Александр Чернобровкин

Намбандзин

Глава 1

НАМБАНДЗИН

Двадцатый первый роман (двадцать седьмая книга)

цикла «Вечный капитан»

1. Херсон Византийский

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. НАМБАНДЗИН.

1

Начало каждой новой эпохи напоминает мне просыпание после попойки в незнакомом месте. Лежишь на земле с потрескивающей, как спелый арбуз, головой, смотришь в бездонное и безответное небо и пытаешься вспомнить, что было вчера, где ты и как, черт побери, здесь оказался, и в какой стороне твой дом, чтобы побыстрее добраться до него и выпасть из непонятного⁈ Впрочем, на половину этих вопросов — что и как — я знаю ответ. Скоро определю, где я, а вот моего дома, скорее всего, еще нет и в проекте, так что направления к нему не существует, и любой ветер будет мне попутным.

Я сажусь, отряхиваю с кольчуги частички сухой, прошлогодней травы, на которой лежал, адаптируясь к новой реальности. Солнце еще не взошло, но видно уже хорошо. Берег каменистый и не такой высокий, как казался с воды. Мне повезло выплыть к тому месту, где плавно уходит вверх. Я прошагал метров двадцать, после чего лег на краю жидкого леса, который ночью показался мне густым, а на самом деле высоких кустов в нем было больше, чем низких деревьев. На суше ночью лучше не торопиться. Костер решил не разводить, не накликать беду, пока не определюсь, куда попал. Нагреб прошлогодних листьев и травы, сделал мягкое ложе, положил под голову мокрый спасательный жилет и даже покемарил немного, когда подсох и согрелся.

На рассвете огляделся. Лес рядом со мной был не затоптан и следов деятельности человека не обнаружил. Значит, ходят здесь редко. Да и что здесь делать⁈ Берег неудобный для высадки с лодок, почва каменистая, деревья чахлые, разве что на дрова годятся. Самое интересное находилось северо-западнее. Я сперва подумал, что это широкое треугольное (вершиной вверх) облако, порозовевшее то ли от лучей восходящего солнца, то ли поранилось, зацепившись за гору, а потом догнал, что это заснеженный пик, испускающий темный дымок. У филиппинского вулкана Апо вершина более округлая и обледенелой может быть только теоретически, если сейчас очередное похолодание климата. Впрочем, вулканы любят менять прическу. Скорее, это Фудзияма, которую я в свое время видел так часто, что переставал замечать. Для человека, выросшего среди терриконов, она с большого расстояния казалась всего лишь одним из них. То есть бальсовый плот сильно снесло к северу.

Даже не знаю, повезло мне или нет. Что лучше — сражаться с каннибалами на Филиппинских островах или с самураями на Японских⁈ Впрочем, смотря какой сейчас век. Может, на Филиппинах уже орудуют испанцы, а Япония закрыта для иностранцев. Помню, что несколько веков попасть в эту страну можно было только через порт Нагасаки, а дальше — по особому разрешению, но забыл, когда началась и закончилась самоизоляция. Во время двух стоянок в порту Осака у меня сложилось впечатление, что она таки продолжается, только в другой форме: иностранцам можно шляться по всей стране, но без проникновения в ее духовную суть, облаченную в сложный и строгий церемониал. Китайские церемонии, не говоря уже о европейских — бледная тень японских. Если сейчас действует запрет, надеюсь, мне зачтут попадание в страну в результате кораблекрушения и всего лишь выдворят в единственный открытый порт, откуда с радостью уплыву первой же каравеллой, или клипером, или — а вдруг⁈ — пароходом. Заодно исполнится мечта из курсантских времен побывать там, которая появилась после прослушивания песни о французском капитане, который любил девушку из Нагасаки. Кстати, ни разу не встречал француза, который при наличии выбора стал бы пить английский эль. Это для них, как обусурманиться для русских.

Решил не тянуть время, не ждать, когда все высохнет, упаковал барахлишко и пошел вдоль берега на север, где берег уходил влево, на запад. Может, там бухта и какое-нибудь поселение рыбаков. Их должно быть здесь немеряно. Не знаю, как сейчас, а в будущей Японии, говоря еда, подразумевали морепродукты. Рис занимал второе место.

Шел часа три или дольше, пока мои ожидания оправдались наполовину. Бухты впереди не оказалось, зато была рыбацкая деревня домов на пятьдесят, огороженная сухим рвом и валом, по верху которого был частокол из заостренных толстых стволов бамбука. С вершины холма, на котором я находился, было видно, что жилища одноэтажные, построенные из бамбука, как целых стволов, так и пластин, и циновок. Все удобства, включая кухню, во дворе. Высокие крутые крыши из рисовой соломы и какой-то сухой травы, придавленные бамбуковыми жердями. Окон нет. Двери раздвижные и без какого-либо запора. В двадцать первом веке это будет бесить европейцев, которые сдуру или из жадности селились в «старинных» японских отелях, потому что кто угодно мог ввалиться к кому угодно в какое угодно время. И ценные вещи приходилось оставлять на ресепшене, благо бесплатно.

На берег возле деревни было вытащено с десяток лодок странной формы — типа большого овального тазика диаметром метра два с банкой в кормовой, наверное, трети. Весло одно и короткое. Из лодок выгружали морскую капусту. В студенческие годы потреблял ее, когда сидели без денег. Жена утверждала, что эти водоросли очень полезны для здоровья. Для ее здоровья — может быть. Как по мне, нет ничего полезней мяса. Помню историю из позднесоветского времени, когда какие-то махинаторы в банки с этикеткой «Морская капуста» положили черную икру и по ошибке отправили партию в обычные московские магазины. К удивлению продавцов, банки с консервированной водорослью, годами пылившиеся на полках, были сметены покупателями, причем по всему городу. Хотя допускаю вариант, что это была хитрая рекламная акция какого-нибудь ушлого начальника городской торговли.

На значительном удалении от берега бултыхалось еще с десятка полтора лодок разного размера и конструкции. Кроме «тазиков», были «корыта» — тупой нос и корма — длиной метра четыре-пять с тремя-четырьмя рыбаками и две лодки длиной метров восемь-десять с острыми носами, тупой кормой и соломенной крышей на шестах над центральной третью. Очень далеко от берега на запад шла трехмачтовая джонка с парусами из циновок, причем две передние мачты были очень короткими и наклонены вперед. Первая, совсем маленькая, располагалась сразу за форштевнем или над ним (блинда?), вторая (фок?), на метр повыше, между ней и третьей (грот?), которая, очень высокая, находилась немного позади миделя. В отличие от китайских джонок, все паруса были прямоугольными и рея крепились к мачте симметрично.

Десятка два человек бродили с корзинами по оголившемуся из-за отлива, песчаному дну и палками в форме узкой лопаточки выкапывали спизулу — ракушки диаметром сантиметров пять-шесть. Как-то ел их в японском ресторане сырыми с соевым соусом. Стоили дорого, а удовольствие такое себе. Хотя на вкус и цвет фломастеры разные.

Большая часть рыбаков мелка, сухощава и с редкой растительностью на лице: усы так-сяк, а бороденки никудышные совсем. Одеты в пеньковые набедренные повязки, один конец которой пропущен между ног и закреплен на поясе. Лишь несколько были в пеньковых распашных рубахах с рукавами до локтя и штанах до колена. Когда-то в будущем я в таком одеянии занимался каратэ и сперва называл кимоно, но позже меня, обозвав лошарой, просветили, что это кейкоги (одежда для тренировок). На головах конусообразные соломенные шляпы, у некоторых черного цвета. Кто-то бос, кто-то, в первую очередь сборщики спизулы, обут в гэта — деревянные туфли типа табуреточки с двумя толстыми ножками-платформами и двумя ремешками, пропущенными между большим и вторым пальцем, как у шлепанцев, которые в СССР называли вьетнамками.

Завидев меня, добытчики морепродуктов прекратили работу, уставились молча. Человек в доспехах и при оружии, тем более, чужестранец — уравнение со многими неизвестными. Теоретически они могут напасть толпой и забить меня веслами. Другое дело, что это может обойтись им слишком дорого или запал закончится после того, как я завалю самых резвых.

Попав в любую страну, я обязательно спрашивал у лоцмана или судового агента самые необходимые слова на их языке, так сказать, туристический набор. Само собой, знал кое-что и на японском: коннИчива-сайоннарА (здравствуйте-до свиданья), икурА дес ка (сколько стоит), аригАто (спасибо), сумимасЭн (извините)… Сейчас явно не двадцать первый век, но обычно эти слова не меняются за все время существования этноса.

— Конничива! — мило улыбаясь, произнес я и помахал правой рукой с открытой ладонью.

Рыбаки дружно согнулись в поклоне и поприветствовали меня. Не знаю, как сейчас, а в будущем в Японии сложится целый набор поклонов на все случаи жизни. Их будут впитывать с молоком матери и соблюдать в самых неожиданных случаях. Я видел, как молодой японец, говоривший, наверное, с шефом по мобильному телефону, постоянно кланялся. Рыбаки прогнулись градусов на сорок пять, что по меркам двадцать первого века обозначает высокую степень почтения. Сейчас, скорее всего, тоже. Дальше идет только земной поклон, когда подставляют открытую шею, что знак предельной покорности и/или доверия.

Я жестами изложил историю о шторме и моем чудесном спасении и спросил, куда мне, бедолаге, податься, где здесь город большой? Первую часть поняли правильно, а вторую — по-своему. Один из рыбаков, худой старик с тонкими, как у цапли, ногами, показал мне жестами, чтобы шел за ним. Я еще подумал, что собирается отвести меня до ближайшего города. Всё оказалось намного проще. Старый рыбак привел меня к большому дому, где во дворе на низком складном стульчике сидел европеец в черной шерстяной сутане с капюшоном. Черные, густые, немного вьющиеся волосы выбриты на темени. Смуглое лицо, заплывшее жирком, с двух-трехдневной щетиной. Брови черные и такие длинные и густые, что напоминали заросли терновника. Нос большой и хрящеватый. Верхняя губа тонкая, а нижняя в разы толще, будто с другого лица. Копоратка — белая жесткая вставка в стоячий воротник — отсутствовала. В смуглых руках четки из серо-черных агатов. На ногах кожаные туфли с задником и передней частью с разрезами, которые напоминали когти крупного хищника. Завязаны на подъеме двумя кожаными ремешками. Насколько я помню, такую модель в Голландии шестнадцатого века называли «медвежья лапа». Тогда там еще встречались изредка эти хищники.

Трудно сказать, кто из нас удивился больше, но я нашелся первым и поприветствовал на испанском языке, потому что принял монаха за уроженца Пиренейского полуострова. Он ответил, и по акценту я понял, что не ошибся в общем, но передо мной португалец. Тогда я повторил приветствие на его родном языке и заработал радостную улыбку.

— Откуда ты, сын мой? — спросил он на португальском.

— Норманн, — ответил я и поведал легенду, придуманную на ходу: — Приплыл сюда с данами. Наш корабль вчера во время шторма налетел на подводные камни и затонул. Я чудом спасся. Про остальных ничего не знаю.

— Бог смилостивился над тобой и помог. Наверное, ты глубоко веруешь в него, — сделал вывод монах, после чего поинтересовался: — А ты не гугенот случайно?

Видимо, протестантов, которых он называл на французский манер, спасает черт.

Я чуть не ляпнул «атеист», но успел сдержаться и заявил:

— Не знаю. Я в церковных делах не сведущ. Молюсь себе богу, как умею.

— Тоже правильно, — согласился он и представился: — Меня зовут Афонсу Гомеш.

— Мои соратники-португальцы, с которыми плавал в Западную Индию, называли меня Алехандру Нильсен, — сказал я.

— Я вижу, ты много где побывал, — сделал он вывод.

— Да, черти носили меня по всему миру, пока не выкинули на этот берег, — шутливо произнес я.

— Помяни черта — и он появится! — наставительно молвил Афонсу Гомеш и перекрестился.

Я последовал его примеру, потому что догадался, что этот тип будет мне нужен, по крайней мере, в ближайшие дни, пока не освоюсь здесь. Сидит он во дворе самого большого дома деревни, значит, принят, так сказать, по высшему уровню.

— А какими судьбами ты оказался здесь, падре? — в свою очередь поинтересовался я.

— Приплыл сюда из Гоа, это в Восточной Индии, чтобы нести слово божье язычникам, — сообщил он.

Значит, Индию уже окучили. Теперь приперлись колонизировать Японию.

— Из какого ордена? — задал я следующий вопрос.

— Из Общества Иисуса, — ответил он.

Так называли себя иезуиты. Не знаю точно, когда они появились, но во время моей «голландской» эпохи (конец шестнадцатого века) уже были.

— Запамятовал, какой сейчас год от Рождества Христова? — спросил я.

— Тысяча пятьсот пятьдесят первый, — ответил Афонсу Гомеш.

Да, далековато меня закинуло, как по расстоянию, так и по времени. Через семнадцать лет я должен объявиться в Роттердаме. Интересно, как это случится? Или возможно существование одновременно в двух разных местах и даже встреча с самим собой, допустим, в бою за противоположные стороны, в результате чего случится аннигиляция? Или не случится, потому что не узнаю самого себя, и одна моя версия убьет другую? И что потом? Если новая старую, то куда денутся прожитые между ними эпохи, а если старая новую, то всё, отпрыгался⁈ Чем глубже ищешь ответ, тем больше новых вопросов…

— Что тебя так смутило, сын мой? — полюбопытствовал иезуит.

— Мне предсказали, что умру в тысяча пятьсот шестьдесят восьмом году. Вот и подсчитывал, сколько еще осталось, чтобы успеть замолить грехи, — выдал я.

— Не верь всяким мошенникам! — произнес он очень эмоционально, потому что самый лютый враг обманщика — его коллега, и посоветовал: — Исповедуйся почаще — и бог простит тебе все грехи. Если хочешь, могу прямо сейчас.

— Позавчера, в начале шторма, исповедовался. Мало ли что могло случиться. С тех пор, вроде бы, не грешил, ни делами, ни помыслами, — отбился я от предложения.

— Как хочешь, — сказал Афонсу Гомеш и обратился на японском языке к пожилой женщине, наверное, хозяйке, которая вышла из дома и замерла от удивления, увидев меня.

Что он сказал, я не понял, но женщина вернулась в дом.

— Сейчас приготовит нам чай, — сообщил иезуит. — Пробовал такой напиток?

— Приходилось, — ответил я, — хотя вина выпил бы с большим удовольствием.

— Я тоже! — с глубокой горечью признался Афонсу Гомеш. — Здесь его нет. Делают нихонсю из риса. Это что-то типа вашего пива, только слаще.

Наверное, он говорил о сакэ, как иностранцы будут называть все японские алкогольные напитки. На самом деле, как мне когда-то рассказал судовой агент в Осаке за рюмкой русской водки, которую японцы предпочитают западноевропейским винам, будет их много, так сказать, на любой кошелек, разной крепости, приготовленных из разных сортов риса разной шлифовки и с разными, странными и не очень, добавками.

Хозяйка первым делом принесла мне раскладной стульчик с деревянной основой и кожаным сиденьем, второй ходкой — маленький низкий столик и только третьей керамический чайник и чашки, простенькие, без узоров и других изысков.

Пока она шустрила, я поинтересовался у иезуита:

— Давно здесь?

— Второй год, — ответил он.

— И как продвигаются дела? — продолжил я расспрос.

— Неплохо! Я бы даже сказал, что лучше, чем в Гоа! — радостно сообщил Афонсу Гомеш. — Даймё — герцог по-нашему, потому что боковая ветвь королевской семьи — Китабатакэ Харумото был крещен моим предшественником. Не поверишь, но согласился после того, как ему пообещали всего полсотни аркебуз. Аборигены не знали огнестрельного оружия, хотя порох у них был. Использовали его во время языческих ритуалов. Получив оружие, даймё разрешил нам нести слово божье в его провинцию Исэ. Она считается самой богатой: тут и земли много плодородной, и море, и торговые пути проходят.

Когда хозяйка наполнили наши чаши зеленым чаем, я поблагодарил ее на японском языке, после чего она, улыбаясь, трижды поклонилась мне.

— Откуда знаешь их язык? — подозрительно спросил иезуит.

— Даны научили. Они наведывались сюда три года назад, — нашелся я.

— Наверное, гугенотами были, и бог покарал, — сделал вывод Афонсу Гомеш, после чего добавил очень эмоционально: — Только здесь их не хватало! Развели бы смуту, настроили местных против истинных христиан!

Во всех бедах виноваты иноверцы, иноземцы, инопланетяне… Нужное подчеркнуть.

2

Все люди предпочитают говорить. Слушать готовы только шпионы и невесты, да и то до тех пор, пока не услышат нужное. Афонсу Гомеш не был исключением, несмотря на то, что иезуит и шпион — это синонимы. Видимо, у него давно не было свободных ушей, понимающих португальский язык, потому что просвещал меня без умолку. Надо отдать должное, человеком он был наблюдательным, образованным по меркам этой эпохи и умеющим делать логические выводы.

Как он рассказал мне, что остров, на котором мы нахожимся, самый большой в архипелаге, называется, как и вся страна, Нихон (Место, где восходит солнце). Так их прозвали китайцы, проживавшие западнее, и аборигены не стали спорить, самоназвавшись нихондзинами. Королем — тэнно или субэроги (правящий хозяин) — сейчас числится пятидесятишестилетний Го-Нара. Именно числится, потому что власть его номинальна. Тэнно настолько беден, что десять лет собирал деньги на свою коронацию, в том числе продавая подданным листы бумаги со своими каллиграфическими упражнениями. Говорят, каллиграф он отменный. Я заметил, что у плохих правителей всегда хороший почерк. Про обратные варианты ничего не скажу, не хватает фактов. Злые языки утверждают, что живет Правящий хозяин в лесу в деревянной хижине, и его дети играют, вылепливая «пирожки» из грязи. Вместо него, тоже номинально и всего над несколькими провинциями, правил тринадцатый сейи-тайсёгун (карающий главнокомандующий) Асикага Ёситэру, которому в этом году стукнуло пятнадцать лет. Точнее, он исполнял советы своего родственника и канрэя (советника) Хосокавы Харумото, пока два года назад обоих не выгнал из столицы Кёто (наверное, Киото) их самый опытный и влиятельный полководец Миёси Нагаёси — воистину карающий главнокомандующий. В итоге страна развалилась на несколько регионов разной величины, которыми правили даймё (рассказчик называл их графами), иногда подлого происхождения. Каждый хотел стать главным, поэтому все дружили против всех. Хорошие воины и оружие, особенно огнестрельное, были на вес золота. Иезуиты с помощью аркебуз быстро находили общий язык с местными правителями, получая взамен неслыханные привилегии. Христианским миссионерам было разрешено не только прельщать лохов, но и строить храмы на бросовых или купленных землях и не платить налоги.

Кстати, аборигены сейчас называют европейцев намбандзинами (варварами с юга), потому что каравеллы приходили с юга и члены экипажа были по местным меркам исключительно некультурными людьми. В мои предыдущие визиты на Японские острова прозвищем залетных было презрительное сокращение от гайкокудзин (вне страны человек, иностранец) — гайдзин (вне человек), то есть животное. В то время ни в одной стране мира не было такого настороженного и презрительного отношения к понаехавшим, как в Москве и во всей Японии. В последнем случае на тебя не будут нападать, оскорблять, а просто тихо игнорировать. Если вдруг повезет и займешь сиденье в битком набитом вагоне метро, а других здесь не бывает, разве что поздно ночью, соседнее будет свободно. Я специально садился посередине ряда — и всю поездку слева и справа от меня было пусто, ехал фон-бароном, хотя пассажиры стояли рядом впритык. При этом тебе обязательно помогут, если окажешься в затруднительном положении, как вытаскивают, держа двумя пальцами за шкирку, мокрого блохастого котёнка из глубокой грязной лужи.

Афонсу Гомеш потому и находился в рыбацкой деревне, что следил за строительством новой церкви. Возводили ее быстро из бамбука, которого здесь валом, целые рощи. Когда-то для меня было большим открытием, что это не дерево, а многолетняя трава. Иногда вымахивает в высоту метров до десяти. Строительство обещали завершить к вечеру.

Во второй половине дня вернулся с уловом хозяин дома по имени Мэнэбу — сухощавый мужчина лет пятидесяти. У него большая лодка с навесом и шестью гребцами, трое из которых его сыновья. Ловит в основном кальмаров и креветок, которыми и накормили на ужин нас с Афонсу Гомешом.

По местным меркам Мэнэбу состоятельный человек, поэтому был еще и камадо (старостой), то есть отвечал перед чиновниками даймё за всех жителей деревни. За это он был освобожден от налогов. В свою очередь ему починялись старшие групп из пяти домов. Группа несла ответственность за всех своих членов, в том числе налоговую и уголовную, а деревня — за все пятидворки. Если жители примыкали к бунту, старосту казнили первым. Такое часто случалось в неурожайные годы.

Ели мы в доме, разделенном перегородками из бамбуковых рам, на которые натянута рисовая бумага, пропитанная чем-то и довольно красиво разрисованная: бамбук, тростник, журавли и еще какие-то птицы… Часть «столовой» возле входа была земляной, а дальше шел деревянный помост с прямоугольным углублением для очага, сложенного из камней. Перед помостом разувались и перемещались по нему босыми. Хозяин сидел на циновке возле дальней короткой стороны очага лицом к земляной части, а рядом хозяйка. Нас с монахом посадили на одну большую циновку возле длинной левой, если смотреть от входа, стороны. За нашими спинами поставили бумажный экран, чтобы защищал от сквозняков. Остальные члены семьи расположились напротив гостей, причем младшие во втором и третьем ряду. В трапезе принимала участие вся патриархальная семья, включая старших внуков. Каждому дали поднос с двумя деревянными чашами, пустой и наполненной хисио (соевым соусом), который отличался по вкусу от того, что ел в будущем. В первой смешивали ингредиенты, подаваемые невестками, которые поедят позже, а из второй добавляли соус по вкусу. Аборигены сели в неформальную позу и поставили подносы на колени. Мы с Афонсу Гомешем расположились, вытянув ноги и поставив подносы на циновки. Японцы ели деревянными палочками, держа чашу возле рта. Мы — ложками, наклоняясь к чаше. Первым блюдом были порезанные на маленькие кусочки и перемешанные кальмар, дайкон (белая редька), морковь и еще какая-то трава. Далее подали креветок, приготовленных в кляре, с пшенной кашей. Как похвастался иезуит, это португальцы научили аборигенов готовить морепродукты в кляре. Запивали зеленым чаем из маленьких глиняных пиал. Никаких церемоний, наливай и пей. Ни сахара, который, как сказал монах, известен здесь, ни меда к чаю не подавали. Может, не было ни того, ни другого, а может, его не принято предлагать мужчинам. В двадцать первом веке сладкое разрешалось есть только женщинам и детям обоего пола. Обозвать взрослого японца сладкоежкой — это как русского молокососом. Рис тоже не предлагали ни в каком виде. Оказывается, он слишком дорог для бедноты, используется вместо денег, в первую очередь для уплаты налогов. Основная единица измерения риса — один коку. Это сто восемьдесят литров (сто пятьдесят килограмм) белых, отшлифованных зерен. Столько в среднем уходит на питание одного самурая в год.

После еды нас поместили в маленькой комнатенке, отделенной раздвижными перегородками. Спали на татами. Внутри матов рисовая солома, а сверху слой из сухой, более плотной и прочной травы, которую называют игуса. Вместо подушки деревянный валик, обернутый, видимо, для нас дерюгой. Само собой, акустика на высоте, будто любовью занимаются рядом с тобой. После долгого воздержания слушать это всё было тоскливо. Храп иезуита был слабым помощником в борьбе с искушением.

Глава 2

3

Встали хозяева и Афонсу Гомеш рано, с курами. Я слышал их возню, но не хотел выпадать из сладкой дремы. Когда наконец-то заставил себя подняться и выйти во двор, уже подавали завтрак. Накормили нас нарезанным на кусочки, вяленым кальмаром и холодной вчерашней пшенной кашей.

После еды иезуит отправился в новую церковь, освятил ее и провел первую службу. Пришли все жители деревни, но внутри были только мужчины. Они расположились на циновках, которыми был выстелен пол. Аборигены сидели в официальной позе сейдза: спина прямая, ягодицы на пятках, ступни подошвами кверху, большие пальцы ног рядом, руки на бедрах ладонями вниз. Всех, включая Афонсу Гомеша, удивило, что и я принял такую же позу. Освоил ее, когда занимался каратэ, а потом в Китае частенько приходилось. Мне не в тягость просидеть так час-полтора. Если дольше, начинают неметь ноги, как у японцев, когда сидят на стуле. Видел в японских скоростных поездах, как мужчины, разувшись, сидели в креслах в неформальной позе агура (со скрещенными ногами), а женщины — в позе ёкодзувари (задница рядом с ногами, направленными коленями немного вбок, будто промахнулась).

Иезуит начал с молитвы на латыни, а затем очень артистично, эмоционально произнес проповедь на японском языке. Моего словарного запаса не хватило, чтобы оценить ее по достоинству. Зато остальным слушателям вставило. Лица у них были зачарованные, как у детишек, которые смотрят фантастический мультик о сверхчеловеках. Затем было причастие, во время которого пирожки из гречихи заменяли хлеб. Вино мирянам сейчас не полагается, только священнослужителям, поэтому заменять его на сакэ не пришлось, хотя, уверен, рыбаки не отказались бы.

Этот напиток сейчас производят только в монастырях и городских винокурнях по, так сказать, лицензии, купленной у даймё. Продают не в бочках, с которыми только познакомились, благодаря португальцам, а в деревянных и глиняных кувшинах разной емкости. В будущем эти бочки, разрисованные и оплетенные веревками, будут везде, особенно много в храмах буддийских. Монахам запретят самим изготовлять сакэ, поэтому снабжать их будут прихожане. Видимо, количество пустых бочек будет означать статус богоугодного заведения. Это как возле церкви выставлять ящики с бутылками из-под водки, выдутой попом и прихожанами. До пастеризации тоже еще не додумались, поэтому пьют, пока напиток свежий. Со временем сакэ мутнеет, становясь кислым и вонючим.

Отработав, Афонсу Гомеш покинул деревню, пообещав вернуться через несколько дней. Четыре рыбака несли его в каго (паланкин), который отличался от европейского тем, что пассажир полулежал в деревянном коробе, установленном на длинные жерди, которые несли на плечах крестьяне. Рикш пока нет. Сзади шли еще два человека, несли корзины с вяленой рыбой, подаренной иезуиту благодарными неофитами.

По пути Афонсу Гомеш рассказал мне, что лошади здесь имеются, правда, мелкие, не чета европейским. Используют их в основном, как вьючных. Верхом ездят только состоятельные самураи. Перевозят грузы на вьючных лошадях и изредка на повозках с двумя колесами большого диаметра, в которые чаще запряжены люди, чем волы или коровы. Может, поэтому лошади и коровы считаются грязными животными и в пищу не употребляются. Впрочем, любое мясо не в чести у аборигенов. Буддизм, понимашь! Едят только местных кур, мелких и жестких, и их яйца.

Положив свое барахло на крышу паланкина, я шел справа от него. Дорогие грунтовые, но, благодаря почти полному отсутствию колесного транспорта, не разбитые. Движение левостороннее и строго соблюдается, хотя дорожных полицейских нет и в помине. По совету иезуита кольчугу и шлем не снимал, и мой лук лежал сверху с натянутой тетивой. На дорогах шалили. В основном этим занимались ронины — самураи, оставшиеся без хозяина. По байкам, добравшимся до двадцать первого века, они обязаны были сделать харакири, но романтичных идиотов пока мало. Большинство ронинов предпочитало найти нового хозяина и во время поиска перебивалось грабежами.

Грунтовая дорога шла между полями, разделенными на небольшие возделанные участки. С них собирают по три урожая в год: во время сезона дождей сажают рис, потом овощи, потом просо, гречку, ячмень, пшеницу… Вся земля принадлежит императору, точнее, его представителям на местах — даймё. Налоги составляют от половины до двух третей урожая. В Европе и России в эту эпоху — процентов двадцать-тридцать. Впрочем, при трех урожаях в год у японского крестьянина оставалось больше. При этом арендатор земельного участка имеет второй по значимости статус после самурая, даже император засевает рисом небольшой клочок, метра два на три. Ниже находятся ремесленники и рыбаки, за ними — купцы, торговцы, которые, по мнению аборигенов (трудно с ними не согласиться!) ничего не производят, а замыкает всякая шваль типа бродячих актеров, акробатов, певцов, музыкантов… Через четыре века, как предсказано в Евангелие, последние станут первыми, а первые — последними.

4

Иезуиты, несмотря на малое количество их на Японских островах, довольно широко раскинули сети. Недаром считают себя потомками рыбаков-апостолов Петра и Андрея. Почти в каждом крупном населенном пункте была церковь, пусть маленькая, построенная из бамбука и циновок, но всё же. Афонсу Гомеш в одиночку обслуживал целую провинцию и, по его словам, обратил в христианство несколько тысяч язычников, как он называл синтоистов и буддистов. С горящими глазами иезуит убеждал меня, что лет через десять-двадцать, самое большее пятьдесят, все здесь будут исповедовать истинную веру. Я не стал говорить ему, что вскоре христиан на островах останется ровно столько, сколько потребуется, чтобы показывать нормальным людям, до чего можно докатиться, если слушать намбандзинов, и почти все будут собраны в порту Нагасаки.

Маршрут был извилистым. Как я понял, Афонсу Гомеш совершал регулярный объезд своей паствы. На ночь мы останавливались в поселениях, в которых была бамбуковая, как по мне, во всех смыслах слова, церковь. Там нас кормили ужином в доме самого богатого жителя и укладывали спать. Ночи были теплые, поэтому я предпочитал ночевать на свежем воздухе. Так меньше отвлекающих моментов от приятной процедуры. Утром еще раз кормили, иезуит исполнял свои служебные обязанности в церкви, после чего отправлялись дальше с новыми носильщиками. Предыдущие отправлялись домой.

Не знаю, зачем он поперся в Дзинга, расположенный рядом с городком Исэ. Наверное, есть особый кайф лягнуть ослабевшего конкурента. Дзинга можно перевести, как храм. Поскольку это главное священное место империи Нихон, типа Ватикана у католиков, личного названия у него нет. В двадцать первом веке я видел рекламу в туристических агентствах этого исторического объекта, в то время очень раскрученного, с десятками миллионов паломников в год, но так и не удосужился съездить, хотя время и деньги были. Может показаться странным, но мне в Японии нравилось ездить на остроносых скоростных поездах-синкансэнах. Два с половиной часа из Осаки в Токио (пятьсот км) и на другом в обратную сторону. Купил недешевый билет на правое сиденье у окна — и смотришь на стремительно проносящиеся мимо пейзажи, как первозданные, так и урбанистические. И то, и другое впечатляло намного больше, чем многолюдная, шумная суета улиц и заведений.

Синтоизм — это типичная для всех примитивных народов вера в духов (ками). У каждого рода деятельности, природного явления и объекта есть свой ками. Плюс люди с уникальными способностями и души умерших. Что интересно, синтоистские боги смертны и могут вступать в самые разные отношения с людьми. По одной из версий индивиды с неординарными способностями — дети от смешанных браков. В двадцатом веке синтоизм станет основой анимэ и прочего японского фольклора.

Располагался Дзинга на берегу реки Исузу, сейчас неглубокой, чуть выше колена. Наверное, в честь нее назовут автомобильную компанию по производству грузовиков. Комплекс состоит из внутренней части (Найку), где обитает Аматэрасу, богиня Солнца и основоположница императорской семьи, и хранится ее подарок — бронзовое зеркало, которое никто, кроме императора и старших служителей храма, не видел, и внешней (Гэку), где обосновалась ее кухарка — богиня еды Тоёукэ. Обе огорожены высоким бамбуковым частоколом, в котором не хватало половины или больше стволов — заходи кто хочет. Раньше главными жрицами была принцессы, но лет двести назад им, видимо, надоело заниматься всякой ерундой. Расстояние между кухней и столовой километра четыре. Середина дороги заросла травой, потому что надо там ходят ками, а остальные обязаны двигаться по краям. В том месте, где путь пересекал реку, на обоих берегах стояло по тории — высокие ворота с двумя верхними перекладинами и без створок. Как рассказал иезуит, у язычников, то есть синтоистов, проход через тории и пересечение реки вброд было заодно процессом омовения перед вступлением на «чистую» территорию.

Дзингу надо перестраивать каждые двадцать лет. Деньги выделял император. Последние девяносто лет венценосцам самим не хватало, поэтому обе части имели жалкий вид. Храм богини Тоёукэ сгорел много лет назад и до сих пор не был восстановлен. Осталась только конюшня, в которой стояли две её лошади, на которых, наверное, отвозила по ночам приготовленную пищу хозяйке. Готовили в одной из хижин, которых было несколько десятков на огороженной территории. Огонь зажигали трением. Ингредиенты выращивали на полях за забором. Имелась и своя винокурню (или сакэкурня⁈). То есть богиня Солнца была не дура приложиться.

Во внешнюю часть мы даже не стали заглядывать. Двигаясь строго по заросшей травой середине дороги, мы добрались до реки. Мне пришлось разуться и пересечь реку вброд, совершив ритуальное омовение, а Афонсу Гомеша перенесли в паланкине, двигаясь очень осторожно, чтобы случайно не вывалился и не осквернился языческим обрядом.

Храм богини Аматэрасу был скромен до безобразия: никаких украшений, идолов, только кипарисовые столбы, перекладины, конёк и доски пола, потемневшие от времени — просто открытая площадка под двускатной крышей с толстым слоем рисовой соломы, сравнительно свежей, наверное, прошлогодней. То есть священнослужители подновляли его в меру сил и возможностей. Это были в основном старики и пожилые люди, лишь четверо лет тридцати и два подростка. Все в белых одеждах, точнее, желтоватых от времени и стирок. Они с бесстрастными лицами смотрели на иезуита, который вылез из паланкина, поднялся в храм по трем деревянным ступеням, которые были почти во всю ширину строения, и начал там демонстративно плеваться. Спектакль, как догадываюсь, исполнялся для носильщиков, чтобы поведали односельчанам, что новый бог круче старых. Священнослужителей Афонсу Гомеш вряд ли переубедил. Для них он был намбандзином — варваром с юга.

Я всегда относился с уважением к людям, стойким в своих убеждениях, даже если считал их неверными. Наши заблуждения — наша радость. Поэтому повернулся к служителям храма, улыбнулся смущенно и показал жестами: мол, просите убогого, не ведает, что творит! Если бы я начал убивать их, удивились бы меньше, наверное. Теперь им придется биться над неразрешимым вопросом: все ли намбандзины — это намбандзины? Уверен, придут к выводу, что есть плюющиеся черные (брюнеты) и немного воспитанные белые (блондины).

5

Поскольку город Исэ располагался у подножия невысокого холма, на котором высился замок (дзё) рода Китабатакэ, то обозначался словом дзёкамати (призамковый). Главная улица вела к главным воротам крепостного сооружения, непривычной для европейцев и азиатов формы. Это была окруженная рвом с подъемным мостом, высокая каменная платформа, по краю которой надстроили деревянные стены, обмазанные нуригомэ — толстым слоем штукатурки. В центре платформы находилась пятиярусная, сужающаяся кверху, деревянно-штукатурная башня (тэнсю), напоминающая пагоду, где жили и хранили припасы. На выступающих частях шатровых крыш (иримоя-хафу) каждого яруса, крытых черепицей, были симметрично надстроены мансардные окна (чидори-хафу), похожие на закрытые небольшие шалаши, а на углах — сятихоко — деревянные позолоченные рыбы с мордами тигров, защищающие от пожаров, которые об этом не знают. Что интересно, если противник преодолевал стены, тэнсю не защищали, как в Европе донжон, поскольку в военном плане сооружение довольно хлипкое, а поджигали и бросались в последний бой. В этом случае сятихоко, наверное, обязаны были раздувать пламя. Первые, более широкие, замковые ворота вели в квадратный дворик масугата, где в военное время даймё пересчитывал воинов до и после атаки, а в мирное гости оставляли оружие и лошадей. В боковой стене были ворота поуже, которые выводили во внутренний двор. Если враги врывались в масугата, то оказывались на открытом пространстве под обстрелом сверху, пока проламывали вторые ворота.

Мы были почетными гостями и без лошадей (носильщиков охрана из самураев тут же выпроводила), поэтому нас, забрав у меня оружие, сразу пропустили во внутренний двор, относительно маленький, откуда провели в северную его часть. Там в тени от башни, сидя на татами, даймё Китабатакэ Харумото — довольно крепкий и жизнерадостный мужчина лет под пятьдесят с приличными усами и жидкой острой бороденкой из черных волосин с вкраплениями седых — играл в сёги (игра полководцев) со своим ровесником, смурным худым типом, у которого усы были редкими, а борода и вовсе отсутствовала. Оба в кимоно темно-коричневого цвета без украшений, только у первого шелковое, а у второго хлопковое. У обоих по правую руку лежали катаны. Смурной тип выигрывал, причем с явным преимуществом. Несмотря на традицию тотального низкопоклонства, японцы не играют с начальством в поддавки. Преднамеренный проигрыш считается оскорблением.

Я видел сёги в будущем. Нисколько не изменилась. Это игра шахматного типа, только все фигуры одного цвета, плоские, пятиконечные (острием к противнику), с написанными сверху названиями. Основные отличия от шахмат: доска девять на девять клеток одного цвета, по двадцать фигур у каждого и «убитую» чужую можно выставить, как свою, потратив на это ход. Хорошо развивает логическое мышление. Если бы с детства не играл в шахматы, наверное, понравилась бы, а так не захотелось переучиваться.

Завидев нас, Китабатакэ Харумото воспользовался удобным предлогом избежать поражения. Обменявшись парой фраз, наверное, договорившись продолжить позже, оба игрока встали, отвесили легкие поклоны и поприветствовали нас. Афонсу Гомеш поклонился им ниже. Я выбрал средний вариант. После чего между этой троицей завязался довольно бойкий разговор. Часть его, судя по взглядам, был обо мне. Обоих явно поразила моя кольчуга с оплечьями и «зеркалами» на груди. Зато лук, который нес следом один из самураев, не впечатлил. Я видел длинные, более двух метров, луки у дозорных на стенах. Видимо, мой средний показался им недостаточно грозным. На саблю в ножнах и вовсе не обратили внимания. Наверное, насмотрелись на палаши португальских моряков и решили, что у намбандзинов с холодным оружием совсем плохо. Судя по вопросу даймё, в первую очередь японцев интересовало огнестрельное оружие.

— Герцог спрашивает, умеешь ли ты стрелять из аркебузы? — перевел мне иезуит.

— Конечно, — ответил я. — Не стал ее брать, потому что добирался до берега вплавь, другого груза хватало. Да и порох бы намок, а без него оружие превратилось бы в обычную дубину.

— Это точно, без хорошего пороха аркебуза не нужна! — с непонятной мне радостью согласился он и перевел мой ответ Китабатакэ Харумото, после чего — следующий вопрос даймё: — Ты можешь научить его самураев стрелять?

— Если сойдемся в цене, — ответил я.

Иезуит перетер с даймё и объявил:

— Он будет платить тебе по кобану в месяц.

Как ранее рассказал Афонсу Гомеш, несмотря на то, что главным средством обмена и платежа был рис, у японцев уже есть довольно широкая линейка монет из металлов, хотя в разных провинциях они могли отличаться по весу. Монеты использовались в основном богачами и купцами. Начинался монетный ряд с мона — бронзовой монеты, скопированной с китайского цяня, диаметром с дюйм, иероглифами на аверсе и квадратной дыркой в центре. Их нанизывали на шнурок и носили связками. Были монеты в один мон и четыре. Связка из десяти мон называлась хики, из ста — кам-мон. Монета из серебра (моммэ) была прямоугольной формы и с прямоугольным барельефом с иероглифами в нижней части обеих сторон. Весила она чуть менее четырех грамм и была равна восьмидесяти монам. Кстати, моммэ называлась и мера веса, поэтому монеты часто использовали, чтобы взвесить жемчуг, которого здесь ловят много. Золотая монета имела форму вытянутого овала, разные иероглифы на аверсе, весила около шестнадцати грамм и называлась кобан. Она была эквивалентна пятидесяти моммэ, или четырем тысячам мон, или трем коку риса. То есть за каждый месяц обучения мне предлагали три годовых пайка самурая — предложение, от которого трудно отказаться, когда очутился в стране с непривычной культурой. По идее надо бы двинуть в сторону Нагасаки, найти в тех краях европейский корабль и оправиться в знакомые места, но я решил потусоваться здесь. В последнее время мне надоело тупо рубить бабло, стал чувствовать себя любознательным путешественником.

— Согласен, но предупреди, что не на постоянную службу нанимаюсь, что по желанию смогу покинуть даймё, — сказал я.

Судя по ухмылке Китабатакэ Харумото, содержать долго какого-то там намбандзина он не собирался, поэтому я был принят на три месяца. За это время я обязан научить его воинов стрелять из аркебуз.

Кстати, имя у японцев — значение переменное. В детстве имеют одно. Став совершеннолетними, получают другое. Затем могут заиметь третье от своего сюзерена или сменить по собственному желанию в честь какого-нибудь важного события, причем несколько раз. После смерти обретают очередное и последнее, обмену не подлежащее.

Нам с Афонсу Гомешом отвели комнату для отдыха в одноэтажном здании во дворе рядом с казармой, где мы повалялись на татами до ужина. Оружие мне пообещали возвращать каждый раз, когда буду покидать замок, и забирать на входе. Иметь его внутри могли только проверенные воины.

Кормили у Китабатакэ Харумото, конечно, лучше, чем в домах богатых крестьян и рыбаков. Мы с иезуитом ели вместе с семьей и приближенными даймё. Не с подносов. Перед каждым был низкий столик, на котором располагались палочки для еды (нам дали еще и ложки) и четыре простые керамические чаши (аскетизм рулит!): с соевым соусом, уксусом, солью и пустая для смешивания. Рис здесь был основным продуктом. Его подавали вареным на пару без добавок, в виде пирожков, приготовленным с красными бобами… Не удивительно, что многие нынешние знатные аборигены, судя по описанным иезуитом признакам, болеют бери-бери и диабетом. В шлифованном рисе отсутствует какой-то витамин, что и способствует возникновению болезней. Становится понятно, почему мужчины избегают сладкого, ведь оно опасно при диабете. К рису шли сушеные морские ушки с розоватым мясом, ломтики свежего лосося, карпа, иваси, которую в России будут почему-то называть селедкой, хотя это сардина, выдержанные в соли асцидии, медузы, сиокар (соус из ферментированной рыбы), умэбоси (солено-квашенные абрикосы). Последним блюдом был контон (густой суп с рисовой лапшой), который шел под подогретый сакэ.

Процесс потребления этого напитка сложен, как и все остальные в Нихоне. Во-первых, сакэ должен быть подогретым, причем телом хозяйки. Во-вторых, наливают его друг другу, себе нельзя, из специального кувшина токкури с узким горлышком и небольшими выемками на боках, за которые и надо его держать. Наклоняешь и медленно, тонкой струйкой, наполняешь квадратную чашу емкостью грамм сто восемьдесят, изготовленную из криптомерии, которая в будущем станет символом Японии и получит название японский кедр, хотя относится к кипарисам. Нельзя перелить, промазать, расплескать… В-третьих, угощенный обязан пожелать хозяину и остальным присутствующим здоровья и благополучия. В-четвертых, пить маленькими глотками. В-пятых, как вам во-первых⁈

Аборигены ели контон палочками, прихлебывая юшку из чаши довольно громко. Это местное правило хорошего тона. Иезуита оно веселило, как и хозяев то, что он оставлял палочки воткнутыми в содержимое блюда или клал поперек него, а то и вовсе сжимал в кулаке, что считается угрожающим жестом. В общем, в каждой избушке свои погремушки.

