушал доклад Уэмака о походе на чичимеков. Официальный статус у меня типа почетный гость. Мне приносят всё, что попрошу. Я не прошу ничего. Ко мне прикрепили двух «послушников» — молодых ребят, ранее обслуживавших жрецов в надежде со временем занять их место. Я не напрягаю прислугу. Разве что Гуама не окажется на месте. Пацан решил, что он теперь воин, а не раб, поэтому иногда забывает о своих обязанностях.

Меня пригласили во время очередного праздника поприсутствовать на пирамиде при принесении жертвы. Я отказался. Объяснил жестами, что приношу жертвы во время боя, а после него заниматься этим должны все остальные. К моему заявлению отнеслись с пониманием и, я бы даже сказал, с почтением: не пристало богу приносить самому себе жертвы. Больше ко мне не обращались с подобными предложениями и не намекали, что мое присутствие желательно хотя бы на площади возле пирамиды. Хватит того, что я нахожусь в городе, то есть он под моей защитой. При этом на нас никто не нападает, потому что все знают, кто в гостит в городе. Я становлюсь популярным не только в Толлане. Из соседних населенных пунктов приходят люди, чтобы посмотреть на меня. Я оправдываю их ожидания — длинный, русый, белокожий, сероглазый — совсем не похож на обычного человека.

Если есть настроение, утром отправляюсь на охоту или рыбалку, хотя проблем с едой у меня нет. Рыбы здесь незнакомые, но клюют так же, как евразийские и африканские. Угощаю мясом жрецов и обычных горожан, а улов обычно отдаю беднякам, живущим в тростниковых квадратных хижинах на берегу реки.

Вторую половину дня провожу в прогулках по городу с целью изучения языка тольтеков. Он отличается и от майяского, и от тотонакского, хотя есть сходство — первым в предложении стоит глагол (сказуемое). Главное отличие — под ударением всегда предпоследний слог, чем напоминает мне французский язык, в котором ударный последний.

Во время прогулок мне пришло в голову, что город построен не тольтеками, а теми, кто здесь жил раньше, может быть, выходцами из Теотиуакана или как он там назывался? То, что сейчас является центом города, это как бы историческая часть. Здесь улицы направлены строго с севера на юг и с востока на запад. Кварталы имеют в середине общий двор на все дома. Обычно там живет большая патриархальная семья или люди одной профессии. Посередине улицы проходит канализация — канавка, накрытые каменными плитами, но не везде. За пределами центра улицы сужаются и искривляются, четкая разбивка на кварталы пропадает. Сточные канавы не спрятаны, разве что иногда имеется деревянный или каменный мостик между двумя домами, видимо, населенными родственниками. Возле реки и вовсе сплошная градостроительная анархия. Это при том, что и в центре, и на окраинах преобладают тольтеки, но из разных социальных слоев.

С наступлением зимы начало холодать. По ночам температура опускалась ниже нуля, если судить по тонкому льду на воде в кувшине, который стоял в углу у входа в мое жилье. Меня выручала шкура ягуара, а Гуама, впервые познавший такие холода, жутко замерзал, несмотря на то, что закутывался в две толстые дерюгами, сплетенные из агавы. Это мне не понравилось, поэтому потребовал, чтобы принесли камни и изготовили грубку по моему проекту. Крупные булыжники клали на растворе, а снаружи обложили местными хрупкими желтовато-коричневыми кирпичами. В печники я, конечно, не гожусь, но простенькая двухкамерная обогревательная печь получилась. Правда, я не уверен, что проработает долго, хотя топить ее будут только зимой и не так сильно, как в сорокаградусные морозы. Трубу сделали высокой, чтобы искры не подожгли тростниковую крышу. Когда из трубы в первый раз повалил дым, весь город собрался поглазеть. Очаги здесь только во дворе. В холодные дни в них нагревают камни, которые заносят на ночь в жилище, вход в которое для удержания тепла завешивался изнутри еще и полостью, тканной или кожаной.

Моя популярность у аборигенов дала результат. Весной, в самом начале сезона дождей, ко мне пришли чичимеки из племени сакатеков. Это были три плотно сбитых типа с широкими повязками на голове, полностью закрывавшими лоб. При этом густые черные волосы были собраны и завязаны сверху и свисали конским хвостом, который мотылялся из стороны в сторону. Из одежды только тряпичный пояс, с которого спереди и сзади свисало по куску грубой материи шириной сантиметров двадцать и длиной раза в два больше, а на правом боку — кожаные ножны с небольшим обсидиановым ножом с деревянной рукояткой, обмотанной тонким шнуром из волокон агавы. В «мирное» время вход чичимеках в город был свободным. Они часто привозили товары на продажу. Эти, видимо, тоже что-то продали и закупились. Их деревянные наспинные рамы были заполнены местными, яркими, разноцветными тканями, украшенными перьями птиц, и еще чем-то, спрятанным под рулонами. Используя небольшой запас тольтекских слов и язык жестов, сакатеки предложили мне принять участие в военном походе на их заклятых врагов — племя кашканов. В качестве оплаты предложили кожаный мешочек с дюжиной необработанных, сиреневых нефритов, каждый размером с голубиное яйцо. В Европе и Китае нефрит такого цвета был в большой цене. Впрочем, мне, живущему, так сказать, при коммунизме, стоимость их была по барабану. Согласился потому, что сидеть в Толлане стало скучно. Договорились, что сакатеки отнесут покупки домой и вернутся, как проводники, а я за это время — семнадцать дней — соберу отряд добровольцев, если таковые найдутся.

23

Все-таки воевать при поддержке местных жителей намного легче. Они ведут разведку, точно знают, где находится враг и что делает; проводят самыми удобными дорогами или скрытно по плохим; обеспечивают питанием, пусть и скудным, по возможностям; показывают, где можно запастись водой; и при всем при этом горят желанием победить. В поход с нами пошли все мужчины, от подростков до стариков, всего около пятисот воинов. С нашими тремя с половиной сотнями это меньше, чем могут выставить враги. Зато на стороне сакатеков воюю я, что, по их мнению, на порядок увеличивает боевой потенциал армии.

Кашканы жили в соседней долине, отделенной невысоким горным кряжем, через которую в сезон дождей протекала река, впадавшая в длинное узкое озеро, расположенное в восточной, дальней от нас части. На Мексиканском нагорье много самых разных озер, но большую часть составляют соленые. В этом вода была пресная. Не имея стока, в сезон дождей озеро наполнялось до краев и весь сухой сезон обеспечивало кашканов. Видимо, сакатеки потому и воевали с ними, что хотели перебраться в эту долину из своей маленькой и практически безводной.

Главное поселение кашканов в сотни три домов, сложенных из камня и крытых тростником, находилось на большом холме на восточном берегу озера. Рядом были обработанные поля, на которых выращивали кукурузу, тыквы, фасоль, перец чили. Картошку я здесь пока не встречал. Тольтеки о ней не слышали, а майя думали, что интересуюсь ямсом или маниоком, у которых клубни тоже созревают под землей. Жаль, а то соскучился по картохе, с удовольствием навернул бы целую сковородку жареной с сальцом.

Как рассказали сакатеки, раньше они нападали в конце сезона дождей, после сбора урожая, и на западную часть долины, где маленькие поселения по обеим берегам реки, пересыхающей к зиме. Хапанули, что успели — и бегом восвояси, чтобы приготовиться к ответному налету. Силы были неравны, поэтому сакатеки прятались в горах, куда кашканы не совались. Прошлой осенью их встретили на подходе и, как догадываюсь, вломили по самое не балуй. Узнав о моем существовании, сакатеки решили с моей помощью отомстить и заодно захватить долину, чтобы самим жить в достатке и отбиваться от голодающих соседей.

Мы напали в первой четверти сезона дождей и на восточную часть. Для этого пришлось сделать большой крюк и пересечь горный кряж не в самом удобном месте. Если бы кашканы узнали о наших планах и устроили засаду в горах, нам бы пришлось туго. Удача была на нашей стороне. Более того, нас никто не заметил, когда в утренних сумерках спускались в долину, хотя вершина кряжа была голая. Дальше шли кусты, а затем деревья, среди которых мы и просидели до вечерних сумерек, после чего спустились к опушке, где и просидели до середины ночи.

Нам оставалось пройти километров пять между зарослями высоких кактусов. В темноте они казались великанами, замершими с поднятыми вверх руками. Мои подчиненные перемещались двумя большими толпами: в одной тольтеки, в другой сакатеки. Обе жались ко мне, потому что боялись ночных духов, но при этом не смешивались. Если нас разлучала группа кактусов, проходили ее быстро и ждали меня.

К поселению добрались в самом начале утренних сумерек. Вышли точно, потому что ориентировались на лай собак. По мере нашего приближения собаки надрывались всё громче. Наверное, к ним присоединялись собратья из других частей поселения. Собак индейцы держат много, потому что в первую очередь это не охранники, а домашний скот, откармливаемый на мясо.

Еще днем со склона кряжа я оценил обстановку и сделал вывод, что незаметно подкрасться не получится. В такую рань напали для того, чтобы кашканы спросонья не сразу организовали сопротивление. Под неистовый лай собак мы перешли на быстрый шаг, а последние метров двести пробежали. К тому времени перед крайними домами уже стояли плотной группой около двух сотен вражеских воинов, вооруженных копьями и небольшими прямоугольными щитами. К ним постоянно прибегало подкрепление из разных концов поселения.

Я предупредил сакатеков (тольтеки и так знали), чтобы никто не оказывался впереди меня. В бою не будет времени рассматривать, кто передо мной, срублю любого. Поэтому бой начал я, выбрав самого рослого из низкорослых кашканов, который стоял в центре первой кривой шеренги. Копье у него было с довольно длинным кремниевым наконечником, который гулко врезался в мой щит. Я сперва рубанул по руке немного выше запястья, а потом уже располовинил голову с закрытым повязкой лбом, как у сакатеков. Следующим ударом рассек туловище от правой ключицы и до грудины стоявшего справа от него воина. Получил от кого-то копьем в шлем, поднял выше щит и пошел рубить саблей коротко и быстро, не сильно вкладываясь, как первые два раза. От криков и стонов со всех сторон в ушах стоял странный гул, будто я в ночном клубе отплясываю в пьяной и обкуренной толпе, которая толкает и бьет меня.

Как-то вдруг кончились враги передо мной. При этом позади слева и справа все еще шел бой. Я по мужской привычке и потому, что там сражались тольтеки, повернул налево и начал сечь саблей врагов, большая часть которых стояла спиной ко мне. В бою сантименты и прочие условности испаряются. Или ты, или тебя. Если враг оказался спиной к тебе, так ему и надо!

Этот фланг и побежал первым. Вместо того, чтобы помочь сакатекам, тольтеки бросились за удирающими врагами, чтобы оглушить и взять в плен как можно больше. Пришлось мне сделать разворот и напасть на другой вражеский фланг, который продолжал сражаться, несмотря на потери. Видимо, мотивировало их то, что враг, сакатеки, знакомый и часто битый. Кашканы рубились так увлеченно, отчаянно, что мое вмешательство заметили не сразу, когда я уже значительно проредил их. Наверное, вид у меня, облаченного в железные доспехи, заляпанные кровью, был непривычный и потому жуткий. Враги начали шарахаться от меня, предпочтя нарываться на копья сакатеков, а потом дрогнули и побежали. Сакатеки погнались за ними, но не для пленения, а тупо убивали. У них нет пирамид, человеческие жертвы не нужны, хотя ритуальное людоедство приветствуют.

24

Наверное, мы уничтожили самый сильный отряд племени кашканов, потому что больше они не сопротивлялись. После того, как мы закончили зачистку главного поселения и пошли по берегу озера к другим, поменьше, жители убегали в сторону северного кряжа, прихватив только самое необходимое. Мы видели, как они переходили по перевалу на противоположную сторону его. Там была еще одна долина, поменьше, в которой жили их соплеменники. Мы ждали, что они вернутся с подкреплением. Я выставил дозорных на перевале и подобрал место для засады на южном склоне. Через неделю стало понятно, что нападения кашканов не будет.

В захваченные поселения потянулись сакатеки. Не все. Часть осталась на старом месте, чтобы охранять подрастающий урожай, после сбора которого присоединятся к остальным. Первым делом заселили главное поселение кашканов. Две трети домов здесь были из камня, а остальные из тростника. Видимо, у кашканов уже началось социальное расслоение. Хорошее жилье распределяли с помощью жребия между воинами, участвовавшими в нападении. К моему удивлению, несколько молодых и неженатых тольтеков захотели остаться и тоже получили дома из камня и большие земельные наделы. Все захваченные кашканы, кроме маленьких детей и стариков, отошли по договору моему отряду, поэтому мы выделили остающимся тольтекам на выбор по девушке в жены, чем они с радостью воспользовались, хотя, как догадываюсь, в ближайшие годы у сакатеков будет много лишних девиц, потому что в бою полегло до сотни воинов.

Остальных пленников, более двух сотен, повели в Толлан. Они несли съестные припасы, захваченные в бывшем их поселении. По пути несколько человек сбежали, несмотря на то, что следили за ними день и ночь. Видимо, мои воины плохо несли службу: победа расслабляет. Хотя я рад был за сбежавших. Мне нравятся рисковые, даже если это враги.

Весть о нашей победе обгоняла нас на несколько дней пути. В каждом поселении тольтеков и их союзников нас приветствовали, как героев. Даже не буду рассказывать, какой прием нам устроили в Толлане. Для аборигенов показателем победы было количество пленных. Захваченных нами было лишь на треть меньше численности отряда. Фантастический результат по местным меркам. В прошлом году армия в десять раз больше нашего отряда захватила пленных в десять раз меньше.

Не знаю, из чего исходил верховный жрец Иуитималь, может, посчитал, что жертв хватит на целый год или еще по каким-то внутренним причинам, неведомым пока мне, но на следующий день вырезали сердца сразу у девяти пленников-мужчин, после чего черепа отдали на обработку, чтобы потом выставить на специальной каменной стене высотой метра три, а тела запекли и сожрали всем отрядом плюс лучшие люди города.

Само собой, я в этих мероприятиях не участвовал. Не любитель смотреть на казни. Одной дело бой, когда ты и твой враг вооружены и шансы пополам, а совершенно другое, когда толпой убивают связанного и опоенного наркотой человека, не понимающего, что происходит, и не способного оказать сопротивление.

В жертву приносили только мужчин. Женщин и детей поделили и сделали рабами. Рабство у тольтеков, как и у других индейцев, патриархальное: становишься младшим и бесправным членом семьи. У молодых женщин даже был шанс загнать своего хозяина под каблук и стать старшей в семье. Впрочем, обувь у тольтеков без каблуков. Что не мешает некоторым волевым женщинам верховодить.

Я бы сказал, что после этого похода мой авторитет повысился, но он и раньше был на запредельной высоте, дальше некуда. Поэтому никого не удивило то, что я отказался от своей доли добычи, в том числе и от молодых рабынь. По мнению тольтеков, а так же майя, уастеков, тотонаков и даже чичимеков, у бога не должно быть глубоких отношений с обычными женщинами, только с богинями, которых здесь отродясь никто не видел. Разве что во снах или наркотическом бреду. Все остальное — оружие, украшения, доспехи — мне было не нужно, потому что получал, что хотел, по первому требованию.

В это, наверное, трудно поверить, но жизнь при коммунизме жутко напрягала меня. Привык сражаться, чтобы выживать, повысить социальный статус, а тут не надо больше ничего делать. Я в гордом одиночестве находился на вершине социальной пирамиды. Голова не кружилась, и было скучно.

25

По окончанию сезона дождей ко мне пришли жрецы «второго ранга» и поинтересовались, к какому дню сзывать воинов в поход на чичимеков? Я сказал, что наши враги так напуганы, что в ближайшие годы нападать не будут, что еще не закончились жертвы, взятые во время предыдущего, так что будем отдыхать. На самом деле мне не вставляло гонять чичимеков в жару по полупустыне на скромном пайке воды: ни славы, ни добычи… При этом мне уже порядком надоело сидеть в Толлане. Умирал от скуки. Начал думать, куда двинуться дальше? Выбор был небольшой — махнуть через Атлантику в Европу или отправиться в Южную Америку и посмотреть, как там поживают инки? Надеюсь, они уже создали государство и настроили многое, что я видел, когда во время стоянок в портах Перу и Боливии ездил на экскурсии. Затем можно было двинуть в Китай, который наверняка уже превратился в могучую империю. Если там не впишусь, отправлюсь дальше на запад по суше с каким-нибудь караваном с шелком.

Как это обычно бывает, планы пришлось менять на ходу. Я уже, так сказать, подготовил общественное мнение к тому, что скоро покину Толлан, как верховный жрец Иуитималь взял да и преставился. Мало того, перед смертью он сказал, что на его место надо выбрать именно меня, иначе город ждет гибель. Сообщили мне это жрецы, пришедшие все вместе. Я смотрел на них и думал, кто из них мечтал занять освободившееся место и каково ему сейчас упрашивать меня⁈

— Если я соглашусь, то придется поменять многие ваши обычаи и порядки. Во-первых, я запрещу все человеческие жертвы; богам они не нужны; будем посвящать им цветы и бабочек. Во-вторых, придется перестроить город, сделать широкие улицы и закрытые сточные канавы. В-третьих, мне нужен будет новый храм, больше и красивее, — выдвинул я условия.

На самом деле мне плевать было и на человеческие жертвы (в чужой монастырь со своим уставом не лезут), и на улицы с их антисанитарией, и на храмы. Этими требованиями я хотел убедить их не напрягать меня, не делать такую ошибку. Был уверен, что уже первое требование заставит их передумать. Не тут-то было.

— Мы давно поняли, что тебе не нравятся человеческие жертвы, и готовы отказаться от них, но она нужна богам. Мы может приносить в жертву людей только по очень важным дням, а во все остальные жертвами станут животные, — предложил Матлакшочитль, самый старый и авторитетнейший из жрецов. — А город перестраивай, как считаешь нужным. Мы будем помогать тебе в этом.

Я понял, что, скорее всего, в жертву начнут приносить собак, которые, по моему глубокому убеждению, имеют больше оснований жить, чем многие люди.

— Я вас заверяю, богам не нужна человеческая кровь. Она нужна людям, которые возомнили, что знают о богах лучше, чем те о себе, — возразил я. — Но если вы не можете без человеческой крови, так и быть, буду приносить каплю своей, уколов ногу колючкой кактуса, а остальное они будут получать от индюков, змей и рыб, — предложил я компромиссный вариант.

Заодно с индюками рассчитаюсь. А змеи и рыбы пойдут за компанию, потому что безмолвны. Молчание — знак покорности, покорность — знак трусости, трусость — знак вымирания.

— Или я уйду — и делайте, что хотите, — добавил я.

Наделся, что они упрутся, что все-таки умотаю отсюда.

Видимо, я очень был нужен им, потому что жрецы переглянулись, вздохнули, наверное, про себя, и Матлакшочитль огласил решение:

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Только обязательно перейди жить в дом Иуитималя, чтобы горожане поняли, что ты занял его место, что остаешься с нами.

Для меня не принципиально было, где жить. В этом плане я человек неприхотливый. Лишь бы было, где время от времени уединиться. Иногда так устаю от людей, что хочется общаться только с исключительно умным и понимающим человеком — самим собой.

26

Тронное имя мое Се-Акталь Накшитль Топильцин Кетцалькоатль, что можно перевести, как Повелитель Оперенный Змей, прибывший в Первый год Тростника. Это притом, что с перьями у меня проблема: свои не растут, а чужие носить не хочу. Мне принесли целый веник перьев кетцаля, но я лишь одно воткнул в сизалевую шляпу типа сомбреро, которую ношу в солнечные, жаркие дни, и то почти горизонтально, положив на широкие поля. Впрочем, мне не нужен высокий головной убор, чтобы выделяться из толпы. Я и без него на голову выше аборигенов во всех смыслах слова, ни с кем не перепутаешь.

Раз уж меня выбрали правителем, решил заняться прогрессорством, чтобы, так сказать, воткнуть в дряблую жопу невежества пылающий факел знаний. До прибытия испанцев переданное мной не доживет, иначе бы я знал об этом, значит, наказывать меня — перебрасывать в другую эпоху — не будут. Да и далековато я от моря. Хотя берег реки, впадающей в Мексиканский залив, вот он. Я предупредил жрецов, что в случае тяжелой болезни или ранения должны положить меня вместе с моим барахлом в лодку и отправить в последнее плавание. Может быть, окажусь в начале шестнадцатого века, когда здесь уже будут хозяйничать конкистадоры. Надеюсь, с ними договорюсь (испанский язык все-таки знаю) и забью место на галеоне до Пиренейского полуострова.

Обнаружив в доме верховного жреца, куда я переселился, большое помещение, заполненное мешками, в каждом из которых восемь тысяч бобов какао, решил их потратить с пользой для будущих туристов — построить пирамиду с каменными опорами для крыши в виде воинов, которых видел в Туле во время экскурсии, и рядом галерею с круглыми колоннами. Пусть потомки разгадывают, откуда здесь взялись такие нетипичные статуи и строения. Придется поднимать много камней на большую высоту, поэтомуприказал изготовить гусеничный кран. Это не тот, у которого стальные гусеницы, а тот у которого тягу создает деревянное колесо с ребрами внутри, по которым шагают люди. Я встречал такие у римлян. Потом они пропадут вместе с Римской империей, и снова увижу их только в тринадцатом веке. Первый получился немного кривой, но глыбы весом тонн в пять поднимал метров на десять. Второй соорудили в заброшенном городе, расположенном неподалеку, где разбирали пирамиды и перевозили камень в Толлан на деревянной платформе с колесами, которую тянули человек десять-двенадцать, используя сизальские трехпрядные тросы. Кто в том городе жил раньше, тольтеки не ведали. И теперь уже никто не узнает. Да простят меня археологи будущего! Третий потребовался в каменоломне, где вырубали камни для статуй, строительства и плиты для мощения дорог. Я приказал расширить, выровнять и вымостить улицы, спрятав канализационные стоки.

Для строительства потребовалось много людей. Платил я исправно, поэтому желающие заработать несколько бобов какао начали стекаться со всех сторон. Многие оставались в Толлане навсегда, и город стремительно разрастался. Теперь дома строились строго по плану, с разбивкой на кварталы. В каждом назначался квартальный, который следил за порядком. Должность эта была без жалованья, но не было отбоя от желающих занять ее. Еще больше претендентов появлялось на должность начальника района, потому что занявший ее, кроме мзды с подконтрольных, еще и освобождался от налогов.

Становилось больше и деревень рядом с Толланом. Они поставляли нам продукты питания. Местные крестьяне понятия не имели о плуге. Из сельскохозяйственных орудий главное — заостренная палка. Ею делают лунки, в которые бросают зерна кукурузы, или фасолины, или семечки тыквы, или другие семена. Есть еще примитивные мотыги с рабочей частью из кремня или лопатки животного. Раньше постоянных земельных наделов не было. Любой мог найти свободный пустырь, заросший кактусами, или участок леса, очистить его, содрав кору с деревьев в нижней части, чтобы засохли, после чего свалив их с помощью каменных топоров и сжечь. Пепел служил удобрением. Три-четыре года собирают урожай, который становятся всё меньше, после чего расчищают другой участок. В начале сухого сезона я посоветовал крестьянам использовать в качестве удобрений экскременты, как животных и птиц, так и людей. Мне не поверили, решили, что разыгрываю. Тогда я приказал одно из ближних полей покрыть на зиму слоем того, что раньше вытекало из города по сточным канавам в реку, а весной посадить там кукурузу. На следующий год, который выдался неурожайным из-за частых ливней, на нем вымахали заросли трехметровой высоты с початками длиной сантиметров двадцать и очень крупными зернами, которые я приказал использовать на следующий год, как семена. Увидев, какой большой урожай был собран на удобренном поле и убедившись, что початки не воняют, крестьяне последовали моему совету. К тому же, теперь не надо было постоянно менять поля. Один раз напрягся — и много поколений твоих потомков будут кормиться с расчищенного участка. На второй год собрали столько кукурузы, что примерно треть урожая была продана. После этого ко всем моим рекомендациям стали относиться с вниманием. Бог плохого не посоветует.

А вот мельницы не прижились, что водяные, что ветряные, что горизонтальные, что вертикальные. Помол зерен — это для местных женщин не процесс, а тип общения. В одном дворе собираются соседки или подружки и перетирают зерна и заодно кости всем, кто не с ними.

Поняв это, я использовал построенную водяную мельницу для прокачки мехов, подающих воздух в плавильную печь. Индейцы использовали для этого собственные легкие и тростниковые трубки с керамическим наконечником. Для изготовления маленьких безделушек этого хватало, но мне надо было кое-что покруче. Поскольку кузнецов по железу здесь нет, не стал заморачиваться и обучать их. Слишком сложный и продолжительный процесс. Хватит выплавки бронзы. В горах много месторождений медных руд. По большей части там добывают и перерабатывают малахит, но попадается и чистая медь. Есть в горах и золото, и серебро, и свинец, и даже, как называли его греки, касситерит — минерал, содержащий олово. Я предложил бедным жителям Толлана перебраться туда, чтобы добывать для нас руды металлов. Пообещал высокую оплату, помог им с обустройством рядом с рудниками и дал продукты на первое время. Штольни были горизонтальными или с небольшим наклоном. Вспомнив рассказы шахтеров, среди которых вырос, поведал тольтекам о способах добычи полезных ископаемых, крепления штолен, вентиляции…

Когда в Толлан стали поступать руды металлов, я занялся обучением местных литейщиков. Раньше они смешивали медь с золотом и/или серебром. Самое интересное, что делали из этих сплавов не только украшения и ритуальные статуэтки, но и колокольчики, иглы для шитья, рыболовные крючки и даже топоры. Правда, позволить себе такие дорогие предметы мог не всякий, даже при том, что благородные металлы не считались дорогими сами по себе. Ценность им придавала сложная по местным меркам обработка. Теперь понимаю удивление испанцев, когда они увидели здесь много золота и серебра, которые индейцы не ценили так высоко, как в Евразии. Я знал много сплавов на основе меди, которым и обучил местных литейщиков. В первую очередь приказал им отливать двулезвийные топоры и наконечники для копий и дротиков из прочной «пушечной» бронзы. Как со мной поделился когда-то в будущем один британский литейщик, она состояла из двух процентов цинка, десяти олова и восьмидесяти восьми меди, в которые надо добавлять фосфор. Поставщиком последнего были кости рыб и животных. Их закладывали в печь вместе с рудами и древесным углем. Методом проб литейщики определили нужные пропорции и вскоре начали выдавать комплектующие для изготовления оружия.

27

Армией я занимался c особым усердием. Любая власть сидит на штыках, как бы больно не кололи задницу. К тому же, чем богаче становится город, тем больше желающих ограбить его. Начал с перемены статуса воинов, их перевооружения и переоснащения. Образцом служила римская армия. Набрал шесть центурий. На большее пока не хватало городских ресурсов. Теперь это было сословие, постоянно находящееся на службе и получающее за это довольно приличное вознаграждение, не считая военную добычу. Прослужив двадцать лет (считай, всю жизнь при нынешней продолжительности ее), каждый получит надел земли, который можно будет сдать в аренду и достойно встретить старость. Тяжелому пехотинцу город выдавал шлем, панцирь, наручи и поножи из кожи, хлопка и костяных пластин, копье с бронзовым наконечником, двулезвийный топор и овальный трехслойный деревянный щит, оббитый кожей, прототипом которого послужил щит ауксилиев (вспомогательных подразделений римской армии из иноплеменных наемников). Лучники и метатели дротиков, кроме положенного им оружия, получали только легкий доспех из хлопка и грубой агавовой ткани и небольшой круглый щит.

Следующим пунктом было научить индейцев ходить строем, потому что не подозревали, что ноги у них разные, что начинать ходьбу надо с левой и запомнить, какая это. Задача оказалась не из легких. Я уже собирался плюнуть на это дело, пока в голову не пришла идея отобрать самых сообразительных и поручить им, пообещав сделать командирами, если справятся. Хорошая мотивация помогает преодолеть любые препятствия. Через три месяца набранные мной подразделения не просто маршировали в ногу, а делали на ходу повороты и даже развороты, разделялись на отделения и снова соединялись, увеличивали или сокращали дистанцию между шеренгами, образовывали стену из щитов и «черепаху», центурии перестраивались из одной линии в две и обратно…

Отучить воинов брать врагов в плен оказалось немного легче. Объяснил им просто: больше нет человеческих жертвоприношений в храмах, поэтому будем делать это на поле боя, где каждый будет выступать в роли жреца и получать за это награды. Ударение сделал на слове «награды» и пообещал повышение по службе за ратные подвиги. Вроде бы прониклись, хотя позже выяснилось, что не до конца.

Первый после моего восшествия на престол сезон дождей был расточительно щедр на влагу. На Мексиканском плоскогорье две беды: одну половину года слишком много воды, вторую — слишком мало. Урожай предвиделся очень скромный. Что-то смыло ливнями, что-то сгнило на корню. Кто-то, не буду показывать пальцем на жрецов, распускал слухи, что это боги наказывают за то, что им не приносят человеческие жертвы. Я решил опровергнуть эту чушь. Когда до сбора урожая оставались недели две, назначил одну центурию охранять город, а с пятью отправился отработать на практике новые военные навыки и заодно взять добычу, чтобы зимой не сильно напрягать горожан. Визит решили нанести гаухичилесам, одному из племен чичимеков. Они жили в большой и плодородной долине, считались очень сильными и богатыми и, по слухам, в неурожайные годы отправляли в поход на тольтеков не меньше двух тысяч воинов. То есть мы с ними все равно бы сразились в начале сухого сезона, потому что и у них год неурожайный.

Добирались мы почти две недели. Следом за армией шагали полторы сотни рабов, которые несли провиант. Без вьючных и тягловых животных война выглядит иначе.

Гаухичилесы заблаговременно узнали о нашем приближении и приготовились к сражению. На перевале, ведущем с юга в их долину, нас ждало даже больше двух тысяч воинов. Позиции наши враги заняли с умом. Если бы мы по глупости ломанулись в атаку, то наверняка были бы разбиты, не помогло бы ни продвинутое оружие, ни военная подготовка. Мы разбили лагерь перед перевалом на плато, почти ровном, с небольшим уклоном в нашу сторону. Провианта у нас было не меньше, чем на неделю, плюс грабили поселения, расположенные с этой стороны горного кряжа. В них тоже жили гаухичилесы, сбежавшие от нас в соседнюю долину. Уверен, что им очень не нравятся наши действия, поэтому заставят соплеменников напасть на нас. Что и случилось на третье утро, когда засевшим на перевале стало понятно, что атаковать мы не собираемся.

28

Они спускались отрядами с разным количеством воинов. Наверное, каждый набран из одного поселения и имеет командира, выбранного голосованием. Вооружены копьями длиной около двух метров и с кремниевыми наконечниками, каменными топорами, дубинами и ножами. Щиты небольшие разной формы, даже в одном отряде. Хлопковые доспехи у каждого пятого, если ни шестого. На нескольких серовато-коричневые шкуры пум и на многих серо-буро-черные койотов, причем скальп хищника натянут на голову воина, служа шлемом, из-за чего казались мне пришедшими на маскарад. Передние отряды остановились на противоположном конце плато, подождали остальных, после чего все вместе с громкими криками ломанулись в атаку. Их было раз в пять больше, поэтому не сомневались в своей победе и не собирались терять время на раскачку.

Мои центурии стояли в две линии в шахматном порядке: три впереди, две сзади. Каждая из четырех шеренг по двадцать пять человек. Перед первой линией расположились лучники, которые начали обстрел, когда враг спускался в долину и его передовые отряды ждали на плато. Худо-бедно, а несколько десятков вражеских воинов выкосили. Я был в первой шеренге центурии, стоявшей в центре первой линии. Позади меня, за четвертой шеренгой, расположился молодой рослый воин, на котором высоченный головной убор из перьев кетцаля и попугаев. Он должен изображать предводителя тольтеков. Когда гаухичилесы приблизились, по моему приказу лучники убежали на фланги, присоединились к стоявшим там метателям дротиков, а центурии второй линии выдвинулись вперед и образовали с первой фалангу. К моей радости перестроение было выполнено почти идеально. Херня война, главное — маневры.

На меня мчались десятка три крепких вражеских воинов в доспехах или шкурах пумы. Как догадываюсь, это военная элита гаухичилесов. Их цель не я, а ряженый. Они ведь привыкли, что тольтеки после гибели вождя удирают с поля боя, поэтому и попробуют прорваться к нему. У переднего серо-коричневая шкура пумы была плохо закреплена или развязалась, поэтому верхняя часть подлетала и опускалась на голову, из-за чего создавалось впечатление, что пошлепывает воина по темечку, подгоняя. Впрочем, он и так несся довольно резво, словно перед ним нет никакого препятствия. Наверное, надеялся тупо сбить меня с ног. Я принял на щит сперва удар его копья с кремниевым наконечником, а потом и его самого, но уже с рассеченным саблей черепом, причем в рану влез и мигом покраснел кусок шкуры пумы, и она перестала подлетать. Следующий гаухичилесец, использовавший тело падающего соратника, как щит, малость подвинул меня назад, но лег рядом с ним. Острием сабли попало между приоткрытых, узких, черных губ и прошло насквозь. Пока я выдергивал саблю, кто-то дважды угадал копьем в мой шлем, аж в ушах зазвенело. Подняв выше щит, я сперва отсек правую руку тому, что был справа, а потом разрубил левую ключицу левому. Дальше бил на автомате. Работа. Грязная, тяжелая работа.

Выпал из режима только раз, когда от удара каменного топора отломился верхний левый угол щита. Это был невысокий, но длиннорукий гаухичилесец, похожий на шимпанзе. Я уколол его саблей в шею, когда враг замахивался топором, чтобы ударить еще раз, теперь уже по моей голове или левому плечу. Удар сбился, и топор прошел юзом по щиту. Следующий укол был в левый глаз, после чего длиннорукого уронил на землю напиравший сзади соратник. Этому я разломил череп по косой над левым ухом и коротким ударом вправо перерубил шею другому гаухичилесцу. И опять вернулся в ритм, который я называю берсерк: действуешь на инстинктах, не думаешь, не чувствуешь, не замечаешь ничего, кроме прямых угроз тебе и мест на теле врага для нанесения критического удара саблей, которая настолько облита кровью, что промокла кожаная перчатка, и пальцы начали слипаться.

Сражение заканчивалось плавно. Гаухичилесцы побежали только тогда, когда пали все опытные воины, остался молодняк. Да и те не все струсили. Этим ребятам не откажешь в мужестве. Не удивлюсь, если через несколько десятков лет они захватят Толлан или не только его. Тут я и заметил, что многие мои воины заняты тем, что берут в плен врагов. Я прошелся по всему полю бою и поубивал связанных гаухичилесцев. Это было не сведение счетов с ними (за удаль в бою не судят), а чисто воспитательный момент, чтобы никто из моих подчиненных не смог заявить, что он взял в плен врага. Теперь они уж точно будут сражаться, а не глупо рисковать, чтобы потом был повод для хвастовства.

Мы положили почти семьсот гаухичилесцев. Это не считая раненых, которые убежали, но многие не проживут не долго. Раны, нанесенные бронзовыми топорами и наконечниками, намного глубже, опаснее, чем кремниевыми. Наши потери были чуть меньше центурии. Плюс раненых раза три по столько. Некоторые тяжелые. Из-за них мы и остались на плато до следующего утра. До темноты перевязали раненых и натаскали валежника из леса, растущего на склоне кряжа, закидав им трупы погибших товарищей. Подожгли утром, перед уходом через перевал в соседнюю долину, где живет большая часть гаухичилесцев. Запах горелого мяса сопровождал нас и на противоположной стороне кряжа.

29

Несмотря на то, что воинов-гаухичилесцев осталось раза в три больше, чем нас, больше никто не желал сражаться. Все, кто способен был двигаться быстро, разбегались в разные стороны. Мы догоняли и брали в плен подростков и молодых женщин, чтобы сделать рабами, мужчин убивали, а остальных отпускали. Заодно грабили поселения. Впрочем, брать там особо нечего. Убогие, однокомнатные, без окон и дверей, жилища из камня, глины и тростника. Самое ценное унесли беженцы. Нам оставались зерно, фасоль, тыквы, перец и изредка рулоны грубой ткани из волокон агавы. Зато всего этого было так много, что мы не смогли унести и половину. В первую очередь забирали легкие ткани и муку и фасоль. Нагружены ими были рабы, пришедшие с нами и захваченные здесь, и воины моего отряда.

Я предполагал, что треть, если ни половину, захваченных продуктов съедим на обратном пути, но чичимеки и союзные нам племена, через земли которые мы проходили, сами, без угроз и даже намеков с нашей стороны, снабжали нас едой. Во время остановок на ночь меня навещали вожди племен и предлагали жить дружно. Я соглашался, выдвигая только одно условия: проход через их территорию любого отряда, который нападет на Толлан или его союзников, будет воспринят мной, как присоединение к нашим врагам. Не смогут сами справиться, пусть заранее предупредят нас и примкнут в нашей армии. Все сразу соглашались. Никто не хотел повторить судьбу кашканов и гаухичилесцев.

По возвращению в Толлан я разделил добычу между воинами отряда, не оставив себе ничего. Мне и так принесут всё, что потребую. Кроме продуктов, каждый рядовой получил раба, командир центурии — двух, а ставшие калеками и родственники погибших — по три. Такой богатой добычи здесь еще не знали.

Удачный поход был истолкован правильно: боги на моей стороне, даже в трудный, неурожайный год. Особенно впечатлило слушателей то, что врагов было намного больше (в пять раз! нет, в семь! врете, в десять!), чем нас, и что потери были в обратной пропорции. От желающих заместить воинов, погибших или ставших калеками, отбоя не было. Никто больше не роптал, маршируя по лугу возле города. Если для победы надо ходить строем, значит, так тому и быть. Заодно обучались орудовать копьем, топором, щитом и длинным бронзовым кинжалом, которым я решил вооружить свое войско. В ближнем бою он лучше топора.

Я щедро делился знаниями, наработанные армиями всего мира тысячелетия за три, если ни больше. Последствий за внедрение всего этого не боялся. Все равно испанцы победят, благодаря огнестрельному оружию, знакомить с которым индейцев не собирался, потому что знал, что не приживется. На полуострове Юкатан и в пустынных землях чичимеков я встречал залежи калийной селитры, хотя можно было бы изготовить ее и из экскрементов и трупов животных, а в горах много самородной серы. То есть изготовить порох не составляло особого труда, как и отлить чугунные стволы для мушкетов и, при сильном желании, даже пушек. Сделал лишь несколько керамических гранат, от которых шума будет больше, чем вреда. Вдруг надо будет произвести неизгладимое впечатление на врагов или подчиненных, что тоже не исключал⁈

Впрочем, горожане, включая жрецов, пока относились ко мне с глубочайшим почтением, как к богу. На следующий год к военным победам добавилась продовольственная. Удобренные по моему совету поля принесли неслыханный для этих мест урожай, часть которого была экспортирована союзникам и даже чичимекам, предложившим жить дружно. Толлан стал богатеть прямо на глазах. Благодаря этому, строительство ритуальных сооружений шло быстрыми темпами. Мне говорили, что в среднем на трехъярусную пирамиду уходит лет десять. Та, что возводил я, росла с двукратным опережением этого графика. При этом колонны в виде воинов уже были готовы, ждали в построенной за три года галерее с круглыми и квадратными колоннами, которая служила местом сбора для жрецов и знатных жителей во время праздников и воинов во время дождя.

30

Нынешние обительницы Центральной Америки — низкорослые, коротконогие, жопастые, смуглокожие, носатые — абсолютно не вписывались в ту галерею женских образов, которые мне нравятся, поэтому я сравнительно спокойно переносил воздержание, к которому был приговорен, как бог. Посмотришь на эти страшко — и сразу перехотелось. Вспоминался перуанский порт Чимботе, в котором грузился углем. Как только ошвартовались к причалу, на него сбежались бабы, как мне показалось, со всего города. Если переодеть, то они были бы один в один с теми, которых я видел здесь сейчас. Перуанки стояли плотной толпой и хватали за одежду и разные части тела моряков, пытавшихся выйти в город. Сперва предлагали себя за двадцать баксов, потом за десять, за пять… Я тогда смотрел на них через иллюминатор из своей каюты и думал, что не кинулся бы на таких, даже если бы мне заплатили сотню.

В каждом правиле есть исключения, и именно на одно из них я, облаченный в кучу перьев, из-за чего казался сам себе петухом во всех смыслах слова, и нарвался в тот день, когда шел, чтобы совершить первое жертвоприношение на вершине новой пирамиды. На галерее с круглыми и квадратными колоннами, состоявшей из трех залов, в центральном стояли жрецы, ждавшие меня, чтобы подняться следом и помочь при исполнении ритуала; в левом — именитые горожане; в правом, первом на моем пути — жрицы. Я знал, что есть и женщины, посвятившие себя служению богам, встречал раньше пожилых страхолюдин, которые давали житейские советы женщинам и занимались врачеванием, поэтому скользил по ним взглядом, как по гладкой пятнистой ленте, пока не наткнулся на юную и довольно смазливую мордашку. Девушка была тонкой и длинноногой, с узким лицом и восторженными темно-карими глазами, которые сразу потупила, заметив мое внимание к себе, и попробовала спрятаться за спины пожилых товарок. Мне показалось, что она испугалась, потому что знала, что будет дальше, чем вообще закончатся эта встреча. В жрицы кого попало не берут. Видимо, экстрасенс, как в двадцать первом веке будут называть обладателей неординарных способностей.

Я остановился перед ней и, вперив взгляд в маленькие упругие сиськи с черными сосками, которые толланские девушки и женщины скрывают под одеждой только в том случае, когда хвастаться нечем, сглотнул слюну и приказал охрипшим вдруг голосом:

— Иди за мной.

Чтобы не вздумала возражать, сразу пошел дальше.

Посвященная Кетцалькоатлю, то есть мне, пирамида Утренней звезды (Венеры), как ее назовут в будущем и как я назвал сейчас, имеет прямоугольное основание сорок на сорок метров и пять ярусов общей высотой двадцать два. Плюс на вершине храм высотой около пяти метров: базальтовые прямоугольные колонны-статуи в виде воинов высотой четыре с половиной метра, вооруженных атлатлями, поддерживают каменный фриз и гонтовую, необычную здесь, крышу. Делать ее из каменных плит или черепицы стремно, потому что сейсмическая зона. Обрушение каменной или черепичной крыши, разбившейся при падении, сочли бы дурным предзнаменованием, а нескольких и даже всех деревянных плашек — вряд ли. Вернуть их на место будет делом пары часов. И не убьют никого, случайно оказавшегося в храме во время землетрясения. Грани пирамиды украшены барельефами в виде орлов, ягуаров, пум, койотов и змеиной пасти, державшей человеческий череп, а фриз храма — орлами и ягуарами, пожирающими человеческие сердца (не проследил я, а переделывать было поздно). Наверх вела лестница из трехсот шестидесяти ступеней — по количеству дней в году, причем пять «несчастливых» дней без названия в счет не шли. Подняться по ней — это по высоте, как на седьмой или восьмой этаж дома, а по количеству ступенек — раза в два больше. То есть жрец должен быть в хорошей физической форме, которую я и продемонстрировал, добравшись первым до храма.

В центре его под крышей был черный с зелеными вкраплениями, базальтовый куб с длиной ребра около метра. В верхней грани имелось углубление в форме шарового сегмента с диаметром круга сантиметров восемьдесят и глубиной около двадцати. Предназначалось оно для жертвенной крови.

Дождавшись, когда поднимутся все жрецы и рабы с корзинами, в которых были жертвы — индюки, змеи, рыбы, и обступят меня со всех сторон, я проткнул иглой кактуса бедро, дождался, когда вытечет капля крови, собрал ее указательным пальцем, после чего нарисовал в центре углубления почти незаметный крестик. Этого хватило, чтобы молодой жрец-глашатай проорал, что Кетцалькоатль пожертвовал свою кровь во благо всех жителей Толлана. Внизу радостно прореагировали массы.

Вообще-то во время такого рода редких, торжественнейших мероприятий старшие жрецы и жрицы соединяются тонкой веревочкой, пропущенной через крайнюю плоть мужских членов и срамные женские губы и пропитанной их кровью. Я на такое изуверство не согласился.

Я обернулся к девушке, которая стояла строго за мной, и приказал, показав на корзину со змеями:

— Принеси в жертву самую крупную.

Один раб подал ей нож из обсидиана, а другой достал из корзины извивающуюся, темно-коричневую гремучую змею длиной около метра, держа ее ниже головы со светлыми полосками и чешуйками возле носа, передал девушке. Молодая жрица абсолютно спокойно взяла гадину, отнесла к кубу, возле которого одним движением снесла ей голову, упавшую рядом с ним, и ловко, не уронив ни капли крови, подхватила тело, наклонив так, чтобы стекала в углубление. Кровь у гремучей змеи была красная, хотя я был уверен, что потечет какая-нибудь бледная жидкость. Жрецы следили за действиями девушки с напряженным интересом. То ли пытались понять, какого черта она делает в храме, куда доступ разрешен только старшим жрицам, то ли есть особый кайф наблюдать сестроубийство.

— Год будет удачным! — объявил я, будто это зависело именно от действий девушки.

Глашатай известил об этом горожан, которые опять восхитились очень громко.

Дальше за дело взялись жрецы по старшинству, которые принялись мастеровито обезглавливать птиц, гадов и рыб, вырывать у них сердца и кидать в углубление, пока не наполнилось кровью почти до краев. Тела жертв складывали в корзины, чтобы потом сварить и съесть. Варят здесь не на огне, а закидывая булыжники, нагретые на костре, в керамический или каменный сосуд с мясом и водой. Процесс этот долгий, особенно когда готовят сразу всего человека в чем-то типа греческого пифоса с широким плоским дном и без ручек. Зато вкус у сваренного так мяса совершенно другой, интереснее, скажем так. Про человечинку пока не знаю или знаю, но пока не догадываюсь.

Глава 3

31

По окончанию жертвоприношений мы все спустились с пирамиды, после чего пошли на стадион для игры в мяч, где я открыл соревнование. Поскольку игра меня абсолютно не интересовала, сказал, что пойду посмотрю, как готовят жертвенное мясо, а судить матч поручил Матлакшочитлю, что тот счел великой честью. Номинально он и так считался моим заместителем, а доверив судейство, я как бы официально утвердил его в этой должности. Пусть торчит на стадионе, не мешает мне.

Само собой, пошел я не смотреть, как кидают горячие булыжники в керамические сосуды, а в свой дом, где сейчас было пусто, потому что все, включая слуг и рабов, смотрели игру. Это сейчас второе, после жертвоприношений, зрелище у центральноамериканских индейцев. Молодая жрица молча шла за мной. Судя по тому, как избегала встретиться со мной взглядами, она знала, что сейчас будет. Может быть, не совсем четко представляла, что почувствует, потому что сексуального опыта не имела.

В полутемной комнате без окон, куда жиденький свет попадал только из коридора, я снял с себя головной убор из перьев кетцаля и всю одежду, украшенную яркими, разноцветными перьями попугаев, небрежно швырнув их на гамак, который заменял мне комод для одежды. Спал на изготовленной специально для меня, каменной лавке, застеленной матрацем, набитым капоком сейбы, и сверху шкурой ягуара, убитого мной. Затем я повернулся к девушке.

В полумраке упругие сиськи с черными напряженными сосками казались бесконечно сексуальными. У полумрака восхитительная способность подстегивать воображение. Я рывком справился с веревочками, удерживающими короткую набедренную повязку на узкой талии девушки, после чего кусок красно-белой тонкой хлопковой ткани бесшумно соскользнул по стройным ногам на каменный пол. Волосы на лобке были выбриты. Ни разу не видел, чтобы аборигенки делали так. У меня появилось подозрение, что девушка тоже из будущего, как минимум, из двадцатого века. Поэтому и действовал дальше так, как со своей современницей, пусть и не опытной, но теоретически подкованной, насмотревшейся порнухи. Начал с твердых, закаменевших сосков. Молодая жрица не мешала и отдавалась молча, даже не стонала от удовольствия, хотя по учащенному громкому сопению не трудно было догадаться, что ей очень приятно.

Кувыркался с ней долго, наверстывая упущенное за несколько лет. Полежу, отдохну немного и опять целую ее податливые губы, залажу на теплое гибкое тело. После каждого раза она становилась смелее, дотрагивалась до меня, а в последний раз даже погладила мой затылок.

— Как тебя зовут, — отдышавшись, спросил я.

— Хочиль, — ответила молодая жрица.

— Буду называть тебя Хочитой, — поставил я в известность.

Женщинам нравится, когда любимый мужчина дает ей другое имя. У них врожденная тяга к переодеванию во всём.

— Как пожелаешь, — покорно молвила она.

— Придется скрывать от всех наши отношения, — предупредил я.

Быть женщиной бога — это очень сложно.

— Знаю, — печально произнесла Хочита, хотела что-то добавить, но промолчала.

Наверное, догадалась, что я и сам знаю, что скрыть это будет невозможно. Толлан — типичная большая деревня, где все всё обо всех знают.

— Я нужен горожанам, поэтому будут делать вид, что ничего не знают, не видят и не слышат. А ты нужна мне, поэтому мне плевать, что кто-то там думает, — сказал я.

— Когда ты рядом, мне тоже без разницы, — призналась она.

— Я всегда буду рядом, если не телом, то сердцем, — заверил я и поцеловал ее в губы, чем аборигены не занимаются, предпочитая демонстрировать чувства прикосновениями рук.

В ответ Хочита осторожно коснулась теплыми сухими кончиками пальцев моей щеки, гладко выбритой по случаю праздника.

Бреюсь я теперь редко, потому что заметил, что растительность на моем лице удивляет, даже поражает индейцев. Наверное, считают щетину зачатками перьев. Я ведь все-таки Оперенный Змей.

32

Толлан стремительно разрастается. Точно сказать не могу, но тысяч пятьдесят жителей уже есть. Для этого созданы необходимые условия: достаточное количество еды и надежная защита. Вокруг города появилось много деревень, в которых на удобренных почвах собирают большие урожаи; в нем самом есть работа с хорошей оплатой, потому что много производств, и дань стекается исправно, без задержек, и есть гарнизон из семи сотен воинов, и плюс ополчение в несколько тысяч человек, прошедших начальную военную подготовку. Я ввел закон, по которому каждый юноша до женитьбы обязан провести сухой сезон в загородном тренировочном лагере, где его научат владеть оружием и сражаться в составе подразделения. Поскольку во время обучения юноши находятся на обеспечении города и по выходным ходят в увольнение домой, уклонистов нет. Наоборот, многие, особенно из бедных семей, стараются проявить себя, чтобы стать воинами гарнизона и резко повысить свой социальный статус и материальный уровень. Правда, воевать сейчас не с кем. Все — и платящие нам дань, и пока независимые соседи — уверены, что в Толлане правит бог Кетцалькоатль, нападать на которого — непростительная глупость, в чем убедились гаухичилесцы, кашканы и прочие тупые чичимеки.

Жрецов тоже стало намного больше. Набором мужчин занимается Матлакшочитль, а женщин — Хочита. По каким принципам — не ведаю и лезть в их дела не собираюсь. Поэтому и жрецы обоего пола делают вид, что не догадываются о моих отношениях с Хочитой, но оказывают ей почти такие же почести, как мне.

Она появлялась у меня после того, как все в моем здании засыпали или делали вид, что спят. Я оставлял в коридоре маленькую масляную лампу, от которой копоти было больше, чем света, но Хочита, двигаясь бесшумно, буквально материализовалась из полумрака рядом с моим ложем. Быстро избавившись от набедренной повязки, ложилась рядом на бок, теплой ладошкой закрывала мне рот, чтобы молчал, и начинала шептать, обдавая мое ухо теплым дыханием, всякую ерунду, ладно бы любовную, а то обычные городские сплетни. Я поглаживал ее голову с густыми сухими волосами, спину с гладенькой, шелковистой кожей, упругие ягодицы, пока не замолкала, возбудившись. Отдавалась самозабвенно, каждый раз, как в последний. При этом прикусывала свою ладонь ниже большого пальцы, чтобы приглушить стоны. В тех местах на обеих ее руках не сходили синяки. Когда я просыпался, ее уже не было. В будущем такой тип отношений лукаво назовут гостевым браком.

Чтобы жрецы не валяли дурака, заставил их работать преподавателями в школе, созданной мной. Обучение было бесплатным. За один сухой сезон любой мальчик или девочка, не зависимо от социального положения, могли научиться писать, читать и считать. Способные продолжали учиться дальше, становясь затем писцами, а иногда и жрецами. Кстати, многие тольтекские пиктограммы совпадали с майяскими. Видимо, тольтеки позаимствовали у тотонаков, а те у майя, или еще кто-то был в этой цепочке, или все вместе у какого-то народа, жившего здесь раньше.

Еще одним моим нововведением была музыка. Меня стали утомлять примитивные мелодии тольтеков, и я поделился с местными музыкантами теми, что слушал в этих краях в двадцатом веке в исполнении марьячи. Сделать переводы текстов песен я не смог, изложил, так сказать, сюжетные линии. Их творчески обработали, и вскоре по всему Толлану зазвучали новые песни, принятые горожанами на ура. По ночам, конечно, не устраивали танцульки, но, гуляя вечером по городу, то тут, то там можно было услышать местный оркестрик из трех-пяти человек. Мне даже показалось, что меня запомнят не потому, что защитил, накормил, настроил пирамид, а благодаря песням. Всё приходящее уходяще, а музыка эта будет здесь вечной, по крайней мере, до начала двадцать первого века.

33

Всё когда-то заканчивается, в том числе и жизнь при коммунизме. Совпали сразу два неблагоприятных фактора. С одним из них я бы как-нибудь справился, а вот с двумя оказалось не по силам. Или мне просто стало скучно, поэтому особо не сопротивлялся. Первым фактором была моровая болезнь, похожая по симптомам на грипп. Может быть, именно он и был, и занес я, потому что переболел, посчитав, что простудился, одним из первых и в легкой форме, в отличие от индейцев, среди которых умирал в среднем каждый десятый. Вторым была беременность Хочиты, ставшая к тому времени заметной. Я догадался, что она очень хочет ребенка, и запретил делать аборт, хотя доброжелатели подсказали мне, что это не первый случай, когда отвар трав, который умеют готовить пожилые жрицы, спасает от позора их молодых коллег, не сохранивших девственность.

Мое упрямство в этом вопросе сочли неисполнением своих прямых обязанностей. Как мне донесли те же доброжелатели, Матлакшочитль через своих подчиненных начал продвигать в массы мысль, что мор — это наказание за то, что я соблазнил жрицу, свою духовную сестру, или она меня, а расплачиваются за это другие. Причем то, что мы с Хочитой тоже переболели, являлось доказательством их утверждения: боги не ведают болезней, если не нарушают заветы.

Вопрос надо было закрыть, чтобы не началась смута или случилось что-нибудь, что я не предусмотрел. Во время праздника по случаю окончания сезона дождей я обрядился по самому торжественному варианту, поднялся на пирамиду Утренней звезды в сопровождении свиты из жрецов и, вместо того, чтобы заняться жертвоприношениями, обратился к народу, предложив сделать выбор.

— Среди вас ходят слухи, что я виноват в том, что в Толлане начался мор. Это не так, но спорить не собираюсь. Или вы верите мне, или нет. Во втором случае нам надо расстаться. Я уйду туда, где мне будут рады. Выбирайте. Кто считает, что я не виновен, пусть идет вслед за мной к моему дому, а кто уверен в обратном, пусть остается здесь, — произнес я и сразу начал быстро спускаться с пирамиды.

Если бы я был Матлакшочитлем, то не стал бы дожидаться решения горожан, которое может оказаться для него неприятным сюрпризом, а именно сейчас и всадил бы мне нож в спину в прямом смысле слова, после чего торжественно вырезал бы сердце, доказав, что я потерял божественную силу из-за грехопадения. Я был вооружен только кинжалом, потому что саблю или лук незаметно не пронесешь под одеждой, они бы вызвали подозрение. От трех человек я бы отбился, но с тремя десятками фанатиков, а среди жрецов, особенно молодых, таких хватало, не справился бы. Преданные мне воины, стоявшие у подножия пирамиды, не успели бы на помощь. Видимо, мое выступление оказалось полной неожиданностью для Матлакшочитля. Скорее всего, он предполагал, что я поведу себя рационально, начну отчаянно бороться за власть, и собирался разыграть сложную многоходовку, поэтому упустил простое решение, сильно бы укрепившее его авторитет. Не каждому дано принести в жертву Кетцалькоатля. Или я слишком хорошего (или плохого⁈) мнения о нем, и он тупо обрадовался, что я свалю сам, и не стал мараться, взваливать на себя дополнительные обязательства. Ведь если бы Матлакшочитль убил меня, то при ухудшении дел в Толлане именно его и принесли бы в жертву следующим.

Спустившись с пирамиды, я молча пошел к пока еще своему дому. В общем-то, мне было все равно, пойдет ли кто-нибудь за мной и сколько их будет. Не думаю, что Матлакшочитль быстро организует нападение на меня. Самое большее через час я выберусь за пределы города, пока в казармы для новобранцев, а там посмотрим. Если последователей Кетцалькоатля будет много, останусь в Толлане, если мало, отправимся на север, возможно, к союзникам-сакатекам, если посередине — на юг, где захватим какой-нибудь город и станем там правящим классом.

Сперва за мной пошли всего человек двадцать — воины из первого набора. Пока я отдавал распоряжение слугам и рабам, что именно выносить во двор, чтобы унести в казармы, начали подтягиваться другие почитатели Кетцалькоатля. За час набралось около трехсот воинов. Я нагрузил их мешками с бобами какао и муки, после чего мы, готовые к бою, все вместе пошли по центральной улице в сторону учебных казарм, расположенных восточнее города на берегу реки. Горожане смотрели на нас, тихо переговариваясь. Никто не нападал и даже не ругал. Видимо, люди просто не знали, что делать. Как догадываюсь, ситуация развивалась слишком быстро, и старый, тормозной Матлакшочитль пока не принял никакого решения или тупо самоустранился, пустив дело на самотек.

В учебных казармах я объявил своим последователям, что собираюсь уйти на юг, скорее всего, к майя, где захватим город и станем правящей верхушкой. Если кому-то такой план не нравится, пусть возвращается в Толлан, а остальным посоветовал забрать свои семьи и самое ценное барахло и вернуться сюда. В ближайшее время изготовим лодки и поплывем на новое место жительства.

Следующие дни были посвящены хождению народа туда-сюда и ускоренному изготовлению лодок. У нас уже были три десятка, рассчитанных на двадцать человек каждая. Готовились к войне с чичимеками, живущими недалеко от берега Мексиканского залива. По воде к ним удобнее добираться. Поскольку к моим последователям добавились их семьи и надо было куда-то погрузить запасы провизии и казну — бобы какао, требовалось еще столько же лодок. Нам помогали горожане, решившие подзаработать несколько бобов какао. Теперь было много бронзового инвентаря — топоров, тёсел, долот и даже пара пил, поэтому работа спорилась. Всё это время в казармы приходили горожане, говорили, что нам не надо уезжать, оставлять их, но официального предложения вернуться не поступило. Так понимаю, Матлакшочитль и остальные жрецы с нетерпением ждали, когда я уберусь к черту, и они вернутся к прежним ритуалам. Видимо, соскучились по вареному человеческому мясу.

Через неделю лодки были готовы. Рано утром восьмого дня я облачился в по-парадному и на центральном плацу принес в жертву трех индюков, которых Хочита и две ее помощницы тут же общипали, выпотрошили и, пока остальные грузились в лодки, немного (мясо осталось сыроватым) запекли на углях. Его маленькими кусочками раздали воинам, а остальное съели мальчики. После чего флотилия двинулась вниз по реке. Лодки с воинами-гребцами тянули на буксире по одной-две, в которых находились женщины и дети или провизия. Течение быстро вынесло нас в море, удивительно тихое, гладкое, что мои последователи приняли за добрый знак, за благословление богов. Они не догадывались, что море всегда на моей стороне, а я — на него.

34

Собирался начать конкисту со знакомой мне Самы (Тулума), договориться с верховным жрецом Хурой, что они станут нашими вассалами с широкой автономией и помогут захватить какой-нибудь соседний город. Планы поменялись, когда мы только отравились в путь после ночевки немного западнее того места, где построят порт Прогресо, главной достопримечательностью которого будет пирс длиной шесть с половиной километров, позволяющий принимать океанские лайнеры. На нем пассажиры будут пересаживаться на автобусы и ехать на экскурсию в Мериду, Чичен-Ицу, Тулум… Туристов пока нет, но купцы есть, и нам повстречался караван майя из двух дюжин лодок, половина из которых была с высокой горкой нагружена товарами. Ни мы, ни наши враги воевать на море не умели. Майя начали поворачивать к берегу, а я приказал лучникам, по одному на каждой лодке, чтобы не встали все сразу и не перевернули ее, обстрелять врагов, целясь в гребцов.

Сам тоже подключился к этому процессу. Самым трудным было определить, кто из них выполняет роль накома, ведь ни на ком не было головного убора из перьев. Я решил, что это грузный мужчина, сидевший на носовой банке первой лодке и похожий на шарпея количеством складок на теле. Метров с трехсот я всадил в него легкую тростниковую стрелу. Мне показалось, что она застряла в складках толстого тела, потому что не заметил никакой реакции. Вторая стрела воткнулась в правую пухлую, как у женщины, грудь, после чего голова мужчины легла тройным подбородком на нее, будто хотел получше разглядеть попавшие в него стрелы. При этом гребцы продолжали работать веслами, как будто ничего не случилось, и вскоре лодка выскочила носом на песчаный пляж. Тут я и заметил длинного по меркам индейцев, пожилого мужика, который сидел на кормовой банке, греб, как все, но еще и орал, чтобы, пристав к берегу, собирались возле первой лодки. Этому хватило одной стрелы, воткнувшейся в правый бок в районе печени. Он завалился влево и, наверное, выпал бы за борт, если бы сосед, уронив весло, не подхватил убитого. Увидев это, гребцы со всех вражеских лодок, пристав к берегу, тут же бросались наутёк, благо лес был рядом.

На продажу они везли соль, вяленую рыбу, мед, воск, бумагу, изготовленную из особого вида агавы, веревки и мешки из нее же, не такие крепкие, как сизалевые, ткани из хлопка и много-много перьев. Не удивительно, что лодки были нагружены так объемно. Я даже подумал, не отогнать ли их в Толлан и там продать добычу? Решил сделать это позже, когда обоснуемся где-нибудь.

Еще мы захватили двух раненых гребцов, не сумевших убежать. Первый был настолько плох, что я приказал его добить, чтобы не мучился. Второму стрела попала в бедро. Это был молодой кривоногий парень. Не везет ему с ногами.

— Если честно ответишь на мои вопросы, отпущу тебя, — предложил я на языке майя и задал первый вопрос: — Из какого вы города?

— Тихоо, — признался он

Я о таком не слышал, поэтому подумал, что находится на юго-западном берегу полуострова Юкатан, и поинтересовался:

— Давно вы плывете?

— С утра, — ответил он.

— Выплыли утром, а в пути какой день? — задал уточняющий вопрос.

— Вчера утром вышли из города, добрались до моря и сегодня поплыли, — рассказал пленник.

Значит, этот город где-то рядом, причем от моря он максимум километрах в тридцати.

— Покажешь нам, где начинается сакбе к Тихоо, — приказал я.

В часе от места сражения и примерно в километре от моря была небольшая рыбацкая деревенька. Мы вытащили далеко на берег свои и трофейные лодки, пошли в гости. Жители, завидев нас, предусмотрительно спрятались в лесу. Дома у них круглые из жердей и тростника, как и у рыбаков в Саме, хотя здесь климат суше и леса другие. В тени между деревьями и вкопанными в землю шестами были натянуты веревки, на которых вялилась рыба. Мои подчиненные с удовольствием сожрали всю, даже сыроватую. В Толлане соль и, как следствие, вяленая рыба — не самое распространенное и дешевое удовольствие.

— Переночуем здесь, — распорядился я. — Утром оставим одну сотню охранять женщин, детей и лодки с товарами, а остальные пойдут со мной завоевывать Тихоо.

Мы понятия не имели, каков военный потенциал города, который собираемся захватить, но никто из моих подчиненных не сомневался, что победа будет за нами. Если с ними Кетцалькоатль, то какая разница, сколько врагов против них.

35

До Тихоо пришлось топать километров тридцать пять. Шли мы налегке. Еды взяли только на один день. Впереди дозор из десяти человек при трех собаках, привезенных из Толлана. Взяли их в первую очередь, как живые консервы, но во время остановок на ночь на берегу лучники добывали столько дичи, что хватало всем, в том числе и «консервам». Сейчас они сполна отработали кормежку. Может, майя и замышляли сделать засаду на сакбе, но собаки разрушали их планы. Несколько раз они начинали лаять явно не на дикого зверя. Мы останавливались, занимали круговую оборону. Вскоре собаки замолкали, и мы двигались дальше. В полдень, преодолев большую часть пути, остановились на ночь. Если не считать непривычные для моих подчиненных, ночные звуки, отдых прошел спокойной. Утром осилили оставшееся расстояние до города, перед которым еще раз отдохнули с часик, хотя мои подчиненные рвались в бой.

Защитники Тихоо ждали нас на большой квадратной площади, выложенной каменными плитами, и расположенных на ее углах, четырех овальных пирамидах с наклонными и почти гладкими боковыми поверхностями, похожими на ту, какую я видел в будущем в Ушмали. Всего в городе семь пирамид, но три находились дальше и на них расположилось мало воинов. Женщин и детей не было ни на одной. Видимо, спрятали их в лесу, от греха подальше. Воинов вместе с ополчением было тысячи две, то есть на порядок больше, чем нас. Вдобавок на вершинах пирамид возле храмов стояли жрецы в головных уборах из перьев кетцаля и попугаев. Вооружены копьями, макуавитлями и кремниевыми или обсидиановыми ножами. Щиты круглые диаметром не более полуметра. Наверное, майя ждали нашей атаки, а мы не спешили нападать. Не потому, что испугались. Я определял, кто ахкин города и на какой он пирамиде.

— Вон на той, само высокой, что на дальнем левом углу, — подсказал мне глазастый Уэмак, бывший главнокомандующий армии Толлана, к моему удивлению, решивший последовать за мной в эмиграцию.

Мои воины, построенные «черепахой», проследовали к той пирамиде, огибая площадь. Во время нашего маневра майя метнули в нас десятка три дротиков, но ущерба не нанесли, после чего прекратили маяться дурью. Они продолжали стоять на площади, ждали наше нападение и упускали единственную, наверное, возможность отстоять свой город. Подойдя к самой высокой пирамиде, мои воины опять перестроились. Лучники заняли позиции возле нее так, чтобы обстреливать с трех сторон, и приготовились к бою. Жрецы Тихоо, не ведавшие о достоинствах лука, смотрели на нас с высоты метров тридцать и что-то тихо и монотонно напевали. Может быть, молились. Могли бы спрятаться в храме, который весь из камня, потому что здесь не сейсмоопасная зона, но жрецы, наверное, были уверены, что от дротиков как-нибудь увернутся, по крутой наклонной поверхности пирамиды к ним не заберешься, а каменная лестница была со стороны площади, где ждали вооруженные воины-майя.

Я выбрал стрелу с ровным каленым древком и бронебойным наконечником. Ради такого случая не грех пожертвовать ею. Хорошо прицелившись и натянув тетиву до уха, отправил стрелу в полет.

— Выстрел! — скомандовал я своим лучникам, хотя многие уже и так последовали моему примеру.

Моя стрела попала верховному жрецу в грудь в районе сердца. Рядом воткнулись еще четыре, отправленные моими подчиненными. Остальные попали в младших жрецов. Те, что стояли на самом краю, включая ахкина, покатились по крутому склону пирамиды к ее подножию, то есть к ногам моих воинов, которые бронзовыми топорами отрубили молча головы у трупов, накололи на копья и продемонстрировали защитникам города. Скорость и легкость, с какой мы обезглавили и жрецов, и весь город, привела майя в ужас. Над площадью прозвучал многоголосый то ли всхлип, то ли стон, после чего стоявшие на площади выполнили маневр куч чимал — разбежались в разные стороны, бросив оружие и маленькие щиты.

По моей команде воины-тольтеки зашли на площадь и опять перестроились, образовав большое, шириной в две шеренги, каре, в центре которого расположились лучники. Я всё никак не мог поверить, что можно вот так запросто победить, ждал, что майя придут в себя, соберутся с силами и нападут на нас. Вместо них к нам подошли жрецы, спустившиеся с трех других пирамид и упали сперва на колени, а потом легли ниц. Так понимаю, приготовились стать ритуальными жертвами.

— Встаньте! — рявкнул я, а после того, как выполнили мой приказ, отдал второй: — Идите к сбежавшим горожанам и скажите им, чтобы Кетцалькоатль прощает их всех. Пусть возвращались в город. Никого убивать или приносить в жертву не буду. Кетцалькоатлю человеческая кровь не нужна.

Судя по удивленным рожам жрецов, услышанное поразило не меньше, чем быстрое убийство их коллег. Не знаю, что показалось им большим святотатством — что их не будут приносить в жертву или что Кетцалькоатлю не нужна человеческая кровь. Подозреваю, что второе.

36

Майя из Тихоо и окрестностей называют меня Кукульканом (кук — птица кетцаль, кан — змей, то есть птица-змей или летающий змей). Этот бог у них руководит воздухом, ветрами, огнем, водой, строит города и назначает правителей. На счет стихий — это, конечно, не ко мне, а вот строительством и назначениями я, действительно, занимаюсь.

Сразу после захвата города я выгнал всех жрецов, чтобы некому было мутить воду, и распределил дома знати между своими последователями. Куда делись бывшие хозяева многих жилищ, понятия не имею. Никто не решился предъявить права на свое имущество. Наверное, ушли в другие города, где станут рядовыми гражданами.

Тех, кто служил в городском гарнизоне, я сперва отправил в Толлан вместе с сотней своих воинов под командованием Уэмака. Они отвезли туда трофеи, включая захваченные на море, и обменяли на бронзовое оружие и инструменты, а также предложили всем, желающим стать правящим сословием, перебраться на Юкатан. Таких набралось около тысячи. Как рассказал Уэмак, Толлан под руководством Матлакшочитля начал угасать. Старый дурак отменил многие мои нововведения, в том числе удобрение полей, мол, зерно воняет, зато вернул человеческие жертвоприношения. Поскольку запаса пленников не было, пришлось убивать горожан, юношей из бедных семей, что многим не понравилось.

К моменту возвращения каравана я разведал окрестности Тихоо. Южнее нас в трех днях пути находился город Ушмаль, который я навещал в будущем, как турист, а дальше, менее дневного перехода, Кабахаукан (Священная змея в руке). Восточнее в трех днях пути — Изамаль (Место, где всегда сыро), в пяти днях — Юук Хаб Нал (Семь поселений в чащобе), в шести — Талоль (Во впадине). Какой-то из них — будущая Чичен-Ица. Скорее всего, первый или третий, потому что второй самый маленький. Это не считая мелкие населенные пункты с одной пирамидой и деревни, которые находились в вассальной зависимости от больших. Одновременно я набрал и начал обучать две центурии из молодых юношей, как тольтеков, так и майя. Первых обучали на лучников, вторых — на копейщиков. Пусть смешиваются, образовывают консорцию из преданных только мне. В долгую побеждает тот, за кем пойдет молодежь.

Я встретил прибывших переселенцев возле ритуальной арки в начале (или конце⁈) сакбе. Уставшие после двухдневного перехода и многодневного плавания, они с надеждой смотрели на меня, а я — на них, на смуглые лица, по большей части глуповатые. Знать из них получится та еще, хотя дети наверняка вырастут мажорами. В путешествие в первую очередь отправляются пассионарии или, мне нравится это определение, люди длинной воли, как называли их монголы. У них есть энергия, которая поможет преодолеть многие трудности и обосноваться здесь. Я буду их опорой, они — моей.

— Отдыхайте после путешествия. Завтра я отправлюсь с армией для захвата двух городов майя. Если получится, то через несколько дней вы перейдете туда, получите хорошие дома, много еды и, главное, станете там правящим сословием: жрецами, воинами, купцами, сборщиками налогов, квартальными, — пообещал им.

Кто-то из переселенцев остановился у знакомых, воины — в казарме, сооруженной на окраине города, а остальные расположились на центральной площади между четырьмя пирамидами. Сезон дождей уже подходит к концу, так что не промокнут, а холодно здесь, в отличие от Мексиканского нагорья, не бывает даже зимой. Деревни, расположенные возле города, будут по очереди снабжать едой переселенцев до их убытия или моего возвращения, если что-то пойдет не так.

Проследит за этим Хочита, которая теперь живет со мной, не скрываясь. Я объяснил подданным, что Кетцалькоатль, принявший образ человека, приобретает в наказание те же потребности и проблемы. То есть рядом со мной должен быть кто-то, чтобы выедал мне мозг, иначе стану слишком умным. Вот когда вернусь на небо (или где я там должен быть⁈), тогда и откажусь от простых человеческих желаний. Самое забавное, что до сих пор не перестаю удивляться, проснувшись утром и увидев рядом с собой женщину. Хочиту это первое время пугало, но потом привыкла, что не надо больше скрывать наши отношения. С раздутым животом и не менее раздутым самомнением она любит расхаживать по улицам и выслушивать лесть от горожан. Подхалимаж здесь превышает европейский уровень, но не дотягивает до утонченного азиатского. С наплывом янки деградирует до североамериканского — тупого и назойливого.

37

Я уже привык, что города не похожи на те, какие навещал в будущем. Ушмаль тоже не подвел. Узнал я только так называемую пирамиду Волшебника, причем она была не самой высокой. Главная была с южной стороны центральной площади и ближе к жилому комплексу, в котором проживали жрецы. Они почти все, человек тридцать, взобрались на эту пирамиду, а воины, тысячи две, охраняли подход к лестнице, расположенной на северной стороне. Мы приблизились с востока и юга. Ушмальцы, видимо, решили, что мы хотим обойти главную пирамиду и стоявшую рядом, чуть пониже, и ударить с запада, и начали перестраиваться. Вооружены они были так же, как и тихоосцы. Самым дальнобойным оружием были копьеметалки. Кремниевые наконечники дротиков ломались, ударившись о наши большие и крепкие щиты. Любопытные жрецы перешли к южному крутому склону пирамиды, чтобы посмотреть, куда мы пойдем. Верховный жрец в разноцветном и довольно красивом головном уборе из перьев в семь ярусов, который поддерживала деревянная рама, закрепленная на спине, подошел к самому краю. Сзади стояли его помощники, так что отступить, уклониться у ахкина не получилось.

Я даже пожалел на верховного жреца каленую стрелу, использовал тростниковую, более легкую и быструю. Она попала в живот. Рядом и выше воткнулись еще несколько, из-за чего тело стало напоминать подушку для иголок. Ахкин начал клониться вперед, будто собирался нырнуть с пирамиды. Два помощника успели подхватить его, но тут же и сами были нашпигованы стрелами, не устояли на ногах и все трое заскользили юзом по крутому и «кочковатому» склону. Их примеру последовали другие жрецы, стоявшие на краю. Только небольшая часть осталась лежать на верхней площадке пирамиды и лишь два или три человека успели спрятать за жертвенный постамент в центре ее. Их всех выкосили двумя залпами полсотни лучников-тольтеков. Еще одним смели десяток жрецов, стоявших на соседней пирамиде.

На этом война и закончилась. Уцелевшие жрецы начали орать, что погиб ахкин. Услышав это, отважные воины майя, побросав оружие, совершили стремительный куч чимал в разные стороны.

Я поднялся по лестнице на вершину пирамиды. Там чувствовался слабый ветерок, несущий с моря, которое тут почти со всех сторон, солоновато-йодистый аромат. Внизу у моих ног лежал город, покоренный за несколько минут. В центре дома были каменные, некоторые в два этажа, а на окраинах из жердей, лиан и тростника. Вымощенные камнем улицы пересекались под прямым углом, но заселенная территория имела форму неправильного овала, вытянутого с северо-востока на юго-запад. За крайними домами начинались густые изумрудно-зеленые джунгли.

Мои воины привели несколько захваченных в плен ушмальцев. Их поставили на колени ступенек на десять ниже платформы, чтобы смотрели на меня, задрав головы. В такой позе лучше проникаешься величием победившего тебя. Судя по испуганным лицам, пленные, видимо, предполагали, что их сейчас принесут в жертву. Как бы ни внушали жрецы, что отдать свое сердце и кровь богам — это честь, большая часть индейцев предпочитала жить бесчестными.

— С вами говорит Кукулькан, — начал я. — Теперь вы будете служить мне. Все ремесленники и крестьяне города обязаны вернуться в свои дома и продолжить работу. Их жизни ничего не угрожает. Все будет, как прежде, только править вами будут те, кого назначу я. Воины останутся воинами, но перейдут служить в Тихоо или другой город, в какой назначу. Жрецы, купцы и прочие знатные люди пусть уходят, куда хотят. Все их имущество теперь принадлежит мне.

Я решил использовать опыт хеттов, которые или уничтожали знать покоренных народов, или переселяли, давая под управление простолюдинов другого племени. Так резко понижалась возможность волнений. Для крестьян и ремесленников пришлая знать такая же чужая, как и захватчики, поэтому восставать под ее командованием не решатся, а лидеров из своей среды не потерпят. Западло подчиняться такому же ничтожеству, как сам.

38

Сакбе из Ушмаля в Кабахаукан была длиной примерно в три с половиной часа пешего хода, то есть около семнадцати с половиной километров, и шириной метров пять. Вымощена каменными плитами, подогнанными очень плотно. Натоптанная, значит, в мирное время по ней было интенсивное движение. За сакбе постоянно следили, не видел ни одной глубокой колдобины или разрушенного участка. Начиналась и заканчивалась высокими каменными арками, украшенными барельефами с рожами и зверушками.

Мы шли по сакбе плотным строем во всю ширину ее, готовые к бою. Кабахауканцы знали, чем закончилось наше нападение на Ушмаль, и их наверняка предупредили, когда мы миновали первую арку. Впереди двигался дозор с собаками, которые и учуяли врага на полпути к городу.

Напали майя с фронта, чем сразу понизили свой боевой потенциал, потому что было их раз в десять больше, могли бы с одинаковой силой надавить на нас со всех сторон. Мы сразу образовали «черепаху», чтобы не пострадать от дротиков, которые метали враги.

Я находился в центре первой шеренге. Хотя на мне не было никаких украшений и головного убора из перьев, кабахауканцы точно знали, кто предводитель. На меня ломанулись самые рослые, крепкие воины. Их план чуть не увенчался успехом, потому что, приблизившись на удар копьем, метнули в меня сети. Если бы это сделал один из них или двое, может быть, и получилось бы, но несколько сетей столкнулись в полете и рухнули клубком на щиты, закрывавшие сверху воинов из первой шеренги. В итоге концы спутанных сетей свисали передо мной, не мешая наносить колющие удары через крупные ячейки кинжалом, на который я сразу поменял саблю, Оружие против меня не применяли, пытались взять живьем, поэтому я убивал каждого, кто пытался схватить меня, а таких одновременно не могло быть больше двух человек. К тому же, тольтеки, стоявшие справа и слева от меня, последовали моему примеру и пустили в ход кинжалы.

Пожилого воина в высоком головном уборе из перьев я принял за обычного воина. Почти все, нападавшие на меня, были примерно в таких же. Или так мне казалось в горячке боя. Зато я обратил внимание, что у него на груди защита из панциря черепахи. Кабахауканец через сеть схватился двумя руками за мой щит и попробовал вместе с ним выдернуть меня из строя. Я сперва уколол его в смуглый и довольно объемный бугор напряженного бицепса левой руки. Когда кабахауканец инстинктивно одернул руку, нанес ему второй удар в бок над набедренной повязкой из яркой, разноцветной, хлопковой материи. Всадил основательно, почти до рукояти и повертел малость. Враг сразу отпустил мой щит и уставился немигающими черными глазами со зрачками, расширенными во всю радужку то ли от боли, то ли от какого-то наркотика. Я воткнул кинжал в левый, понял, что этот всё, после чего занялся вражеским воином, который нападал на моего соседа справа, проверив, на месте ли у него печень? Оказалось, что на месте, даже заорал от боли бедолага. В это время мертвого кабахауканца придавили к моему щиту, и он начал оседать.

Я уже собирался нанести удар следующему врагу, но тот шарахнулся от меня и заорал:

— Куч чимал!

Значит, верхним у моих ног лежал вражеский наком или ахкин.

Развернувшись и продолжая орать, нападавший попробовал удрать. Соратники не сразу поняли его, поэтому продолжили давить, прижав ко мне. Я воткнул ему кинжал в ложбинку на затылке. Смерть струсившего врага была легкой и быстрой. В этот момент до остальных, видимо, дошло, что именно он орал, пока был жив. Через несколько секунд передо мной было пусто, если не считать груду трупов. По сакбе большой толпой и роняя оружие и щиты неслись сотни вражеских воинов. Шлепанье босых ног сливалось в мелодию победы.

Мы перебили почти полторы сотни врагов и потеряли всего четырех человек. Плюс раненых десятка два. Самое забавное, что большая часть раненых располагалась в середине строя и была закрыта щитами со всех сторон, пострадав при этом от камней, выпущенных из пращ. Трупы врагов перетащили к болоту, расположенному неподалеку, накормили аллигаторов от пуза. Своих забрали, чтобы сжечь в захваченном городе. В том, что Кабахуакан уже наш, никто не сомневался.

В общем, мы не ошиблись. Несовпадение было в деталях. Кабахуакан оказался пуст, если не считать несколько собак и индюков, беззаботно разгуливающих по улицам. Я тоже прошелся по городу, полюбовался барельефами на ритуальных сооружениях. Часть была обычна для этих мест — боевые сцены, правители, ягуары, змеи, крокодилы, которые в разных наборах чередовались в разной последовательности, но одно сооружение было украшено одинаковыми рожами с широко раскрытым ртом, в котором был кругляш. Воин-майя из Ушмаля сказал, что это бог дождя Чаака, который глотает, а потом выплевывает солнце. Этот бог был везде, в том числе и в виде барельефов в полный рост, и при этом в нос был вмазан копалли. Наверное, Чаака обладал очень острым обонянием и не переносил неприятные запахи.

Если жители покинули город, значит, он считается проклятым. Мне забобоны индейцев были, конечно, по барабану, но понимал, что жить в Кабахуакане по своей воле не захочет никто из них, а насильно переселять сюда не имело смысла. У меня едва хватало тольтеков на один город, поэтому решил выбрать Ушмаль. Ахкином и одновременно накомом назначил там Уэмака, как самого опытного военного командира. Угрозы от расположенного рядом и враждебного соседа теперь не будет, но дальше на юг, днях в десяти пути, располагались несколько больших городов майя, армии которых могли наведаться в гости. А Кабахуакан пусть поглощают джунгли. Глядишь, что-то сохранится до двадцатого века, порадует археологов и прочих туристов.

39

В Тихоо обычная жизнь наладилась быстро. Первое время, конечно, были терки между аборигенами и тольтеками. Поскольку сила была на нашей стороне, недоброжелатели или покидали город, или смирялись. Уже через год жители Тихоо разговаривали на волапюке, образованном смешиванием языков майя и тольтеков. Иногда варианты получались такие замысловатые, что даже мне становилось интересно.

Отсутствие человеческих жертвоприношений не сильно смущало майя. Города Юкатана редко воевали друг с другом, а племена с островов по соседству еще реже нападали на поселения, расположенные в глубине полуострова, поэтому пленников было очень мало. Приехавшие со мной тольтеки по моему приказу заставили крестьян в сухой период удобрить поля и дали отборные семена кукурузы, привезенные из Толлана. В следующий сезон дождей у нас был невероятный по местным меркам урожай, что сразу сочли знаком свыше. Больше никто не сомневался, что правит ими Кукулькан. Даже рождение Хочитой сына Ек Балама (Черного Ягуара), потому что был черноволос и кареглаз, как мать, восприняли благожелательно. Если бог вдруг оставит их по своим важным делам, править будет его сын, что тоже очень хорошо.

В начале сезона дождей я отправил торговый караван в Толлан. Туда повезли веревки разной длины и диаметра, которые наплели в большом количестве, благодаря внедренному мной станку, хлопковые ткани, перья кетцаля, попугаев и других птиц, табак, воск, мёд, копалли… Мне нужны были люди и бронзовое оружие. К моему удивлению, Матлакшочитль начал сворачивать добычу руд, литье металлов, изготовление оружия. Все воины гарнизона уже были обеспечены, а остальным не нужно. Мало ли, вдруг взбунтуются⁈ К тому всё и шло, потому что после моего ухода город начал стремительно хиреть. К счастью Матлакшочитля, недовольным было, куда уходить. Мои купцы разнесли весть о двух захваченных нами городах, в которых тольтеки, даже из бедных семей, стали правящим классом. В итоге были быстро изготовлены лодки, и вместе с торговым караваном Толлан покинуло около тысячи жителей. В первую очередь это были рудокопы, литейщики, оружейники и их семьи. Добрались они благополучно, если не считать скудный паек во время путешествия. Трудность была временной, никто не роптал.

Дождавшись их прибытия, я с отрядом в пять сотен воинов, как тольтеков, так и майя, отправился покорять остальные города в северной части полуострова Юкатан. Ближним был Изамаль. С него и начали. Шли к городу плотным строем с авангардом, арьергардом и большим количеством собак, поэтому за день преодолевали всего километров двадцать пять. Я ждал, что изамальцы тоже устроят нам засаду на сакбе. Не додумались или учли опыт кабахуаканцев. Обычная ошибка экспериментатора: виной провала считают не истинную причину, а привычную, понятную. Мол, Кабахуакан пал потому, что защищались не на пирамидах.

Изамаль немного меньше Тихоо. Эти города дружили до нашего прихода. Через Тихоо изамальские купцы выносили товары к берегу Мексиканского залива и потом везли в лодках уастекам и тотонакам. Воинов, включая ополчение, было около двух тысяч. Все собрались на площади, на которую спускались каменные лестницы трех пирамид. Мы, обходя гарнизон по дуге, сразу двинулись к самой высокой, на которой стояло много жрецов в высоких головных узорах из ярких разноцветных перьев. Служители культа тоже были уверены, что мы просто так не заберемся к ним и поразить дротиками не сможем. Первый же туча стрел смела почти всех. Среди сраженных был и ахкин. Он остался лежать на краю верхней платформы, но его большой, метра два в высоту, головной убор скатился к ногам воинов, стоявших у подножия пирамиды. Гарнизон и ополчение поняли сигнал богов сразу и правильно. Куч чимал, твою мать!

Всегда считал, что власть нельзя давать священникам, ученым и воинам. У первых все построено на вере, у вторых — на логике, у третьих на силе, но одно без двух других гроша ломаного не стоит. Включи хоть один командир-майя мозги, организуй атаку на нас со всех сторон — и мы бы наверняка проиграли, потому что в разы уступали и по численности, и особенно по мотивации, ведь для нас Изамаль был всего лишь один из вражеских городов, а для них — родной дом.

40

К моему удивлению, будущим Чичен-Ицей оказался Юук Хаб Нал — самый маленький из трех городов, расположенных восточнее Тихоо. Я опознал его по двум сенотам: расположенному на окраине городе, в который сбрасывали жертвоприношения, в том числе и живых людей, и в нескольких километрах от него Ик-Килю, в котором я купался черт знает сколько лет вперед. Пирамиды Кукулькана пока нет. Значит, мне придется ее построить, чтобы в двадцать первом веке было за просмотр чего заплатить.

Юук Хаб Нал пал так же быстро, как и Изамаль. Ахкин обязан носить высокий головной убор из перьев и находиться на виду у своих воинов, чтобы не сбежали раньше времени, поэтому мои лучники сразу вычислили его и поразили одним из первых. Дальше было майяское всё — куч чимал. Нам потом пришлось несколько дней ждать, когда вернется большая часть гарнизона, поверившая, что ничего плохого им не сделают. Почти ничего. Как и ранее в Изамали, я разделил воинов гарнизона на три трети: две отправил с семьями в другие свои города, а одна осталась дома. Все они приступили к переподготовке по стандартам новой армии тольтеков. Первым делом из них вышибли желание брать пленных любой ценой и удирать с поля боя. Остальные представители правящего сословия растворилось, то ли сбежав в другие населенные пункты, то ли прикинувшись ремесленниками.

Их судьба меня не интересовала. У меня были свои желающие порулить массами — переселенцы из Толлана. Они заняли лучшие дома в Изамали и Юук Хаб Нале, который я сразу переименовал в Чичен-Ицу. Название быстро прижилось. Тольтекам было все равно, а майя считали, что смена названия — это как бы появление нового города на месте того, что был проклят и наказан богами за, как объяснил я, принесение человеческих жертв. В новом государстве тольтеков-майя в жертву приносили только цветы, бабочек, змей, рыб и индюков. Их кидали в городской сенот, кроме двух последних, которых запекали и съедали. Как ни странно, вода в нем, несмотря на загрязнения, не портилась. Уверен, что индейцы не имеют представления о том, что такое антибиотики, в данном случае пенициллин, и как они действуют, но широко пользуются ими. Наверное, инопланетяне подсказали или какой-нибудь попаданец типа меня, но с медицинским образованием — трудно сказать, что более вероятно.

С плесенью у меня был связан один забавный случай. Как-то во время стоянки в канадском порту Ванкувер я зашел поужинать в ресторан. В меню блюдо называлось Lobster mushrooms, что я, принимая во внимание довольно высокую цену, перевел, как Лобстер (Омар) с грибами. Каково же было мое удивление, когда вместо ракообразного получил жареные грибы, правда, с его привкусом. Позже узнал, что это грибы, пораженные особым видом плесени, благодаря чему приобретают особый вкус, напоминающий мясо вареных лобстеров, из-за чего и получили название. Оказалось, что они часто попадались мне, когда собирал белые грузди. Заплесневелые грибы были похожи на лисичек, только более крупные и яркого красновато-оранжевого цвета. По необразованности выбрасывал этих гибридов. В ванкуверских магазинах они стоили около семидесяти канадских долларов за килограмм, обгоняя омаров,

Следующим нашим пунктом должен был стать Талоль. Пока ждали возвращения разбежавшегося гарнизона, пока обустраивали переселенцев, прибыла делегация на переговоры. Жители Талоля согласны покориться Кукулькану и готовы платить дань. Взамен просили не менять у них правящую верхушку и не требовать отмены человеческих жертв. Второй пункт был добавлен для торга. Когда я сказал, что готов удовлетворить только одно из пожеланий, от него отказались без раздумий. О величине дани тоже договорились быстро. Правящему сословию было плевать на проблемы крестьян и ремесленников. К концу сухого сезона нам будут приносить перья кетцаля и попугаев, табак, мед, копалли, ткани, чтобы наши купцы во время дождей успевали отвезти и продать другим племенам большую часть этих товаров.