6

Не знаю, применяется ли сейчас в Европе караколирование в пехоте. Генуэзские арбалетчики не в счёт, их время вышло. Скорее всего, нет. В мою бытность подданным принца Вильгельма Оранского этот способ ведения боевых действий использовала только кавалерия. Хотя допускаю, что мог чего-то не знать. Если я все-таки прав, то первыми в истории военной науки караколирование пехоты с огнестрельным оружием использовали японцы. Я их научил. Договариваясь об обучении аркебузиров, я выдвинул условие, что сперва они пройдут строевую подготовку, а потом уже приступим к стрельбам. Если кто-то откажется выполнять мои приказы, буду выгонять. Предполагал, что возникнут проблемы со строптивыми самураями, которых даймё называл буси (воин). Китабатакэ Харумото согласился с легкостью. Не потому, что пренебрежительно относился к своим самураям, а потому, что им западло использовать в бою огнестрельное оружие, и для обучения набрали простолюдинов, в основном младших сыновей из крестьянских семей. Пахотной земли на всех не хватает, а быть батраком у старшего брата тоже западло. Остальные были сбродом, решившим отсидеться под крылом даймё. Здесь действует та же система, что в будущем во французском Иностранном легионе: не важно, что ты натворил до того; служи хорошо — и никто тебя не тронет. Худородных пехотинцев называли асигару (легконогие). В моём отряде было сорок восемь стрелков и девять пикинеров, потому что даймё получил в дар от иезуитов всего полсотни стволов, и по одному полагалось нам с ним. Да и сорок восемь делилось на шесть — столько стрелков будет в колонне. Пикинеры — асигару-яри — будут занимать места перед проходами между колоннами и защищать от атак кавалерии. Мне нужно было их больше, чтобы еще и фланги прикрыть, но Китабатакэ Харумото сказал, что и так набрал слишком много шушеры, на всех не хватит оружия и доспехов, что в первую очередь он нанимает буси.

Кстати, называет он себя коги (народным правителем), а провинцию Исэ — кокка (государством), в котором назначает своих чиновников, вершит суд и ведет себя, как независимый правитель. Ни император, ни сёгун ему были не указ. Налогов им не платил, потому что считал, в лучшем случае, равными себе. В общем, типичный представитель периода феодальной раздробленности, когда каждая кочка считает себя горой и делает, что хочет, точнее, на что хватает дерзости и силёнок.

Амуницию асигару, а часто и обедневшие самураи, получали от даймё. Такие доспехи назывались окаси (одалживаемые). Каждый мой подчиненный получил простенький конический металлический дзингасу (шлем) и хараатэ («защита живота» — ламинарный доспех из полос кожи, покрытых несколькими (до восьми) слоями лака, чтобы не отсыревали и были крепче, и соединенных шнурами), который защищал только переднюю часть туловища. Кстати, шлем часто использовали для приготовления пищи, подвешивая над костром за дужки для подбородного ремешка. Аркебузы были фитильными. Пики пятиметровые изготовили по моему эскизу. Вдобавок асигару полагался танто или второе название косикатана («короткая катана») — кинжал длиной сантиметров тридцать. Щит не полагался никому, даже самураям. Японцы твердо уверены, что это защитное приспособление придумал трус. Вместо него используют усиленный наруч на левой руке. Поскольку щитов нет, а как-то надо отличать своих от чужих, на спине у каждого воина закреплен флажок (сасимоно), возвышающийся над головой, с гербом даймё: три голубых пятилепестковых цветка, не знаю, как называются, но встречал по всей Азии, на пяти листьях бамбука. Изготовлены флажки из хлопковой ткани и усилены по углам кожей, чтобы не складывались. На ветру они издавали характерные щелкающие звуки. У самураев флажки поменьше и крепятся к шлему или на правом плече. Всё остальное асигару должны добыть в бою.

Порох тоже выдавал даймё. Когда я увидел, чем придется заряжать аркебузы, сразу понял, чему радовался Афонсу Гомеша. Назвать это вещество порохом, кончено, можно, потому что составные части те же, но пропорции неправильные, слишком много древесного угля. Наверное, в петардах и фейерверках большое количество черного дыма было важно. Иезуиты не были бы иезуитами, если бы опасный для них подарок не имел изъянов. Я хотел было наладить производство более качественного пороха, но потом решил, что Китабатакэ Харумото сперва должен доказать, что нужен мне. Пока отношения у нас хорошие, но ничто так не подвержено колебаниям, как благосклонность влиятельных людей.

Я занялся с новобранцами строевой подготовкой. Опыта у меня навалом, так что, выучив всего несколько слов на японском языке и дополняя их ударами бамбуковой трости, быстро добивался нужного результата. Впрочем, большая часть моих подчиненных, имевшая национальную предрасположенность ходить строем и делать все толпой, быстро усваивала навыки. Вскоре я выбрал «сержанта» по имени Данзё и переложил на него большую часть своих обязанностей. Это был сухощавый и при этом очень гибкий мужчина лет сорока пяти. На крестьянина не похож. Да и взгляд человека, привыкшего убивать. Как подозреваю, романтик с большой дороги, решивший пересидеть сложный период под крылом даймё. Он отличался сообразительностью, пользовался авторитетом у сослуживцев, учился усердно и при каждой возможности оказывал мне услуги. Я оценил это, особенно последнее.

Пока шли занятия по строевой подготовке, ремесленники по приказу Китабатакэ Харумото изготовили каждому из лакированной кожи ремень и подсумки, а также отлили пули и наделали ершей для чистки ствола, мерников и натрусок для пороха, запасных фитилей, подпорок под ствол и шомполов из бамбука, которые часто ломались, поэтому их носили по несколько штук. Я показал, что подсумки должны быть справа, а кинжал не надо засовывать за пояс, как делают самураи, а крепить к нему слева. В бою он вряд ли пригодится. Чаще используют саму аркебузу, как дубины, взяв за ствол. До штыков пока не додумались, и я не стал обгонять ход истории. Патроны из рисовой бумаги, воска, пороха и пуль каждый делал сам. С этим проблем не было. Народ здесь рукастый, умелый. Данзё изготовил и для меня.

Самое интересное началось во время учебных стрельб. Ростовые мишени из досок стояли на дистанции метров тридцать. Обычно с такого расстояния бьют по наступающей коннице. Мушек на аркебузах нет, целиться не надо. Приклад закругленный, к плечу не приложишь, так что стреляешь с рук. Направил ствол на врага — и пали. Я объяснил, что направлять надо на уровень коленей, тогда, может быть, попадешь в грудь или голову. Отдача сильная, сам попал в мишень только со второго раза, первая пуля ушла выше. Где-то после десятого выстрела в цель попадала примерно треть пуль. Это очень хороший результат для аркебузиров в бою, когда ты под обстрелом, рядом падают убитые или стонут раненые соратники… Сразу приучал подчиненных после выстрела проверять шомполом, не остался ли патрон в стволе? Забыл выстрелить или осечка случилась — это самая распространенная ошибка в бою. Если забивают второй, ствол может разорвать. По опыту знал, что часто после сражения в стволах убитых врагов находят несколько неиспользованных патронов, то есть аркебузир не выстрелил ни разу, хотя исправно заряжал и выходил на линию огня, подставлялся под вражеские пули. Видимо, от страха забывал поправить фитиль и не происходило возгорание затравки.

На стрельбище толпами приходили зеваки, причем не только детвора. Даже дайме с сыновьями соизволили понаблюдать, как асигару дырявят мишени. Зрелище не впечатлило их. Особенно не понравилось, что после пары выстрелов аркебузиры были похожи на негров из-за пороховой копоти. Дыма было столько, что после третьего выстрела, а если нет ветра, то и после второго, приходилось делать перерыв, иначе не видны мишени. То ли дело бить из юми (лука) без промаха, оставаясь чистым. В отличие от западноевропейских рыцарей, каждый буси обязан уметь стрелять из лука, как стоя на земле, так и с лошади на скаку, что при длине оружия более двух метров не так уж и просто. Поэтому раньше профессиональных воинов называли «семья лука и стрелы».

Изготавливают это оружие из дерева и бамбуковых пластин. Для надежности обматывают волокнами ротанговой пальмы. Рукоять находится не по центру, а ниже. Соотношение в процентах между верхней частью и нижней от пятидесяти пяти процентов на сорок пять до шестидесяти на сорок. Тетиву делают из растительных прядей, часто из крапивы, а богатые — из шелка. Натягивают до уха «монгольским» способом, надевая на правую руку кожаную перчатку (югаке), которая может быть на один большой палец, или на три, четыре, пять — кому как удобней, причем средний и безымянный пальцы, если есть, обязательно черного цвета. Почему — никто не смог объяснить. Отвечали, что традиция такая. Перед натяжением стрелок держит лук на уровне головы и почти параллельно земле, вниз правой стороной, на которой лежит стрела, а потом натягивает, наклоняя короткую часть вниз и переводя в вертикальное положение. Рукоять сжимают несильно, чтобы в момент выстрела могла повернуться в руке тетивой наружу, в результате чего последняя не бьет по руке, не нужна защита. Стреляют медленнее монголов и убойная сила меньше, хотя натягивать лук труднее. Есть у японцев и средние симметричные сложносоставные луки из дерева, китового уса и сухожилий, похожие на монгольские. Их обычно используют для охоты и заказных убийств, которые совершают синоби. Видимо, это будущие ниндзя.

7

Не знаю, что именно связывало Китабатакэ Харумото с Токи Ёринори, даймё и сюго (защитник, то есть правитель, назначенный сёгуном) соседней провинции Мино. Может быть, просто захотелось поучаствовать в чужой разборке, проверить свое новое подразделение. Там на место правителя провинции претендовал некто Сайто Ходэтацу по кличке Гадюка. Раньше он был торговцем кунжутного масла, потом втерся в доверие к сюго провинции Мино из рода Токи, стал самураем и получил владения рода Нагаи. Когда покровитель умер, Гадюка отблагодарил, решив сместить его сына. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Китабатакэ Харумото отправил на помощь соседу только старшего сына Китабаке Томонори с полусотней конных самураев, как охранников, и отряд аркебузиров, чтобы проверить их в деле. Мне тоже выделили лошадь. Это был мерин коровьей масти, лохматый и низкорослый, похожий на монгольских лошадей. С коневодством тут проблемы, несмотря на то, что главная военная сила — тяжелая конница. Не предрасположены японцы к разведению животных. Наверное, потому, что почти не едят мясо. Для невысоких аборигенов мой мерин был достаточных размеров, а для меня не очень, поэтому выглядел я, судя по ухмылкам встречных прохожих, немного комично. Но лучше так, чем идти пешком. Передвигались мы резво, километров по тридцать пять в день. Присоединились к союзной армии неподалеку от города Таруи, который является столицей провинции Мино, и дальше двигались вместе. Точнее, Китабатакэ Томонори с самураями скакал в компании даймё и других знатных людей, а я с аркебузирами плелся в хвосте, за обозом, типа дополнительная охрана ценного груза.

Каждый мой воин, кроме доспехов и оружия, имел длинный узкий мешок, разделенный узлами на отсеки, в которых хранилось по одному шарику отваренного и высушенного риса, дневная порция. Этот «чулок» обычно перекидывали через правое плечо и завязывали на спине. Справа сзади крепили мешок с дополнительными продуктами, у кого что было, и разными мелочами: плошкой и палочками для еды, ножичком, сменным бельем, полотенцем, полосками хлопковой ткани на роль бинтов, снадобьями, запасными шнурами… На пояс подвешивали флягу из сушеной тыквы или толстой секции бамбука. Почти каждый имел веревку длиной метра три, обвязанную вокруг талии под доспехом, с петлей на одном конце и крючком на другой, используемую как для связывания пленников, так и преодоления препятствий типа крепостная стена. Мечтатели имели еще и сетку для голов знаменитых врагов, убитых ими в бою, за каждую из которых полагался приз, иногда очень большой.

Само собой, самураи были вооружены, защищены и снабжены намного лучше. Каждый имел, кроме длинного лука, еще и копье длиной от двух до трех метров, которое использовали не для таранного удара, а били с положения над плечом, и две катаны (сабли), которые назывались дайсё (длинная и короткая). На роль первой для боя на коне использовали тати, имевшую сильный изгиб и длину около семидесяти пяти сантиметров, хотя попадались и более метра, которые называли одати (большая дати). Второй была утикатана с более широким и менее изогнутым лезвием длиной сантиметров шестьдесят-семьдесят. Носили ее, в отличие от тати, режущим краем вверх, чтобы быстро выхватить из ножен и, продолжая движение, сразу поразить противника. Тут у них теория одного удара (яйдзюцу): более сильного, умелого противника надо грохнуть при встрече с одной попытки, без предупреждения, подло и быстро. Это всё, что нужно знать о самурайском кодексе чести, которого пока нет. В общем, та же история, что и с западноевропейскими рыцарями, которых современники считали ублюдками, а потомки создали им романтический ореол.

Катана, конечно, хорошее оружие, но сильно распиаренное. Изготовляют их путем многократной проковки пакета из слоев стали (до ста двадцати восьми), благодаря чему происходит цементация. Затем к полученной тонкой полосе по бокам приваривают по слою более узкой и мягкой стали, чтобы клинок не сильно гнулся и можно было затачивать. Отражать ей удары не рекомендуется, разве что сильной третью, и против брони катана не ахти. Ей в основном наносят режущие удары по шнурам, скрепляющим пластины доспеха. Как только в защите появится прореха, наносят смертельный удар.

У большей части самураев ламинарные доспехи из лакированных кожаных пластин. У меня были такие во время службы у монголов. Кое у кого имелись вставки из кольчуги, как европейской, так и местной из плоских колец. Полностью железные доспехи могли позволить себе только очень богатые воины.

В Нихоне большие проблемы с железом. Немного завозят с материка. Остальное добывают из «черного песка», который называют сатэцу. Дожди, талая вода и волны вымывают из вулканической лавы, а ее здесь валом, соли железа, уносят в Филиппинское и Японское моря (на севере острова — в океан), которые «выплевывают» эту гадость на берег в виде темного песка. Добывали и на суше с помощью дробилок и системы промывки. Гранитные породы размельчали и потом смывали по каскаду каменных или деревянных «чаш» наподобие лотков золотоискателей, только намного большего размера. Легкие частицы уносились потоком, а тяжелые, содержащие соли железа, оседали. Добытый таким образом металл считался лучше, чем из морского песка.

Все доспехи покрыты лаком, так что трудно понять, где какой. У даймё Токи Ёринори и вовсе была европейская кираса («гусиная грудь»), но только передняя часть. Наверное, подогнали иезуиты за разрешение сеять ересь в нестойких умах его подданных. Надо отдать должное, конструкция японских доспехов была очень продуманной. Они защищали практически все тело. Шлемы имели назатыльники, защиту ушей и щек. На некоторых были рога, как коровьи, так и, у богатых, металлические, причем чаще один, чем два, или другие самые разные наросты, включая втулку под флажок. Лицо закрывали маски с такими рожами, что нарочно не придумаешь, или полумаски, верхние или нижние. На ногах были местные варианты сабатонов, которые отличались тем, что большой палец был отдельно, чтобы носить обувь типа гэта. У японцев даже носки с отдельным большим пальцем.

Что радовало, так это налаженная разведка у обеих враждующих сторон. Такого, чтобы армии разминулись, как часто случалось в Европе, нет и быть не может. Обе армии используют десятки, если не сотни, разведчиков, причем есть наблюдающие за вражеской извне, а есть и изнутри. И тех, и других называют синоби (синоби-но-моно). По большей части это жители горных провинций Ига и Кога, бедных пахотной землей и удаленных от моря. Как-то же надо добывать на пропитание, вот они и заняли доходную нишу. Обитатели Ига предпочитали заниматься заказными убийствами, поджогами и прочими диверсиями, а в Кога растили шпионов и тайных отравителей. Хотя все индивидуально: были узкие специалисты, были универсалы. В этих провинциях по несколько родов синоби, которые нанимаются к тому, кто больше заплатит: сегодня к одному даймё, завтра к другому, а иногда к обеим враждующим сторонам сразу. Это мне рассказал во время перехода «сержант» Данзё, выходец из Ига.

— А ты случаем не синоби? — поинтересовался я.

За два с половиной месяца я здорово наблатыкался в японском языке. После овладения немецким не составляет большого труда осилить японский, ведь лаять уже научился. Разница только в том, что немецкий язык создан для армии, а японский создала армия.

— Все мы немного синоби! — ответил Данзё, лукаво улыбаясь.

8

Встретились армии в долине между высокими холмами, разделенной на чеки, с которых уже собрали рис, и земля успела подсохнуть. В центре в обеих стояла тяжелая конница, а на флангах пехота. Я сказал Китабатакэ Томонори, что нас лучше поставить напротив вражеской конницы, чтобы мы остановили ее. Этот двадцатитрехлетний сопляк ухмыльнулся и надменно заявил, что доблестные самураи справятся с врагом без (сопливых) аркебузиров. В отличие от отца он бреет бороду, а переднюю часть головы не полностью, оставляя хохолок над лбом. Видимо, через этот островок волос и испаряется ум из неокрепшей черепушки.

У рода Токи гербом был черный цветок-колокольчик с пятью лепестками. У вражеского рода Сайто — белая волна с двумя гребнями и пятью каплями на черном фоне. Капли, как я понял, обозначают пятерых сыновей, а два гребня — двуличное нутро рода. У подлецов нет надежных друзей, зато водятся деньги, которые дают возможность нанять много продажных воинов. В его армии было тысяч семь воинов. В нашей не больше пяти. Силы могли быть равны, если бы Китабатакэ Харумото прислал хотя бы половину своих воинов. Значит, результат сражения его интересует постольку поскольку. Наверное, решил помочь более слабому, чтобы потом добить победителя.

Мне было не совсем без разницы, кто проиграет. Еще вчера вечером, когда мы достигли долины, у меня забрали мерина. Якобы отвели его на пастбище. В бою пехотинцам лошади ни к чему, не так ли? Я не стал спорить. Место моему отряду отвели на самом краю правого фланга, возле склона холма, не очень крутого и густо поросшего дикими вишнями, той самой сакурой, которая уже избавилась от мелких и кислых плодов. Пока что это дерево не получило статус культового. С нашего края вишняк изрядно вырубили, оставив низкие пни. Эти дрова не самые лучшие в плане теплоотдачи и коптят сильно, забивая дымоход сажей, зато придают приятный аромат пище. Особенно хороши для приготовления шашлыков. От крайних деревьев и загибаясь внутрь левее моего отряда, ранним утром моими подчиненными были вкопаны в землю под углом навстречу врагу бамбуковые стволы в два ряда, а на ровных участках и в три. Их не надо затачивать, просто отруби под углом — и готово опасное острие. Перед каждым рядом был надежно вкопан упор с рогаткой, чтобы класть на него ствол аркебузы. Так выстрел будет точнее, чем при стрельбе с трясущихся рук.

Соседи-пехотинцы смотрели на нас, то ли как на трусов, то ли как на чудаков. Они не собирались защищаться, они намеривались атаковать превосходящего противника, помогая своей коннице. От нас такого подвига не требовали, потому что не представляли, какую угрозу может представлять тупая и сравнительно легкая железяка — аркебуза.

Начинать сражение не торопились обе стороны. Армии долго выстраивались. Конные самураи перемещались туда-сюда, выбирая место получше. Стоило даймё или какому-нибудь старшему командиру передвинуться на несколько метров, как начинала движение и его камарилья. Важно не только отличиться в бою, но и сделать это на глазах у своего сеньора, чтобы получить награду. В этом плане японские самураи ничем не отличались от западноевропейских рыцарей.

Задул солоноватый ветер, и флажки на асигару громче залопотали мелодию войны. Услышав ее, в обеих армиях, почти одновременно, загрохотали тайко (большие барабаны) и заныли хорагаи (рожки из морских раковин) и сперва двинулась конница, а следом пехота. Самураи скакали медленно, держа длинные луки наготове, пока не сблизились на убойную дистанцию, после чего начали стрелять по навесной траектории и подгонять лошадей. Когда армии разделяло метров сто, самураи закинули луки за спину и взяли копья. Обе конные армии слились, превративших в одну огромную толпу, бурлящую тягуче, как кипящая смола, и издающую жутковатую смесь звона оружия, криков и стонов людей, истеричного ржания лошадей…

Обычно исход сражения решается в первые минут десять, но изредка затягивается надолго. В данном случае встретились морально стойкие армии, поэтому рубились не меньше пары часов. Я даже заскучал. Первыми побежали наши задние асигару, не принимавшие участие в бою, а может, и вражеские тоже, не видно было. Это особая категория воинов, которые самые смелые в своих рассказах во время попоек. Некоторые даже умудряются получить ранение. Они есть в каждой армии и бегут первыми, даже если побеждают. В последнем случае возвращаются и порой обгоняют соратников, уставших в рукопашной, захватывают лучшую добычу. Когда за ними потянулись, бросая копья, другие пехотинцы, я понял, что подлецы, как обычно, победили.

Если бы мой отряд побежал сразу, то, скорее всего, все остались бы целы и даже сохранили оружие. Мне было западло драпать. К тому же, хотелось посмотреть на работу аркебуз против японской тяжелой конницы. Когда мимо пронеслась наша, я приказал своим подчиненным приготовиться к стрельбе, подправить фитили.

Вражеская подзадержалась, расправляясь с удирающими пехотинцами. Завидев мой отряд, сразу с сотню всадников повернули на нас. Они накатывались плотной массой под гулкий, мощный стук копыт. Казалось, нам ни за что не остановить эту силищу. Мои аркебузиры оглядывались, чтобы убедиться, что я еще с ними, что удирать пока нельзя. Я делал вид, что все нормально, что бояться нам нечего.

Я подпустил вражескую конницу метров на пятьдесят, после чего скомандовал:

— Каки! (Огонь!)

Не знаю, правильное ли слово употребил, останется ли оно в японской армии, но мои подчиненные знали, что надо делать по этой команде. Восемь аркебуз рявкнули почти в унисон. Перед ними возникло густое облако черного дыма, за которым послушалось истеричное ржание лошадей и крики и стоны людей. Первых испугали звуки выстрелов. Трусливые кони вскинулись на дыбы, после чего начали разворачиваться и проталкиваться между скакавшими сзади, чтобы быстрее убраться с опасного места. Вторые орали от удивления и боли. Следующий залп придал животным ускорение. Впрочем, и отважные самураи, оказавшиеся на земле, резво подскочили, кто не был ранен, и понеслись за своими лошадьми.

После третьего залпа я крикнул знакомое слово:

— Томатэ! (Стоп!)

На поле перед нами остались лежать два самурая и одна лошадь, а еще три с трудом ковыляли вслед за удирающими. Вроде бы мелочь, но на лицах моих подчиненных, почерневших от пороховой копоти, появились улыбки. Те, кто отстрелялся, быстро заряжали аркебузы и обменивались язвительными замечаниями в адрес врага.

Самураи получили пополнение и опять поскакали в атаку. На этот раз они были встречены на дистанции метров тридцать. Три залпа — и когда дым рассеялся, трупов лошадей и людей перед нами стало намного больше, а уцелевшие улепетывали намного быстрее, чем после первой атаки.

Я решил воспользоваться паузой и приказал отступать пошеренгово. К вражеской коннице подтягивалась пехота, которая, в отличие от лошадей, может подавить страх. Точнее, боязнь погибнуть от катаны своего командира преодолеет боязнь погибнуть от вражеской пули. Маневр отхода во время обучения был отработан хорошо, поэтому сперва всё шло, как надо. Передняя шеренга уходила назад, причем метров на пять, а следующие не передвигались вперед. Если противник был далеко, продолжалось караколирование без стрельбы с медленным отступлением. Заодно мы прикрывали нашу убегающую армию, давали ей возможность оторваться от противника, прийти в себя и вернуться на поле боя. Впрочем, этого не случилось. Удирать так удирать.

Я не учел, что починенные у меня малоопытные, что отступление, даже организованное и без потерь — это в первую очередь психологический надлом, что, как думают новички, в одиночку спастись больше шансов. К тому же, они поняли, что наши не вернутся, что остались один на один с многократно превосходящим врагом. Должен признаться, что сам упустил момент, когда драпанули задние, а за ними побежали и остальные. Они как-то удивительно дружно рванули мимо меня, причем многие выбросили оружие. Побежали стадом баранов к дороге, ведущей из долины.

Поняв, что красивого отступления не получится, я тоже побежал, но в другую сторону — к густому вишняку. В детстве лазил по такому и знал, что ломиться через него в полный рост глупо и больно, а вот на четвереньках и кое-где ползком можно запросто пробраться. Да, подерет-поцарапает малехо, но это не смертельно. Зато конница за тобой уж точно не поскачет, да и пехотинцы хорошенько поскребут затылок прежде, чем решат лезть в заросли, когда есть возможность гнаться за удирающими врагами по дороге.

Всё оказалось даже лучше, чем я предполагал. Случайно выполз на звериную тропу, наверное, лисью, и дальше двигался строго по ней, сильно петляющей. Доспехи хорошо защищали от веток и острых сучков. Больше хлопот доставляли сабля в ножнах и лук и стрелы в сагайдаке, которые постоянно цеплялись за стволы и ветки. Иногда расчищал путь стволом аркебузы, которую решил не выбрасывать. Она пусть и не очень точная, зато хорошо отпугивает всадников.

Перевалив вершину холма, я нашел просвет между деревьями, невысокими и переплетенными, и встал, чтобы оценить обстановку впереди. Вишняк заканчивался метров через сто ниже по склону. Дальше была долина меньшего размера, чем та, из которой я сбежал. На полях без страха и суеты возились крестьяне. Наверное, и понятия не имели, что по соседству шло сражение, или недавно слышали звуки его и молились, чтобы не перекинулось к ним, а теперь успокоились.

Внизу меня поджидал мой заместитель Данзё. Он сидел в тени под деревом, прислонившись спиной к стволу. Рядом стояла аркебуза.

— Пойдем или подождем, может, еще кто последовал за нами? — спросил он.

— Нет смысла ждать. Я не собираюсь возвращаться к Китабатакэ Харумото, — ответил ему.

— Оставишь ему заработанные деньги? — задал следующий вопрос Данзё.

— Голова дороже, — поделился я жизненным опытом.

— Тоже верно, — согласился он. — И куда пойдешь?

Я пожал плечами:

— Наверное, в Кёто. Просмотрю вашу столицу. Может, наймусь там к кому-нибудь.

— А не хочешь послужить у нас, обучить моих земляков стрельбе из ару-ке-базу? (Так мои подчиненные вслед за мной называли аркебузу, а все остальные — тэппо (железная палка)). Будем платить по кобану в месяц, как даймё, — предложил мой заместитель, теперь уже бывший.

Когда нет выбора, любое предложение кажется интересным.

9

Деревня Каваи располагалась в маленькой долине между гребнями горы. Туда вела всего одна дорога, и на входе постоянно дежурил караул из трех человек днем и пятерых ночью. Находились они на крутом склоне отрога в деревянной будке, напоминающей ласточкино гнездо, откуда хорошо были видны подходы к долине. Саму деревню защищали ров шириной метра четыре, заполненный водой, которую приносил ручей со склона горы, и оштукатуренная, деревянная стена высотой метра три, возведенная по краю вершины холма неправильной формы с почти вертикальными, специально срезанными склонами высотой от пяти до восьми метров в разных местах. Еще бы построили тэнсю, и я бы решил, что передо мной замок богатого самурая. Единственный вход был по каменно-деревянному тоннелю с дырами-убийцами в верхнем своде в приземистой и широкой башне, в которой в светлое время суток дежурили пятеро стражников, а в темное — в два раза больше. Внутри располагались, разделенные узкими улочками, одноэтажные и двухэтажные, оштукатуренные дома из дерева и бамбука с высокими крутыми крышами из рисовой соломы. Как позже узнал, что на вторых этажах хранили зимой яйца тутового шелкопряда. В дальней от ворот части поселения, возле дома главы клана Каваи Аки — старика с подслеповатыми глазами, который редко выходил на люди — была небольшая площадь, на которой с трудом помещались все мужчины деревни. Наверное, получил родовое имя по деревне, но не исключаю и противоположный вариант.

Рядом с холмом находились каменистая площадка для тренировок с вкопанными деревянными столбами разной толщины и конструкции, выполнявших роль самых разных тренажеров, и несколько маленьких полей, на которых сейчас росли овощи, а на одном, длинном и узком, расположенном на террасе на склоне горы возле ручья — хлопок. Даже трех урожаев в год с такой маленькой площади не хватит, чтобы прокормить всех жителей деревни. Здесь холоднее, чем в долине, рис, наверное, не растет, и больше двух урожаев вряд ли соберешь. Поэтому сельским хозяйством занимались женщины, а мужчины охраняли деревню и тренировались, чтобы наняться на службу к богатому человеку и заработать на пропитание. Детей начинали обучать лет с пяти-шести, но уже сразу после рождения резко и неритмично качали в подвешенных к перекладине корзинах-люльках, чтобы вестибулярный аппарат привыкал к перегрузкам, а двух-трехлетних отправляли спать на дерево, чтобы научился контролировать свое тело во сне. В Японии были, есть и будут самые разные табели о рангах (даны, пояса…), поэтому мужчины делились на рядовых (гэнины), сержантов (тюнины), которые командовали небольшими отрядами, и офицеров (дзёнины). Последних было трое: глава клана и два его помощника чуть помоложе. Они договаривались с «клиентами» и назначали, кто, где и кем будет служить или какое задание должен выполнить. Заработанные деньги или продукты распределялись поровну между всеми семьями деревни. Исполнители получали больше.

У меня не было планов задерживаться в этой дыре. Собирался обучить аборигенов стрельбе из аркебузы, подтянуть японский язык, получить деньги и отправиться дальше. Когда мы приблизились к тренировочной площадке, на которой шло довольно интенсивное обучение нескольких групп, набранных по возрасту, я подумал, что раз судьба занесла меня сюда, то, наверное, не просто так.

— Данзё, я хочу изменить условия договора. Мне не нужно золото. Расплатитесь со мной тем же: я научу вас стрелять, а мы меня — всяким вашим навыкам, — сказал я своему спутнику, с которым во время многодневного путешествия наладил хорошие отношения.

— Я не вправе принимать такие решения, — сообщил он.

— Знаю. Объяснишь вашим старшим, что я взамен научу не только стрелять из аркебузы, но и делать хороший порох и хорошее оружие, — предложил я.

— А это плохое оружие⁈ — показав аркебузу, удивленно произнес он.

— Это кухонный нож, а я научу вас делать катаны и умело пользоваться ими, — усмехнувшись, привел я сравнение.

— Тогда тебе нельзя пока входить в деревню. Подожди возле ворот, пока я сообщу о твоем предложении дзёнинам, — церемонно поклонившись, пообещал Като Данзё.

Наверняка все обитатели деревни знали, что к ним идет намбандзин, и уже видели европейцев, но это не помешало им разглядывать меня, как диковинного зверя, но относились с почтением, не щупали и зубы не заставляли показывать.

Судя по тому, как быстро вернулся Като Данзё, уговаривать старших товарищей не пришлось. Меня поселили в небольшом домишке неподалеку от ворот. Судя по затхлому запаху, в нем давненько никто не жил. Предполагаю, что это был гостевой дом для деловых партнеров, прибывавших на переговоры. Видимо, случалось это очень редко, дзёнины сами ездили к клиентам. Спал я на жестком татами, укрываясь толстой дерюгой. Меня обслуживала старуха из соседнего дома. У нее было важное достоинство — говорила только тогда, когда без слов уж совсем никак. Да и о чем говорить с каким-то намбандзином⁈ Утром и вечером старуха приносила еду и воду для мытья и раз в неделю обстирывала. Пища была в основном вегетарианская с редким добавками в виде пресноводной рыбы. Мне такая не шибко нравится, поэтому часто охотился и сам запекал добычу на углях. Варить ее было не в чем. Может, у кого-то из деревенских все-таки имелся бронзовый котел, но я не видел, а сами не предлагали, и мясо у меня не брали: не кошерная для них пища. Ел я, сидя на раскладном стуле, какие любят японские полководцы во время сражения. Им не положено махать катаной и погибать. Они сидят на вершине холма и наблюдают представление, как зрители с галерки. Хотя иногда встречаются непрофессионалы, которым при попадании в плен приходится совершать ритуал сэппуку.

Это торжественное название харакири, причем ковыряния кинжалом в кишках может и не быть, хватает одного прикосновения в районе живота, и в этот момент лучший кореш пленника сносит ему голову катаной, причем так, чтобы она повисла на недорубленном куске шеи. Если голова коснется земли, покойник будет посмертно опозорен, и если не поцарапает живот, то это не ритуальное самоубийство, а тоже стыд и срам. Правда, не думаю, что убитый будет сильно и долго огорчаться по этому поводу.

Почти все время с раннего утра и до позднего вечера я проводил на площадке для тренировок. Первую половину дня аборигены учили меня, вторую — я их. Мне помогал Като Данзё, который быстрее и доходчивее — кулаками — вбивал навыки ученикам.

Первый этап моего обучения состоял из физической подготовки. Меня учили бегать, прыгать в высоту и длину с шестом и без него или с помощью небольшого переносного трамплина, ползать по-пластунски на дистанцию пара километров, бесшумному движению по лесу, полям и дорогам, в помещениях боком, чтобы контролировать ситуацию в обоих направлениях, маскировке, рукопашному бою. Поскольку я занимался в молодости каратэ, многое уже знал, что сильно удивило моих наставников. Они-то были уверены, что эти знания передаются только внутри кланов из поколения в поколение. Предлагали освоить местный вариант дельтаплана из вощеного многослойного шелка и рисовой бумаги, но я отказался. Боюсь высоты. Хватит мне лазания по стенам, отвесным горным склонам и высоким деревьям с помощью сюко (лазательных когтей для рук) и ашико (для ног) и без них.

Во время второго этапа меня обучили пользоваться самым разным оружием, начиная с обычного камня и палки и заканчивая нагинатой («длинный меч», местный вариант глефы — полуметровый изогнутый клинок разной формы на рукояти метра полтора-два). Многим холодным оружием я владел не хуже аборигенов, каким-то — катана, кинжал, копье — лучше и обучал их, а местные изобретения осваивал, так сказать, с нуля. В число последних входили хаси (палочки для еды); сюрикэн, который имел разную форму, чаще заточенной монеты, шпильки для волос или дротика длиной сантиметров десять-двадцать и весом около ста грамм, чем звезды; нунтяку (нунчаки, короткий ручной цеп), с которыми у меня не сложились отношения в будущем; кама (серп) и его модификация кусарикама (с прикрепленной к рукояти цепью, на конце которой гирька); соломенная шляпа с вплетенными по ободу лезвиями; тэссэн (складной веер с острыми спицами); какуте (перстень с одним или несколькими шипами, направленными внутрь, а перед нанесением удара — наружу); фукибари (духовая трубка); неко-те (наперстки с когтями — вариант сюко, которое тоже использовалось, как оружие); макибиси (металлические шипы, один из которых при падении всегда направлен вверх, чтобы проколоть стопу человека или копыто лошади; на Руси назывались чесноком); араре (шарики диаметром два-три сантиметра с длинными иголками, разновидность макибиси, которые по несколько штук швыряли в лицо или использовали для поджогов, обернув горящей промасленной тряпкой и броском втыкая в стену или потолок); тэккэн (кастет). В общем, все это оружие было маленьким, легко спрятать, или похожим на бытовые, сельскохозяйственные предметы, не вызывающие подозрения. Также меня научили делать яды из подручных материалов и пользоваться ими. Во время изготовления из местной ядовитой жабы я чуть не убил сам себя.

Дальше был курс маскировки, организации засад, внезапных нападений и последующего отхода. Меня учили избавляться от погони, в том числе принимать неестественную позу умершего, а если уж попался, умей освободиться от пут и сам свяжи человека так, чтобы не смог сбежать. Но в плен лучше не попадать. Самураи уничтожали синоби с особой жестокостью. Медленное опускание в сосуд с кипящей водой было заключительным пунктом пыток, до которого доживали не все.

Меня учили слышать звуки, недоступные уху обычного человека, отличать один от другого, вплоть до разницы между хрустом ветки под ногой, лапой или копытом. Меня учили видеть то, что не замечают другие, и не обращать внимания на то, на что пялились все. Меня учили слиться с толпой, стань никем, в первую очередь не похожим на человека, представляющего опасность. Превратись в крестьянина, идущего на городской рынок, фокусника, музыканта, монаха… Ты гладкое зеркало, которое отражает все предметы, но не обнаруживает себя. В тебе видят своё отображение и не обращают внимания на зеркальную поверхность. Растворись в окружающем мире, стань его самой неприметной частичкой. Избавься от всех чувств и перестань думать. Ты ничто, тебя нет. Такое состояние называется мусин (вне разума).

При моей нетипичной внешности маскироваться было очень сложно. Подходил только образ католического монаха. Кстати, синоби, которых в будущем назовут ниндзя и сделают чуть ли не мифическими существами, не носили черные одежды, разве что могли ночью использовать темную и мазать лицо и руки сажей.

Следующим этапом была психологическая подготовка. Меня учили использовать годзё — пять состояний противника: трусость, горячность, лень, тщеславие, добродушие. На каждый случай была своя программа поведения. Также узнал, как могут помочь в деле пять вредных желаний человека: голод, жадность, гедонизм, сексуальную озабоченность, гордыня. С неприятным удивлением сделал вывод, что некоторые когда-то были использованы против меня в далеких отсюда местах.

Был еще один уровень — что-то типа духовного просветления, осилив который становишься дзёнином. Мне сказали, что не дорос еще, походи сперва в гэнинах и тюнинах.

В свою очередь я, как обещал, не только научил стрелять из аркебузы, но и наладил изготовление пороха хорошего качества. Если раньше местного зелья в ствол засыпали примерно на два веса пули, то мой шел один на одну. Делал порох из калийной и известковой (кальциевой) селитр. Первую привозили из Индии, поэтому было ее мало и стоила дорого. Производство второй наладили рядом с деревней. По моему указанию в непригодных для посевов местах были сооружены селитряницы — ямы под навесом, которые наполняли смесью экскрементов, падали, кухонных отходов, щепок, соломенной трухи и известняка. Полученную калиевую селитру, смешав с древесной золой, разводили в воде в глиняных кувшинах и нагревали. После того, как выпадал осадок из солей кальция, жидкость сливали, выпаривали и на выходе получали калийную селитру. Я рассказал, из какого дерева (ива, крушина) получается лучший уголь, в каких пропорциях надо смешивать его с серой и селитрой (три-два-пятнадцать), как замачивать, а потом дробить бронзовым молоточком, сушить и зернить. Также наладил изготовление гранат из керамических шаров с носиком, который сужался кверху, чтобы горящий фитиль при ударе проваливался внутрь. Наполняли смесью пороха и круглых твердых камешков, как поражающих элементов. Еще делали пули из свинца с железным сердечником и вмятиной в задней части, чтобы малехо расплескивались при выстреле, лучше вминались в нарезы и закручивались вокруг своей оси, благодаря чему повышалась точность. Параллельно были изготовлены в Кёто, где сейчас лучшие литейщики, два бронзовых ружейных метровых ствола калибром двадцать миллиметров с нарезами внутри и мушкой и прицельной планкой сверху. Деревенские мастера под моим руководством сделали для них приклады, цевья, кремневые замки, полки и курки и соединили все вместе. В итоге у нас появились два приличных дальнобойных мушкета. С расстояния в двести шагов (примерно полторы сотни метров) оба пробили насквозь типичный кожаный панцирь самурая и деревянную мишень из досок толщиной сантиметра полтора, на которую был надет. Доспех был пожертвован главой клана Каваи Аки, который по такому случаю доковылял до стрельбища. Аборигены уже привыкли к громким звукам стрельбы, но моя точность и пробивная сила пули из мушкета поразили их.

— С какой дистанции ты сможешь убить самурая в доспехах? — поинтересовался дзёнин.

— С вдвое или даже втрое большей, если попаду, конечно, — ответил я и подсказал: — При двух стрелках шансы поразить цель удваиваются.

— Сможешь показать в деле? — спросил Каваи Аки.

Я давно ждал этот вопрос. Если выполню задание, стану членом клана, а это уже другой уровень отношений.

10

Теплым мартовским днем по грунтовой дороге, петляющей между холмами, двигались четверо крестьян, которые несли в паланкине католического монаха, одетого в черную рясу и с черной широкой конусообразной соломенной шляпой на голове, надвинутой на глаза. Носильщики устали, поэтому шли неторопливо. Пассажир не подгонял их. Наверное, заснул, но не разглядишь, потому что шляпа закрывала лицо. Встречные крестьяне и торговцы поглядывали на них без особого интереса. Такие процессии стали частым явлением на японских дорогах. Все знали, что намбандзины в черном денег не имеют, живут на подаяния, и оружия тоже, потому что воюют языком в самых неожиданных местах.

Перед очередным поворотом дороги, огибающей длинный холм, густо поросший деревьями и кустами, процессия остановилась. Католический монах выбрался из паланкина, вышел на обочину и начал отливать. Делал это довольно продолжительное время. Видать, натерпелся. Как только на открытом участке дороги не осталось других путников, намбандзин и крестьяне шустро юркнули в кусты, где разобрали из паланкина оружие и начали бесшумно подниматься на вершину холма. Пройдя до дальнего конца ее, остановились. Оттуда был прекрасный вид на дорогу, которая в этом месте делала очередной поворот и метров пятьсот шла прямо.

Я показал «крестьянам», где проредить кусты, где сделать две лежки из наломанных веток и сухой, прошлогодней травы. Мы с Като Данзё опробовали обе, убедились, что ничто не закрывает обзор, что будет прекрасный вид сверху на дорогу, по которой цель будет двигаться прямо на нас. Утром солнце будут у нас за спиной, не помешает нам прицелиться и ослепит врагов. После чего, оставив одного наблюдателя на вершине, спустились немного по противоположному склону, где и обосновались. Ждать придется долго, поэтому мои спутники сели на землю и начали тихо обсуждать деревенские дела, а я размялся, отработав несколько ката (бой с тенью) из каратэ (пустая рука), которого пока нет и в помине.

У обитателей деревни Каваи есть свои комплексы упражнений для тренировок по рукопашному бою, довольно простенькие, лишь отдаленно похожие на те, что я буду осваивать в Одессе и шлифовать в Москве в двадцатом веке, поэтому предложенные мной с удовольствием переняли. То есть я вернул японцам то, что когда-то позаимствую у них. Впрочем, пока что рукопашный бой не в цене у аборигенов. Катана или лук намного эффективнее. Это синоби приходится иногда махать пустыми руками, потому что не везде можно появиться с оружием, даже замаскированным под бытовой предмет.

На Японских островах сейчас типичная феодальная раздробленность. Юридически все земли принадлежат императору, который сейчас настолько слаб, что подчиненные плевать на него хотели. Каждый владелец одной или нескольких деревень, полученных его предками во временное пользование, теперь считал их своими и пытался расшириться. Даймё были всего лишь одними из них, только более богатыми и сильными. В отрядах (армиях) насчитывалось от нескольких десятков до нескольких тысяч воинов, так сказать, по кошельку, то есть по запасам риса, доспехов и оружия. Примерно десятую часть составляли самураи, а остальные — асигару из крестьян, рыбаков, ремесленников и всякого сброда. Каждый феодал сам решал, с кем и против кого воевать, поэтому боевые действия шли постоянно во всех провинциях. Как следствие, всем нужны были синоби, которые помогали решить проблему с меньшими затратами.

Наша группа называется ватари-суппа. Второе слово можно перевести, как прозрачные, то есть невидимые, волны, а первое, что наняты они для выполнения конкретного задания. Есть еще какаэ-суппа, которые являются подразделениями регулярной армии даймё и, чтобы не вздумали переметнуться, отдают свои семьи в заложники. Мы должны уничтожить богатого самурая, который решил стать еще круче за счет соседей. Наняла нас его очередная жертва, проигравшая в бою и согласившаяся усыновить победителя, которому после смерти «папаши» перейдет по наследству вся земельная собственность. «Сводные братья», если не скончаются скоропостижно, что случается очень часто, станут обычными, безземельными самураями на зарплате или ронинами. Утром наша цель проследует по дороге к своим будущим родственникам для совершения обряда усыновления и подписания договора о наследовании. Если не доедет, клану Каваи будет хорошо заплачено. Сколько именно, знают только дзёнины. Это могут быть не только деньги или рис, но и услуги. Допустим, при визите к какому-нибудь влиятельному лицу включить в свою свиту людей клана, чтобы смогли выполнить задание с намного большей оплатой.

Ночь прошла спокойно. Я спал в паланкине, а мои спутники на ложах из веток и травы, карауля по очереди. Утро выдалось туманным. Нам пришлось спуститься ниже по склону, чтобы не пропустить цель. Растительность здесь была жиже и шансов унести ноги меньше. Видимо, наш объект тоже не рискнул ехать при плохой видимости, потому что появился после того, как выглянуло солнце и задул ветерок, разогнавший туман. Мы к тому времени вернулись на вершину. Это был отряд из пары сотен воинов, который передвигался почти во всю ширину дороги, выдавливая встречных прохожих на обочину. Асигару-копейщики шли впереди, асигару-лучники сзади. Между ними скакали на мелких меринах десятка два самураев. Они окружали со всех сторон своего господина, который следовал как бы в центре лошадиного каре. На нем был черный шлем с приделанным спереди золотистым полумесяцем рогами вверх и верхней золотистой полумаской с выступающим, длинным носом, похожим на птичий клюв. Доспехи, кожаные или металлические, покрыты красновато-черным лаком, который отблескивал на солнце. Ни лука, ни копья, только две катаны, длинная и короткая, засунутые слева за кожаный пояс.

Первое задание могло стать и последним, если промажем, поэтому я подпустил цель метров на сто, передовой отряд асигару уже подходил к повороту, и тихо скомандовал Като Данзё:

— Огонь.

Щелкнули кремневые замки. Не знаю, изобрели ли их уже в Европе, но в НИхоне уже есть, благодаря мне. Два выстрела прозвучали практически одновременно. Клубы густого черного дыма повисли в воздухе пред нами, рассеиваясь слишком медленно. Всё-таки я разглядел, что наша цель прижала обе руки к животу и начала медленно клониться влево. Значит, как минимум, одна пуля попала в цель. Два самурая подъехали к раненому с боков и схватили за плечи, не давая упасть. При этом и они, и другие всадники дружно и громко орали, показывая в нашу сторону, где напротив лежек дотаивало черное облако.

— Уходим, — тихо приказал я.

Мы с Като Данзё подхватились и быстро побежали вниз по склону. Я пропустил напарника вперед, чтобы не петлять, потому что вчера наши соратники натоптали ложных троп, которые пересекались, возвращаясь к вершине, чтобы запутать преследователей. Внизу у дороги нас ждал паланкин, в который сложили мушкеты и сверху полулег я. Четверо безобидных крестьян вынесли его на дорогу и неторопливо зашагали в ту же сторону, куда ранее направлялся отряд. Минут через пять из-за поворота появились восемь самураев, которые поскакали было за нами, но потом вернулись к холму, чтобы не упустить метких наемных убийц. Монах-намбандзин не тянул на эту роль.

11

Не знаю, числился ли я гэнином, но после успешного выполнения задания стал тюнином. Меня теперь приглашали на советы командиров, во время которых говорили медленно, чтобы понимал хотя бы малую часть сказанного.

Наш клиент Акияма Укёдаю, щедро заплативший за убийство, захватил владения и переманил на свою сторону почти всех самураев покойного. Стать ронинами решили только родственники погибшего. Их бы все равно не взяли, потому что отомстить за родственника — любимое занятие у нихондзинов. Благодаря сильно увеличившемуся достатку, появилась возможность поквитаться и с другими обидчиками. Нам поступило от Акиямы Укёдаю сразу несколько заказов, один из которых взялся выполнить я.

Кёто (теперь я не сомневался, что это будущий Киото, потому что место расположения приметное, не перепутаешь) до недавнего времени назывался Хэйан (Столица мира и спокойствия). Он был заложен по строгим рекомендациям фэншуя и по китайской системе шахматной доски во впадине между гор, вытянутой с севера на юг примерно на пять с половиной километров и с востока на запад на четыре с половиной. Восточной его границей была река Камо, западной — Кацура. В центре северной части находился дворец правителя Нихона. От главных его ворот, которые назывались Красный феникс, на юг до Крепостных ворот шел проспект шириной восемьдесят четыре метра, разделявший город на районы укё (правый) и сакё (левый). В каждом был свой буддийский монастырь и рынок. Остальные проспекты были шириной двадцать четыре метра, а поперечные улицы — двенадцать. Они делили половины на прямоугольники, которые назывались бо(сектор) и дзё(полоса), состоявшие каждый из четырех тё (квартал). Секторов было по четыре, полос по девять. На севере рядом с дворцом жили богачи, и эта часть называлась камигё (верхняя столица), на юге (семигё (нижняя столица)) — беднота, а между ними средний во всех смыслах класс, куда нам надо было проникнуть с оружием. Сделать это было не просто, потому что у Крепостных ворот нес службу отряд из пары сотен воинов, которые шмонали входящих и отбирали всё, чем, по их мнению, можно убить человека. Чаще всего оружием признавались предметы из металла, особенно золотые и серебряные. Впрочем, богатых самураев, следовавших с большой охраной, досматривать и обирать не рисковали.

Наш заказчик Акияма Укёдаю жилья в столице не имел и появляться там не собирался, чтобы не заподозрили в причастности к террористическому акту, поэтому нам самим надо было придумать, как доставить туда оружие. Я предложил использовать уже испытанный способ — паланкин с монахом-намбандзином, а группа исполнителей под командованием Като Данзё, у которого прозвище Тоби Като (Летающий Като) из-за удивительной прыгучести и любви к дельтапланам, трамплинам и прыжкам с шестом, прибудет туда налегке.

День был жарким. Даже под навесом в паланкине я сильно потел. Или от страха. Мне предлагали веер с острыми лезвиями, но я отказался. В городской охране может оказаться наблюдательный человек, и тогда мне не сдобровать. Обмахивался черной соломенной шляпой, которую использовал во время пеших прогулок. Волосы на темени у меня выбриты, как у католических монахов. Как ни странно, больше всего пота выступает именно там, постоянно вытираю маленьким хлопковым полотенцем.

Сразу вспомнилось, что в будущем у японцев не будет носовых платочков. Использовали одноразовые бумажные салфетки, несмотря на довольно таки истеричную борьбу за экологию, сохранение лесов. Сейчас у японцев для борьбы с по́том и соплями в ход идут пальцы и рукава.

Перед Крепостными воротами, покрытыми облезлой и когда-то белой, а сейчас посеревшей штукатуркой, образовалась очередь из желающих пройти досмотр и попасть в город. В основном это были крестьяне и ремесленники. Все ждали терпеливо. Так же будет и в двадцать первом веке, когда в Японии очередей станет больше, чем в СССР в годы застоя. Для меня очередь — это символ нищего и забюрокраченного социализма с человеческим лицом, а для японцев — богатого и упорядоченного капитализма со звериным оскалом. Я приказал носильщикам обойти голодранцев. Все-таки изображаю представителя Западной Европы, в которую очереди перебирались стремительно к моменту начала моих перемещений по эпохам, потому что там вздумали построить капитализм с трансгендерным оскалом. Сложив ладони у груди и якобы молясь, я с серьезным видом забормотал русские частушки. Когнитивный диссонанс помогал снять напряжение. Если найдут в паланкине оружие, придется отбиваться от численно превосходящего противника или, если повезет, убегать. Стражники с почтением поклонились мне и пропустили без досмотра.

Неподалеку от ворот по обе стороны проспекта стояли кучки людей. Это своего рода биржа труда. Если кому-то нужен был работник, приходил сюда и нанимал. Здесь свои услуги предлагали переселенцы, бродяги и крестьяне из деревень по соседству. Городские нанимались на рынках. Среди безработных стояли и члены моей группы, прошедшие через ворота рано утром. На вид — вылитые крестьяне, желающие в межсезонье подрубить немного деньжат. Богатые горожане предпочитали платить монетами, хотя могли и продуктами (товарами) дать. Попустив паланкин вперед, синоби во главе с Като Данзё потянулись за нами поодиночке и парами.

При идеальной планировке город был запущен. Улицы убирали редко и местами, обычно только радивые хозяева возле своего дома. Много пепелищ, на которых ютились переселенцы в шалашах из тростника, нарубленного на болотах, примыкавших к южной части столицы. Зато бродячие собаки и кошки не попадались. Чем больше голодных людей, тем меньше животных, причем не только голодных.

Добравшись до середины города, мы свернули направо, к рынку. По пути к нему остановились на безлюдном пепелище. Я зашел за кучу недогоревших бревен и отлил неторопливо, внимательно осмотрев место. Счел его подходящим для моей цели. За это время мимо паланкина прошли следовавшие за ним члены группы, получили из рук носильщиков оружие и разошлись в разные стороны.

Рынок был большой и многолюдный. В паланкине глупо было соваться туда, поэтому я слез и дальше пошел с одним из носильщиков в роли слуги. Сперва обменял золотые кобаны, заработанные у даймё Китабатакэ Харумото, на серебряные моммэ и медные моны. Затем отправился в дальнюю часть, где продавали рабов. После выполнения предыдущего задания Като Данзё сказал, что пора бы мне обзавестись женой, с чем я сразу согласился, и что мне поберут хорошую девушку из деревенских, от чего я сразу отказался. Ничего интересного, царапнувшего мое сердце в деревне не встречал. Тупенькая простушка мне не нужна. Решил сам поискать. Самураи вряд ли отдадут за меня свою дочь, поэтому оставались невольничьи рынки. По всему Нихону шла война, и разбойничьих шаек орудовало много, поэтому пленников, то есть рабов, было много и самых разных, а цены сравнительно низкие: крепкий юноша стоил около пяти бронзовых мон, девушка — около трех.

Я скользил взглядом по грязным людям в лохмотьях и со связанными руками, а порой и ногами, и обреченным или затравленным взглядом. Не то… Решил уже, что напрасно пришел сюда, когда услышал перепалку. Зеваки закрывали спорщиков, которые говорили слишком быстро и эмоционально, поэтому я не видел, кто с кем разбирается, и понимал только ругательства. У японцев, что сейчас, что в будущем, не принято проявлять бурные эмоции на людях. Чисто из любопытства подошел посмотреть на нарушителей моральных устоев общества.

Это были два пожилых мужчины. Судя по одежде, которая должна точно отражать социальный статус, не бедняки, но и не богатые. Скорее всего, низ среднего класса. Скандалили они из-за девчушки лет тринадцати-четырнадцати, одетой в грязное, рваное и великоватое кимоно. Наверное, ее более дорогую одежду забрали и нарядили в чужие лохмотья. Судя по холеным, незагорелым лицу и рукам, дочь самурая или богатого купца. Спорщики подняли цену на нее до хики. Больше денег у обоих, видимо, не было или жадничали, поэтому и выясняли, кому должна достаться. Торговец — полноватый тип со свежим косым, справа налево, шрамом на лбу — наблюдал за ними с довольной ухмылкой. Кто бы ни победил, он получит больше, чем предполагал.

Я заставил его улыбнуться еще шире, сказав громко:

— Заплачу за нее два хики.

Спорщики перекинулись еще тройкой ругательств, пока до них дошел смысл сказанного мной. Оба посмотрел на меня, как на недоразумение. Такой подляны от какого-то намбандзина они не ожидали. Среди зевак кто-то захихикал подленько.

— Ты продашь ее этому вот⁈ — возмущенно обратился один из спорщиков к продавцу.

— Любому, кто заплатит больше, — щеря уцелевшие, не больше половины, кривоватые зубы, ответил тот.

Я взял из кожаной сумки, которую нес слуга, две связки по десять бронзовых монет с квадратными дырками, протянул продавцу. Он ожидающе посмотрел на притихших спорщиков, но не дождался лучшего предложения.

— Она твоя, — забрав деньги, торжественно произнес продавец.

— Иди за мной, — сказал я девушке, после чего отправился в ту часть рынка, где продавали одежду и ткани.

С края продавали дешевую одежду с лотков и даже с циновок, расстеленных на земле. Дальше шли отсеки из густого бамбукового частокола, крытого тростником. В них продавали разные ткани в рулонах и готовую одежду. Мужская и женская сейчас не отличаются по крою. Одежда должна быть свободной, скрывающей недостатки фигуры. Никаких соблазняющих выпуклостей. Женская длиннее немного и из более ярких тканей с узорами. Запахивается вся направо. Налево — у покойника. Главное гендерное отличие — женщины, не считая крестьянок во время работы в жару на поле, не носят головные уборы, разве что капюшон накинут в плохую погоду. Наверное, чтобы видны были замысловатые прически, украшенные ленточками, цветами и утыканные спицами.

Я выбрал пару дзюбанов (нижний халат) и кимоно из хлопка, еще одно кимоно из сиреневого шелка, два красных оби (широкий пояс, который женщины завязывают на спине бантом), стеганную хлопковую хаори (куртка) и три пары таби (носки с отдельным большим пальцем), заплатив за все две серебряные моммэ. По пути к выходу приобрел за два мона пару лакированных деревянных гэта (туфли-табуретки) и пару соломенных дзори (тапки типа пляжных шлепанцев). Все это мой слуга донес до паланкина и сложил, привязав, на крыше паланкина.

Путь наш пролегал мимо облюбованного мной пожарища. Там опять остановились, и я сходил за кучу недогоревших бревен, принеся с собой под сутаной глиняную бомбу диаметром сантиметров двадцать. Она была набита до отказа зерненным порохом, к которому через узкий носик был подведен длинный фитиль из пропитанной селитрой, конопляной пряди. Я спрятал бомбу в куче головешек, присыпав и фитиль, только кончик с сантиметр длинной торчал наружу. Даже если кто-то через пару минут зайдет сюда, чтобы посмотреть, что здесь делал намбандзин, увидит в лучшем случае жиденький дымок, просачивающийся между головешками. Я поджёг фитиль, убедился, что горит медленно, но без проблем, и вернулся к паланкину, по пути молча кивнув Като Данзё, стоявшему на противоположной стороне улицы. Он молча кивнул в ответ и пошел к рынку.

Кстати, этот жест у японцев обозначает не только и не столько согласие, сколько подтверждает, что тебя услышали. Я сперва попадал впросак, думая, что японец соглашается со мной во всем, а потом выяснялось, что просто подтверждал, что слушает мою ересь. При несогласии с собеседником, не качают головой, а машут рукой из стороны в сторону. Отказываясь что-то делать, скрещивают руки перед грудью или лицом, а на близком расстоянии — указательные пальцы. Говоря о себе, японцы не тычут пальцем в грудь, как европейцы, а касаются кончика носа.

Рабыня позабавила стражников у Крепостных ворот, которые, уверенные, наверное, что не говорю по-японски, со смешками спрашивали друг у друга, зачем мне нужна девушка⁈ Как я понял, европейские проповедники уже заработали репутацию любителей мальчиков. Теперь мне стали понятны смущенные взгляды односельчан, когда я отказался от их девиц, и радостные улыбки членов моей группы, когда я сказал, зачем купил рабыню.

В этот момент и громыхнуло так, что почти все инстинктивно втянули головы в плечи. Стражники тут же забыли обо мне и девушке, уставились в ту сторону, где прозвучал взрыв. Наверное, там сейчас поднимается черное облако, но от ворот не было видно. По приказу старшего караула пять стражников побежали в ту сторону. Они ничего не найдут. Взрыв всего лишь должен отвлечь внимание тех, кто охраняет нашу жертву.

Паланкин медленно последовал по дороге, ведущей к провинции Ига. Рабыня семенила сзади и чуть сбоку, чтобы видеть меня. Я спиной чувствовал ее взгляд. Девушка слышала насмешки стражников и теперь, видать, пыталась найти ответ на их ехидный вопрос.

Удалившись от города километра на три, я приказал остановиться.

— Как тебя зовут? — спросил я свою покупку.

— Ханако (Дочь цветка), — поклонившись, представилась она.

— Садись, а я пройдусь пешком, — приказал я.

— Господин, я не смею занять твое место! — испуганно произнесла Ханако.

— Вдвоем мы не поместимся, а моей жене не положено идти пешком, — сказал я и подтолкнул ее к паланкину.

Ханако счастливо улыбалась, неумело занимая место в будке: быть женой интересней, чем служанкой педика.

Носильщики тоже обрадовались: новая ноша была раза в два легче.

На ночь мы остановились в лесу неподалеку от дороги. Там нас догнали соратники. Като Данзё молча кивнул мне. Один жест вместо тысячи слов.

12

Сезон дождей в Японии состоит из двух частей. Первая длится с мая до конца июля. Японцы называют ее сливовым дождем, как и китайцы, у которых позаимствовали поэтический образ. Считается, что в это время на берегах реки Янцзы опадают желтые сливы, влага из которых превращается в дождевые капли. Вторая часть с августа по сентябрь и, поскольку обошлось без китайцев, воспринимается буднично.

Название первой, конечно, красивое, а вот сами дожди — не очень, особенно, когда льет, как из пожарного шланга, часа два подряд. Сказать, что я промок до нитки — выразиться слишком мягко. В кожаных туфлях без каблуков, изготовленных по моему заказу, хлюпало так, будто шагаю по луже. В придачу к ним прилипло столько грязи, что ноги передвигал с трудом. Почва в Японии по большей части каменистая, но я каким-то образом умудрился найти липкую глину и испачкаться в ней по уши. Самое обидное, что проливной дождь смывал всё, кроме грязи с моей обуви и одежды. Это была плата за то, что решил поучаствовать в операции, хотя мог бы командовать из укрытия, то есть ждать в сухом месте, когда отряд выполнит мои приказы. Я искренне уверен, что этот вид терроризма пока не освоен японцами, могут ошибиться, а второй попытки не будет. Каждая капля дождя, упавшая на мою голову, размывала уверенность вместе с искренностью.

Замок располагался на крутом холме у подножия горы. Вокруг холма ров шириной метров пять. Постоянного притока воды в него нет, но в сезон дождей заполнен до краёв. Мы переправились через него на маленьком плоту, изготовленном из подручных средств в лесу неподалеку. В это время и начался дождь. С трудом мы вскарабкались по размокшему, крутому склону холма, после чего довольно легко — на крепостную стену. Одни из моих подчиненных забрался на нее с помощью когтей-сюко и — ашико и спустил оттуда нам веревку с мусингами. Когда я поднялся последним, мои соратники уже заканчивали зачистку крепостной хода и надвратной башни и дождь лил на полную силу. Дальше начались проблемы. Нам надо было снять часовых, восемь человек, которые охраняли двор. До дождя они, тихо болтая, прохаживались парами с зажженным факелом от одного края выделенной им стены для охраны до другого. Несколько десятков шагов туда, несколько обратно. Иногда останавливались на углу, чтобы перекинуться шутками с другой парой, дежурившей у соседней стены. Пошел дождь — и все потушили факелы и спрятались под навесом у входа в тэнсю (главную башню), напоминавшую трехъярусную пагоду. Для синоби убить одновременно и без шума двух человек — не проблема, а вот нападение сразу на восьмерых, стоявших кучно, тихим быть не может. Крики разбудят остальных воинов замка, а охрана есть на каждом ярусе, плюс какое-то количество в казарме — и нам придется уносить ноги, не выполнив задание, к которому готовились несколько дней. Поэтому нам и пришлось прятаться на сторожевом ходе стены, дожидаясь окончания дождя.

Собак во дворе замка нет. Мы извели всех за предыдущие двое суток. Я подстрелил из лука серау, как называли это животное аборигены — что-то промежуточное между оленем и козой с длинной густой серой шерстью и короткими, сантиметров семь, рожками. Весило животное килограмм тридцать пять. Шкуру и рога отдал соратникам, а остальное сожрал сам и скормил собакам из замка. Это были псы среднего размера с острыми мордочками и ушами, хвостом бубликом, как у лайки, и масти рыже-белой или тигровой. Куски свежего и протухшего ко второй ночи мяса синоби пропитывали ядом и раскидывали рядом с замком и перебрасывали через стены в темное и даже светлое время суток. На третью ночь во дворе стало тихо, хотя в башне еще были собаки, но мелкие, комнатные, окраса черно-белого, с густой длинной шерстью и обвисшими длинными ушами. В будущем эту породу будут называть японские хину, хотя видно, что являются прямыми потомками китайских пекинесов, откуда, скорее всего, и были завезены на острова. Пока что аборигены обозначают представителей всех пород одним словом ину (собака), но более крупных заставляют охранять свои жилища, а мелких охраняют сами: знатные японки носят хину в рукавах кимоно. Лает эта мелочь редко, только по делу, но смело нападает на злоумышленников, проникших в дом, и создает много шума. У самураев жизнь сейчас интересная, спят отдельно от жен и с катаной под рукой, чтобы сразу вступить в бой, и владеют этим оружием намного лучше синоби. Так что подкрадываться к ним надо тихо или, как предложил я, очень громко, но все равно неожиданно.

Спальня владельца замка находилась в северной части второго яруса ягуры (главной башни), сложенной из бревен. Я предложил подорвать северную стену. Пороха у нас было много, потому что на деньги, вырученные за предыдущие операции, купили большую партию индийской селитры. Часть его мы принесли сюда в двух специально изготовленных, больших, толстостенных, глиняных, лакированных кувшинах с очень узкими горлышками, через которые были пропущены пропитанные селитрой фитили, а потом залиты смолой. Даже если стена не рухнет, должен начаться пожар, обитатели выскочат во двор и там уж кому повезет. Обычно синоби просто поджигали тэнсю, но в сезон дождей это очень трудно сделать снаружи, а хорошенько поджечь изнутри, чтобы не успели потушить сразу, еще сложнее.

Последние капли дождя отстучали по моему мокрому капюшону — и стало тихо до благодати. Часовые зажгли факелы, вышли из-под навеса, разделились на пары, разошлись к своим стенам. Чуть позже во двор спустились две пары синоби, затаились. Одна сняла часовых у северной стены, вторая у южной, а потом у восточной и западной. Когда они заканчивали, я уже спускался во двор с одним из кувшинов. Внизу меня ждал Като Данзё со вторым. Он пока шустрее меня действует.

С севера в тэнсю на первом ярусе была кладовая с входом со двора, в которой хранили древки копий и бамбуковые мечи для кэндо — уроков фехтования. Напротив располагалась казарма асигару. Видимо, они и тренировались с помощью этих деревяшек. Мы с Данзё расположили оба кувшина у дальней стены, привалив всем, что попалось под руку. Мой помощник достал кресало и начал высекать огонь. Я думал, у меня одного в стрессовых ситуациях не получается с первого раза. Фитили мы все-таки подожгли, после чего пересекли бесшумно двор и взобрались на сторожевой ход, по которому переместились к южной стороне замка. Там нас ждали четверо соратников. Отважные парни хотели понаблюдать с севера. Они плохо представляли, что могут наделать килограмм тридцать пороха в закрытых емкостях, расположенных в закрытом помещении.

Громыхнуло здорово. Я лежал с открытым ртом, поэтому слабо долбануло по барабанным перепонкам, а вот Като Данзё, видимо, не послушал мой совет, потому что захлопал ладонями по ушам. Тэнсю устояла. Не мудрено, ведь их строят испокон веков в сейсмоопасной зоне. Зато северная стена обрушилась до третьего яруса, открыв внутренние помещения. На нижних двух уже полыхал пожар. Во дворе между обломками, часть которых тоже горела, валялись или ходили-ползали люди. Почти все были в нижней одежде. Кое-кто окровавлен. Двое мужчин поднимали третьего — плотного мужика с выбритой спереди головой, как заведено у самураев, у которого, как я понял, была сломана левая нога, потому что была неестественно вывернута вбок.

— Выведите моих детей! — орал он.

Я не видел, как в него выстрелили из духовой трубки. Заметил только, что самурай дернулся, после чего смолк и начал медленно оседать. Маленькая стрелка была отравлена сильным ядом.

Като Данзё дернул меня за рукав: пора сваливать! У веревки с мусингами он жестом предложил мне спуститься первым. Оказавшись на землю, я сделал пару шагов и опять попал в самую грязь. Двое наших уже переправились через ров. Остальные пропустили меня вперед. Переплыв ров, лежа на плоту, я на противоположном берегу задержался, смыл часть грязи с туфель. Впрочем, уже через несколько шагов ее налипло еще больше. Свинья грязь везде найдет — это, наверное, про меня.

13

Ханако всегда встречает меня у порога дома, улыбается счастливо и кланяется. О возвращении отряда с задания караул сообщает сельчанам заранее. Не знаю, насколько искренна ее улыбка, ведь из дома зажиточного самурая, правда, сожженного вместе с трупами хозяина, его жены и их сыновей, переместилась в деревенскую лачугу, и служанка теперь всего одна — та самая старуха, которая раньше обслуживала меня. Зато, как и раньше, ничего не делает, только любит мужа и тренькает на хэйкэ-биве. Это что-то типа лютни грушевидной формы общей длиной сантиметров восемьдесят и шириной около сорока, опять таки позаимствованной у китайцев, у которых называется пипа. Пять ладов, сильно выступающих, поднимающих четыре шелковые струны выше, чем у европейской сестры. Биву кладут на колени, зажимают струны между ладами и ударяют медиатором — гусиным пером или костяной пластинкой, довольно большой, и подпевают заунывно. В общем, я купил жене этот инструмент, но попросил не насиловать при мне часто.

В любви Ханако услужлива, всё для мужа. В сексе сперва была скованной, но быстро вошла во вкус и начала терять контроль над собой. У японцев все должно быть ровно, без ярких эмоций и громких звуков. Ее неприличное поведение по ночам списывали на размеры моего члена, который, по мнению наших односельчан и особенно односельчанок, был пропорционален моему росту плюс надбавка сантиметров десять за умелую стрельбу из длинного огнестрельного оружия.

Я занимался обучением одиннадцати юношей — по количеству имеющихся у нас на тот момент аркебуз — когда увидел процессию из трех десятков всадников, которая двигалась к деревне. Поскольку тревогу не объявляли, визит был запланированный. Что и подтвердилось, когда наши дзёнины во главе с Каваи Аки вышли навстречу гостям, и на стрельбище прибежал посыльный лет десяти и сообщил, что ждут и меня.

Переговоры проходили в тени трех раскидистых каштанов. Там постелили циновки из рисовой соломы, на которые сели наши дзёнины, а напротив них самурай лет двадцати и его помощник лет тридцати. Оба мелковаты и сухощавы. Позади своих командиров стояли тюнины и самураи. Оба важных гостя сняли шлемы со зверскими красно-желто-сине-зелеными масками, но остались в доспехах из железных пластин, не удивлюсь, если из цементованной стали, и по две катаны торчали за поясом, хотя наши все были безоружны и бездоспешны. У младшего по возрасту было властное лицо человека привыкшего, что его приказы выполняют без обсуждений и очень быстро. Это впечатление не портили даже оттопыренные уши. У него длинный нос, под которым узкие усики, маленькая бородка клинышком и под нижней губой «плевок» из черных волос, наверное, позаимствованный у какого-то намбандзина. Всё европейское сейчас в моде у нихонцев. Голова сверху выбрита. Волосы с боков и сзади собраны в хвост, смазаны маслом, сложены вдвое на краю выбритой части и перевязаны. Считается позором, если они вдруг развяжутся на людях. В бою это примета поражения, смерти. Если катаной смахнут весь пучок, это тоже стыд и срам, но меньше. Второй, видимо, старший советник, выглядел мягче и слабее, но намного подлее. Интуиция подсказывала мне, что у этой гадины даже дыхание ядовитое, что лучше держаться от нее подальше. Наши женщины принесли для сидящих пять низеньких столиков, на которых расставили приборы для чая, наполнили чаши типа пиал свежим, горячим напитком. Кстати, японцы заваривают чай горячей водой, немного не доведенной до кипения, где-то градусов девяносто. Только после того, как гости и хозяева сделали по паре глотков, начались переговоры.

Из обращения дзёнинов к гостям, я понял, что к нам наведался номинальный даймё провинции Овари по имени Ода Нобунага, а его советника звали Сасса Наримаса. Нам предложили убить несколько членов рода Ода: дядю, младшего брата и несколько дальних родственников даймё. После смерти три года назад главы рода Оды Набухидэ власть формально перешла к его второму сыну (старший был от наложницы) Нобунаге, который не нравился старейшинам, поэтому поддержали третьего сына по имени Нобуюки. Они бы давно расправились с официальным наследником, но он был зятем Сайто Ходэтацу (Гадюки), который после победы в сражении, в котором участвовал и я, стал даймё соседней провинции Мино и заимел очень большую и сильную армию. За каждое убийство нам будут платить отдельно. Если справимся, и Ода Нобунага станет реальным правителем Овари, то весь наш клан возьмут на службу. Тогда каждый житель деревни, включая детей, будет получать в год по одному коку риса, тюнины по три, дзёнины по пять, а синоби на службе — дополнительную плату по заслугам.

— Я слышал много хорошо о ваших людях. Надеюсь, что мы договоримся, и вы не подведете меня, — закончил Ода Нобунага.

Предложение было, так сказать, эксклюзивным. Я не сомневался, что его примут. Но было бы глупо согласиться вот так сразу. Судя по тому, что дзёнины пока молчали, они, видимо, думали так же.

Я пришел им на помощь, наклонившись к уху Каваи Аки, позади и слева от которого стоял, и спросил тихо, но достаточно громко, чтобы услышали и гости:

— Убить надо будет так, чтобы все знали, по чьему заказу это сделано, или заподозрить должны кого-то другого?

Старший дзёнин кивнул, то ли соглашаясь, то ли подтверждая, что услышал меня, и повторил вопрос, обращаясь к гостям.

Даймё замешкался, решая, что выгоднее, и ответил Сасса Наримаса:

— Лучше второй вариант, и желательно, чтобы подозревали Такэду Харунобу или Китабатакэ Харумото.

— Это будет стоить дороже, — не сплоховал Каваи Аки.

— Мы увеличим плату за каждого человека, — сразу согласился даймё провинции Овари, после чего спросил у дзёнина так, будто меня рядом нет: — Кто этот намбандзин?

Ода Нобунага и раньше поглядывал на меня с интересом. Не в каждой японской деревне и даже городе можно встретить европейца, причем приглашенного на важные переговоры не в роли переводчика.

— Он наш тюнин. Руководил несколькими успешными операциями. В перерывах обучает молодежь стрельбе из тэппо, — ответил старик.

— Это он убил Тани Хисамото? — поинтересовался Сасса Наримаса.

— Он убил многих, — уклончиво произнес Каваи Аки, хотя к смерти названного персонажа я имел только косвенное отношение — разработал саму операцию.

— Надеюсь, удача не отвернется от него и дальше! — искренне пожелал даймё.

Переговорщики сделали еще по несколько глотков чая, договорились о цене — довольно приличной, почти вдвое больше, чем нам платили раньше — за каждое убийство, после чего гости попрощались. Сев на коня, Ода Нобунага обернулся и внимательно посмотрел на меня. Взгляд был, как у ребенка на игрушку в витрине магазина.

— Ты ему понравился! — шутливо поддел Като Данзё.

— Меня учили: держись подальше от правителей и поближе к кухне! — отшутился и я, перефразировав поговорку военнослужащих советской армии.

14

Впереди двигался отряд из двух десятков пикинеров, которые несли свое четырехметровое оружие, положив на плечо, левое или правое, кому как удобнее. На спине у каждого закреплен сасимоно с гербом рода Китабатакэ. За ними скакал на гнедом жеребце я в доспехах из кожаных пластин, покрытых лаком. На голове типичный японский шлем. Лицо закрывала маска с мордой дракона, каким это мифическое существо представлял мастер-изготовитель. На руках перчатки. Так что нереально догадаться, что всадник — европеец. Да, я высоковат для японцев, но среди них изредка встречались экземпляры и подлиннее меня. На крупе лошади закреплены два мушкета, обмотанные дерюгой и циновкой так, чтобы никто не понял, что это такое, но похоже на пару нагинат с короткими рукоятками. Рядом со мной идет Като Данзё, исполняющий роль слуги. Без посторонней помощи надеть японские доспехи даже тяжелее, чем европейские железные латы. Кстати, жителей деревни Каваи удивляло, что у меня нижнее белье шелковое, а верхняя одежда из хлопка, кожи. Здесь принято хвастаться шелком, а не защищаться с его помощью от паразитов. Следом за лошадью вышагивали одиннадцать аркебузиров с сасимоно дайме провинции Исэ. Соседи знали, что у него есть отряд асигару с таким оружием. Что этот отряд делает в провинции Овари, знать положено только тем, к кому он направляется.

Километрах в семи от замка Суэмори, который является резиденцией Оды Нобуюки, второго претендента на роль даймё, мы свернули в лес. Дальше пошли цепочкой по одному по узкой тропе, ведущей на вершину невысокого длинного холма. Я слез с коня, повел его на поводу. Хоть и в доспехах, но неприятно, когда ветки хлещут по маске. Не покидает ощущение, что удар придется по открытому лицу.

Остановились на поляне, которую обступали со всех сторон вековые деревья. Я со «слугой» и пятью пикинерами без главного оружия, прошелся дальше, к не очень обрывистому склону, поросшему пожелтевшей травой и невысокими кустами. Здесь у подножия холма дорога делала крутой поворот и дальше метров двести шла почти по прямой. Пикинеры приготовили две лежки в лесу на таком расстоянии от края, чтобы дым не вылетал дальше деревьев. Направление — на дорогу.

Утром я отдал свои доспехи и коня самому высокому из своих подчиненных. Отряд спустился ближе к дороге, а мы с Като Данзё устроились в лежках, пообвыклись, после чего расположились рядом с ними, прислонив мушкеты к стволу сосны, ствол которой раздваивался в метре от земли.

Ждать пришлось долго. Мимо нас по дороге проходили большими и не очень группами крестьяне. Проследовал небольшой купеческий караван из четырех навьюченных лошадей и шести охранников. Тюки были большие, но животные шли бодро. Наверное, везут ткани или хлопок.

Наш дозорный, сидевший в засаде возле следующего поворота, прибежал, когда, судя по положению солнца, было около десяти часов дня. Появившийся на дороге отряд явно не торопился засвидетельствовать свое почтение новоиспеченному даймё. Впереди десять конных самураев. За ними скакали трое: пожилой в шлеме с длинным и загнутым вверх рогом на лбу (привет его жене!) и двое немного за двадцать. Это Ода Нобумицу, дядя даймё, с сыновьями. Сзади еще десять самураев. Все они ехали к Ода Набуюки, которого считали своим даймё, чтобы вместе отпраздновать кариаги мацури (завершение сбора риса — один из трех главных праздников синтоистов), совершить обряд осеннего благодарения.

Как мне поведал Като Данзё, у старейшин рода Ода были основания предпочесть второго законного сына старшему. Нобунага отличался, мягко выражаясь, странным характером. Проще говоря, любил включать дурака и часто забывал выключить, поэтому у него было погоняло Большой дурак из Овари. На похоронах отца он выкинул что-то такое непотребное, что никто не осмеливался даже произнести, что именно, зато все рассказывали, как его наставник Хиратэ Киёхидэ совершил сэппуку, чтобы смыть позор Нобунаги. Правда, кое-кто утверждал, что наставник был лучшим другом упокоившегося даймё и именно поэтому покончил с собой, из-за чего у меня складывалось впечатление, что это черный пиар, грамотно сочиненный старейшинами и внедренный в массы. По слухам второй сын, восемнадцатилетний Набуюки, слабоволен и нерешителен, предпочитает заниматься чайными церемониями, сочинением стихов и каллиграфией, а не воевать. Дядя Ода Нобумицу вертит им, как хочет, причем даже не лично, а через доверенного самурая, который постоянно живет в замке Суэмори.

Когда отряд самураев приблизился к холму, из-за поворота вышел отряд асигару, возглавляемый благородным всадником. Поскольку оба подразделения шли во всю ширину дороги, пришлось им остановиться. У аборигенов уже сложились кастовые правила поведения на дороге и в общественных местах. Встретив сеньора, вассал обязан слезть с коня и на обочине принять позу покорности. Если встречались два примерно равные по статусу, начиналось выяснение, кто кому должен уступить дорогу. В нашей ситуации отряду из более двух десятков самураев и так было понятно, что один их коллега с толпой асигару просто обязан убраться на обочину и проводить их завистливым взглядом. О чем они и начала орать.

Всё пошло не так, как им мечталось. Встречный самурай отдал два приказа, и пикинеры, встав на колено, уперев подток пики в землю и направив острие на встречных, образовали две неполные шеренги, перегородившие дорогу. Позади них расположились аркебузиры в две шеренги: в первой шесть человек, во второй пять. Последовал третий приказ, после которого громыхнули аркебузы, к которым присоединились два мушкета с холма.

Залп был не самым метким, но четырех лошадей завалил и изрядно испугал остальных. Почти половина их вскинулась на дыбы, а потом тоже развернулась и помчалась по дороге в обратную сторону. Несколько самураев оказались на земле. Кто-то свалился сам, а Оде Нобумицу помогли две пули, попавшие в район живота.

Я встал на колено и, наклонив мушкет, быстро перезарядил его. Из почерневшего от копоти ствола сильно воняло пороховой гарью. Пуля с железным сердечником входила в него туго, но шомпол у меня и Като Данзё, в отличие от аркебузиров, железный, прочный.

Самураи не были бы самураями, если бы не вернулись за своим господином. Усмирив перепуганных лошадей, они отважно поскакали на врага. Когда приблизились к пикинерам метров на сорок, с холма ударили два мушкета и следом выстрелили пять аркебуз. Еще два представителя рода Ода свалились на дорогу. Я лежал в левой лежке, поэтому стрелял в того, что скакал слева, а Като Данзё — в правого. Вместе с ними пали две лошади и один самурай.

Испуганные животные опять бросились наутек, но на этот раз наездники быстрее справились с ними и поскакали в атаку. Их встретил залп из шести аркебуз и двух мушкетов. Я стрелял по самураю в шлеме и доспехах, покрытых ярко-красным лаком. Приметный тип, за что и поплатился жизнью. Должно погибнуть и несколько обычных самураев, чтобы случившееся казалось не заказным убийством, а стычкой двух отрядов, не поделивших дорогу, что сейчас происходит сплошь и рядом. Уцелевшие удрали. Видимо, до них дошло, что сеньоры погибли, а лучше быть живым шакалом, чем дохлым львом.

Мы подождали еще минут пять, после чего асигару-яри из второй шеренги, положив пики на землю, добили кинжалами раненых людей и лошадей и отрезали головы у Оды Нобумицу и его сыновей, сложив в мешок из дерюги. С убитых сняли оружие и доспехи, упаковав их и погрузив на бесхозных лошадей. После чего мы с Като Данзё облачились в самурайские доспехи.

Мой помощник и один из пикинеров, изображавший слугу, сели на лошадей и поскакали с мешком с головами в замок Нагоя — резиденцию Оды Нобунаги. У японцев существует торжественная процедура любования головами именитых врагов. Их тщательно моют, расчесывают волосы, оставляя не заплетенными, что стыд и позор, чернят зубы, как заведено у самураев. Затем головы накалывают на специальные невысокие бамбуковые держатели, чтобы находились в вертикальном положении, к которым прикрепляют таблички с именами жертвы и убийцы, и выставляют напоказ. Хозяин и гости с важным видом рассматривают трофеи, обмениваются шутками. В общем, глубокое и насыщенное культурное мероприятие.

Остальные асигару под моим командование двинулись в сторону провинции Исэ, чтобы в самом начале ее снять сасимоно и под видом нейтрального отряда проследовать в свою деревню. Обученные за несколько месяцев и не имеющие боевого опыта крестьяне за несколько минут разогнали равное количество самураев, которые тренировались и воевали с детства, и вернулись с добычей. Огнестрельное оружие, похоронив рыцарей в Европе, принялось за их коллег в Нихоне.

15

Кроме оказания тайных услуг, деревня Каваи превратилась в производителя и продавца отменного пороха. Он был раза в два лучше того, что раньше делали для петард и теперь использовали для аркебуз, поэтому стоил в три раза дороже. Крестьяне начали стремительно богатеть, что привело к увеличению рождаемости. Когда есть деньги, не надо работать слишком много, остается время и силы на другие занятия, более интересные. Ханако тоже исполнила свой природный долг, родив мальчика. На седьмой день я по ее указаниям провел церемонию о-сития (седьмая ночь), во время которой происходит оглашение имени ребенка. До этого момента даже родители не имеют права произносить его, хотя выбирают заранее. Обычно отец делает это для сына, а мать для дочери. Старуха служанка вынесла ребенка во двор, где собрались почти все жители деревни, и сообщила им имя нашего сына. Назвали его Хирошо (Изобилие). Это детское имя. Подрастет, проявит себя и получит другое, более грозное или наоборот. Кстати, беременность моей жены сильно удивила деревенских. Наверное, были уверены, что намбандзины, как мулы, потомства не имеют.

После этого я устроил славную попойку. Сакэ закупил заранее и в большом количестве, потратив на это золотую пластину, привезенную из Америки. В числе угощений подали обязательное праздничное блюдо сэкихан — рис с красными бобами, потому что этот цвет символизирует счастье и благополучие. Богатые едят его часто, а вот крестьяне всего два-три раза в год. Каждому гостю наливали полную чашу сакэ. Выпив ее, желают ребенку здоровья и дают напутствия, пожелания и дарят что-нибудь, не обязательно дорогое, но обязательно символичное.

Ода Нобунага тоже не забывал поддерживать нас. Мои соратники основательно подчистили его родственников. В живых остались только старший брат от наложницы, который жил в замке Андзё в провинции Микава и участия в семейных разборках не принимал, еще один от жены и пятеро от наложниц, страшим из которых было по шесть лет, поэтому в расчет не принимались, и, наша главная цель, младший брат Нобуюки, возомнивший себя даймё. Узнав о массовом падеже родни, самозванец не покидал территорию замка, довольно большого и мощного, даже во двор выходил редко и окруженный толпой самураев. Замок находился на холме и рядом не было возвышенностей, с которых бы просматривался двор, так что выстрелить с дальней дистанции не получится. Попытки поджечь его привели к потере двух синоби, которые оказались не такими уж и эффективными, как сложат о них легенды в будущем. Чем дальше от событий, тем герои выше и красивее. Мы решили подождать удобного момента, но Ода Нобуюки, избавленный от надзора дяди и других родственников, прислушался к совету матери Доты Годзэн и помирился со старшим братом, отказавшись от претензий на титул, чем сильно расстроил своих приспешников. Когда прискакал гонец от Оды Нобунаги и отменил приказ на убийство младшего брата, дзёнины облегченно вздохнули. Лучше потерять деньги, чем людей или не выполнить заказ.

Заодно гонец привез и пожелание даймё. К тому времени правитель провинции Овари купил через посредников пять сотен аркебуз у португальцев. Нужен был тот, кто научит его асигару пользоваться этим оружием.

Дзёнин Каваи Аки пригласил меня в свой дом и сперва угостил чаем. Если деловая встреча начинается с угощения, значит, обойдется тебе дорого. Произнес он предложение даймё с таким видом, будто оно окажется для меня тяжким до невозможности. И действительно, какой нормальный человек захочет покинуть процветающую горную деревню и переберется в замок, расположенный рядом с шумным и вонючим городом⁈ К тому же, отправиться туда надо будет с семьей, члены которой станут заложниками — тяжкое условие в эпоху тотального предательства. Чтобы не расстраивать старика, я изобразил почти горе и отчаяние, но, мол, если надо…

16

Ода Нобунага напомнил мне Людовика Одиннадцатого по коварству, и Петра Первого по тяге к новаторству, и обоих, так сказать, по шилу в заднице. Есть люди, которые рождаются для того, чтобы наворотить кучу дел, по большей части, черных, которые при продолжительном суммировании в головах потомков приобретают белый цвет. Убил одного человека — преступник, убил миллион человек — выдающаяся личность.