Еще через день прибыли делегация из Самы. Возглавлял ее Камон, который опять был накомом. В Тихоо перед нашим походом побывали купцы из Самы, которые опознали меня. Как догадываюсь, именно за этим их и послали, потому что привезенную вяленую рыбу и обсидиан продали быстро, Впрочем, майя не умеют торговаться даже по-европейски, не говоря уже об азиатских эмоциональных баталиях, когда процесс не про деньги, а про почувствовать, что живешь на полную катушку. Обычно центральноамериканские индейцы упираются в цену и держат ее, пока одной из сторон не надоест. Я через них передал приветы Камону, который опять был накомом, и Хтуну, заменившему в должности ахкина своего отца Хура, почившего года два назад.

Камона назначили старшим потому, наверное, что знал меня лучше всех. Мне преподнесли в подарок щит из панциря черепахи и двуручный макуавитль с красивой резьбой на голомени между вставленными пластинками обсидиана. Я подарил накому бронзовый кинжал в деревянных ножнах, обтянутых шкурой вилорогой антилопы, и всем членам делегации — по золотому медальону с барельефом Кетцалькоатля, которые отлили в Толлане по моему заказу в большом количестве еще до исхода. Я награждал им своих отличившихся воинов и вождей союзных племен. И те, и другие носили блестящий предмет с гордостью. Камон и его сограждане оказались не менее падкими на блеск.

Когда мы с накомом удалились в мою временную резиденцию — жилье бывшего ахкина, я угостил гостя напитком из бобов какао, приготовленного по моему рецепту, после чего спросил прямо:

— Тебя послали узнать, собираюсь ли я нападать на Саму?

Камон смутился и забормотал:

— Нет, мы знаем, что ты наш друг…

— Передай, что нападать на вас не буду, — прервал я. — Но вы войдете в мой союз городов. Вам придется вносить свою лепту в содержание нашей общей армии, которая будет приходить на помощь всем городам при нападении врагов. Если нападут таино, мы придем на помощь. Если успеем, конечно. Слишком вы далеко.

— Ты сам знаешь, у нас маленький город, мы не сможем платить так же много, как Талоль или Изамаль, — сказал он.

— Будете отдавать каждый год десять поклаж носильщика вяленой рыбы и одну обсидиана. Можете двумя частями: одну в начале сухого сезона, вторую в конце, — сообщил я.

— Столько мы за один раз принесем! — радостно заверил Камон.

Видимо, были уверены, что, если договорятся, платить придется намного больше.

— Еще я хочу создать в каждом поселении по группе гонцов, которые бы, получив мое или ваше послание, бегом относил его в следующее поселение и так далее, чтобы быстро доходило до того, кому направлены, — продолжил я.

— Это легко сделать. Нам самим нужно будет быстро сообщить о нападении, — сразу согласился он, после чего допил какао и произнес разочаровано: — Странный вкус. Остроты не хватает.

Для центральноамериканских индейцев без перца всё невкусное, а если хорошо наперчить, то сожрут даже дохлую кошку. Впрочем, в джунглях я встречал то ли маленького оцелота, то ли крупную кошку, но домашних — ни разу за все время в этой эпохе. Да и в будущем эти животные как-то не впишутся в культуры Центральной и Южной Америк. В двадцать первом веке кошки, обычно предельно чистоплотные, попадались мне изредка в городах замызганными и пугливыми, хотя, как меня заверяли, имеют хозяев. Если по собаке можно судить о характере ее владельца, то по кошке — о его чистоплотности.

41

Столицей своего государства я выбрал Тихоо из-за его расположения неподалеку от моря. Мало ли, что со мной может случиться. Подданным строго-настрого приказано доставить мое тело в случае тяжелого ранения или болезни на берег моря, положить в лодку вместе с оружием, доспехами и моими личными вещами и отправить ее в плавание, даже если будет шторм. Вдобавок климат здесь суше, чем в Чичен-Ице или Толале, и сезон дождей переносится легче. К тому же, в Тихоо собирались торговые караваны из подвластных мне городов, за исключением Самы, чтобы вместе добраться до рыбачьей деревни на берегу Мексиканского залива и отправиться в плавание. Чем больше караван, тем меньше шансов, что на него нападут. Впрочем, я не слышал о случаях пиратства. Может, именно потому, что купеческие караваны были большие, могли постоять за себя.

Во всех моих городах прошли усиленные переподготовки воинов гарнизона. Особенно трудно было переучивать майя. Назначил им усиленный курс строевой подготовки и владения новым для них оружием, бронзовым, более эффективным. Осталось отучить их брать пленных во время сражения и от куч чимала. Я, как мог, втолковал воинам-майя, что все пленники будут убиты сразу, в зачет их подвигам не пойдут, а за бегство с поля боя останутся без головы, причем сразу. В последнем они явно сомневались, потому что после моей гибели некому будет отдать такой приказ.

Оружие для них было закуплено в Толлане или изготовлено из металлов, привезенных оттуда. На Юкатан перебралось много мастеров, оставшихся практически без работы. Власти Толлана не заказывали оружие, а из обычных граждан мало кто мог позволить себе такие дорогие предметы. Был пул околовластных металлургов, которые обслуживали жречество, изготавливая в основном ритуальные побрякушки. Остальные мастера прибыли в поисках счастья ко мне. Я загружал их, как мог. Обычно занимались переплавкой бронзовых изделий. С металлами на Юкатане плохо. Где-то возле Талоля (место тщательно скрывали) и в западной части полуострова добывались в небольших количествах золото и медь. Всё остальное приходилось завозить из горных районов, выменивая на ароматическую смолу копалли, птичьи перья и морские раковины. Тащить так далеко дешевые товары в большом количестве было нерационально.

Введенные мной лайфаки в сельском хозяйстве резко повысили урожайность. Еды стало больше, что позволило отвлекать часть населения на строительные работы. Во всех городах, за исключением Талоля и Самы, всего лишь находившихся под протекторатом, начали строительство пирамид с храмом Кетцалькоатлю или, как предпочитали называть майя, Кукулькану. Были они разной формы и размера. Самую большую и красивую возводили в Чичен-Ице. Я вспомнил, какая она должна быть: на большой террасе, окруженной широким парапетом; квадратной с гранью пятьдесят пять метров и ориентированной по сторонам света; высотой в девять ярусов по количеству небес в мифологии тольтеков и лестницей, разделяющей их на две части, чтобы получалось восемнадцать отсеков — количество месяцев в году; на каждой стороне по пятьдесят два рельефа — по количеству лет в календарном цикле; у лестниц по девяносто одной ступени плюс верхняя платформа — всего триста шестьдесят пять, как дней в году; по бокам лестниц балюстрады в виде спускающейся анаконды, голова которой уже добралась до основания, построенные так, чтобы в день весеннего равноденствия тень от них была похожа на змею, ползущую вверх, а в день осеннего — спускающуюся; наверху каменный храм для принесения жертв и чтобы тени-гаду было где отлеживаться в ожидании следующего своего триумфа.

Не могу даже описать, какое впечатление произвело на индейцев первое «восползание» тени-анаконды на вершину пирамиды Кукулькана. Я специально пригласил знать из всех подвластных городов на открытие объекта в день весеннего равноденствия и предупредил, чтобы внимательно проследили за лестницами и не пропустили движение моей божественной сущности по лестнице — и, кто хотел, тот увидел. В день осеннего равноденствия собрались почти все мои подданные и стали свидетелями сползания Кукулькана с пирамиды. Большая вера начинается с маленького чуда.

42

Не могу сказать, что нападение таино на Саму было совсем уж неожиданным. Они не появлялись много лет, с тех пор, как огребли от горожан, которыми командовал я. Рано или поздно должно было подрасти небитое поколение и отправиться на поиски добычи по пути, разведанному их предшественниками. Погибли ведь не все, кто знал, где можно поживиться обсидианом и не только.

Гонец принес эту новость поздно вечером, когда я уже счел, что еще один день прошел спокойно. Утром в обратную сторону были переданы сразу два сообщения: первое жителям Самы, что к ним одет помощь, второе правителям Изамаля, Талоля и Чичен-Ицы, обязанным обеспечить ее, отправив по сотне воинов. Я был уверен, что таино к моменту прихода сводного отряда уже покинут окрестности Самы. Пока гонцы донесут мой приказ, пока правители соберут и снабдят всем необходимым воинов, пока те будут шагать пять дней…

В то же время нельзя оставить нападение без наказания, иначе таино будут приплывать каждый год, поэтому я с двумя сотнями воинов отправился в обратную по отношению к Саме сторону, к ближнему берегу моря. Там были лодки, которые наши купцы использовали для перевозки товаров. На них мы и отправились в плавание.

Погода была чудесная. Двигались вдоль берега, останавливаясь на суше не только на ночевку, но и на сиесту, хотя на море жара чувствуется не так остро. Я сидел на кормовой банке самой большой лодки, на двадцать гребцов, которые орудовали короткими веслами: нечетные номера гребли с левого борта, четные — с правого. Я задавал направление таким же веслом, но опущенным с кормы. Можно было бы, конечно, приделать к лодке приличный руль. Если бы бывал на море часто, так бы и поступил.

Флотилию таино мы встретили на третий день примерно напротив того места, где будет Канкун — самый знаменитый курорт Мексики. Их было больше раза в три, поэтому не испугались нас, наоборот поспешили навстречу. Может быть, приняли за купеческий караван. За время перехода я провел несколько учений, объяснив и показав своим воинам, как действовать в разных ситуациях. Сражение на встречных курсах было первым в моем учебном плане. Наши четырнадцать лодок выстроились в кривую линию левым или правым бортом к противнику, после чего легли в дрейф. На каждой было два или три лучника.

Я был третьим лучником на своей лодке. Таино определили, что на ней находится наком. Сразу пять больших лодок понеслись прямо на меня. Остальные растянулись по фронту, чтобы одновременно напасть на все наши лодки. Я встал и начал стрелять, когда между нами была пара кабельтовых. Для лучников-тольтеков это запредельная дистанция: долететь стрела долетит, но вреда серьезного не причинит. Зато мои легкие, тростниковые стрелы с приятным посвистыванием проносились над почти ровным морем и чуть ли не насквозь пронзали смуглые тела, не защищенные доспехами. Борта у лодок низкие, поэтому не пригнешься и не спрячешься, и отклониться если получится, то достанется твоему соседу, сидящему сзади. Убитые и тяжелораненые падали на соратников или вываливались за борт, мешая грести, сбивая с ритма. Поскольку таино орудовали короткими веслами, гибель одного гребца приводила в замешательство ненадолго, а вот когда с одного борта их оставалась половина, начинались сложные, непредсказуемые маневры. Стрелял я быстро и стрел имел шесть пучков по тридцать тростниковых и колчан с калеными, привезенными из Европы. Гуама, сидевший впереди меня, только успевал развязывать пучки и подавать стрелы.

До того, как таино вышли на дистанцию с полкабельтова, на которой в дело вступили лучники-тольтеки, я выкосил почти полностью экипажи пяти самых больших лодок, собиравшихся разделаться со мной. Сражение сразу пошло веселее. Теперь и другие лодки начинали выписывать зигзаги, когда теряли гребцов. Еще не добравшись до нас, таино потеряли больше половины своего отряда. Это сломило их. Те лодки, на которых оставалось много гребцов, начали поворачивать к берегу. На остальных уцелевшие ложились на дно лодок, прятались за трупы соратников.

— Вперед! — скомандовал я, садясь на банку и опуская в воду рулевое весло.

Теперь в дело вступили копейщики. Мы подходили к вражеской лодке, заполненной убитыми и ранеными, и воины, стоявшие на носу нашей, начинали разить копьями тех, кто подавал признаки жизни. Трупы сталкивали за борт, где вода уже бурлила из-за акул, больших и маленьких, которых было так много, будто собрались со всего Карибского моря. Они за секунды разрывали человеческие тела на части. Мерзкое зрелище, даже для меня, повидавшего слишком много.

Добравшиеся до берега таино, десятков пять, бросили свои лодки и растворились в джунглях. Искать их там я не собирался. Крестьяне и рыбаки из деревень майя перебьют уцелевших таино. Отряд не такой уж и большой и находится на чужой, незнакомой территории. Может, кому-то из них повезет, доберется до своего дома и расскажет соплеменникам, чего и сколько они получили в Саме. Уверен, что мало им не показалось. В ближайшие годы вряд ли сунутся, пока не подрастет следующее поколение тупых отморозков, которых и отправят за добычей. Как-то ведь надо утилизировать их, чтобы не мешали жить нормальным соплеменникам.

43

И настала в моем царстве-государстве тихая мирная жизнь. Такая скучная, что даже собаки лаять перестали. Мои подданные богатели и плодились. Крестьяне растили большие урожаи. Ремесленники производили товары, которые отвозили купцы на продажу в самые разные места и доставляли нам взамен все, чего не было или не хватало в этой части Юкатана. Строители возводили пирамиды, храмы, стадионы для игры в мяч в той версии, которую любили тольтеки. Майя она тоже понравилась. Я даже заподозрил, что дотяну среди майя до глубокой старости, после чего отправлюсь в Европу умирать или возрождаться.

Беда подкралась, откуда не ожидал. В последнее время Хочита начала покашливать. Кроме нее больше никто не болел, так что эпидемия отпадала. Подумал, что простудилась пусть и в жарком, но непривычном климате. Пока однажды не увидел, как Хочита, покашляв, испуганно прячет от меня клочок материи, что-то типа носового платочка, которые сейчас не встречаются ни у тольтеков, ни у майя.

— Дай посмотрю, — потребовал я.

— Это случайно… скоро пройдет… — забормотала она и попыталась уйти.

Пришлось применить силу. Платочек был в крови. Я знал, что такое туберкулез. Им болел одноклассник, сидевший со мной за одной партой. Иногда он исчезал надолго. Обычно, когда кто-то из учеников попадал в больницу, мы по инициативе учительницы ездили проведать его. В случае с этим одноклассником она ничего не требовала от нас и даже не упоминала его. Как-то он проболтался, что лечился в противотуберкулезном диспансере, куда посетителей не пускают. Иногда лежал в нашем, расположенном в паре километрах от школы, иногда в Одессе. Там же лечился и его младший брат, который как-то пришел в мореходку, вызвал меня и попросил навестить в диспансере. Поскольку я этой заразы не боялся, съездил в гости к земляку. Там лежали такие же, как он, школьники. Мы их называли тубиками. Крутой мореман в черной форме и полосатой тельняшке — грудь водорослями поросла, жопа ракушками покрылась — произвел на пацанов неизгладимое впечатление. Наверное, стал их несбыточной мечтой, потому что туберкулез закрывал наглухо дорогу в мореходные, летные и, уж тем более, военные училища. Всегда кажется, что счастье там, куда нельзя.

Видимо, болезнь и была причиной такой нетипичной внешности Хочиты, и уход ее в жрицы, обреченные на безбрачие, бездетность, и смелость (или отчаянность?), с которой нарушила обет. Обострение болезни, наверное, считает карой богов. Я попытался объяснить жене природу туберкулеза, никак не связанную с высшими силами. Хочита сделала вид, что поверила мне.

Вопрос надо было решать, причем срочно. Требовалось место с сухим жарким климатом. Возвращение к Толлан отпадало сразу. Оно выглядело бы, как поражение, за которым последовало бы разочарование в Кетцалькоатле. Селиться севернее, среди чичимеков, несерьезно, как и на атлантическом побережье Северной Америки в районе будущей и знакомой мне Северной Каролины или Южной в районе будущей Аргентины. В этих местах сейчас проживают охотники-собиратели, которых, чтобы не мешали жить, придется уничтожить полностью, как это сделают европейцы. Да и хотелось бы иметь доступ к месторождениям разных руд, наладить на новом месте производство оружия, доспехов и бытовых предметов из металлов.

Тут мне и вспомнился рассказ тольтекского купца, участвовавшего в исходе из Толлана. Как-то мы остановились на ночь возле устья реки в юго-западном углу Мексиканского залива. Купец и рассказал, что приплывал сюда по торговым делам, что река течет генеральным курсом на запад, где между горами есть поход к берегу другого «большого соленого озера», как он называл Тихий океан, не догадываясь о действительных размерах этого водоема. Почему бы и нам не перебраться на западный берег Америки⁈ Как по мне, он намного лучше восточного. Там будет прекрасный мексиканский курорт Акапулько, о котором сочинят много песен и в порт которого я пару раз приведу контейнеровоз в бытность капитаном американской судоходной компании. Сейчас, по словам купца, там живут самые разные племена, включая майя, уастеков и даже тольтеков, умудрившихся пересечь горы севернее, напротив Мексиканского нагорья. Там хороший, ровный и не слишком влажный климат, должны быть месторождения металлов, оттуда при желании можно добраться до городов тольтеков и майя и, что не менее важно для меня, обоснуемся в горах неподалеку от океана. Надоело мне торчать в жарких и влажных джунглях. Не то, чтобы я не любил их, но на горных плато климат намного суше и прохладнее.

Долго ломать голову над причиной, подвигнувшей меня покинуть обжитые места, не стал. Сказал, что наладил жизнь здесь, а теперь надо в другом месте создать, так сказать, «рабочие места» в верхушке общества для тольтеков, которые постоянно прибывали на Юкатан, причем не только из Толлана. По Мексиканскому нагорью разнеслась весть, что где-то на востоке, в землях майя, Кетцалькоатль делает знатью даже простых крестьянин. Желающих совершить стремительный рывок по социальной лестнице появлялось всё больше по мере того, как дела в Толлане и окрестностях становились всё хуже. На тольтеков возобновились нападения чичимеков, узнавших, что их соседи лишились божественной опеки, а людей, прогнавших бога, следует, как минимум, ограбить.

44

Аборигены называют эту, как по мне, маленькую реку Большой. Видимо, рядом есть еще меньше. Она будет судоходна в нижней части, и немного выше устья построят порт, в котором я не бывал, только на карте видел. Название не запомнил, потому что в то время даже выговорить мог с трудом. Наши купеческие и переселенческие караваны неоднократно останавливались возле устья на ночь, поэтому местные майя знали нас, продавали провиант. На этот раз нам потребовались проводники на западный берег материка. Желающие нашлись сразу, ведь я пообещал заплатить вперед бобами какао. Один проводник расположился в авангарде, второй — в середине и третий в арьергарде нашей флотилии из почти девяти десятков больших лодок, на постройку которых ушло месяца три. Вместе со мной отправились в путь около полутора тысяч добровольцев, тольтеков и майя, из которых две с половиной сотни были профессиональными воинами: сто пятьдесят копейщиков и сто лучников. Остальные мужчины были по большей части рудокопами и литейщиками, сидевшими на Юкатане практически без дела. Примерно три четверти переселенцев составляли женщины и дети.

По мере того, как мы поднимались вверх по реке, она становилась уже и мельче, и изредка деревья, растущие вплотную к воде, расступались, образовывая что-то типа пляжа, на котором в большинстве случаев грелись кайманы. От аллигаторов они отличаются меньшим размером, костными пластинами на животе и гребнем на переносице чуть ниже глаз. На вкус напоминают рыбу, более плотную и без костей. Мы запасались в таких местах свежим мясом, а иногда еще и останавливались на ночь.

Однажды флотилия легла в дрейф ненадолго, наблюдая, как реку переплывает анаконда. У индейцев эта тварь считается воплощением всем темных сил и вызывает мистический ужас. Не скажу точно, какой длины была повстречавшаяся нам, но мне показалось, что метров десять или больше. Анаконда выползла на берег и, извивая толстое, сантиметров тридцать, серо-зеленое тело, проследовала в заросли. Стала видна только часть ее между водой и высокой травой, которая, казалось, никогда не кончится, словно анаконда укусила собственный хвост и движется по кругу. Впервые я встретил такой символ в Египте, где он обозначал вечность; потом у греков, называвших его уроборосом и считавших символом дел без начала и конца; позже у скандинавов, как знак жизненного цикла и перерождения; у западноевропейских алхимиков, как процесс преображение компонентов в философский камень; у китайцев — куда без них⁈ — как единство инь и янь.

На шестой день плавания, когда река стала совсем мелкой, днища лодок все чаще скребли по подводным камням или застревали в илистом дне, проводники сказали, что дальше плыть не надо, потому что выше река поворачивает на юг, становится совсем мелкой и удаляется от кратчайшего пути к большому соленому озеру. Лодки вытащили на берег, перевернули вверх дном. Я сказал проводникам, что могут взять себе по одной, но остальные пусть служат всем, кому надо будет добраться до устья реки и вернуться обратно. Впрочем, не уверен, что не сгниют через два-три года, несмотря на то, что обильно обработаны битумом, который часто выносит на берега Мексиканского залива.

Еще три дня у нас занял пеший переход по густым влажным джунглям. Половину первого шли по узкой тропинке, а затем выбрались на старую сакбе, давно не ремонтируемую, которая ввела на северо-восток, к уастекам, как заверили меня проводники. Кое-где растительность протиснулась между камнями, уложенными вплотную. Иногда это были довольно высокие деревья, будто взорвавшие кладку снизу. Мы останавливались, по-быстрому срубали их, укладывая на обочине. Может быть, придется идти здесь, если не всем, то нашим купеческим караванам точно.

Запах океана я почувствовал километров за десять. Солоновато-йодистый, он пробивался через нудную вонь гниющих деревьев и тухлой воды. Мы сразу ускорили шаг, чтобы наконец-то вырваться из джунглей, обступавших со всех сторон и даже нависавших сверху. Солнечный свет пробивался узкими жидкими лучиками, словно истершимися об листья.

Оказалось, что вышли мы к лагуне. Я помнил, что цепочка лагун в этих краях есть только восточнее порта Салина-Крус, который посещал разок на американском контейнеровозе. Этот порт будет находиться в устье реки, не помню название. Проводники подтвердили, что лиман самый западный и к концу дня мы выйдем к реке, на противоположном, правом берегу которой сейчас находится большое поселение племени икуц (мы), как они себя называют, или, как их называют соседи, уаве (люди моря). Их язык не похож ни на майяский, ни на тотонакский, ни на тольтекский. Занимаются сельским хозяйством, рыболовством и заготовкой соли. Племя считается мирным. По отношению к купцам оно и было таким, но уаве приняли нас, наверное, за агрессоров, собирающихся захватить их земли. Неверная оценка ситуации порождает неправильную реакцию и противоположные последствия. А могли бы навариться на нас и прожить долго и счастливо.

45

Сражение началось внезапно. Шли-шли мы себе медленно и расслабленно, убаюканные долгим безопасным переходом и словами проводников о мирном нраве уаве, как вдруг впереди, где двигался дозор из десяти воинов и стаи собак, послушался сперва лай, а потом и крики. Привыкший перемещаться по буйной средневековой Европе в полной боевой экипировке, я и тут всегда ходил с саблей на поясе, сагайдаком за спиной и в кольчуге поверх ватника и наручах, несмотря на то, что во влажном жарком климате это очень тяжко. Поблажку себе делал, поручая Гуаму нести следом за мной шлем и щит. Поменять головной убор и взять щит заняло не больше минуты, после чего я устремился вперед, увлекая за собой воинов.

Засаду нам устроили в том месте, где сакбе выходила на длинный заболоченный участок. Часть врагов спряталась на противоположной стороне, часть — на нашей. Наверное, последние должны были пропустить нас и ударить в спину. Спрятались плохо, слишком близко от сакбе, и собаки учуяли их, подняли шум. Обученный дозор сразу начал отступать к основным силам.

Поняв, что их засаду раскрыли, дальние уаве перешли по сакбе на нашу сторону заболоченного участка, объединились с ближними и поперли в атаку. Внешне они не отличались от майя. Разве что не увидел ни одного с деформированным черепом, хотя во вражеском отряде наверняка были знатные люди. Вооружены копьями, причем у нескольких воинов с бронзовыми наконечниками, макуавитлями, атлатлями и ножами. Щиты прямоугольные, побольше, чем у майя, но меньше, чем у нас. Доспехи хлопковые. Шлемов ни у кого не увидел. Наверное, чтобы видны были перья кетцаля или попугая, вставленные в волосы или закрепленные налобными повязками. У кого-то было одно, у кого-то два-три, а у кого-то целый пучок. То ли это обозначало ранг или статус воина, то ли количество убитых врагов. Большая часть двигалась по сакбе, заполнив ее во всю ширину, а меньшая попыталась обойти с флангов.

Отработка отражения атаки на переходе — один из первых и главных навыков, которому я обучал своих воинов, доведя многочисленными тренировками их действия до автоматизма. Как говорится, каждый знал свой маневр: главный отряд из самых опытных копейщиков во главе со мной ту же вступил в бой; менее опытные расположились метрах в тридцати позади, чтобы предотвратить удар нам в тыл, если таковой последует; за ними стояли лучники и обстреливали врага по навесной траектории; молодняк и ополченцы защищали со всех сторон женщин и детей.

Видимо, сравнительно небольшой главный отряд — всего сотня воинов — породил у наших врагов мысль о быстрой и легкой победе. Они дружно, с истеричным ревом и тряся копье над плечом, побежали на нас. Я стоял в центре первой шеренги, даже самую малость, на полступни, впереди, закрывшись щитом и приготовив саблю для колющего удара. Стоявшие рядом воины должны были в первую очередь мешать уаве ударить меня и только во вторую — убивать их.

Обычно не вижу лица врагов, точнее, как-то размыто, не запоминая, но иногда, не всегда в опасных ситуациях, словно бы фотографирую чье-то и откладываю в загашник мозга, чтобы позже, во время сна, выскальзывало оттуда и мстило, превращая сладкую иллюзию в кошмар. Никогда в жизни не боялся так, как во снах, а повидал немало всяких ужасов. Этот уавек был невысок ростом, широкоплеч и с покрытым шрамами лицом. Такое впечатление, что со лба, носа и щек содрали кожу, а потом прилепили обратно, но не точно, не разгладив складки. Гладкий широкий подбородок казался чужим на пошмоцанном лице. Зрачки расширились во всю радужку и, как черные дыры, всасывали визуальную информацию, не фильтруя. Он ударил копьем с бронзовым наконечником, попав в приподнятый мной щит, и тут же нарвался на острие сабли, воткнувшееся в шею ниже гладкого подбородка, и как бы насунулся на елмань, коротко изрыгнув на нижнюю треть клинка густую темно-красную кровь. Я одновременно ударил навалившегося на меня врага щитом плашмя и выдернул саблю. Предполагал, что это вождь, что сейчас последует куч чимал, но не срослось. Прижатый напирающими сзади соратниками, он, мертвый, с понуренной головой, из-за чего пучок ярких перьев, красных, синих, изумрудных, дергался возле моего лица, еще какое-то время находился передо мной, оседая медленно. Этим убитый враг помогал мне, защищая от прямых ударов, но и мешал поражать тех, кто был за ним. Я быстро и коротко, потому что замахнуться хорошо мешала давка, сёк тех, что были перед моим соратником, стоявшим справа. Сабля запросто проламывала головы с черными густыми волосами, зачесанными вверх и собранными в конский хвост, разрезала темные, загорелые шеи с напряденными мышцами, разрубала ключицы, отсекала руки с копьем, занесенным над плечом… Затем, продвигаясь помалу вперед, я наступил левой ногой на живот уавека с пошмоцанной мордой, оказавшегося к тому времени на земле. Опора была ненадежная, поэтому продвинулся вперед сразу на шаг, чтобы поставить правую на твердую сакбе между двумя вражескими трупами. Пространство передо мной начала расчищаться, что позволило наносить более сильные удары. Одним ударом я сносил голову или рассекал по косой грудную клетку, открывая бледно-розовые легкие, быстро заливаемые кровью, которые продолжали дышать. Постукивание, порой сильные, по щиту и шлему напоминали, что враги отвечают, несмотря на старания моих соратников-соседей по шеренге.

Шагая в прямом смысле слова по трупам, я медленно и уверенно продвигался вперед. Сначала казалось, что уаве никогда не кончатся. Со временем в их рядах начали появляться просветы, которые становились всё шире. И вдруг — этот момент для меня всегда наступал внезапно — словно разбросанные в разные стороны взрывом, ни одного врага не оказывалось поблизости, и я видел только их спины, стремительно удаляющиеся. После чего останавливался и делал выдох, такой глубокий, будто во время всего сражения только вдыхал воздух.

Мы уничтожили около двух сотен вражеских воинов. Как человек нескромный, предполагаю, что на мой счет можно зачислить сто пятьдесят. Кого-то убил одним ударом, а на кого-то потребовалось два и даже три. Если взять в среднем по два удара на врага, то получается, что я махнул саблей триста раз, причем сделал это очень быстро и вложив максимум силы. Математика войны. Жаль, не могу подсчитать, сколько это в джоулях и сколько за короткий промежуток времени потерял веса в килограммах. По-любому, это самая тяжелая работа. И самая востребованная во все времена.

46

Поселение уаве располагалось на возвышенности на правом берегу реки и состояло из квадратных каменно-деревянных домов разного размера с четырехскатными крышами из листьев и сухой травы, построенных вокруг невысокой трехступенчатой прямоугольной платформы из камня, посредине которой под навесом из тростника находился алтарь — каменный цилиндр высотой и диаметром с метр с вогнутой верхней поверхностью. Улицы не вымощены, но очищены от земли до камня и выровнены, чтобы без проблем ходить по ним босиком. Судя по погибшим воинам, уаве не знают, что такое обувь. Все жители, включая маленьких детей и дряхлых стариков, разбежалось в разные стороны. У них было время, потому что мы остаток дня потратили на оказание первой помощи раненым и сожжение убитых, к вечеру следующего дошагали до реки и только утром нашли брод через нее. В домах остались запасы маиса и муки из него, тыкв, фасоли, перца, вяленой рыбы, но всю живность увели. Только пара индюшек, удивленно кулдыкая, расхаживала по пустой улице, пока их не пустили под нож.

Если бы уаве не напали на нас, мы бы остановились здесь на ночь, запаслись продуктами и отправились дальше, на запад, к тому месту, где будет Акапулько. В мои планы не входили стычки с племенами, через земли которых мы следовали. Я собирался поддерживать отношения со своими бывшими подданными на Юкатане и в Толлане, а для этого торговые пути должны быть безопасными. Теперь надо было оставлять здесь сильный гарнизон, а воинов и так мало и впереди могут быть другие сражения, или забыть о торговле. Оба варианта мне не нравились, поэтому решил отдохнуть несколько дней после тяжелого перехода по джунглям, провести разведку местности, пообщаться с другими племенами, живущими в этих краях, узнать, что у них на уме.

На пятый день отдыха, вернувшись с рыбалки на одной из захваченных нами лодок, я, как и положено мужу, одним из последних, наверное, заметил, что Хочита прямо таки воспрянула, начала улыбаться и почти перестала кашлять. Жену, как и воздух, замечают только тогда, когда испортится. Климат здесь был намного суше, чем по ту сторону пересеченного нами перешейка и на нем самом. Деревья здесь росли не так густо, почти отсутствовали лианы, зато было много высокой травы и попадались кактусы. Сейчас зима, сухой сезон, во время которого на Юкатане все равно дожди лили время от времени, а здесь, судя по сильно обмелевшей реке, давно их не было. К тому же, близость океана прибивала жару и препятствовала сильным холодам. В Толлане температура в эту пору года иногда опускалась ниже нуля, а здесь градусов двадцать-двадцать пять.

— Лучше чувствуешь себя? — спросил я Хочиту.

— Да, — подтвердила она. — Так же хорошо, как в Толлане, и даже лучше, потому что не холодно.

— Если хочешь, не пойдем дальше, — предложил я.

— Если ты хочешь, — сказала она, как положено индейской жене, а потом, как положено жрице, добавила: — Мне приснилось, что на крышу дома, в котором мы живем, сел орел. Это хороший знак.

Я подумал, что бог с ним, с Акапулько. Придет время, доберемся и до него. А здесь рядом океан, без которого мне скучно, возможность контролировать торговые пути через перешеек и не очень далеко бывшие подданные, приток которых мне необходим. Не хватает руд металлов, чтобы организовать литейное производство, но горы рядом, что-нибудь придумаем.

— Что ж, расскажи остальным свой сон и то, что я принял его к сведению и решил пожить здесь какое-то время. Пусть расселяются по лучшим домам. В остальные поселим уаве, которые захотят вернуться, — объявил я.

На следующий день мы поймали пару подростков, которые издали следили за нами. Заметили их давно, но не обращали внимания, потому что собирались уйти. Теперь планы поменялись, и я приказал взять обоих живыми. Их, обзаведшихся по случаю фингалами, привели ко мне. Пацанята с мистическим ужасом пялились на мою бороду. На языке жестов им объяснили, что я не простой смертный, а Кетцалькоатль-Кукулькан; что это именно я перебил почти всех их воинов; что разрешаю жителям вернуться в поселение и занять свободные дома; что будем жить дружно (уаве — работать, тольтеки и майя — руководить), и я буду охранять всех. Отныне называться оно будет, как и при испанцах, Салина (Солончак), потому что соль здесь добывают, но без Крус (Крест, то есть вместе Соляный Крест). Впрочем, к массовому прибытию европейцев название, скорее всего, сменится на какое-нибудь индейское, а потом возродится в полном варианте.

То ли юные уавеки не поняли наши жесты, то ли их родители не решились, но всего одна пожилая пара вернулась в свой маленький домишко на окраине поселения. Я решил, что их послали на разведку, и приказал не беспокоить.

За следующее четыре дня больше никто не вернулся, и решил, что пора наведаться в соседнее поселение уаве, расположенное западнее возле берега моря. Если предложение подкреплено саблей, от него невозможно отказаться. Собирался напасть одновременно с суши и моря, благо лодок нам оставили много. Выход наметили на утро, но с ночи задул ветрюган со стороны перевала. Мои поданные передали мне, что старик, вернувшийся в свой дом, сказал, что это плохой ветер, называемый теуано. Как переводится название, перевести из жестов не сумели. Наверняка что-нибудь грозно-божественное. Во время теуано лучше не отправляться в путь, тем более, не выходить в море, потому что унесет лодку очень далеко, можно не вернуться. Это я знал и без предупреждения старика.

Оно легло, так сказать, в нужное русло. Через день, когда ветер начал убиваться и я запланировал на утро начало операции, часовые донесли, что к нам движется делегация из девяти человек. Все в возрасте, самому молодому за сорок. В седых волосах по пучку ярких перьев попугая и сизовато-черных какой-то неизвестной мне птицы. Набедренные повязки шире, чем у майя и тольтеков, у одного даже ниже коленей, и с красивой вышивкой со вставками перьев. Что ни повязка, то картина абстрактная. В двадцать первом веке сотворившие эти шедевры были бы лидерами художников-авангардистов, которые, получается, всего лишь деградировали до своих предков или, выражаясь выпендристей, вернулись к своим корням.

Первым заговорил на ломаном языке майя обладатель самого широкого носа, почти в пол-лица:

— Мы пришли из трех поселений племени икуц по твоему приглашению, Кукулькан, чтобы услышать, что ты от нас хочешь?

— Я хочу взять вас всех под свою защиту, — начал я с приятного, после чего коротко и медленно, чтобы успевали переводить, изложил на языке майя свои требования: — Отныне я буду воевать за вас, а вы — содержать меня и моих воинов, как раньше содержали своих. Ваши воины после непродолжительного обучения тоже войдут в мой отряд. Править вами и служить жрецами будут те, кого назначу я. Они будут жить в лучших домах, пока не построите им новые. Все остальные будут заниматься тем же, что и раньше. Кому это не нравится, могут со всем своим имуществом уйти, куда захотят.

— Наших воинов мы содержали очень скромно, — сказал носатый.

— Поэтому они и проиграли, — сделал я вывод и сразу успокоил: — Не беспокойтесь, бремя будет не тяжелым. Мои подданные никогда не голодают.

— Мы тебе верим, но уже заплатили дань нюу сави. Майя называют их миштеками (люди из страны облаков). Платить двоим нам не под силу, — сообщил он.

— Скоро миштеки будут платить дань мне, — пообещал я.

Послы переглянулись молча, после чего носатый озвучил их общее решение:

— Если всё будет, как ты говоришь, мы согласны.

Я пригласил их отужинать вместе, чтобы общей трапезой скрепить наш договор. В первой половине дня я сходил с лучниками на охоту. Мы набили игуан на всех переселенцев, принесли двумя ходками. Мясо как раза закончили запекать.

Уаве, как и остальные индейцы, ели, сидя на земле, поэтому им постелили шкуры вокруг большого деревянного блюда с печеным мясом. Я сел на чурку, поставленную на попа возле другой, повыше, которая служила столом. Ел руками, чтобы совсем уж их не шокировать, хотя куда дальше⁈ Каждому подали по глиняной чашке с напитком какао. Судя по шевелению носов, уаве поняли, что это за напиток, но не рисковали отхлебнуть. Видимо, даже знатным людям он был не положен по рангу, только жрецам.

Я отхлебнул из своей чашки, после чего произнес строго:

— Пейте до дна, если уважаете меня.

Продемонстрировать неуважение никто не рискнул. Было забавно наблюдать, как меняется выражение их лиц по мере того, как распробовали вкус напитка. После все замерли, ожидая, что, как заверяли, наверное, жрецы, внутренняя энергия, заключенная в бобах какао, разорвет их на части. Я улыбнулся и жестом приказал Гуаму, который нас обслуживал, чтобы еще раз наполнил чашки.

— Ничего с вами не случится, потому что вас угощает Кукулькан, — сдерживая смех, успокоил я.

Послы изобразили ответные улыбки, но еще какое-то время ждали подляны.

Чтобы отвлечь их от грустных мыслей, начал расспрашивать о миштеках. Это племя, точнее, союз племен, разговаривавших на языке, немного похожем на уаве, проживало на склонах гор и занималось, кроме земледелия, добычей руд металлов и их обработкой. Все бронзовые наконечники копий и пара кинжалов, которыми были вооружены уаве, убитые нами во время сражения, были ранее захвачены у миштеков. Продажа металлического оружия другим племенам была запрещена, только украшения, золотые, серебряные, бронзовые или разные варианты сплавов, обменивали на рыбу, соль и другие нужные товары, которые не производили совсем или в недостаточном количестве. Так что миштеки были обречены стать моими подданными.

47

До начала сезона дождей я занимался обучением и сплачиванием своей армии, которая увеличилась на триста пятьдесят человек. Я взял на службу воинов из всех четырех поселений. Людей, привыкших рисковать жизнью, убивать, нельзя оставлять без дела, иначе могут преподнести неприятный сюрприз. К ним добавил молодых крепких новобранцев, для которых это была большая честь. В племени уаве социальные лифты работают хуже, чем у тольтеков, не говоря уже о майя. Сын обязан наследовать профессию отца. Только у детей знати возможны небольшие подвижки вверх-вниз, причем второе чаще, потому что должностей на всех не хватает. Учить уаве было легче. Куч чимал они считали трусостью, после гибели командира не разбегались, и не затачивались на захват пленных для принесения в жертву. То есть, если попадался кто-то, по каким-то причинам не годный в рабы, могли посвятить богам, после чего сварить и сожрать всем поселением, но могли обойтись и собаками, индюками или рыбами. Поэтому и к отмене человеческих жертвоприношений отнеслись намного спокойнее, чем тольтеки и майя.

Поход на миштеков я намечал на конец сезона дождей, когда будет собран урожай. Воинов надо кормить и желательно продуктами, захваченными у врага. Незначительное, казалось бы, событие, внесло свои коррективы.

Я обложил налогом чужие купеческие караваны, проходившие через теперь уже мои владения куда-то на юг, в сторону будущей Гватемалы. Те, что направлялись на Юкатан и Мексиканское нагорье, следовали по другим маршрутам, западнее и севернее. Платили по бобу какао с каждого носильщика. Поскольку плата была мизерная и караванов единицы, действие было, скорее, символическим, подтверждающим мое право на земли уаве. Это очень не понравилось купцам, но бухтеть не рискнули. Наверняка решили, что в следующий раз просто обойдут Салину стороной. Возмутился только купец-миштек, возвращавшийся с двумя сотнями носильщиков с южного направления, из поселения майя Каминальхую (Место упокоения предков). Скорее всего, на юг он прошел еще до того, как я оказался здесь.

Согласно преданию, раньше там был большой город-государство, который все майя считают своей прародиной. Когда-то очень давно недалеко от него случилось извержение вулкана. Город и окрестности завалило толстым слоем пепла, уничтожившим всё. Уцелевшие майя разбрелись в разные стороны, образовав новые города в равнинах, подальше от вулканов. Через много лет часть их вернулась на прежнее место, потому что там были богатейшие залежи обсидиана, и назвала свое поселение Каминальхую.

Этот купец-миштек имел довольно таки бандитскую рожу, глянув на которую, приходила мысль, что, если и связывает его что-то с большими дорогами, то явно не торговля. К тому времени я уже знал, что лучшие в любом деле — это именно те, кто меньше всего похож. У природы тоже есть чувство юмора. Носильщики были нагружены обсидианом, бобами какао, морскими раковинами, шкурами ягуара и пумы, перьями кетцаля и попугаев… Трудно поверить, что потеря пары сотен бобов была для купца критичной. Наверное, дело тоже было в принципе не платить никому, потому что являлся членом племени крутых ныне миштеков.

— За этот грабеж вы заплатите головами! — пригрозил он на довольно хорошем языке майя.

— Это бабушка надвое сказала, — произнес я перевод русской поговорки.

— Какая бабушка⁈ — не понял миштек.

— Скоро узнаешь, — пообещал я.

Дорожный налог он заплатил и потопал дальше. Судя по злобному взгляду, за каждый боб какао в наш адрес будет произнесено по предельно эмоциональному проклятию с использованием всех сакральных слов миштекского языка. Начнет, удалившись от нас метров на сто, и закончит часа через три, соединив, опережая Альберта Эйнштейна, время и пространство.

Где-то через месяц караул около полудня донес мне о появлении сигнального дыма на севере, со стороны миштеков. Я ввел на границах территории уаве сеть наблюдательных постов, на которых по три воина несли вахтовую службу, сменяясь через неделю. Заметив врагов, они должны были зажечь заранее приготовленный, большой и дымный костер, после чего один воин бежит ко мне с докладом, а остальные двое отступают медленно, ведя наблюдение за противником. При появлении сигнального дыма отряды из других поселений уаве в срочном порядке прибывают в Салину, а остальные жители прячутся на всякий случай.

Когда начало темнеть, прибежал второй дозорный, сообщивший, что миштеки остановились на ночь. Наверное, поняли по дыму, что их обнаружили, внезапно напасть не получится, поэтому решили отдохнуть перед боем. У майя принято нападать на рассвете. Этому способствуют джунгли, в которых не составляет особого труда перемещаться незаметно. Здесь, как и на Мексиканском нагорье, это сделать труднее, потому что растительности меньше и с гор видно далеко. Значит, миштеки выспятся хорошенько, после чего пройдут неспешно оставшиеся до Солины километров десять и нападут. Отряд у них, как сообщили мои дозорные, не меньше трех тысяч воинов. В победе не сомневаются. Они ведь лет тридцать назад покорили уаве, теперь повторят.

48

Утром пролился непродолжительный, но довольно щедрый дождь. Из-за этого миштеки не сразу отправились в путь, переждали в лесочке. В этих краях нет сакбе. Единственная проходит восточнее Салины, начинаясь в землях уастеков и следуя по землям майя вдоль тихоокеанского побережья на юг. Миштеки шли по широкой тропе, натоптанной местными жителями и купеческими караванами. Двигались плотной толпой без передового дозора. Военная наука у всех индейцев сильно хромает, как и дисциплина. Они мне напомнили древних германцев, у которых обязательными чертами воина были — перечисляю по степени важности — беспрекословное подчинение вождю, сила и смелость. Остальное, включая мозги и всё, что связано с ними, в комплект не входило, так сказать, по желанию.

Мы их встретили в ложбине между двумя холмами. Левый от нас был низок и покрыт редкими деревьями, кустами и травой, а правый выше, круче и заросший обильнее. На вершине последнего спрятались мои лучники и на склоне — метатели дротиков. Копейщики стояли в конце ложбины, в самом узком ее месте. Впереди рядом со мной опытные воины в крепких доспехах. Остальные должны были прикрывать нас от ударов во фланг и тыл. Солнце уже припекало нехило. Воздух был наполнен испаряющейся влагой, из-за чего я, облаченный в доспехи поверх хлопковой фуфайки, сильно потел. Жутко хотелось пить, хотя я гонял во рту маленькую, обточенную морем гальку. Может быть, нервничал, несмотря на то, что уверовал в свою бессмертность. Вера может задавить инстинкт самосохранения в сознании, но не под ним.

Завидев нас, миштеки перестроились, растекшись во всю ширину ложбины, в том числе поднявшись немного по склону левого холма до густых кустов. Вперед, как догадываюсь, вышли лучшие воины. После чего они дружно и с громкими криками побежали на нас. Орут, когда страшно. Если это состояние измерить в децибелах, боялись миштеки сильно.

Я помахал саблей над головой. Это был сигнал для лучников и метателей. С правого склона на врагов тучей полетели стрелы, дротики и камни. Миштеки не доросли до луков, поэтому дистанционный удар во фланг оказался для них пренеприятнейшим сюрпризом. Более того, наши враги не имели навыка защиты от стрел. Да и щиты у них были маловаты. Таким поймаешь одну-две стрелы, но если их летит много, то какая-нибудь обязательно попадет в незащищенное место. От удивления или даже шока миштеки сперва остановились, потеряв еще несколько десятков человек, а потом большая часть бросилась к вершине холма, чтобы добраться до стрелков. Не тут-то было. Лучники и метатели дротиков выстрелили еще по несколько раз по противнику, который медленно карабкался по крутому склону, после чего ретировались. Меньшая часть миштеков опять побежала на копейщиков, правда, заметно медленнее.

Первый навал пехоты всегда самый мощный, ведь впереди бегут самые отмороженные, сильные и быстрые. Мы встретили их стеной из больших щитов, которые тоже новинка в этих краях. Такое впечатление, что все индейцы считают, что щит придумал трус, а большой щит — большой трус. Миштеки бестолку колотили копьями по щитам и бронзовым или кожаным на бронзовой основе шлемам, а мои воины кололи их в незащищенные участки тела, которых было много. В свою очередь я работал саблей, которая на средней дистанции лучше древкового оружия. Сёк быстро и коротко. Что ни удар, то выпавший из боя враг. Несколько раз оставшиеся без правой руки миштеки, колотили обрубком по моему щиту, щедро обрызгивая кровью всё вокруг. Укол в лицо или удар по голове, защищенной в лучшем случае хлопковой шапкой, прекращал их издевательство над собой.

Мы уже докашивали тех, кто сразу попер на нас, когда к ним присоединились гонявшиеся бестолку за нашими стрелками. Эти были уставшими, не шибко резвыми. Мы их приняли, как родных — не пожалели ударов. Я выловил из калейдоскопа мелькавших передо мной лиц одно, как бы скрученное от ужаса. Не знаю, что именно так поразило миштека. Может быть, мои железные доспехи, почти полностью скрывавшие лицо и тело, или то, что они и мой щит были густо заляпаны кровью, или сабля, одним ударом развалившая напополам голову его соратнику, или всё это вместе… Я убил его и еще несколько человек — и передо мной стало пусто. Уцелевшие враги улепетывали со всех ног, сверкая пятками, если так можно сказать о черных, затоптанных. С правого склона в миштеков опять летели стрелы, прорежая количество счастливчиков. У немногих выживших будет сегодня второй день рождения, который, как утверждал герой мультика, грустный праздник.

49

Столица миштеков носит название Нуу Тноо Хуахи Андехуи (Черный Город Храма Неба). По сведениям уаве, бывавших в ней, это расположенное на плоскогорье возле небольшого озера и в паре километрах от реки, довольно большое поселение, тысяч на десять жителей. В административном центре его находится трехъярусная платформа, сложенная из темных камней, с храмом на вершине, посвященным богу неба. По другую сторону прямоугольной площади построен комплекс каменных зданий, в котором проживают правитель с семьей и старшие жрецы. Правит миштеками Ия Никуаа (Восьмой Олень), взявший после покорения всех соседних племен тронное имя Тейуси Нана (Коготь Ягуара).

Имя ребенку дают по дню рождения. У миштеков собственный вариант календаря майя или народа, у которого оба позаимствовали и творчески переработали. Цикл тоже состоит из пятидесяти двух лет, но названий у годов всего четыре: Кролик, Тростник, Кремень, Дом, повторяющиеся тринадцать раз. В каждом двести шестьдесят дней, разбитых на девять месяцев. Дни имеют собственное название, которых двадцать: Крокодил, Ветер, Дом, Ящерица, Змея, Смерть, Олень, Кролик, Вода, Собака, Обезьяна, Трава, Тростник, Ягуар, Орёл, Гриф, Землетрясение, Кремень, Дождь, Цветок. Разбивали их по тринадцать, начиная от Первого Крокодила и до Тринадцатого Тростника, а потом шел Первый Ягуар…Восьмой Крокодил и т.д. В общем, без бутылки не разберешься.

Восьмой Олень Коготь Ягуара — пятидесятидвухлетний (как символично!) мужчина, полноватый, с грубым властным лицом — голый стоял передо мной на коленях со связанными за спиной руками. Взгляд отрешенный, простившегося с жизнью. Наверное, до сих пор не пережил предательство соратников, которых считал своей опорой. Они стояли позади него, возглавляемые главным жрецом по имени Второй Цветок, для этой должности довольно молодым, лет тридцати, и неприлично худым. Делегация миштеков встретила мою армию в двух днях пути от Нуу, как коротко называю их столицу.

— Кукулькан, прости нас, своих неразумных детей, за то, что не узнали тебя и напали! Мы предлагали Восьмому Оленю направить к тебе послов и заключить мир. Он не послушал нас и навлек беду на нюу сами (народ дождя — самоназвание миштеков). Мы привели его к тебе. Делай с ним, что пожелаешь. Если этого мало, скажи, как мы можем искупить свою вину? — очень искренне произнес главный жрец на приличном языке майя, который, как мне сказали, у местной элиты типа латыни у франкской.

Я достал из ножен кинжал, протянул ему рукояткой вперед над головой жертвы и приказал:

— Убей Восьмого Оленя.

Интуиция подсказывала, что на моих руках не должно быть крови правителя миштеков. Это их внутренняя разборка, за которую, если потребуется, можно в последствии наказать виновных.

Второй Цветок с интересом посмотрел на темный клинок с белесым «узором», попробовал пальцем лезвие на остроту, еле заметно скривив от удивления пухлые темные губы, которые казались чужими на узком и костистом лице, нетипичном для индейцев, после чего привычно всадил узкое острие во впадинку на затылке правителя миштеков. Восьмой Олень дернулся, потом застыл на несколько мгновений, словно парализованный, и рухнул мордой в красноватую пыль возле моих ног. Из раны лениво потекла густая, почти черная кровь.

Стать в таком возрасте главным жрецом невозможно без благословения правителя. Скорее всего, они были родственниками. Желание остаться у власти оказалось сильнее родственных чувств, преданности, благодарности и прочей ерунды, которую обязана соблюдать чернь. Значит, и меня предаст так же просто, если дам слабину. Но пока Второй Цветок мне нужен. Такой большой кусок, как миштеки, не пережую без поддержки предателей. Придет время, и я избавлюсь от главного жреца, обвинив в убийстве Восьмого Оленя. Судя по напряженному, но с ноткой презрения взгляду и льстивой улыбке на пухлых губах, Второй Цветок знает это и то, что я знаю, что он знает. Мы отзеркаливаем противника: умный делает нас умнее… Или проигрываем.

— Прощаю всех, — изрёк я, после чего сообщил условия капитуляции миштеков: — Жрецов менять пока не буду. Воины тоже останутся на службе, но будут переселены к уаве или куда скажу, где пройдут переподготовку. Мои люди займут старшие административные должности во всех поселениях миштеков и будут регулировать добычу и обработку металлов.

— Твое решение, Кукулькан, мудро и милостиво! — улыбаясь искреннее, воскликнул Второй Цветок.

Обрадовалась и его свита. Наверное, ожидали более суровой расправы. Врагу мы приписываем собственные недостатки, помноженные на три.

50

Въезд в Черный Город Храма Неба или просто Нуу я обставил красиво. Жрецы обеспечили меня портшезом, изготовленным по моему чертежу — креслу на двух длинных жердях, щедро украшенному перьями кетцаля, попугая и других птиц, который несли восемь рабов. Я сидел в нем с непокрытой головой, чтобы лучше были видны мои выгоревшие, светло-русые волосы на голове, и борода, и светлая кожа, и надраенная кольчуга, которую можно принять за рыбью чешую или змеиную кожу. Окруженный разноцветными перьями я, при желании и богатом воображении, мог потянуть на гада-птицу Кукулькана, за которого выдавал себя. Следом несли второй портшез, поменьше, на котором сидел мой девятилетний наследник Черный Ягуар. Взял сына в поход, чтобы проникся духом боя, но не срослось. Пусть теперь проникается духом власти над людьми. Впереди колонной по четыре шагали две сотни копейщиков с большими щитами, на которых изображен оперенный змей, каким его представляли художники-уаве, а за портшезами — остальные воины. Пять сотен — не слишком много, но это были победители. К тому же, миштеков явно поразила то, что шли четким строем, в ногу. Эта организованность, «механичность» добавляла моим воинам мистический флёр, словно они не живые люди, а бездушные существа, которые нельзя убить. Судя по напряженным, удивленным, испуганным лицам миштеков, стоявших по обе стороны дороги, ведущей к главной пирамиде, и толпившихся на центральной площади, поставленной цели наше шествие достигло. Большая часть миштеков убедилась, что проиграли они не таким, как сами, что было бы обидно и непростительно, а богу и его рати, что естественно. Надо быть конченым дебилом, как Восьмой Олень, чтобы вздумать повоевать с Кукульканом, погубить зазря сотни воинов.

У основания платформы нас встретили жрецы во главе со Вторым Цветком. Они поклонились мне и расступились, давая пройти к каменной лестнице из темного, но не черного камня. Преувеличение делает нашу жизнь красивее. Я начал подниматься по лестнице первым. Следом шел мой сын, за ним — Второй Цветок и дальше остальные жрецы. Ступеньки были крутоваты, и я ступал очень осторожно, чтобы ненароком не споткнуться. Это, не говоря уже о падении, сочтут дурным предзнаменованием. Про себя решил, что больше никогда не буду подниматься к храму. Скажу, что не божье это дело — приносить жертвы самому себе.

Жертвенный камень был с ровной верхней поверхностью, лишь на краях скошенной вниз. На нем лежал довольно крупный, связанный кайман, придерживаемый двумя молодыми жрецами. В этих краях такие земноводные не встречаются. Наверное, привезли издалека и давно, держали для торжественного случая, который наступил. Дождавшись, когда поднимется вся свита, я показал жестами, чтобы переместили каймана так, чтобы голова со связанной пастью висела в воздухе. Сабля издала короткий свистящий звук, рассекая воздух, а затем — хрустящий, словно преодолевала сухую бумагу, перерубая шею. Голова каймана повисла на тонком лоскутке шкуры, покачалась, обрызгивая яркой алой кровью темную, отшлифованную ногами, каменную плиту возле жертвенного камня, после чего оторвалась и с чмякающим звуком упала в натекшую лужу. Жрецы дружно охнули от удивления и/или восторга. Отсечь одним ударом голову кайману — это вам не над индюками измываться.

Второй Цветок, радостно улыбаясь, схватил обрубок двумя руками, поднял над своей головой, из-за чего алые капли крови падали на одноярусный головной убор, но только у главного жреца из перьев кетцаля, подошел к краю платформы, чтобы видели все миштеки, собравшиеся на площади и проорал торжественно:

— Кукулькан отрубил ее одним ударом! Боги приняли жертву и простили нас!

Стоявшие внизу заорали так, как их предки будут отмечать каждый гол, забитый сборной Мексики по футболу в ворота сборной Бразилии, потому что случалось это так же редко, как я отрубал головы кайманам.

Затем жрецы уже сами расправились с остальными жертвами: змеями, индюками, утками. Людей я запретил убивать, хотя Второму Цветку очень хотелось уничтожить всю семью Восьмого Оленя, на которую у меня были другие планы. По окончанию процесса мы все спустился с небес, то есть от храма Неба. Рабы понесли туши жертв к кострам, чтобы запечь их и угостить всех, кому достанется, начав с меня и жрецов, а я, чтобы убить время, вместе со свитой отправился в свое новое жилье.

Миштеки строят дома из камня, которого здесь много, а вот крыши из дерева и тростника. Наверное, землетрясения здесь тоже не редкость, как и по ту сторону горной цепи, отделяющей нас от Мексиканского нагорья. Окон нет. Основное назначение зданий — сохранять тень и прохладу в жаркие летние месяцы и тепло в не очень холодные зимние. Богатые дома отличаются от бедных только размерами и иногда барельефами на стенах. Хотя и у некоторых рукастых бедняков имеются. Обычно это стилизованные изображения зверей, но иногда имя владельца или что-то типа девиза.

У миштеков есть собственная письменность. Это рисунки, которые обозначают не слово или часть его и не определенный предмет, а идею (схематичный рисунок волны — вода, озеро или река). Пишут (рисуют) на бумаге, складывая ее гармошкой, из-за чего напомнили мне детские книжки-«раскладушки». Уверен, что детям из двадцать первого века миштекские рукописи очень понравились бы. Осмелюсь предположить, что научились бы «читать» их быстрее, чем взрослые.

Комплекс, ранее принадлежавший Восьмому Оленю и его семье, состоял из пяти зданий, расположенных по периметру прямоугольника с небольшим узким двором в центре, который почти весь день был затенен. В длинном большом проживал правитель с семьей, в двух боковых находились склады, в двух половинках на второй длинной стороне, между которыми был вход во двор, жили охранники, слуги и рабы. Оба склада были пусты, если не считать небольшой запас маисовой муки и фасоли в глиняных кувшинах. В жилом корпусе сохранилась кое-какая мебель — ложа и низкие столы.

В самых дальних и темных комнатах находилось многочисленное семейство Восьмого Оленя: одиннадцать жен и десятка полтора девочек. Как рассказал Второй Цветок, их предыдущий правитель захватил большую часть соседних поселений не войной, а, скажем так, любвеобильностью, беря в жены дочерей своих коллег, после чего расправлялся с шуринами и становился как бы законным наследником. Своих дочерей он выдавал замуж за тех, в верности кого нуждался. Главный жрец был одним из его зятьев, что оказалось непростительной ошибкой. Старшие сыновья Восьмого Оленя погибли в сражении с нами, а младшие после того, как я сказал, что человеческих жертвоприношений не будет, вдруг отравились чем-то и померли. Пищевые отравления — болезнь политическая.

Жен и дочерей убитого правителя вывели во двор, ярко освещенный солнцем. Первые по большей части были толсты. Никого не преследует чувство голода так, как богатых бездельников. Девочки выглядели лучше. В их возрасте много двигаются, и метаболизм хороший. Я выбрал самую интересную из не самых некрасивых, лет двенадцати-тринадцати, с заметными бугорками под белой хлопковой рубахой, украшенной замысловатой красно-сине-зеленой вышивкой. Имя у девочки было многообещающее — Первое Землетрясение. Раз у миштеков принято, чтобы новый правитель был родственником предыдущего, не станем нарушать традицию. Да и две жены — это в три раза интереснее, чем одна.

Затем я задал вопрос своему сыну, показав на дочерей Восьмого Оленя:

— Какая из них тебе нравится больше?

Пацан, не задумываясь, показал на девчушку лет шести-семи со смешливой мордашкой. Звали ее Шестая Обезьяна. Все женщины обезьяны, но не всем повезло с именем. Что ж, с этой моему сыну будет нескучно.

— Теперь она твоя жена, — сообщил я Ек Баламу.

Заодно удвоим его права на престол.

— Вдов и остальных дочерей отправить в Салину. Пусть живут там в моем доме, — приказал я, после чего потребовал, не обращаясь ни к кому лично: — И верните сюда всё, что было раньше. Я с семьей поселюсь здесь.

Такой большой город нельзя оставлять надолго без надзора, иначе быстро найдутся желающие порулить в Нуу. Да и климат здесь лучше, чем в Салине, суше и не так жарко, похож на тот, что на Мексиканском нагорье. Хочите должен понравиться. А где хорошо старшей жене, там и у мужа нет выбора, только быть счастливым.

51

Месторождения металлов у миштеков беднее, чем в землях тольтеков. Больше свинца и серебра, чем золота и меди, и много олова, благодаря чему литейщики получали очень приличную бронзу. Я переселил в Нуу всех металлургов, пришедших со мной из Толлана, выделил им дома неподалеку от реки и помог соорудить на ее берегу плавильни с прокачкой мехов с помощью водяных колес.

Вроде бы, примитивное устройство — колесо, но позволяет вырабатывать много энергии или экономить ее при перемещении товаров и людей, а энергия — это начало всех начал. Вначале была энергия, а уже потом слово (смысл). Отсутствие колеса станет главной причиной технологической отсталости Америки и Австралии, что в конечном итоге приведет к почти полному уничтожению их коренного населения. Следующим этапом в развитии человечества стало расщепление атома и получение огромного количества энергии. Кто не осилит эту новинку, тот исчезнет.

Наладив добычу руд и выплавку металлов, я занялся оснащением своей армии. Вскоре все воины заимели бронзовые наконечники на копьях и дротиках, топоры и кинжалы. Самые опытные бойцы бесплатно получили бронзовые шлемы, правые наручи (левую руку прикрывал щит) и нагрудные панцири, которыми постепенно обзаводились и все остальные.

Перемещение бронзы без моего разрешения за пределы подвластных территорий каралось смертью. Разрешалось вывозить только украшения из золота и серебра. Благородные металлы, конечно, ценились у индейцев, но не разъели их души, как у европейцев и азиатов. Бронзовый топор или кинжал ценился дороже золотого.

Из Нуу был более короткий, северный путь через горы в земли уастеков и тольтеков. Я сразу отправил большой караван в Толлан. В первую очередь для того, чтобы привели сюда переселенцев. Надо было разбавить миштеков, уменьшить потенциал возможного бунта. Я буду опорой переселенцев, а они — моей, поэтому уже сделал рокировку, отправив воинов-миштеков в города уаве и наоборот. Теперь надо пополнить завоеванные районы тольтеками — и можно расслабиться.

Еще два каравана ушли к майя, как в ближним, так и в Тихоо. Первые должны были наменять бобов какао, а вторые — привезти перья кетцаля и попугая. Эти товары нужны для того, чтобы выменивать у соседей кукурузу и фасоль, которые уродилась у миштеков плохо. Как объяснили жрецы, это было наказание за нападения на Кукулькана, то есть на меня. Я кивал, соглашаясь, и обещал, что на следующий год всё будет хорошо, потому что простил своих новых подданных.

Земли сельскохозяйственного назначения у миштеков делятся на храмовые и общинные. На первых работали бесплатно все крестьяне, отдавая урожай жрецам. Вторые делились между семьями данного населенного пункта. Чтобы предсказание обязательно сбылось, я заставил крестьян удобрять поля, чего раньше не делали. Общинников было нетрудно заставить использовать человеческие экскременты, а жрецы сперва уперлись, высказывая предположение, что зерно будет вонять. Предложил им взамен гуано — разложившийся помёт морских птиц, в котором много фосфора, потому что «произведен» из рыб. В сухом виде это удобрение почти не пахнет. На скалах на берегу океана сейчас много птичьих базаров. В середине девятнадцатого веке я часто встречал парусники, которые везли гуано из Перу и Боливии в Англию и Северную Америку. Из Мексики не поставляли. Может, мексиканцы сами использовали, а может, к тому времени уже выскребли всё и разогнали птичьи базары.

Мои старания оказались ненапрасными. В следующем году урожай кукурузы, фасоли, тыкв, перца, хлопчатника и помидор, по которым я здорово соскучился за предыдущие эпохи, был великолепным. Особенно удался на храмовых землях, что жрецы объявили подарком свыше за их праведность. Теперь буду знать, что гуано делает праведником даже мошенника. Богатый урожай окончательно убедил миштеков, что правит ими Кукулькан. К тому же, вторая моя жена Первое Землетрясение в конце сезона дождей родила сына, названного по дате рождения Девятым Оленем, из чего жрецы сделали вывод, что малыш будет наследником деда.

Наведя нужный мне порядок на захваченной территории, я начал исследовать ее более дотошно. Первым делом изучил дорогу к океану. Как я и предполагал, в него впадала река, протекающая рядом с Нуу. Миштеки называли ее Рекой. Обычная горная, узкая и быстрая в верхней части. На лодке плавать по ней стремно, даже по течению. Только в нижней части расширялась и унималась. Впадала в океан между двумя парами больших лиманов с тростниковыми и мангровыми зарослями. Вот где было царство птиц и земноводных. Мы там здорово поохотились.

В нижнем течении реки и на запад от нее живут племена, которые называют себя амучко. Они пришлые, но говорят на языке, похожем на миштекский, только на тоновом варианте: одно и то же слово, произнесенное разным тоном, иметь разное значение. Миштеки презрительно величают их амусго, что значит примерно то же, что чичимекина тольтекском. Есть существенное отличие: амучно не воинственны. Занимают неплодородные земли, на которых не желают селиться миштеки. Живут общинами, трудятся коллективно. Хижины круглые из жердей с коническими крышами, как у майя. Видимо, раньше были соседями. Амучко платят дань миштекам сельскохозяйственными продуктами и занимаются знахарством и прорицанием, причем обращаются за помощью к ним чаще, чем к своим жрецам. У соседа всегда на семь сантиметров длиннее. В военных походах не участвуют. При приближении моего отряда прятались в лесу.

Добирались мы до океана девять дней, а обратно — почти все время в гору — на два дня дольше. Были у меня планы построить летнюю резиденцию недалеко от побережья, но после многодневной прогулки исчезли. Отсутствие лошадей заметно ослабляет тягу к частым путешествиям. Да и места там болотистые, поганые. Точно не для Хочиты. Решил, что хватит Салины, в которую, по-любому, придется время от времени наведываться, чтобы уавеки не забыли, кто их правитель.

52

Два года я жил скучно. Нападать ни на кого не хотел, потому что не имел цели создать огромное разношерстное государство, а на меня никто не отваживался. Подданные, мотивируемые богатыми урожаями, «плодились и размножались, и наполняли землю, и обладали ею, и владычествовали над рыбами морскими, и птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле». Жрецы жирели вместе с остальными и благодарили за это богов, в том числе и меня. Никто не собирался бунтовать. Более того, никто не хотел перемен. Кроме меня. У меня вылетело из головы, что счастье — это однообразно и потому скучно, а вот несчастья бывают самые разные. Не знаю, что бы я придумал, чтобы жизнь стала интереснее, но она опередила, подсказав путь для расходования застоявшейся энергии.

В середине зимы у Хочиты обострилась болезнь. Я тогда не догадался, что стало причиной, ведь климат здесь намного лучше, чем на Юкатане, и первое время моя старшая жена чувствовала себя прекрасно. Она сгорела за три недели. За день до смерти, Хочита позвала меня.

Схватит мою руку двумя своими, сухими и горячими, он еле слышно прошептала:

— Позаботься о нашем сыне. Ему здесь плохо.

— С чего ты взяла⁈ — удивился я. — Он учится с ровесниками, всем доволен.

— Просто поверь мне, — горячо прошептала она. — Обещай, что будешь держать его рядом с собой.

— Хорошо, не беспокойся, — заверил я. — Это ведь и мой я сын.

Она хотела еще что-то сказать, но отпустила мою руку, закрыла ладонями рот и зашлась в глухом, надсадном кашле. Между пальцами просочилась кровь.

На следующий день по моему приказу ее тело сожгли на вершине платформы рядом с храмом, крышу которого по требованию жрецов обильно полили водой. Если бы она вспыхнула от искр, разлетавшихся от костра, это было бы дурным знаком.

Вечером я прогулялся по окрестностям Нуу. Ходьба помогает мне успокоиться. И не только мне. Как-то читал в интернете — источник самой неполживой информации — про мужика, который после ссоры с женой шел без остановок три дня.

Вернулся я домой уже в сумерках. Следуя по коридору, тускло подсвеченному светильником на хлопковом масле, услышал смех в комнате младшей жены. Иногда у нее собирались и даже ночевали подружки из местной знати. Меня это царапнуло. Понимал, что у Первого Землетрясения есть повод радоваться, но не смеяться же в день похорон соперницы. Тут я и понял истинный смысл предсмертных просьб Хочиты. Видимо, она знала больше меня, в том числе и о внезапном обострении болезни. Первое Землетрясение выросла во дворце, в большой семье, в которой было много детей от разных жен, а мест под солнцем на всех не хватало, поэтому время от времени кто-то вдруг умирал. Как догадываюсь, не без помощи жрецов.

На следующий день я встретился со Вторым Цветком и ровным голосом, будто говорю о чужом мне человеке, предупредил:

— Если Ек Балам умрет, причем не важно, по какой причине, в жертву ему будут принесены все жрецы Нуу Тноо Хуахи Андехуи.

Верховный жрец напрягся, но быстро справился с собой, изобразил улыбку на синевато-черных губах и произнес с почти искренним удивлением:

— С чего ему умирать⁈ Юноша здоровый, бойкий!

— Вот и я уверен, что не с чего, поэтому и предупредил, — сказал я, после чего добавил строго: — Уверен, что ты меня правильно понял.

— Конечно, мой повелитель! — склонив голову, благолепно молвил он. — Мы все твои преданные слуги! Любое твое пожелание — закон для нас!

Само собой, его заверения не успокоили меня. Для местного жречества и знати законным наследником миштеков был мой младший сын Девятый Олень. Знал я и то, что в ближайшее время моему старшему сыну ничего не грозит. Две смерти за короткий промежуток времени выглядели бы подозрительно. Значит, года три-четыре у него есть. При условии, кончено, что я буду рядом.

Выход из ситуации нашелся сам собой. В середине сезона дождей в Нуу пришли купцы из Тихоо. Впрочем, торговля была для них второстепенной задачей. Первым делом купцы известили меня о смерти Уэмака, который был моим смотрящим за владениями на Юкатане. Они не сказали, но я догадался, что в народе начались брожения. Майя стали поговаривать, что, поскольку Кукулькан покинул их, надо выбрать правителя из предыдущей династии. Тольтеки считали, что этот человек должен быть из их знати. Назревала гражданская война.

— Люди хотят, чтобы ты вернулся к ним, — сказали купцы.

Именно этого мне и не хотелось. Влажный жаркий климат тропиков сидел у меня в печенке и еще много где. В Нуу тоже было жарковато, но только летом.

— У меня здесь есть дела, которые требуют моего присутствия, поэтому не могу сейчас отправиться к вам, — сообщил я. — Пошлю туда своего старшего сына Ек Балама. Ему уже тринадцать лет, пора применить на деле то, чему я научил. Если не будет справляться, тогда приплыву я.

— Наши старшие люди так и сказали: если не сможет сам, пусть пришлет к нам своего сына! — радостно произнес старший из купцов.

В обратный путь они отправились с Ек Баламом, его охраной из молодых уавеков и сотней рабов, которые несли имущество нового правителя восточной части полуострова Юкатан. Большую часть груза составляли бронзовые доспехи, наконечники копий, топоры, кинжалы. Оружие придает трону устойчивость.

53

Я возлежал в гамаке, висящем в тени во дворе моего дома. Было жарко и безветренно. Ничего не хотелось делать, даже мечтать. Я тупо смотрел в безоблачное небо. В голове было так же пусто.

— Кукулькан, прибыл гонец из Салины, — доложил командир караула, охранявшего мой дом.

— Запускай, — разрешил я.

Это был длинный по местным меркам и худой юноша-уавек. Судя по мокрому от пота лицу и телу и учащенному дыханию, несся он сюда, сломя голову. Служба гонцом давала шанс обратить на себя внимание и попасть в армию, к чему стремились почти все пацаны из бедных семей.

— Что случилось? — задал я вопрос, глядя на него снизу вверх из гамака.

Юноша чуть наклонился, словно опасался, что я не расслышу, и произнес на плохом языке майя скороговоркой, комкая слова из-за надсадного дыхания:

— К нам приплыли купцы с юга.

Я подумал, что прибыли торговцы-майя из какого-нибудь поселения с территории будущей Гватемалы, поэтому произнес:

— И что в этом особенного, что ты так быстро бежал⁈

— Они приплывают к нам раз в несколько лет и привозят диковинные товары, — доложил он.

— Много товаров привозят, лодки большие? — поинтересовался я.

— Они приплывают на плотах с парусами, — сообщил гонец.

Точнее, я не знал слова плот и парус на языках майя и уавеков, поэтому позвал командира караула, миштека, неплохо говорившего на языке майя, с помощью которого минут за пять выбили из юноши эту информацию.

В придачу гонец сказал, что плыли купцы в Салину дольше месяца. Я прикинул, что скорость плота с парусом и при попутном Перуанском течении, которое проходит вдоль западного берега Южной и Центральной Америки, узлов от двух до пяти. Получалось, что прибыли купцы откуда-то с территории будущей Колумбии или даже Перу. Согласно учебникам истории, в тех краях к моменту появления испанцев жили инки. Мне сразу стало интересно.

— До утра отдыхай, а потом побежишь в Салину и передашь, чтобы не отпускали купцов до моего прибытия, — приказал я гонцу.

— Они долго пробудут, — заверил он. — Иногда на несколько месяцев остаются, ждут, когда попутное течение будет.

Вдоль западного берега южной части Северной Америки и северной части Центральной проходит северное Калифорнийское течение. Видимо, когда по каким-то причинам ослабевает южный пассат, подгоняющий южное Перуанское течение, набирает силу Калифорнийское и северные ветры, которыми и хотят воспользоваться купцы, чтобы вернуться домой. Это природное явление позже назовут Эль-Ниньо (Малыш), а его противоположность — Ла-Нинья (Малышка). Значит, необразованные южноамериканские индейцы уже знают, когда эта сладкая парочка совершит очередное па, поменявшись местами. Европейцы додумаются только в двадцатом веке, проведя массу наблюдений, замеров и исследований на береговых станциях и научных судах.

Плот оказался бальсовым. Это дерево растет в Южной Америке. В сухом виде легче пробкового и намного прочнее, поэтому идеально подходит для изготовления плавсредств самого разного типа. Я сразу вспомнил Тура Хейердала и его путешествие из Южной Америки в Полинезию на «Кон-Тики». Я видел этот плот в одноименном музее в Осло. Норвежцы очень гордятся своим соплеменником. Данный плот был собран из одиннадцати бревен разного размера: среднее было самым длинным, метров двадцать пять, а пара крайних — самыми короткими, около двадцати. Они расположены не вплотную. Соединяют их поперечные бревна, более тонкие, вставленные в выдолбленные пазы и скрепленные лианами и сизалевыми канатами. У бальсы есть еще одно восхитительное свойство — не перетирает веревки. Наибольшая ширина плота около восьми метров. Сверху палуба из досок, щедро застеленная сухим тростником. В центре плота большая прямоугольная деревянная надстройка с тростниковой крышей. Перед ней двуногая мачта под прямой парус из трехслойной толстой хлопковой ткани, который сейчас лежал на палубе свернутый, а позади — очаг из камней. На баке и корме шверты (выдвижные плавники) длиной метра три и шириной с полметра, которые, как догадываюсь, используют для изменения курса. На корме стоят большие серо-черные глиняные кувшины с водой и что-то типа деревянных ларей для продуктов и товаров. На бакштове бальсовая лодка-каноэ.

Экипаж состоял из девяти человек. Главного звали Ллуки, что, как я понял, значило Левша. Он действительно был леворуким, как и мой бывший сэконунг. Видимо, людей с таким достоинством тянет на море. Члены экипажа не сильно отличались от обитателей Центральной Америки, как внешностью, статью, так и одеждой, и тоже ходили босиком. Если их перемешать с майя, миштеками и уавеками, я бы вряд ли определил, кто есть кто, хотя они наверняка видели это сразу. Приплывшие называли себя не инками, а ласкающим мой слух словом юнга. Жили на берегу моря, что при их названии не удивительно. Как я понял, страна их называлась Чимор, а столица — Чан-Ан — была очень-очень большим поселением. В сравнение с нынешней Салиной тольтекский Толлан и даже майяский Тихоо тоже можно считать очень-очень большими.

Привезли юнга очень тонкие по исполнению, красивые изделия из позолоченной меди. Позолота была нанесена так умело, что я разгадал это, только сделав кинжалом глубокий надрез. Поскольку Ллуки и не говорил, что они из чистого золота, а может, и говорил, но я не понял, то и наказывать его не было причины. Кстати, купец очень удивился тому, что я разгадал подвох. Наверное, уавеки и миштеки не подозревали, что их обманывают. Еще юнга предлагали шерстяные ткани, оделяла и даже два ковра. Я изобразил жестами альпаку (родственницу ламы, а обе — родственники верблюда), и купец подтвердил, что все это изготовлено из ее шерсти. Так же были хлопковые плащи и накидки, сверху покрытые плотно пришитыми перьями, благодаря чему почти не промокали под дождем. Перья были желтыми и голубыми. Первые служили фоном, а из вторых собирали незамысловатый узор. Как объяснил Ллуки, это одежда только для благородных людей. Впрочем, у бедноты все равно не хватило бы средств на покупку даже самой маленькой накидки. Я купил своей жене сразу три. Пусть хвастается. Она это любит. Для простолюдинов юнга привезли много темно-серых глиняных сосудов разной формы и объема. Такой цвет, скорее всего, из-за большого содержания железа в глине. Многие кувшины были с ручками сбоку или сверху и фигурками, как животных, так и людей, причем иногда групповых, На одном кувшине продолжением рукоятки была фигура крепкого мужика, который имел бабу, стоявшую в коленно-локтевой позе. Я купил его, чтобы подарить верховному жрецу Второму Цветку, который, по слухам, слабоват в постели.

Взаем купец брал золото, медь, олово, обсидиан, горный хрусталь, жадеит, бирюзу, яшму, янтарь, который здесь очень низкого качества, красивые морские раковины, перья птиц, в первую очередь попугаев и колибри, шкуры ягуаров, пум, крокодилов, воск, мёд, копаль, бобы какао… Все это складывалось на палубе, наиболее ценное — в лари. Несмотря на довольно таки высокую кучу выменянных товаров, осадка плота почти не изменилась. Я прикинул, что на нем можно запросто перевезти тонн двадцать груза.

Это и навело меня на мысль сплавать на плоту в Чан-Ан, посмотреть, что сейчас творится на территории будущего Перу. Обратно вернусь на плоту с другим купцом или сделаю из бальсы парусную яхту. Устал я быть богом. Устрою себе отпуск на несколько месяцев. Тем более, что Первое Землетрясение опять беременна. У миштеков нет статуса наложница. Раздвинул девушке, даже рабыне, ноги — твоя законная жена, не важно, какая по счету, и дети от нее имеют такие же права, как и от других. Заводить еще одну я не хотел, иначе опять запущу внутрисемейный процесс сокращения числа претендентов на престол.

54

Даже в зеркале, мы видим себя не такими, какими кажемся окружающим. Проблема усугубляется с возрастом. Тело стареет, а душа застревает годах на двадцати пяти максимум. Мы все еще хотим резвиться, не обращая внимания на немощь и недоуменные взгляды окружающих. Чем дальше, тем диссонанс громче, рельефнее. У меня проблема обратная: старая душа в молодом теле. Мой жизненный опыт на порядки превосходит физический возраст. Душе хочется покоя, а тело несется вприпрыжку, поэтому меня считают чудаком, а когда желания души и тела совпадают, знакомые и не очень и вовсе крутят палец у виска, оценивая мои поступки.

Так было и в тот день, когда я объявил, что уплываю на бальсовом плоту, взяв с собой только одного слугу-раба Гуама. Меня бы поняли, если бы поплыл с войском и погиб зазря, но оставить престол и отправиться в далекое путешествие любопытства ради и без охраны — это, мягко выражаясь, очень странно. Я не стал вгонять их в тоску, объясняя, что мне надоела жена, которую взял чисто из династической необходимости, осточертели бестолковые и потому хитрозадые подданные и просто заскучал вдали от моря. Чтобы хоть как-то успокоить их, пообещал, что обязательно вернусь через несколько месяцев или лет. Пусть ждут и надеются. Не уверен, что сохранят для потомков, но предупредил, что через много-много лет здесь появятся люди со светлой кожей и бородами, похожие на меня, с которыми лучше подружиться. Впрочем, испанцы научатся дружить только, когда станут слабыми.

На плоту я обрел долгожданный покой. Никакой суеты, громкого шума, интриг. Я часами сидел или лежал в тени паруса в носовой части плота, любовался чистым лазурным небом или аквамариновым океаном и ощущал, что линяю, что с меня слезает змеиная шкура Кетцалькоатля. Божественное прошлое удалялось со скоростью узла три-четыре. Никто мне не мешал. Ллуки и члены его экипажа оказались, как для южноамериканцев, слишком спокойными, немногословными. Мой слуга Гуама, тоже мужик не болтливый, говорил больше любого из них. В оплату за перевозку купец получил продуктов столько, что хватит всем месяца на три плавания. В том числе была и клетка с индюками. Как рассказал Лукки, юнга не разводят эту птицу. Я, как никто, понимал его соплеменников. Даже находясь в клетке, индюки выбешивали меня своим вздорным квохтаньем. Был рад, когда последнему из них отрубили голову и сварили по частям в бронзовом котелке. Отливать большие котлы юнга еще не научились и до заклепок не додумались.

Пока берег был недалеко, плавали на каноэ за водой и дровами. Пару раз я даже поохотился, подстрелив пекари и игуану. Когда суша скрылась из вида, перешли на запасы. Расправившись с индюками, ловили морских птиц на крючок с наживкой и рыбу сетью или деревянным сачком с овальным кольцом такого размера, что почти впритык проходил между бревнами плота, где держалась небольшими косяками мелочь и по одиночке крупная. Не знаю, почему она там накапливалась. Может, некоторым видам рыб нравится находиться в тени или там много планктона — их основной еды. Добычу стали запекать на углях, чтобы уменьшить расход пресной воды. Впрочем, особых проблем с ней не было. Дождливый сезон был на исходе, но раза два-три в неделю поливало. Еще члены экипажа собирали сачком водоросли. Некоторые мы ели сырыми или печеными, из остальных выжимали жидкость, которую пили. В плане выживания на море экипаж плота мог дать фору любым подготовленным экстремалам из двадцать первого века.

Чтобы как-то убить время, я занялся изучением языка, на котором говорили юнга. Он гортанный, довольно грубый на звук. В нем шесть обычных гласных и столько же удлиненных и замысловатая система падежей. Поскольку я еще с института знал о восемнадцати падежах русского языка, а позже страдал от тридцати четырех в венгерском, юнгский не показался мне очень уж трудным. При изучении любого надо вызубрить пару сотен основных слов и пару десятков ходовых фраз. Этого вполне хватает для бытового общения. К концу плавания я свободно объяснялся с членами экипажа, изредка заглядывая в лист бумаги, на котором графитом записывал юнгские слова и их перевод. Индейцы с благоговением смотрели на то, как я пишу, а к листу бумаги относились так, будто он беззвучно подсказывает мне нужные слова. Юнга не изготавливают бумагу, но письменность есть. Она напоминает миштекскую — сплошные символы, которые наносят на металлические, глиняные, деревянные пластинки или, что чаще, передают в виде узелков на веревке. Заморачиваться с узелками я не стал. Не зашли — и всё, как ранее китайские иероглифы и арабская вязь. Может, потому, что у меня плохая визуальная память

Деньгами, точнее, эквивалентом при обмене служат медные пластинки трапециевидной формы сантиметра два на почти два, толщиной с полсантиметра и дырочкой в широкой части, чтобы нанизывать на веревку. Принимают их по весу из-за того, что размер меняется от поселения к поселению. Золото и серебро считаются священными металлами, в торговле не участвуют. При этом второй металл ценится дороже, потому что юнга поклоняются Луне, а не Солнцу, как все нынешние приличные индейские племена, потому что считают, что спутник нашей планеты больше звезды, ведь он затмевает её, а не наоборот, виден днем и ночью и от него зависят океанские приливы. Дни солнечных затмений для юнга праздничные, а в дни лунных траур. В южном полушарии все должно быть вверх ногами.

Медью расплачиваются при крупных сделках. Для мелких используют листья коки (рунку), свежие и сухие, и морские раковины (мую) определенных типов, не знаю их научные названия. До кокаина индейцы еще не додумались и не наладили экспорт в Северную Америку и Европу, поэтому листья стоят дешево. Есть два сорта: крупные, которые растут на восточных склонах Анд, и помельче, с западных. Из морских раковин самыми ценными считаются средние и крупные яркой окраски и с шипами. Я встречал похожие на Средиземном море. Римляне ели их мясо, напоминающее устриц, а из раковин делали украшения. Юнга тоже производят из них серьги, бусы и вставки в браслеты, венцы, гребни, как из целых маленьких, так и из кусков больших. У Лукки на шее на гайтане висит амулет-мозаика с символичным изображением Луны, собранном из кусочков морских раковин. Купец рассказал, что приобрел его перед этим рейсом и правильно сделал: таких выгодных пассажиров раньше не перевозил. Я уверен, что и в будущем не перевезет, сколько бы амулетов Луны ни купил.

Однажды утром, после многих дней плавания вдали от берега, меня разбудили радостные крики членов экипажа. Впереди слева по курсу был мыс Париньяс — самая западная точка Южной Америки. Довольно приметное место, не перепутаешь. Я частенько в разные эпохи в будущем брал пеленг на него. Значит, порт назначения близко.

55

Лукки приврал, сказав, что Чан-Ан (Дом Змеи) — очень-очень большое поселение. Это был, по меркам нынешней эпохи, огромный мегаполис тысяч на сто жителей, вытянутый с юга на север вдоль берега моря. Не знаю точно, какой сейчас год, но не ошибусь, если заявлю, что во всем остальном мире наберется штуки три такого или большего размера: Константинополь и парочка на территории будущего Китая. Чан-Ан огорожен двумя крепостными стенами высотой в разных местах от шести до десяти метров с прямоугольными башнями метра на три-пять выше. Как рассказал мне купец, внутри город разделен на десять прямоугольных кварталов метров четыреста пятьдесят на триста, расположенных по периметру, внутри которого два дворца и две ступенчатые платформы с храмами Луны и Солнца наверху, разделенные большой центральной площадью. Один из дворцов, в котором проживает правитель (чиму) всего Чимора по имени Ньянсен Пинко, площадью метров пятьсот на четыреста, а второй, для жрецов, немного меньше. С трех сторон к городу примыкают большие слободы не огражденные, но четко спланированная, с пересечением улиц под прямым углом. Там в основном одноэтажные домишки из самана, крытые тростником или сеном, часто без ограды.

С четвертой стороны был порт, который имел каменную набережную, разделенную пирсом на две неравные части и защищенную с юга и севера волноломами из наваленных кучей камней. Из-за скопления планктона в гавани вода имела желтовато-зеленый цвет. Лукки с помощью швертов свернул в южную часть, где у набережной стоял под выгрузкой бальсовый плот и несколько рыбацких лодок ошвартовались к пирсу, так что хватило места и нам. Товары, в том числе и пойманную рыбу, перегружали на лам. Я отвык от вьючных животных, поэтому не сразу поверил, что их используют именно в таком качестве.

Лукки первым делом перетер с таможенником, пожилым и медлительным мужчиной, похожим на загорелого тюленя, отдав ему большой пучок перьев попугая и вместительную мелкую сетку с морскими раковинами. Неуплата налогов карается смертью, причем за первую же попытку. Эта дурная традиция умрет с приходом испанцев, для которых уплата налогов — плевок в собственную душу. Затем Лукки отправил матроса, чтобы предупредил семьи членов экипажа об их прибытии, и начал демонстрировать привезенное своим коллегам, которые собрались возле плота, причем смотрели не столько на товар, сколько на меня. Уже начинало смеркаться, поэтому заключение сделок и выгрузку назначили на утро.

В Чан-Ане имеются постоялые дворы для приезжих, пара неподалеку от гавани, но Лукки пригласил меня переночевать у него дома. Позже я понял, почему он это сделал. Гуама остался вместе с двумя матросами на плоту охранять мои доспехи и оружие, с которым вход в город запрещен. Стража у ворот пялилась на меня, высокого, белокожего и бородатого, как на диво дивное, позабыв обыскать. Я пожалел, что не взял кинжал. Без оружия чувствую себя маленьким и слабым. Прохожие даже останавливались, чтобы внимательнее меня разглядеть. Самое интересное, что женщины и дети шли по одной стороне улицы, а мужчины по другой. Лукки предупредил, что за нарушение этого правила можно быть выпоротым, хотя меня, как иноземца, в первый раз простят. Часто попадались люди с язвами и шрамами от них на лице, теле. Купец сказал, что это отмеченные богами. Их привлекают для принесения жертвоприношений и щедро награждают. Подозреваю, что у некоторых язвы и шрамы искусственного происхождения. Основная одежда бедных мужчин и женщин — набедренная повязка. Те, кто побогаче, одеты в рубаху с круглым вырезом, без рукавов и длиной до середины бедер, а некоторые еще и в то ли юбку, то ли набедренную повязку длиной до колена. В зависимости от достатка и пола (у женщин чаще и ярче) одежда украшена разноцветной вышивкой, вставками другого цвета, прикрепленными кусками морских раковин, перьями птиц. У многих на головах сплетенные из сухой травы, тряпичные или шерстяные шляпы самой разной формы, некоторые с завязками под подбородком, и с самыми разными украшениями, но преобладали цветные ленты на тулье и яркие перья. Все, богатые и бедные, босы. Кожаные сандалии на моих ногах вызывали не меньше удивления, чем моя борода. Нетрудно угадать тему сегодняшних вечерних разговоров в домах всего Чан-Ана.

Лукки вышагивал рядом со мной медленно, потому что надулся от тщеславия так, словно именно он был в центре внимания. Это были его минуты славы. Купец из тех, для кого они и есть суть жизни.

У каждого из кварталов собственная защитная стена, причем намного выше городских, в некоторых местах метров до двадцати, а также центральная площадь, платформа с храмом, водоем, пополняемый по подземному каналу из реки, протекающей неподалеку, и рядом парк или сад, расположенный в углублении: верхний слой почвы сняли, чтобы добраться до водоносного. Улицы ориентированы север-юг и восток-запад и ровные, между кварталами метров шесть шириной, а внутри около четырех, с закрытыми канавами для стока нечистот посередине. Дома большие, но не выше двух этажей, с закрытыми дворами, без окон и с трапециевидными, сужающимися кверху входами. Трапеция — основная геометрическая фигура у аборигенов. Наверное, потому, что, как и индейцы Центральной Америки, не доросли пока до арки или такая конструкция устойчивее при землетрясении. Необычным было то, что дворы ограждали не сплошные глиняные стены, а как бы кружевные, с ромбовидными отверстиями одинаковой величины. Они напоминали стены беседок, сколоченных из пересекающихся под углом, деревянных планок, только из толстых. Верхние были закругленными, похожими на стилизованные волны. Всё построено из обработанного камня, мескитовых бревен и сырцового, необожженного кирпича (самана), причем многое покрашено (преобладал желтовато-белый цвет) и узорами, как по мне, незамысловатыми, но, видимо, несущими какой-то идеологический или религиозный посыл, или барельефами стилизованных животных, птиц, рыб…

Кстати, мескит в двадцать первым веке будут считать сорным деревом и уничтожать всячески по всему миру, а сейчас он растет только в Америке и считается одним из самых полезных растений. В его стручках длиной сантиметров от пяти до пятнадцати созревают бобы, которые сушат, размалывают в муку и добавляют в выпечку и напитки, в том числе в какао, потому что сладковатая и с привкусом шафрана. Сок дерева хорошо лечит раны и ожоги и служит лекарством от заболеваний горла, желудка. Стволы используют в строительстве и изготовлении мебели, а ветки для копчения, потому что дым от них придает мясу и рыбе приятный аромат и вкус.