Замок Нагоя располагался на равнине, поэтому, кроме рва с водой и пятиметровой крепостной стены из камня и оштукатуренного дерева, имел каменную платформу высотой метров семь под главной трехъярусной тэнсю. Внутри платформы оборудованы два уровня: как сказали бы в будущем, минус первый, в котором хранились запасы еды и оружия, и минус второй, где, кроме сухих складов, был еще и колодец. Моей семье отвели одну из секций на первом ярусе ягуры, где жили доверенные самураи, что можно считать оказанием высочайшей чести. Наверное, Ода Нобунага решил, что намбандзины не такие подлые, как его соплеменники.

Мне было без разницы, где ночевать, а Ханако в замке прямо таки расцвела. В горной деревне ей было тяжко, а в замке попала в свою культурную среду с постоянным интриганством. Номи Тадаоки, отец Ханако, владел деревенькой, поэтому мог позволить себе свиту из четырех десятков самураев, и приходился дальним родственником Мацудайру Хиротаду, даймё провинции Микава, и был желанным гостем в замке Окадзаки. Жена и дети сопровождали его и подолгу гостили у родственника, заодно усиливая гарнизон.

Единственным неприятным моментом для нее было то, что я почти полностью запретил пользоваться косметикой. Сейчас знатная японка, встав поутру, обязана загрунтовать лицо свинцовыми белилами, брови сбрить и нарисовать тушью черные прямые линии, губы покрасить в темно-зеленый цвет с металлическим отливом и нанести посередине обеих по красной точке, чтобы казались меньше, зубы покрасить в черный цвет, а тело покрыть красной пудрой, после чего имела полное право предстать перед мужем и остальными людьми. У знати принято спать раздельно. Муж зашел перед сном, отстрелялся и пошел отдыхать, а жена начинала смывать краску. Кстати, зубы у большинства и так темные из-за кариеса, так что покраска делала их одинаково нездоровыми. Мне, как намбандзину, разрешалось нарушать традиции и всю ночь делить ложе с женой. Перед сном она нашептывала мне, кто против кого дружит.

Кстати, Ода Набухирэ двенадцать лет назад разбил войско Мацудайры Хиродаты, сеньора отца моей жены, захватил замок Андзё, который отдал своему внебрачному старшему сыну Нобухиро, и случайно взял в плен четырехлетнего Мацудайру Такэтиэ, старшего сына даймё, только через два года обменяв на одного из своих внебрачных сыновей, погибшего вскоре после этого. Наследник прожил в замке Нагоя два года и, говорят, очень сдружился с Одой Нобунагой. Злые языки утверждали, что два дурочка нашли друг друга. По возвращению домой Мацудайру Такэтиэ, точнее, его дядя-регент, не смог сплотить самураев провинции, в результате чего на нее стали нападать все, у кого хватало силенок. Однажды под раздачу попала деревня Номи Тадаоки, в результате чего я обзавелся женой.

Я помнил, что в двадцать первом веке одним из самых больших городов Японии будет Нагоя. Пока что это призамковый населенный пункт, который язык не поворачивается назвать городом. Так, большая деревня в одну улицу, ведущую к главным воротам крепости. Живут в ней ремесленники и торговцы. По-любому, как место для прогулок, было более интересным, чем деревня в горах. Ханако обожала ходить по лавкам и мастерским, рассматривать товары. Иногда я что-то покупал ей, тратя на это зарплату, получаемую от даймё. Мне он платил золотыми кобанами, а не рисом, как своим самураям и асигару.

Надо отдать должное Оде Нобунаге: силу огнестрельного оружия, пока не очень совершенного, он понял сразу, поэтому не жлобился на оснащение и обучение аркебузиров и не относился к ним с презрением, как Китабатакэ Харумото. По моему совету он нанял еще и семьсот асигару-яри, которых вооружил пятиметровыми пиками. Я дал даймё пострелять из мушкета, после чего он заказал себе сразу три. Мы с ним даже на охоту съездили несколько раз. Если меня интересовали антилопы, чтобы мяса поесть, то Ода Нобунага буквально скакал от радости, убив медведя. Они здесь более мелкие, чем в России, черного цвета с белой «манишкой» на груди, но считается доблестью добыть косолапого.

На занятиях с аркебузирами я, так сказать, осуществлял общее руководство. Остальное делали Като Данзё и еще два синоби, нанятые вместе со мной, но всего на три месяца. Из них получились толковые сержанты, которые добрым словом и кулаком быстро вбивали в новобранцев нужные навыки. За год с лишним асигару-тэппо, как их стали называть, прошли усиленный курс обучения и превратились в хороших воинов. В их головы прочно вбили дисциплинированность и научили довольно метко стрелять из аркебуз. Осталось закрепить полученные знания в реальном бою. Одно дело четко выполнять команды в спокойной обстановке, а другое, когда на тебя скачет кавалерийская лава и/или обстреливают из лука. Опасность заставляет суетиться, а суета — мать поражения.

17

Ода Набутомо был еще одним дядей Оды Нобунаги. Два года назад, воспользовавшись слабостью племянника, он коварно захватил замок Киёсу, пригласив в гости и убив коменданта. С одной стороны Ода Набутомо не примкнул к мятежникам, объединившимся вокруг Оды Набуюки, а с другой владел тем, что ему не принадлежало. О чем его и известили официально после окончания разборок с главными врагами. Дядя намек не понял или не захотел понимать, поверив в свои силы и удачу. На него дважды покушались синоби из Каваи, и оба раза Ода Нобутомо чудом оставался цел и невредим. Замок находился на восточной дороге к будущему Киото, а ныне Хэйан, и имел стратегическое значение по меркам провинции. Поэтому племяннику пришлось отправиться к Киёсу, чтобы вернуть своё и заодно укрепить свою власть и показать явным и тайным врагам, на что способен.

Это был равнинный замок с сухим сейчас рвом шириной метров пять и глубиной около трех, стенами из камня (нижний уровень) и оштукатуренного дерева и трехъярусной тэнсю. От Нагои отличался только большим размером двора и количеством сооружений и вход был через тоннель и лестницу в каменном основании. Поскольку Ода Набумото отказался сдаться, по моему совету замок на расстоянии метров сорок от рва окружили валом с не очень густым частоколом из заостренного сверху бамбука, наклоненного в сторону врага. Оставили только четыре узких прохода для штурмовых отрядов, по одному с каждой стороны света, которые на ночь загораживали большими деревянными щитами. Теперь проскользнуть в замок или выскользнуть из него смог бы только очень удачливый синоби, но и на этот случай по ночам на валу несли службу его коллеги из деревни Каваи. Они, как никто другой, знали, где и когда лучше преодолеть заграждение.

Даймё порывался взять замок штурмом, но я посоветовал не терять воинов, которые ему пригодятся еще не раз. Сделаем подкоп и возьмем замок с малыми потерями. Спешить нам некуда. До Нагои всего несколько часов пути. Если кто-то осмелится напасть, мы успеем вернуться и отстоять его. Поскольку там находилась и моя семья, Ода Нобунага не стал спорить. Уверен, что на принятие решения повлияло и желание даймё посмотреть, как захватывают замки в Европе. Он приказал согнать крестьян из соседних деревень для земляных работ. Большая часть их быстро соорудила вал, а меньшая, работая в три смены, день и ночь рыла тоннель под основание южной стены которая была немного ниже и давно не ремонтировалась. Да и ров возле нее был глубиной всего метра два. Давно не чистили, наверное.

Камера была готова через одиннадцать дней. Нам никто не мешал. Наверное, осаженным и самим было интересно, что у нас получится и получится ли вообще что-нибудь⁈ Наружу вывели три трубы из толстых стволов бамбука. Четыре толстостенных глиняных кувшина с порохом весом килограмм по двадцать каждый расположили рядышком и короткими и узкими горлышками вниз в самой дальней части камеры, чтобы взорвались от нагрева. Я не был уверен, что они смогут разрушить каменную основу стены, но жара добавят. Остальное пространство заполнили смесью дров и рисовой соломы, обильно политых кунжутным маслом с добавлением смолы.

Подожгли рано утром. Напротив северный стены за валом стояла с лестницами наготове самая боеспособная часть армии Оды Нобунаги, готовая к штурму. Напротив остальных стен расположились отряды поменьше, чтобы растащить гарнизон замка. Осажденные тоже приготовились, но не высовывались. За время осады мы с Като Данзё и Одой Нобунагой с помощью мушкетов приучили их не красоваться на стенах. Когда даймё попадал в цель, то орал так, будто произошло что-то невероятное. В первый раз я даже решил, что ранили его самого. Среди защитников было немало метких лучников, которых мы быстро проредили, а оставшиеся в живых больше не рисковали.

Сперва из труб потёк жиденький светлый дымок из разряда «не горим, не тлеем». Постепенно начал густеть и темнеть. Усилился ветерок со стороны Филиппинского моря, северную часть которого называют сейчас море Тотоми, и дым повалил мощно. Через какое-то время на светлой, оштукатуренной, крепостной стене появились темные полосы, которые медленно, но верно расползались вверх и вширь.

Ода Нобунага сперва наблюдал с интересом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и бросая на меня недовольные взгляды, хотя я предупредил, что ждать придется долго. Ветер слабый, тяга плохая. Потом даймё заскучал, принялся болтать с подчиненными, поглядывая на стену все реже и реже. Он бы, наверное, ушел, если бы не мое спокойствие. Я изо всех сил старался изображать уверенность в успехе мероприятия, хотя не исключал, что первый японский блин может быть комом.

Кстати, подобие блинов здесь пекут из гречневой муки на бронзовых пластинах, Иногда добавляют пшеничную. У японцев сложные отношения с гречневой крупой. Ее не варят, чтобы получить кашу, а перемалывают в муку, из которой готовят жидкое тесто и запекают или густое пресное и используют для приготовления лапши (соба) — заурядной пищи бедняков. В будущем станет изысканной пищей богачей, потому что гречку повезут с Алтая.

Рвануло в самый неожиданный момент, когда дым стал редеть и я подумал, что факир был пьян и фокус не удался. Из вырытого крестьянами тоннеля выхлопнуло облако черного дыма и разогнало воинов, стоявших неподалеку. В стене образовались трещины, которые я заметил не сразу, потому что была покрыта копотью. Только когда между ними протиснулись алые язычки пламени, я понял, что с факиром не всё потеряно: талант не пропьешь!

Я знал, чего ждать, а Ода Нобунага нет, поэтому не сразу догадался, почему я улыбаюсь. Проследив мой взгляд и внимательно присмотревшись, он заметил язычки пламени и тоже улыбнулся. Пламя разгоралось быстро, с радостным треском, будто жевало сухую древесину и острые языки пламени были крепки, как зубы. Вскоре и воины, стоявшие напротив северной стены, загомонили весело. Пожары сейчас — явление обычное, и все знают, как быстро сгорают сухие деревянные сооружения.

— Стены надо возводить из камня. Это дороже и больше времени занимает, зато намного надежнее, — сказал я назидательно Оде Нобунаге, который, судя по кровожадной ухмылке, уже мысленно расправлялся с пленными.

Вопреки расхожим байкам из будущего, даймё не поощряли самоубийства своих самураев после поражения и не убивали вражеских, попавших в плен, а принимали в свои ряды. Иначе не с кем будет идти в следующий бой. Но некоторые, как Ода Нобунага, уже поняли, что эпоха самураев закончилась и началась эпоха асигару-тэппо, поэтому принимают в свои армии попавших в плен простолюдинов, а со знатными безжалостны. Последние, в отличие от первых, не мутят воду, пытаясь дорваться до власти, не устраивают заговоры и прочие пакости, обходятся намного дешевле, не говоря уже о том, что с появлением огнестрельного оружия становятся всё более эффективными.

Гарнизон Киёсу сдался, когда сгорело более половины северной стены. Первым делом асигару, как побежденные, так и победители, занялись тушением пожара. Пленные самураи были рассортированы по какому-то принципу, известному только Оде Нобунаге, который занимался этим лично. Примерно половина, в основном дзисамураи, были отпущены с условием, что по первому зову прибудут в армию даймё. Это владельцы маленьких земельных наделов, которые по большей части обрабатывают сами. В поход отправляются в надежде на богатую добычу и на то, что сеньор увидит их доблесть и возьмет на постоянную службу. Остальным, включая дядю Оду Набутому, было предложено совершить сэппуку. Не знаю, случайно так получилось или специально, но друг дяди, помогавший ему расстаться с жизнью, перерубил шею полностью, из-за чего голова с седыми и расплетенными волосами упала на красноватую, хорошо утрамбованную землю двора и, брызгая кровью, прокатилась немного и неуклюже, словно прихрамывая.

18

Сайто Ходэтацу, даймё провинции Мино и тесть Оды Нобунаги, решил отмолить прошлые грехи и подался в монахи, получив буддийское имя Досан, которое можно перевести, как три пути: торгаш-самурай-монах. Титул он передал своему старшему сыну Ёситацу, но реальную власть оставил за собой. Молодому и горячему потомку это не понравилось. Он пообвыкся в новой должности, завел союзников и приспешников и предложил папаше тихо сидеть в монастыре. Это в свою очередь не понравилось Сайто Ходэтацу, который созвал своих верных вассалов и обратился с просьбой о помощи к зятю.

У Оды Нобунаги сложные отношения с тестем. Жена из неблагородного клана досталась ему потому, что девять лет назад его отец Ода Нобухиде проиграл сражение Сайто Ходэтацу. Вроде бы живет он с Нохимэ нормально, детей строгают исправно, а две наложницы помогают сглаживать углы в отношениях. Однако стоит упомянуть, что у японцев дочь остается членом семьи, даже выйдя замуж, и в первую очередь служит ее интересам, а не своей новой. Меня это удивило, потому что привык, что, если женщину берут в жены, значит, на нее можно положиться во всех смыслах слова. Ода Нобунага, в отличие от меня, знал местные обычаи хорошо и умел ими пользоваться. Незадолго до ухода Сайто Ходэтацу в монахи зять начал каждую ночь в определенное время подниматься на верхнюю площадку тэнсю. На вопрос жены, зачем это делает, ответил, что сговорился с двумя лучшими полководцами ее отца, которые должны убить своего господина и подать световой сигнал, чтобы Ода Нобунага быстро прибыл к ним и помог порешить ее братьев и захватить власть в провинции. Нохимэ поверила и предупредила отца. Тот в свою очередь поверил дочери и казнил обоих «предателей». Подозреваю, что Сайто Ходэтацу подался в монахи, когда узнал, что зятёк развел его, как тупого лоха. С другой стороны именно поддержка тестя помогла Оде Нобунаге стать реальным правителем провинции Овари. Будет ли Сайто Ёситацу таким же гарантом — большой вопрос. Ода Нобунага оказался в ситуации «помочь нельзя отказать». Осталось решить, где поставить запятую.

Вот тут я и пришел ему на помощь. К тому времени у меня сложились хорошие отношения с даймё. Наверное, потому, что мне нравится рассказывать байки, а Ода Нобунага очень любил слушать рассказы о Европе. По блеску в его глазах не трудно было догадаться, что мечтает податься в неизвестные края и увидеть всё-всё-всё. Жаль, не на кого было оставить провинцию Овари, а то ведь некуда будет возвращаться.

— Мы обязаны выступить в поход, иначе потерям доверие союзников, но если Сайто Ёситацу случайно узнает, где место встречи на берегу реки Нагара, то окажется там раньше, — подсказал я. — Синоби из Каваи будут не прочь подзаработать.

— А если не поверит им или не рискнет? — задал вопрос даймё.

— Тогда мы придем вовремя, потому что боги войны не помогают дуракам и трусам, — сказал я.

Через несколько минут в деревню Каваи поскакал гонец.

На следующее утро армия Оды Нобунаги выступила в поход. Впереди сказала разведка из двух десятков дзисамураев. За ними двигались асигару-яри, потом конные самураи во главе с даймё и замыкали колонну асигару-тэппо под моим командованием. Шли неторопливо, часто делая привалы якобы для того, чтобы в случае внезапной атаки противника воины были свежими.

На второй день пути нас перехватил синоби с известием, что Сайто Хидэтацу проиграл сражение и погиб. Ода Нобунага послал небольшую делегацию с поздравлениями Сайто Ёситацу: даймё умер, да здравствует даймё! Может, получится наладить отношения с новым правителем провинции Мино. Мы ведь не сражались против него. Не поучаствовавшая в битве армия ускоренным маршем направился в замок Киёсу, который был быстро восстановлен с учетом моих рекомендаций и превратился в новую столицу Овари. После потери сильного союзника нельзя было надолго покидать ее. Наверняка уже скачут гонцы к Оде Набуюки и его пособникам с известием о гибели Сайто Хидэтацу, и враги Оды Нобунаги не упустят подвернувшийся шанс захватить власть в провинции.

19

Утро выдалось пасмурным. Темные комковатые тучи неспешно ползли в сторону горы Фудзияма. Дождь все еще раздумывал, начаться или нет. Пару раз брызгал мелко, нерешительно и сразу прекращался. Нам он был ни к чему, потому что нынешнее огнестрельное оружие сильно зависит от погоды

Пять сотен асигару-тэппо стояли впереди и в центре нашего построения. Я построил их в пять шеренг. Стрельба будет вестись медленнее, зато поражать будут шире. При конной атаке скорость не очень важна, потому что лошади испугаются и дадут время на перезарядку. Бросать сперва пехотинцев в атаку на асигару-тэппо наши враги пока не додумались, а я не подсказываю. В патронах теперь по две пули меньшего размера. Все равно прицельной стрельбы не может быть в принципе, а двумя нанесем больше поражения, в идеале — вдвое. Стрелков защищали с трех сторон асигару-яри с пиками длиной пять с половиной метров. Они стояли на одном колене, оружие лежало рядом на земле. Такую длинную и тяжелую древеняку долго не продержишь. За нами и чуть выше по склону очень длинного и пологого холма заняли место асигару-сясю (лучники). У многих к верхнему плечу лука приделан наконечник, как у копья, но меньшего размера. В случае необходимости снимали тетиву и получался юми-яри (лук-копье). Справа и слева от них расположились асигару-яри с обычными копьями или нагинатами, которые являются разновидностью глефы. Наши конные самураи вопреки обычаю стояли на флангах, как в европейских армиях. Не буду показывать пальцем, кто подсказал Оде Нобунаги сделать так.

Врагов немного больше, чем нас, но разница не существенная. При этом у них больше тяжелой конницы. Соотношение с пехотой — примерно шестьдесят процентов на сорок. У нас обратная пропорция. У них конница стоит в середине, а пехота на флангах. Обе стороны ждут, кто начнет.

Ода Нобунага знает, что его главная сила — асигару-тэппо, которых лучше использовать в обороне, поэтому сидит на раскладном стуле на вершине холма, окруженный личной охраной, набранной в основном из дзисамураев, и неспешно помахивает голубым веером, на котором нарисованы красногрудые птицы, похожие на снегирей, которые здесь мельче, чем в европейской части России, и красный зоб, а не грудь. Веер большой и металлический, в сложенном виде запросто парирует удар катаны. Он как бы символ нынешнего поведения Оды Нобунаги: эдакий мирный, расслабленный чувак, готовый мигом дать отпор, если какой-то безумец вдруг нападет.

Ода Набуюки долго ждал, что старший брат нападет первым. Поняв, что этого не будет, послал своих воинов в атаку. Сначала двинулась, поднимая коричневатую пыль, тяжелая конница, быстро перейдя в галоп. Гулкий перестук тысяч копыт — главная музыка нынешних войн. Когда скачешь ты, она заряжает энергией, уверенностью в победе и заглушает страх. Когда скачут на тебя… в общем, привыкнуть невозможно, каждый раз одинаково страшно.

Мои подчиненные незаметно косят глаза на меня, на даймё. Никто не хочет показать, что очко играет, и погибнуть тоже нет желания. Спокойствие командиров не то, чтобы избавляет от мандража, но уж точно пресекает желание удрать. По себе знаю, что в таких случаях страх быть потом наказанным своими превышает страх быть сейчас убитым чужими. У своих больше желания и, что важнее, возможностей казнить труса.

— Взять пики! Вставить фитили! — командую я.

Като Данзё и остальные сотники репетуют мой приказ. Мое звание — касиру (командир отряда с одинаковым оружием, капитан), а у них — ко-касиру (лейтенант).

Когда конница приближается метров на пятьдесят и мне становятся различимы белые лошадиные зубы, отдаю следующий приказ:

— Огонь!

Нестройный залп сливается с дубляжем ко-касиру.

Густое облако черного дыма частично скрывает от меня врагов, но я вижу, как лошади словно бы натыкаются на невидимую стену. Какая-то встает на дыбы, какая-то наоборот наклоняет голову, будто собирается пасть на передние колени. Может быть, это раненые. Плотная масса коней и людей все-таки продолжает смещаться вперед в силу инерции. Ко-касиру четко отдают приказы, асигару-тэппо не менее четко караколируют. Им помогают лучники, быстро и прицельно стреляя в самую гущу врагов. Второй залп, третий, четвертый, пятый. Облако дыма становится таким большим и густым, что ни черта не видно. Зато не слышно и топота копыт, только надрывные крики раненых людей и истеричное ржание раненых лошадей.

— Стоп! — командую я.

Асигару-тэппо заряжают аркебузы и замирают в ожидании приказов, не забывая поглядывать на меня и даймё.

Я тоже поворачиваю голову и вижу, что Одна Нобунага стоит, схватив сложенный веер посередине. Рот приоткрыт и на лице выражение, как у ребенка, который впервые увидел что-то диковинное. Стрельбой из огнестрельного оружия его не удивишь. Разве что результатом ее. С вершины холма обзор лучше, и, так понимаю, даймё видит, что поработали мы на славу.

Дым рассеивается малость. Поле перед нами завалено убитыми и ранеными людьми и лошадьми. Кое-где они лежат в несколько слоев, и эти кучи шевелятся и издают словно бы один протяжный звук, похожий на надрывное скуление. Уцелевшие враги скачут в обратную сторону быстрее, чем неслись в атаку.

Я показываю даймё на нашу конницу на флангах и жестом предлагаю послать ее в атаку. Ода Нобунага кивает, отдает приказ. У нынешних японцев очень хорошо разработана система сигнализации флагами.

Теперь уже наша конница начинает исполнять копытами боевой марш, нагоняя страх на врага. Впрочем, удирающие самураи и так нагнали его в достатке. Вражеские асигару начали разворачиваться и улепётывать вслед за своей конницей. Их быстро догнали и изрубили наши кавалеристы. Сражение началось — и вскоре закончилось. Его исход решили пять сотен бывших крестьян, вооруженных аркебузами. Пять их залпов стали одними из первых аккордов похоронного марша по эпохе самураев.

20

Только решишь, что жизнь наладилась, что всё у тебя тип-топ по меркам той задницы, в какую попал, как сваливается нежданчик. Ода Нобунага заболел, причем серьезно. Уже шесть дней не появляется из своей комнаты на третьем ярусе тэнсю. Говорят, проблемы с животом. Я в шутку предположил, что это наказание за то, что отпустил заклятых врагов. Во время сражения мы пленили Оду Нобуюки и двух его самых влиятельных вассалов — Сибату Кацуиэ и Хаяси Хидэсаду, а третий — Хаяси Мимасаки — получил две пули в грудь и помер. Троицу пленников тоже ждала смерть. Видимо, Одна Нобунага собирался казнить их как-нибудь очень изощренно, чтобы, наверное, удивить других самураев, тех еще садистов. Не успел. Опять вмешалась его мать Дота Годзэн, которая, узнав о поражении младшего сына, принеслась в паланкине из замка Суэмори, где жила у Нобуюки, своего любимца. Подозреваю, что она была одним из организаторов похода на своего старшего сына. Ода Нобунага не смог отказать матери, хотя прекрасно понимал, что она враг. С ней, как были и с отцом, у него сложные отношения. В итоге все три пленника поклялись, что впредь ничего не предпримут против своего даймё, будут верными вассалами, после чего их отпустили с богом, не знаю точно, с каким из японских.

Моя шутка оказалась недалекой от истины, потому что пошли слухи, что даймё отравили. К нему никого не пускают, поэтому не могу сказать, насколько тяжело болен. Я передал через свою жену, а та через его жену, что знаю хорошее средство от ядов — первач с перцем, могу вылечить. Мне сообщили, что пока в моих лекарствах не нуждаются. На всякий случай я все-таки поставил в теплом месте большой, литров на двадцать, глиняный кувшин с брагой из риса с добавлением сладких мандаринов, которые как раз собирали крестьяне в деревнях по соседству и часть приносили в замок. В качестве дрожжей использовал натто (сохранившиеся бобы). Вареные соевые бобы кладут в ошпаренную кипятком рисовую солому и ждут дня два-три, когда забродят. В результате получается «сопливая» масса с неприятным, как по мне, запахом и довольно интересным — сладко-соленым с горчинкой — вкусом. Мне пришлось сделать усилие над собой, чтобы попробовать эту вонь и оценить ее вкус. Считается едой бедняков, но и даймё иногда потребляет их на завтрак. Если выгнанный из этой браги самогон не пригодится, как лекарство, то пойдет на поминки даймё.

Пока ситуация не ясна, прикидываю, что делать дальше. Возвращаться в горную деревню не хочу. Есть мысль отбить бывшую деревню моей жены. Я намекнул аркебузирам, что в случае смерти Оды Нобунаги покину провинцию Овари, что наверняка смогу устроиться со всем отрядом к другому даймё. Мы показали себя в деле, так что можем рассчитывать на хорошее содержание. В Киеси оставаться стремно, потому что, уверен, Ода Набуюки не простит мне свое недавнее поражение. Он знает, кто за несколько минут выкосил лучших его воинов. Среди самураев, которые не входили в ближний круг даймё, и асигару было заметно брожение. Слишком сильно их жизнь зависела от одного человека. Если мне было, куда свалить и на что жить, то им придется нелегко, если не договорятся с новым даймё. Я намекнул асигару-тэппо и асигару-яри (пикинерам), что последовавшие за мной будут обеспечены не хуже, чем под властью Оды Нобунаги. Большая часть тех и других намекнула в ответ, что готовы последовать за мной. С таким большим отрядом можно захватить замок и стать независимым правителем. Опыта участия в междоусобицах у меня через край, есть союзники-синоби, так что не пропадем.

К тому времени, когда заделанная мною брага перестала шуметь, и надо было мастерить самогонный аппарат и перегонять ее, Оде Нобунаге, по слухам, стало хуже. Его ближнее окружение ходило смурным. Я приказал жене упаковать наше барахлишко, приготовиться в любой момент умотать отсюда.

На следующий день, когда я колдовал у очага во дворе, над которым висел бронзовый котел литров на десять, явно китайский и прибывший на острова лет сто назад, приехал Ода Набуюга с большой свитой. Все в черном, из-за чего напоминали стаю воронов. Слетелись к умирающему, чтобы дождаться смерти и склевать добычу. Младший брат дайме надменно и с кривой ухмылочкой посмотрел на меня, после чего с двумя самураями зашел в тэнсю, а остальные расположились группой во дворе рядом с воротами. Судя по обмену фразами с охраной крепости, многие имели здесь знакомых, но пока что мы враги.

Впрочем, мне они все были по барабану. Понимал, что сегодня у меня не будет неприятностей. Ода Набуюки подождет, когда умрет старший брат, после чего неспешно и без лишних проблем разделается с неугодными и насолившими ему. Меня больше напрягал самогонный аппарат. Самодельная деревянная крышка была по краю, в местах соприкосновения с кромкой котла, обмазана глиной со смолой, чтобы драгоценные пары улетали только по замысловатому змеевику из бамбуковых палок и кожаных соединений, расположенных в деревянном корыте с холодной водой и придавленных камнями. Я объяснил местным умельцам, что надо изготовить, и они сделали из того, что было под рукой, и как сумели, поэтому то тут, то там надо было подмазывать. Несмотря на несовершенство аппарата, из крайней трубки помалу капало в глиняный кувшин. Я отлил из него малость первака, плеснул на низенький деревянный столик для еды, стоявший в тени, поджег. Появилось еле заметное голубоватое пламя и воздух наполнился сладковатым ароматом алкоголя. Я поводил по лужице, размазывая самогон, указательным пальцем. Пламя побежало вслед за ним. Стоявшие рядом воины гарнизона, позабыв о гостях, с удивлением наблюдали, как горит вода. Они и раньше считали меня оммёдзи (колдуном). Теперь, наверное, сделали вывод, что я круче японских коллег, потому что ни один из них не умел поджигать воду.

В тэнсю вдруг раздались крики. Кого-то там били и очень больно. Все воины гарнизона приготовили к бою, а гости у ворот напряглись. Оружие у них отобрали в масугате — «предбаннике» между главными воротами и боковыми.

Шумели не долго. Из тэнсю вышел Ода Нобунага, живой и абсолютно здоровый, одетый в доспехи и с катаной в руке.

— Убейте всех! — рявкнул он, показав оружием на свиту своего младшего брата.

Расправа тоже была скорой.

К трупам во дворе добавили еще три, вытащенные из тэнсю — Оды Набуюги и двух его холуев. Вопреки традиции им не стали отрезать головы, но и рукоположения, отпевания и проповеди не было. Сейчас у японцев принято по буддийскому ритуалу производить покойника в монахи, давать новое имя, после чего совершать остальные обряды и потом сжигать на костре. Убитых в замке просто оттащили, привязав веревкой к седлам их же лошадей на пустырь неподалеку, где сложили большой костер, на котором сожгли трупы без всяких церемоний. То есть процедура из разряда «собаке собачьи похороны».

Ода Нобунага пригласил меня и еще несколько самураев, не посвященных в его хитрый план, на чашку сакэ. Я прихватил накапавшего к тому времени первача, разбавленного свежим мандариновым соком, чтобы отбить резкий запах и вкус. Угостил собравшихся. Попробовали пить, как сакэ. Получалось плохо. Я посоветовал нарушить правила, дернуть залпом, и показал, как. Собравшиеся решили, что раз напиток намбандзинский, то и пить его надо, как дикари с юга. Вставило им быстро и здорово. Такого гомона во время застолья этот замок не слышал никогда. Обслуживавшие нас женщины смотрели смущенно на нарушителей традиций.

Опьянев, Одна Нобунага рассказал, что из трех помилованных после сражения только Сибата Кацуиэ остался верен клятве. Когда остальные двое начали мутить следующий заговор, он настучал даймё. Или они тоже не нарушали, а хитрый вассал придумал хороший способ завоевать доверие Оды Нобунаги, получить награду. Даймё поверил ему, потому что очень хотел поверить. Тяжело жить, зная, что рядом коварный враг, который при первом удобном случае всадит тебе нож в спину. Поскольку осада замка Суэмори была невозможна по причине проживания там матери, Ода Нобунага прикинулся смертельно больным, чтобы заманить младшего брата в Киёси, где и разделался с ним.

Наблюдая за Одой Нобунагой, я все сильнее убеждался, что его жестокость с пленными самураями оправдана. Пока есть класс, который живет за счет войны, покоя в стране не будет. Самураи постоянно будут находить поводы для новых стычек, не гнушаясь ничем. Правда, когда он уничтожал одних, другие даймё множили новых. Поэтому я рассказал ему о преимуществах централизованного государства, когда излишки пассионарности выплескивается наружу, на соседние страны. Информация пала на подготовленную почву. Посмотрим, что вырастет.

21

Только решишь, что жизнь пошла наперекосяк, как вскоре выясняется, что не всё так уж и плохо. Кто-то из моих подчиненных постукивал даймё, и тот знал о моих намеках аркебузирам. Поскольку я собирался свалить после естественной смерти Оды Нобунаги, не желая служить его младшему брату, это было сочтено своеобразным проявлением преданности. Совершать сэппуку, за редчайшим исключением, никто сейчас не требует, но отказаться служить другому даймё или отомстить за убийство своего — это приветствуется.

Не знаю, насколько правдоподобна история, которую мне приводили, как пример преданности, поскольку никто не называл имя героя. Один самурай после гибели своего господина залез в полную говна, выгребную яму дайме-победителя и, когда тот наведался в сортир, всадил ему катану (и только ее!) в самое интересное место и по самую рукоятку. Услышав этот назидательный пример, я подумал, что западноевропейскому рыцарю было бы западло рисковать жизнью ради мертвого сеньора, который не сможет наградить, русскому — лезть в говно, а японскому — сидеть в метро рядом с любым из них.

После расправы над Одой Набуюгой, даймё послал войско под командованием двадцатиоднолетнего Икэды Цунеоки захватить замок Суэмори. Последний был молочным братом Оды Нобунаги, потому что его мать была кормилицей даймё. По местным меркам это близкое родство. В придачу к этому достоинству Икэда Цунеоки ненавидел биологическую мать своего сеньора. Именно такой человек был и нужен для предстоящей грязной работы.

Как таковой осады замка Суэмори не было. Мы подошли к нему, встали лагерем, после чего начались переговоры. Единственным представителем рода Ода в замке был девятилетний Нагамасу. Само собой, возглавить оборону он не мог и гарнизон не хотел погибать за него. Комендант замка, конечно, первым условием выдвинул сохранение жизни Оде Нагамасу, вторым — своей собственной, третьим — воинов гарнизона. Поскольку девятилетний младший брат не представлял пока угрозы для даймё, предложение было принято: Ода Нагамасу переедет жить в Киёси, а гарнизон будет распределен по другим замкам, причем комендант получит аналогичную должность, но в пограничном, меньшем по размеру. После чего небольшой отряд дзисамураев во главе с Икэдой Цунеоки въехал в замок.

Что было дальше, точно не знаю. Слышал от разных людей разные версии. По официальной Дота Годзэн совершила сэппуку, узнав, что ее любимый сын погиб. По другой она и ее служанки, все, как одна, кинулись с оружием на Икэду Цунеоки и его свиту, за что были порублены на куски. По третьей ее нашли спрятавшейся в какой-то коморке и тупо обезглавили. По всем трем версиям Доту Годзэн похоронили со всеми причитающимися ей почестями. Это я видел, подтверждаю.

После чего мы сразу отправились догонять главные наши силы, которые ушли на северо-запад, на границу с провинцией Мино. Ее даймё Сайто Ёситацу, наверное, простил бы Оде Нобунаге не состоявшуюся поддержку отца, но его отец Сайто Хидэтацу не зря носил кличку Гадюка. Предполагая свою гибель в сражении, он написал завещание, в котором передал провинцию Мино в наследство Оде Нобунаге. Последний не то, чтобы пренебрегал даром, скорее, отлично понимал, что не с его нынешней армией меряться силами с более крупным соседом, поэтому права не предъявлял, но и с козырной картой не расставался: вдруг пригодится⁈ Когда пошел слух о смертельной болезни Оды Нобунаги, Сайто Ёситацу решил нанести упреждающий удар — захватить провинцию Овари или хотя бы часть ее. Его армия осадила сразу три приграничные крепости, владельцы которых позвали на помощь своего сеньора Оду Нобунагу, хотя тоже слышали, что он умирает. Расчет был прост: или даймё провинции Овари, кто бы им ни был, прогоняет агрессора, или вассалы переходят на сторону Сайто Ёситацу. Наш противник был настолько уверен в своей победе, что даже не нанял синоби, не позаботился о глубокой разведке. Армия, разделившись на несколько отрядов, занималась грабежом, а их командир пировал в своей ставке, расположенной в живописной долине между двумя горными отрогами.

Ода Нобунага денег на синоби не жалел, поэтому имел точную информацию о противнике. По их докладам в стане противника было около двух тысяч воинов, большую часть которых составляли самураи. Это было в пять раз больше, чем имелось конницы у нас. Даймё это не смутило. В свое время он основательно проштудировал китайские трактаты по военному делу, включая «Искусство войны» Сунь Цзы, и знал стратагему «Бей в голову, а остальное само развалится». Кое-что я подсказал. В Средневековой Европе, на уровне которой сейчас находился Нихон, я приобрел богатейший опыт участия в феодальных разборках разного уровня, много чему научился.

— Оставим здесь пехоту и обоз. В бой пойдут одни самураи, — решил Ода Нобунага, напомнив мне героя фильма о Великой Отечественной войне.

— Хочу поучаствовать в этом нападении, — обратился я к даймё.

— Ты командуешь асигару-тэппо, — напомнил он.

— Меня подменит Като Данзё. Хочу сразиться на коне, а то разучусь, — сказал я.

От скуки я частенько тренировался в стрельбе из лука на коне и владении копьем. В обоих случаях превосходил самураев, которые служили в замке Киёси. В последнее время они начали отказываться от луков, переходить на копья. Я поделился некоторыми навыками, ранее неизвестными самураям, в том числе и с даймё.

— Хорошо, — согласился он. — Нам потребуется каждое копье.

22

Выступили около полуночи, когда вышла полная луна. Светила ярко. Посеребренные деревья и дорога казались очень киношными. Эдакий черно-белый фильм, которые я застал в детстве. Удивительно, но я еще помню, что такое кино, хотя забыл много чего, что случилось позже. Появилось чувство, что фильм скоро закончится, что я вынырну из мира иллюзий и окажусь в кресле кинотеатра. Вдруг зажжется свет, рядом захлопают откидные сиденья, люди потянутся к выходу, гомоня сперва тихо, не полностью расставшись с флером вымысла, а потом все громче и громче. Я тоже встану, выйду из светлого и теплого зала кинотеатра на темную и холодную улицу города, в котором вырос… Черт, даже не знаю, чем бы стал заниматься, оказавшись снова старшеклассником, но из СССР сбежал бы при первой возможности! Рабство, упакованное в красивую словесную шелуху — это уже не для меня.

Ехали неторопливо и не скрываясь, как один из отрядов Сайто Ёситацу. Впрочем, мы никого не встретили, пока не добрались до долины. Я скакал рядом с даймё, прикрывая его с левой стороны, что считается особой честью.

— Приходилось нападать ночью? — поинтересовался Ода Нобунага в начале пути.

— Много раз, — честно признался я.

— Я имею в виду, не здесь с синоби, — уточнил он.

— И там тоже у меня была интересная жизнь, — шутливо сказал я.

— Ты не похож на простого воина, — сделал вывод даймё.

Не знаю, что именно имел он в виду, но ответил скромно:

— Я младший сын из очень знатного рода.

По нынешним меркам горный мастер по вентиляции и учительница географии могут считаться знатью, по крайней мере, интеллектуальной.

— Я так и подумал, — произнес Ода Нобунага.

На входе в долину из кустов справа от даймё материализовался бесшумно синоби из Каваи, испугав скакавшего с той стороны Икэду Цунеоки.

— Пароль «Нагарагава», — тихо молвил синоби и растворился в ночи.

Нагарагава — это название реки, на берегу которой Сайто Ёситацу убил своего отца. Видимо, совесть не давала покоя или нет ее, и это просто символ победы. Только вот победа — дама ветреная и в одном наряде ходить не любит.

Пароль передали скакавшим впереди дзисамураям. Полной уверенности, что синоби правильно расслышали, не было, поэтому к первому вражескому караулу мы подъехали готовые к бою. Это были асигару-яри, человек двадцать.

— Нагарагава, — уверенно и властно бросил им командир авангардного отряда.

В тишине ночи слово прозвучало хлестко.

— Кто такие? — спросили его.

— Отряд Такэды Харунобу, — коротко ответил командир и строго проинформировал: — Мой господин устал, нам некогда болтать с тобой.

Такэда Харунобу — даймё горной провинции Кай. Сейчас он потихоньку подчинял южную часть соседней провинцию Синоко, которая на юго-западе граничила с провинцией Мино. У него союзнические отношения с Сайто Ёситацу, который неоднократно посылал свои отряды на помощь. Ода Нобунага предположил, что об этом должны знать все воины вражеской армии, поэтому прибытие большого отряда во главе с Такэдой Харунобу не должно вызвать подозрения. Расчет оправдался.

— Проезжайте, — послышалось впереди, после чего наш отряд неспешно поскакал к лагерю.

Когда мы проезжали мимо часовых, я закрыл лицо кольчужной бармицей. Мало ли, вдруг разглядят, что один из самураев — намбандзин⁈ От удивления могут шум поднять.

Подъехав к караулу третьей линии, командир отряда повторил пароль и спросил:

— Где шатер даймё Сайто Ёситацу?

— Там, — послышалось в ответ.

Наверное, показали и направление, потому что наш отряд свернул с дороги и поехал по сухим рисовым чекам к дальней части лагеря, в котором кое-где горели костры. Миновав последнюю линию часовых, Ода Нобунага посмотрел на меня и молча кивнул несколько раз, будто только теперь соглашаясь с моим советом именно так проникнуть во вражеский лагерь. Наверное, не верил до конца, что такое возможно, и теперь удивлялся легкости, с какой у нас всё получилось. Причины тому — наша борзость, которую не ожидали от слабаков, и самоуверенность Сайто Ёситацу. Наверное, решил, что провинция Овари у него в кармане, осталось выбрать, в каком именно будет лежать.

Когда наш авангард выехал на траверз шатра вражеского полководца, Ода Нобунага крикнул:

— Начали!

Я повернул коня в сторону ближнего, чадящего костерка, возле которого сидел в расслабленной позе на охапке рисовой соломы полусонный самурай, укутавшийся в хаори (куртку) с длинными широкими рукавами, в которых прятал кисти рук. Ночь выдалась холодноватая. Обе катаны лежали рядом на соломе. Семь или восемь копий стояли «костром» возле большого шалаша. На подъезжающего всадника самурай смотрел снизу вверх и, наверное, пытался угадать, кто это и зачем прется на него⁈ Услышав шум и крики рядом, среагировал быстро, но полностью вынуть катану из ножен не успел. Мое копье, сбив с головы фетровую шапку, воткнулось в выбритую переднюю часть черепа. Самурай завалился навзничь, неестественно выгнув ноги.

Из шалаша выглянул его заспанный соратник и, как догадываюсь, так и не поняв, что происходит, завалился внутрь, пораженный копьем в лицо. Сооружение было низким и покрытым рисовой соломой. Находившиеся внутри, поняв по крикам, что идет бой и что у входа враг, попытались выбраться, сломав заднюю и боковые стенки. Я колол их, порой прямо через солому, которая выгибалась или раздвигалась то тут, то там. Одному все-таки удалось выбраться и драпануть в темноту. Он придерживал левой рукой правую, наверное, раненую.

Я не погнался за ним. Мне без разницы, одним больше убью, одним меньше, а этот трус пусть считает себя счастливчиком. Занялся другими, которые пытались сопротивляться. Довольно рослый самурай без доспехов довольно мастерски орудовал нагинатой с изогнутым клинком, которым взмахом слева направо, как косой, подрезал лошадям передние ноги. Взбесившийся от боли конь уносился прочь, скинув наездника или не слушаясь его. Я налетел на самурая сзади слева, ранив копьем в плечо, а потом, когда он поворачивался ко мне, замахиваясь, поразил в бок и грудь. Мой конь громко проржал, видимо, от радости, что не получил нагинатой.

Дальше помог расправиться группой из десятка самураев, которые, став полукругом возле шатра Сайто Ёситацу, отбивались катанами. Наши всадники кололи их копьями с безопасного расстояния. Окруженные имели по несколько ран, истекали кровью, но продержались долго, дав своему даймё время убежать. Когда пал последний, один из наших проехал по трупам, истово втыкая копье по несколько раз в каждый — пережитый страх требовал выхода.

23

У Сайто Ёситацу после разгромного поражения хватило ума предложить мир, а у Оды Нобунаги — принять его. Обе стороны прекрасно понимали, что борьба будет продолжена, когда одна из них ослабеет, а вторая усилится, но на данный момент обеим нужна была передышка.

В провинции Овари еще оставались враги, тайные и явные, которых надо было зачистить, чтобы не прельстили какого-нибудь из младших братьев Оды Нобунаги и опять не началась внутренняя смута. К тому же, надо было увеличить армию. Набрать и обучить асигару не составляло особого труда. Проблема была с вооружением. Если для пикинеров нетрудно изготовить его из бамбука, то для тэппо нужны аркебузы, которые в Нихоне пока не научились делать.

Как-то во время очередной нашей посиделки с даймё, когда я рассказывал байки о Западной Европе, причем начиная с древних греков и римлян и часто путая эпохи, Ода Нобунага пожаловался, что купцы никак не привезут заказанное им огнестрельное оружие, хотя пообещал хорошие деньги, которых и так в обрез.

— Как ты относишься к христиан? — поинтересовался я.

— Никак, — честно признался он. — Этих сект у нас больше, чем провинций. Пусть будет еще одна.

— Могу поговорить с иезуитами, чтобы подарили тебе оружие в обмен на разрешение проповедовать в Овари, строить свои храмы на неугодьях, — предложил я.

— Кто такие иезуиты? — спросил даймё.

— Это самая подлая и коварная секта в мире, — коротко ответил я.

— Чикшо! — воскликнул он шутливо, потому что обычно это слово обозначает огорчение, расстройство типа «Черт! Проклятье! Надо же такому случиться!». — Тогда мне с ними по пути!

— Знаю одного в провинции Исэ, могу съездить к нему, — сказал я.

— Я не останусь в долгу, — пообещал Ода Нобунага.

Эту фразу от него я слышал много раз, но пока ни во что серьезное его слова не вылились. Впрочем, я ничего и не просил, кроме участия в сражениях.

Добираться верхом или в паланкине мне было по облому. Даймё нанял для меня торговую двухмачтовую джонку. Ее хозяин и заодно капитан с правдоподобным для купца именем Юма (Честный) побывал даже в Китае, который сейчас называется империя Мин с правителем Чжу Хоуцином. Плавание туда-обратно заняло четыре месяца. По местным меркам — крутой мореман: вся задница в ракушках, а грудь в водорослях. Когда сказал ему, что плавание из Европы сюда занимает год, Юма стал вести себя скромнее. Мы поставили бамбуковые паруса и отправились к южному берегу залива Исэ, но не к городу с таким же названием.

Высадились севернее, возле рыбачьей деревеньки, испугав аборигенов. Их провинция ни с кем не воюет, но есть флотилии ронинов и прочих ублюдков, которые грабят прибережные районы. Обычно они приплывают на джонках, чтобы больше добычи увезти. У рыбаков и крестьян ценного мало, вот и приходится брать много дешевого, чтобы не зря стараться. Убедившись, что грабить не будем, рыбаки рассказали, что ждут Афонсу Гомеша с дня на день, что навялили рыбы для его бога. Я решил подождать здесь, чтобы случайно не встретиться с даймё Китабатакэ Харумото. Черт знает, как он прореагирует, узнав, что я не погиб в сражении, а дезертировал, прихватив хозяйскую аркебузу. Капитан джонки Юма не возражал, потому что получал поденную оплату. Более того, он закупил по дешевке у рыбаков вяленые морепродукты, а у крестьян — ячмень и овощи, на которых малехо заработает.

Афонсу Гомеш появился на четвертый день и не удивился, увидев меня живым и здоровым:

— Мне сказали, что ты погиб в сражении, но я не поверил. Хорошо знаю таких парней, как ты. Там, где другой бы пропал ни за грош, вы успеваете схватить удачу за челку и выскочить с полной мошной!

— Удачу не пропустил, а вот деньги потерял, но потом другие нашел, — признался я.

— Хочешь вернуться к графу, чтобы я словечко за тебя замолвил? — перешел к делу проницательный иезуит.

— Нет, — отказался я. — Служу теперь даймё провинции Овари, на хорошем счету у него. Вот прислал к тебе с поручением, от которого не сможешь отказаться.

— Это какое же⁈ — с удивлением полюбопытствовал Афонсу Гомеш.

— Даймё Ода Нобунага разрешит проповедовать христианство и строить церкви в своей провинции в обмен на пятьсот аркебуз и пять трехфунтовых фальконетов, — сообщил я.

Фальконеты я добавил для того, чтобы уступить во время торга, в который мой собеседник, как истинный португалец, вступит обязательно. Европейцы не продавали пушки туземцам, чтобы иметь козырного туза, если случится вооруженный конфликт.

— Это слишком высокая цена! — красиво изобразив лицом пренебрежение к запрошенной цене, отмахнулся иезуит. — Мы получаем разрешение всего за пятьдесят аркебуз.

— Случайно не в провинции Хидзен⁈ — не менее, как мне показалось, артистичнее изобразив неосведомленность, поинтересовался я.

Там христианские миссионеры сожгли несколько буддийских храмов и прочих культовых сооружений, после чего начались народные волнения, беспорядки. В итоге все уцелевшие христиане бежали с острова Кюсю, где находилась эта провинция, одна из трех.

Иезуит улыбнулся сладко и произнес еще слаще:

— Ты хитрый!

— Куда мне до тебя! — не менее сладко молвил я.

— Пятьсот аркебуз — это слишком много. У нас нет столько, — перейдя на серьезный тон и упустив фальконеты, сообщил Афонсу Гомеш.

— У моего даймё уже есть столько. Скоро привезут еще. Ему надо тысячи две, лучше три, — проинформировал я и напомнил: — И штук двадцать фальконетов.

— Про фальконеты не может быть и речи. Сам знаешь, почему, — отмахнулся он. — Про аркебузы я поговорю с руководителем миссии Косме де Торресом. Может, как-нибудь наскребем. Нам надо найти новое место жительства для беженцев с Кюсю.

— Моему даймё пригодятся новые подданные, поэтому найдет место для христиан, — пообещал я и выдвинул условие — Если получит пятьсот аркебуз бесплатно и, взамен фальконетов, еще столько же купит у португальских купцов, которым без разницы, на ком заработать, поэтому прислушаются к совету Церкви.

— Из тебя получился бы хороший миссионер, — сделал вывод иезуит.

Эти слова можно считать подписанием сделки.

24

Аркебузы прибывали партиями по двести штук в течение полугода. Как заявили иезуиты, поставляли по мере прибытия судов с товаром, но, может быть, специально тянули время, чтобы даймё привык к христианам. Ода Нобунага, после прибытия первой партии оружия, без колебаний выделил беженцам участки на границе с провинцией Мино, где во время нападения Сайто Ёситацу население сильно подсократилось. Вместе с аркебузами приехал миссионер Гаспар Вилела, португалец, обладатель огромного крючковатого носа и большой любитель поучать других, из-за самодурства которого и погнали христиан с острова Кюсю. Советы иезуита были так же длинны и мудры, как и его шнобель. Кто умеет — делает сам, кто не умеет — учит других.

Отношения у нас не сложились сразу. Иезуит предложил исповедоваться, а я в ответ привел опортугаленный вариант поговорки «Любопытной Элиане нос оторвали». Получилось это как-то спонтанно, не собирался щелкнуть по больному месту, по крайней мере, преднамеренно, но от подсознания не убежишь. Видимо, насмешки над огромным носом преследовали Гаспара Вилелу с детства, потому что его загорелая скуластая рожа стала цвета переспелого помидора. После этого он общался со мной только по делу, когда без меня в роли переводчика, а португалец и сам немного говорил по-японски, решить вопрос было невозможно. Впрочем, в замке он не задерживался, потому что даймё заявил категорично, что христианскими байками, как и буддистскими, не интересуется. Иезуит с тупой настырностью религиозного фанатика шлялся день и ночь по провинции Овари, вдувая сладкий дурман через уши в пустые головы, которым во все времена и во всех странах несть числа.

У меня хватало своих проблем. Благодаря полученным от иезуитов и прикупленным аркебузам, под мои командованием было тысяча восемьсот асигару-тэппо. Я разбил их на сотни, по шесть которых составляли батальон, чтобы во время боя образовывали шесть линий и караколировали, ведя непрерывную стрельбу. Соратникам из Каваи стало скучно служить в замке, покинули меня, поэтому пришлось набирать новых командиров. К моему удивлению, местным самураям было не впадлу командовать асигару-тэппо, начиная с должности командир линии, потому что конному самураю даймё платил один-два коку риса в год, а ко-касиру-тэппо получал три, касиру-тэппо — пять. У Оды Нобунаги не было другого выхода. Его соседи были больше и богаче, могли содержать по несколько тысяч самураев и десятков тысяч асигару, так что приходилось брать не количеством, а качеством.

В замке такое большое количество воинов не помещалось. Пришлось построить казармы неподалеку. По моему совету был сооружен типичный римский каструм, обнесенный рвом, с бараками в три ряда по шесть в каждом плюс дома для старших командиров, склады, кухни, отхожие места. Почти две тысячи лоботрясов производили каждый день центнеры удобрений на радость крестьянам.

Рядом был построен цех по производству пороха, в котором главные производственные строения не имели одной стены, чтобы было меньше потерь от взрывной волны. Первое время там иногда нехило грохотало. Затем, видимо, идиоты извели себя, стало тише.

Чуть дальше, на неугодьях, соорудили стрельбище с поясными мишенями из толстых досок перед каменной стеной, где мои подчиненные отрабатывали навыки стрельбы из аркебуз. Особой меткости добиться было трудно, зато плотность огня повысилась и дыма и грохота стало больше. Мишени редко выдерживали неделю обстрелов, приходилось менять. Каменную стену тоже приходилось обновлять и заодно выковыривать из нее свинцовые пули, чтобы переплавить в новые.

Опять же по моему совету рядом привязывали боевых коней, чтобы привыкали к громким звукам, не так сильно пугались. Само собой, при каждом выстреле животные шарахались, ржали, но с каждым разом, убедившись, что больно не будет, реагировали всё спокойнее. Некоторые самураи находились в это время рядом со своими лошадьми, подкармливали вкусняшками, чтобы выработать положительный условный рефлекс на грохот, хотя о теории Павлова не имели понятия. Многие научные открытия — это всего лишь красиво сформулированный опыт предков.

Глава 3

25

Первую тревожную весть привез Като Данзё. Он хоть и покинул замок, но продолжал вместе со всей деревней Каваи служить Оде Нобунаге. В последнее время синоби из горной деревни выполняли заказы других даймё и богатых самураев, но при этом вели дальнюю, глубокую разведку для основного плательщика. Мой бывший напарник сообщил, что южный сосед Имагава Ёсимото собирает армию, готовится к нападению на провинцию Овари. Этот даймё имел прозвище «Первый лучник Токайдо (большой регион на юго-востоке острова Хонсю)» и контролировал три провинции: собственную Суругу и две соседние — Микаву и Тотоми, правителей которых сделал своими вассалами. Провинция Овари лежала на его пути к Киото. Захват столицы сделал бы победителя сёгуном империи Нихон. По сведениям синоби, на нас готовилась напасть армия в двадцать пять тысяч человек, причем значительную ее часть будут составлять конные самураи. Воинов у Оды Нобунаги было раз в восемь меньше, так что многие, включая приближенных даймё, были уверены, что у него всего два пути: бесславно погибнуть или унизительно прогнуться, приняв вассалитет.

— Что скажешь? — спросил меня Ода Нобунага после доклада Като Данзё.

— Воюют не числом, а умением, — процитировал я своего тезку, который Суворов и еще не родился. — Если моих подчиненных будут надежно прикрывать с флангов, есть шанс победить, а если защита не устоит, погибнут все, кто плохо бегает.

— Мне нравится твой оптимизм! — произнес дайме весело, но глаза были грустные.

Он начал вести переговоры с несколькими соседними правителями, попытался объяснить им, что буду следующими, и предложил создать союз. Никто не повелся. То ли были уверены, что их минует чаша сия, то ли готовы были стать в позу покорности, то ли не могли принять хоть какое-то решение.

Нападение началось пятого июня. Двумя большими колоннами вражеская армия вошла в провинцию Овари. Через пять дней был захвачен замок Одака, благодаря предательству коменданта, который решил, что деньки Оды Нобунаги пришли к концу. Это он сдал нам замок Суэмори, выторговав себе жизнь и должность. Видимо, переобувание в прыжке понравилось и вошло в привычку. Дальше одна колонна двинулся захватывать замок Васидзу, вторая — Марунэ, а Имагава Ёсимото с армией тысяч в пять человек остался километрах в двенадцати от нас на холме в долине Окэхадзамэ праздновать первые победы и рассматривать головы убитых врагов.

Мы получили это сообщение от синоби часов в десять утра неподалеку от замка Дзэндэндзи, когда спешили на помощь замку Одака. Предательство коменданта взбесило Оду Нобунагу. Может быть, в ином случае он бы вернулся в свою резиденцию и там дал генеральное сражение, но теперь любое отступление воспринималось бы, как трусость, и количество перебежчиков росло бы по экспоненте. Наверное, вспомнил он и то, как одним ударом расправился с армией Сайто Ёситацу

— Мы нападем на лагерь Имагавы Ёсимото! — поменял план Ода Нобунага.

Отправив обоз в Дзэндэндзи, налегке устремились к долине Окэхадзамэ. К моему удивлению, наш враг не вел разведку вообще. То ли Имагава Ёсимото решил сэкономить деньги, то ли не сомневался в победе, но мы знали о каждом его шаге, даже незначительном, а он проспал наши главные. Впрочем, может быть, разведка была, но ленивая или слабо мотивированная, поэтому, когда начался дождь, спряталась в укрытиях, забив на обязанности.

Ливануло сразу после обеда. Это был отменный классический тайфун (по-японски тайфу — сильный ветер) с ветром метров до тридцати в секунду, который завывал, как огромная стая голодных волков, гнул к земле деревья, как травинки, и выдавал воду, как судовой пожарный шланг при высоком напоре, из-за чего почва быстро превращалась в липкую кашу. Благо на дороге грунт был каменистый, идти было легко. По обе стороны ее росли деревья и кусты — не собьешься с пути. К тому же, ветер дул нам в спину. Воины шли или скакали, нагнувшись вперед. Асигару-тэппо таким способом еще и прикрывали пороховницы и фитили, спрятанные под доспехами на груди. За навощенные патроны не беспокоились. Мы двигались вперед, подгоняемые ветром и желанием побыстрее решить вопрос. Как угодно.

Уже через несколько минут я промок до нитки. Сперва вытирал капли с лица, а потом стало всё равно. Я скакал, сгорбившись, наклонив голову и уставившись на мокрую, слипшуюся и потемневшую шерсть на шее коня. За стеной дождя все равно не видно ни черта дальше метров двадцати. По спине, проникнув под доспехи и одежду, тонкими струйками стекала прохладная вода, освежающая тело, упарившееся, пропотевшее ранее. Утешал себя мыслью: не повоюю, так помоюсь.

Ливень закончился так же внезапно, как и начался. Ветер убился и начал заходить против часовой стрелки. Шум капель сменился свистом и щебетом птиц, сперва робким, а потом все более громким и радостным. Выглянуло солнце и зажгло радужным сиянием капли на листьях деревьев. Видимость резко увеличилась — и в нескольких сотнях метрах впереди вырисовался вражеский лагерь. Если бы лило еще минут пятнадцать-двадцать, мы бы оказались между шалашами и шатрами, в которых воины прятались от тайфуна. Сейчас они развешивали на просушку промокшее барахлишко, не сразу обратив на нас внимание, а если и увидели, то приняли за одно из своих подразделений.

Мы точно знали, кто перед нами, поэтому конница, двигавшаяся в авангарде, сразу понеслась в атаку. Вслед за ними побежали асигару-яри, а асигару-сясю быстро натянули тетивы на луки, приготовились к стрельбе. По моему приказу асигару-тэппо остановились, чтобы стереть влагу со стволов аркебуз, вынуть деревянные заглушки из стволов, достать из-за пазухи пороховницы и зажечь фитили, чтобы подсушить ими затравочные полки. Только после этого в стволы забили шомполами заряды с двумя небольшими свинцовыми шариками в каждом и строем — пикинеры впереди — направились к холму, где, судя по флагам на высоких бамбуковых шестах, вкопанных в землю, находилась ставка Имагавы Ёсимото и куда смещался бой.

Наша конница уже прорвалась на вершину холма с одной стороны, но была остановлена вражескими пешими самураями, которые довольно умело орудовали копьями длиной метра два с половиной. Я привел подчиненных к холму там, где на склоне стояли асигару-яри противника, прикрывавшие левый фланг. Они приготовились отражать конную атаку. Асигару-тэппо на дороге четко перестроились позади наших пикинеров в шесть сплошных линий, после чего пошли к холму медленно, с трудом переставляя ноги, грузнувшие в грязи. Метров за сорок до первой вражеской шеренги остановились по моему приказу. Пикинеры опустили одно колено в грязь и выставили свое оружие навстречу врагу.

Первые залпы были жидковаты. Многие аркебузы не выстрелили, потому что затравка отсырела. Это компенсировала меткость. Вражеские копейщики стояли на склоне, выше моих стрелков. Сколько бы раз я ни повторял, что целиться надо в колени, подсознательно аркебузир целиться выше, в низ живота, предполагая, что пуля попадет в грудь или голову. В итоге она улетала выше — и попадала в воина, стоявшего во второй или даже третьей шеренге. Там и так не самые отважные занимают места, а тут еще им досталось больше, чем передним. Со второго залпа дела пошли лучше. Бабахнули почти все аркебузы, выбросив такое густое черное облако, что нижние вражеские шеренги стали не видны. Впрочем, хватило, чтобы увидеть, что уцелевшие из стоявших ниже, бросив оружие и соскальзывая на размокшей земле, улепетывают вверх по склону и дальше по вершине холма, огибая по дуге самураев, которые держали оборону вокруг темно-зеленого шатра Имагавы Ёсимото.

Мы медленно, стараясь не сломать строй, что получалось плохо, поднялись вслед за ними, и выстроились на краю вершины слева от шатра. Если бы самураи во время нашего маневра бросились в атаку, то наверняка скинули бы нас и, как предполагаю, решили сражение в свою пользу или хотя бы сильно уменьшили свои потери. К счастью, у них не было опыта сражений с аркебузирами, поэтому остались на месте, готовые умереть в рукопашной.

Первая линия отстрелялась дружно и не очень метко. Большая часть пуль угодила в шатер, из-за чего он обвис с нашей стороны, напоминая большой полуспущенный шар.

— Целиться в колени! — проорал я.

Младшие командиры продублировали мой приказ и, начиная со второго залпа, меткость немного подросла.

Самураи продержались до восьмого залпа. К тому времени в строю оставалось не более трети из них, остальные погибли или сдрыстнули раньше. Может быть, не все струсили, просто им стало очень обидно, когда тебя убивают безнаказанно. Наши пикинеры, покрытые пороховой гарью так, что были похожи на трубочистов после напряженного трудового дня, по моему приказу подошли к шатру, возле которого грудами лежали мертвые и тяжело раненые враги. Здесь я разделил своих подчиненных на две части. Большая встала левее шатра, напротив вражеских самураев, сражавшихся с нашими конными, а меньшая — справа, напротив асигару-яри противника.

Еще шесть залпов решили исход сражения. Одним из первых сбежал Имагава Ёсимото, причем выпрыгнув из красного паланкина, жерди которого четверо носильщиков держали на плечах, чтобы обзор был лучше. Одна из пуль сорвала красную шторку и, возможно, попала даймё в левую руку. Он сиганул рыбкой, после чего, комично размахивая облепленными грязью руками, соскальзывая и падая, устремился вниз по дальнему склону. Вслед за ним рванули вражеские асигару-яри, а потом и самураи. Наши всадники поскакали за ними, и вскоре на склоне образовалась куча мала из поскользнувшихся и упавших людей и лошадей. Теперь я знаю, кто и когда придумал бои в грязи.

Ода Нобунага остался на вершине холма. Он спешился возле шатра разгромленного врага и радостно улыбаясь, похлопал меня по плечу. Обычно даймё вел себя очень корректно, никакого панибратства с подчиненными.

— Я победил! — воскликнул он то ли утвердительно, то ли вопросительно.

— Мы победили, — уточнил я.

Одна Нобунага посмотрел на меня так, будто я сморозил несусветную чушь. Скромность не была главным его достоинством. Обычно она встречается у неудачников и служит оправданием промахов.

26

Жил-был мелкий даймё, которого считали дурачком. Знали о его существовании только соседи, причем усмехались, произнося его прозвище. Таким он прибыл в долину Окэхадзамэ, а покинул её самым известным полководцем империи Нихон. В обозе он вез голову Имагавы Ёсимото, бывшего правителя трех провинций, имевшего под командованием одну из самых больших армий и претендовавшего на должность сёгуна. Самураи Мори Ёсикаца и Хаттори Казутада догнали удирающего даймё и, пока один нападал, второй подло зашел сзади и сделал вражеского предводителя немного короче. Впрочем, Ода Нобунага быстро расстался с этим ценным трофеем. Семь лет назад один из его замков Наруми достался Имагаве Ёсимото без боя, благодаря предательству коменданта Ямагути Норицуги. Через пару лет перебежчика отблагодарили, казнив якобы за умысел вернуться к бывшему сеньору. Новым комендантом стал Окабэ Монотобу. Этот оказался очень преданным своему сеньору, даже мертвому, поэтому избавил его от посмертного позора, обменяв замок на голову, и заодно себя от гибели в случае осады и штурма замка. Не знаю, что хуже: найти из-за предательства или потерять из-за верности.

Я был уверен, что Ода Нобунага, окрыленный победой над Имагавой Ёсимото, воспользуется ситуацией и захватит провинцию Микава. В принципе он так и поступил, но сделал этот без боя. Судя по гонцам, которые сновали между нашей и соседней провинцией, Ода Нобунага провел переговоры со своим старым знакомым Мацудайрой Мотоясу, как теперь звали дайме Микавы. Первый иероглиф его нового имени был последним в имени Имагавы Ёсимото. Такой вот обычай у японцев даровать своему холую иероглиф. Заодно стал приемным сыном сюзерена и вдобавок получил в жены его племянницу, которую сразу после проигранного сражения вывез вместе с сыном из Сумпу, столицы провинции Суруга, в свой родовой замок Окадзаки. Пока род Имагава решал, кто теперь будет у них главным, бывший вассал дал знать Оде Нобунаге, что хотел бы наладить отношения, но пока слишком слаб, чтобы сделать это открыто. То есть нам можно было не бояться нападения с юга.

После этого Ода Нобунага занялся северо-восточным соседом. Он понимал, что рано или поздно придется сразиться с Сайто Ёситацу и захватить провинцию Мино или потерять свою. Силенок было маловато, союзников не получалось найти, поэтому обратился к синоби из Каваи. Не знаю, чего и сколько пообещал им, но послы, навестившие замок Киёси, уехали с довольными лицами. Я стал для них отрезанным ломтем, поэтому информацией со мной не поделились, ограничились приветами от знакомых.

Прошло пять месяцев, а Сайто Ёситацу все ещё был жив, что очень не нравилось Оде Нобунаге. Не знаю, что именно он передал кавайцам, но вскоре в Киёси прибыла их делегация. Не к дайме, точнее, к нему во вторую очередь, а в первую ко мне. Возглавлял ее Като Данзё.

— Никак не можем подобраться к Сайто Ёситацу, — пожаловался он. — В замке очень сильная охрана, причем много синоби из провинции Кога, а за пределы его выезжает редко и окруженный большой охраной. Мы потеряли девять человек. Дзёнины просят тебя помочь нам. Ты хорошо придумываешь планы операций.

Синоби из Кога — злейшие конкуренты синоби из Ига. Напрямую не воюют, но стараются при каждой возможности насолить друг другу. Когинцы предпочитают заниматься разведкой и «тихими» убийствами, в первую очередь отравлениями. Владение оружием и рукопашный бой у них в загоне, чтобы развитая мускулатура не выдавала. Обычно изображают хилых, слабых музыкантов, актеров, попрошаек… Такому легче подойти близко к жертве и подсыпать яд в еду или вогнать в тело длинную тонкую иглу шила, вызвав сепсис.

Я не удержался и подколол:

— А в прошлый приезд вы забыли обо мне.

— Не мы о тебе, а ты о нас, — уточнил Като Данзё. — Ты решил вести другую жизнь, и мы согласились с твоим выбором.

— Тоже верно, — молвил я, почувствовав себя виноватым, потому что вспомнил, где живу и какие здесь традиции верности своему клану,

Узнав о моем решении помочь синоби, Ода Нобунага дал добро и даже выделил лошадей делегации из Каваи. Ему хотелось побыстрее избавиться от соперника, а я за любой кипиш, лишь бы не было скучно.

27

Резиденция Сайто Ёситацу находилась в замке Инабаяма, расположенном на невысокой, метров триста-триста пятьдесят, скалистой горе Кинка возле реки Нагара. Место очень труднодоступное. Представляю, сколько сил было потрачено только на то, чтобы натаскать наверх камней и бревен для строительства. Невысокая, всего метра два на тех участках, где склоны горы почти отвесные, крепостная стена из камней и дерева ограждает небольшой двор, на северном краю которого возвышается деревянная, оштукатуренная тэнсю в виде трехъярусной пагоды на высокой основе из камней. К замку вела всего одна петляющая дорога, на которой были три сторожевых поста в местах, удобных для засады. Говорят, выставлены по совету синоби из Кога.

— Птица незаметной не пролетит в замок! — во время очередного обсуждения вариантов, воскликнул Като Донзё.

Тут мне и пришло решение:

— Пусть заметят, но будет уже поздно.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Ты же у нас Летающий Като. Вот и пролетишь над замковым двором утром, когда Сайто Ёситацу будет, как обычно, заниматься фехтованием, — ответил я.

— На лету я вряд ли попаду в него из ара-ке-бузы или сюрикэном, — усомнился синоби и шутливо объяснил: — Рук не хватит!

— Тебе не надо будет попадать именно в него. Всего лишь скинешь во двор груз, — сказал я и потребовал: — Нужен бронзовый узкогорлый кувшин объемом пять сё (девять литров) или больше.

Ждать пришлось одиннадцать дней, которые мы провели в небольшом форпосте на границе с провинцией Мино. Сперва из деревни Каваи привезли разобранный дельтаплан, который синоби называют кину но тори (шелковая птица). Правильнее было бы назвать бамбуково-шелковая. Крыло было из трех слоев бледно-голубой материи. Като Данзё собрал и испытал дельтаплан, после чего опять разобрал. Затем из Кито доставили кувшин грушевидной формы на круглой подставке. Объем литров двенадцать. Судя по барельефам на боках в виде скачущих лошадей, это китайское изделие времен правления монголов. Используют такие, как емкости для хранения вина, и называют ху. Как догадываюсь, обошелся он в немалые деньги, но это уже был вопрос репутации. Если кавайцы не выполнят задание, им найдут замену. В провинциях Ига и Кога кланов синоби больше, чем хорошо оплачиваемых заказов.

Еще шесть дней ушло на возвращение к замку Инабаяма и ожидание нужного нам ветра. Все это время приходилось прятаться в лесу, не разводя костры и питаясь всухомятку. Я сделал вывод, что главное качество синоби — имение ждать, оставаясь незаметным.

Первый в истории человечества полет бомбардировщика произошел в марте тысяча пятьсот шестьдесят первого года. Точную дату не знаю, потому что давно был в отрыве от иезуитов, которые живут сейчас строго по юлианскому календарю, потому что на папском престоле пока что не Григорий, не помню номер, а японский лунно-солнечный, позаимствованный у китайцев, слишком утомителен для меня. Единственное из него, к чему начал привыкать — это разбивка на шестидневные циклы (рокуё). У каждого дня свое название и набор удачных и неудачных периодов. Обычно в какой-то промежуток времени будет везти, а в какой-то не очень. Пятый день (тайан) исключительно удачный весь, а четвертый (буцумэцу), день смерти Будды, наоборот. У китайцев сложное отношение к цифре четыре. Второй день (томобики) тоже не очень, но не для данного человека, а его родственников и друзей, поэтому не проводят похороны, чтобы не утянули на тот свет близких. Первое января — это всегда сэнсё, первый день рокуё, до полудня удачный, а потом нет. Первое февраля — томобики. Первое марта — сэмбу, третий день, до полудня неудачный. И так до июня, в котором первый день называется сякко и является удачным только час до полудня и час после. Первое июля — опять сэнсё и так далее. Так вот нужный нам ветер задул именно в тайан. Мне даже стало интересно, как в данном случае он может быть удачным для обеих конфликтующих сторон⁈

Като Данзё рано утром занялся дельтаплан. У синоби, как в будущем у парашютистов, кто летит, тот и собирает устройство, чтобы, если что-то случится, материл только себя. Впрочем, матерятся не долго. К его груди я привязал морским узлом, развязывающимся одним рывком, китайский бронзовый кувшин, заполненный порохом и свинцовыми шариками. Фитиль из начиненного порохом, гусиного пера был пропущен через короткую деревянную пробку, которая при ударе должна была провалиться внутрь сосуда. Второй фитиль, обычный и длинный, зажженный перед самым стартом, дельтапланерист держал в правой руке, чтобы поджечь им первый перед сбросом. За кожаным поясом на всякий случай торчал короткий и очень острый нож. В общем, работенка у синоби стремная. Зато мог стать первым в истории летчиком-камикадзе. Я мысленно представил взрыв в воздухе и разлетающиеся в разные стороны, окровавленные куски того, кто раньше был Като Данзё.

Он разогнался по крутому скалистому склону и как бы прилег на поток воздуха, начав медленно, нерешительно набирать высоту. Казалось, что почти не двигается вперед, а только вверх. Тело, зависшее параллельно земле, немного повернулось — и дельтаплан словно бы ожил, резво устремился вперед и ввысь, разворачиваясь в сторону горы Кинка. Вскоре он превратился в небольшую темную точку, напоминающую птицу, а потом и вовсе стал невидим.

Мы смотрели на замок и ждали. Время шло, а видимого результата не было. В голову приходили самые разные варианты неудачи: пролетел мимо, или во дворе не было жертвы, или не успел поджечь фитиль, или не отвязал вовремя бомбу… Черное облако возле тэнсю я различил не сразу, только после того, как мои более глазастые соратники начали показывать на него руками и радостно гомонить. Потом долетел звук взрыва, довольно громкий. К тому времени черный гриб уже стал выше замка и начал рассеиваться.

Мы сразу двинули к точке сбора, которая находилась в нескольких километрах северо-западнее горы Кинка. Когда добрались туда, Като Данзё уже сидел возле разобранного и сложенного дельтаплана. Правая голень была перевязана серым бинтом из хлопковой ткани.

— Попал примерно в середину двора. Сайто Ёситацу был там, но на ближней крепостной стене, не знаю, досталось ли ему, — доложил синоби-бомбардировщик и шутливо добавил, показав раненую ногу: — В ответ получил стрелу!

Можно сказать, что тайан оказался удачным для Като Данзё, потому что выполнил опаснейшее задание и остался жив, но можно и усомниться, потому что был ранен. Сайто Ёситацу тоже можно считать везунчиком, потому что в него не попал ни один из свинцовых шариков, которые поразили почти всех, кто находился во дворе, но в результате взрыва он свалился со стены и так сильно ударился головой, что провалялся в коме целый рокуё и умер в следующий тайан, который в данном случае тоже можно считать хорошим днем, потому что отмучился, а можно плохим. Две вечных подруги — удача и неудача — не ходят одна без другой.

28

Новым правителем провинции Мино стал четырнадцатилетний Сайто Тацуоки, любитель сакэ, женщин и поэзии. Последний грех был самым тяжким. Пьяница отважен, пока не протрезвеет, то есть почти всегда, бабник — пока не добьется, что тоже немалый срок, зато поэт — пока не допишет нетленку, а стихи у японцев короткие, три-пять строк.

Кому было, что потерять, не стали ждать, когда из-за правителя-труса к ним нагрянут неприятности. В зависимости от того, где находились их владения, начали вести переговоры с даймё соседних провинций Овари, Исэ, Оми, Экидзава, Синано, Хида, Микава. Большинство этих процессов закончилось неблагополучно для Сайто Тацуоки. Не пошевелив и пальцем, Ода Нобунага значительно расширил провинцию Овари на севере и востоке. На его сторону перешла большая часть влиятельных самураев. Все хотят служить победителю. Кое-что отщипнули другие соседи. В итоге Мино стала раза в два меньше Овари, хотя еще год назад было наоборот.

Летом, когда было жарко, дождливо и скучно, в замок Киёси прибыл с дружеским визитом Мацудайра Мотоясу, семнадцатилетний даймё провинции Микава. Мы нехило попировали три дня. В промежутках между попойками даймё перетерли свои дела. Официально объявить о союзе все-таки не решились, как догадываюсь, до тех пор, пока Мацудайра Мотоясу не докажет на деле, что умеет воевать, но Ода Нобунага пообещал другу детства посильную помощь. Южному соседу нужны были асигару-тэппо, о которых был наслышан, но пока не имел средств завести собственных. Так понимаю, ему хотелось посмотреть аркебузиров в деле и принять решение, имеет ли смысл сделать ставку на них или по старинке положиться на самураев? Дополнительным подарком было мое командование арендованным отрядом в шестьсот стволов. Последнему очень обрадовалась моя жена Ханако. Она помнила Мацудайру Мотоясу ребенком, хотя была всего на четыре года старше. Как ни странно, даймё тоже не забыл бедную дальнюю родственницу, когда-то вытиравшую ему сопли.

Замок Окадзаки был меньше Киёси, но такого же типа, с трехъярусной тэнсю в виде пагоды на каменной основе. Моей семье отвели покои на втором этаже, где жили приближенные, большую часть которых моя жена знала. Остальные были пришлые, родственники Имагавы Сэны, жены даймё. Ханако быстро наладила с ней отношения. Видимо, жизнь со мной научила ее умению слушать и не слышать, что является залогом крепкой семьи, и терпению к чужим недостаткам, что помогает заводить друзей. Впрочем, имелся еще один важный сближающий фактор — обе были беременны.

Наверное, поэтому Мацудайре Мотоясу не сиделось в замке. Он решил воспользоваться тем, что у рода Имагава все еще шли разборки, кто должен быть даймё. Официально числился Имагава Удзидзанэ, двадцатитрехлетний старший сын и наследник, который, как и его коллега из Мино, оказался поэтом. Его бы давно прихлопнули по-тихому или не очень, но не позволяла старая гвардия, набранная погибшим отцом из дзисамураев, получивших за верную службу земли, конфискованные у богатых родов, не захотевших или не успевших вовремя прогнуться. Новая элита понимала, что при другом даймё вернутся туда, откуда с таким трудом выкарабкались.

— Я хочу отвоевать земли, ранее принадлежавшие нам и подло отобранные людьми Имагавы Ёсимото. Это, в том числе, и деревня Тоёкава, ранее принадлежавшая Номи Тадаоки, отцу твоей жены. Если завоюем, получишь ее назад, — пообещал мне Мацудайра Мотоясу.

Я отнесся к его словам спокойно. Ода Нобунага обещал мне намного больше. Наверное, потому, что намного богаче.

Армия даймё Микавы состояли из неполной сотни самураев и неполных четырех сотен асигару-яри и асигару-сясю. Все остальные подданные не считали себя таковыми и на призывы сеньора не откликались. Впрочем, и воевать нам предстояло не с все еще грозным родом Имагава, а с несколькими обнаглевшими самураями, которые воспользовались слабостью рода Мацудайра.

— Надеюсь, Ода Нобунага предупредил тебя, что на поле боя надо прислушиваться к моим советам, потому что вы пока не знаете, как лучше использовать асигару-тэппо? — задал я каверзный вопрос, потому что знал о мании величия даймё Овари, который все победы считал только своими, но в тоже время не собирался погибнуть из-за безграмотных действий его молодого коллеги, который мог заразиться этой же болезнью.

Судя по легкому смущению Мацудайры Мотоясу, предупредить его забыли или постеснялись.

— Во время сражения твоей обязанностью будет прикрывать нас с фронта и флангов и наблюдать, как все остальное мы сделаем сами, — подсказал я.

— Хорошо, — быстро скомкав гордыню, согласился он. — Мой отец говорил, что надо подбирать опытных советников и исполнителей и полагаться на них.

Если его слова будут совпадать с делами, то из этого парня получится толковый правитель.

29

Поле боя выбрали мы. Это была узкая долина с небольшим уклоном в сторону врага между двумя холмами с крутыми склонами, поросшими деревьями и кустами. В этом месте трудно было напасть на нас с флангов. Да и для нападения с тыла пришлось бы нарезать большой круг и потом атаковать по узкой дороге, которую мы завалили срубленными деревьями. Заграждение заодно давало понять нашим воинам, что убежать будет трудно, так что лучше победить. Микавские асигару-яри вытянулись во всю ширину фронта перед стрелками. Сразу за ними стояли оварийские асигару-тэппо в центре и микавские асигару-сясю на флангах. Конные самураи, разделенные на две равные части расположились по обе стороны от Мацудайры Мотоясу, который, как здесь принято, сидел на раскладном стуле в тени крайних деревьев.

Противник счел, что мы всего лишь сделали привал на ночь, и потратил два дня, надеясь, что выйдем на удобное для него место. Не дождавшись, пришел в эту долину, разместившись на противоположном краю ее, где отдыхал еще сутки, уверенный, что мы нападем первыми. Наверное, сказывалась особенность японского менталитета, согласно которой начинать должен был старший по статусу или возрасту, то есть в данном случае даймё, даже если он враг.

Наше нежелание атаковать приняли, видать, за трусость, потому что врагов было раза в два больше, причем половину составляли тяжелые кавалеристы. Они и двинулись в атаку первыми. Вчера был дождь, земля не высохла полностью, поэтому пыли поднималось мало и копыта стучали приглушенно, но все равно от мерного и мощного их перестука и вида летящей на тебя большой и тяжелой массы по спине пробегал холодок, а в низу живота сжимался твердый тугой комок, вызывавший тошноту. Казалось, сейчас прокатятся по нам катком, и останки можно будет сгребать лопатами. Наши асигару всех мастей и многие самураи тревожно оглядывались, чтобы убедиться, что даймё и другие командиры не удрали.

Я демонстративно заложил руки за спину. Хотел было просвистеть что-нибудь задорное, чтобы отогнать страх, но потом вспомнил, что у японцев не принято свистеть. Наверное, потому, что денег у них сейчас практически нет, так что не просвистишь их, а чего зря стараться⁈

Когда до вражеской конницы оставалось метров сто, я скомандовал:

— Приготовились!

Асигару-тэппо обязаны по этой команде поправить фитиль, чтобы без проблем смог поджечь затравку. Кто-то выполнил приказ, кто-то нет. Может, действительно не надо было, а может, с перепугу забыли, что надо сделать.

На дистанции метров пятьдесят я отдал следующий:

— Огонь!

Громыхнуло почти залпом. Нервы у всех напряжены, реагируют быстро. Облако черного дыма было пока прерывистым, не мешало разглядеть, как падают убитые и раненые люди и лошади, а перепуганные остальные, и первые, и вторые, так сказать, тормозят всеми четырьмя копытами или встают на дыбы. Скакавшие сзади налетали на них, из-за чего к свалившимся от пуль добавились упавшие из-за столпотворения. Второй залп добавил паники, истеричных криков и ржания. После третьего те из отважных всадников, кто уцелел от пуль и стрел и удержался на коне, начали разворачиваться. Следующие три залпа, выкосив часть вражеских самураев, придали остальным ускорение. Они налетели, сбивая с ног, на подбегавших им на помощь асигару и помчались дальше. Безродные пехотинцы тут же последовали за благородными конниками.

Я повернулся к Мацудайре Мотоясу, вставшему, наверное, от удивления и уронившему на раскладной стульчик веер, который сейчас является обязательным атрибутом полководца, мечтавшего, чтобы его считали смелым и опытным, и сделал приглашающий жест:

— Догоняйте трусов!

Даймё кивнул и высоким, петушиным голосом проорал:

— Вперед!

Наши самураи, резко осмелевшие при виде удирающих врагов, рванули в погоню. Догнали они в основном вражеских асигару, но и несколько раненых и спешенных самураев завалили, после чего останавливались, чтобы отрезать у трупа голову. Если вернешься домой без такого трофея, как посмотришь в глаза маленькому сыну⁈

30

Даймё Мацудайра Мотоясу не обманул меня. Может быть, потому, что одарил сразу после окончания сражения, когда находился в состоянии упоения победой, быстрой, легкой и практически без потерь с нашей стороны. Погибла всего пара самураев, которая догнала не тех, кого надо.

— Деревня Тоёкава твоя! И я дарю тебе свой иероглиф Ясу! — воскликнул он.

Отказаться от такого щедрого дара я не рискнул, особенно от иероглифа. Поскольку его надо было к чему-нибудь прилепить, я в чисто японской традиции самоназвался Номи Ясусаса. Первый иероглиф имени можно перевести, как честный, а второй (так меня называли, коверкая имя Саша, китайская и тайская приятельницы, незнакомые друг с другом), как бамбуковая поросль. То есть я стал Честным Бамбуком из рода Номи. Не знаю, насколько весело это звучало по-японски, но никто не рискнул ухмыльнуться, произнося мое новое имя.

Деревенька оказалась так себе, много неугодий, но давала владельцу чуть более сотни коку риса в год. Располагалась на берегу речушки Тоё, на скалистой излучине которой раньше был дом моего тестя, сгоревший во время разграбления. Временные хозяева отстроили его и опять сожгли, когда наша армия приблизилась. За что я им благодарен, потому что освободили место для будущего строительства. Вся Япония сейсмоопасная, но жить в скворечнике из бамбука и бумаги мне не хотелось, поэтому решил построить каменный дом, частично используя технологию виракочей — штифты из твердых камней, соединяющих блоки, обтесанные в виде трапеции с сужением кверху. Старосте по имени Рику (Земля), пожилому сухощавому мужику с простоватым лицом, какое бывает у туповатых хитрецов, приказал заготовить и обтесать камни и бревна и сложить рядом с пожарищем, а также сделать селитряницы — выкопать несколько ям на неугодьях, доверху заполнить экскрементами людей и животных, и сверху присыпать смесью опилок и ракушечника и защитить всё это навесами. Узнав, что я умею изготавливать порох, даймё Микавы пожаловал мне и моим потомкам вечное беспошлинное право на производство этого стратегического товара с условием, что буду продавать только своему правителю по средней рыночной цене. По поводу селитряниц Рику несколько раз переспрашивал, правильно ли понял мой японский. Староста не догадывался, что большие деньги всегда пахнут говном.

Пока мои подданные занимались этим, я отправился расширять провинцию Микава за счет соседней Тотоми вместе с даймё Мацудайрой, который принял новое имя Иэясу, чтобы подчеркнуть свое освобождения от рода Имагава. Асигару-тэппо под моим командованием сделали его смелым и мечтательным. Хотя, сказать честно, не только они. Первая же разгромная победа привела под знамена даймё много воинов. Среди них были и зажиточные самураи, которые, стремительно переобувшись, перебежали на сторону сильного, и дзисамураи, увидевшие шанс выслужиться и разбогатеть, и ронины, заскучавшие по хозяину и постоянному жалованью, и авантюристы всех мастей, почуявшие запах богатой добычи, и безземельные крестьяне, решившие сменить тяжелый труд на рисовом поле на рискованный на поле боя.

Наша армия вторглась в соседнюю провинцию двумя отрядами. Первый из пары сотен самураев следовал в авангарде, опережая основные силы километров на десять и высылая дозоры в разные стороны, чтобы нас не застали врасплох. При этом где-то в глубине провинции Тотоми уже были наши синоби, нанятые по моему совету в деревне Каваи. Основные силы двигались со скоростью своего обоза и делая короткие переходы, чтобы у Мацудайры Иэясу было время достойно, а не в седле, принимать гостей, которые прибывали со всех сторон. Исход борьбы с родом Имагава пока не ясен, поэтому разговоров было больше, чем дел. Подозреваю, что после визита к нам делегации отправлялись в Сумпу к Имагаве Удзидзане, чтобы посмотреть, что делается там, и послушать, что пообещают за верность.