Лукки жил в третьем квартале справа от входных ворот. Самое интересное, что вначале улицы в землю был воткнут шест с кукурузной кочерыжкой наверху. Увидев ее, купец остановился и покачал головой.

— Что это значит? — поинтересовался я.

— Здесь кто-то что-то украл, — ответил он. — Когда вора поймают, пострадавший сбросит его связным со скалы, а так же его отца и братьев.

Да, круто у них тут, не заворуешь!

Дом у Лукки был двухэтажный, небольшой. Это, как понимаю, жилье среднего класса. В нем обитала патриархальная семья из двенадцати человек: родители купца, его жена, четверо своих детей и младший брат с женой и тремя детьми. По утрамбованному дворику вместе с детворой сновали морские свинки, крупные, сантиметров двадцать-тридцать длиной. Их растят на мясо. Слева от входа во двор отгорожен невысокими, с метр, стенками уголок — сортир. Справа возле дома неглубокая яма — земляная печь, выложенная галькой. В ней разводят костер, потом на горячие камни кладут мясо, рыбу, овощи, накрывают листьями, дощечками и заваливают камнями и землёй. Через пару часов блюдо готово. Для нас приготовили двух морских свинок по ускоренному варианту, засунув нагретые камни внутрь освежеванных и выпотрошенных тушек. Снаружи мясо осталось сыроватым. По вкусу напоминало кролика. Впрочем, при том количестве красного перца, которым его посыпали, о вкусе трудно рассуждать. Судя по тому, что свинками угощали только Лукки и меня, они не входит в ежедневный рацион семьи. К мясу подали горячие кукурузные лепешки, точно такие же, как я ел у майя, тольтеков, миштеков и даже у мексиканцев. Всё приходящее уходяще, и только хлеб вечен. Запивали акхой — слабоалкогольным напитком, который в будущем назовут чичой или плёвым пивом, потому что солод заменяет человеческая слюна: жуют зерна кукурузы, выплёвывают в сосуд, разводят водой и ставят в теплое место, чтобы перебродило. Пока мы ели, в гости наведалось с десяток соседок за горстью муки, которая в вдруг закончилась сразу у всех. Хозяйка не спешила удовлетворить их просьбу, чтобы успели разглядеть диковинного чужеземца. Здоровое женское любопытство, а другого не бывает — это святое.

Спал я во дворе, хотя хозяева настойчиво предлагали перебраться в дом. Ночи сейчас теплые, потому что в южном полушарии лето, комаров я не боюсь и не хочу слушать ночную любовную симфонию соскучившихся супругов. Не учел только морских свинок, которые всю ночь колобродили, чирикая и урча, в своем загончике рядом с сортиром. Наверное, тоже работали над пополнением своих рядов после потери двух родственников.

56

Утром вся семья поела вчерашних кукурузных лепешек, порядком затвердевших. Запивали их водой из кувшинчиков, которые изготовлены из сушеных тыкв и называются мати. Я сразу вспомнил чай-мате, спросил о нем, но юнга о таком напитке не ведали.

Лукки отправился в порт разгружать плот и продавать привезенное, а я пошел прогуляться по городу. День был пасмурным и туманным. Я бывал в этих краях в двадцать первом веке, поэтому знал, что здесь по утрам часто, особенно зимой, случаются туманы, или мелкая водяная пыль, или морось, именуемые гаруа, которые исчезают после полудня. По привычке, которая осталась из далекого будущего, сперва двигался по правой стороне улицы, но быстро сообразил, что компанию мне составляют только женщины, и перешел на противоположную. На другой улице мужская и женская стороны поменялись местами. На третьей вернулись к первому варианту. Может, и были какие-то дополнительные правила дорожного движения, но я не заметил закономерности этих перемен. Скорее всего, действовали по традиции.

Пирамиды были не похожи на те, что на территории будущей Мексики. Главное отличие — их постоянно подновляли. Видимо, туманы, морось и дожди размывали сооружения из самана, приходилось постоянно подновлять и заодно надстраивать. Они больше походили на платформы миштеков, только, скажем так, ступенчатые в отдельных местах. Сверху был большой храм, крытый тростником. Подниматься к нему я не рискнул. Б о льшая пирамида называлась Си-Ан (Дом Луны), меньшая — Ни-Ан (Дом Венеры). Звезда, как утренний вариант, так и вечерний, была второй по важности богиней горожан. В обоих храмах приносят в жертву в том числе и пятилетних детей, мальчиков и девочек, причем не на жертвенном камне, как делают сейчас в Центральной Америке, а на расстеленной белой хлопковой ткани. Такая смерть считается почетной. Подозреваю, что это эффективный способ регулирования плотности населения в стране.

Рядом с храмами был водоем, берега которого местами поросли тростником. По воде спокойно плавали разные дикие птицы, несмотря на то, что рядом было много людей, включая толпу зевак, которая следовала за мной, отставая метров на двадцать-тридцать. Никто птиц не беспокоил и тростник не рвал. Видимо, пруд этот священный. Поняв это, я напрягся, чтобы сдержать непреодолимое желание плюнуть в воду. Плюнуть и умереть.

Именно во время этого процесса сзади кто-то произнес на ломаном языке майя:

— Иногда нас одолевают пагубные желания.

Это был старик с длинными седыми волосами, зачесанными вверх и спрятанных под синюю шапку типа фески с плюмажем из разноцветных перьев попугая, а не кисточкой. Одет в длинную рубаху с рукавами по локоть, а поверх нее другая, без рукавов, обшитая сплошь голубыми перьями. Наборной поясом из серебряных ромбиков, в центр которых вставлено по голубому топазу в форме Луны в разных фазах, от очень молодой до очень старой, а серебряная круглая бляшка-застежка соединяла эти две крайности, олицетворяя одновременно новолуние и полнолуние. И при всем при этом роскошестве старик был босой, но на ступнях и голенях нанесены красной краской узоры. Позади него стояли три типа помоложе и с меньшим количеством перьев на фесках и верхней рубахе.

Я знал, что одежду из перьев позволено носить только очень знатным людям, поэтому ответил вежливо на языке юнга:

— Но избранным дано совладать с ними.

Старик еле заметно кивнул, соглашаясь, видимо, со мной, после чего произнес:

— Ты приплыл на бальсовом плоту с севера.

Лукки рассказал мне, что к юнга дважды приплывали с севера на бальсовых плотах чужеземцы, которые становились чиму — основателями новых правящих династий.

— Да, — подтвердил я и сразу предупредил: — Чиму быть не хочу.

— Почему⁈ — удивленно спросил он.

— Надоело, — честно признался я.

— Боги сказали, что ты обязан им стать, — сообщил старик.

— Надеюсь, случится это не скоро! — шутливо произнес я

Моё легкомыслие не понравилось ему. Видимо, у старика, скорее всего, верховного жреца, были определенные планы на меня. Только дворцовых интриг, тайных убийств и государственных переворотов не хватало мне. Дайте пожить спокойно, сволочи!

Наверное, он был телепатом, «слышал» мои мысли, потому что кивнул еще раз и молча удалился вместе со своей свитой.

Я телепатом не был, если не считать редкие случаи, когда собеседник был очень взволнован по самым разным причинам и безмолвно «кричал». Черт его знает, что у чан-анских жрецов на уме. Может, они захотят проверить, правильно ли боги насоветовали им, и принесут меня в жертву или засадят в темницу, пока не соглашусь делать то, что им надо. Поэтому решил убраться отсюда подобру-поздорову.

Лукки, распродав привезенный товар, контролировал перегрузку его с плота на лам, которые близкие родственники верблюдов, но помельче, высота в холке около метра двадцати. Масть разная: обычно голова, шея и грудь белые, а остальное разных оттенков коричневого и черного, но возможны самые невероятные варианты. Звуки, которые издают ламы, можно использовать, как ядрёный закадровый смех в ситкомах. Крупных самцов заставляют перевозить грузы, приносят в жертву богам и едят, а самки нужны только для воспроизводства. В окрестностях Чан-Ана есть несколько ферм по разведению лам, но, по словам купца, лучшими считаются отловленные в горах и прирученные.

— Не знаешь, кто в ближайшее время поплывет на север? — спросил я у Лукки.

— Никто, — сразу ответил он. — Течение поменялось на южное, и ветра в ту сторону сейчас дуют редко. Но я спрошу, может, кто-нибудь на лодке поплывет, — и поинтересовался: — А зачем тебе?

— Хочу посмотреть, что там дальше, — сказал я.

— Ничего интересного. Города там меньше и далеко друг от друга. Разве что Ичсма, в котором жрецы предсказывают будущее, но он очень далеко, — рассказал он.

— Дальше, чем до моих земель? — задал я вопрос.

— Нет, конечно! — заулыбался и замахал обеими руками Лукки.

— Сколько дней пути? — спросил я.

— Недели три или больше, точно не знаю, — ответил он и показал на купца, который неподалеку руководил погрузкой на лам купленных товаров: — Спроси у Пурика, он из тех краев.

Пока я прощался с Лукки, у его коллеги случилась неприятность — одна из нагруженных лам подогнула ноги и легла брюхом на землю. Эти животные перевозят где-то от двадцати пяти до сорока пяти килограмм. Цифра зависит не от размера животного, а от его настроения в данный момент. Сегодня может везти сорок килограмм, а завтра сочтет, что и тридцать много, и ляжет. Поднять ламу нереально. Это вам не тупой осел или трусливая лошадь. Видимо, так и случилось в данном случае, потому что Пурик заходился от ярости, угрожая продать на мясо скотину, которая вчера везла намного больше. Он пытался поднять животное, дергая за веревку, привязанную за шею. Ламе это надоело, поэтому плюнула ему в рожу зеленоватую жвачку из полупереваренных кукурузных листьев. Субстанция эта предельно вонючая и, наверное, очень едкая, потому что осчастливленный кинулся к океану, чтобы смыть ее.

— Сколько стоит лама? — спросил я у Лукки.

— Смотря какая… — начал он задумчиво.

— Которая плюнула, — уточнил я и показал бронзовую пластинку намного большую, чем здесь служат деньгами, захваченную из Салины: — Этого хватит?

— Хватит! — весело заверил купец. — Думаю, эту ламу он бесплатно отдаст!

Пурик был другого мнения о цене животного. Правда, торговался недолго. Мы ударили по рукам, ладонь по ладони, скрепив сделку. Купец приказал разгрузить проданную ламу и одному матросу остаться присматривать за товаром, пока не перевезет остальное на постоялый двор, расположенный в северной слободе, и не пришлет за ним.

— Надо успеть обернуться до темноты и купить новую ламу, чтобы рано утром двинуться в путь, — сказал Пурик.

— В Ичсму? — поинтересовался я.

— Нет, в Парамонгу, она ближе, — ответил Пурик.

— Можно присоединиться к твоему каравану? — спросил я.

— Как хочешь, дорога не моя, — сказал он, после чего сделал правильный вывод: — Вместе безопаснее будет.

Когда его рабочие избавили ламу от тяжелой поклажи и она поднялась, я приказал Гуаму нагрузить на нее мое барахлишко. Набралось килограмм пятнадцать или немного больше. Судя по медленному перемалыванию жвачки и смягчившемуся взгляду больших карих глаз, вес нового груза был для ламы удовлетворительным. Она неспешно поплелась в сторону северной слободы. Подгонять лам, как и верблюдов, малоэффективно и даже стрёмно, так что купца мы догнали лишь на постоялом дворе, довольно вместительном, с саманными каморками разной площади для людей и товаров. Для лам был отдельный загон, где им дали свежей травы. Питание одного животного входило в оплату одной каморки. Я расплатился двумя бобами какао, которые тут дороже, потому что на территории Чимора это дерево не растет.

Долго не ложился спать, предполагая, что жрецы не позволят мне покинуть Чан-Ан, но никто так и не пришел. То ли я переоценил жрецов, то ли они меня недооценили, то ли наоборот. Утром в составе большого каравана, почти на полсотни лам, двинулись в путь. Следом за нами шагало около сотни переселенцев, нагруженных личным барахлом. Это молодые семьи и одинокие мужчины, которым пообещали по наделу земли на недавно захваченных территориях. Чем больше людей в караване, тем безопаснее. Как меня предупредил Лукки, на дорогах иногда шалят горцы из разных племен. В каждой стране свои чичимеки.

Благодаря продуманной ирригации, возле Чан-Ана много полей, на которых растет кукуруза, опять кукуруза и еще несколько раз кукуруза, а так же картошка, перец, помидоры, хлопок… Эта благодать заканчивается километров через двадцать. Дальше идет сухая пустыня с сильными ветрами, в которой зимой, когда гаруа случается часто, растет трава, и тогда здесь пасут лам-самок. Летом, которое только началось, можно за весь день не увидеть ни человека, ни зверя, только птицы кружат в небе, в основном лысые гифы с бурыми маховыми перьями, растопыренными веером, как пальцы у блатного через жопу заводного. Слева высоченные горы, справа океан. Неприветливая земля. Наверное, поэтому народ здесь, что сейчас, что в будущем Перу, более суровый, замкнутый в сравнение с другими латиноамериканцами и только с ними.

57

Стоял я в Лиме пару раз. Впечатления не лучшие. Будто попал в девяностые годы двадцатого века в Сочи. Однажды в выходные взял машину на прокат, чтобы прометнуться по городу и окрестностям. Автобусы в Перу, как и почти все остальное, грязные, обшарпанные, набитые битком, что в жару особенно неприятно. В планах была и поездка в Мачу-Пикчу на следующие выходные, если простоим в порту долго. Ума хватило арендовать машину всего на день. Это был убитый «хенде-соларис» с пробегом около ста тысяч и зеркалами на цепочках. Когда я спросил, зачем цепи, мне в ответ посоветовали ездить с закрытыми окнами и ни в коем случае не опускать стекла при остановках на светофоре, какой бы спектакль ни разыгрывали мальчишки возле машины.

На первом же перекрестке, где я остановился первым на красный свет светофора, под машину кинулся щуплый и смуглый до черноты, словно сын трубочиста, пацаненок лет восьми-девяти и довольно артистично изобразил, что его сбили. Я такое уже видел в Москве, только в исполнении старушки, которая, видимо, собирала деньги на свои похороны, которые при таком занятии должны были случиться вот-вот. Один из его корешей бросился помогать жертве, а еще пять или шесть принялись скакать, как обезьяны, вокруг машины, тарабанить кулаками в стекла и что-то орать. Тогда у меня испанский был не очень, понимал только отдельные ругательства. Детворе вторили взрослые с тротуара. Видимо, приняли меня за тупого и потому богатого гринго. Когда загорелся зеленый свет, «артисты», погрозив кулаками напоследок, убрались на тротуар, потому что автомобили позади меня начали сигналить. Кстати, перуанские водители жмут на клаксон при каждом удобном и не очень случае, чем напоминали египетских. Кучи мусора на улицах и во дворах и недостроенные дома с торчащей сверху арматурой тоже как будто перенеслись сюда из Александрии или Суэца. Пустыня — она и в Южной Америке пустыня, а похожий ландшафт порождает одинаковое поведение. С Донбассом эту часть Перу роднил пыльный воздух. В белой рубашке ходишь первые полчаса, а дальше — в серой. При этом ландшафт не назовешь похожим, потому что родной мне Донбасс — это степь, и терриконы явно уступают Андам по размеру.

Интересен только старый центр Лимы, построенный испанцами, и районы для богачей Сан-Исидро, Мирафлорес и, может, еще какой, я не весь город объехал. Остальные разной степени убогости. Есть даже свои фавелы. Видел дом на выступе скалы, издали похожий на скворечник, как по расположению, так и по форме и размеру. Дороги убитые и с высокими «лежачими полицейскими». Иногда перед ними есть дорожный знак, иногда нет, а иногда есть, но препятствия нет, Единственная более-менее приличная дорога — Панамериканское шоссе. По нему все едут, вдавив педаль газа в пол.

Живых дорожных полицейских на шоссе не видел, хотя, казалось бы, именно там и ловить за превышение скорости. Как позже понял, там просто не остановятся, даже если поставить поперек полосы полицейскую машину. В основном в этом подразделении служат женщины. Видел несколько раз, как остановленные водилы, выйдя из машины и отчаянно жестикулируя, орали на полицейских и потом спокойно уезжали, не заплатив.

Одна блюстительница порядка тормознула меня, хотя правила не нарушал. Наверное, тоже приняла за гринго, которые боятся полиции, как огня, и решила подрубить деньжат. По мнению перуанских полицейских, им сильно недоплачивают, поэтому работают на себя и немного, по зарплате, на государство. Гайциха (женский род русского слова гаец, то есть гаишник-гибэдэдешник) была одета в черную бейсболку и бежевые рубашку с коротким рукавом, поверх которой черная безрукавка с желтыми светоотражающими полосами, и штаны. Форма в обтяжку. Рубаху спереди разрывали то ли огромные сиськи, то ли добрые слова, которые водилы напихали ей полную пазуху, а штаны — задница, выпирающая на полметра, вполне возможно, что накладная, чем грешат многие латиноамериканки, обиженные природой. Есть женщины в перуанской полиции!

Я опустил стекло в левой дверце, уставился на нее молча. Гайциха что-то затараторила на испанском. Я смотрел, как альпака на новые ворота: моя-твоя-не-понимай! Тогда дама перешла на ломаный английский.

Я помотал головой, улыбнулся и произнес всего одно слова:

— Россия.

Она сразу замолчала, а потом замахала руками, чтобы проваливал к черту. Латиноамериканская примета: если наедешь на русского, закончится тем, что дашь ему денег на бензин, чтобы свалил побыстрее. Хуже только с занудой-немцем связаться, который не отлипнет, пока не выяснит, кто именно остановил (подразделение, должность, звание, номер удостоверения (жетона), имя, фамилия), не получит протокол с четким перечислением, где, когда, какой пункт и какого правила нарушил, и, самое оскорбительное, квитанцию для оплаты штрафа через банк или мобильное приложение.

Криминальная ситуация в Перу, конечно, сложная, даже в сравнение с российскими лихими девяностыми. Полиция, вроде бы, есть и ее много, но по результату как бы и нет. С вечера, а в бедных кварталах и с утра, на каждом углу продают кокаин, разбодяженный мелом. Чистый за другие деньги и в других местах. Полицейские машины проезжают мимо, в упор не замечая наркодиллеров. Как и уличных воров и грабителей. Сдернуть сумочку или посунуть мобилу — это даже не преступление, а вид спорта. Ночью в темных местах можно встретить разбойников, которые, если смогут, выгребут все ценное. Обычно действуют парами: один нож — хорошо, а два — острее. По совету матроса-колумбийца я тоже ходил вооруженным. Когда острая парочка отлипала от стены дома и направлялась ко мне, я останавливался, доставал засунутый за пояс справа сзади нож с выкидным лезвием. Услышав щелчок фиксатора, разбойнички с асфальтовой дороги принимали правильное решение. Впрочем, разгуливал я по ночной Лиме очень редко, потому что частота и однообразность нападений нагоняли тоску.

Что хорошо в Перу — это свежие дешевые фрукты круглый год и природа, в первую очередь океан. Пляжей, достойных внимания, в черте города нет, надо ехать пару часов на автобусе или такси. Там всё прекрасно, если бы ни тотальное воровство. Брать что-либо ценное с собой не рекомендуется, но в такой дальний путь совсем без денег не отправишься, поэтому лучше ездить компанией, чтобы кто-нибудь присматривал за вещами, пока остальные купаются или занимаются сёрфингом. Как мне сказали, там одно из лучших мест на западном побережье для катания на досках. Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, потому что этот вид плавсредств так и не освоил. В общем, классический случай, когда был бы рай, если бы не было людей.

58

Лама за день проходит около двадцати пяти километров, поэтому именно на таком расстоянии друг от друга находятся постоялые дворы. Рядом с каждым деревенька на пару десятков прямоугольных домов из самана с тростниковой крышей, обитатели которой выживают за счет обслуживания караванов: продажа еды, фуража, веревок и прочей мелочевки, проституция, стирка… Древнейшей профессией занимаются рабыни и вдовы. Муж имеет полное право грохнуть жену и ее клиента/любовника, застукав во время процесса, хотя, наверное, экономика иногда важнее морали.

Обратил внимание, что основную работу здесь выполняют женщины. Не без исключений, конечно. Страны делятся на, как я называю, феминистические, в которых, несмотря на громкие лозунги, больше вкалывают мужчины, и патриархальные, в которых больше прав на работу имеют женщины. К первым относятся северо- и центральноевропейские, североамериканские, восточноазиатские и Австралия с Новой Зеландией. Ко вторым — весь остальной мир. Лишь Россия стоит в раскорячку по причине двусмысленного географического положения.

На пятый день мы добрались до каменно-саманной стены высотой и шириной метров пять и длиной, по словам Пурика, в три дневных перехода, и имела четырнадцать крепостей с гарнизонами. Я даже не подозревал, что в Южной Америке есть подобие Великой китайской стены. Как много нам открытий чудных готовит путешествий дух. Сейчас оборонительное сооружение было не в лучшем состоянии, давно не ремонтировалась, и гарнизон в самой важной крепости, прибережной, состоял всего из пятнадцати человек, которые занимались в основном поборами с путников. Граница государства Чимор передвинулась далеко на юг, поэтому стена потеряло свою важность, Ее поддерживали кое-как на всякий случай.

Пурика подоили неслабо, судя по злобным взглядам, которые, пройдя по тоннелю в стене на противоположную сторону, кидал, оборачиваясь, на охранников. Ко мне даже не подходили с нескромными предложениями, пялились удивленно издали. Видимо, нежелание связываться с русскими у индейцев в подкорке во все времена.

Южнее стены протекала горная река, в этом месте уже спокойная и неглубокая. Судя по вынесенным на берег валунам, порой бывает очень бурной. Купец показал следы на стене, докуда однажды поднялся уровень воды. По моим прикидкам подъем был где-то метров восемь. Караул и жители ближних деревень пережидали несколько дней на холмах и стене. Через реку курсировал бальсовый плот, перевозя товары и путников, не умеющих плавать. Ламы одолели ее сами. Некоторые долго не хотели вылезать на сушу, хотя вода была бодрящая. Впрочем, у них густой мех, не мерзнут. Мое умение плавать в холодной воде быстро и красиво никого не удивило. Наверное, по их мнению человек с бородой должен всё делать лучше других.

Дальше местность была еще пустыннее, если такое определение возможно. Деревни возле постоялых дворов были домов на пять-семь, редко больше. Чиморцы из разных племен только начали осваивать эти территории. Дорога удалилась от берега океана. Мы двигались по краю взгорья, худо-бедно покрытого растительностью, в том числе молодой зеленой травкой, которую с удовольствием потребляли ламы во время стоянок. Вторым отрицательным моментом данной местности были нападения разбойников, о чем меня сразу предупредили. Да я и так понял по поведению попутчиков, которые стали внимательнее и тревожнее посматривать на заросли на склонах холмов. К тому времени наш караван сократился десятков до трех лам и пары десятков попутчиков, которые, как я узнал от них, решили поискать лучшей жизни на малоосвоенных территориях. Я облачился на всякий случай в кольчугу, хотя в ней было жарковато, но шлем ехал на ламе, закрепленный сверху, рядом с щитом, саблей, луком, у которого тетива не была натянута, и колчаном со стрелами. Собирался приготовиться к бою по полной программе, когда подойдем к опасному участку.

Может, сыграла роль непривычная местность, может, я просто расслабился и нюх потерял, однако засаду в этом месте не ожидал. Привык нападать сразу на весь караван или большую часть его, для чего нужна была густая растительность хотя бы с одной стороны дороги, а здесь жалкие кустики среди невысокой травы. Именно за ними и во впадинах прятались романтики с большой дороги. То есть они пролежали под палящим солнцем не меньше часа, не шевелясь и не издавая ни звука. Даже две наши собаки, черные и почти лысые, бежавшие впереди, не учуяли их. Впрочем, ветер был с океана, слабый, но насыщенный ядреным запахом сушеных водорослей, и разбойники, наверное, натерлись чем-нибудь вонючим.

Они по команде вскочили и с громкими криками понеслись вниз по склону на караван. Кстати, склон каменистый, а они все босые. Представляю, какие надо иметь огрубевшие подошвы, чтобы не поранить их. Тут на один маленький острый камешек наступишь — и материшься минут пять. Черные густые волосы у всех зачесаны вверх и перехвачены на макушке черными ленточками так, что торчали вверх всего сантиметров на десять, напоминая малярную кисть, в которую вставили от одного до нескольких черных птичьих перьев, которые, скорее всего, обозначали количество убитых врагов. Все одеты в коричневые с зелеными пятнами безрукавки из двух слоев материи, между которыми слой хлопка: и бою защитят, и от жары, и пот хорошо впитывают, и спрятаться помогают. Круглые щиты диаметром с полметра сплетены из лозы и обтянуты кожей. На коричневом фоне нарисованы зеленые растительные узоры. Вполне возможно, что прикрывали щитами головы от солнца и в целях маскировки. Вооружены копьями длиной метр семьдесят-восемьдесят с кремниевыми наконечниками и каменными и деревянными дубинами. У одного, довольно рослого, был бронзовый топор, похожий на уменьшенную копию критского двустороннего лабриса, на длинной, не меньше метра двадцати, рукоятке.

— Чанка! — заорал Пурик, который шагал впереди меня, возле головной своей ламы.

Я успел надеть шлем, взять щит и саблю и крикнуть Гуаме, чтобы натянул тетиву на луке. Первым на меня налетел владелец бронзового топора. Точнее, перед ним бежал другой, пониже и вооруженный копьем, но метрах в десяти от меня споткнулся и чуть не упал, выронив копье. Это малость продлило ему жизнь. Здоровяк собирался ударить первым, но я сделал длинный шаг навстречу и поймал на замахе, нанеся косой удар по темной шее со вздувшимися жилами. После чего отшагнул влево, давая уже безжизненному телу пролететь еще пару метров и рухнуть на дорогу, испугав мою ламу, которая издала звук, похожий на фырканье, повернулась к трупу округлым задом черно-бурой масти и неторопливо вышла на обочину. К тому времени я уже завалил споткнувшегося и еще одного, довольно молодого и, судя по суетливости, неопытного, который угодил мне копьем в шлем. Удар был сильный, но неточный. Кремниевый наконечник, зубодробильно проскрипев, соскользнул по округлой поверхности, ушел влево, из-за чего юноша оказался правым боком ко мне. Лезвие сабли вошло в черепную коробку над его правым ухом и вышло слева на уровне рта. Верхушка с пучком черных волос без перьев и комком красновато-серых мозгов шлепнулась на каменистую дорогу с чавкающим звуком, как мне показалось, слишком громким.

Рядом со мной врагов не осталось, поэтому хотел взять лук и с дистанции помочь попутчикам, но увидел, что Гуама довольно метко стреляет из него, расчистив поле боя слева от меня, где должны были сражаться переселенцы, которые, сломя голову и роняя на бегу свое нехитрое барахлишко, неслись сейчас к океану. Я на всякий случай научил раба пользоваться этим оружием. Без кольца-зекерона Гуаме было трудно и больно натягивать тетиву до уха. На малой дистанции хватало и до груди. Пусть продолжает. Всё меньше работы будет мне.

Я пошел на помощь Пурику, который отчаянно отбивался деревянной дубиной от двух разбойников. Одного я завалил ударом сзади. Сабля рассекла черную то ли от загара, то ли от грязи шею, и отрубленная голова повисла спереди на шкуре и уцелевших мышцах. Сердце еще билось учащенно, выбрасывая из артерий фонтанчики алой крови. Я воткнул второму острие сабли под правые ребра, а первый все еще стоял, покачиваясь вперед-назад. Все-таки шкура порвалась и голова, а вслед за ней и туловище, упали вперед. Не сразу узнав меня, Пурик грозно замахнулся дубиной, а потом его лицо скривила гримаса, которая, по идее, должна была обозначать радость, но больше похожа на ту, что была на древнегреческих женских, потому что бледная, масках ужаса.

Напару мы напали на трех разбойников, которые, наверное, решили, что дело уже сделано, и начали потрошить груз на ламах, которые принадлежали купцу, лежавшему сейчас мордой в красновато-коричневой пыли и большой луже черно-красной крови. Я зарубил двоих, а Пурик оглушил третьего, а потом истово, безумно колотил дубиной по голове трупа, пока она не превратилась в толстую отбивную из мелких белых костей, красновато-серых мозгов и черных волос. С убитым купцом они не были друзьями. Скорее всего, выплеснул страх, которым пропитался от макушки до натоптанных подошв, когда отбивался от двух разбойников.

Я тем временем завалил еще четырех. Несколько человек убил Гуама из моего лука. С другой стороны поднажала охрана купца, одиннадцать лам которого шли впереди — и уцелевшие чанка, десятка полтора, рванули, бросив щиты, вверх по склону с такой же скоростью, с какой летели по нему в атаку.

Глава 4

59

Если бы я не видел Парамонгу своими глазами, ни за что бы не поверил, что в Южной Америке была такая большая и надежная крепость до прибытия испенцев. Не знаю, какой сейчас год, но уверен, что в Западной Европе нет ни одной каменной твердыни, сравнимой с этой. Думаю, что даже заносчивые испанцы оценили ее достоинства. Да, при наличии пушек, какие у них будут в шестнадцатом веке, взять такую можно, пусть и не запросто. Так и любую другую можно расколотить на кусочки с помощью артиллерии.

Построили Парамонгу на отроге Анд между двумя горными, быстрыми реками. Крепость имела три линии обороны: длинный вал с невысокой, всего метра два с половиной, стеной из камней и саманных кирпичей, защищавший подходы к крутым скалистым склонам холма и заодно жилые и хозяйственные постройки; дальше, на нижней четверти его, шла каменная стены высотой метра четыре. Следующая стена усиливала трехступенчатую платформу, сложенную из больших обтесанных и плотно подогнанных камней, на которой находился храм. То есть это было не только оборонительное сооружение, но еще и религиозный центр, который нес в дикие массы аборигенов свет истинной чиморской веры. Не скажу точно, какова была численность гарнизона. Задавать подобные вопросы опасно для жизни. По моим наблюдениям, не меньше трех сотен профессиональных воинов. Плюс жрецы и их обслуга. И в крепость обязательно набегут крестьяне из ближних деревень. Так что без осадных орудий, а я не видел их у индейцев, если не считать бревно-таран, взять такую крепость сможет только армия тысяч на пять воинов, потеряв при этом не меньше половины, или продолжительной осадой. Судя по количеству складов, запасы в ней немалые и есть подземный водопровод. Так что гарнизон просидит за крепкими стенами много месяцев, если не лет. К тому времени подоспеет подмога.

Караван Пурика и заодно нас с Гуамом, приняв за его подчиненных, впустили через ворота в валу на нижний уровень. Купец считает, что мы спасли ему жизнь, поэтому, когда я заикнулся, что не плохо было бы побывать внутри, посоветовал молча следовать за ним. Я зашел чисто из здорового любопытства, прекрасно осознавая, что мои действия могут быть приняты за злой умысел. Хотелось оценить оборонительное сооружение со всех сторон в прямом и переносном смысле. За время блуждания по эпохам я видел много всяких разных, есть, с чем сравнивать. Остальные путешественники переночевали снаружи и рано утром отправились дальше, в Ичсму.

К сожалению, удалось побывать только на двух уровнях. На меня никто не обращал внимание, когда прогуливался по нижнему между жилыми домами и служебными постройками. Разве что «лысые» черные собаки облаивали. Стоило мне подойти к вымощенной дороге, ведущей к воротам во второй стене, стража, десятка полтора копьеносцев, зашевелилась. Не стал напрягать их, нарываться на неприятности, сделав вид, что по рассеянности повернул не в ту сторону, вернулся на нижнюю дорогу.

Помогла болтливость Пурика. Когда я вернулся с прогулки, купец разговаривал с каким-то важным одноруким типом в накидке, обшитой зелеными и красными перьями, и в красной шапке типа фески, как у жрецов. Вполне возможно, что он и был представителем местного духовенства. Не знаю, что именно Пурик рассказал, но однорукий смотрел на меня с, можно сказать, нездоровым интересом. Правая рука у него была длиной сантиметров двадцать, толщиной, как у ребенка, и имела слева отросток, напоминающий первый сустав оттопыренного большого пальца. Наверное, такая с рождения, потому что ампутируют всегда по сустав, локтевой или плечевой.

— Купец сказал, что ты отважный и опытный воин, — начал жрец, после чего сразу перешел к делу: — Нам нужны такие. Если поступишь в наш гарнизон, получишь дом и довольствие, какое причитается командиру ста воинов.

— Спасибо! Может, позже, — отказался я. — Хочу попутешествовать, посмотреть, как живут люди в ваших краях.

— Если надумаешь, приходи. Спросишь меня, — сказал он и вместо того, чтобы назвать имя, показал, кривовато улыбнувшись, культю.

— Могу дать несколько советов, как сделать крепость надежнее, если, конечно, это вам интересно, — предложил я.

Все и так умные, поэтому, за редчайшим исключением, предпочитают сами давать советы, особенно в том, в чем не разбираются, и не желают слушать чужие. Американский континент в этом отношении не исключение. Многие улучшения мне приходилось здесь вводить силой. Разве что с картошкой повезло, которую южноамериканские индейцы начали употреблять в пищу задолго до моего прибытия. Кстати, мне кажется, Петра Первого следует простить за «прорубленное окно» в Европу, которое на самом деле стало канализационной трубой к нам, именно за картофель, притекший вместе с табаком, сифилисом и прочими испражнениями, в первую очередь духовными, и насильно введенный императором в рацион россиян.

— С интересом послушаю тебя, — искренне произнес однорукий.

Мы прошлись с ним вдоль первой стены. Я рассказал, что надо сделать, чтобы легче было защищать ее. Затем прошлись в обоих смыслах слова по второй стене. Там я особое внимание уделил надвратной башне, посоветовав построить еще и две фронтальные, выступающие вперед. Правда, там места было мало, получатся короткими, но все равно доставят много неприятностей атакующим.

На третий уровень меня не пустили. Видимо, обычным смертным туда вход закрыт.

— Спасибо за советы! — поблагодарил инвалид с детства. — Я понял все твои советы, дальше мы сами продумаем, где и как их использовать.

— Не за что, — разочаровано произнес я, потому что очень хотел побывать на самом верху.

Впрочем, любопытство сытым не бывает.

В благодарность за консультацию нам принесли на ужин семь морских свинок, запеченных на углях и приправленных какими-то пряностями, не острыми, а придающими интересный привкус, комбинированный, что ли, не определишь одним словом и несколькими тоже, и ранее мне не встречавшийся. Почему именно семь, ни слуга, что принес, ни купец, не знали. Может, число счастливое. Купец поделил их по-братски: три мне и по две ему и Гуаму.

Не знаю, как с ним рассчитались в Парамонге. Утром ламы были нагружены, но товарами, которые надо было доставить бесплатно в Ичсму. Наверное, купец получил бронзовыми пластинками, которые заныкал между вьюками, или вернется сюда и получит другими товарами, которые повезет в Чан-Ан.

Пытались и на мою ламу закинуть большой вьюк. Я коротко объяснил, куда именно засуну им эту поклажу, если не прекратят безобразничать. Как ни странно, не обиделись. Сказали что-то Пурику. Тот развел руками: а что поделаешь⁈ После чего все вместе заржали. Смех — это рассыпавшийся конфуз.

60

Ичсма можно перевести, как Создатель всего. Это имя главного бога и заодно название города-государства, выполняющего сейчас в Южной Америке ту же функцию и с той же точностью, что когда-то древнегреческие Дельфы в Европе. Как мне сказал с экзальтированным придыханием Пурик, сюда приносят дары с территорий, лежащих в двенадцати днях пути, чтобы узнать свое будущее. Это нейтральная территория, никаких войн и никаких других религий. Есть только великий бог Ичсма. Значит, в Южной Америке уже появился ростом единобожия. Если обратиться к нему через жрецов, солидно отстегнув последним, то тебе что-нибудь предскажут. Как догадываюсь, предсказание будет туманным, благодаря чему можно будет вывернуть и так, и эдак. У города нет крепостных стен, потому что никто не осмеливается напасть, и даже стражников, потому что никто или почти никто не ворует. Зато имеются храмовые слуги, крепкие и вооруженные, и тысячи добровольных блюстителей нравственности и порядка, то есть стукачи, поэтому те, кто не вписывается в парадигму города, приносятся в жертву Ичсме в храме на вершине единственной трехступенчатой пирамиды, не очень большой, как ни странно. Простым смертным вход туда запрещен. По рассказам жрецов и редких счастливчиков, по самым разным причинам побывавших там и сумевшим вернуться, внутри стоит деревянная статуя бога, которая и выдает через жрецов предсказания каждому, одарившему ее. В общем, рай местечкового масштаба, управляемый чертями.

Из-за такого массового наплыва гостей постоялых дворов здесь было, наверное, больше, чем обычных. Пурик посоветовал остановиться у его знакомого по имени Качи. Это был полноватый мужчина, с виду помесь улыбчивого гедониста с бедовым клоуном. У него одиннадцать детей и все девочки — дошутился. Зато его небольшое заведение в идеальном санитарном порядке, хоть в госпиталь перепрофилируй. Шутки ради я поиграл в старшину роты, повозил пальцем в самых заповедных местах и нигде не обнаружил пыль.Находился постоялый на восточной окраине города, вдали от моря и реки, поэтому цены были ичсмские, то есть божеские. За келью с двумя деревянными ложами на каменных подставках, застеленными мягкими шкурами нестриженной викуньи, и корм ламы Качи брал в день всего по одному большому перу цвета от насыщенного желтого до оранжевого, или два разных оттенков красного, синего или зеленого, или пять маленьких любого из вышеперечисленных. Это второй, после морских раковин, местный денежный эквивалент. Наверное, перья идут на украшение одежды для знати. Бобы какао не заинтересовали хозяина постоялого двора. Как сказал Пурик, чем южнее, тем меньше интереса к ним, поэтому я обменял большую часть своего запаса на перья и морские раковины.

Увидев, сколько у меня и того, и другого, Качи стал улыбаться еще ослепительнее, если это возможно при его гниловатых зубах, из которых сохранилось меньше половины:

— Не желает ли господин девочек или какое-нибудь изысканное блюдо? — поинтересовался он.

— Ты своих дочек предлагаешь⁈ — удивился я.

— Как ты мог такое подумать! — возмутился он. — Для этого есть рабыни!

— Рабынями я брезгую, а вот от девочки не отказался бы и заплатил хорошо, — на полном серьезе заявил я, решив проверить Качи на жадность.

Хозяин постоялого двора завис на пару минут, прикидывая, наверное, варианты, а потом глянул на жену, особу крепкого сложения и, судя по лицу, очень решительную, и произнес:

— Нет, только рабыни. Может, из соседей кто согласится, поспрашиваю.

Не знаю, ходил ли он с нескромным предложением к соседям или нет, но девочек так и не подогнал, так что спали мы с Гуамом одни, совсем одни.

С приготовлением пищи на постоялом дворе тоже все в порядке, что при таком количестве баб не мудрено. На завтрак нас накормили свежими, теплыми кукурузными лепешками, очень вкусными, и сырой рыбой, нарезанной маленькими ломтиками, сильно наперченной и смешанной с мякотью тумбо. Это местный фрукт, растет в горах, причем тот еще «фрукт»: снаружи по размеру и цвету похож на банан, внутри — на дыню с более мягкой, съедобной кожурой и такой же ароматный, только запах напоминает… в общем, как сказал бы чукча, на дыню совсем не похоже, а мякоть по вкусу — смесь кислой красной смородины со слегка сладкой грушей, и тоже имеется полость с семенами, кислыми, освещающими, как у маракуи. В будущем плоды станут крупнее, утолщится слой мякоти, а сейчас одни семена, которые лучше помогают в жару. В Перу похожее блюдо с лимонами или лаймом вместо тумбо будут называть севиче.

После трапезы я поинтересовался у хозяина постоялого двора:

— Сколько берут за предсказание будущего?

— Смотря с кого. Ты богатый человек, значит, не меньше десятка раковин или топорик, — ответил Качи.

Топориком называют бронзовую пластинку — местную денежную единицу для крупных сделок, по форме напоминающую расплющенный топор без рукоятки. На всякий случай я взял и бронзовую пластинку, по весу превышающую его, и морские раковины.

Город, в отличие от постоялого двора, не тянул на роль образцового в плане чистоты. Сточные канавы местами, особенно на окраинах, были открытыми и смердели мерзко, особенно во второй половине дня, когда жара набирала обороты. Везде валялся мусор, несмотря на то, что по улицам бродили полусонные уборщики с корзинами и мешками, похожие на зомби. Эти люди обязаны были отработать определенный срок за какие-то мелкие правонарушение, поэтому и не перенапрягались. Осужденный спит, а срок идет.

Возле пирамиды образовалась длинная изогнутая очередь из желающих узнать свое будущее. Судя по связанным из шерсти, покрашенной в разные цвета, накидкам, напоминающим пончо, и головным уборам с маленькими наушниками, сейчас подогнутыми вверх, большую часть составляли горцы. Местные, как и другие обитатели прибрежной низменности, где сильных холодов не бывает, накидки носят редко и предпочитают шляпы из сизаля или других растений, а шерстяные делать с полями, хотя бы спереди, чтобы защищали глаза от солнца.

Принимали, как догадываюсь, младшие жрецы, на головах которых было что-то типа чепчика из хлопка, обшитого маленькими разноцветными перьями. Младший — это ранг, а не возраст, потому что одному было лет под сорок. Выглядел он смышленым. Может быть, из-за того, что волосы спереди были выбриты, из-за чего лоб казался выше и, как следствие, лицо умнее. Впрочем, мудрец старается выглядеть глуповато или хотя бы странно. Так больше шансов, что не забодают дураки.

У меня с советских времен аллергия на очереди. Я простоял в них дольше, наверное, чем на вахтах в море. Лень одолевала бы любопытство, если бы меня не заметил этот пожилой младший жрец.

— Эй, чужестранец, иди сюда! — крикнул он, призывно замахав рукой с неприлично маленькой, прямо таки детской ладонью, глядя на которую я подумал, что бог шельму метит.

От жрецов исходил странный запах, словно прокопчены дымом от сгоревшего можжевельника, который в этих краях я пока не встречал. Может быть, костерчик чадит в храме наверху, куда они по очереди ходили, чтобы узнать предсказание Исчмы для заплатившего клиента. Пожилой глянул мне в глаза своими темно-карими и запнулся, потому что антипатия блымнула коротким замыканием. У меня с мошенниками разных конфессий на интуитивном уровне срабатывает взаимное отторжение, причем корёжит их, как чертей от ладана.

Отведя глаза, задавив раздражение и выдавив улыбку на черных пухлых губах, жрец задал вопрос:

— Ты хочешь узнать свое будущее, чужестранец?

— Да, но сначала прошлое, чтобы знал, насколько доверять предсказанию о будущем, — ответил я.

— Ты не веришь в силу бога Ичсмы⁈ — возмущенно до театральности воскликнул он, всё еще опасаясь встретиться со мной взглядами.

Меня на такой мякине не проведешь. Я еще в первой своей жизни научился задавать каверзные вопросы и, как в дзюдо, использовать динамику ответов оппонента.

— Это ты не веришь в его силу, — парировал я. — Ичсма заранее знал о моем приходе сюда. Если он позволил это, значит, хочет продемонстрировать свое величие не только мне, но и остальным, включая тебя.

— Я искренне верю в него! — выдал пожилой младший жрец опять таки театральненько, потому, неверное, что знал истиную цену предсказаниям.

— Если бы это было так, ты бы не приписывал мне то, в чем грешен сам, — сказал я.

Догадавшись, что в диспуте меня не победит, он решил задавить экономически:

— Двойное предсказание будет стоить дорого.

— А сколько это — дорого⁈ — шутливо поинтересовался я. — В два раза больше, чем платят другие?

— В три раза! — попался пожилой младший жрец. — Пятнадцать красивых морских раковин!

— Этого хватит? — предложил я бронзовую пластину, которая тяжелее топорика раза в полтора.

— Нет, еще пять раковин! — потребовал он.

— Для Ичсмы мне ничего не жалко! — усмехнувшись, сказал я и добавил морские раковины.

Пожилой младший жрец долго вертел их перед своим носом с прогнутой переносицей, дотошно рассматривая со всех сторон, и даже обнюхивал. Неужели бывают подделки⁈ Наверное, просто тянул время.

— Ищешь предлог отказать мне, потому что не веришь в величие Ичсмы⁈ — ехидно поинтересовался я и, видимо, угадал.

Побагровев всем лицом сразу, пожилой младший жрец перешел к угрозам:

— Я прощаю тебе эти дерзкие слова только потому, что ты чужеземец! Местный за такое остался бы без языка вместе с головой!

— Меня Ичсма простит, а ты делай свое дело, — отрезал я.

Скривившись, как от пощечины, он потопал вверх по каменной лестнице, ступеньки которой было порядком стерты. Представляю, по сколько раз младшие жрецы каждый день снуют вверх-вниз, добывая на пропитание старшим, которые, вполне возможно, преодолевают этот маршрут всего несколько раз в год, по большим праздникам. Вернулся пожилой младший жрец не так быстро, как его коллеги. Возможно, советовался с руководством, что ответить наглому чужеземцу.