В провинции Тотоми осталась довольно мощная группировка богатых самураев, все еще преданных роду Имагава. Мы встретились с ней в широкой и длинной долине. Место было не самое удачное, но лучше рядом нет, а отступать далеко было чревато, потому что перебежавшие на нашу сторону приняли бы этот маневр за бегство и совершили бы очередное переобувание, а наша армия и так была меньше вражеской раза в полтора. Как я заметил, нынешние благородные самураи меняют сеньоров намного чаще, чем делают сэппуку. Этим они не отличались от западноевропейских рыцарей, которым даже в голову не приходило ковыряться ножом в собственном брюхе.

Мы построились так же, как во время предыдущего сражения. Успех обречен на копирование. Небольшим изменением было то, что перед нашими пикинерами добавили частокол из заостренных стволов бамбука, наклоненных наружу. Те, кто участвовал в первом, теперь были спокойнее, я бы даже сказал, вели себя вальяжнее. Чего не скажешь о новичках-перебежчиках, пусть и опытных воинах. Их смущало количественное превосходство противника, особенно в тяжелой коннице. На асигару-тэппо они посматривали свысока, то есть с седла, в котором сидели, хотя наверняка слышали, что именно аркебузиры решили исход предыдущей битвы.

Зато враги явно сделали выводы из нее. Мы ждали, когда они пойдут в атаку, а они ждали нас. Время шло, солнце приближалось к зениту, но ни одна из сторон не нападала. Ситуация работала против нас. Согласно японскому менталитету, даймё обязан был атаковать первым. Не сделать это — объявить себя трусом.

Я пришел на помощь Мацудайре Иэясу, подсказав ему любимый прием монголов:

— Пошли в атаку конницу. Пусть нападут на врага и сразу отступят, обтекая нас с двух сторон, и вытянут вражескую конницу на асигару-тэппо. Только объясни им попонятнее, что погибать не обязательно. Пусть ввяжутся в бой и сразу поскачут назад. Ты не будешь считать их запланированное отступление трусостью. Наоборот, накажешь тех, кто продолжит сражаться,

Даймё долго вбивал в тупые самурайские головы, что надо сделать, а ему упорно не верили, хотя на шутника не похож ни разу. Вбитое с детства кулаками отца и прочих наставников не вытравишь, поэтому многие самураи погибли зазря, не решившись отступить. Или просто не смогли оторваться от противника. Это сыграло нам на руку. Враги приняли нашу атаку всерьез. Им даже в голову не пришло, что скачут в ловушку. Когда наша конница, разделившись на две неравные части, потому что справа было больше свободного места, начала обтекать построенную пехоту, вражеская увидела перед собой новую и неподвижную цель, за которой не надо гоняться, и ломанулась на нее.

Дальше, за исключением мелких деталей, было то же, что и в прошлый раз. Залпы аркебуз быстро объяснили очередным самураям, что их время прошло. Когда рассеялся дым последнего залпа, на почерневших от пороховой гари лицах асигару-тэппо появились надменные ухмылки. Так крутой гопник смотрит на чмошника, хотя на последнего в данном случае больше сам был похож.

31

Этого сражения хватило, чтобы самураи провинции Тотоми поняли, кто сильнее, кто теперь будет их даймё. Те, у кого Мацудайра Иэясу вызывал аллергию и кто не погиб на поле боя, перебрались в Суругу или дальше. Оставшиеся радостно присягнули ему, чтобы не потерять владения. Новый правитель был щедр и добр: переметнувшиеся на его сторону первыми стали богаче, а остальных милостиво простили.

Так же победы хватило, чтобы Мацудайра Иэясу сделал ставку на асигару-тэппо. Иезуитам предложили для окучивания две провинции всего за две тысячи аркебуз. Поторговавшись и покряхтев, они согласились. Даймё был, так сказать, истинным синтоистом, поэтому решение далось ему с трудом. Я объяснил Мацудайре Иэясу, что, во-первых, иезуиты создадут конкуренцию буддистам, которые, пользуясь поддержкой рода Имагава, обнаглели в последнее время, а во-вторых, и тех, и других можно будет запросто извести под корень, когда даймё станет очень сильным. Уж я-то знал, что христианство здесь не приживется.

Третьим результатом победы стало то, что два друга детства, два даймё, контролировавшиепровинции Микава, Тотоми, Овари и большую половину Мино, объявили о стратегическом союзе. В империи Нихон появилась новая военно-политическая сила, доказавшая в нескольких сражениях, что способна на многое. Это событие избавило меня от некоторых проблем и даже сделало богаче. С одной стороны я находился на службе у Оды Нобунаги, а с другой был вассалом Мацудайры Иэясу, поскольку владел деревней в его провинции. Теперь они были союзниками, и даймё провинции Овари сделал правильные выводы и пожаловал мне деревню в подконтрольной ему части провинции Мино, хотя здесь не принято быть вассалом двух сеньоров. Я рассказал Оде Нобунаге, что в Европе это встречается повсеместно, и он, видимо, решил на моем примере проверить, стоит ли так поступать. Называлась деревня Ваноути и располагалась в плодородной долине, благодаря чему давала сто семьдесят пять коку риса в год. Заводить и в ней производство пороха я не стал, чтобы не быть конкурентом крестьянам из Каваи.

Союз двух даймё-победителей напугал воинственных соседей. Наступило перемирие, то есть все ждали, кто даст слабину, чтобы накинуться толпой и порвать на части. Заодно вооружались. Ода Нобунага и Мацудайра Иэясу скупали огнестрельное оружие у любого, кто мог предложить. Без ведома иезуитов это мало кто мог сделать, поэтому христианство набирало обороты в Овари, Мино, Микаве и Тотоми.

Я воспользовался паузой в военных действиях, чтобы построить собственное жилье в Тоёкаве. Мало ли как пойдут дальше дела, а собственная крепость, пусть и маленькая, глядишь да пригодится. Это был каменный трехэтажный донжон на платформе высотой метра два. Я не собирался заводить многочисленную прислугу и охрану, поэтому сооружение было скромным и при этом учитывающим такой фактор, как синоби. Они научили меня в том числе и тому, как защищаться от их коллег. Впритык к крепостной стене высотой четыре с половиной метра, окружавшей двор, возвели несколько подсобных строений, крыши которых заодно выполняли роль сторожевого хода. С северо-западной стороны, где было основание мыса, прорубили ров в скале. Камень был очень твердый и труд очень тяжелым, поэтому остановились на глубине метра четыре. До уровня реки оставалось еще столько же или даже больше, поэтому заполнялся ров водой только в самом низу во время половодий и постепенно высыхал, если не было дождей. По-любому это препятствие надо было преодолеть захватчикам, если таковые объявятся, а стрелки из каменной надвратной башни будут им мешать. Я прикинул, что даже один фальконет, установленный внутри нее перед бойницей, позволит нескольким воинам отбиться от большого отряда. Осталось разжиться бронзой и отлить пару пушек.

Все накопленное к тому времени улетело на строительство. Пришлось нанимать много людей, чтобы процесс не растянулся на годы. К тому же, местные хорошо работали с деревом, а опытных каменщиков приходилось нанимать в Кёто (Киото) и платить им намного больше. Зато дело свое знали хорошо. Немного подивились дополнительной работе со штифтами, но, раз заказчик захотел, сделаем.

К тому же, пришлось потратиться и на постройки для изготовления пороха. Их возвели из дерева. Аборигены не удивились, что нет четвертой стены, а вместо нее раздвижная перегородка из бамбука и бумаги. Зато их поразило, что во время производственного процесса, который считали тайным и мистическим, перегородки распахивались, позволяя видеть всё. Смотреть, в общем-то, было не на что. Секретным было соотношение селитры, серы и древесного угля, а за всем остальным можете подглядывать. Что и происходило в первое время — прямо таки паломничество синоби из разных уголков империи и под разными личинами. Некоторые даже умудрялись украсть «полуфабрикат» — замоченную и спрессованную смесь. Вот только разделить ее на составные части и определить процентное содержание каждой при нынешнем уровне науки и техники невозможно. Для шлифовки пороха я использовал ветряные мельницы, довольно примитивные: над крышей возвышалась вертикальная ось с лопастями из расщепленного бамбука, к нижней части которой привязывался кожаный мешок с бронзовыми шарами и размельченным порохом. Ветер дул, мешки вертелись, шары уплотняли гранулы без перерывов на прием пищи и сон.

Все это время я бывал в Тоёкаве наездами. Появился, раздал советы прорабам, навтыкал дуракам и лодырям, заплатил остальным, вернулся в замок Окадзаки. К тому времени жены, моя и даймё, разрешились от бремени, родив дочек. Мою назвали Манами (Ласковая красота или Любовь к морю — каждый из родителей выбирал свой вариант), даймё — Камэхиме (Принцесса-черепаха). Ханако по секрету сообщила мне, что договорилась с Сэна, что совершат перекрестные браки: наш сын Хирошо женится на Камэхимэ, а сын даймё, получивший недавно новое имя Нобуясу — на Манами. Секрет этот знали все и относились к нему с ухмылкой. Бабья дурь пока что не распространяется дальше спален.

32

Тысяча пятьсот шестьдесят четвертый год начался для меня с войны с сохэями (монахами-солдатами) из секты Дзёдо-синсю, которую в народе называли Икко-икки. На самом деле монахами в общепринятом понимании этого слова там почти не пахло. Большую часть организации составляли бандиты разных мастей, включая ронинов, разорившиеся крестьяне, безработные ремесленники… Само собой, и время они проводили не в молитвах, а в пьянке и дебошах. Тем более, что сакэ гнали сами. Подозреваю, что именно поэтому их и поддерживали крестьяне, покупавшие этот напиток в монастырях. Гнать самим можно было только после уплаты налога, поэтому дешевле было купить у сохэев, которые никому не подчинялись и не платили и даже облагали данью всех, кого смогли нагнуть. Даймё разных провинций, включая Оду Нобунагу и Мацудайра Иэясу, постоянно боролись с ними. Если первому удалось извести монастыри этой секты в своей провинции, то второй был только в начале пути. Имагава Ёсимото, предыдущий правитель Микавы, не то, чтобы поддерживал сохэев, но и не мешал им, чтобы самураи провинции не забывали, что нужна защита от этих бандитов и кто ее обеспечивает. В прошлом году они ограбили несколько торговцев рисом. После первого случая дайм послал в их монастырь Хонсо-дзи своих чиновников, чтобы выяснить причины нападения. Парламентеры были убиты. После очередного грабежа, который случился в начале этого года, один из вассалов Суганума Сада напал на их монастырь Дзёгу-дзи и забрал весь рис, что там нашел. Сохэи в ответ ночью захватили его поместье, перебили всех и вернулись с богатой добычей. Теперь уже Мацудайре Иэясу надо было наказать их или подданные перебегут на сторону сильного и даймё постигнет судьба Тогаси Масатики, его коллеги из провинции Кага, которому пришлось сделать сэппуку после того, как остался без армии и вскоре без родового замка.

Армии встретились пятнадцатого января возле Адзукидзаки, где двадцать два года назад отец Оды Набунаги разбил объединенные силы Имагавы Ёсимото и Мацудайры Хиродаты, отца Иэясу. Теперь сыну пришлось доказывать на том же месте, что достоин своего места. Врагов было всего раза в полтора больше и только потому, что к нам присоединились сохэи из других течений буддизма. Мы построились, как обычно: в центре асигару-тэппо, перед которыми в четыре ряда вставшие на колено асигару-яри, а позади которых асигару-сясю; на левом фланге наша немногочисленная конница — единственный род войск, где у нас было небольшое преимущество; на правом — дружественные сохэи и остальные асигару-яри.

Сражение начали оппоненты. У них не было вариантов, потому что несли на шлемах таблички с надписью «Кто наступает, уверен в небесном блаженстве, кто отступает — в вечном проклятии». Шли плотной толпой, которую возглавляли около сотни аркебузиров. На моей памяти, а может и в истории Японии, это было первое сражение двух армий с огнестрельным оружием. Разница была в том, что мои подчиненные прошли хорошую выучку и умели караколировать, а вражеские стреляли вразнобой и по готовности. Кто-то из них остановился метрах в пятидесяти от нас и пальнул, кто-то подошел ближе. При этом целились не в моих подчиненных, а в Мацудайру Иэясу, который сидел позади нас на вершине низкого холма.

Наш первый залп не смутил их, а вот следующие, прогремевшие после коротких пауз, вогнали в тоску тех, кто к тому времени еще был в строю. Асигару-тэппо работали, как отлаженный механизм. Вскоре черного густого дыма перед ними было столько, что я не видел врагов, только слышал звон оружия там, где находились защищавшие стрелков асигару-яри. Мои подчиненные тоже не видели, в кого стреляют, но враг наступал плотной толпой, так что, уверен, каждая пуля находила свою цель, а то и две бездоспешные. Хотелось подняться выше по склону холма и посмотреть, что там происходит, но я опасался, как бы мои действия не приняли за попытку к бегству и не ломанулись следом. Оценивал ситуацию по действиям «наших» сохэев на правом фланге, которая яростно рубилась с коллегами-врагами. Чем больше поляжет и тех, и других, тем нам лучше. В конце восьмого караколирования асигару-тэппо раздались звуки наших труб, командовавшие атаку конным самураям, и я дал отмашку своим подчиненным, чтобы больше не стреляли.

Когда пороховой дым немного рассеялся, стал виден широкий вал из трупов перед нашими асигару-яри, которых стало заметно меньше, и удирающих врагов, которых догнала наша конница и принялась рубить беспощадно, и наших сохэев, самые быстрые из которых уже помогали самураям, а остальные должны были вот-вот присоединиться к ним.

Мацудайра Иэясу стоял на вершине холма, сжимая в левой руке сложенный веер, который в этот холодный ветреный день был ни к месту, и потирая правой в кожаной перчатке железный доспех в районе живота, и неотрывно, с детской жадностью, смотрел как добивают удирающих врагов.

— В меня пуля попала и не смогла пробить! — хвастливо сообщил он, показав мне дыру в районе солнечного сплетения, где пуля преодолела верхнюю пластину и погнула нижнюю. — А ты говорил, что железный доспех прошивает запросто!

— Тебе повезло, что дистанция была большая и порох у них паршивый, не чета нашему, — сказал я и предложил: — Если хочешь, давай проверим: повесим твой доспех на столб, и я с такого же расстояния продырявлю его насквозь. Если нет, дам взамен новенький.

— Я тебе верю! — радостно воскликнул даймё, будто я согласился с ним, после чего потряс веер в воздухе и прокричал: — Мы победили!

Стоявшие рядом воины дружно поддержали его.

За следующие две недели мы разграбили и потом сожгли монастыри Сёман-дзи, Дзёгу-дзи и Хонсо-дзи, принадлежавшие Икко-икки. Монахов, попавших в плен, казнили, а их семьи — да-да, они плодились и размножались, несмотря на обет безбрачия! — были проданы в рабство. По моему совету Мацудайра Иэясу пообещал по одному сё (немного менее двух килограмм) риса за скальп сохэя из этой секты. Буддисткие монахи бреют голову, не перепутаешь. Вот тут-то, судя по количеству выданного в награду риса, жителям провинции Микава и дошло, какие подонки обитали рядом с ними. Вскоре распоряжение пришлось отменить, потому что охотники за скальпами не особо разбирались, из какой секты сохэй, поэтому под раздачу попали и наши союзники. Впрочем, даймё не сильно переживал за последних. Он уже понял, что чем меньше монахов, тем лучше жизнь.

33

В этом же году Ода Нобунага выдал свою сестру Оити замуж за Адзаи Нагамасу, влиятельного самурая из провинции Оми, западной соседки провинции Мино. Теперь Сайто Тацуоки надо было вести войну на два фронта. Правда, началась она не сразу. Года полтора Ода Нобунага окучивал самураев врага. Не знаю, что им пообещали, но четыре главных военачальника, можно сказать, весь генеральный штаб — Такэнака Хамбэй, Инаба Ёсимити, Андо Моринари и Удзииэ Ноомото — предали своего трусливого даймё. После чего наша армия без боя захватила Суномату — самую плодородную часть провинции Мино, расположенную неподалеку от замка Инабаяма, резиденции Сайто Тацуоки, который когда-то успешно бомбардировал Като Данзё. Ода Нобунага проехал вокруг горы Кинка, оценил, с какими трудностями придется столкнуться при штурме, и передумал захватывать. Ему сейчас нельзя было проигрывать и даже тратить время на длительную осаду. Синоби из Каваи отказались от контракта на убийство Сайто Тацуоки, который, сделав вывод из смерти отца, выходил из тэнсю только в безветренные дни, и при этом дозорные следили за небом и сбивали из луков всё, что пролетало рядом. Поэтому мы как бы остановились на захваченном, но при этом блокировали сообщение обитателей замка Инабаяма с внешним миром, особенно подвоз им продуктов и воды.

Даймё разместил свою ставку неподалеку от горы Кинка в замке Суномата, построенном, согласно мифу, за одну ночь Киносита Хидэёси, толковым администратором, выходцем из крестьян, стремительно и заслуженно делавшим карьеру при дворе. Само собой, строительство длилось намного дольше. Сперва был сооружен высокий, метров пять, каменный фундамент в месте впадения реки Сай в Нагару. В это же время на противоположном берегу Нагары заготовили и обтесали бревна, которые сплавили к месту строительства. Вот из них-то за сутки и собрали нижние два яруса замка, а на следующий день остальные полтора. На ров, вал и крепостные стены потребовалось еще с месяц, но это ведь не в счет.

У Киноситы Хидэёси погоняло Макака, потому что слишком похож на это животное. Ироничная природа, как обычно, выбрала для неординарного ума забавную оболочку, без смеха не глянешь. Особенно забавным он был в камисимо — верхней накидке без рукавов и с накрахмаленными плечами, отчего голова казалась еще меньше, словно обезьянка высунула ее из вороха одежды. Не в силах сдержать смех и не желая обидеть неглупого и нетрусливого человека, сумевшего пробиться с самого низа, я старался видеться с ним пореже. Как догадываюсь, Киносита Хидэёси — духовный предок тех японцев из двадцать первого века, которым западло было сидеть рядом со мной в метро. Наверное, потому, что я мог унюхать навоз, в котором он ковырялся все детство и юность.

Уж я-то прекрасно знал, сколько времени требуется на постройку замка, потому что к началу военных действий закончил возведения собственного, поскромнее, скорее, хорошо защищенного манора, и наладил производство пороха в деревне Тоёкава. Нанимать гарнизон для охраны моей новой недвижимости не потребовалось. Мацудайра Иэясу выделил двух самураев и три десятка асигару для охраны пороховой мастерской, потому что производила стратегическое сырье. Я разрешил охране пожить в моем маноре. Уважительных поводов уклоняться от службы Оде Нобунаге больше не было, поэтому пришлось вернуться с семьей в замок Киёси и вскоре отправиться в поход.

От скуки я тоже объехал гору пару раз, прикидывая, как бы захватить ее с малыми потерями. Для подрыва стен надо было выдолбить в горе нишу, что заняло бы много времени, да и пороха потребовалось бы немеряно, а его расходовали очень экономно. Ода Нобунага предпочел бы положить во время штурма тысячу воинов, чем потратить тысячу патронов. Во время второго объезда день был ветреный, и сопровождавшие меня асигару-тэппо между собой обговорили, что в такую погоду трудно будет поджечь фитили, так что лучше не встречаться с врагом.

Этот разговор застрял у меня в голове. Только вернувшись в лагерь и попав на ужин к даймё, я понял, почему. Иезуиты подгоняли Оде Нобунаге не только аркебузы, но и другие экзотические товары, в том числе сахар, желтоватый и с карамельным привкусом, произведенный, скорее всего, в Индии из сахарного тростника.

Тут я и вспомнил, как в детстве изготавливали ракеты из корпусов велосипедных насосов. Покупали в магазине селитру, которая продавалась, как удобрение, и потом смешивали с сахаром и нагревали на костре. Главное было не перегреть, чтобы сплав не вспыхнул. Получаемой коричневатой массой начинали цилиндр насоса, после чего широкую часть загибали плотно. Установив «ракету» с помощью подпорок в вертикальное положение, поджигали снизу через узкое отверстие для шлангочки. Подлетала метров на сто, что для ребятни было супер. Само собой, я не собирался изготавливать ракеты на сахарно-селитровой тяге. У нас всегда оставалось немного массы, из которой делали «бомбочки»: скатывали ее в шарик, в который втыкали пару спичек так, чтобы наружу торчали только головки. Чиркнул их о спичечный коробок — и кинул шарик. Иногда — в чужой сарай через узкое вентиляционное отверстие. Горела масса с выделением большого количества тепла, пожар был неизбежен.

Вот я и решил скрестить местные приемы с технологией моего детства. Под моим контролем изготовили сахарно-селитровую массу, облепили ей араре — металлических «ежиков» с длинными иголками — и вставили короткие фитили. Башни и стены в замках деревянные, но покрыты тонким слоем штукатурки. Араре, обмотанный пропитанной маслом материей и подожженный, плохо преодолевал эту защиту, успевали потушить, а вот изготовленная нами масса должна была. Ее хватило почти на полсотни «боеприпасов».

Ветреным вечером я выдвинулся с десятком самых ловких асигару-тэппо к замку Инабаяма. Примерно до середины горы ехали на лошадях, потом шли пешком по узкой дороге, местами прорубленной в каменном склоне. Защитники редко выходили за пределы крепостных стен, не охраняли подходы к замку. Подобрались к нему уже в темноте. Я разбил подчиненных на три группы. По сигналу — крику совы — все начали метать подожженные араре в тэнсю и во двор — куда попадет.

Охрана заметила их, подняла тревогу. Со стен полетели стрелы, пушенные на хруст веток или в большинстве случаев наугад. Мои подчиненные, в отличие от синоби, двигаться бесшумно по лесу не умели. Мы быстро отошли на безопасное расстояние, откуда наблюдали за замком. Там было много шума, но мало огня. Тэнсю загорелась в нескольких местах. Обитатели ее сработали быстро, залили поджоги водой, сбили пламя палками. Зато во дворе что-то полыхало нехило, отбрасывая алые блики на оштукатуренную стену замка. Примерно через час пожар потушили и крики стихли.

Что ж, получилось не так хорошо, как я задумывал. С этой мыслью я и вернулся после полуночи в наш лагерь вместе со своим отрядом. Похвастаться было нечем, поэтому не стал докладывать, где был и что делал, а завалился спать в своем шатре, приказав не будить, пока сам не проснусь.

Меня таки разбудили по приказу Оды Нобунаги, потому что в лагерь прибыл комендант замка Инабаяма, чтобы договориться о почетной сдаче. Оказалось, что Сайто Тоцуоки решил, что начался штурм, и сбежал вместе с семьей и самыми верными подчиненными. Его подождали до рассвета, надеясь, что все-таки вернется, после чего решили, что нет смысла погибать за трусливого даймё, бросившего своих вассалов. Ода Нобунага принял капитуляцию, побывал в замке и решил, что отныне это будет его главная резиденция под названием Гифу.

34

В тот год, когда Ода Нобунага выдал замуж свою сестру Оми и всерьез взялся за провинцию Мино, в Киото на сорок третьем году жизни скоропостижно скончался Миёси Токей, который владел семью провинциями, считался самым сильным и влиятельным даймё, являлся теневым правителем страны и, как ни странно, поэтом, правда, бездарнейшим. Злые языки утверждали, что не обошлось без синоби, но предположений, кто именно нанял их, было почти столько же, сколько даймё в империи. Как ни странно, Ода Нобунага и Мацудайра Иэясу в число подозреваемых не входили. И зря, особенно первый, отправивший в Каваи караван риса после известия о смерти Миёси Токея. Впрочем, это могло быть случайным совпадением.

Новыми теневыми правителями империи Нихон стали три родственника покойного — Миёси Масаясу, Миёси Нагаюки и Иванари Томомити, которых называли «Миёси саннинсю». Если Миёси Токей признавал действующего сёгуна Асикагу Ёситэру, но не пускал в столицу и не привлекал к решению государственных вопросов, то эта троица готовилась отнять титул, но никак не могла решить, кому из них должен достаться. В итоге доверили этот вопроса богам, а пока те будут думать, заманили сёгуна в Киото, окружили квартал, в котором он поселился, и приказали сдаться. Асикага Ёситэру, несмотря на то, что не выиграл за всю свою жизнь ни одного сражения, капитулировать отказался, потому, видимо, что не хотел делать сэппуку, и принял последний бой, погибнув, как мужчина. Бывает так: всю жизнь не везло, а умер, как герой. В итоге страна на три года осталась без сёгуна.

Троице самозванцев этого было мало. Они обвинили Мацунагу Хисахидэ, коменданта Киото и главного советника почившего Миёси Токея, в отравлении последнего. Злые языки утверждали, что обвинение было небезосновательным. Главный советник за два года до смерти теневого правителя обвинил в измене и по приказу огорченного отца отравил его единственного сына Миёси Ёсиоки, а на следующий год по той же причине казнил его младшего брата Атаги Фуюяси. Теперь вот уцелевшие Миёси решили отомстить ему, но не на того напали. Прожженный интриган принудил их к бегству из столицы, к тому времени сильно разбогатевшей, благодаря купцам и ремесленникам, которые в последние годы набирали силу по всей стране и с которыми у Мацунаги Хисахидэ были прекрасные отношения. У беглецов не хватало сил, чтобы покорить столицу, у коменданта — чтобы расправиться с ними. В итоге Мацунаги Хисахидэ обнулил их претензии на власть, объявив новым сёгуном Асикагу Ёсихидэ, который приходился двоюродным братом предыдущему и слыл бесхребетным сластолюбцем, то есть был идеальной марионеткой.

На этом, наверное, передел бы и закончился, но объявился еще один кандидат на титул сёгуна — Асикага Ёсиаки, младший брат предыдущего, убитого кланом Миёси. По традиции младших братьев отправляли в монастырь, чтобы не претендовали на власть, не мутили воду. Узнав, кому достался титул, тридцатилетний монах отправился менять судьбу. Сперва он обратился за помощью к клану Роккаку, правившему в провинции Оми, но те не решились вмешаться. Тогда он отправился в провинцию Этидзэн, где правил род Асакура, в Тюгоку к роду Мори, в Сэнгоку к роду Такеда… Везде его встречали тепло и провожали так же, но воевать отказывались. Во время очередного перемещения между провинциями ему совершенно случайно повстречался Акэти Мицухидэ, пронырливый приближенный Оды Нобунаги, выходец из Мино, которого приблизили за способность проворачивать грязные делишки. В итоге Асикага Ёсиаки оказался в замке Киёси.

Для монаха кандидат в сёгуны был слишком упитанным. Видимо, в буддистских монастырях все равны, но некоторых кормят ровнее. На счет пожрать Асикага Ёсиаки был горазд. Русская примета, по которой тот, кто хорошо ест, и работает так же, в данном случае сбоила. Кандидат в сёгуны оказался патологическим лентяем. Таких здесь называют монах на три дня. Предполагаю, он потому и сбежал из монастыря, что было в облом постоянно молиться, а может, еще и на сельскохозяйственные работы привлекали. С едой в замке Гифу напрягов не было, работать даймё не заставлял, поэтому гость почувствовал себя, как дома, и даже позабыл о намерении стать сёгуном.

Зато Ода Нобунага помнил об этом. Он вызвал синоби из Каваи, которые, судя по довольным лицам, получили очень выгодный заказ. Они навестили и меня, одарили продуктами со своих полей, огородов и садов, но о задании не промолвили ни слова. Значит, стрелять и взрывать не надо будет, сами справятся.

В конце октября в Гифу прискакал гонец с известием, что четырнадцатый сёгун из рода Асикагу по имени Ёсихидэ, повластвовав всего семь месяцев, приказал долго жить. Выпил на ужин несколько чаш сакэ под жареную рыбу с овощами — и утром его нашли с почерневшим лицом и выпученными, как от натуги, глазами, словно был задушен великаном-онрё, как здесь называют злых духов. Даже припомнили одного очень высокого самурая, которого казнил когда-то отец покойного. Мол, не успел рассчитаться с обидчиком, вот и отомстил его сыну. Ода Нобунага отправил этим онрё из деревни Каваи аж два каравана с рисом и другим зерном.

35

Иногда важные решения принимаются, исходя из того, как подчиненный ответит на вопросы.

— Ты бывал в Кёто (Киото)? — играя со мной в сёги, спросил Ода Нобунага и сделал опрометчивый ход.

— Да, — ответил я и воспользовался его ошибкой, создав позицию хисси, когда у о-сё (главнокомандующего) противника нет защиты от цумэ (мата).

— Я смогу захватить город? — задал он следующий вопрос и совершил вторую ошибку, может быть, специально, потому что, если проигрывал, старался закончить партию побыстрее.

— Да, — повторил я, сделал ход и сообщил: — Цумэ.

— Тогда завтра выступаем в поход, — смахнув свои фигурки с доски, буднично объявил даймё.

За последние годы население столицы империи увеличилось значительно. В основном за счет беженцев из провинций, где шли военные действия, а сражались почти везде. Зато защитные сооружения продолжали ветшать. Жители столицы чувствовали себя временщиками, готовыми сняться с любой момент и податься искать счастье в другом месте, и не собирались вкладываться в ремонт крепостным стен и башен, не говоря уже о возведении новых.

Мне не стали окружать Киото. Чем больше людей сбежит из города, тем легче будет захватить его. Наша армия расположилась перед южной частью. Шатер Оды Нобунаги стоял возле дороги, ведущей к Крепостным воротам. Первым делом пленные крестьяне соорудили из бревен, камней и земли вал параллельно крепостной стене на удалении метров пятьдесят от нее. Затем в выбранном мной месте приступили к рытью тоннеля. Сперва попробуем обрушить крепостную стену методом выжигания. Если не получится, подорвем порохом, который тратили теперь очень экономно, потому что количество аркебузиров в армии даймё постоянно росло, и их надо было обучать.

Впрочем, Ода Нобунага был уверен, что хватит всего лишь начала рытья тоннеля. Перед осадой в Киото зашло много синоби из Каваи, которые должны были убеждать горожан, что лучше сдаться. Мол, Ода Нобунага прибыл для того, чтобы закончить безобразия, передать власть законному сёгуну и навести в стране такой же порядок, как в его провинциях. Кто хочет и дальше жить в бардаке, с теми разговор будет короткий, когда разрушат крепостную стену, как сделали в замке Киёси, и разозленная солдатня ворвется в город.

Осада продлилась тринадцать дней. Наверное, горожане ждали, что кто-нибудь придет им на помощь. Желающих не нашлось. У всех хватало своих проблем: кто-то не хотел положить свою армию в сражении с нашей, кто-то уже воевал, а кому-то было стрёмно оставить свою провинцию без охраны, иначе тут же будет захвачена.

Утром четырнадцатого дня, тайана, чтобы все получилось, к Оде Нобунаге прибыла делегация от коменданта города Мацунаги Хисахидэ. Это были молчаливый длинный сухой старик и болтливый увалень средних лет. Первый произносил пару слов и второй, вопреки правилам хорошего японского тона, тут же перебивал его и расширял мысль во все стороны, которых было невероятное количество. При этом следующая реплика частично повторяла предыдущую, отчего мне казалось, что его речь можно изобразить, как ряд полуокружностей, края которых накладываются. Смысл их был предельно прост: Мацунага Хисахидэ готов сдаться, если останется комендантом. Оду Нобунагу такой вариант не устраивал. Зачем обитать в одной комнате с ядовитым скорпионом⁈ К тому же, у даймё имелась информация, что богатые горожане очень настойчиво посоветовали Мацунаге Хисахидэ договориться с осаждавшими, иначе сами откроют им ворота и покажут дорогу к кварталу, где он живет. В итоге сошлись на том, что комендант со своей семьей, слугами и барахлом убудет в любом направлении, а остальных горожан не тронут.

Видимо, именно этот ответ и надеялся получить Мацунага Хисахидэ, поэтому заранее упаковал нажитое посильным грабежом и сразу умотал, пока не передумали. Караван состоял из девяти паланкинов, двадцати восьми вьючных лошадей и одиннадцати больших тачек на двух высоких колесах, каждую из которых катили четыре человека: два тянули спереди, держась за продольную жердь, соединяющую оглобли, два толкали сзади. Никто их горожан не зарыдал, прощаясь с человеком, который управлял ими много лет. Наверное, опасались, что, увидев их слезы, вернется.

36

Мои рассказы о централизованном государстве не прошли даром. Первое, что сделал Ода Нобунага — отремонтировал дворец и предложил пятидесятиоднолетнему тэнно (императору) Огимати перебраться туда. Последний долго не мог поверить своему счастью. Престол он получил одиннадцать лет назад после смерти отца, но церемонию интронизации провел только через три года, когда Мори Мотонари, даймё провинции Аки, подарил деньги на это. После чего жил то тут, то там на чужой милости. И вдруг на тебе — огромный дворец с кучей барахла, продуктов, прислуги и карманным сёгуном. За всё это надо было всего лишь выполнять чисто церемониальные функции. К ним пришлось приступить практически сразу — провести праздник сбора урожая, который, как мне сказали, был в забвении более двухсот лет. К моему удивлению, именно это мероприятие и сочли жители столицы главным маркером того, что Ода Нобунага выполняет волю богов. Вторым правильным, по их мнению, действием был ремонт крепостных стен и башен, возведение их на тех участках, где отсутствовали, и строительство нового замка рядом с императорским дворцом. Раз вкладывается в защиту, значит, не временщик.

Зато Асикагу Ёсиаки счел, что сделал большое одолжение Оде Нобунаге, получив с его помощью титул и родовое гнездо в городе. Насмотревшись в детстве, как должен вести себя крутой сёгун, решил действовать так же, позабыв, что власть держится на силе: нет одного, нет и другого.

Когда Ода Нобунага зашел навестить его, Асикагу Ёсиаки важным тоном заявил:

— В благодарность за помощь я жалую тебе должность моего заместителя.

Даймё ухмыльнулся и произнес насмешливо:

— Это слишком большая честь для меня! Пожалуй, я откажусь! — После чего предупредил: — Не забывай оказывать почтение своему повелителю тэнно Огимати, иначе у тебя начнутся перебои с едой.

Новоиспеченный сёгун отнесся к его словам с пренебрежением. Есть люди, которые создают собственную виртуальную реальность и продолжают верить в нее, несмотря ни на какие изменения. Асикагу Ёсиаки решил, что он теперь самый главный в империи Нихон и начал рассылать даймё письма с требованием приехать и поклясться в верности и заодно привезти щедрые дары. Как ни странно, находились желающие сделать это. Хотя подозреваю, что приезжали они в Киото в первую очередь ради того, чтобы посмотреть, насколько хорошо защищен город. Раз Ода Нобунага со сравнительно небольшими силами захватил его всего за две недели, то почему бы и другим не попытать счастья⁈

У меня имелась возможность понаблюдать за ними, поскольку был оставлен в столичном гарнизоне командиром тысячи двухсот асигару-тэппо. Ода Нобунага решил, что слишком шумно содержать такую толпу в замке Гифу или рядом с ним. Новым комендантом города и командиром отряда самураев и двух тысяч асигару-яри был назначен Акэти Мицухидэ, богатый и влиятельный самурай из провинции Мино, который одним из первых предал своего даймё и перебежал на сторону Оды Нобунаги, после чего выполнил несколько мутных миссий, за что и был обласкан — получил такую ответственную должность. В эту эпоху тотального предательства сделавший правильный выбор раньше других считается не поддонком, а умным, предусмотрительным человеком. Я бы на такого умника не положился, поэтому был готов, что Акэти Мицухидэ может принять еще одно верное решение — сдать город кому-нибудь, кого сочтет сильнее Оды Нобунаги — и на всякий случай отработал пути отхода вместе с семьей. Меня уж точно не пощадят уже только потому, что намбандзин.

К моему удивлению Ханако не понравилось в столице империи, даже несмотря на то, что была принята при дворе тэнно Огимати. Нет, она, как и все нихонские женщины, обожествляла правителя, но во дворце чувствовала себя скованно, что ли. Ей не хватало душевности, какая царила в замке Окадзаки. А мне во дворце было уютно. Меня, выросшего при социализме, где все были равны, хотя некоторые немного ровнее, не напрягают титулы и родословные. Для меня тэнно — всего лишь пожилой мужчина, не подозревающий, на сколько десятков жизней я старше него. Может быть, именно это и притягивало Огимати ко мне. Он был очень одиноким человеком. Появляться на публике ему не полагалось, даже путешествовал в закрытом паланкине. Пообщаться просто, душевно, без церемоний и просьб денег или другой помощи мог только с женой, если это возможно после многих лет совместной жизни. Зато со мной, намбандзином, запросто. Я ничего не просил и, по большому счету, от меня ничего не зависело. Мы иногда болтали с тэнно часами. Как-то он, в знак особого расположения, показал мне собственные шунга. Это нынешняя японская порнуха — черно-белые или цветные рисунки с обязательной демонстрацией половых органов большего размера, чем есть на самом деле. На счет размеров можно, конечно, поспорить, но, без сомнения, если бы тэнно Огимати жил в Западной Европе, то стал бы знаменитым художником.

Как-то я рассказал ему, что ждет его страну и императоров в будущем, сославшись на предсказание ясновидящей с моей якобы родины Дании. Поведал, что будут править его прямые потомки, хотя точно не знал этого, что, как и другие общества, политическая система которых застряла в Позднем Средневековье, например Британия, они выработают идеальную для правителя систему, когда решение принимает он, а всю ответственность несет правительство, которые меняют, как перчатки, когда испачкаются или износятся. Тэнно Огимати порадовался за своих потомков, но огорчился за подданных, узнав о двух атомных бомбах, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки, причем в последнем случае на своих единоверцев, потому что церквей в нем было больше, чем синтоистских и буддистских храмов вместе взятых. Первого города пока нет, а второй — маленькая рыбацкая деревушка. Мне даже не пришлось растолковывать, что такое ядерная реакция. Тэнно поверил на слово в ужасающую силу взрывов и подлость и безнаказанность совершивших это неоправданное с военной точки преступление. По меркам Позднего Средневековья это нормальное действие по отношению к врагам. Единственное, что показалось ему неправдоподобным — это пара веков или больше, я точно не помнил, жизни без войн в изоляции от всего мира. Его можно понять, потому что, даже по меркам киберкапитализма, из которого я начал путешествие по эпохам, такой продолжительный срок спокойной жизни кажется невероятным.

37

В начале прошлого года, тысяча пятьсот шестьдесят восьмого от рождества Христова, я на всякий случай написал завещание, потому что весной окажусь в Роттердаме, за тысячи километров отсюда. Попасть туда я не смог бы при всем моем желании. Путешествие на нынешних парусных судах заняло бы от шести до двенадцати месяцев, причем ближе ко второй цифре. Можно было бы, конечно, отправиться в путь в позапрошлом году, но я решил рискнуть. Было просто интересно узнать, способно ли мое тело существовать одновременно в двух разных местах. Коперник, который, как догадываюсь, был таким же путешественником по времени и потому знал намного больше современников, утверждал, что такое возможно. Если честно, иногда на меня накатывает такая тоска, что хочется прекратить свои скитания. Решил, будь, что будет. Прошла весна, пролетело, как обычно, лето, потом долго тянулась осень и наступила зима, кажущаяся бесконечной, а я был жив. То есть одновременно крутил роман с вдовой в Роттердаме и исполнял супружеский долг в Японии. При этом обе женщины даже не догадывались о существовании друг друга. Впрочем, и моя «голландская» версия тоже была не в курсе.

В январе мне стало не до решения надуманных экзистенциональных проблем, потому что появились реальные. Миёси саннинсю напали на Киото. К ним присоединились несколько даймё из провинций, расположенных западнее и южнее города, в том числе мой старый знакомый Китабатакэ Томонори, сменивший в должности даймё своего отца, умершего шесть лет назад. Уверен, что Китабатакэ Харумото не совершил бы такую ошибку. На помощь нам пришел только Адзаи Намагаса, зять Оды Нобунаги, у которого было всего сотен пять воинов, в основном асигару-яри. Киотцы не горели желанием защищать свой город. Может быть, им было не все равно, кто станет сёгуном, но не собирались пожертвовать жизнь за любого из кандидатов. Так что на крепостных стенах заняли места около четырех тысяч воинов. Им пришлось отбиваться от семи тысяч нападавших.

Вечером враги подошли к столице, расположившись на том же месте, которое недавно занимали мы, и рано утром пошли на штурм. Они спешили захватить Киото до подхода Оды Нобунаги, предупрежденного о нападении с помощью системы дымов и флагов. Обычно посты располагались на вершинах гор или высоких холмов и мигом репетовали сигналы, так что через несколько минут, максимум пару часов, даймё знал о случившемся. Один-два дня у него уйдёт на сбор войска, подготовку к походу и еще пять — на переход. Так что нашим врагам надо уложиться в шесть дней, иначе придется удирать или сражаться на два фронта.

Я расположился у узкой бойницы на предпоследней площадке надвратной башни. На верхней находился Акэти Мицухидэ, осуществляя общее командование защитой города. У соседней бойницы был мой пятнадцатилетний сын Хирошо, получивший взрослое имя Иэнага (по иероглифу из имен обоих наших сеньоров) и, к моему удивлению, в жену Амаю (Ночной дождь), вторую дочь даймё Токугавы Иэясу от наложницы. Вопреки самурайскому воспитанию, полученному в замке Окадзаки, я привил сыну любовь к огнестрельному оружия. Это его первый бой и, надеюсь, не последний. Бойницы на этом уровне башни высокие, рассчитанные на стрельбу из длинного японского лука, поэтому мне было удобно сидеть на раскладном стуле, положив ствол мушкета на нижнюю плоскость проема. Второй стоял рядом, прислоненный к стене, а возле него — мой новый слуга по имени Горо (Пятый сын). Купил его за два мона на киотском рынке. Пацану лет четырнадцать, точно не знает свой возраст. Вырос в нищете, попал ко мне совсем тощим. За полгода отъелся, подрос сантиметров на пять и, кроме других обязанностей, облегчающих мою жизнь, научился заряжать мушкет. Я дал ему стрельнуть разок и пообещал повторить поощрение, если будет служить хорошо. Теперь у меня самый преданный слуга. У сына Иэнага тоже два мушкета, а для перезарядки и заодно охраны приставлен опытный асигару-тэппо, спокойный и рассудительный.

Первыми в атаку погнали пленных крестьян, которые по двое тащили корзины с землей и камнями и каждый по снопу рисовой соломы. Содержимое корзин высыпали в сухой ров шириной метров пять и глубиной около четырех, а снопами закрывались от стрел и камней, летевших с крепостных стен. Защита помогала плохо. Во время каждого захода примерно треть крестьян погибала или получала тяжелые ранения и падала в ров, помогая заполнить его. Я считал это разбазариванием боеприпасов, поэтому приказал своим асигару-тэппо, чтобы стреляли только в воинов, в первую очередь в самураев, у которых доспехи покрепче, труднее пробить копьем или катаной. Зато пуля из аркебузы с дистанции несколько метров продырявливала кожаный панцирь насквозь и частенько ранила или даже убивала шагавшего следом.

Когда ров в нескольких местах можно было преодолеть без особых проблем, в атаку пошли основные силы. Впереди асигару, за ними прятались отважные самураи. Это называется предусмотрительностью, а не трусостью. Лестниц заготовили мало, по одной человек на сто пятьдесят. Сделаны из бамбука, перекладины привязаны веревками.

Асигару-тэппо я приказал стрелять только, когда враги полезут на стены, чтобы били в упор, наверняка, а сам начал раньше, потому что у меня нарезной ствол с мушкой. С удовольствием восстанавливал навыки стрельбы из огнестрельного оружия, растерянные в предыдущих эпохах из-за отсутствия практики. Выцеливал знатных самураев в богатых доспехах. По флажку опознал Китабатакэ Томонори или кого-то из его рода и с дистанции метров сто всадил ему в живот свинцовую пулю со стальным сердечником, который запросто пронзит любой нынешний доспех и тело в нем. Жертва сделала еще пару шагов, после чего у нее подогнулись ноги. Шагавшие сзади самураи подхватили ее под руки, не дав упасть, и понесли в тыл. Удобный способ сбежать с поля боя: никто не обвинит в трусости, потому что жизнь даймё важнее победы. Следующей моей жертвой стал кто-то из клана Миёси. Этот рухнул сразу, причем на спину. Выносить в тыл его не стали. Видимо, из бедных родственников, а я принял его за крутого в железных доспехах, потому что их недавно покрыли розовым лаком, прямо таки излучавшим красноватое сияние в лучах жиденького, зимнего солнца. То есть я повелся на понты, а чувак погиб из-за них. Потом я завалил двух рослых самураев. Чем больше цель, тем труднее промахнуться, а мазать никто не любит. Иэнага тоже завалил одного самурая, причем заорал от радости так, что я подумал, что сына ранили.

К тому времени передовые вражеские воины уже добрались до городских стен, приставили лестницы, начали подниматься по ним. В дело вступили мои подчиненные. На сторожевом ходе не помаршируешь, так что караколировать им приходилось почти на месте, задевая друг друга. Зато черного густого дыма они выдали много. Поле боя скрыл самый настоящий туман войны, что стало полной неожиданностью, как для наступавших, так и для защитников. Я заметил, что многие вражеские воины, в том числе самураи, не желали «нырять» в черное марево навстречу жуткому грохоту выстрелов. Наверное, им казалось, что впереди японский вариант ада.

Точнее, у японцев-синтоистов нет ада в том виде, какой придумали себе христиане. У них, скорее, вариант греческого Аида — подземное царство мертвых, называемое Ёми-но-куни (Желтый источник) или просто Ёми. Позаимствовали у китайцев, у которых данные иероглифы произносятся, как Хуанцюань, но переводятся так же. Там не наказывают за совершенные на земле грехи и не награждают за благие дела, а просто влачат призрачное существование. Представляю, какая там скопилась толпа, если это место общее для китайцев и японцев.

Первый штурм закончился быстро, можно сказать, не набрав силу. Под закопченными сверху, крепостными стенами лежали тела врагов. Не скажу, что их было много. Я видел штурмы посерьезнее, когда убитые и тяжело раненые лежали в несколько слоев. Мы нанесли не столько физический урон, сколько моральный. Наши враги впервые увидели массовое применение аркебуз при защите города. Выяснилось, что любые доспехи бесполезны. Одно дело идти в бой, когда знаешь, что убить тебя смогут, если будешь недостаточно снаряжен, быстр и точен и, самое главное, удачлив, то есть многое зависит от тебя, а другое, когда понимаешь, что любое попадание — смерть или тяжелое ранение, и все зависит только от меткости врага и опять таки от удачи, которая, видимо, боится громких выстрелов.

38

Все предыдущие разы, в далеком будущем, я бывал на японском острове Хонсю в теплое время года. Может, поэтому запомнился мне, как место, где не бывает холодов. Пожив здесь без малого семнадцать с лишним лет, я убедился, что это далеко не так. Видимо, как и в Северной Европе, в Нихоне сейчас похолодание климата. С ночи зарядил снег. Снежинки были крупными и лохматыми. Они плавно и печально опускались на крыши домов, дороги, поля… Нихон стал похож на Россию, отчего мне взгрустнулось.

Думал, что враги не пойдут в атаку в такую погоду, но они не дали мне позаниматься самокопанием. Оклемавшись после вчерашней неудачной атаки, подождали окончания снегопада и поперли сразу с трех сторон. На наше счастье они не знали, что аркебузам противопоказан снег. Крестьяне из деревень возле города предупредили нас о вечерних маневрах врага, поэтому мы точно знали, где именно будут нападать и выставили там заслоны. Киото не весь окружен крепостными стенами. С двух сторон защитой служили реки и дома, построенные на их «внутренних» берегах. Башни и стены были только там, где можно пересечь вброд, причем в первую очередь эти сооружения построили для стражников, чтобы взимали налоги с входящих в город. Руководил этими отрядами Акэти Мицухидэ, который во время первого штурма сделал, видимо, правильный выбор, передумав переметываться, и поверил, что на южных крепостных стенах города справимся без него, поручив мне командовать там войсками.

Я опять сидел в надвратной башне. Обе винтовки (буду так их называть, потому что стволы нарезные, «винтом») были заряжены пулями с железным сердечником, чтобы пробивали любой доспех. Я смотрел через бойницу, как враги шли на нас по белому, непримятому снегу. Обуты они в гэта с кожаными или веревочными ремешками, пропущенными между большим и указательным пальцами ног. Поверх носков таби (большой палец отдельно) надеты кожаные чехлы, чтобы ноги не мокли и не мерзли, хотя уверен, что помогали только первые несколько минут. Я обут в сапоги с портянками, а все равно ноги задубели. Хотя, если бы двигался, было бы, наверное, теплее.

Этот самурай привлек мое внимание тем, что высоко поднимал ноги и стряхивал снег каждый раз, как делают кошки. Шлем с полумесяцем сверху. Рога повернуты вверх. Не убьет катаной, так забодает. Доспех покрыт темным лаком. В пасмурный день цвет трудно разглядеть. Пуля попала ему в район живота в тот момент, когда он стряхивал снег с правой ноги. Опустил ее медленно, я бы даже сказал плавно, после чего шмякнулся плашмя. Никто из соратников не бросился к нему на помощь. Значит, мелочь пузатая. Я отдал слуге винтовку, получив взамен заряженную. Во время обмена следил за полем боя, обнаружив типа в шлеме с золотым или позолоченным гребнем типа петушиного. Этот уже приготовил катану, хотя идти ему до крепостной стены еще метров сто. При попадании пуля даже не дернулся, сделал еще два шага, после чего наклонил катану и оперся на нее, как на трость и замер на несколько секунд. Завалится ему не дали. Сразу три человека подхватили оседающее тело и торопливо понесли в тыл: двое держали за руки, а третий за ноги. Катана так и осталась торчать воткнутой в землю. Возле нее на белом снегу было несколько красных пятнышек. Смотрелись контрастно.

В это время загрохотали аркебузы, стрелявшие по асигару, атаковавшим в первых шеренгах. Я обратил внимание, что отважные самураи как-то медленнее начали переставлять ноги, обутые в гэта, и шаг стал короче. Я поразил еще шестерых, когда остальные присоединились к уцелевшим асигару, удирающим подальше от крепостных стен и стреляющих аркебуз. Послал вдогонку еще три пули. Две нашли свою цель. С третьей вышла непонятка: то ли я промазал, во что не хотелось верить, то ли самурай оказался крепким, что было правдоподобно, потому что народ здесь не избалованный, живучий. На примятом снегу осталось несколько десятков, если не сотен, окровавленных трупов. Можно было не спешить с их уборкой, потому что загниют и завоняют не скоро.

Знатно грохотало и в других местах, где враги пытались проникнуть в город, хотя там асигару-тэппо было мало, основные силы составляли асигару-яри, асигару-сяси и спешенные самураи. Вскоре пришло сообщение от Акэти Мицухидэ, что врагу не удалось ворваться в город.

Где-то через час был второй штурм. Двигались на этот раз еще медленнее. До того, как загрохотали аркебузы, я успел поразить одиннадцать самураев, а потом еще четверо получили по пуле в спину. Можно сказать, что стараюсь на благо Нихона, потому что чем меньше останется знатных буси, тем спокойнее, лучше будет здесь жизнь.

Вскоре опять пошел снег, который давал нашим врагам отличный шанс захватить город. Они об этом не знали или не хотели знать. Сочли природное явление уважительной причиной для отказа от следующих атак. Как ночью донесли крестьяне, сочувствующие нам, во вражеской армии началось дезертирство. Влиятельные самураи, сообразившие, что ничего лучше пули в живот здесь не получат, начали уходить вместе со своими подданными. Не удивлюсь, если многие двинутся навстречу Оде Нобунаге, чтобы по пути переобуться и присоединиться к победителю. Самурайская верность она такая — куда дует камикадзе, туда и гнется.

39

К моменту прибытия армии под командованием Оды Нобунаги осада с Киото была снята. Вражеская армия удалилась на четвертый день, пообещав обязательно вернуться. Видимо, понравилось то, что огребли. Само собой лавры защитника Киото достались Акэти Мицухидэ. Даймё прекрасно знал, что решающую роль сыграли асигару-тэппо, но я посоветовал ему не выделять их роль. Пусть враги продолжают верить в самураев. К тому же, мне не нужен был перспективный враг в лице Акэти Мицухидэ, который обладал поразительной способностью лизать задницу своему сеньору. Я никогда не видел Оду Набунагу таким счастливо-расслабленным, как после разговоров с этим вассалом. Да и не нужна мне слава, почести. Нахавался их в предыдущую эпоху. Отдохну от суеты.

— Надо бы додавить Миёси саннинсю, лишить их кормовой базы, — посоветовал я Оде Нобунаге. — Иначе окрепнут, дождутся, когда ты ослабеешь, и нападут опять.

— Предлагаешь напасть на Сакаи? Сумеем захватить его? — спросил даймё.

— Если купишь в Каваи пару коку пороха, то обещаю разрушить какую-нибудь из городских стен, — ответил я.

— Сегодня же отправлю к ним гонца, — пообещал он.

Сакаи располагался на острове в устье реки Ямато, впадавшей в Осакский залив. В будущем я проплывал мимо этого порта и, скорее всего, проезжал через него на скоростных поездах, но не обращал внимания. Кто же знал, что придется осаждать его⁈ Точнее, это городская конгломерация из нескольких частей разной величины, центром которой была расположенная на этом острове. Никто не знал точно, сколько жителей в Сакаи. Смотря, какие части считать городом, а какие нет, но утверждали, что больше пятидесяти тысяч, что это самый густонаселенный район всего Нихона. И самый богатый, благодаря чему позволял себе некое пренебрежение по отношению к даймё и даже сёгуну. Род Миёси в бытность у власти только числился в правителях города. Им отстегивали на бедность, но к правлению не допускали. Реальную власть имел совет богатых горожан с выборным главой. Эдакий японский вариант Венеции. После неудачной попытки захватить Киото Миёси саннинсю было отказано в финансовой и прочей помощи.

О чем сообщила Оде Нобунага делегация из девяти горожан, встретившая нас в дне пути от Сакаи, и предложила жить дружно. Они не учли, что даймё знает, что в городе наладили изготовление аркебуз. Пока, правда, в малом количестве, но и этого хватило, чтобы от горожан потребовали капитуляции с последующим переходом под руку тэнно Огимати, то есть Оды Нобунаги. Члены делегации заявили, что им надо обсудить это с городским советом. На следующий день на переходе нас встретил сокращенный вариант из трех человек, которые поставили в известность, что город будет защищаться до последнего. Мол, пожалейте своих воинов, иначе после неудачной осады некого будет вести в бой. Видимо, неудача армии Миёси под стенами Киото слишком обнадежила их. Теперь уже взятие Сакаи стало делом принципа для Оды Нобунаги. Или победа, или его будут посылать все, кому не лень.

С тем войском, которое находилось под командованием даймё, плотно осадить весь город, точнее, все его части, было нереально да и ни к чему. Мы подошли к острову с севера, где реку Ямато можно было перейти вброд. Именно здесь на противоположном берегу была крепостная стена высотой метров шесть. Нижняя часть, метра полтора высотой, сложена из камня, а остальное из оштукатуренного дерева. Двое ворот на расстоянии метров сто пятьдесят друг от друга, напротив двух самых мелких мест на реке. Деревянные надвратные башни с хвостатыми крышами, как у пагод. Народа на сторожевом ходе много, стоят вплотную. Там не только городская стража, включая десятка три асигару-тэппо, и ополчение, но и профессиональные воины: асигару-яри и — сясю, ронины и даже дзисамураи. Город богатый, есть, чем заплатить.

Судя по хмурому лицу, Ода Нобунага не ожидал такого грозного приема. Наверное, если бы знал заранее, то не пошел бы сюда, согласился на те условия, которые предлагали горожане. Умная мысля приходит опосля.

— Что скажешь? — обратился он ко мне.

— Что выбора у нас нет, придется захватывать город, — ответил я и подсказал: — Подождем несколько дней и ударим там, где нас не ждут, и тогда, когда нас не ждут. Для этого изобразим, что штурмовать передумали, но и уйти просто так не можем, ждем, когда предложат более интересные условия. Допустим, потребуй от них повышения денежной выплаты и поставку каждый год тысячи ару-ке-баз и поторгуйся неторопливо. Им этот процесс более понятен и интересен, чем война, поэтому не откажутся от переговоров и расслабятся.

Ода Нобунага приказал своей армии находиться в той части города, что напротив стены, по другим шляться только небольшими группами и только в поисках добычи, в первую очередь съестного. Враги должны были видеть нас на одном месте, откуда и ждать нападения. Копать тоннель под рекой не имело смысла, поэтому я сразу отмел план по обрушению стены. Когда привезли порох из Каваи, даймё дал задание синоби проникнуть ночью в город и посмотреть, что там творится. Само собой, они согласились.

К утру вернулись и доложили, что ночью в городе пусто. Только у ворот много воинов, но ведут себя расслабленно, уверенные, что штурма не будет, что купцы договорятся. Большие деньги порождают нездоровую уверенность, что всё хорошее можно купить, а от всего плохого — откупиться.

40

Заходили в город сразу с нескольких сторон. Отряды были разной численности, от десяти до пятисот воинов. В каждом два-три синоби, которые показывали дорогу, снимали дозоры, а потом поджигали дома и, провоцируя панику, бегали с криками «Пожар! Город захвачен! Спасайтесь!». Я командовал одним из отрядов, состоявшим из тридцати асигару-тэппо и двадцати асигару-яри. Как мне сказали, улицы в городе узкие, от двух до пяти метров, так что брать больше стрелков не имело смысла, все равно не смогут развернуться на всю ширину при глубине шесть линий, необходимых для караколирования, только путаницы будет больше. Я выбрал самых лучших. Еще четырьмя такими же командуют кассиру. Я теперь тэппо-дайсё — главнокомандующий аркебузирами.

Отправились на штурм после полуночи. Луна взошла, но из-за густой и низкой облачности было темно. К тому же, с залива дул сырой, хлесткий ветер, вышибал слезу. В такую погоду вряд ли кто-то будет шататься по улицам без острой нужды. Через реку переправились по плавучему мосту из бамбука, собранного из заранее изготовленных секций. Он был узкий, но с левой стороны имелись перила, так что переправа прошла почти без происшествий. Мы были не головным отрядом, поэтому передвигались без опасений.

В том месте город защищали только тыльные стороны узких двухэтажных деревянных домов, сросшихся, как сиамские близнецы. Эдакий японский вариант таунхауза длиной не меньше километра на том участке, где река текла почти прямо. Мост был напротив узкого просвета между хибарами из бамбука и циновок, только боком пройдешь, по которому пробрались на улочку шириной метра два. На противоположной ее стороне были такие же сросшиеся «скворечники». И ни души. Где-нигде в домах, учуяв нас, гавкала собачонка. Со всех сторон воняло горелым кунжутовым маслом и соевым соусом. В Сакаи правила бал завезенная португальцами тэмпура — обжарка в кляре. В основном потребляли морепродукты, причем креветок в непотребных количествах. Жители этого города имели прозвище, которое можно перевести, как пожиратели креветок.

На перекрестке мой отряд пошел не параллельно реке в сторону двух ворот, куда направились идущие перед нами, а повернули вглубь острова. Постепенно дома становились больше. Некоторые были с дворами, огражденными каменными или деревянными заборами. В одном месте долго шли вдоль странного длинного и высокого сооружения без окон и дверей, из которого сильно воняло навозом. На конюшню или хлев не похоже, и животных не было слышно.

Японские ночные дозоры ничем не отличались от европейских: ходили с факелами толпой человек по десять и сильно шумели, чтобы бандиты успели убежать. Мы их услышали квартала за три. Находились в это время на, судя по ширине метров пять, одной из главных улиц. Я построил подчиненных к бою, сам расположился на узком крыльце перед раздвижной дверью их бамбуковых пластин. За ней слышались осторожные шаги и шепот.

— Не выходите из дома, если хотите жить, — посоветовал я достаточно громко.

Шумы за дверью сразу прекратились. К словам человека, говорящего с иноземным акцентом, лучше прислушаться.

Ночной дозор не дошел до нас метров восемьдесят, потому что у ворот начался бой. Судя по звукам, рубились там знатно. Дозорные сперва остановились, пытаясь сообразить, что произошло, затем начали разворачиваться.

Чтобы придать им ускорение, я скомандовал:

— Первая линия, огонь!

Залп из пяти аркебуз порвал ночную тишину, разбудив, наверное, всех жителей города. Мы даже попали в кого-то: одного дозорного соратники подхватили под руки. Где-то ближе к реке прозвучал еще один залп, потом еще… Со всех сторон послушались провокационные крики синоби, а потом испуганные горожан.

Мы продолжили медленное движение по улице в сторону центра города. Навстречу нам выбегали небольшими группами или поодиночке удирающие жители. Если бежали с факелами, то замечали издали и сразу разворачивались, если нет, то натыкались на наши пики, после чего драпали в обратную сторону даже быстрее первых. Один раз на нас выскочил отряд конных самураев человек в пятнадцать. У них было несколько горящих факелов, поэтому были замечены вовремя и встречены тремя залпами. Несколько самураев, скакавших сзади, успели развернуться и удрать. Раненых людей и лошадей добили мои воины. Затем собрали трофеи и погрузили на уцелевших жеребцов. Спешить нам не надо. Возле ворот уже было тихо. Еще сражались в центре города, но, судя по тому, что крика было больше, чем звона оружия, скоро все закончится.

41

Захват Сакаи сделал Оду Нобунагу самым известным и влиятельным полководцем Нихона. Во-первых, он был первым, кому удалось покорить такой большой и сильный город; во-вторых, у него теперь появился довольно обильный источник финансирования, что позволяло кратно увеличить армию; в-третьих, заимел собственное производство аркебуз, которое стремительно расширялось, потому что даймё освободил от налогов изготовителей этого оружия и приказал продавать ему всю продукцию по очень выгодной для них цене. Даймё не преминул воспользоваться этим, решив избавиться от самого богатого из врагов — Китабатакэ Томонори, правителя провинции Исэ, который не пострадал во время штурма Киото, как я думал. Оказалось, что моя пуля нашла его сына Китабатакэ Тиканари.

Осенью наша армия зашла в провинцию Исэ двумя колоннами: одна с севера под командованием Оды Нобунаги, другая с запада под командованием Сибаты Коцуиэ, довольно толкового полководца, который в свое время настучал даймё, что младший брат Ода Набуюки мутит заговор, благодаря чему был приближен и повышен. Я был в первой, командовал тысячей восемьсот асигару-тэппо. Остальных шестьсот подчиненных, обученных в последние месяцы, передал во вторую колонну, которой предстояло больше грабить, чем воевать.

Нам помогали практически все кланы синоби из провинции Ига. Для них это было дело принципа, потому что не забыли и не простили нападение, совершенное много лет назад Китабатакэ Харумото, отцом нынешнего правителя провинции Исэ. Нихонцев можно без колебаний назвать людьми длинной памяти. Благодаря синоби, мы знали о всех маневрах врага, количестве его армии и отдельных отрядов и гарнизонов и даже сильные и слабые стороны старших командиров.

В замке Аноцу комендантом был Торияо Ивами, преданный своему сюзерену. Располагалось укрепление возле залива Исэ в месте слияния рек Ивато и Ано, которые защищали его с двух сторон. С третьей вырыли ров шириной метров семь, соединявшей реки. Рядом находился город Цу, который лет сто назад был важным портом, но сильно пострадал во время землетрясения и захирел. Место сочли проклятым и многие жители разбежались. Это первый сильный замок на нашем пути, поэтому мы были обречены захватить его, сделать зачин, который поднимет дух нашей армии.

Сделать подкоп и заложить мину под стену мешали реки, поэтому армия готовилась к штурму, но основная надежда у Оды Нобунаги была на синоби из Каваи. Они появились возле замка за несколько дней до подхода основных сил. Проникнуть внутрь легально не получилось. Синоби распознали и повесили со связанными руками и вверх ногами на длинном бамбуковом шесте, установленном в наклоненном положении на надвратной башне. Бедолага умирал долго, дергаясь, как рыба, попавшая на крючок. Соратники сняли его ночью, несмотря на то, что охрана была увеличена вдвое, но был уже мертв. Утром комендант замка увидел висящим на веревке командира ночного караула на надвратной башне. Еще два стражника лежали с перерезанными глотками на сторожевом ходе неподалеку от бамбукового шеста. После чего синоби начали готовиться к тайному проникновению, отравив всех собак в замке. Не знаю, как, но умудрились расправиться даже с комнатными собачонками, которые не выходили из тэнсю во двор.

Я сам напросился в группу, которая должна была ночью проникнуть в замок и уничтожить Торияо Ивами и не только его. Скучно было сидеть в лагере. Да и хотелось проверить, на что я способен в сравнение с этими парнями, о которых в мою первую эпоху сочинят мифы. Синоби согласились в первую очередь потому, что собирались использовать знакомый прием — взорвать пару кувшинов с порохом, чтобы вызвать пожар и панику, а никто лучше меня не знал, где их расположить. В подрывном деле у них пока много пробелов.

Ночью была типичная погода для второй половины октября: с залива дул сырой холодный ветер, время от времени принося небольшие порции мелкого дождя. На мне были короткая кожаная куртка и штаны темно-коричневого цвета. Голова обмотана куском черной материи так, что открытыми остались только глаза. Не зря же я смотрел фильмы о ниндзя. Остальные члены группы были в обычной хлопковой одежде темных цветов и без макияжа на лицах — в общем, совершенно не похожи на киношных персонажей, даже стало обидно, наверное, потому, что искусство кажется правдоподобней жизни. Мы все обманываться рады.

Выдвинулись после полуночи. Через реку переправились, лежа на заранее изготовленных, небольших, бамбуковых плотах. Вода показалась мне очень холодной. Пока догреб, ладони начало сводить, хотя бывало, что бултыхался подолгу в ледяной без каких-либо последствий. Пристали ниже замка к небольшому треугольнику суши, за которым реки сливались. Грунт был каменистым и скользким. Я вытащил плот почти полностью на берег. Мокрые руки вытер о штаны и подул на них, согревая, после чего надел кожаные перчатки с обрезанными наполовину пальцами. Синоби считали их придурью изнеженного намбандзина.

Като Данзё поднялся на стену первым, используя когти-сюко и — ашико. Поднимался по вертикальной стене с удивительной быстрой. Скорость и была залогом успеха. Нагрузка на коготь была непродолжительной, поэтому не успевал сорваться. Через несколько минут сверху упал конец веревки с мусингами, по которой поднялся я и помог с ее помощью вытащить наверх кувшины с порохом. Остальные синоби были наверху почти одновременно со вторым кувшином, поднявшись с помощью когтей.

Тэнсю была от нас метрах в двенадцати. Трехъярусная, построенная на фундаменте высотой метра два из камней, сложенных без раствора. Обычно комендант и знатные гости располагаются в верхнем ярусе. К тому же, подрыв каменного фундамента мог не дать нужный нам результат, потому что японцы строят с учетом высокой сейсмичности. Лучше заложить заряды выше него.

Като Данзё скойлал веревку с мусингами, на конце которой был бронзовый якорек с тремя острыми лапами, и потом ловко швырнул в сторону тэнсю. Зацепился за начало сятихоко (рыба с мордой тигра) на углу крыши второго яруса. Второй конец веревки закрепили за зубец крепостной стены, рядом с которым на сторожевом ходе лежал мертвый стражник. Като Данзё перебрался первым. Опять таки ловко и быстро. У меня получилось намного медленнее. Во время тренировок в Каваи, я освоил и этот способ перемещения в пространстве, но, видимо, остался недоучкой. Передвигаться надо было под небольшим углом вверх, что само по себе не просто, и не покидало опасение, что ворсистая веревка сейчас порвется, и я грохнусь на вымощенный камнем двор, причем спиной вниз, или из-за угла тэнсю выйдет дозор из трех человек, которые каждые минут пять делали обход, меня увидят и всадят стрелу в самое неожиданное место. Ступив на деревянную крышу первого яруса, я облегченно вздохнул.

На этом ярусе имелось два чидори-хафу (мансардные окна), между нижними концами крыш которых был небольшой промежуток, в котором в два слоя поместились кувшины с порохом, которые мы с Като Данзё переправили с помощью второй веревки без мусингов, связной в петлю и заведенной с нашей стороны за сятихоко, а с противоположной — за зубец крепостной стены. В верхний воткнули один конец шнура, пропитанного селитрой и разложенного на крыше змейкой сверху вниз, и, дождавшись, когда мимо нас пройдет дозор из трех человек, подожгли с другого конца. Еле заметный темно-бордовый огонек, коптя и издавая «химический» запах, медленно пополз по мокрой крыше.

Перемещаться по веревке с мусингами в обратную сторону мне было легче, несмотря на то, что голова теперь была ниже задницы и имела больше шансов получить стрелу. Подгоняла мысль, что по каким-то самым невероятным причинам заряды могли рвануть раньше времени. Като Данзё отцепил якорек, скойлал веревку и с помощью когтей на руках и ногах быстро спустился во двор, незаметно пересек его буквально за спинами дозорных и поднялся по крепостной стене на сторожевой ход. Ода Нобунага заплатит за эту диверсию столько, что хватит на несколько сотен, если не тысяч, веревок и якорей, и пожар заметет все следы, но синоби потому и синоби, что расчетливы до предела.

Затем мы разделились на две группы и обогнули замок каждая со своей стороны, сняли часовых и спрятались на сторожевом ходе с видом на двор возле главных ворот. Там под деревянным навесом у входа в тэнсю стояли, тихо переговариваясь, десятка три воинов с копьями и луками. От них отделилась тройка, чтобы совершить обход. Через пару минут, когда они, наверное, были у тыльной стороны башни, и рвануло, причем так сильно, что почти весь караул присел или упал, хотя взрывная волна пошла в противоположную сторону.

Верхнюю часть тэнсю перекособочило. Оттуда выпало несколько человек, мужчин и женщин, в светлом нижнем белье, и в месте взрыва начался пожар. Алые языки пламени жадно облизывали деревянную постройку и давали достаточно света, чтобы разглядеть, кто из суетящихся и кричавших во дворе достоин быть убитым. Мои соратники выжидали, когда во дворе появится Торияо Ивами без доспехов, но с катаной в руке. Я видел, как по нему выстрелил из духовой трубки синоби, лежавший неподалеку от меня, но, уверен, было не менее трех попаданий. Яд, нанесенный на маленькие стрелы перед самым выходом на задание, быстро теряет ядреность, поэтому обычно после первой жертва еще пару минут движется, постепенно замедляясь и в конце концов падая, а тут вражеский комендант свалился почти сразу, что в итоге сыграло против нас. Воины гарнизона догадались, что случилось, и большой группой ломанулись на крепостные стены, несмотря на то, что надо было срочно тушить пожар.

Мы шустро переместились по сторожевому ходу туда, где он был менее освещен, где скинули веревку без мусингов, по которой и спустились на каменистый грунт на берегу реки. После чего перебежали к плотам. Они были в темной зоне, но, когда выплыли примерно на середину реки, где по темной воде бегали бледно-оранжевые блики, были замечены со стен замка и обстреляны из луков. Одна стрела попала чуть левее моей головы. Лучник не учел снос плота течением. Моему соседу справа повезло меньше. Его плот немного обгонял мой, а потом, когда мы почти вышли из освещенной зоны, резко притормозил. В спину синоби попала стрела, пригвоздив к плоту. Я схватился правой рукой за ближний, толстый, мокрый, скользкий, бамбуковый брус его плавсредства и, загребая левой рукой, потянул за собой к берегу реки, до которого оставалось метров семь. Навстречу нам выдвинулись два синоби и, зайдя по грудь, дотянулись до плота с приколотым соратником и потащили к берегу. Когда я добрался самостоятельно, они выдернули стрелу, но рану не перевязывали. Значит, уже ни к чему.

Утром из замка Аноцу прибыл парламентер. Это был Коцукури Томомаса, младший брат Китабатакэ Томонори, пятнадцатилетний сопляк, который принял командование после гибели Торияо Ивами. Погибать ему явно не хотелось, поэтому предложил сдачу Аноцы в обмен на должность коменданта в ней на службе у Оды Нобунаги. Последний сразу согласился. Асигару гарнизона, кто хотел, были разбавлены нашими и продолжили службу на прежнем месте, а самураям предложили на выбор присоединиться к нашей армии или катиться на все четыре стороны, включая замок Исэ, к своему сеньору. Их место заняли дзисамураи из провинции Мино.

42

Осада столицы провинции тоже продолжалась не долго. Как и младший брат, Китабатакэ Томонори хотел жить. Представляю, как на том свете корчит их отца, отважного воина. Впрочем, японский тот свет не чета христианскому, так что там всё может проходить чинно, спокойно. В итоге договорились, что Китабатакэ Томонори усыновит одиннадцатилетнего Оду Нобукацу, второго сына своего победителя. Мальчик после смерти приемного отца станет главой рода Китабатакэ и даймё провинции Исэ, а живут сейчас мало, особенно те, кто имеет приемных сыновей из другого клана. Впрочем, проигравший наверняка считает, что это временно, что у Оды Нобунагу больше шансов погибнуть, после чего усыновленного можно будет грохнуть и забыть о позорном договоре.

Закончив с этим, мы двинулась к Нагасиме. Так называлась цепь фортификационных сооружений из крепости с этим названием, монастыря Гансё-дзи и нескольких форпостов, расположенных в заболоченной дельте, образованной реками Нагарагава, Кисогава и Ибигава, Эту местность захватили сохэи из Икко-икка. Ода Нобунага считал, что хороший монах — мертвый монах, поэтому решил резко сократить их количество на теперь уже подконтрольной ему территории.

Задача оказалась слишком тяжелой. Даже самый крепкий замок Нагасима был не чета Аноце, не говоря уже о Гифу, но располагался среди болот — ни обложить толком, ни атаковать, не говоря уже о подкопах. Синоби тоже не порадовали. Они сожгли пару форпостов, расположенных на краю болот, и грохнули самыми разными способами с сотню вражеских воинов, но у тех не было явного лидера. Убьешь одного командира, на его место выбирают другого, причем иногда даже более толкового, чем предыдущий. Нужен был флот, чтобы отрезать снабжение по воде, и большое количество плоскодонных плавсредств для переброски воинов под стены замка для нападения. К тому же, началась зима, во время которых уважающие себя буси предпочитают сидеть дома у жаровни и неспешно цедить теплый сакэ из теплой деревянной чаши, а не шляться по холодным болотам. В общем, постояли мы там шесть дней, после чего Ода Нобунага решил, что монахи никуда не денутся, что их время придет немного позже, и отправил армию в Киото, чтобы там распустить на зимние квартиры.

Впереди поскакали гонцы, которые передали сёгуну Асикаге Ёсиаке послание из семнадцати пунктов, названное позже «Дворцовыми положениями», в которых Ода Нобунага подробно изложил, что тот ведет себя, как конченый жлобяра, а не мудрый правитель, заботящийся о своем народе, и посоветовал резко исправиться, или власть перейдет к тэнно Огимати. Уверен, что список очень не понравилось Асикаге Ёсиаке, но против многотысячной армии не попрешь, тем более, что жители столицы воевать за его интересы не собирались.

Как ни странно, тэнно Огимати тоже не сильно обрадовался, узнав, сколько ответственности может свалиться на него, потому что долго жил на милости разных даймё, переезжая от одного к другому, и теперь был обязан многим. Ему, конечно, не впервой отвечать за распоряжения, которые не издавал, но отношения с некоторыми друзьями и благодетелями наверняка будут испорчены, чего тэнно, человек мягкий, отзывчивый, доброжелательный, хотел бы избежать. Я объяснил ему, как сумел, что так уж заведено: одни принимают решения, а другие отвечают за них; не умеешь или не желаешь быть одним из первых, будешь среди вторых.

К тому же, во время похода Ода Нобунага вернул тэнно Огимати на завоеванных территориях все земельные участки, которые раньше принадлежали предкам правителя Нихона, а потом были растасканы жадными и неблагодарными поданными, что тоже обязывало помогать даймё. Кто не хотел возвращать прихваченное по-хорошему, становился немного короче. Впрочем, таких было мало. Большая часть неблагодарных подданных предпочла остаться без земли, но зато с головой, значительно увеличив количество ронинов. Ода Нобунага не брал их в свою армию, предполагая не без основания, что предадут при первом удобном случае.

Мне с отрядом из тысячи двухсот асигару-тэппо было приказано остаться в Киото. Мы хорошо показали себя во время осады, поэтому были обречены провести в нем зиму. Я был рад, потому что вырос в городе. В замках Гифу или Окадзаки с их четкими и почти нерушимыми вертикальными и горизонтальными связями и неистребимыми мелкими интригами мне было скучно. Чего не скажешь о моей жене. Как истинной дочери нихонского народа, Ханако даже в голову не приходило осудить приказ Оды Нобунаги, поэтому виноват был только я. Люди для того и женятся, чтобы точно знать, кто истинная причина их бед.

43

Поскольку я был в фаворе у Оды Нобунаги, сёгун Асикагу Ёсиаки невзлюбил меня после подписания «Дворцовых положений». Признаюсь честно, это было взаимно. Если бы он сам собрал армию и захватил Киото, я бы его уважал, но это прожорливое ничтожество получило власть из чужих рук, которые решило укусить. У него самого не хватило бы смелости на такой поступок. Наверняка посоветовал кто-то из холуев, которых возле сёгуна собралась слишком много, о чем я неоднократно писал Оде Нобунаге. Подозревая, что сёгун обязательно предаст, я нанял на деньги даймё двух синоби из провинции Кога. Вообще-то, они называли себя кагимоно-хики (вынюхивающие и подслушивающие), и выглядели хлипкими, абсолютно не воинственными и не опасными, потому что не заточены не на силовые террористические акты. Я устроил их слугами к Асикагу Ёсиаки. Вскоре оба продвинулись по службе, став старшими слугами. Видимо, были отличниками по синобскому курсу холуяжа.

Однажды в конце зимы я прогуливался по дворцовому парку, где он граничил с кварталом сёгуна. Позади метрах в десяти за мной шла личная охрана из пяти бывших ронинов из далекой провинции Изумо. У меня сложилось впечатление, что сейчас в Нихоне нет человека, которого не хочет убить хоть кто-нибудь, поэтому за пределами своего жилья постоянно носил под одеждой кольчугу, а на поясе саблю и кинжал, и имел охрану из преданных самураев, которые служат именно мне, и их семьи живут в моей деревне Ваноути в роли заложников.

— Намбандзин, — послышался шепот из кучи опавших, прошлогодних листьев, которую отделяли от дороги кусты с голыми ветками.

Это было слово-пароль для нанятых мной кагимоно-хики; остальные за грубое обращение рисковали остаться без головы.

Я остановился, продолжая смотреть вперед.

— Завтра сёгун пошлет гонца, переодетого в торговца, к Асакуре Ёсикагэ, даймё провинции Этидзэн, с призывом выступить против рода Ода, — прошептали из кучи листьев.

Я подождал еще несколько секунд, понял, что доклад закончен, продолжил неторопливую прогулку.

Моя охрана притормозила на том же месте, не обнаружила, что именно заставило меня остановиться, проследовала дальше.

На следующее утро я с отрядом самураев и асигару отправился на прогулку по дороге, которая вела к провинции Этидзэн. Двигались очень медленно, поэтому купеческий караван, отправившийся из Киото в ту же сторону, вскоре обогнал нас. Восемь конных ронинов и десятка три пеших копейщиков и лучников охраняли с сотню вьючных лошадей, которые везли ткани, изделия из металлов, красители…. Обратно нагрузятся керамикой, очень оригинальной и модной сейчас в столице, и бумагой васи, которую изготавливают из коры некоторых видов кустарников, благодаря чему очень прочная (не каждый сумеет порвать руками), белая и немного шероховатая. Из васи чего только ни делают, включая одежду и раздвижные двери, но в первую очередь, конечно, используют для каллиграфии, рисования. За обозом шли сотни две путников. Времена сейчас стрёмные, так что лучше путешествовать толпой.

Нужный нам человек вел на поводу свою лошадь коровьей масти в конце обоза. Неприметный мужичок лет тридцати пяти, явно не герой. Даже если бы рядом с его лошадью не шагал мой человек, я бы все равно понял, что именно он курьер. Обычный купец не стал бы так напрягаться и опускать глаза долу, завидев мой отряд. У него отняли лошадь, а самого взяли под руки и подвели ко мне. От страха бедолага побледнел и потерял дар речи, только пытался поклониться низко, но державшие его воины не давали оказать мне почтение в полной мере.

— Сам отдашь послание и расскажешь, что приказали передать на словах Асакуре Ёсикагэ, или начнем с пыток? — спросил я спокойно, ведь выбор делать не мне.

— Да, господин, да, да… — затараторил он, словно заклинило, и снова попытался отбить поклоны.

— Где послание? — задал я следующий вопрос.

— Там, — кивнул он на свою лошадь, — в бамбуковом пенале среди тканей.

Написано было на бумаге васи очень искусным каллиграфом. Если опустить титулы и льстивые прилагательные в начале и конце, то даймё провинции Этидзэн предлагали присоединиться к уже битым нами Миёси.

— Что должен передать на словах? — строго спросил я.

Купец с трудом сглотнул слюну и затараторил:

— Что ведутся переговоры с монастырями Исиями-дзи и Эгояку-дзи и родами Китабатакэ, Такэда, Мори и Адзаи, которые положительно отнеслись к образованию коалиции против Оды Нобунаги, но ждут, когда кто-нибудь начнет первым.

Мне показался странным перечень претендентов во враги моему даймё. Не сомневался, что сохэи Икко-икки и род Китабатакэ поддержат любую заварушку против него, но зачем это Мори, у которых хватает своих проблем с соседями, и Такэде Харунобу, который недавно был нашим союзником против рода Имагава, а в прошлом году мы помогли ему помириться с лепшим врагом Уэсуги Кэнсином, правителем провинции Этиго⁈ А уж род Адзаи, который возглавлял зять Оды Нобунаги, и вовсе не лез ни в какие ворота. Впрочем, ситуация в Нихоне сейчас такая мерзкая, что я ничему не удивлюсь.

Я продиктовал ехавшему со мной писарю дополнение к письму, заготовленному еще вчера вечером после прогулки, после чего отдал его доверенному самураю, приставленному ко мне даймё именно для таких случаев, вместе с перехваченным посланием и курьером, чтобы доставил их в замок Гифу. Пусть Ода Нобунага сам решает этот ребус. Не грузись чужими проблемами, ибо свои узнают и набухнут от ревности.

44

Не знаю, какие выводы сделал Ода Нобунага из полученной, благодаря мне, информации, но в конце марта он прибыл в Киото с частью своей армии и заставил сёгуна Асикагу Ёсиаки издать приказ, в котором обвинял Асакуру Ёсикагэ в предательстве из-за неприбытии на помощь, когда столицу осаждали Миёси саннинсю, и призывом ко всем подданным наказать негодяя. Чем были лучше остальные даймё, не соизволившие помочь, в указе умалчивалось. Наверняка Асакуре Ёсикагэ всё-таки передали предложение восстать против Оды Нобунаги, а теперь вот обвинили в предательстве. Пусть теперь ломает голову, в каком из двух этих случаев сёгун пошутил.

Выступили в поход в конце апреля. К нам присоединился мой второй сеньор Токугава (бывший Мацудайра) Иэясу, который сменой фамилии отметил захват провинции Тотоми. Типа я уже совсем взрослый. Его новая фамилия была известна мне в будущем. Наверное, кто-то из его потомков станет сёгуном, и род продержится на этом посту пару столетий.

Асакура Ёсикагэ мог выставить около десяти тысяч воинов, а у нас было раза в два больше. Само собой, сражаться в открытом поле им было слабо́, поэтому спрятались в крепостях, которые располагались в труднодоступных местах в горах. Оставлять в тылу вражеские гарнизоны было опасно, и мы начали зачищать провинцию с юга. Почти возле каждой деревушки, а они были малы, не сравнить с теми, что на равнине, располагалось укрепление, которое, с учетом местной специфики, можно назвать замком. Обычно это была деревянно-штукатурная тэнсю в один-два-три яруса на каменном фундаменте, окруженная каменно-деревянными стенами. Гарнизон состоял из двух-трех сотен воинов, включая спрятавшихся там крестьян. Таких замков было много, поэтому порой мы осаждали сразу два-три. На захват каждого уходило от пары дней до двух недель. Иногда тупо штурмовали со всех сторон, если была такая возможность, а если подход к крепостным стенам был узок, не развернешься большим отрядом, делали подкоп, заполняли дровами и соломой и поджигали. Камень здесь мягкий, выгорал хорошо, и стены рушились или сильно проседали, наклоняясь, благодаря чему было легче штурмовать. Порох берегли для Фукуи, столицы провинции. Во время осады довольно крепкого замка Канагасаки, расположенного на невысоком холме, нам пришлось срочно менять свои планы.

Мы были уверены, что Асакура Ёсикагэ ждет помощь, обещанную сёгуном. Предполагали, что могут напасть Такэда Харунобу и/или Мори Мотонари, даймё провинции Аки, поэтому не спешили углубляться в провинцию Этидзэн, чтобы не получить удар в спину в прямом смысле слова. Мы его получили в переносном: против нас выступил Адзаи Нагамаса, зять Оды Нобунаги, у которого были давние, проверенные временем, союзнические отношения с родом Асакура. Насколько я знаю, с ним провели переговоры перед началом похода. Зятёк заверил, что не будет вмешиваться. Кто-то или что-то заставило его изменить решение. Ода Нобунага сильно разозлился и пообещал, что род Адзаи будет искоренен, несмотря на то, что в «расстрельный» список входил его племянник.

Поскольку враг двигался в сторону столицы, где ему, наверное, пообещали открыть ворота, Ода Нобунага ускоренным маршем отправился туда с большей частью армии, а меньшая под командованием Киноситы Хидэёсы (Макаки) и Токугавы Иэясы осталась прикрыть отход, не дать Асакуре Ёсикагэ прийти на помощь союзнику. Предполагалось, что даймё разберется по-быстрому с родственником, а потом вернется, и мы вместе продолжим завоевание Этидзэна. Токугава Иэясу попросил оставить им шестьсот асигару-тэппо с опытным командиром, то есть со мной. У него было столько же своих, и я стал в сводной армии тэппо-дансё подразделения в тысячу двести стрелков.

Как обычно, всё пошло не совсем так, как планировалось. Асакура Ёсткагэ, узнав об уходе Оды Нобунаги. тут же передумал сидеть в крепостях, начал собирать войска для нападения на нас. Мы как раз осаждали два маленьких замка в очень неудобном месте. Был всего один путь для отхода. Если бы его перерезали, мы бы застряли в горах без больших запасов провизии. Пришлось срочно отступать на равнину и там готовиться к бою. Точнее, ждать сообщения синоби, которые должны были выяснить, сколько и каких воинов собрет Асакура Ёсикагэ. Вести приходили нерадостные. Под вражеские знамена собирались не только самураи провинции Этидзэн, но и авантюристы из соседних, решившие, что мы испугались, что есть шанс прославиться и пограбить без особого риска.