— По поводу твоего прошлого бог Ичсма передал, что твой путь сюда был долог и полон всяких опасностей, но ты умело преодолел их, а в будущем будь осторожен на дорогах, — сообщил он.

— И всё⁈ — изобразил я удивление, потому что ожидал подобные общие фразы. — Не думаю, что это слова самого бога. Он-то знает обо мне всё, в том числе и то, что надо было сказать, чтобы я поверил.

Нимало не смутившись, пожилой младший жрец улыбнулся плутовато и сообщил:

— Я не всё передал тебе, не захотел огорчать. Скоро ты умрешь!

— Неужели⁈ — с издевкой произнес я, после чего решил нагнуть его еще ниже: — А ведь твои родители перед тем, как отдать тебя в жрецы, наверняка спрашивали, что тебя ждет. Не сомневаюсь, что предсказание звучало многообещающе, иначе бы занимался чем-нибудь другим. И вот ты уже старый, а всё еще вместе с такими же дурачками, только молодыми, бегаешь по лестнице целый день, обманывая людей, и не надо быть богом, чтобы предсказать, что однажды сдохнешь на ней.

Видимо, подобные выводы он и сам уже сделал, потому что опять скривился, после чего со злобной улыбкой бросил:

— Зато проживу дольше тебя!

— Разве это жизнь⁈ — пожав плечами, молвил я, развернулся и пошел мимо длинной изогнутой очереди, которая внимательно слушала наш разговор, но не уверен, что кто-либо из этих забитых крестьян сделал из него правильный вывод, потому что вера там, где нет ума.

61

Я отнесся на полном серьезе к словам пожилого младшего жреца, пообещавшего, что скоро умру. Такое предсказание очень легко выполнить, если есть подготовленные люди, а их достаточно, и уверенность, что наказание не последует, а она обещана властью. Будет наглядный пример высокого качества работы бога Ичсмы, так сказать, удачная рекламная акция. Поэтому я заспешил на постоялый двор, чтобы собрать барахлишко и умотать из этой физической и духовной помойки. Мне кажется, эти качества всегда ходят парой, как по одной стороне человеческого пути, так и по противоположной.

Качи очень расстроился, узнав, что я в срочном порядке покидаю его заведение, которое, благодаря мне, стало самым известным в этой части города, если не во всём. Зеваки приходили толпами полюбоваться диковинным чужеземцем.

— Что случилось, почему покидаешь нас так быстро⁈ — с искренним сожалением поинтересовался он.

— Ичсма предсказал, что я испорчу всех твоих дочек, если задержусь в городе, — пошутил я.

Хозяин постоялого двора отнесся к моим словам на полном серьёзе, молвил покорно:

— Если он предсказал, значит, так тому и быть…

— Ты хороший человек, и дочки твои достойны хорошей судьбы, поэтому лучше я уйду, — поняв, что имею дело с покорной скотиной, сказал я.

Якобы опасаясь нападения разбойников на дороге, я снарядился по-боевому, только шлем не надел, приготовил оружие. Остальное мое имущество Гуама погрузил на нашу ламу, которую я в честь застрявшей в памяти строчки из какого-то стишка «лама-дочь и лама-мама» назвал Мамой, и мы отправились по дороге в сторону Парамонги. Киче я сказал, что пойдем именно туда. Он человек, конечно, хороший, но ненадежный, обязательно проболтается жрецам. На первом же перекрестке мы повернули на восток, в горы, а на следующем двинулись генеральным курсом на юг. Впрочем, маршрут наш проследить будет не трудно. Меня, длинного по местным меркам, светлокожего, светловолосого и сероглазого, обязательно заметят и запомнят. Такие здесь раньше не встречались и в будущем не скоро появятся.

Возвращаться в Чан-Ан я не рискнул, поскольку, как рассказывал купец Пурик, влияние Ичсмы распространялось на всю прибрежную зону в обе стороны на пару недель пути. Одни жрецы быстро договорятся с другими. Оставалось двигаться на юг, где нет больших городов и больших воинских отрядов. От маленьких как-нибудь отобьемся. Если будут сильно напрягать, двинем в горы, где обитают разные племена, в том числе чанка, напавшие на наш караван и давно уже находившиеся в немилости у жителей побережья. Познакомлюсь с ними поближе. Никто не ценит нас так высоко, как побежденные враги

Появилась у меня мысль перевалить через Анды и по какой-нибудь реке сплавиться к Атлантическому океану. Желательно не по Амазонке, протекающей через тропики, хотя было бы интересно побывать и там. Мероприятие будет, конечно, очень стрёмным, но интересным. Пока второе преобладало над смутными предчувствиями. Поэтому решил двигаться на юг, пока не надоест или не возникнут другие, такие же умные, мысли, а потом поискать перевал.

Предполагал, что карательный отряд догонит нас в паре часах ходьбы от Ичсмы, и тогда придется давать бой, где случится. Я оказался слишком хорошего мнения о бюрократическом аппарате религиозного центра, который ничем не отличался от гражданского. Впрочем, могли оказаться лодырями посланные в погоню за нами. Часа через три пути, когда на дороге стали редко попадаться встречные, шагавшие без опаски, что для данной эпохи большая редкость и здесь, и в Центральной Америке, и в Евразии, я нашел место, удовлетворявшее меня по главным параметрам. Здесь справа от дороги был небольшой холм с крутым склоном и поросшей кустарником вершиной. Там мы и спрятались. Спутанная лама, что ее очень нервировало, даже погыгыкала возмущенно, паслась по другую сторону холма, а мы с Гуамом расположились в высоких кустах. Я обломал ветки там, где будут мешать при стрельбе из лука, после чего сделал из них ложе и прилег отдохнуть. Шагать подолгу в жару — это не моё. Гуама, более привычный к таким прогулкам, был назначен часовым.

Ждать пришлось еще часа три. Я уже подумал, что зря грешил на жрецов, что день закончится мирно, когда раб доложил, что появилась добыча. Их было тринадцать: пожилой младший жрец, с кожаной сумкой через плечо шагавший во главе отряда, и двенадцать молодых и крепких мужчин, вооруженных короткими, метра полтора, копьями с кремниевыми наконечниками, ножами из обсидиана и небольшими круглыми кожаными щитами. Без доспехов и босые. На головах соломенные шляпы, украшенные маленькими разноцветными перьями. Нижнюю часть тела прикрывают набедренные повязки. Наверное, вояки (или это полицейские?) уверены, что с двумя чужеземцами как-нибудь справятся такой толпой, даже не имея защитного снаряжения. Хотя здесь войн никогда не было, поэтому и не оснащены хорошим оружием и доспехами. Или надеются, что я, как и аборигены, завидев перья на шляпах, догадаюсь, что это служители бога Ичсмы, и сдамся без боя. Не знаю, зачем с ними поперся пожилой младший жрец. Меня ни с кем не перепутаешь. Наверное, я больно щелкнул по его самолюбию, вот и решил отомстить или захотел хоть на ком-то отыграться за неосуществленные мечты.

Ему и досталась первая стрела, вошедшая под углом в грудь. Пожилой младший жрец, громко и высоко, по-бабьи, вскрикнув, крутанулся на месте и начал медленно валиться на левый бок. Пока он добирался до земли, я выпустил еще шесть стрел, поразив пять его спутников. Один умудрился вовремя отскочить вбок. На этом его везение и закончилось. Вместо того, чтобы закрыться щитом и отступить, наблюдая за летящими стрелами, доблестный вояка закинул его на спину и ломанулся в сторону Ичсмы. Я убил двух его соратников, а потом послал стрелу вдогонку, потому что остальные последовали его примеру, можно было выбирать. Она запросто пригвоздили щит к спине хозяина, который умудрился пробежать еще метров тридцать. Затем я поразил придурка, который держал щит над головой, будто стрелы, как молнии, падали сверху, и остальных карателей. Никто из отряда не должен добежать до города и сообщить о произошедшем. Так мы выиграем время.

Больше никого не было видно на дороге в обе стороны, поэтому мы с Гуамом спустились с холма, чтобы добить раненых и оттащить трупы в кусты. Чем позже их найдут, тем больше у нас будет времени. Первым делом я подошел к пожилому младшему жрецу. Он был жив. Побелевшие губы плотно сжаты, наверное, от боли. Взгляд напряженный, словно хочет разглядеть что-то очень важное вдалеке, но никак не получается.

— Из-за какого предсказания ты подался в жрецы? Пообещали, что станешь верховным? — поинтересовался я чисто из любопытства, потому что и так знал, что мечта должна быть головокружительной, иначе лох не поведется.

Он разжал губы, то ли собираясь ответить, то ли просто не мог дольше сдерживать напор, и изо рта выплеснулась кровь, залила всю шею и верхнюю часть груди. После чего раненый забулькал, точно хотел что-то сказать, блеванул очередной порцией красной жижи и затих. В его сумке были подсохшая кукурузная лепешка и большая высушенная тыква, заполненная кисловатым соком тумбо. Пока я утолял жажду трофейным напитком, Гуам оттащил трупы в кусты и туда же закинул щиты и копья, лишь ножи забрал. На дороге остались несколько лужиц крови, быстро подсыхающих. После чего раб добил содержимое сосуда и слопал лепешку, распутал ламу Маму, и мы неторопливо продолжили путь.

62

До вечера мы топали по петляющей, грунтовой дороге, поднимавшейся вверх не очень круто. Сперва по обе стороны ее часто попадались засеянные поля. Там, где уклон был крут, сделаны террасы. Выращивают кукурузы и понемногу другие овощи.

Помню, как в двадцать первом веке покупал молодую в Перу у уличных торговок. Сидит такая бабулька на раскладном стуле в тенечке, справа от нее пластиковое ведро с вареной кукурузой, початки у которой не очень длинные, но зерна раза в два крупнее, чем у российской, у раза в три, чем вырастает здесь сейчас, а слева — пакет с солоноватым козьим сыром. Платишь денежку и получаешь взамен початок в кукурузном листе и ломоть сыра вместо соли. По вкусу намного круче той, что продают на российских пляжах.

Деревни были маленькие, домов на двадцать, редко больше. Дорога обычно делила ее на две почти равные части. Дома прямоугольные, сложенные из камня и крытые тростником. Никаких заборов или других заграждений. Нет индюков, но почти в каждом дворе есть стадо морских свинок и лама или даже две. Жители мелки, коротконоги, с круглыми туповатыми лицами. Они отвечали нам мои приветствия и забывали закрыть рот. Так и пялились молча, пока мы не исчезали из вида. Крестьянин — это психиатрический диагноз. Зато шансов умереть от голода намного меньше, чем у горожан, поэтому вместе с тараканами и крысами должны пережить ядерную зиму и возродить человечество, причем такое же тупое, как и предыдущее. Есть у меня подозрение, что мы не первая и не последняя самоистребившаяся цивилизация на планете.

Чем выше мы поднимались, тем меньше становилось полей и тем чаще они располагались на террасах, огражденных снизу каменными стенками. Больше стало лесочков и лугов, на которых паслись альпаки — родственники лам, от которых отличаются меньшим размером, более ценной шерстью и, самое главное, плюют только друг в друга. Людей не боятся. Близко к себе не подпускают, но и не разбегаются, завидев человека. У них есть еще два близких родственника, с которыми порой имеют потомство — гуанако (дикая лама) и викунья (мелкое гуанако). Как рассказал мне купец Пурик, аборигены не перевозят на альпаках грузы и не охотятся на них. Вьючными животными служат только ламы, а охотятся только на гуанако, хотя порой едят всех подряд. Альпаки и викуньи живут на воле, пасутся на горных склонах, но раз в год, осенью, когда в северном полушарии весна, их сгоняют в специальные загоны и стригут. Шерсть у них намного лучше, чем у овец: тоньше, легче, теплее, водонепроницаемая, несмотря на то, что без жира, благодаря чему меньше пачкается.

Перед заходом солнца я подстрелил кого-то из семейства верблюдовых. Надеюсь, что гуанако. Приготовленное на углях мясо было нежирным, мягким и сладковатым. Мне кажется, на любое мясо, запеченное на углях, становится вкусным. Мы с Гуамом уплели килограмма по три или даже больше. Местная кукурузная диета напрягала обоих. Заодно напекли и на завтрак, и даже осталось немного на перекус по дороге, которая становилась все круче. Переночевали на опушке леса под деревом с широченной кроной, не знаю названия. Ночные птицы всю ночь исполняли жуткими голосами арии из какого-то неизвестного мне, но явно кладбищенского мюзикла.

На этой высоте над уровнем моря было не так жарко, как на побережье, признаков городов тоже не наблюдалось, поэтому я решил идти на юг по тропам, соединявшим деревни. Мы никого не трогали и на нас не нападали, разве что все обитатели сбегались полюбоваться диковинным чужеземцем. Изредка, когда надоедало питаться только мясом, выменивали на морские ракушки у аборигенов кукурузные лепешки и овощи, в основном картофель, который запекали в кострах. Кстати, чиморцы назвали его п а па. Запек на ужин папу и съел.

Скорее всего, в Ичсме знали, где мы и куда движемся. Несмотря на отсутствие продвинутых средств связи, информация сейчас разлетается очень быстро. Погони пока не было. Может, еще не догнала, а может, уже ждет впереди. Наверняка есть эстафетная почта с городами, расположенными южнее на берегу Тихого океана, в которых прислушаются к просьбе ичсмских жрецов. Так что я все время был начеку. Впрочем, это было для меня естественным состоянием во время путешествий во все эпохи. За порогом твоего дома война. Попадешь на нее или нет — дело случая.

63

Не скажу точно, сколько дней мы шли, наверное, больше месяца. Последние мои эпохи хороши тем, что в них нет острой необходимости в часах и календарях. Мы просто двигались генеральным курсом на юг, не переутомляясь. С раннего утра, по холодку, часов пять-шесть, потом обед и сиеста и еще часа четыре ходьбы, пока не надоест наслаждаться пейзажами и не подстрелим что-нибудь на ужин. Листья коки помогали легко переносить нагрузки. Проблемы были только с ламой, которая не любила ходить долго, хотя и ей давали стимулятор. Судя по дождям, мы еще не вышли из зоны тропиков. Южная Америка оказалась длиннее, чем казалось, когда вспоминал ее на географической карте.

Слева от нас были горы, довольно высокие. На некоторых вершинах даже сейчас, в конце теплого периода, был снег. Одна выдавала время от времени, как трубка курильщика, мощные струи дыма. Мы наблюдали ее последние несколько дней, постепенно приближаясь. Перед ней находилась группа из трех высоких вулканов и нескольких пониже, которые сейчас отдыхали после перекура, наверное. Между ними и дымящимся находился каньон, очень глубокий. Боюсь соврать, но по моим прикидкам в одном месте глубина была около километра. По дну протекала шустрая горная речка, полноводная, благодаря дождям. По обе стороны каньона находилось несколько деревень и очень много террас с полями, на большей части которых уже собрали урожай. По северному краю каньона со стороны океана вглубь материка шла довольно широкая и нахоженная дорога. Обычно такие ведут к городам. Эта территория уже не входила в зону влияния Ичсмы, поэтому я решил посмотреть, кто и как там живет. Заодно пересечем Анды и дальше пойдем по восточному склону, пока не наткнемся на подходящую реку.

Оказалось, что географию я знаю плохо. Был уверен, что Анды — это одна горная гряда. Оказалось, что их не меньше двух, причем вторая, восточная, если и ниже западной, то не намного. Между ними было нагорье, напомнившее мне Мексиканское. Разница была в том, что большую часть этого занимало огромное озеро. Моих познаний в географии хватило, чтобы понять, что это Титикака.

Навстречу нам по дороге двигались шестеро мужчин, скорее всего, крестьян, которые возвращались с рынка, потому что вели на поводу по ламе, каждая из которых несла две полупустые корзины. Наверное, утром отвезли на городской рынок излишки урожая и обменяли на самое необходимое, что не умеют производить. У каждого крестьянина во второй руке длинная палка с заостренным и обожженным на костре, верхним концом или за кожаным поясом деревянная дубинка, что лучше всяких слов сообщало, что на дорогах шалят. Странно, что на нас ни разу не напали за все время путешествия. Подозреваю, что мой странный вид сбивал с толку. Пока обсуждали, кто я такой и откуда приперся в их края, уже поздно было грабить.

— Титикака? — показав в сторону озера, спросил я у переднего — угрюмого типа со свернутым широком носом, который больше походил на бандита, чем на крестьянина.

— Мамакота, — поправил он.

Я показал на поселение, издали похожее на нагромождение валунов на берегу озера, и изобразил неосведомленность.

— Хатун, — подсказал крестьянин.

Дальше допрашивать я не стал, потому что по усилению угрюмости собеседника догадался, что тот исчерпал лимит слов на сегодня.

Хатун оказался довольно таки большим городом, тысяч на пять жителей. Центральная часть его, примыкающая одной стороной к берегу озера, защищена стеной разной высоты от четырех до шести метров, сложенной из больших камней, где-то подогнанных плотно, где-то скрепленных раствором. С других трех сторон к крепости жались слободы, населенные беднотой. В отличие от других городов, в которых я побывал в эту эпоху, в этом нет четкой ориентации улиц север-юг, восток-запад. В придачу они кривые и разной ширины, а в слободах и вовсе напоминают будущие фавелы Лимы. Дома одноэтажные каменные, без окон, с трапециевидным, сужающимся кверху, дверным проемом, завешенным пологом из кожи или ткани, редко с деревянной дверью. Впрочем, я видел только дома бедноты. У богатых высокие каменные заборы.

В одежде хатунцы предпочитают ткани из шерсти альпаки. Хлопок здесь, видимо, не растет, поэтому дорог. Да и зимой на такой высоте, а я предполагаю, что километра полтора-два над уровнем моря, должно быть холодновато, особенно по ночам. В зависимости от достатка, ткани разных цветов и с яркими узорами по большей части геометрическими, набитыми или вышитыми. Головной убор обязателен у взрослых, а у детворы встречается не всегда. Это разного типа вязаные шапки и шляпы, причем последние часто в форме тарелки, иногда расположенной вверх дном, иногда вниз. Несмотря на теплое время года, у многих накидки или плащи самой разной формы, но классическое пончо не попадалось мне. Рубахи с длинными рукавами. На одном мужчине видел что-то типа вязанных гетр.

Обычно полиглотами становятся дипломаты, купцы и содержатели постоялых дворов. Пока найдешь таких, приходится использовать язык жестов. Поскольку, завидев меня, аборигены останавливались и пялились с разным выражением лица, иногда обмениваясь замечаниями, я обратился к троице мужчин, довольно активно обсуждавших меня, показав жестами, что хочу спать, и произнес название постоялого двора на языке жителей побережья. Мои жесты или слово поняли и показали на расположенный немного дальше и на противоположной стороне кривой улицы, каменный забор метра три высотой, примерно в центре которого был трапециевидный проход, довольно широкий, видимо, рассчитанной на проход ламы с двумя тюками груза по бокам.

На небольшом дворе слева от входа у стены, судя по вони, выделено двумя низкими каменными стеночками отхожее место и дальше, занимая часть левого крыла, оградой из брусьев — загон для лам, в данный момент пустой. Остаток левого крыла, правое и центральную часть занимали комнаты для постояльцев, складывания товаров и жилье хозяина, выскочившего из одной из них сразу, как только я зашел. Несмотря на смуглую кожу, плоское круглое лицо, широкий нос и иссиня-черные волосы он показался мне истинным арийцем из-за горласто-командной манеры поведения. Увидев, что я с ламой и слугой, то есть не беден, хозяин, абсолютно не интересуясь моим мнением, сразу показал мне, где должен разместиться — в лучшей комнате, вход в которую закрывался деревянной дверью, а в остальные — кожаным пологом, и Гуаму — куда отвести ламу после разгрузки.

— Сколько стоит в день? — спросил я на языке жителей побережья, показав морскую раковину.

— Одна раковина в день за всё, — ответил он на том же языке, причем быстро, не задумываясь, как человек достаточно хорошо владеющий им.

Что именно входило в местный вариант «all inclusive», я не знал, но по радостному блеску в глазах хозяина постоялого двора сделал вывод, что переплатил, поэтому мы с Гуамом и лама Мама уж точно будем накормлены на ужин и завтрак.

Солнце уже садилось, прогуливаться по городу было поздно, поэтому я потратил время до ужина на допрос хозяина постоялого двора, которого звали Ванка (Глыба). В свою очередь он допрашивал меня, после двух-трех моих вопросов задавая свой.

— Вы чанка? — первым делом поинтересовался я.

— Нет. Племена с побережья называют нас аймаракая, а мы себя зовем хаке (люди). Мое племя — колья (горцы), — поведал он.

— Откуда знаешь язык жителей побережья? — задал я следующий вопрос.

— Мой отец был купцом и я сначала тоже, много раз посещал Ичсму и даже Чан-Ане бывал. Возили туда ткани, а оттуда соль, вяленую рыбу, разные изделия из металлов и глины. В Чан-Ане очень искусные мастера. Иногда надолго там задерживались, вот и выучил их язык, — рассказал он и в свою очередь спросил: — А ты откуда прибыл и куда направляешься?

— Приплыл с севера на бальсовом плоту, — сообщил я и, поняв по вдруг приоткрывшемуся от озарения рту Ванки, что он знает чиморские легенды о правителях, приплывавших с севера, признался: — Оставаться в Чан-Ане не захотел, хотя жрецы предлагали. Боги приказали мне идти дальше. Собираюсь пересечь горы, добраться до океана и отправиться на плоту домой.

Судя по удивленно-восхищенному лицу хозяина постоялого двора, его поразило то, что океан есть и на востоке, и еще больше грандиозность моих планов. Мой необычный внешний вид явно указывал, что человек я неординарный, способный на многое, что не под силу другим. Трудно поверить в одаренность людей неприметных, ничем особо не отличающихся от тебя, несмотря на то, что талант предпочитает скромную оболочку.

64

Если на ужин нас накормили печеными морской свинкой и картофелем с чичой (плёвым пивом), то завтрак был скромнее: рыба, которую я определил, как сома, с кашей из кинвы, как ее называли в чиморцы, зерна у которой кругловатые и разных цветов, от белого до красного, по вкусу напоминающей неошелушенный рис, и бодрящий напиток — настой листьев коки, от которого я получил такой заряд энергии, что позже чуть не погиб. Наверное, хозяин постоялого двора решил, что поутру мы свалим. Поставил его в известность, что задержусь здесь на день-два или больше, так что ужин должен быть, как вчера, и желательно в полдень сделать перекус. Я решил отдохнуть после продолжительного перехода и заодно посмотреть, как живут колья.

Хатуном правит сапана по имени Чампи (Копье). Он был, так сказать, первым среди равных в союзе хакских городов-государств, расположенных на нагорье вокруг озера Титикака. То есть по всей будущей Латинской Америке процветала полисная система, как в свое время у древних греков. Чан-Ан был местными Афинами, Ичсма — Дельфами, а тотально военизированную Спарту я пока не нашел. Может быть, это Хатун. Видимо, союз полисов, говорящих на одном языке — наиболее удобная форма социального обустройства в бронзовом веке.

Резиденция сапана находилась не в самом центре города, а ближе к озеру. Это большой по площади жилой одноэтажный комплекс, состоявший, как рассказал Ванка, из двадцати четырех комнат, расположенных по периметру прямоугольника и украшенных внутри золотом, серебром, бронзой, перьями… Внутри общий двор для приготовления пищи и тусовок. Типичная планировка для нынешних Центральной и Южной Америк. Такие же дома и у обычных граждан, только количество, площадь и внутреннее убранство комнат по достатку. Видимо, в основе лежало жилье для большой патриархальной семьи, которые со временем начали объединяться для совместного решения вопросов по выживанию.

На берегу озера был рыбный рынок. Продавали улов женщины, приплывшие на лодках типа каноэ, связанных из тростника, с плавучих прямоугольных остров, тоже из тростника, которые то ли дрейфовали, то ли стояли на якорях на приличном, не меньше километра, расстоянии от берега. Точно не скажу, но площадь их была метров пятьдесят на тридцать-сорок. На каждом по несколько жилищ — больших шалашей. По словам Ванки, обитают на этих островах уру (рыбаки), как их называют колья. Когда-то очень давно они были великим народом, населявшим все нагорье и даже берег океана, а сейчас осталось всего несколько тысяч. Так понимаю, реликт, который не полез прятаться высоко в горы или не спустился в дремучие джунгли, а занял не совсем обычную безопасную нишу. Величают себя кот-сунь (жители озера) и утверждают, что у них черная кровь, холодная, поэтому не мерзнут в такой неблагоприятной среде. Температура воды в озере, даже сейчас, в конце теплого периода, была градусов десять-двенадцать. Я-то знал, что у хладнокровных, в том числе крокодилов, кровь наоборот ярко-красного цвета, так что дело в обычной адаптации, произошедшей за несколько поколений. На берег выходят только женщины. Мужчины всю свою жизнь проводят на воде. Наверное, дело в том, что стоит встретиться двум самцам, как сразу начинают мериться членами, после чего проигравший гасит возникшее чувство неполноценности самым надежным способом — убивает победителя. Все войны начинаются именно по этой причине. Кот-суньцев осталось мало, поэтому и не позволяют своим мужчинам самоутверждаться и рисковать жизнью.

Вот тут меня и дернул черт искупаться в озере. Низкая температура воды не испугала. Я как-то, правда, не по своему желанию, поплавал в море Лаптевых, когда вода была небольшой минус. Титикакская сейчас, как летом в Онежском озере, в котором я тоже купался вместе с ребятней (взрослые такой дурью не маялись), причем по собственному желанию. Есть у меня дурная традиция поплавать в каждом водоеме там, куда черти занесли. Детвора поджигала на берегу старую покрышку автомобильную и шла плескаться. Почти у всех плавки были синие. Когда тело станет такого же цвета, пора вылезать. После чего дети скакали вокруг горящей покрышки, согреваясь. Тела быстро становились смуглыми, то ли от загара, то ли от копоти.

Если не считать потрясающий во всех отношениях момент первого погружения в холодную воду, дальше минут десять было вполне приемлемо. Я даже решил прометнуться до ближнего тростникового острова и рассмотреть его поближе. Греб неспешно стилем брасс. Где-то на полпути почувствовал, что начинаю замерзать, и в прямом смысле слова плюнул на любопытство. Уже неподалеку от берега начало сводить ноги от холода. Перешел на кроль, заработал ими активнее и таки добрался до берега. Когда вышел из воды, меня распирало от кайфа. В таких ситуациях он наступает, когда и если процесс стремления к удовольствию закончился.

Неподалеку собралась большая группа аборигенов. Они глядели на меня и обменивались репликами. Слов я не понимал, но на смуглых лицах было написано, что повидали они много идиотов, но такого встретили впервые. Впрочем, женщины-уру, подплывшие на своих тростниковых лодках, смотрели на меня с восхищением: мы с тобой одной крови, черной, ты и я!

65

После стрёмного заплыва у меня как-то пропало желание оставаться в Хатуне. Не удержусь и еще раз сплаваю, а пока не знаю, чем закончится утопление в пресном водоеме. Да и нет у меня желания выбраться на берег Титикаки лет через сто-двести. Если после прибытия сюда испанцев, то можно было бы. Тогда будет легче вернуться в Европу.

Вышли мы на следующее утро. Я шагал впереди, за мной — Гуама, ведущий на поводу ламу Маму. Решил обогнуть озеро с севера. Ванка, который, как купец, побывал много где, рассказал мне, что из Титикаки вытекает всего одна река, причем впадает в другое озеро, расположенное южнее. В семи днях пути (хорошо нагруженная лама проходит в день километров двадцать пять-тридцать) примерно от середины западного берега есть дорога на северо-восток, в земли народа пукина, с которыми колья то воюют, то торгуют. Где-то там берет начало река, которая течет дальше на восток, в джунгли, где живут племена настолько дикие, что с ними никто не хочет иметь дело. Видимо, это один из притоков Амазонки или приток притока… Я решил добраться до этой реки и посмотреть, подходит ли она для осуществления моих замыслов. Если нет, то по восточному краю Анд пойду дальше на юг.

Сразу за слободой начинались поля. Большая часть находилась на террасах, даже там, где, как мне казалось, можно было бы обойтись без них. Встречные крестьяне останавливались и тупо и молча смотрели на меня, пока я не здоровался на языке хаке. Они отвечали после паузы, но продолжали стоять, провожая меня взглядами.

Те места, которые совсем никак нельзя было использовать для сельского хозяйства, занимали башни, круглые и прямоугольные, разной высоты и объема. Одна поднималась метров на десять. Некоторые, построенные богатыми семьями, из камней, обработанных до почти правильного куба или параллелепипеда, а бедные из сырцового кирпича. Это чульпы — семейные могильники. Вход в них, сейчас замурованный, с востока. Внутри устроено в форме женской матки, расширяющейся кверху. Типа умершие возвращаются туда, откуда появились, чтобы снова возродиться в другом теле. Труп засовывают в мешок так, чтобы наружу торчали только ноги, и делают вырез для лица, после чего сажают на свободном пока ярусе в позе эмбриона спиной к стене, чтобы смотрел на членов своей семьи, расположившихся рядом, и тех, кто вскоре прибудет. На внешних стенах чульп барельефы или рисунки ящериц — символ возрождения, потому что у них отрастает оторванный хвост.

Дороги здесь хорошие, причем заметно, что их постоянно ремонтируют. Я был уверен, что пути сообщения проложат инки, которым будут приписывать почти всё, что возведено в Южной Америке. Оказывается, многое было сделано задолго до них.

Я бы, скорее всего, пропустил нужную дорогу, если бы не напрягал крестьян, произнося слово «пукина» и изображая жестами, что мне нужно туда. На меня смотрели с жалостью (бедолага лезет к черту на рога!), но один сердобольный даже прошелся с нами и показал, где надо свернуть, причем отказался от морской раковины, которую я попытался презентовать из благодарности. Видимо, не стал брать грех на душу, обирая смертников. Эта дорога не только не ремонтировалась давно, но и ходили по ней довольно редко. Во многих местах на «проезжей» части выросли кусты. Видимо, это был один из способов защиты. По России знаю, что бездорожье хорошо помогает отбиться от захватчиков.

В конце третьего дня пути я увидел впереди большую группу людей. Поднялись по довольно таки крутому склону — и обнаружили пару десятков мужчин разного возраста, одетых довольно богато и, я бы даже сказал, нарядно, которые стояли на противоположном склоне, таком же крутом, метрах в ста наже нас. Впереди два старика в надвинутых почти на брови вязаных шапках-колпаках, расширяющихся кверху. Увидев их, я на инстинкте, наработанном во время скитаний по эпохам, выхватил из ножен саблю и протянул левую руку в сторону Гуама, который должен был мигом дать мне шлем и следом щит, а потом вооружиться луком и помочь. Заметив мое оружие, тускло отблескивающее в ярком солнечном свете, мужчины все вдруг подняли руки вверх и ладонями ко мне, словно сдавались в плен. Поняв, что они безоружны и имеют мирные намерения, я спрятал саблю и тоже продемонстрировал пустые руки.

Приблизившись к ним, остановился метрах в трех от стариков и поприветствовал на языке хаке.

Старик, стоявший слева, кожа на лице которого была в густой сети мелких морщин, а руки тряслись так, будто подключены к вибратору, поздоровался на языке жителей побережья и произнес торжественно и сильно шамкая беззубым ртом:

— Народ пукина рад приветствовать тебя, наш инка М а нку К а пак! Мы долго ждали тебя — и вот это случилось! Правь нами, защити нас — и мы будет верными твоими слугами!

По крайней мере, так я понял его слова. Ванка говорил, что своего правителя пукина называется инка. Знакомое слово, поэтому я уточнил, что именно этот народ выбрал его для титула, а не какой-нибудь другой, проживающий намного севернее Титикаки, где, как я знал, будет находиться Куско, столица инков. Бывал в ней на экскурсии. Купец заверил меня, что севернее живут хаке и ставшие их вассалами другие племена, мелкие, названия и титулы правителей которых никак не созвучны со словом инка. Я обратил внимание, что здесь по титулу называют и весь народ. Так жителей Чан-Ана называли чиму, как и их правителя, а все колья для уру были сапана. Видимо, это такой тонкий холуяж.

66

Пукина — это народ, ранее владевший окрестностями озера Титикака. Возле юго-восточного берега есть руины их бывшей столица Пакаритампу, уничтоженной кочевниками-хаке, пришедшими с юга. Скотоводам города были не нужны. Видимо, имело место глобальное потепление климата, в результате чего случился американский вариант переселения народов, только не с востока на запад, как в Евразии, а с юга на север. Уцелевшие горожане убежали в горы. Город, в котором я оказался, колья называют Исканвая, а его обитатели — Пакаритампу, как бывшую столицу своего народа. Они уверены, что это временное убежище. У пукина есть древнее предсказание, что скоро прибудет Манко Капак, сын Инти (Солнца) и Кильи (Луны), и восстановит их былое величие и историческую столицу. Как я подсчитал, основываясь на перечне предыдущих инков, пукина тешат себя этой мечтой уже лет сто пятьдесят, если не двести. Видимо, ждать им надоело, поэтому назначили меня на роль спасителя. Тем более, что я уж точно сын Луны, потому что другого светлокожего и светловолосого никто из них раньше не видел и даже не слышал о таких.

Город расположен на довольно крутом склоне горы. Это две, одна над другой, естественные террасы, которые в нужных местах доделали. Нижняя имеет защитную стену высотой метра четыре, сложенную из сланца с глиняной забутовкой. Из такого же материала и все остальные строения — типичные для этих мест дома, разделенные на отсеки, до пары десятков, и расположенные по периметру прямоугольника, в центре которого дворик. На нижней террасе живет пять родов бедноты, на верхней — пять родов знати и находится храм Инти, символом которого является прикрепленный к стене, довольно таки большой и, наверное, тяжеленный, золотой диск с восемью лучами, вывезенный из Пакаритампу, и еще дюжины более мелких богов. Возле этой стены круглые сутки горит костерчик, который поддерживают девственницы. В полумраке алые блики огня бегают по золотому диску, из-за чего мне, не знаю, как остальным, показалось, что он кровоточит. В одном дворе с храмом находились и мои два отсека: один жилой, украшенный серебряными пластинками — символами луны в разных фазах, а второй типа канцелярии с тремя намного меньшего размера золотыми дисками с восемью лучами, по одному на каждую стену, кроме той, где трапециевидный вход, завешенный пологом из шкуры белой ламы. Кстати, когда я в силу традиции отправился искупаться в реке, которая бурлила в ущелье метрах в двухстах пятидесяти ниже, и сопровождавшие меня горожане (меня никуда не отпускали одного, наверное, боялись, что сбегу) увидели татуировку «розы ветров» на правом плече, пусть синюю и с более короткими четырьмя лучами, но с таким же общим количеством их, то сразу обменялись понимающими взглядами: мол, рассказывай нам байки, что ты не Манко Капак, уж мы-то знаем!

Рядом с Пакаритампу находятся террасы поменьше, которые служат полями и огородами. Как догадываюсь, землю для них привозили на ламах издалека, потому что рядом только голые каменные склоны, местами отвесные, не пригодные даже для выпаса и неинтересные хаке. К каждой сельскохозяйственной террасе и обеим городским проложен водопровод, берущий начало от реки выше в горах, общая длина которого километра три. Местами это были канавки, вырубленные в почти отвесном склоне горы. Днем вода текла в город, а ночью орошала поля и огороды. Представляю, сколько труда было вложено в создание всего этого.

Точно не скажу, но проживало в Пакаритампу немногим более двух тысяч человек. Это были жрецы, воины, ремесленники и купцы. Последние торговали с племенами, живущими на восточных склонах Анд. Продавали им ткани, глиняную посуду, красиво разрисованную, и поделки из золота, серебра, свинца, цинка и олова, которые добывали в рудниках, находившихся выше в горах. Там в небольших деревеньках жило еще с пятьсот соплеменников-шахтеров. Особенно много добывали олова и через посредников меняли на медь, добываемую в землях хаке, которая удивительной чистоты. Потом ее сплавляли с оловом, получая бронзу, и в небольших количествах — с цинком, получая латунь, из которой делали изумительные украшения. Из бронзы тоже делали блестящие предметы, но большая часть ее шла на изготовление топоров и ножей, как боевых, так и хозяйственных, наконечников копий и дротиков, каркасов для шлемов из толстой кожи и пластин на щиты и тканные доспехи, долот и зубил, ритуальных чаш и кувшинов… В быту использовали глиняную, деревянную и оловянную посуду. Гончарного круга индейцы не знали. Заготовки кувшинов, мисок, чаш делали в специальных углублениях, каменных формах или на болванках из разного материала. Обжигали под завалом из дров. При этом качество керамики не уступало изготовленной в Европе или Азии в Средние века, а по росписи, по моему мнению, превосходило.

После непродолжительного моего купания в довольно быстрой горной речке — постоял в воде на глубине по колено, кое-как обмывшись — меня спросили, кого принести в жертву: мальчика или девочку? Я сказал, что человеческих жертвоприношений больше не будет, только животных и рыб. Со мной не стали спорить, забили белую ламу. Эти животные редко встречаются с полностью белой шерстью, поэтому считаются священными и не используются, как вьючные. Их откармливают, чтобы принести в жертву богам. Ламу забили и разделали при мне, чтобы видел, что жертвуют именно белую и здоровую.

— Какую ее часть приготовить для тебя? — спросил меня шамкающий старик, верховный жрец.

— Ребра, — выбрал я, потому что, как и положено рожденному в год Собаки, люблю обгладывать кости.

— Что сделать с остальным мясом? — задал он следующий вопрос.

Я догадался, что с едой тут проблемы, и смирился с мыслью, что опять придется исполнять роль бога, поэтому распорядился:

— Раздать жителям, чтобы каждый, включая детей, съел хотя бы маленький кусочек и получил благословение Инти и Кильи.

Лама — это не пять хлебов и народа здесь не пять тысяч, так что должно хватить.

К моему приказу отнеслись предельно серьезно. Дележка мяса продолжалась не меньше часа. К тому времени для меня уже запекли ребра, которые я с удовольствием умял. К ним добавили кашу из кинвы. Если эта крупа, как я догадался, является обыденной, я бы даже сказал, главной пищей горожан, то мясо ламы — это праздничное блюдо, даже для знати. Подозреваю, что многие съели свою долю сырой. Для них эти малюсенькие кусочки были не едой, а билетами в светлое будущее.

Я собирался отправиться на покой, когда привели девушку-подростка, наряженную в несколько одежд и обвешанную украшениями так, что двигалась, как робот, и не скрежетала, но позвякивала металлом. На голове у нее был обруч с восьмилучевым солнцем спереди, изготовленным, скорее всего, из золота, и серебряной серпообразной луной сзади. Густые черные волосы заплетены во множество тонких косичек, чего у других латиноамериканских индейцев я не встречал раньше. Большие темно-карие глаза заполнены до краев, вот-вот протекут, смесью трепетного обожания, восторга и страха. Именно они помогли мне сдержать смех и сразу не отправить девчушку к родителям играть в куклы. Для нее всё предельно серьезно, возможно, вопрос жизни или смерти.

— Это О клё, дочь Инти и Кильи, твоя сестра, — представил девушку верховный жрец. — Она будет твоей женой.

Скорее всего, это дочь моего предшественника на должности инка, и он в свите, сопровождавшей Оклё, пока не знаю, кто именно, так что брак можно считать династическим. Чувства, желания и значительная разница в возрасте брачующихся в расчет не принимаются. Если я откажусь, девушку наверняка убьют, а может, и всю ее семью, и мне предложат другую кандидатку, не факт, что более симпатичную. Трудно жениться первые раз десять, а потом начинаешь относиться с юмором.

— Да будет так! — согласно моменту, торжественно произнес я.

67

Да простят меня феминистки, но древнейшая профессия — это воин. До его появления проститутке просто не под кем было зарабатывать, потому что все жили одинаково бедно. Воин убил, ограбил, поделился излишками с ней. Именно подготовкой тех, кто создаст необходимые городу излишки, и занялся я, то есть увеличением и переобучением армии.

Городская стража состояла из полусотни солдат и командиров. В основном это были жители верхней платформы. С нижней набирали ополчение для походов, крайний из которых был настолько давно, что уже точно не помнили, когда именно. При нападении на город, а такое случалось чаще, сражались все, включая крепких молодых женщин. Время от времени колья наведывались сюда, чтобы, наверное, порезвиться и заодно обучить молодежь. Серьезной добычи здесь не захватишь. Агрессоры уничтожали посевы, рушили террасы, если было не лень, и уходили восвояси. Штурмовать город не решались, потому что осадных орудий не имели, а без них потери были бы слишком велики и результат непредсказуем. Спасало город от голода и гибели после таких нападений то, что урожая с собственных полей (террас) не хватало даже в очень урожайные годы, поэтому был хорошо налажен обмен металлических предметов роскоши на продукты питания с племенами, живущими на восточных склонах Анд. Для этого был создан стратегический резерв, который хранился в отсеках между храмом Инту и моими. Я мог брать оттуда все, что сочту нужным, чем и воспользовался.

Государство начинается с армии, которая состоит из солдат и командиров, вооруженных и защищенных. Первым делом я набрал еще две сотни молодых крепких парней и приказал изготовить столько же коротких мечей типа гладиус, деревянных щитов типа скутум и тысячу (по пять на каждого) коротких (сантиметров сорок пять) дротиков-плюмбатов, благо свинца здесь было много, а также шлемов, правых наручей и наборов бронзовых пластин, которые крепились на хлопковые доспехи. Представляю, как будут ошарашены археологи, когда найдут всё это здесь через сколько-то там веков. Наверное, решат, что римляне побывали в Южной Америке, и защитят кучу диссертаций или, что скорее, заявят, поправ результаты радиоизотопного датирования, что всё это подкинули реконструкторы. Остальные полсотни воинов стали легкой пехотой, вооруженной традиционными и здесь копьеметалкой или пращой и двулезвийным топором и защищенной небольшим овальным щитом. У некоторых вместо пращи был ливи (испанцы назовут боласом) — три свинцовых груза по форме и размеру, как крупные куриные яйца, на веревках, сплетенных в нижней части в одну. Его раскручивали над головой и отправляли в цель. Обычно применяли для охоты на гуанако или альпаку, спутывая ноги, что позволяло захватить добычу живой, но неплохо поражали и людей, особенно, если целили в голову.

Оружие и детали доспехов отливали из пушечной бронзы. Я решил, что такая лучше всего подойдет для нужных мне целей. Не знаю, насколько точно соблюдали пропорции городские литейщики, но, как они сами говорили, сплав получался тверже, чем изготовляемый ими раньше.

Пока шло производство нужного количества оружия и доспехов, я занимался с новобранцами строевой и военной подготовкой, разделив их на десятки, сведенные в две сотни и одну полусотню, и назначив десятников (чунка), полусотников (пикчачунка) и сотников (пачак). Сперва командирами были только жители верхней террасы, но некоторые не справились с возложенными обязанностями и пошли на понижение, а их места заняли обитатели нижней. Когда где-то через пару месяцев мои подчиненные стали высказывать свою озабоченность по самым разным вопросам на чисто русском языке не хуже старшего прапорщика советской армии, я понял, что во мне пропадает, как эта профессия будет называться в двадцать первом веке, специалист по управлению персоналом.

В начале теплого периода пришлось закончить обучение. Практически всё население города, за исключением обслуги храма, занялось ремонтом террас и водопровода, а затем посевной. Меня никто не упрекал за то, что стратегические запасы металлических побрякушек находились практически на нуле, но по озабоченным взглядам горожан было понятно, что боятся голода. Прячась в горах, они забыли, что сперва ты кормишь армию, пока не окрепнет, а потом она тебя.

68

Захватив земли пукина и других народов, хаке из кочевников начали превращаться в оседлых. Зачем шляться вслед за стадом под палящим солнцем, проливным дождем или на пронизывающем, ледяном ветре, когда можно расслабляться в собственном доме⁈ Пусть работают покоренные племена: такова их участь. Колья достались поселения, защищенные каменными крепостными стенами. Наверное, получили они от покоренных и меры по обеспечении собственной безопасности, но за мирные, спокойные, последние десятилетия забыли всё, по крайней мере, так случилось с теми, кто проживал неподалеку от нас.

Выбранное мной поселение колья было средним по местным меркам — жителей на пятьсот-семьсот. Располагалось оно на окончании горного отрога, который словно бы уперся в берег горной речушки и растекся вширь. Когда-то давно у него были крепкие крепостные стены с трех сторон, кроме речной, где склон был обрывист. Постепенно они ветшали, разрушались и к данному моменту были в довольно таки плачевном состоянии, пригодными разве что для того, чтобы домашний скот и птица не разбегались. Наверное, на них нес службу караул, но ни мы его не увидели, когда предыдущим вечером проводили разведку, ни он нас.

Весь отряд подошел к поселению ночью, несмотря на то, что мои подчиненные давали понять, что лучше сделать это в светлое время суток. Отважные воины никого не боятся, кроме злых духов, которые, по их твердой вере, орудуют в темноте и непобедимы. Я убедил, что этой ночью именно мы будем злыми духами. Остановились в паре километрах, чтобы собаки не учуяли, покемарили до наступления утренних сумерек и продолжили движение. Каждая десятка несла лестницу длиной метров пять, которые были изготовлены давно и уже послужили во время учебных штурмов нашего города. Теперь поучаствуют в реальном захвате.

Где-то за километр собаки учуяли нас или услышали шум, и я приказал перейти на легкую трусцу. В тяжелых доспехах, при оружии да еще и с лестницей быстро и долго не побегаешь. Две сотни тяжелой пехоты, разбившись на десятки, нападали с трех сторон, а полусотня легких пехотинцев зашла с речной стороны, чтобы поддержать стрельбой и не дать кому-либо не удрать. Чем позже соседи узнают о нападении и смогут организовать преследование, тем больше у нас времени на грабеж и уход с добычей.

Надо отдать должное колья, которые, несмотря на годы спокойной жизни, довольно быстро организовали оборону. Когда первые наши бойцы приблизились к стенам, там их уже ждали поселенцы, вооруженные по большей части копьями и камнями, запасенными, видимо, заранее. Я остановился метров за пятьдесят и начал стрелять из лука. Прямо таки с каким-то дьявольским удовольствием. В последнее время я всё больше саблей орудовал во время боя, а тут душу отводил, выцеливая зазевавшихся защитников. Мало у кого из них были щиты и еще меньше имело хлопковые доспехи, которые, если достаточно толстые, стрела могла бы и не пробить. Почти каждый мой выстрел прошивал голову или тело насквозь. Два колчана стрел — висевший у меня через плечо и один из двух, которые нес Гуама — улетели за несколько минут, очистив стены по обе стороны от главных ворот. К тому времени первые воины моего отряда уже были наверху и, прикрываясь щитами, продолжали зачищать сторожевой ход, помогая соратникам подняться на него.

Когда я поднялся по деревянной лестнице на стену, а потом спустился по каменной в поселение, бой уже шел на улицах, довольно кривых. Видимо, колья предпочитают прокладывать их, как лама поссала. Я пошел по самой широкой, на которой сопротивлялся самый большой отряд защитников, человек тридцать. Они толпой наскакивали на дюжину моих парней, которые образовали стену из щитов в неполные две шеренги.

— Перестроиться за мной! — крикнул я, когда враги в очередной раз отступили.

Приказ мой поняли не сразу, только после того, как я растолкал подчиненных и вышел вперед. На меня сразу набросились два довольно крепких копейщика в темных одноцветных набедренных повязках, в каких ходит беднота. Я прикрылся от левого щитом, предоставив своему воину, стоявшему слева от меня, позаботиться о моей защите, а правому саблей разрубил до половины древко копья сразу за коротким бронзовым наконечником, вторым ударом рассек правый плечевой сустав и третьим — проломил голову с черными волосами, перехваченными на макушке светлым лоскутком, из-за чего короткий пучок напоминал малярную круглую кисть. Пока враг падал, над его плечом просунулось копьё с немного согнутым бронзовым наконечником, будто недавно воткнули во что-то твердое и выбили боковым ударом. Оно чуть не угадало мне в лицо, успел спрятаться за щит, после чего, подтолкнув падающее мертвое тело, шагнул вперед и располовинил черепушку шустряку, довольно мелкому типу. Таким чувство собственной неполноценности дает право на подлые удары, хотя чуть не убивший меня был честен и, можно сказать, грамотен по военным меркам. Еще два шага и два удара — и следующий поселенец упал на выложенную камнем дорогу, при этом кто-то, кого я не видел, несколько раз стукнул по щиту, которым я закрывался, чем-то более тяжелым, наверное, дубиной или топором. Я срубил очередного врага и собрался было повернуться влево и узнать, кто это так настойчив, но удары прекратились, и к моим ногам упало тело с непропорционально большой, вытянутой по вертикали головой, какие были у гуннской знати. Здесь, вроде бы, такое не делают специально. Наверное, врожденный дефект.

Мы надавили еще — и уцелевшие колья рванули по улице в сторону реки. Как предполагаю, надеются сигануть с крутого склона, пересечь водное препятствие и спрятаться в лесочке. Наша легкая пехота будет для них неприятным сюрпризом.

Я повел свой отряд на соседнюю улицу, где звенело оружие и орали благим матом на пукинском и хаксском языках. Пока мы петляли по кривому переулку, яростные крики впереди сменились радостными и начали удаляться в сторону реки. Всё, поселение наше. Я дал команду приступить к сбору добычи, а сам вернулся на ту улицу, где сражался, самую ровную и широкую, которая наверняка ведет к центральной площади. Там должен быть храм с выдуренным у простофиль и жилье богачей с отобранным у тех же персонажей.

69

Обоз с добычей растянулся на несколько километров. Около двух сотен трофейных лам везли кукурузное зерно и муку, овощи и всякое барахло, найденное в домах. За ними шли плотной группой пленники — подростки обоего пола и молодые женщины. Этот контингент наиболее пластичен, склонен к переформатированию. Они станут рабами, то есть младшими членами семьи, и их дети будут считать себя пукина. Вполне возможно, что они таковыми и являются. Мои воины сразу перебили почти всех захваченным в плен мужчин, а несколько не тронули, ответив на мой вопрос о причинах такой дискриминации, что это не хаке. И подростков забрали не всех. Как по мне, разницы между теми и другими не было никакой, но аборигенам виднее. Я не стал вмешиваться. Национальный вопрос — самый глупый и потому самый конфликтный.

Через каждые километров пять-семь я оставлял дозор из пары легких пехотинцев. Они должны были сложить костер и зажечь его, когда первый пост увидят врага, а остальные — первый дым. Затем побегут к заранее выбранному месту, где присоединятся к отряду, который к тому времени должен будет доставить добычу и вернуться. У нас есть фора минимум в пару суток. Раньше враги не смогут собрать отряд, превышающий наш в несколько раз, а малыми силами преследовать не решатся. Да и куда им спешить⁈ Это не их детей уводят в плен. Но чтобы и с их родственниками не случилось такое же, обязательно проведут карательную экспедицию.

В городе нас встретили, как героев, но радость была, так сказать, с испугом на глазах. Все отлично понимали, что захват такой добычи не останется безнаказанным. Во время нашего отсутствия были подремонтированы крепостные стены, хотя я не приказывал это делать. То есть в нашу победу верили с трудом, а вот в ответное нападение — с твердой уверенностью. Пленников тут же распределили между семьями. Я сказал, что мне никто не нужен. Мою семью обслуживали дочери Инты и молодые жрецы, и я получал всё, о чем только заикнется Оклё. Лам отвели на пастбища на восточном склоне Анд, в нескольких днях пути от города. Ближе травы с трудом хватало даже на тех, что имелись раньше, поэтому поголовье не увеличивали, поедая и продавая лишних.

На следующее утро отряд отправился встречать непрошенных гостей. Район этот хорош тем, что здесь много мест для засад, причем самых разных, так сказать, на любой вкус. Лучников у меня нет, так что приходится искать такое, где можно обойтись и без них. Перед походом я проехал по дороге, выбрал несколько. Первое было километрах в тридцати от разграбленного нами поселения. Мы должны были успеть доставить добычу, вернуться на него и приготовиться бою. Если бы не сложилось по какой-нибудь причине, расположились бы на следующем.

Когда мы в конце дня подошли к месту засады, увидели дым первого костра, а потом и остальных. Значит, у нас в запасе почти весь следующий день. Ночью колья, несмотря на то, что часть их называет себя горцами, не шляются по горам. До темноты прибежали воины, которые зажгли два ближних костра, а остальные на следующее утро. К тому времени подготовка к бою шла полным ходом.

В этом месте горы подступали почти вплотную к узкой и бурной речушке, оставляя на нашем берегу лишь полосу, которая плавно сужалась метров до восьми, а потом опять начинала расширяться. Склон был почти отвесный и высотой метров семьдесят. Точно сказать не могу, потому что в горах у меня сбивается глазомер. Полусотня легких пехотинцев и одна сотня тяжелых были отправлены наверх. Там они заготовили камни: от валунов, которые могут столкнуть только несколько человек или одни, но с помощью ваги, до булыжников, которые запросто метнуть одной рукой. Пока занимались этим, уронили валун, благо никто не пострадал. Я приказал убрать осколки, разлетевшиеся метров на десять, чтобы враги ничего не заподозрили и чтобы нам не мешали сражаться. Споткнуться во время боя — очень дурная примета, часто исполняющаяся прямо сразу.

Вражеский отряд заметили километров за десять до засады. Сверху видно далеко. Они шли отрядами по сто-двести человек в каждом. С собой вели лам, нагруженных провизией, а на некоторых везли даже оружие и щиты, наверное, командирские. Подниматься в гору и налегке тяжко. По моим прикидкам было врагов от тысячи двухсот до полутора тысяч человек. Зауважали нас. Как мне рассказали пукина, раньше в нападениях участвовало не более тысячи колья.

До места засады они добрались порядком уставшие. Предполагаю, что мыслями уже были на привале, а тут такой облом — стена щитов в самом узком месте, что в придачу сильно нивелировало превосходство противника в живой силе. Колья быстро встряхнулись, собрались в плотную толпу и поперли в атаку с яростными воплями. На счет покричать они, конечно, молодцы, не откажешь.

Я стоял в середине первой шеренге. По обе стороны от меня пачаки и пикчачунка, облаченные в самые надежные доспехи; во второй, третьей и четвертой шеренгах стоят чунка, которые должны помогать нам копьями и занимать освободившиеся места впереди; дальше — самые опытные рядовые; за ними — молодняк. Место в этом построении — своеобразный табель о рангах, поэтому каждый старался протиснуться вперед.

Первым сюрпризом для наших врагов оказались плюмбаты. Эти короткие и легкие дротики летели метров на пятьдесят-семьдесят, как и длинные, запущенные с помощью копьеметалки, только для размаха требовалось намного меньше места, а запас их был больше. Они тучей полетели во вражеских воинов, поразив несколько десятков их и расстроив передовой отряд. Колья не остановились, продолжили атаку.

Я выставил левую ногу чуть вперед и перенес на нее вес тела, чтобы сдержать удар. Довольно крупный вражеский воин врезался своим щитом в мой, перед эти метнув копье мне в голову, но оно лишь царапнуло шлем и полетело дальше. Я отшатнулся и тут же коротким верхним ударом сабли рассек шерстяную шапку-ушанку с разноцветным геометрическим узором и проломил черепушку в ней. Налетевшие следом его соратники придавили безжизненное тело к моему щиту, и я несколько секунд наблюдал, как на смуглый лоб с двумя кривыми, «рваными» морщинами резво стекает алая кровь, словно выплеснувшаяся из красной полосы узора на шапке.

Мои подчиненные проредили врага слева и передо мной, труп осел на каменистую землю, и я опять вступил в бой, нанося короткие верхние или колющие прямые удары. Иногда слышал звонкие удары наконечников копий или бронзовых по моему щиту. Дважды попали в шлем, причем один раз так, что у меня искры сыпанули из глаз. Кто так лихо ударил, не разглядел, потому что разбирался с тем, кто нападал на моего соседа справа, у которого была большая рана на лбу и лицо залито кровью. Раненый пукина продолжал сражаться. Для него умереть рядом со мной — честь.

Тут я и услышал второй наш сюрприз — гулкие удары падающих валунов. Наверху, выполняя мой приказ, правильно решили, что враг ввязался в бой основательно, не сбежит сразу, поэтому пора начинать. Первыми полетели самые тяжелые глыбы. Судя по всплескам воплей, вреда наносили много. Давление на нас сразу начала снижаться. Я успел уколоть еще двух колья, которые оглядывались, пытаясь понять, что происходит у них в тылу. После чего перед нами остались только трупы на земле. Остальные враги быстро убегали, держа над головой небольшие круглые щиты, деревянные или кожаные на каркасе из лозы. Как ни странно, последние лучше защищали от падающих, небольших каменюк, вминаясь и отбрасывая их или гася удар, а деревянные быстро разлетались на части.

Мы не преследовали удирающих колья, чтобы не попасть под «дружественный» валун. Хватит того, что весь берег реки был выстелен их трупами, полностью или частично расплющенными. Местами лежали в несколько слоев, и это месиво еще шевелилось и стонало.

70

Сокрушительный разгром многократно превосходящего противника, причем почти без потерь с нашей стороны, всего один убитый и несколько раненых, окончательно убедил пукина, что ими руководит сам Манку Капак, сын Инти и Кильи. А если с нами бог, то кто против нас⁈ У горожан обеих платформ даже осанка поменялась на более важную, самоуверенную. Зачуханный ремесленник вел себя, как жрец, минимум, среднего уровня. Участники сражения и вовсе стали местечковыми героями, особенно раненые. Им оказали всяческие почести и выдали удвоенную долю от добычи, а семье погибшего — утроенную. Собирались устроить и мероприятие по восхвалению меня, но я отбился. Это тоже стало плюсом в играемую роль: почести нужны людям, но не богу.

Добычи мы взяли много. Большую ее часть, как по мне, не стоило и тащить в Пакаритампу, но у аборигенов утилитарное отношение к каждому лоскуту, даже испачканному засохшей кровью и кусочками прилипшего мяса. Для меня интересными были только украшения из разных металлов, большая часть которых была распределена между участниками сражения, и оружие из бронзы, меньшая часть которого была отложена на нужды нашей армии. Остальное упаковали, нагрузили на лам и отправили на восточные склоны, где обитали племена, с которыми пукина торговали, поддерживали добрососедские отношения и называли ласково аука (дикари).

Вместе с караваном отправился и я. Надо было посмотреть на этих дикарей, определить их военный потенциал. В первую очередь меня интересовало то, что большую часть воинов разных племен аука составляли лучники. Именно стрелков не хватало мне для дальнейшей победоносной войны с колья. К тому времени я уже немного подучил язык пукина, но все еще говорил плохо. Переводчиком при мне, владевшим не только языком народов побережья и хаке, но и аука, был купец Туну — мужчина средних лет и такого покладистого характера, что, как мне кажется, смог бы поладить с голодным крокодилом. К тому же, он не шепелявил, как первый из пукина, заговоривший со мной, которого я принял за верховного жреца. Тот старик умер вскоре. Сказал, что свою задачу выполнил, лег у себя дома и через три дня испустил дух. Пукина называли старика амаута. Я сперва подумал, что это имя или должность, типа верховный жрец, а потом оказалось, что это слово объединяет сразу несколько плохо совмещаемых понятий: мудрец, ученый, астролог, философ, наставник, учитель, духовный лидер, провидец…

Аука жили в поселениях домов на сорок-пятьдесят, обнесенных невысокими, метра два, стенами из необработанных камней. Такие же камни служили фундаментом и нижней частью стен домов. Выше шли кирпичи из самана. Там понимаю, нижние не боялись воды, а верхних не боялись жильцы во время землетрясений, которые здесь частенько. Плоские крыши из жердей и тростника и/или сухой травы. Время года было жаркое, поэтому многие мужчины и женщины ходили практически голыми, если не считать у первых свисающие с пояса полоски грубой ткани спереди и сзади, а у вторых — керамический треугольник, не полностью закрывавший густую черную растительность на лобке.

Мы остановились примерно посередине большой долины. Наверное, это те самые пампасы в дебрях Амазонки, где, как пел Остап Бендер, бегают бизоны. До Амазонки отсюда далеко, а до бизонов еще дальше. Вместо них в долине беззаботно и без охраны пасутся альпаки и нанду — крупные птицы, похожие на маленьких страусов, которые издают звуки, похожие на рычание, звучащее, как «нан-ду», за что и получили свое название. Мясо у них красноватое, вкусное и сочное. По моему совету запекали их, обмазав глиной, под костром. Моим спутникам блюдо понравилось. Не знаю, приживется ли в этих краях, не бывал здесь в будущем.

Климат теплее, чем на западных склонах этой гряды и на нагорье возле Титикаки, и дожди идут чаще, поэтому много травы. Ниже начинаются леса, плавно переходящие в джунгли. Там живут племена, которых аука называют дикарями. Типа дикари дикарей, то есть дикари в квадрате. Есть там и река, которая, спустившись с гор, становится шире и спокойнее, но течет не на восток, а на север, где впадает в другую реку, тоже текущую на север. Может быть, вторая или третья-четвертая впадает в Амазонку, текущую на восток, но аука, с которыми я общался, этого не знали. Они вообще не слышали о большой соленой воде на востоке. При этом прекрасно осведомлены о Тихом океане на западе, от которого их отделяет несколько гряд высоченных, заснеженных гор.

Весть о нашем прибытии разнеслась по поселениям аука, и на следующий день начали прибывать делегации с ламами, вяленым мясом этих животных (чарки), шерстью альпак, кукурузой, кинвой, ямсом, бататом, табаком, листьями коки (куки), свежим и сушеным картофелем и его ближним сладковатым родственником окой (калью)… Кстати, сушат в основном мелкий темный горьковатый картофель (чуньо), но по заказу и белый (муранья).

У меня отношение к сушеной картошке предельно негативное с курсантских времен, когда был на практике в Северо-восточном морском пароходстве в Тикси (Якутия). Там этим клейстером нас кормили почти каждый день. В первый раз я осилил половину порции, во второй — несколько ложек, а третьей не бывать.

Зато с листьями коки, что сейчас, что в будущем, сложилось намного лучше. В Перу официально они были под запретом, но при этом их бесплатно подавали в любом горном ресторане ко всем блюдам. Листья коки помогают справляться с недостатками высокогорья, о чем знаю на личном опыте. И на рынках продавали свободно, причем на американский доллар отсыпали большую охапку, даже половину которой я не употребил за пару недель, пока стояли под выгрузкой-погрузкой. Пакет с ними я хранил в ящике письменного стола. После выхода из Лимы выкинул оставшиеся листья коки в океан, чтобы не появилось желание попробовать, как они действуют во время качки. В Сан-Франциско иногда на судно приходил врач судоходной компании и заставлял в его присутствии, укрывшись за шторой, нассать в презерватив, чтобы потом сдать мочу на анализ. Если находили следы наркоты, сразу расторгали договор. Я не учел сильный, стойкий запах листьев коки. Суда, которые приходят из «кокаинового» региона, пиндосы досматривают тщательно. Капитана и его каюту обычно не проверяют. В тот раз тоже не собирались, но ко мне зашел офицер со служебным спаниелем на поводке, чтобы что-то уточнить. Собака повела носом в сторону письменного стола и, дергаясь на поводке и махая, как крыльями, длинными ушами, залаяла радостно, будто учуяла мозговую косточку. В общем, сперва перевернули вверх дном каюту, а потом свозили меня на рентген желудка и взяли кровь и мочу на анализ. Пока ждали результат, супервайзер намекнул, что мне подыскивают замену, но как-то так, не очень уверенно, потому что к тому времени нашелся другой преступник, стюард-филиппинец, который в том числе убирал мою каюту. У него нашли несколько листьев коки. Бедолага честно признался, что посунул их из ящика капитанского стола, но ему не поверили, решили, что это он прятал наркоту в моей каюте, зная, что ее не досматривают. В итоге стюард пошел на сделку со следствием и получил полтора года тюрьмы. Не крысятничай — да не судим будешь.

Базар начался только на третий день, когда притопали аборигены из самых дальних деревень. Женщины осматривали товар, выбирали, что хотели бы приобрести, а торг вели только мужчины. Впрочем, торговаться они не умели. Туну называл цену, покупатель говорил да или нет, так что купцу приходилось напрягаться за обоих. Мы выменивали в первую очередь сушеные продукты, которые меньше весят и занимают места. Ими набьют отсеки рядом с храмом и будут использовать, когда закончатся свежие продукты.

В конце торгов я объявил мужчинам-аука, что для войны с колья нам требуются лучники, но не все подряд, а только те, что пройдут испытание — попадут в мишень тремя стрелами подряд с дистанции сто двадцать шагов (восемьдесят четыре метра). Это предельная, на которую с высокой крепостной стены можно докинуть дротик копьеметалкой и с которой лучник с простым луком может поразить стоявшего на стене. Каждый завербованный получит в виде аванса копье с бронзовым наконечником, захваченное у колья, и долю в будущей добыче. Нам, конечно, сгодились бы все, кто умеет более-менее обращаться с луком, но тогда они бы считали, что делают нам одолжение, а в случае отбора метких стрелков одолжение делали мы. К тому же, придет больше, потому что в первом случае изъявят желание только самые активные, а во втором сработает чисто мужское желание помериться членами, доказать, что не хуже других. Еще в первый день мы изготовили пять мишеней, вкопав жерди, к верхней части которых были привязаны толстые пучки сухой травы, и я продемонстрировал, чего именно жду от наемников. Они с нескрываемым интересом смотрели на мой лук с выгнутыми в обратную сторону плечами, на то, как выгибаю их в нужную мне, как натягиваю тетиву. У аука луки простые длиной метра полтора. Из какого дерева — не знаю. Мне показывали его, но где я, а где ботаника⁈ Поразило индейцев и то, как я натягиваю тетиву, потому что они использовали «средиземноморский» способ — тремя пальцами в ряд. Я, воткнув четыре стрелы у ног, а пятую положив на рукоять, очень быстро поразил все мишени. Аука молча покивали одобрительно. Нескольким я дал попробовать натянуть тетиву моего лука, но до уха так никто и не смог. Индейцы покивали еще раз, после чего сообщили, что вскоре желающие повоевать на нашей стороне придут сюда.

Я рассчитывал человек на сто, но на всякий случай привезли трофейных копий для выдачи аванса в два раза больше. Остаток собирались обменять. Мой лук и стрельба из него так раззадорили аука, что пришло их в два раза больше моих самых смелых ожиданий — около четырех сотен. Испытание не прошли лишь нескольких аука, в основном молодые парни, разволновавшиеся не в меру. На всех копий не хватило, пообещал выдать из первых трофеев. Никто не возник по этому поводу, потому что не сомневались, что добычи будет много. Мои спутники объяснили, кто я такой и какие замечательные победы уже одержал. Им поверили, потому что обладатель такого удивительного, тугого и дальнобойного, лука не мог быть простым смертным, не говоря уже о высоком по местным меркам росте, светлым волосам и белой коже. Бог должен быть похож на людей, но самую малость.

71

На этот город колья, расположенный рядом с заболоченным участком возле озера Титикака, мы напали потому, что мне сказали, что жители его собирают большие урожаи на временно осушаемых участках. Отводят воду, используют два-три сезона, а потом переходят на другой, а старый, оставленный без ухода, сам затапливается, и почва набирается полезных веществ. С удобрениями здесь проблемы, в отличие от побережья, где много гуано. Используют экскременты людей и лам, но это не коровы или лошади, выход продукта мал.

Город был тысячи на три жителей. Расположен на невысоком холме с большой плоской вершиной и защищен каменными стенами высотой метров пять. Трое ворот трапециевидной формы, сужающиеся кверху. Башен нет, как и зубцов на стенах, только парапет высотой по грудь. На углах сторожевой ход всего лишь немного шире чисто по архитектурным причинам. Дополнительная защита была не нужна, потому что раньше не нападали враги, имеющие в своих рядах стрелков. Копьеметалки не в счет, потому что полет дротика слишком медленный, на короткую дистанцию и быстро теряет пробивную способность. От него без труда уклонишься, если не стоишь в плотной толпе.

Подошли к городу мы ночью, чего обычно индейцы не делают. Крестьяне из ближних деревень не успели спрятаться за крепостными стенами и усилить гарнизон. Часть мужчин мы переловили и заставили помогать нам, орудовать тараном. Делать хороший было долго, поэтому использовали толстые бревна из крепких деревьев, подвешенные на верках. Крестьяне брали концы веревок с двух сторон, раскачивали бревно и колотили им по деревянному щиту, закрывавшему проход в город, пока не расшибут, что случалось довольно быстро. Обычно при штурме входной тоннель просто заваливали валунами, которые заготавливали заранее и хранили рядом. Наши лучники сгоняли врагов со стен у ворот, чтобы те не мешали своим соплеменникам-крестьянам помогать нам победить их. Потом пленников заставляли выбирать валуны и камни помельче, которыми горожане успевали завалить тоннель. Из-за внезапности нападения подготовиться толком не получилось, поэтому камней было мало, и проход защищали воины, с которыми тоже расправились лучники, причем довольно быстро.

Я участвовал в нападении со стороны самого пологого склона холма. Вместе с другими лучниками остановился метрах в восьмидесяти от крепостной стены, на которой стояли горожане, вооруженные в основном копьями. Может, еще какое-то оружие имели, но пока его не было видно. Наши копейщики, закрываясь щитами, имитировали атаку, а лучники расстреливали зазевавшихся горожан. Перед походом я провел в Пакаритампу учения с аука, показал им, в кого надо стрелять в первую очередь — не в того, кто напротив, а в того, кто правее, боком к тебе и не видит летящую стрелу. Я использовал легкие, тростниковые стрелы с кремниевыми наконечниками. Не тот враг, чтобы тратить на него тяжелые бронебойные. Они летели быстрее и с приятным для моего слуха посвистом и гудением. Кожаные или хлопковые доспехи и тело в нем с расстояния максимум метров сто пробивали запросто и часто насквозь. В первую очередь истребил всех обладателей копьеметалки, во вторую — метателей камней, чтобы и те, и другие не расстраивали наших пехотинцев.

Когда куртина опустела, дал команду пехотинцам лезть на стены. Они приставили принесенные из Пакаритампу лестницы, по которым поднялись быстро и без потерь. Часть пошла влево, часть вправо. Следом поднялись лучники. Я был одним из первых. Камни верхней поверхности парапета были холодными и показались мне влажными. Я даже потер руку о штаны, но почувствовал, что сухая. Сторожевой ход был всего на метр выше городской улицы. Так здесь строят крепостные стены: срезают часть склона и укрепляют ее кладкой из камней, а потом добавляют еще метр-два. Так меньше затрат рабочего времени и материалов и сооружение устойчивее, что немаловажно в сейсмически опасном районе. Вдобавок нижнюю часть бессмысленно пробивать тараном.

Городские улицы были прямыми, широкими и ориентированными строго на север-юг, восток-запад. Дома одноэтажные из камней и самана, а крыши тростниковые. Возле стены было несколько круглых хижин полностью из тростника. Дворы закрытые. Дома на несколько отсеков, иногда более десяти. Какие-то отсеки жилые, какие-то служат кладовыми. Лам держат на открытом воздухе, даже в холодное время года, а для морских свинок сооружают что-то похожее на собачью конуру, только трапециевидный вход на уровне грунта.

Во дворах уже орудовали мои воины. Если пукина к своим соплеменникам относились доброжелательно, то аука убивали всех подряд молодых мужчин и тех, кто оказывал сопротивление. Женщин насиловали — обязательная часть военного ритуала: надо срочно слить страх, накопившийся в яйцах за время боя. Все ценное паковали и выносили на улицу, чтобы потом погрузить на лам. Морских свинок убивали, чтобы запечь и наесться свежего мяса до отвала. Тащить их с собой хлопотно, а оставить врагам обидно. С животными белками на нагорье проблемы, доступны в нужных размерах только богатым, но даже они б о льшую часть получают из рыбы, выловленной в озере.

Я прошел к центру, где одну сторону главной площади занимал каменный одноэтажный храм, который был немного выше жилых домов. Внутри на стене был барельеф в виде вулкана, из вершины которого выливалась тремя потоками золотая лава. Я отковырнул ее, поддев кинжалом. Металл был толщиной всего миллиметра два, но вся эта часть инсталляции была так тяжела, что я с трудом приподнял ее, после чего поволок наружу по полу, выложенному обработанными камнями. Золото у индейцев является не материальной, а духовной ценностью, и используется только в ритуальных целях, в том числе из него делают всякие амулеты, доступные, правда, только состоятельным. Забрав из храма золотое изображение бога, мы как бы лишаем врага вышней защиты.

72

Такое нападение не могло остаться без ответа. Это вопрос выживания. Если не остановить нас, то будем нападать и дальше. Колья потратили полторы недели на то, чтобы собрать огромную для этих мест армию — тысяч шесть-семь. Она должна была сравнять с землей Пакаритампу и уничтожить или поработить всех ее обитателей. Отдельными отрядами разной численности эта орда двинулась в нашу сторону. Опыт неудачного предыдущего нападения был ими учтен. Во всех узких местах возле высоких крутых склонов сперва проводили разведку. Наверх отправлялись отряды воинов, которые проверяли всё, после чего давали отмашку остальным: идем дальше.

Хочешь победить — думай, как враг. Я бы на их месте тоже проверял места, похожие на то, в котором мы в прошлый раз устроили засаду. И только такие, потому что лень непобедима, даже на войне. Разведчики подтвердили, что я правильно оценил умственный потенциал главнокомандующего армии колья. Впрочем, предполагаю, что у них было несколько командиров, по количеству отрядов, и решения принимались на совете, но, сколько тупых голов ни складывай, одна умная не получится.

Эта долина была достаточно широка, метров двести-двести пятьдесят, и располагалась между невысокими холмами, поросшими деревьями и кустами. Здесь пукина пасли лам, поэтому трава была коротка, издали напоминала газон на футбольном поле. Ходить удобно, но спрятаться негде, если не считать несколько низких кустов с объеденными листьями. Колья двигались по ней не спеша, расслабленно. Солнце приближалось к зениту, и все уже были мысленно на полуденном привале. До Пакаритампу оставалось полтора дневных перехода, и наши враги решили, наверное, что именно там мы и ждем их, что предстоит штурм города или продолжительная осада. Отряд пукина, вышедший из-за поворота и построившийся в узком месте на выходе из долины, оказался для них сюрпризом. Не знаю, правда, сочли его хорошим или плохим.

Завидев нас, колья мигом распрощались с расслабухой, приготовились к бою. Вперед выдвинулись воины с более-менее приличными доспехами, по большей части хлопковыми с нашитыми где попало, бронзовыми пластинами. Командиры вооружены, как называют пукина, чаской (звездой). Это разновидность булавы, пернача: на деревянной рукояти навершие в виде толстой звезды или шестерни с пятью, шестью или восьмью лучами. Во втором случае можно назвать шестопером. Обычно навершие делают из золота с большим содержанием меди, чтобы было потверже, но возможны самые разные сплавы. Главное, чтобы было блестящим, потому что в первую очередь это оружие служит символом власти. Пукина предлагали мне часку, но я отказался. Одно дело скакать на коне и махать шестопером, а другое таскать его пешки вдобавок к луку, колчану, сабле и кинжалу. Понты мне ни к чему. Все и так сразу догадываются, кто самый крутой.

На этот раз бой начали метатели дротиков колья. Они с флангов обошли тяжелую пехоту и отметались с дистанции метров сорок-пятьдесят. Ранили всего пару самых любопытных или невезучих, потому что мы образовали «черепаху», Это построение было настолько в диковинку для колья, что метатели дротиков приступили к делу не сразу. Наверное, ожидали какого-то подвоха. Не дождавшись, выполнили свою миссию и отошли в тыл.

Кто-то из предводителей колья что-то проорал, после чего все они с ревом побежали на нас. Мне почему-то пришло в голову, что это куча легковушек летит, разгоняясь все быстрее, в бетонную стену, прорвавшись по пути через тучу плюмбатов, изрядно проредивших их.

Созданная из щитов, конечно, не так крепка, но и колья не железные. Я успел рубануть по высокому шлему, похожему на перевернутую ступу, украшенную золотыми пластинами, который был на голове довольно таки рослого по местным меркам воина, вооруженного чаской. Он по инерции въехал в мой щит с такой силой, что меня здорово качнуло. Хорошо, что придержал щитом соратник, стоявший сзади. При столкновении «ступа» слетела с головы, открыв черные волосы, разделенные почти посередине красновато-серым пробором из мозгов, вылезших из проломленного черепа. Расширенные то ли от боли, то ли от коки, черные глаза смотрели сквозь меня. Зацепившись за них взглядом, я чуть не пропустил надраенный до блеска, бронзовый наконечник копья, проскользнувший притык к правому уху обладатели часки. Я успел наклонить голову, и копье, проскрипев по моему шлему, ушло вправо. Тут же мелькнул «гладиус» соратника, стоявшего слева от меня — и копейщик выронил свое оружие.

Я тут же переключился на нападавших на соратника, стоявшего справа от меня. Широко замахнуться не было возможности, поэтому сёк коротко, тратя на каждого врага по два-три удара. Иногда удавалось сделать длинный укол в лицо, грудь или живот и решить вопрос за один раз. Так увлекся этим процессом, что забыл об обязанности руководить всем сражением. Только когда давление на нас начало слабеть, догадался, что лучники-аука и метатели дротиков пукина вступили в дело, согласно выданной перед боем инструкции.

Они спрятались в кустах на склонах холмов по обе стороны долины и не сплоховали, вступив в дело не раньше, чем колья увязли в рукопашной. Среди них был и Гаума, которому я одолжил на время свой лук с тростниковыми стелами. Ближние колья были выкошены в течение нескольких минут. Делать «черепаху» они не умели, а если бы и умели, то с их маленькими круглыми щитами получилась бы ненадежная. К тому же, я объяснил аука, что стрелять надо в тех, кто спиной к тебе, кто ждет неприятности с противоположного холма или пытается подняться на него. Склоны, конечно, были пологими, но прорываться через густые и местами колючие кусты — ещё то удовольствие. Я приказал стрелкам не вступать в рукопашную, но они не удержались. Мало кто из колья добирался до тех мест, где находились лучники и метатели дротиков, а напасть втроем-четвером на одного — это неопасное развлечение.

Заметив, что давление ослабело, я начал движение вперед. Сделав два шага, наношу удары и жду, когда соратники подтянутся, образуем вместе почти прямую линию, после чего делаю следующие… Иногда ступаю по телам убитых и раненых. Последние шевелятся. Один даже ухватил меня за правую лодыжку. Я дрыгнул ногой, высвободив, после чего сильно ударил пяткой вниз, попав во что-то твердое, и сделал следующую пару шагов, встав на каменистый грунт.

Плотность вражеской армии передо мной начала стремительно разрежаться, и вскоре рядом не оказалось никого, достойного моего удара или укола. Колья дрогнули и побежали. Я не стал их преследовать, чтобы не попасть под дружественный обстрел. Надеюсь, у аука осталось еще много стрел, чтобы завалить как можно больше удирающих врагов. Легко попадать в мишень, которая спиной к тебе, не видит летящих в нее стрел, не уклоняется. Страх, который обязан помогать спастись, порой отключает разум, и жертва ломится по прямой к своей гибели, хотя в данном случае та не спереди, а догоняет.

73

Я был уверен, что придется провести еще два-три нападения и разгромить пару ответных рейдов, после чего колья прогнутся. Они оказались слабаками. Скорее всего, поверили, что я действительно сын Инти и Кильи. У колья эти боги называются по-другому, но вызывают не меньше уважения. Вдобавок в последнем сражении погиб от моей сабли Чампи, сапана Хатуна, то есть первый среди равных правителей народа хаке. Это был тот самый воин в шлеме, похожем на перевернутую ступу. На следующий день к нам пришли парламентеры и попросили разрешение забрать несколько трупов, включая его. Мы в то время стояли лагерем в паре километрах восточнее долины и, так сказать, зализывали раны. Потери на этот раз были существеннее, несколько десятков человек, включая лучников и метателей дротиков, но, конечно, несравнимы с вражескими. Колья потеряли на поле боя почти половину своей армии. Я разрешил забрать всех убитых. С мертвыми не воюю. Парламентеры передали своим мой ответ, после чего вернулись с тремя сотнями безоружных людей, которые завернули в куски ткани и унесли своих погибших командиров, а остальные трупы перетащили во впадину, похожую на огромную каменную чашу, после чего завалили их валежником и подожгли. Ветер был западный, который долго приносил в Пакаритампу запах палёного мяса. Для горожан этот был самый приятный аромат. Всё, что не догорело, колья завалили камнями и ушли.

Через две недели, когда я собирался нанести колья следующий визит, прибыла их делегация. В ее составе был Ванка, хозяин постоялого двора из Хатуна. Наверное, похвастался, что знает меня, и поплатился за это путешествием в Пакаритампу. Хотя, может, для него это большая честь — быть переводчиком в посольстве. Они прибыли вечером, поэтому важный разговор отложили до утра, но я пригласил к себе на ужин Ванку, как старого знакомого.

— Я как услышал тогда от тебя, что ты приплыл на бальсовом плоту с севера, так и подумал, что ты станешь нашим сампана! — сообщил он радостно, точно свершившееся предположение было самым важным делом всей его жизни.

— Ты знал больше меня! — отшутился я, после чего перевел разговор на то, что сейчас творится в Хатуне.

— В нашем городе траур. В сражении погибло много воинов, семьи остались без кормильцев. В этом году урожай хороший, а вот кто будет засевать в следующем и что соберем с полей — никто не знает, — рассказал он, после чего добавил: — Главное, чтобы война закончилась. Тогда как-нибудь справимся.

— А вы разве не делаете запасы на случай неурожайного года? — поинтересовался я.

— Делаем, но мало, потому что даже в хорошие годы больших излишков не бывает. Мы запасаем шерсть, ткани, вяленое мясо лам, которые и обмениваем у народов побережья на кукурузную муку, кинву, картофель, батат, вяленую рыбу, — ответил Ванка.

Сам того не подозревая, он сообщил мне нужную информацию. Наверняка его предупреждали, чтобы не проболтался о целях посольства, но интересовало меня другое. Понятно было, что прибыли колья, чтобы выпросить мир на любых условиях. Мне нужно было знать, сколько и какого продовольствия смогут они отдать в этом году. Урожай был хороший, значит, тряхнем их основательно.

Продовольствие мне надо было для примерно месячного перехода более трех тысяч человек. Оставаться в Пакаритампу не было смысла. Хаке в лице колья и других племен в сотни раз больше. После моего убытия они рано или поздно сомнут пукина. Дело даже не в нынешних победах под моим командованием. Я заметил, что между менталитетами этих народов непреодолимая пропасть. Что для пукина хорошо, то для хаке смерть. И наоборот. Надо было перебираться на территорию с другим, более совместимым населением. Южные, засушливые регионы отпадали сразу. На востоке, даже если бы мы потеснили многочисленных и воинственных аука, пришлось бы менять образ жизни, превращаться в полукочевников, растворяться в них, иначе уничтожат инородное тело. На западе все заселено довольно плотно и, что важнее, там крупные централизованные государства. Отвоевать там территорию можно, а вот удержать — вряд ли. Остается север, где образ жизни примерно такой же и нет крупных, сильных государств. Как я узнал в двадцать первом веке во время экскурсии в Куско, бывшую столицу империи инков, именно это направление и выберут их предки, пришедшие откуда-то с юга. Осталось проверить, пукина ли это были?

Узнав, что к нам идет посольство колья, я собрал влиятельных людей Пакаритампы и объяснил им наши перспективы и мое предложение. Само собой, никто не хотел уходить с обжитого места неизвестно куда, но и спорить со мной тоже. Им ведь предки оставили инструкцию, что придет Манко Капак и сделает их народ опять великим. К тому же, жрецы, хранители истории народа, сообщили, что раньше, когда пукина были сильными, проживавший на севере народ аярмака был их союзником. Правители состояли в многочисленных перекрестных браках. Более того, аярмака считались «старшими братьями», потому что правители жили в городе богов Акомана. Судя по описаниям, это Саксайваман — цитадель на территории Куско, по развалинам которой я прогуливался много веков вперед. Хаке во время нашествия основательно потрепали и аярмака, лишили былого могущества, так что сопротивление там ожидается слабое, если вообще будет. Перспектива променять не очень благоприятное место на склоне горы на город богов показалась влиятельным людям пукина заманчивой. Тем более, так хочет Манко Капак, а спорить с сыном Инты и Кильи — себе дороже.

74

В Куско, Мачу-Пикчу и другие интересные места в том регионе я попал, благодаря старшему механику Сесару Домингесу, почо, как называл он себя. Это оскорбительное прозвище, которым мексиканцы из зависти, наверное, обзывают своих земляков, выросших в США. «Стопроцентных» мексиканцев янки величают чиканос, фриджолеро (фасольщик) или просто мокрыми спинами. Сесаро жил в Фостер-Сити, пригороде Сан-Франциско, имел жену и трех детей. Испанцы, испаноговорящие гетеросексуалы редко встречаются на флоте. Первое время для меня удивительным было и то, что почти все они работали механиками. Это при их-то лени. У меня с советского флота отложилось в голове, что люди этой профессии — заклятые работяги, с головы до ног испачканные мазутом. Жена одного из них жаловалась мне, что первые недели две после возвращения мужа из рейса приходится ежедневно менять простыню, потому что к утру на ней образуется темный отпечаток тела. Остаются ли темные пятна на/в ее теле, жена умолчала. С тех пор прошло много лет, суда стали автоматизированными, и в крупных компаниях, типа нашей, механиков можно считать пассажирами, единственной обязанностью которых стала фиксация поломок. Все ремонтные работы проводились в портах береговыми бригадами.

Так вот во время стоянки в Лиме сидели мы с Сесаро в его каюте, потягивали приготовленный им коктейль писко сауэр. Писко — это виноградная водка типа грузинской чачи. В нее добавляют сок лайма, сахар, сырой яичный белок и лёд, перемешивают в блендере и посыпают слегка корицей. Пьют из бокалов без трубочки. Идёт на ура. Где-то в районе третьего бокала хозяин каюты поинтересовался, закончится ли погрузка до выходных? Ему хотелось поскорее вернуться домой. Я сказал, что вряд ли, что придется торчать выходные в вонючей во всех смыслах Лиме, которая к тому времени уже чертовски надоела мне. После добавил, что хотел арендовать машину и смотаться в Куско и Мачу-Пикчу, но они далеко от столицы, за два дня не обернешься. Наверное, и у Сесаро столица Перу уже сидела в печени, поэтому загорелся моей идеей, пообещал, что полазит по интернету, подберет варианты, чтобы съездить на экскурсию вместе со мной. Благодаря американским учебникам по истории, старший механик был уверен, что инки — близкие родственники ацтеков, потомком которых считал себя. После того, как я открыл ему, выпускнику американской средней школы, страшную тайну, что предки индейцев пришли в Америку из Сибири, Сесаро и русских стал считать своими родственниками. Мои слова, что русских не было в те времена былинные восточнее Уральских гор, в расчет не принимал. Благодаря почерпнутым в американской школе знаниям истории и географии, для него с момента сотворения мира и во веки веков Сибирь — это Россия, а Россия — это Сибирь. Хотя кто знает, может, он и прав.

В субботу рано утром к нашему контейнеровозу подъехало такси, которое доставило меня и Сесаро Домингеса в аэропорт Лимы, где мы сели в самолет и через час с четвертью оказались в Куско. Благодаря прекрасному знанию старшим механиком южноамериканского варианта испанского языка и перуанского менталитета, не сильно отличавшегося от мексиканского, билет в обе стороны обошелся каждому из нас примерно в сто пятьдесят баксов, а сидевшим рядом туристам из России — по сотне в каждую. По прибытию мы арендовали японскую тойоту, которая была так стара, что, наверное, уже не помнила, сколько ей лет. Ничего лучше не было, потому что заказали всего за пару дней. Что такое общественный транспорт, Сесаро, как и положено почо, не знал и знать не хотел. Вскоре я понял, как он в данном случае был прав, даже несмотря на то, что движение на дорогах в тех горных краях было более непредсказуемым и беспощадным, чем в Лиме.

Первым делом Сесаро пообщался с кем-то по телефону на испанском языке, после чего расспросил прохожих и поехал в указанном ими направлении, по пути останавливаясь и уточняя у других, потому что, как я думаю, аборигены уверены, что навигатор придумали для глухонемых, и в машине этого прибора не было. В итоге мы оказались в узкой улочке, в которой пешеходы прилипали к стенам домов, чтобы мы не расплющили их. Там к нам подсел гид, разряженный в так называемую национальную одежду инков — просторную длинную хлопчатобумажную тунику с короткими рукавами, на плечах прямоугольная шерстяная накидка, на голове вязаная шерстяная шапка-ушанка, и всё это в узорах очень ярких цветов с преобладанием красного, а вот на ногах обычные магазинные сандалии из кожзаменителя — и представившийся скромно именем последнего правителя инков Т у паком Ам а ру. Перед поездкой старший механик предупредил, чтобы я держался подальше от людей в праздничных индейских одеждах, потому что это жулики, что здесь, что в Мексике — и сам выбрал именно такого гида, к тому же абсолютно не владевшего английским языком. Наверное, потому, что Тупак Амару был дешевле почти втрое и имел в интернете очень благожелательные отзывы мексиканцев, что, как выяснилось позже, было истинной правдой. Заодно гид заменял автомобильный навигатор, причем направлял на более короткие или удобные маршруты и знал, где лучше припарковаться, отдохнуть, пообедать…

Едва мы выбрались из узкого переулка, как старший механик и гид, сидевшие на передних сиденьях, затарахтели на испанском, отчаянно жестикулируя. В то время владение этим языком у меня было на зачаточном уровне, поэтому просто пялился в окно с заднего сиденья и тешил себя надеждой, что на серпантине Сесаро вовремя опустит руки на руль, и автомобиль не улетит в пропасть. К тому же, меня напрягала горная болезнь, несмотря на то, что сжевал несколько листьев коки, купленных у пацаненка, который вертелся возле стоянки автомобилей для аренды. Дышал так часто и тяжело, будто не автомобиль вез меня, а я его. Все-таки три с половиной километра над уровнем моря — это не на пляже валяться.

Направлялись мы в долину Урубамба, названную так в честь реки, которая течет и возле Куско. Еще ее называют Священной долиной инков. Первую остановку сделали высоко в горах в деревне Чинчеро. Это лубочный населенный пункт, предназначенный для туристов. По улицам шляются ряженые аборигены и разводят туристов, втюхивая всякую, якобы инкскую, ерунду. По словам гида цены здесь ниже, чем в Куско. Поскольку мы как-то не поинтересовались, что и почем там, поэтому ни подтвердить, ни опровергнуть не могу. Кроме лубка, были и настоящие развалины якобы дворца правителя инков из огромных камней, обработанных и уложенных так тщательно, как в двадцать первом веке вряд ли сумеют. Несмотря на возражения маститых технарей, считалось, что это работа инков.

Километрах в пятидесяти от Куско было второе интересное место под названием Морай. Там находилось несколько комплексов террас, расположенных на склонах кругами, овалами, «матрешками». Перепад высот метров сто пятьдесят. При этом каждая терраса высотой метра два. Есть ступеньки — длинные плоские камни, вделанные одним концом в стену. Когда спускаешься или поднимаешься по такой лестнице, не покидает чувство, что сейчас очередная «ступенька» хрустнет и упадет вместе с тобой. За сооружение и этих комплексов приходится отдуваться инкам, хотя я уверен, что это был огород инопланетян, на котором они вывели, генномодифицировав, картофель, кукурузу, коку и еще много чего, что не встречается в других местах. Где-то читал, что картошка и сейчас слабый яд, беременным противопоказана, а предок ее был такой отравой, что даже насекомые не ели, и при обычной селекции потребовалось бы около тысячи лет, чтобы довести до нынешнего состояния. Это продолжительность жизни этноса. Не думаю, что у него не было других забот, кроме как заниматься селекцией картофеля.

Дальше мы заехали на «соляные террасы». Из горы течет жиденький ручеек, такой соленый, что долго потом плюешься. Эту воду направляют на многочисленные террасы, около трех тысяч, разной формы, средней площадью метров пять квадратных и глубиной сантиметров десять-пятнадцать, и дают ей испариться. В сухой период на это требуется с месяц. После чего собирают соль. Сверху белая, самая ценная, ниже темная, дешевая. Технология не поменялась со времен инков, и в это верится. Тут часто возникает впечатление, что время остановилось. Вдоль дороги к террасам находятся магазинчики, в которых все соленое, включая шоколад. Сесаро купил плитку темного, пожевал, скривился, выплюнул и предложил мне. Я молча показал на гида: пусть умрёт первым!

Город Ольянтамтайбо порадовал нас развалинами так называемой крепости. Возможно, при инках здесь была крепость, надстроенная над тем, что оставили пришельцы из космоса. Не поверю, что индейцы с их примитивными технологиями могли вырезать в каменоломнях в нескольких километрах от этого места пятидесятитонные глыбы, тщательно отшлифовать, доставить сюда и уложить так, что лезвие ножа не просунешь между ними. Не помню, как назывался камень, но, по словам гида, твердый, как гранит, а выглядел так, будто его мяли, как пластилин.

Мачу-Пикчу работал в две смены: первая до полудня, вторая после. Мы подъехали к концу первой, поэтому сперва отправились обедать. Тупак Амару показал нам небольшой ресторанчик в стороне от туристических троп и потому с хорошей кухней и сравнительно низкими ценами. Первым делом, не спрашивая, хотим ли, нам сразу подали чашки с мате де кока — чаем из запаренных листьев коки. К моему удивлению, помогло лучше, чем жевание листьев. Горняшка сразу попустила. Мы наелись жареного к у я, как перуанцы называют морских свинок, до ку я, запивая фиолетовой чичой морадо, изготовленной из фиолетовой кукурузы. Как по мне, ничем, если не считать цвет, не отличается от сделанной из желтой. При этом старший механик и гид с набитыми ртами продолжали вести громкий диалог, к которому запросто подключались официанты и посетители с соседних столиков. Время от времени Сесаро переводил мне самое интересное по его мнению. Получалось, как и во время экскурсии, когда Тупак Амару говорил минуту-две, а переводчик укладывался в одно-два предложения.

Билеты для посещения Мачу-Пикчу на месте не купишь. Сесаро заказал на сайте министерства культуры Перу. Вместе с билетом надо было предъявить паспорт. Двигаются все посетители, а их очень много, в одном направлении. Шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству, расстрел, но если очень хочется… Меня больше впечатлил вид, открывавшийся с горы (ух, ты!), а не развалины, которые здесь тоже двух типов — «инопланетные» и надстроенное инками. Разница была настолько велика, что попытки гида убедить меня, что все это было построено его предками, вызывали смех. В общем, обиделся Тупак Амару ни на шутку.

На обратном пути мы завезли его домой, договорившись, что утром подойдет к отелю «Монастырь Сан Педро». Как и положено латиноамериканцу, Сесаро Домингес имел непреодолимую тягу ко всему, связанному с религией. Впрочем, отель оказался вполне приличным, расположенным минутах в десяти ходьбы от центральной площади Пласа де Армас. Мы прогулялись туда после ужина в ресторане, который рекомендовали мексиканские туристы и который не подвёл. Я заметил, что рекомендации латиноамериканцев на их форумах чаще совпадают с реальностью, чем на англоязычных. Дома в центре города в основном двухэтажные с красно-коричневыми черепичными крышами, построенные еще испанцами и, как подозреваю, с тех пор ни разу не ремонтировавшиеся. Зато какие балконы на втором этаже! Так и ждешь, что сейчас на него выйдет обворожительная синьорита с большим открытым веером и в сопровождении дуэньи в черной мантилье.

Пласа де Армас оказалась большой и красивой, с обязательным кафедральным собором, я бы сказал, классического колониального стиля. Правда, настроение портили ряженые, которых там было в разы больше, чем туристов, и которые навязчиво предлагали купить всякую ерунду, якобы инкскую, а также почистить обувь, или позаниматься любовью, или то и другое одновременно… Хорошо, что рядом был Сесаро Домингес, посылавший их на испанском языке далеко и надолго. Его понимали с первого раза.

Следующее утро началось с кафедрального собора, причем для старшего механика и гида это была не только и не столько экскурсия. Предлагали и мне приобщиться к религиозному экстазу. Я не стал вгонять их в тоску, говорить, что атеист, а назвался ортодоксом. Сесаро сообщил, что католикам разрешено молиться в храмах других религий, если рядом нет своего. Я сказал, что у ортодоксов с этим строго, и мне поверили, потому что в России, по их мнению, всё намного строже: живя среди медведей, не забалуешь.

Кафедральный собор Куско знаменит тем, что фундаментом ему служит инкский храм Солнца, который в свою очередь был сооружен на строении, возведенном из многотонных и тщательно подогнанных мегалитов непонятно кем, когда и как; в нем хранится якобы первый крест, привезенный испанцами в Америку (Христофор Колумб снисходительно улыбается на небесах); и самый большой колокол в Южной Америке, отлитый более трехсот лет назад из сплава золота, серебра и бронзы; и на алтарь потратили две с половиной тонны серебра; и на полотне «Тайная вечеря» Иисус Христос и апостолы едят морских свинок и перуанский сыр, а Иуда изображен темнокожим, чтобы сразу было понятно, каковы его помыслы. Впрочем, на распятии Иисус Христос тоже темнокожий, но в золотой короне, которая весит полтора кило.

Потом мы отправились в место под названием Саксайваман. Гид называл его развалинами крепости. Как человек, повидавший к тому времени несколько крепостей, не поверил ему. Защищена зигзагообразными крепкими (нижняя высотой шесть метров) стенами она всего с одной стороны. С противоположной — крутой склон холма, что худо-бедно можно счесть укреплением. Зато с флангов заходи не бойся! Стены сложены из тщательно обработанных, вылизанных и плотнейше подогнанных друг к другу многоугольных мегалитов, вес которых доходит до трехсот пятидесяти тонн. Интересно, зачем тем, кто владел такими технологиями, нужна была крепость⁈ Наверху развалины нескольких строений, включая три башни, большую круглую и две поменьше прямоугольные. В общем, крепостью ее можно назвать только по одной причине — при штурме этого места погиб Хуан Писсаро, брат известного конкистадора.

Более интересен соседний холм, склоны которого будто облизаны, причем настолько старательно, что детвора (и не только, не буду показывать пальцем, кто именно) скатывалась по ним на заднице, как по ледяным горкам. Такое впечатление, что холм расплавили, а потом он застыл, но перед этим часть его порезали на мегалиты, оставив ровненькие ступени. В одном месте выпилили кусочек покатого склона, наверное, нужно было «залепить» дырку в стене, и теперь выемку называют «Троном инки».

Пообедав в ресторане, указанном Тупаку Амаром, который соблаговолил откушать с нами на халяву, мы довезли его до дома, расплатились и отправились в аэропорт, хотя до отлета было еще часа три. Нам обоим уже лень было куда-то переться, несмотря на то, что к утру горняшка отпустила, почти не чувствовали ее. Машину мы вернули, так что можно было со спокойной совестью посидеть в баре, выпить по несколько бокалов так любимого старшим механиком коктейля писко сауэр. Кстати, в исполнении Сесаро Домингеса этот напиток мне нравился больше. В итоге в самолет мы зашли культурно обогащенными по горло.

75

Вера в пророчества была сильна и двадцать первом веке, но тогда на них не особо обращали внимание, потому что лжепророков развелось несчитано, и выделить из общей массы истинных было трудно. Сейчас тоже, наверное, есть проходимцы, которым в отсутствие интернета намного труднее привлечь к себе внимание. Да и сейчас сперва надо доказать, что ты наделен даром предвидеть, а на это уходит много времени. Поэтому, чем древнее пророчество, тем больше в него верят. Когда-то давным-давно пукина получили инструкцию, что к ним прибудет сын Инти и Кильи и отведет туда, где опять станут великими. Они, правда, думали, что вернутся в свою прежнюю столицу, а не попрутся черт знает куда. Это уже издержки трактовки предсказания. Раз Манку Капак сказал идти на север, значит, пойдем туда. Никому из пукина даже в голову не приходило засомневаться, возразить, оспорить. Собрали самое ценное, начиная с золотой восьмиконечной звезды, которую несли по двенадцать человек на специально изготовленных носилках, нагрузили на лам, собственных, захваченных в последнее время у врагов, пригнанных аука за плату и колья по условию договора о мире, заключенного с их посольством, поплакали и отправились в путь. К нам присоединились обитатели деревень рудокопов и пукина из поселений, находящихся под властью кочевников. Свободный выход всех, кто захочет отправиться с нами, тоже был частью мирного договора. Как предполагаю, колья огорчились из-за потери бесправных работников и обрадовались уходу инородной части населения, источника постоянных тёрок, порой кровавых. Еще одним пунктом договора было снабжение нас продуктами питания на всем пути. Я рассчитывал, что менять судьбу отправится тысячи три человек, но уже на половине пути до цели оказалось вдвое больше, и приходилось делить на всех. Выручали листья коки, большой запас которых мы везли с собой.

Переход продолжался три с половиной недели. В день, в зависимости от местности, преодолевали от двадцати до тридцати километров. Темп задавали ламы, нагруженные до отказа, и дети. Грудных несли матери в шерстяных прямоугольных накидках типа небольшого одеяла, закрепленного так, что на спине образовывалось что-то типа мешка, куда и помещался ребенок. Тех, что старше и тяжелее, везли в корзинах ламы. Подростки шли сами и быстро уставали, несмотря на листья коки.

Я предполагал, что мы очень не понравимся кому-нибудь из обитателей тех краев, куда переселялись, что возможны столкновения, поэтому воины шли налегке, готовые в любой момент вступить в бой. Я разделил их на несколько отрядов и расположил в разных частях каравана, чтобы отбили атаку с любого направления. Среди воинов было около двух сотен лучников-аука, в основном молодых парней, захватившие себе жен во время войны с колья. Видимо, ночные кукушки перекуковали всех, убедили переселиться вместе с нами, потому что не захотели жить в пампасах среди дикарей. Хотя некоторым аука нравился статус воина, дававший возможность жить достойно, сытно и при этом не пахать на террасах, не пасти лам…

Мои опасения не оправдались, никто не осмелился напасть. Может быть, потому, что в той местности на было крупной военной силы. Кочевники-хаке уничтожили всех, кто мог угрожать им хотя бы теоретически. Уцелели мелкие полисы разных народов, причем большая часть поселений находилась в горах, в труднодоступных местах, потому что постоянно воевали между собой.

На том месте, где будет Куско, сейчас находится город Акомана, населенный народ аярмака, который говорил на смеси языков народов побережья, пукина и хаке. Саксайваман, который якобы построят инки, уже есть. Целы все три башни и множество других построек. Аярмака не страдают манией величия, не приписывают себе умение изготавливать стотонные мегалиты и строить из них грандиозные сооружения. Они точно знают, что Акоману, как они называют Саксайваман, и другие невероятные постройки возвели виракочи — белые бородатые боги. У них была птица хакаклё (наверное, летающая перерабатывающая установка), которая размягчала камни, переносила массу в нужное место и вылепливала там «гнёзда».

Поскольку я тоже белый и бородатый, аярмака считают меня виракочей, вернувшимся в дом своих предков. Их правитель (пунчау) по имени Атав (Счастливчик) — юноша лет пятнадцати с умными глазами и хилым телом «ботаника» — встретил меня в двух переходах от Акоманы, засвидетельствовал свое почтение, сообщил, что готов освободить мое жилище, переселиться в любое другое место, куда укажу, и напомнил, что аярмака являются родственниками пукина, что у знати обоих народов общие предки, мумии которых хранятся в вака (священном месте). Я поблагодарил за то, что Атав и его предки следили за домом моих предков, и пообещал, что ему и другим знатным людям будет оказано такое же уважение, как и пришедшим со мной, что я не собираюсь вмешиваться в их религиозные обряды, кроме отмены человеческих жертвоприношений, и светские обычаи, что все будет по-старому, только теперь у них есть надежная защита, могут не бояться хаке. О том, что за защиту придется платить, говорить я не стал. Это само собой подразумевается.

— Наши жрецы сказали, что ты должен жениться на моей сестре, — выдвинул единственное замаскированное требование Атав.

Я не стал возражать и против этого династического брака. Оклё была беременной, ей нудна была подмена. Сестру пунчау звали Чъаску. О внешности жены или хорошо, или ничего, поэтому промолчу. Главным ее достоинством было то, что стала хорошей подружкой Оклё

Я поселился с женами и обслугой в круглой башне, у которой были три концентрические стены и пять ярусов. Стены делили внутреннее пространство ярусов на отсеки и заодно были своеобразным термосом. Благодаря им, внутри почти все время одинаковая температура, не жарко и не холодно. Во внешней стене на каждом ярусе, начиная со второго, было узкое окно в сторону города. Во второй стене напротив него второе, побольше, а в третьей — еще больше. В холодные дни их закрывали промасленной белой хлопковой тканью, а на ночь — деревянными щитами. В итоге в центральных круглых помещениях был полумрак, даже в солнечные дни. Верхний ярус был отведен для моих детей, которые еще не родились. На четвертом были наши покои. Третий служил чем-то вроде тронного зала и заодно моим рабочим кабинетом. На втором жила прислуга, а на первом находилась цистерна с водой, которая попадала внутрь по подземному каналу, и склад, в котором хранилась продукты питания, одежда, оружие… То есть можно было запросто выдержать многомесячную осаду. В одной прямоугольной башне расположилась моя родня по обеим женам, оказавшаяся довольно таки многочисленной. Во второй жил вахтовым методом, по неделе, гарнизон. Терпеть их семьи рядом со своим жильем у меня не было желания, но и гонять каждый день на холм тоже не хотелось. Остальные здания служили складами. «Золотовалютные» резервы хранились в том, что у аярмака было храмом бога землетрясений. Я ведь лучше знал, для чего построили помещения мои предки-виракочи.

На том месте, где через несколько веков будет кафедральный собор, построили храм бога Инти, где на стене напротив входа провесили золотой восьмилучник, принесенный из Пакаритампы. Со временем все стены внутри будут покрыты золотыми пластинами с изображением гор, зверей, растений… Рядом с храмом жили жрецы и дочери Инти — девственницы, поддерживавшие огонь в храме. Я сократил срок их обета с пожизненного до достижения двадцатилетнего возраста. У бывших жриц был, так сказать, повышенный социальный статус, поэтому их быстро разбирали в жены, причем даже в семьи знати, не зависимо от происхождения. На замену в день весеннего равноденствия набирались тринадцатилетние девочки приятной внешности и без физических изъянов, а на следующий день со всех подвластных мне поселений в Куско (аборигены произносили Къоско), как я приказал называть столицы, сгоняли всех неженатых парней и девушек, достигших возраста двадцать один год. Им давали день на то, чтобы разбились на пары. Не определившихся женили чиновники по своему усмотрению. ЛГБТ-повестка не конала. Стране солдаты нужны.

Там, где будет «испанский» центр города, построили жилье для пришедших со мной. Ближе к храму обосновалась знать, дальше — беднота пукина, еще дальше — все остальные. Дома им строили всем миром. Я кинул клич, чтобы все, желающие послужить богам, пришли и помогли. Откликнулись даже люди из дальних поселений, включая колья. Работали только за еду, которой было мало, несмотря на то, что с нами поделились аярмака и свободные от службы воины охотились каждый день.

Я приказал погрузить на лам все товары, в которых не было острой необходимости, отвезти на побережье и обменять на еду. Один из караванов, самый большой, отправился в Ичсму и вернулся не только нагруженным до отказа, но и увеличившимся почти вдвое. Жрецы передали нам бесплатную помощь, попросили прощение за то, что их младшие служители не признали бога и попробовали убить его, и пригласили нанести им официальный визит. Не знаю, считать ли это предвиденьем? С одной стороны они правильно решили, что со мной лучше жить дружно, а с другой понятия не имеют, что я обычный человек. Хотя, по их меркам, плывущий по реке времени в разные стороны таки тянет на бога.

76

На четвертый месяц моего правления в Куско жена Оклё родила сына, которого назвали Синчи Рукъа. Я предлагал назвать Санчо, но мое пожелание истолковали по-своему. Что значит это имя, мне не сказали, подразумевая, что я и так знаю, а спрашивать не стал, чтобы не пошатнуть свой статус всезнайки. Событие сочли благоприятным: пукина породнились с виракочами и дети будут прямыми наследниками всего, построенного предками. Теперь никто не посмеет усомниться в их праве на трон.

К тому времени были решены самые неотложные вопросы по обеспечению населения едой, и я приказал караванщикам, идущим в Чан-Ан, всячески зазывать юнга и людей из других племен, живущих на побережье и в предгорье, перебираться к нам, пообещав государственную поддержку, как с сооружением террас и домов, так и со снабжением семенами, инструментами и на первое время продуктами питания. Чем больше людей, тем больше налогов и солдат и, как следствие, сильнее империя. К тому же, пока в ней большую часть населения составляют хаке, пусть и разделенные на племена, порой враждебно относящиеся друг к другу. Нужен был противовес им. Заодно я хотел, чтобы язык народов побережья, который я знал лучше, стал языком межплеменного общения. Пукина называли его руна сими (язык народа), а между собой говорили на своем (капак сими). Впрочем, двуязычие было присуще большей части моих поданных, как обычно бывает в империях.

Вместе с караваном из Чан-Ана прибыла делегация, которую возглавлял тот самый старый жрец, который склонял меня стать правителем Чимора. Звали его Къява (Последователь). Дорога далась старику тяжело, особенно последняя часть по высокогорью, несмотря на то, что его несли рабы на чем-то вроде портшеза. Двое суток Къява отлеживался, пил настойку из листьев коки, после чего был приглашен в мою башню. Как и любой человек планеты Земля, он был поражен мегалитами. Наверное, был наслышан о них, но увидеть, почувствовать энергетику — это совершенно другое.

Мы с ним расположились в изготовленных по моим проектам креслах возле столика, который через много веков будут называть журнальным. Слуги подали отвар листьев коки в керамических чашах, простеньких, с незамысловатым геометрическим красно-черным узором, изготовленных в городской гончарной мастерской. Я старался демонстрировать подданным аскетизм в быту, служить примером. Как мне доносили, это работало, особенно на фоне невоздержанной знати. Так что закладываю в умы подданных идеологему «Царь хороший, а плохие бояре».

— Прости нас за то, что неправильно истолковали предсказание, что твои потомки будут править Чимором! Теперь оно стало нам понятно, — первым делом произнес Къява.

— Вы не сделали ничего, что помешало бы мне, — успокоил я.

— Но собирались… — покаянно произнес он.

То есть я вовремя смылся из Чан-Ана.

— Ничего не происходит случайно. И вы, и ичсмисцы должны были совершить ошибки, а я должен был избегнуть опасности. Теперь всё стало на свои места, так что забудем о прошлом, — предложил я.

Къява сразу согласился и перешел к главной цели своего визита:

— Мой чиму Ньянсен Пинко согласен признать твое верховенство. Он прислал меня сообщить тебе об этом и уточнить, какие дары ты хотел бы получать от нашего города.

— Чан-Ан славен мастерами-ювелирами. Я буду рад принимать в подарок от Чимора раз в год какую-нибудь безделушку из золота и драгоценных камней. Важен не размер, а красота. Еще моим крестьянам не помешает гуано. Его много в ваших краях. Надеюсь, вам будет не в тягость раз в год отправить сюда большой караван лам с удобрениями. Пусть приходят вместе с вашими купцами. Между нашими городами должна быть оживленная торговля. Ваши купцы не будут облагаться налогами у нас, наши — у вас, — изложил я свои требования.

Судя по тому, как расслабился старик, меня считали нереальным жлобом. Уверен, что старик объяснит такую маленькую дань своими дипломатическими способностями.

— Есть одна трудность. Часть пути проходит по землям чанка, которые нападают на караваны. Нам приходится или рисковать, или делать большой крюк, — пожаловался Къява.

Чанка — это одно из племен кочевников-хаке, поселившееся на западных склонах Анд. Я с ними познакомился по пути к Парамонге. Видимо, публика в племени подобралась склочная, потому что постоянно нападали на своих соседей, даже на родственных колья. На них жаловались и мои подданные, живущие рядом с западными склонами гор. Странно, что не напали на меня, когда проходил через их земли. Может, приняли за виракочу.

— Решу эту проблему в ближайшее время, — пообещал я, хотя собирался в поход в следующем году.

77

Хуже попадания в засаду — это преждевременное вскрытие ее и нападение с тыла. Я уже повидал чанка в деле, оценил их умение маскироваться, поэтому был готов, что нас ждут не сражения в открытом поле, а партизанская война, в которой победит тот, кто лучше устраивает ловушки противнику и вовремя обнаруживает вражеские. Поэтому моя армия двигалась медленно, высылая в разные стороны дозоры с собаками, тщательно исследуя места, пригодные для засад. Увидев это, чанка отступали без боя, если не считать стычки с дозорами, которые чаще заканчивались в нашу пользу, потому что лучники поражали врагов с безопасной дистанции. Заходя в брошенную деревню, мы уничтожали дома, рушили стены террас, засыпали каналы для подвода воды к полям — в общем, применяли тактику выжженной земли. С горцами она работает безотказно. Заодно я наметил несколько мест для постройки крепостей, чтобы контролировать территорию, не допускать прорыв разбойников в мою империю и к торговому пути от побережья в Куско.

Я уже предположил, что карательная экспедиция закончится тем, что мы просто вытесним чанка подальше от своей империи, на плохие земли, после чего займемся постройкой крепостей. Видимо, перспектива жить впроголодь показалась врагу менее интересной, чем погибнуть в бою, поэтому нам дали генеральное сражение. Поняв, что в засаду нас не заманишь, воины чанка расположились на вершине длинного отрога, северная сторона которого, покрытая ступенями террас, спускалась в долину, где был луг с покинутой деревней и куда мы вышли во второй половине дня.

Атаковать сходу, тем более, численно, раза в три, превосходящего противника на удобной для него позиции, я не собирался. Выставив усиленные дозоры, мы занялись приготовлением ужина. Нам спешить некуда. Это не мы отстаиваем свою землю и не у нас проблемы с едой. Как ни старались наши враги, все запасы кукурузы, картофеля и других овощей увезти не смогли. Что-то, конечно, уничтожали, но и оставленного нам хватало, чтобы каждый день жрать от пуза и даже отправлять часть добычи в Куско. Не надо нам было и думать о том, как дотянуть до следующего урожая.

Чанка, наверное, предположили, что мы решили отдохнуть перед сражением, а утром попрём в атаку. В ожидании прошел весь день, начался следующий, а мы продолжали жрать их картошку и игнорировать их самих. После полудня, когда небо затянули тучи, стало не так жарко, чанки начали спускаться в долину. Перемещались и потом строились отрядами численностью около ста человек каждый. Вооружены копьями, копьеметалками, бронзовыми топорами, дубинами, кремниевыми ножами. Щиты круглые диаметром менее метра, разрисованные черно-коричнево-зелеными узорами. Матерчатые доспехи были не у всех, а усиления из металлических пластин на них и кожаные шлемы на бронзовых каркасах лишь у единиц.

Мы построились фалангой глубиной в четыре шеренги перед крайними домами деревни, которые прикрывали нас с тыла. На левом фланге, расположенном немного выше по склону, расположились лучники, Часть их взобралась на плоские крыши домов в тылу. Там был и Гуама с моим луком и тростниковыми стрелами. Лучники и вступили в бой первыми, обстреляв врагов, ломанувшихся с громкими криками на нас. Сперва бежали довольно таки резво, но по мере приближения к нам начало падать все больше воинов, сраженных стрелами, о них спотыкались и валились соратники, и волна атакующих стала «зубчатой» и менее стремительной. Плюмбаты добавили урона.

Меня легко выделить даже в плотном строе, благодаря высокому по местным меркам росту, доспехам и необычно разрисованному щиту, поэтому на меня неслось, толкаясь, сразу около десятка врагов из разных отрядов. Видимо, каждый мечтал прославиться, убив Манко Капака, сына Инти и Кильи. Только вот мои мечты были против этого. Первому чанки достался удар сабли с полного размаха и развалил его туловище от правой ключицы до грудины. Тканный доспех с бронзовой бляхой посреди груди не спас. Тело по инерции пролетело вперед, ударилось о мой щит в тот момент, когда я колол второго врага. Целил в глаз, но в итоге попал в район рта, выбив, наверное, зубы. Мне даже показалось, что услышал, как они клацнули по булатному клинку.

В этот момент мне и прилетело по шлему. Наверное, каменной булавой, потому что удар был сильный, тяжелый. Шлем не проломил, но контузил малехо, на несколько секунд вывел меня из боя. Как следствие, пропустил еще один удар, на этот раз по кисти правой руки и чем-то поменьше, наверное, бронзовым топором, который не смог прорубить кольчужную руковицу. Рукоять сабли выпала, повисла на темляке. Я поднял щит выше и тряхнул головой, чтобы вырваться из легкой контузии. Со второй попытки поймал рукоять сабли и с трудом, в полсилы, сжал ее, после чего сразу же всадил острие в бочину вражеского воина, который теснил стоявшего справа от меня пукина. Дальше я действовал осторожнее, нанося короткие колющие удары. При каждом в правую кисть как бы вплескивалась струя боли, растекаясь до кончиков пальцев, переходя в неприятное щемление. От ударов с замахом воздерживался, опасаясь, что опять выроню рукоять сабли. В общем, действовал в полсилы, скорее присутствовал на поле для вдохновления подчиненных.

Как позже мне рассказали, деморализация чанка началась с их правого фланга, который был ближе к нашим лучникам. Меткими выстрелами с короткой дистанции аука выкашивали врагов десятками. Уцелевшие чанка, закрывшись щитами, начали пятиться вниз по склону, к центру своего построения. Оставшийся без дела наш левый фланг начал разворачиваться, преследуя их и заодно атакуя во фланг тех, кто рубился. Лучники передвигались следом, продолжая стрелять. Находясь выше по склону и прикрытые копейщиками, они имели возможность безнаказанно наносить урон, выцеливать без напряга и суеты.

Когда толпа передо мной рассосалась, чанка показали спины, я вздохнул облегченно и выронил рукоять сабли, повисшей на темляке. Боль в правой кисти сменилась на пульсирующую. Любое шевеление пальцами резко усиливало ее. Перекинув щит на спину, я стряхнул кольчужную рукавицу с левой руки, после чего осторожно стянул с правой вместе с темляком. Кисть покраснела и распухла. Наверное, поломаны кости. Моим подданным не надо знать, что я так же смертен, как они. Левой рукой я неуклюже затолкал саблю в ножны, после чего решил подождать Гуама, чтобы помог снять оружие и доспехи. Слуга и так знает, насколько «божественен» его господин.

78

Обычно в парламентеры выбирают несколько стариков. Во-первых, их не так жалко, если грохнут. Во-вторых, за редким исключением до преклонных лет доживают только те, кто умеет договариваться. В-третьих, одна выжившая из ума голова — плохо, а несколько — хорошо в силу аннигиляции. Интересы чанка представлял один мужчина лет тридцати с небольшим, Звали его Катари (Змей). Так что встретились два змея — оперенный и ползучий. Наверное, только получил власть, не научился делегировать полномочия, поэтому отправился сам решить жизненно важный вопрос. Если не справится, вождем племени станет другой, Черные волосы зачесаны вверх и перехвачены зеленой лентой, образовав «малярную кисть». Одет во что-то типа пончо (прямоугольный кусок шерстяной ткани с отверстием для головы) длиной почти до коленей, перехваченном в поясе широким кожаным ремнем. Расцветка — красновато-коричневые геометрические узоры на темно-зеленом фоне. Судя по перевязанному правому плечу, участвовал в сражении и был легко ранен, скорее всего, стрелой. Лицо отрешенное, как у смертника-добровольца, но светло-карие глаза живые, цепкие, фиксирующие все детали. По моей перевязанной правой кисти скользнул взглядом и внешне никак не отреагировал, хотя, наверное, это приятная новость: если бога можно ранить, то, чем черт не шутит, есть шанс и убить.

Я принимал Катари в патио деревенского дома, сидя в тени у стены на деревянной лавке на каменных опорах. Гостю была предложена низкая трехногая табуретка. Он и так на голову короче, а на табуретке и вовсе казался пигмеем в сравнение со мной. Когда смотришь на собеседника снизу вверх, неосознанно ощущаешь себя подчиненным. Рядом со мной стоял купец-переводчик Туну. Слуга подал нам сосуды из сушеных тыкв, наполненные отваром из листьев коки. Я уже подсел на этот напиток. Без него чувствую себя сдохшим автомобильным аккумулятором. Сосуд я взял правой рукой, дав понять, что рана несерьезная, хотя левой было бы намного комфортнее.

Сделав пару глотков, произнес условия, на которых приму капитуляцию чанка:

— Вы больше никогда не нападаете на моих подданных, нынешних и будущих. К ним относятся не только те, что живут в горах выше вас, но и Чимор с Ичсмой. Вы не нападаете на караваны, которые идут к нам и от нас, — после чего подсластил пилюлю: — На все остальные можете. — Следующие два глотка. — Рядом с караванным путем будут построены три крепости. Вы будете помогать: на каждую выделите десять лам с погонщиками для перевозки грузов. Они могут меняться, но должны служить до конца строительства.– Ещё два глотка. — Начиная со следующего года, будете дарить мне десять молодых лам нагруженных обработанной шерстью. — И еще пара. — Невыполнение любого из этих пунктов станет объявлением войны, которая будет продолжаться до последнего чанка.

— Это все условия? — задал Катари уточняющий вопрос.

— Да, — ответил я и вспомнил, что я все-таки из двадцать первого века: — Нет, еще одно: никаких человеческих жертв. Боги не нуждаются в них. В остальном мы не будем вмешиваться в ваши ритуалы и обычаи, живите, как хотите.

— Твои условия тяжелы, но мы их примем, — после короткого раздумья, произнес он таким тоном, словно имел выбор.

Я улыбнулся снисходительно и произнес нравоучение, как умудренный папаша бестолковому дитяти:

— Вы бы приняли любые мои условия, но, в отличие от вас, я предпочитаю иметь много друзей, а не много врагов, хотя знаю, что с вами мы никогда не установим добрососедские отношения. Просто запомните, что иногда боги наказывают милосердием.

Я был уверен, что подрастет следующее поколение чанка и попробует на слабо инков. К тому времени еще будут живы командиры, которые сейчас со мной. Я постараюсь, чтобы они запомнили, как надо воевать с чанка, и применили боевой опыт с умом.

— Ты должен взять в жены мою сестру, чтобы мы породнились, перестали быть врагами, — выдвинул условие Катари.

Покоритель должен пострадать, а лучшего наказания, чем подсунуть ему жену, не придумаешь. Заодно Катари повысит свое право быть вождем. Я не стал отпираться. Одной женой больше, одной меньше… Тем более, что Оклё вся отдалась заботе о сыне, а Чъаске к моему возвращению из похода станет не до меня, потому что живот ее стремительно растет.

Третью жену звали Илли. На языке аярмака ее имя значит Туман, а на языке чанка — Сок дерева, плода. В общем, оба перевода многообещающие. Была она невысокого роста и с капризным лицом. Подозреваю, что Оклё и Чъаска с ней не соскучатся. Зато все три будут меньше выносить мозги мне.

79

Коммунизм, как и любая религия, держится на вере, то есть обитает в сердце, а не голове, поэтому так легко одурманивает иррациональных восточноевропейцев, азиатов, африканцев, латиноамериканцев, склонных к эмоциональному восприятию бытия, и плохо приживается в странах, населенных рациональными выходцами из Западной Европы. Мои новые поданные были готовы к встрече с зачатками коммунизма, которые я начал внедрять, вспомнив, что мне рассказывал когда-то в будущем гид Тупаку Амар об империи инков. Все пригодные для сельского хозяйства земли были обмеряны и записаны, точнее, завязаны в узелки. Отныне каждый крестьянин получал надел, позволяющий прокормить его семью и отдать треть правителю. Когда людей становилось больше, чем могли прокормить террасы, переселяли молодые семьи на неосвоенные земли, где им первые годы помогало государство. Кочевники платили налоги шерстью, ремесленники — своей продукцией. Последние были сведены в большие мастерские, где изготавливали стандартную продукцию, чтобы не было лишних поводов для зависти. Примерно половину собранного я раздавал знати, а остальное закладывал в хранилища (коллка). Это были сложенные из сырцового кирпича башенки или купола с круглым лазом диаметром сантиметров шестьдесят, расположенным на высоте около метра над землей, который потом заделывали. Кукурузу хранили в больших глиняных кувшинах с маленькими отверстиями; картофель — в циновках из тростника; листья коки — в корзинах из тростника корзинах; высушенные плоды — рогожах из тростника; одежду — в тюках по двадцать комплектов. В случае неурожая, землетрясения, наводнения, пожара, войны каждый житель получал из коллка столько, чтобы его семья не голодала, была одета и имела орудия труда. Вдобавок возле каждого поселения были выделены так называемые храмовые земли. Их обрабатывала община и отдавала весь урожай жрецам, которые молились вместо крестьян богу Солнца, ставшему теперь первым среди равных. Для введения единобожия пока не наступило время. Распределением собранных налогов занимались чиновники. Работали все, только одни на террасах и пастбищах или в мастерских, а другие в кабинетах и храмах или на боевом посту.

Армия была увеличена до пяти с половиной тысяч человек. По тысяче воинов располагались в крепостях и городах на северной, южной, восточной и западной границах империи и полторы тысячи — в столице. Четверть в каждой тысяче составляли лучники. Я научил ремесленников изготавливать несложные составные луки. Раз в два года проводился набор крепких подростков лет двенадцати-тринадцати из разных племен. В специальной школе неподалеку от Куско их обучали в течение двух лет разным воинским навыкам по специальностям: копейщики, лучники, пращники, метатели дротиков. После учебы выпускники распределялись по гарнизонам. Стать воином было мечтой любого жителя империи. Это и почетный статус, и зарплата выше, чем у ремесленника, и доля от добычи, и карьерный рост. Армия была единственной структурой, где можно подняться по социальной лестнице.

Коммунизм я дополнил христианскими заповедями вместе с парой собственных: не убий, не укради, не прелюбодействуй, не лги, не ленись. Как ни странно, они прижились. С нарушителями разделывались быстро и жестоко, разбивая голову дубиной или камнем.

В итоге все в своем социальном слое жили примерно одинаково и примерно счастливо. Натуральный обмен правил бал. Золото и серебро служили для ритуальных целей и изготовления символов власти для старших руководителей. Эквиваленты денег использовались только во внешней торговле, которая вся была в моих руках, как и добыча и распределение еще одной «валюты» — соли, выпариваемой на «соляных террасах», которые уже работали вовсю. Через чиновников я раздавал соль всем поровну, а предметы роскоши — только знатным людям согласно их статусу, который определялся занимаемой должностью.

Следующими благими деяниями, реализовавшимися не так быстро, как мне хотелось бы, была прокладка дорог во все уголки империи. В основном их делали крестьяне в межсезонье, но на основных направлениях им помогали горожане, которых нанимали за счет казны. Так же усиленно занимались ирригацией, подводя воду к неосвоенным землям, а потом сооружали там террасы и рядом жилые дома, которые постепенно занимали переселенцы.

Долина Морай уже была покрыта концентричными террасами. Как мне заявили жившие там люди, так было всегда. Я там завел что-то типа института селекции, где отобранные из разных мест, лучшие из крестьян занимались под присмотром чиновника выведением новых сортов разных сельскохозяйственных культур. Потом семена раздавались в другие поселения, в первую очередь переселенцам. Через несколько лет мои поданные начнут собирать с террас намного большие урожаи.

Затем я наладил почтовую службу. Сперва на самой длинной дороге, проходившей через всю мою империю с юга на север, а потом на более короткой с запада на восток. Они пресекались в столице Куско. Через каждые пару километров был пост, на котором дежурили два молодых крепких длинноногих мужчины (часки), получавшие хорошее жалованье. Прибегал гонец с предыдущего поста, отдавал послание одному из ожидавших и занимал освободившееся место, отдыхая, пока не придет его черед. За несколько часов весть добиралась из самого дальнего конца моей империи до столицы. Если дело касалось в первую очередь цифр, то использовали узелковую письменность, а если надо было изложить много другой информации, то на лоскуте ткани рисовали пиктограммы, похожие на те, что использовали миштеки. Видимо, было заимствование одних у других или оба из одного источника, теперь уже неизвестного. Читать-писать умели только жрецы и чиновники из знатных родов. Они рисовали образцы, которые наносились на ткани, посуду, стены домов. Обычно это были всякие пожелания, просьбы к богам или восхваление их. То есть то, что не только я и другие туристы, но и будущие перуанцы принимали за обычные узоры, оказалось текстами. Интересно было бы прочитать, что было написано на какой-нибудь ряженой из Куско. Наверное, что-нибудь такое же соответствующее объекту, как однажды в московском метро видел вытатуированные на шее русской девушки китайские иероглифы «Перед употреблением разморозить». Впрочем, в данном случае мог быть не глупый стёб, а суровая реальность: русские девушки тают медленно.

Будущие инки — так пока называли только членов моей большой семьи, включавшей и родственников жён — начали плодиться и размножаться. Приток эмигрантов с побережья тоже способствовал увеличению народонаселения империи. Не подкачали и мои жены. Каждая родила по три ребенка. В итоге у меня было пятеро сыновей и четыре дочери, которых я обучил разным нужным наукам в меру моей ленивости.

Главным моим достижением был, конечно, мир, воцарившийся на долгие годы в империи. Больше никто ни с кем не воевал, потому что это было чревато. Я предупредил всех местечковых предводителей (курака), что в случае конфликта виновник будет повешен за ноги высоко, коротко и пока не сдохнет в муках. Если не найду, кто начал первым, повешу обоих, чтобы не ошибиться, а Инти простит невиновного. Извне тоже никто не осмеливался нападать. Урок, преподнесенный чанка, которые считались самым воинственным племенем в этих краях, усвоили все. В том числе и наши восточные и особенно северные соседи, которые раньше имели дурную привычку наносить недружественные визиты. Мне кажется, наступивший мир и был самым верным доказательством моей божественности. Люди с удовольствием верят в того, кто делает их счастливыми или хотя бы не делает несчастными.

80

Всё когда-нибудь надоедает. Привилегии и обязанности бога тоже. К тому же, приближался возраст, в котором я отправился в первое путешествие по эпохам. Вдруг по достижении его я умру, если не перемещусь⁈ Я не знал точно, сколько мне лет, поэтому решил подстраховаться, отправиться в путь немного раньше. Пусть роковой час застанет меня в океане. До Атлантического были слишком далеко и трудно добираться, поэтому решил отправиться в плавание по Тихому океану.

К этому моменту старший мой сын Синчо Рукъа уже достиг двенадцати лет и прошел хорошую школу по управлению империей. Это его земля, пусть ею и правит под присмотром старших родсственников. Я издал закон о престолонаследии, который огласили на площадях всех больших поселений. Трон наследовал старший сын. Если он по каким-то причинам не справлялся со своими обязанностями, должны были собраться мужчины-инки (члены моей большой семьи) и прямым тайным голосованием избрать нового из его младших братьев, которыми считались и кузены.

Жрецам я сообщил информацию о том, что империю инков победят дети виракочей — светлокожие бородатые люди, но с темными волосами, которые прибудут сюда с севера. Им нужно будет золото, из-за которого и убьют много людей, в том числе и моих потомков. Последним правителем будет Тупак Амару, как заверил меня гид с таким же именем. Поэтому большую часть золота надо будет спрятать в Мачу-Пикчу, который построили настоящие виракочи. Жрецы записали с помощью пиктограмм и пообещали хранить в тайне до времени Х.

Народу я объявил, что должен отправиться к своим родителям виракочам, но в трудный для империи момент вернусь. Соврал, конечно. Вернусь сюда туристом в двадцать первом веке. Хотя при полной непредсказуемости моих перемещений по времени и пространству возможны варианты.

Провожал в путь меня отряд из сотни воинов и двух десятков плотников. На ламах везли не только продукты на дорогу мне и на туда-назад сопровождавшим, но и паруса, главные и запасные, канаты, веревки, разобранное рулевое устройство. Еды взяли слишком много, потому что слух обо мне опережал наш караван, и жители поселений на нашем пути считали своим святым долгом снабдить мой отряд всем необходимым.

Конечной точкой моего сухопутного путешествия был мыс Париньяс. Туда из Чан-Ана по моей просьбе уже были доставлены бальсовые бревна: три длинных толстых на корпус, три потоньше на мачту и много более тонких для изготовления палубы и надстройки. Я решил совершить плавание на плоту, повторить (или опередить?) Тура Хейердала.

Пришедшие со мной мастера, которые еще в Куско потренировались, что именно надо будет изготовить, быстро построили тримаран с более длинным средним бревном. В бревна корпуса была вставлена трехногая мачта под прямой парус. На корме к среднему приделали руль с большим пером и длинным балером. Палубу из тонких, обтесанных сверху бревнышек застелили толстым слоем тростника, который использовали и для крыши надстройки. В специальные ящики уложили запасные паруса, канаты, дрова, пресную вода в больших глиняных кувшинах с узким горлышком, заткнутым кукурузной кочерыжкой, и продукты питания, в первую очередь кукурузные сухари, вяленое мясо и сочные фрукты и овощи. Я длинном коробе в надстройке я поместил оружие, доспехи и новый спасательный жилет, изготовленный из бальсовых плашек в чехле из плотной шерстяной ткани. На корме закрепили каноэ из тростника на тот случай, если захочу прометнуться к берегу за водой, едой или дровами.

Тепло попрощавшись со своим отрядом, особенно с Гуамом, к которому привык, и в очередной пообещав вернуться, я отправился в плавание. Курс держал на северо-запад, чтобы быстрее добраться до Северного Пассатного течения, которое движется к берегам Азии. С помощью Южного Пассатного течения можно было оказаться возле берегов Австралии и повстречаться с туземцами, если меня перекинет в эпоху до семнадцатого века, когда этот континент откроют европейцы, или на какие-нибудь острова с каннибалами, где у меня будут шанс повторить судьбу Джеймса Кука.

Плавание проходило спокойно. В районах рядом с экватором Тихий океан оправдывает свое название. Целыми днями я лежал на палубе в тени паруса или в надстройке и мечтал о том, как вернусь в двадцать первый век и займусь… Тут было много вариантов, среди которых капитан дальнего плавания занимал одно из последних мест.

Я наловчился ловить рыбу и собирать водоросли, из которых выжимал сок. Впрочем, проблем с питьевой водой не было, потому что несколько раз шли проливные дожди. С едой тоже всё было хорошо, потому что в жару у меня пропадает аппетит и во время безделья расход калорий резко падает. Пойманной и запеченной рыбы вполне хватало. Свежие овощи и фрукты, которые быстро портились, ел, чтобы разнообразить меню и не заболеть цингой.

Сперва вел счет дням, потом сбился, поэтому не могу сказать точно, на какой день плавания северо-западнее своего курса увидел горную вершину. Я решил, что это вулкан Апо на филиппинском острове Минданао. В будущем весь архипелаг будет считаться стрёмным местом, поэтому подвернул вправо, собираясь обогнуть его с севера и выйти к материку, к территории будущего Китая, не знаю, как он сейчас называется. Оттуда морем или по суше отправлюсь в Европу.

Шторм начался в конце светового дня. Сильный восточный ветер, подняв волны, понес меня к берегу. Я убрал парус, принайтовал всё по-походному. Предположив, что это по мою душу, облачился в доспехи и спасательный жилет, нацепил на себя оружие, серебряную флягу с водой и котомку с вяленым мясом. Сидел в надстройке, где не так сильно заливало водой. До высокого темного берега, который не столько видел, сколько угадывал по звуку разбивающихся о него волн, оставалось с пару кабельтовых, когда мое плавсредство налетело на подводное препятствие. Удар показался мне слабым, но крепкий плот вдруг развалился на несколько частей. Я успел перескочить на ту, где было каноэ, одной частью уже оказавшееся в воде. Столкнув его полностью, сел и, захлестываемый волнами, погреб коротким веслом, двигаясь вдоль скалистого берега, чтобы найти место для высадки. Осталось только разглядеть его в темноту. Волны захлестывали каноэ, норовя перевернуть, поэтому я клонился то к одному борту, то к другому, чтобы удержать равновесие, и помогал себе веслом, Не знаю, сколько продолжалась эта борьба, пока высоченная волна не накрыла меня и вышвырнула из каноэ. Вода показалась очень теплой. Спасательный жилет держал хорошо, поэтому я погреб на шум волн, разбивающихся о берег, который, пусть и скалистый, казался более безопасным местом, чем бушующий океан.

Content

Кетцалькоатль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4