Поле для боя выбирал я. К моему удивлению, и Токугава Иэясу, и Киносита Хидэёси одобрили мой выбор, хотя обычно их мнения по любому вопросы были прямо противоположны. Подозреваю, что в данном случае сыграло роль то, что оба имели смутное представление, как правильно использовать в бою асигару-тэппо, и боялись показать себя невеждами. Я рассказал им, как мы построим нашу армию, и как проведем сражение: основной удар примут стрелки, стоящие в центре за частоколом из заостренных и вкопанных стволов бамбука и защищенные еще и копейщиками, а когда враги получат ошеломляющий отпор, с флангов ударят кавалерия и пехота.

Только вот у врагов были свои планы, которые не совпадали с нашими. Армия Асакуры Ёсикагэ не спешила в атаку. Она расположились на противоположном краю долины. К нам подъезжали самураи-лучники и обстреливали издали, провоцируя. Им отвечали наши асигару-сясю. Первые были лучше защищены, вторые — метче стреляли, но потери были незначительны с обеих сторон. Токугава Иэясу порывался в атаку, а мы с Киноситой Хидэёси сдерживали его. Время работало на нас. Пока Асакура Ёсикагэ торчит здесь, Ода Нобунага разделывается с его союзником.

45

На наше счастье нам оставили и большую группу синоби, которые зорко следили за врагом. В ночь на четвертый день «великого стояния», меня разбудил слуга руководившего разведкой Киноситы Хидэёси — пожилой мужчина, длинный и тонкий, ходивший чуть наклонившись вперед, точно пригнутый сильным порывом ветра.

— Господин срочно хочет тебя видеть! — произнес он виноватым тоном, будто сам отдал приказ разбудить меня.

Киносита Хидэёси среди ночи пил зеленый чай в своем шатре. К напитку были сушеные каштаны. Макака жрет их килограммами, причем с таким хрустом, что вздрагивают часовые, стоящие возле его шатра. Наверное, вкус из детства, когда будущий полководец, выросший в крестьянской семье, сытым бывал редко.

— Большой отряд врагов идет в обход, чтобы утром ударить нам в тыл, — сообщил он.

— Знаешь, откуда они подойдут? — задал я вопрос, хотя не сомневался, какой услышу ответ.

— По ложбине, что сзади слева от нашего лагеря, — ответил Киносита Хидэёси.

— Встречу их там с тэппо и сясю, — пообещал я.

— Кавалерия нужна? — спросил на всякий случай и он.

Не имеющий возможности похвастаться крутой родословной, Киносита Хидэёси благовел перед знатью, появлялся на людях только с большой свитой из самураев и все еще считал их самым сильным, главным родом войск.

— Нет, — отказался я. — Пусть утром будут на видном месте, чтобы враги решили, что мы не догадываемся ни о чем.

Снялись мы затемно. Пройти надо было километра четыре. В том месте между низкой горой и высоким холмом пролегала дорога, на которую, как на гайтан, были «нанизаны» несколько деревень с полями на террасах. Выращивают на них рис и пшеницу. Как мне сказали, на этих полях урожаи выше, чем на расположенных в долинах. Наверное, поэтому здесь так много самураев.

Я разместил стрелков на склонах горы и холма. В самом низу, метрах в десяти от дороги, были асигару-яри, обязанные первыми принять удар противника, задержать. За ними, как обычно, находились асигару-тэппо. Еще выше по склону — асигару-сясю, у которых дальность стрельбы и точность намного лучше. Сейчас все лежали или сидели, спрятавшись в кустах или за деревьями. Я строго-настрого запретил разговаривать, но шепот доносился с разных сторон. Впрочем, когда на дороге появилась группа из шести крестьян, все мои подчиненные сразу заткнулись. Я пригрозил, что виновных в раскрытии засады ждет долгая и мучительная смерть. По моему скромному мнению, в казнях японцы впереди планеты всей. Они не так изощренны и изобретательны, как китайцы, зато исполняют приговор с торжественной холодностью и точными, изящными движениями, как актеры кабуки, которого еще нет в том виде, в каком увижу в будущем и не врублюсь.

Вполне возможно, что это были обычные крестьяне, а не перевоплотившиеся синоби. Рисковать мы не имели права, поэтому все шесть были по моей команде нашпигованы стрелами, из-за чего стали похожи на подушечки для швейных иголок. Это случилось, несмотря на то, что сегодня тайан — самый удачный день, по мнению японцев. Впрочем, если я не сбился со счета, еще и суббота, которая в Японии будет называться ёби-доёби. Именно это и случилось с крестьянами. Выбежавшие на дорогу асигару-яри быстро утащили трупы в кусты и присыпали пылью и мелкими камешками лужицы крови.

В той стороне, где была наша армия, послышались звуки боя. Судя по всему, враг имитирует атаку, отвлекая внимание. Вскоре мы увидели вражеский отряд, посланный в обход: около пятисот всадников и семи сотен пехотинцев. Видимо, убитые нами шесть человек были все-таки не крестьяне, а разведка, потому что враги двигались спокойно, без передового дозора, если не считать таковым головной отряд в сотню самураев. У нынешних японцев командир — главная ценность, которую охраняют, как зеницу ока, поэтому очень редко возглавляет атаку и еще реже скачет впереди во время переходов, но если такое случается, то в окружении усиленной охраны, обязанной положить жизнь за него. На командире был высокий черный шлем с позолоченными лунообразными рогами, между которыми воткнули еще и два обрезанных, коротких, страусовых пера, которые видел здесь впервые. Представляю, какой интересный путь они проделали, добираясь в Нихон. Доспех, покрытый темно-синим лаком, скорее всего, металлический. Скакал командир на довольно крупном вороном жеребце. Сбруя и седло украшены металлом, блестящим, как золото.

Мое место было ближе к дальнему концу засады, поэтому, когда головной отряд миновал меня, приготовил мушкет и скомандовал стоявшему рядом трубачу, который уже держал у рта хитирики — бамбуковую трубку с дырками, родственную европейскому гобою и издающую довольно громкий гнусавый звук:

— Давай!

С первыми звуками музыкального инструмента прозвучал мой выстрел. Пуля угодила в спину вражеского командира и, судя по тому, как он наклонился вперед, словно бы прильнув к шее вороного жеребца, убила или тяжело ранила. Тут же громыхнул залп из аркебуз — и все лошади вражеского отряда или встали на дыбы, скидывая наездников, или резко шарахнулись и понеслись по дороге кто вперед, кто в обратную сторону. Следующие залпы придавали им ускорение, а наши асигару-сясю избавляли от седоков.

Неожиданный обстрел деморализовал противника. Возможно, толковый командир сумел бы сплотить воинов, организовать сопротивление, но такого не нашлось. Вражеские асигару, шагавшие позади конницы, драпанули сразу, а самураи, кто сумел совладать с перепуганным конем, повертелись немного на дороге, полюбовались, как погибают другие, решили, наверное, что эта участь не для них, и помчались вслед за пехотой, вскоре обогнав ее. При этом многие всадники убивали тех соратников-простолюдинов, кто оказывался на их пути.

Наши асигару-яри без приказа высыпали на дорогу якобы для того, чтобы добить раненых врагов, а на самом деле занялись грабежом. Все крупное, заметное придется отдать в общак и потом разделить по паям, но ценную мелочевку можно ныкнуть. Стрелки тут же присоединились к ним. В большой дружной нихонской семье клювом не щелкают.

46

Ночью наша армия тихо снялась и отступила километров на пятнадцать по направлению к Киото. Здесь место было лучше предыдущего, потому что долина сужалась в нашу сторону, частично нивелируя численное преимущество противника. К тому времени, когда армия Асакуры Ёсикагэ прибыла туда, у нас уже были готовы новые палисады из бамбуковых жердей для стрелков, и мы были готовы к бою.

Враг опять не рискнул атаковать в лоб. Все уже знали, что случается с доблестной самурайской конницей, если попрет на асигару-тэппо, поэтому не хотели рисковать. Наверное, придумывали, как нас обхитрить, но пока выигрышная идея не родилась. В итоге обе армии утром строились в полном составе, ждали, что предпримет противник и предпримет ли хоть что-нибудь, а к полудню оставались лишь небольшие отряды для отражения внезапной атаки малых конных отрядов. Налеты бывали изредка, причем с обеих сторон. Самураям было скучно. Еще они устраивали турниры, одиночные или малыми группами. Впрочем, во втором случае это была просто череда поединков один на один. Победители сражались между собой, пока не кончались враги. Обычно оставался один человек, которого объявляли великим фехтовальщиком, причем обе стороны, и который получал «джек-пот» — доспехи и оружие всех погибших врагов. Победитель уезжал на своей лошади, а на остальных отвозили трупы в свои лагеря, а потом приводили животных во вражеский.

Мне тоже было скучно, поэтому однажды не удержался и примкнул к группе из девятнадцати человек. Не могли найти двадцатого потому, что все самые честолюбивые к тому времени уже полегли. К моему желанию отнеслись с прохладцей. Намбандзин по определению не может быть хорошим фехтовальщиком. Выбора у них не было, поэтому взяли меня для количества.

По сигналу обе группы выехали на лошадях на деревенский выгон, расположенный примерно посередине между армиями. Животных поручили слугам, после чего разбились на пары. Меня выбирать не спешили. Победить намбандзина — не велика честь. Мне (или я⁈) достался юноша лет семнадцати, довольно длинный для японца. Видимо, пострадал из-за роста. Судя по отсутствию золота, серебра и даже железных деталей на доспехах, он из семьи бедного самурая. В отличие от потертого, кожаного панциря, шлем с прикрепленными спереди двумя коричнево-фиолетовыми фазаньими перьями выглядел новеньким и очень крепким. Только вот я уже знал, что такие делают из бумаги для детей, но и бедные самураи не брезгуют: склеивают несколько слоев на болванке, разрисовывают под железо или кожу, после чего обильно покрывают лаком. В итоге выглядит, как у взрослых. Вместе с толстым войлочным подшлемником защищает более-менее от ударов катаной, но против копья или нагинаты, как и моей сабли, не годится.

Пары приготовили оружие и по крику двух слуг, по одному от каждой стороны, выполнявших роль рефери, начали биться. Мой оппонент оказался очень резвым, умудрился первым нанести удар — полоснул лезвием катаны по кольчуге с левой стороны груди. Пластины японских доспехов крепятся кожаными или шелковыми шнурами, поэтому первым делом стараются разрезать их, чтобы появились бреши, через которые можно воткнуть клинок в тело. Верзила не учел, что у меня другой тип защиты, что стальные кольца не разрежешь. Я в свою очередь не стал мудрствовать лукаво и развалил ему бумажный шлем вместе с головой, после чего сделал два шага назад, чтобы заливаемое кровью тело, двигаясь по инерции, упало красиво передо мной. Видимо, для законов физики оно было слишком нестандартным, поэтому завалилось вбок и немного назад, помешав соседней паре, из-за чего мой соратник пропустил укол в лицо, оказавшийся роковым.

Убивший его самурай, низкий и широкоплечий, сразу двинул на меня. Катана была длинновата для его роста, но владел ей умело. Отработанным уколом в лицо попытался и меня завалить. Не учел мой нестандартный рост, угодив в кольчужное ожерелье. Я зашагнул за его правую руку и нанес два коротких, быстрых, секущих удар по правому плечу, разрубив кожаный пластинчатый доспех. Видимо, от боли самурай выронил катану, которая повисла на шелковом темляке. Осталось добить его, нанеся боковой удар под обрез шлема, а потом еще два, пока голова не повисла спереди на недорубленной шее, из которой выплёскивались фонтанчики алой крови. Я было подумал, что умрет самурай достойно — упадет на спину и голова не коснется земли, но он вульгарно пал ниц к моим ногам.

К тому времени остальные поединки уже закончились, к сожалению, не в нашу пользу. Остались два вражеских буси: один в богатом доспехе, скорее всего, железном, покрытом темно-фиолетовым лаком, и с личиной на шлеме в виде яркой, разноцветной морды мифического существа, помеси дракона с тигром, а второй попроще, весь в кожаном, но с металлическим забралом, защищающим нижнюю часть лица.

Богатый, даже не глянув на бедного соратника, встал первым на бой со мной.

Вот тут-то я и понтанулся, потому что достала меня уже нихонская чванливость:

— У меня нет времени и желания сражаться с вами по очереди, поэтому буду сразу с обоими.

— Так не положено, — твердо произнес богатый самурай.

— Мне плевать на ваши положения! Поодиночке вы слишком слабы! — нагло заявил я, доставая левой рукой кинжал из ножен.

Для самурая снести подобное оскорбление — потерять лицо раз и навсегда.

— Ты заплатишь жизнью за свои слова, намбандзин! — гневно пообещал он.

Как я и предполагал, буси в кожаном оказался более умелым фехтовальщиком. Если бы железный доспех был на нем, неизвестно, как бы закончился бой. Я выбил его первым, нанеся косой удар по правому плечевому суставу, разрубив и полоски кожи, и мясо, и, наверное, повредив кость. Самурай выпал из боя, чтобы взять катану в левую руку. За это время я принял удар его соратника на крепкую, нижнюю треть сабли, чего нихонцы стараются не делать, потому что катана тупится быстро, после чего прильнул к нему и резко просунул острие кинжала под разрисованную личину. Зашло лезвие глубоко. Из-за маски послышались сперва стон, потом хрип и следом бульканье захлебывающегося. Отринул я как раз вовремя, потому что второй противник попытался атаковать меня. Левой рукой он управлялся с оружием медленно и неточно.

Я легко выбил катану, которая кувыркнулась в воздухе и встряла в красноватую землю, еще не досохшую после вчерашнего дождя, после чего сказал:

— Можешь забрать своего коня.

Самурай смотрел на меня через щель между передним нижним краем кожаного шлема и верхним краем железного забрала и, казалось, не понимал моих слов.

— С ранеными не сражаюсь, а тебе придется начинать новую жизнь, невоенную, — пояснил я.

Он понурился, постоял неподвижно несколько секунд, после чего развернулся резко и, прикрывая кровоточащую рану левой рукой, пошел к своему жеребцу коровьей масти, которая в «моде» у бедных самураев. Слуга помог ему взобраться в седло, после чего медленно повел лошадь на поводу.

47

Бесцельное стояние, видимо, сильно подрывало моральный дух вражеского войска, поэтому вскоре после моего триумфа оно снялось рано утром и пошло на север. Я даже потешил свое тщеславие мыслью, что внес заметный вклад в его разложение, хотя все оказалось сложнее. Наши разведчики проследили за врагами и, вернувшись к ночи, доложили, что армия разделилась на две неравные части и пошла разными дорогами: большая на северо-восток, к столице провинции, а меньшая на север, чтобы, как предположили отцы-командиры, дробиться дальше и расползаться по своим замкам. К вечеру обе остановились и начали обустраиваться на ночь.

Меня пригласили на совещание, которые всегда проходили в шатре Токугавы Иэясу. Киносита Хидэёси считал себя круче, как полководец, но всегда оказывал почтение даймё. Всех приглашенных угостили зеленым чаем, к которому были пироги тогаси разной формы, приготовленные из пшеничной муки с добавлением размельченных бобов и сухих цветков лотоса и обжаренные на кунжутном масле, которые я в свое время часто ел в Китае, откуда, наверное, и позаимствованы, а кому-то — не буду показывать пальцем — подали большое блюдо сушеных каштанов. Собравшиеся решали, погнаться за отступающим врагом или остаться на месте? Токугава Иэясу был за первый вариант, соответственно Киносита Хидэёси за второй.

— А ты что думаешь? — обратился даймё, надеясь на поддержку, ко мне, потому что прекрасно знал, что остальные старшие командиры воздержутся, не желая портить отношения с обоими влиятельными людьми, а мне пофиг.

— Не делай то, что ждет враг, — процитировал я Сунь Цзы, трактат которого — настольная книга каждого порядочного самурая. — Преследовать их нет смысла. Победить малыми силами, как Ода Нобунага на Окэхадзамэ, у нас вряд ли получится, потому что все теперь готовы к такому нападению, не допустят его. Оставаться здесь, вдали от своих земель, тоже неразумно. Наша задача — задержать врага, а лучше это делать на границах своих провинций, где будет поддержка с тыла. Так что давайте отступим после восхода луны.

Поскольку каждый из полководцев хотел, чтобы было по его, но еще больше не хотел, чтобы было не по его, оба согласились. В итоге где-то после полуночи, с восходом полной луны, которая светила на удивление ярко, читать можно было, наша армия двинулась по дороге в сторону Киото. Шли неторопливо. Преодолеть нам надо было всего километров двенадцать. Там была долина, такая же удобная для обороны, как и та, которую покинули.

Я ехал на коне во главе асигару-тэппо, которые, готовые к бою, замыкали колону. Разведка доложили, что враг далеко, но береженого и бог бережет. Мне почему-то по ночам Япония нравится больше, что сейчас, что в будущем. Разница только в том, что в Средние века она, можно сказать, одноцветная, из пятидесяти оттенков серого, а в двадцать первом веке раскрасится рекламой, как дряхлая старуха косметикой. Впрочем, надо признать, что иногда световая реклама была интересна и даже, не побоюсь этого слова, красива.

Мы добрались до места в утренних сумерках, выставили дозоры и завалились спать. Бодрствовали только мои подчиненные, делали заграждения из заостренного бамбука, благо строительного материала здесь вдосталь. У каждого народа свой повод для счастья: у кого-то березки, у кого-то кедры, у кого-то пальмы, у кого-то тростник, а у японцев — бамбук.

Я тоже прилег покемарить, пока не жарко и не полил проливной дождь, что в июле здесь частое явление. Выспаться помешала тревога. Прискакал разведчик-синоби и доложил, что приближается вражеская армия. Потом примчался второй и уточнил, что с другой стороны идет еще одна колонна. Третий сообщил, что обе соединились километрах в пяти перед нами. Если бы мы остались на прежней позиции, враг оказался бы у нас в тылу. Поняв свою ошибку, они расположились на отдых в том месте, где встретились обе части, выставив несколько линий охраны.

Будь у нас больше конницы, можно было бы совершить налет, погонять уставших врагов. С пехотой внезапное, быстрое нападение не получится, поэтому решили не рисковать.

— Как ты догадался, что они попробуют обойти нас⁈ — воскликнул восхищенно Токугава Иэясу.

— Давно воюю, — скромно ответил я.

Во время ночного совещания у меня даже мысли не было о таком маневре вражеской армии, но, видимо, чуйка сработала. Опыт имеет удивительное свойство незаметно подсказывать правильное решение.

48

Замок Одани, резиденция Адзаи Нагамасы, располагался на вершине горы. Это было недавно построенное и довольно большое и сильное укрепление из трех дворов с трехъярусной тэнсю в каждом. Ода Набунага загнал туда армию зятя-предателя и второго августа обложил, насколько это возможно в горах. Призамковый город Кохоку был опустошен и частично сожжен, чтобы никто не оказывал помощь осажденным.

Четвертого августа мы присоединились к главным силам, чтобы помочь им с захватом Одани. Вечером состоялось совещание старших командиров, проходившее в большом доме богатого купца, который, по словам его слуг, пересиживал военные действия в Киото, а по доносам соседей прятался в горной цитадели. Ода Нобунага выглядел уставшим, вымотанным.

— Армия рода Асакура идет за вами, отставая на три дневных перехода. За это время нам надо взять Одани, или придется биться с соединенными силами, — сообщил он, после чего задал вопрос: — У кого есть какие предложения?

Все молчали. В случаях, когда мнение начальства четко не обозначено, подчиненные всех времен и народов страдают удивительной скоромностью.

Ода Нобунага посмотрел на меня.

— За три дня не успеем обрушить даже стену первого двора. Камень очень твердый, — ответил я на безмолвный вопрос и сказал: — Надо выманить их на равнину.

— Как это сделать? — спросил даймё.

— Внизу, на противоположном берегу реки Анэгава, находится замок Ёкояма, предыдущая резиденция Адзаи Намагасы, в которой он вырос. То есть место, можно сказать, священное для него. Если мы осадим Ёкояму, обязательно придет на помощь, — подсказал я и уточнил: — Или не придет. Но нам в любом случае надо отступить на равнину, потому что здесь придется биться на два фронта, мы потеряем свое преимущество в численном превосходстве и асигару-тэппо смогут там проявить себя лучше.

— Тебя послушать, так какие-то асигару-тэппо намного лучше самураев, что именно они решают исход каждого сражения! — раздраженно воскликнул Акэти Мицухидэ.

Он был смелым командиром и, как доказал, умеющим вовремя перебежать на сторону сильного, но на этом достоинства и заканчивались.

— У тебя есть предложение лучше? — спросил Ода Нобунага и после паузы сказал резко: — Тогда заткнись!

Замок Ёкояма был мысового типа и имел двухъярусную тэнсю. При желании мы могли бы захватить его в первый же день, точнее, ночью. Синоби незаметно взобрались бы на стены и подожгли тэнсю, после чего осталось бы только перебить разбегающихся защитников. Мы не спешили сделать это. Более того, соорудив со стороны суши вал с частоколом из бамбука, мы даже не выставили ночью дозоры на другом берегу реки напротив замка, чтобы гонцы могли без проблем отнести Адзаи Нагамасе неприятную весть и доставить его ответ. Видимо, осажденным приказали держаться, ждать прихода помощи, иначе бы утром начали переговоры. Сейчас в Нихоне бытует мнение, что лучше быть предателем, чем мертвым самураем. «Бусидо» («Путь воина»), своеобразный кодекс чести, появится позже, когда прекратятся войны и можно будет понтоваться без риска для жизни.

Мы тем временем занимались подготовкой к сражению. На этот раз я предложил поставить асигару-тэппо, а их под моим командованием было почти три тысячи, не в центре, как обычно, а на фланге, между нашим лагерем, возле которого параллельно берегу реки выстроится армия, и замком Ёкояма. С одной стороны мы будем готовы ударить во фланг наступающей вражеской армии, а с другой — отразить вылазку осажденных, если таковая случится. Во время нашего отхода из провинции Этидзэн враги пару раз пытались атаковать стрелков не конницей, а пехотой, в первую очередь лучниками. На наше счастье, в обоих случаях бросали в атаку небольшие силы, иначе результат мог оказаться неожиданным. Вдруг они сделали правильные выводы⁈ Поэтому мои подчиненные изготовили четыре линии заостренных, бамбуковых кольев, вкопанных в землю с наклоном в сторону врага, на случай конной атаки, и за ними палисады для защиты от пехоты. Асигару-яри я расположил на флангах. В горячке боя они иногда вставали с колена и получали пулю в спину.

Противник появился только в конце второго дня, когда подоспела армия под командованием Асакуры Кагэтаки, дяди даймё провинции Этидзэн. В сумерках они расположились на противоположном берегу реки Анэгава, широкой, но мелкой. Неугомонный Акэти Мицухидэ предложил напасть на врагов, большая часть которых сильно устала во время быстрого и продолжительного перехода.

— В защите мы сильнее, — отказался Ода Нобунага.

— Нас больше на треть, а конных самураев — раза в два! Мы мигом сомнем их! — пообещал Акэти Мицухидэ.

— Пусть они атакуют первыми, — настоял даймё.

Видимо, произнес он эти слова недостаточно твердо, потому что, как выяснилось утром, Токугава Иэясу не проникся ими.

49

Утро началось с проливного дождя. Я спрятался от него в небольшом кожаном шатре, а мои подчиненные — кто где сумел. Темные раздувшиеся тучи, быстро опорожнившись, умотали вглубь острова, открыв жаркое солнце. Мокрая земля начала парить. Из-за повышенной влажности воздуха я мигом взмок, и сразу пропало желание делать что-либо.

Обе армии выстроились каждая на своем берегу реки. Род Адзаи стоял напротив рода Ода, как-никак родственники, а род Асакура — напротив рода Токугава. Все ждали, кто нападет первым. Не знаю, что подвигло Токугаву Иэясу повести свою армию в атаку. Позже он заявит мне, что поступил так потому, что решил, что из-за дождя асигару-тэппо не смогут принять участие в сражении. Подозреваю, что дело было в неудовлетворенном тщеславии. Ему не давала покоя слава друга Оды Нобунаги, захотелось блеснуть. Как бы там ни было, его конница рванула через реку, а следом побежали пехотинцы.

Удар был силен. Конница прорвала первые ряды, вклинилась во вражеское построение. Подоспевшие пехотинцы попробовали расширять клин, но враг быстро оправился и оказал сопротивление. Судя по воплям людей, ржанию лошадей и звону оружия, рубилово там пошло знатное.

У Адзаи Нагамасы был выбор: помочь союзнику, ударив во фланг атаковавшим и при этом подставив свой фланг под удар Оды Нобунаги, или напасть на последнего. Если бы он остановился на первом варианте и провел атаку быстро, армия Токугавы Иэясу наверняка бы начала отступать, чтобы не попасть в окружение, и этот процесс мог запросто превратиться в бегство. Адзаи Нагамасе больше понравился второй. Видимо, не терпелось насовать тестю полную пазуху комплиментов. Его пехота, как я и предполагал, первой пошла в атаку на центр нашей армии, где в предыдущих сражениях стояли асигару-тэппо. Сейчас там были только три линии бамбуковых кольев, вкопанных на тот случай, если я решу переместить своих подчиненных туда. Скорее всего, заграждение и ввело в заблуждение наших врагов.

Воины рода Адзаи были более мотивированы, потому что защищали свою землю. Они быстро смяли наши передние шеренги. Давление было таким сильным, что и задние начали пятиться. Ода Нобунага бросил в бой конницу, но та схлестнулась с подоспевшей вражеской, позабыв о пехоте. Каждый самурай старался показать себя. На приказ даймё все дружно забили. Сражение на флангах превратилось в череду поединков. Кому не хватило врага, ждал своей очереди. Из-за этого наше превосходство в количестве нивелировалось. В итоге конница осталась возле Анегавы, а пехота начала удаляться от реки: наша отступала, вражеская давила. Еще немного — и проиграем сражение.

Вот тут я и вывел из-за палисада вверенные мне подразделения и построил лицом к флангу наступающей вражеской пехоты. Впереди встали на колено асигару-яри, за ними построились в шесть шеренг асигару-тэппо и позади заняли место асигару-сясю, чтобы стрелять по наклонной траектории. Первый наш залп ошеломил противника, заставил замереть. Такое впечатление, что слушали стрельбу из аркебуз впервые. Следующие залпы начали методично выкашивать врагов. Впрочем, результат нашей стрельбы я не видел из-за густого черного дыма, но мог о нем судить по тому, что наша пехота остановилась. Только когда увидел вражеских асигару, удирающих к реке, понял, что свое дело мы сделали.

— Прекратить огонь! — скомандовал я.

Самое интересное, что потери от нашей стрельбы были не такие уж и большие. Все-таки пехотинец не такая большая цель, как всадник. Как предполагаю, сработал эффект нового, малознакомого оружия, которое поражает с дистанции, что еще и обидно. Наша пехота сразу воспряла духом и понеслась за вражеской. Догнать не догнала, зато добралась до конницы и, наплевав на правила поединков, начала копьями сбивать с лошадей самураев, чужих и порой своих, которые увлеченно выясняли, кто в каждой паре круче. Представляю, как знатных буси возмутило такое неприличное поведение безродной голытьбы. Пока до них дошло, что правила войны изменились, около тысячи оказались на земле с дырками от копий в самых неприличных частях тела.

Увидев отступление рода Адзаи, драпанули и Асакура, которые до этого вполне успешно рубились с воинами Токугавы Иэясу. Дальше пошло типичное избиение удирающих. Разве что самураи, убив знатного врага, тут же прекращали погоню, чтобы отрезать у трупа голову и позже заботливо отмыть ее, расплести волосы и выставить на видном месте, чтобы похвастаться перед даймё и соратниками. Некрофилия, помноженная на честолюбие — главная черта нынешнего Нихона.

50

Разгром был ошеломительным. Только у Адзаи погибло более тысячи ста самураев. Восстановить такое количество быстро не получится. Да и кто захочет служить проигравшему, земли которого разорены⁈ Асакура отделались легче. Уцелевшие, добежав большими и малыми группами до своей провинции, опять осмелели, собрались в армию и принялись грабить наши провинции северо-восточнее Киото.

Мы в это время гоняли по провинции Сэтцу остатки рода Миёси и их союзников-сохэев, которые угрожали Сакаи, поставлявшему нам аркебузы. Отпугнув врагов от города, мы окружили прибежище воинственных монахов Исияма Хонган-дзи, расположенное на высоком острове в устье реки Ёдо. Как мне рассказали местные жители, монастырь молодой по местным меркам, основан всего семьдесят четыре года назад. Сделал это ненароком глава буддистской школы Дзёдо-синсю (Икко-икки), пацифист и добрейший человек по имени Рэннё, решив спрятаться от мирской суеты. В тишине и покое он переписывал религиозные тексты, чтобы стали доступны малограмотным людям. Через три года, когда он умер, вокруг маленькой пещеры уже было большое поселение из воинственных последователей Икко-икки, которые утверждали, что Будда примет всех, хороших и плохих, поэтому не надо бояться злых дел, любых преступлений, даже убийств, если они во благо секты, то есть были нихонским вариантом иезуитов. Поэтому, наверное, встречи европейских и местных коллег заканчивались печально для одной из сторон. Впрочем, истинные иезуиты всегда действовали чужими руками, свои не пачкали. Сохэи основательно укрепили остров и занялись «покровительством» малограмотных крестьян с прилегающих территорий. Брали меньше, чем самураи, поэтому народ потянулся к ним.

Флота у нас не было, если не считать рыбацкие лодки-корыта, и о полной блокаде не могло быть и речи. Осажденным по ночам подвозили продукты и подкрепление, которое прибывало постоянно. Нынешний лидер секты Кэннё объявил Оду Нобунагу врагом Будды. Фанатики со всей страны потянулись на защиту монастыря. Вопрос можно было решить ликвидацией лидера восстания, но синоби вдруг проявили слабину. Они не отказывались от заказа и почему-то никак не могли выполнить его. Это при том, что Кэннё не прятался в тэнсю или каком-нибудь труднодоступном месте, а постоянно разгуливал по острову, общался с членами секты. Всё-таки для бедноты, а синоби, несмотря на редкие солидные гонорары, богатыми трудно назвать, Икко-икки выглядели намного симпатичнее самураев, которых уничтожать — творить добро. Хотя не исключаю, что к Кэннё, действительно, трудно было подобраться, ведь его охраняло много бывших синоби, которые легко распознавали своих коллег. А нам помогали другие сохэи, из Нэгоро-дзи. Эти, как я понял, представляли синтоистский вариант буддизма. В Нихоне сейчас сект, как у дурачка фантиков.

Пока мы занимались изготовлением наплавного моста и собирали лодки по всему побережью, пришло известие, что Адзаи и Асакура решили еще раз попытать счастья, двинулись к Киото. Там им обещали помочь сохэи из монастыря Энряку-дзи, расположенного на горе Хиэй, которая защищала столицу с северо-востока. Видимо, решили помочь своим единоверцам из Хонган-дзи. Оде Нобунаге ничего не оставалось делать, как снять осаду и быстрым маршем проследовать в Киото.

Наша армия расположилась возле юго-западного склона горы Хиэй, вражеская — на противоположном. Между нами, почти на вершине, был монастырь. Атаковать никто не решался. Как догадываюсь, Ода Нобунага ждал, когда враги расслабятся, чтобы ударить внезапно по ставке и малыми силами решить исход войны. Там тоже были не лохи и делали все, чтобы такое не случилось. За нашей спиной была столица, в которой разместилась бо́льшая часть воинов, поэтому мы могли ждать очень долго. По докладам синоби, противнику, за исключением старших командиров, приходилось жить в шатрах и шалашах. Наступившая зима добавила им неприятных моментов, но не сломила.

Наверное, противостояние продлилось бы до лета или даже осени, но вмешался тэнно Огимати. Скорее всего, подтолкнул его к этому Ода Нобунага, которому невтерпёж было сидеть в столице без дела. Послы тэнно побывали в лагере Адзаи-Асакура, предложили заключить мир. Там повыпендривались немного и согласились, потому что, как не трудно догадаться, и самим надоело торчать на горе. Им пообещали, что Ода Нобунага не будет нападать на их владения, если не будут нападать на его. На этом и разошлись по домам.

Ода Нобунага подождал до начал июня, убедился, что враги добрались до своих провинций и занялись мирными делами, после чего приказал своей армии, не привлекая внимание, окружить гору Хиэй. Однажды утром воины со всех сторон, где была возможность, двинулись к вершине, уничтожая всё и всех на своем пути. Тех, кто пытался убежать по труднодоступным местам, поджидали внизу особые отряды. Я тоже принимал участие в карательной экспедиции, командовал шестьюстами асигару-тэппо. Так понимаю, нас позвали на всякий случай, если вдруг где-то будет организованное сопротивление. Мы шли позади асигару-яри и асигару-сясю, которые в свою очередь — за спешившимися самураями и сохэями из Нэгоро-дзи. Предпоследние прямо таки горели желанием расправиться с классовыми врагами, а последние — с конкурентами. Затрудняюсь сказать, кто был более жестоким: политологи утверждают, что борьба классов самая яростная, а биологи — что внутривидовая.

Я видел только результат их работы: трупы мужчин, женщин и детей, порой посеченные на куски. У монахов отрубали бритые головы и насаживали на колья, воткнутые в землю. Типа указателей, чтобы идущие следом не сбились с пути. Все строения, в том числе культовые, сжигались, и горький запах дыма и паленого мяса смешивался с острым запахом свежей крови. Убито было более трех тысяч человек, которые не смогли убежать или оказать организованное сопротивление. Сражались только небольшие отряды, с которыми расправлялись быстро и жестоко. Особую ноту этому изуверству придавало то, что раньше самураи уничтожали только сохэев, продавая в рабство женщин и детей, и не трогали храмы, кумирни, боясь прогневать богов, а в этот раз как бы доказывали, что выполняют приказ врага Будды, каковым Икко-икки назначили Оду Нобунагу. Мол, вы этого хотели — получайте.

51

Я был уверен, что после резни в Эдзяку-дзи Ода Нобунага станет изгоем, что от него отрекутся не только монахи других сект, но и обычные люди. Оказалось, я плохо знал нихонский менталитет. В это суровое время зверствами никого не удивишь. Наоборот, все поняли, что появилась грозная и, что важнее, побеждающая сила, которая не остановится ни перед чем для достижения своей цели. Многих это испугало, а ничто так, как страх, не делает человека благоразумным. Ода Нобунага не нравился многим, но воевать с ним решались только единицы.

Среди последних оказался и недалекий сёгун Асикагу Ёсиаки. Он все еще думал, что имеет вес в политике, что способен победить того, кто дал ему возможность жрать от пуза и иметь кучу любовниц, ничего не делая и ни за что не отвечая. Синоби даймё перехватили очередного гонца сёгуна, который должен был доставить послание Такэде Харунобу, владевшему тремя провинциями и считавшемуся самым лучшим полководцем Нихона. В письме Асикагу Ёсиаки убеждал присоединиться к коалиции родов Асакура, Адзаи и Миёси, чтобы совместными усилиями расправиться с общим врагом, и обещал за это сделать своим заместителем, типа премьер-министром. У Такэды Харунобу были союзнические отношения с Одой Нобунагой через Токугаву Иэясу, совместно с которым несколько лет назад раздербанили наследство рода Имагава. Союзник твоего союзника — твой союзник, но стать сёгуном, а я был уверен, что на меньшее Такэда Харунобу не согласится — это, наверное, круче, если всё остальное — большие владения, сильная армия, репутация непобедимого полководца — у тебя уже есть. По слухам, он очень умен, так что попытаться использовать его в роли полезного идиота может только бесполезный идиот.

На границах провинций постоянно происходят стычки между самураями, живущими там. Точнее, даже внутри провинций соседи не умеют или не хотят жить мирно, а уж с чужаками сами боги велели драться. Обычно на эти происшествия не обращают внимание. Разве что нужен повод для войны. Именно его использовал Такэда Харунобу для нападения на провинции Тотоми и Микава, которые принадлежали теперь уже бывшему союзнику Токугаве Иэясу. Его армия, насчитывавшая около двадцати пяти тысяч воинов, вошла тремя колоннами: первой командовал сам даймё, второй — Ямагата Ясакагэ, третий — Акияма Нобутомо. У Токугавы Иэязы было всего около восьми тысяч, то есть, как в каждом из этих отрядов, поэтому дать генеральное сражение опасался, отступал, дожидаясь подмоги от Оды Нобунаги.

Как здесь заведено, самые настоящие самураи, блюдя клятву верности сеньору, шустро перебегали на сторону сильного. Это в мирное время, которое, как я знал, скоро наступит здесь, легко быть верным, следовать кодексу самурая, а когда на кону стоит жизнь всего твоего рода, включая малолетних, как-то не до выпендрежа, не до придуманных правителями правил. Надо выжить любой ценой. Главное не ошибиться, кто победит.

В это время Ода Нобунага в очередной раз осаждал Хонган-дзи, чтобы разобраться с сохэями раз и навсегда, как с Эдзяку-дзи, и обезопасить от них город Сакаи. К сожалению, успехов не имел. Мы перехватывали и уничтожали небольшие группы членов Икко-икки и их союзников, но со штурмом острова пока не складывалось. Я с тысячей двумястами асигару-тэппо принимал участие в этом мероприятии, находясь в лагере в паре километрах выше по течению реки, чтобы прийти на помощь в случае чего. Остальные мои подданные охраняли Киото, потому что угроза со стороны родов Адзаи и Асакура никуда не делась, несмотря на мир, заключенный с помощью тэнно Огимати. Если Такэде Харунобо и дальше будет благоволить удача, на договор плюнут и нападут на столицу.

Ода Нобунага отправил своему союзнику отряд под моим командованием. Наверное, потому, что я, так сказать, слуга обоих этих господ. К асигару-тэппо он добавил столько же асигару-яри, четыре сотни асигару-сясю и две сотни самураев — всего около трех тысяч человек. С учетом того, какой была вражеская армия, помощь выглядела чисто символической.

К тому времени, когда мы быстрым маршем добрались до провинции Тотоми, враги захватили после месячной осады довольно крепкий замок Футамата, который располагался на длинном узком холме в месте слияния одноименной реки с другой под названием Тенрю и был защищен водой с трех сторон. За время осады враги построили на соседнем холме замок Тобаяма. Видимо, Такэда Харунобо в силу возраста (пятьдесят лет) плохо переносил жизнь в полевом лагере.

Теперь врагу был открыт путь к замку Хамамацу, новой резиденции Токугавы Иэясу, построенной два года назад. Еще одна успешная осада — и еще один знатный род исчезнет. Многие самураи провинции Тотоми тут же построились с высунутыми языками в очередь к заднице победителя.

Появление моего отряда не сильно обрадовало Токугаву Иэясу. Ему уже донесли, что на помощь идет всего три тысячи воинов. Видимо, надеялся, что Ода Нобунага бросит все остальные дела и посмешит сюда со всей армией.

— Он сам не прибудет? — без особой надежды задал вопрос Токугава Иэясу.

— Только, когда захватит Хонган-дзи, а это, как думаю, случится не скоро, — лишил я даймё последней надежды. — Придется нам отдуваться самим.

— Что ж, попробуем разбить врага по частям, — без оптимизма произнес он.

— А не лучше ли встретить его здесь, возле крепости? — предложил я. — У нас за спиной будет твердыня, в которую можно будет отступить, если что-то пойдет не так.

Я не сомневался, что обязательно что-нибудь пойдет не так, У нерешительного полководца больше шансов на ошибку.

— И попадем в ловушку, — печально закончил он.

— Если рядом море, всегда есть возможность уплыть. Подготовь на всякий случай крепкую джонку в укромном месте, — подсказал я, чтобы хоть как-то утешить.

52

Двадцать пятого января тысяча пятьсот семьдесят третьего года армия Такэды Харунобо снялась с лагеря у замка Футамата и пошла в нашу сторону. Токугава Иэясу последовал моему совету, приготовился к встрече на удобной позиции неподалеку от замка Хамамацу. Подход к нашим позициям был узким, нападать можно было только небольшой частью войска, что сводило практически на нет троекратное численное превосходство противника. Мы построились, как обычно: в центре защитное заграждение из вкопанные в землю, заостренных стволов бамбука, за ними шеренги асигару-яри на колене и повернутыми в сторону противника пиками, дальше и чуть выше за крепким палисадом две группы по девятьсот асигару-тэппо (еще шесть сотен добавил даймё), потому что развернуть всех не позволял рельеф местности, за которыми стояли асигару-сясю, а конница и остальная пехота расположились на флангах. Если бы Такэды Хорунобо атаковал нас, то даже в случае победы понес бы такие потери, что была бы сродни поражению.

Его не зря называли самым лучшим полководцем Нихона. Разведка донесла, где и как мы приготовились к сражению, и он, оценив все плюсы и минусы, сделал правильные выводы. Такэда Хорунобо вместе со своей армией проследовал мимо нас на безопасном расстоянии, направившись на северо-запад, к плато Микатагахара. Оно было с севера на юг длиной километров пятнадцать и с востока на запад шириной около десяти и покрыто желтой, прошлогодней травой, сильно общипанной, потому что в теплое время года служило пастбищем.

Этот маневр удивил всех, включая меня.

— Неужели Такэда Хорунобо решил отступить⁈ — воскликнул Токугава Иэясу, когда разведчики доложили, что хвост вражеской армии скрылся из вида, и предположил: — Наверное, узнал, что Ода Нобунага идет нам на помощь.

— Нам бы сообщили об этом раньше, — возразил я. — Да и на месте Такэды я бы в таком случае срочно разбил нас и только потом отправился навстречу Оде.

— Тогда почему они пошли туда? — задал вопрос даймё.

— Не знаю, — честно признался я.

— Пошлю конную разведку, чтобы проследили, — решил он.

Мы прождали часа полтора, причем примерно через час был послан второй конный разъезд. Никто не вернулся.

— Надо идти за ними, — решил подбодрившийся Токугава Иэясу.

— Не делай то, что ждет враг, — напомнил я. — У нас крепкая позиция. Стоим здесь, пока не выясним, куда он пошел и почему.

Кто-то утверждает, что в основе наших поступков лежат инстинкты, кто-то считает, что миром движут бабло и секс, у кого-то теории еще закрученней, а я за годы (или уже столетия⁈) скитаний по времени и странам пришел к выводу, что причины всех бед — любопытство и голимые понты. Нам бы остаться на своей позиции, где были хорошие шансы если не победить, то отбить охоту нападать на нас, но Токугава Иэясу, наслушавшись подбадривающих речей своих холуев и сгорая от любопытства, приказал двигаться вслед за, как он поверил, удирающим противником. Ускоренным маршем мы приперлись на плато Микатагахара — и увидели в дальней ее половине вражескую армию, построенную клином тупым острием в нашу сторону. Передняя часть была из тяжелой конницы. Одних только самураев у Такэды Хорунобо около трех с половиной тысяч. Между нами было почти ровное поле с редкими деревцами и кустами — идеальные условия для конной атаки. Мы имели дело с действительно умным, талантливым полководцем, который сумел сыграть на порывистости, недальновидности своего соперника.

Я предполагал, что нас атакуют сразу, сомнут не готовую к бою колонну, но Такэда Хорунобо не спешил. Наверное, хотел разгромить сразу всю нашу армию в «честном» сражении, а без понтов не готов.

Мы спешно построились. Стрелки под прикрытием асигару-яри заняли центр, остальные расположились на флангах, образовав загнутые к врагу крылья, чтобы ударить во фланги наступающим. Такой строй здесь называют «летящий журавль». У нас еще был мизерный шанс на победу, если бы клин попёр в атаку. Громкие выстрелы из аркебуз испугали, остановили и даже обратили бы в бегство лошадей, лишив врага основного преимущества. Видимо, Такэда Хорунобо уже хорошо знал, что такое огнестрельное оружие, поэтому не спешил вводить в бой сразу все силы. В нашу сторону выдвинулись несколько небольших отрядов конных лучников, которые обстреливали с безопасного расстояния. Как только у наших всадников сдавали нервы, бросались в атаку, враги сразу ретировались под защиту основных сил. Так повторялось несколько раз, пока Токугава Иэясу, наслушавшись недовольного ропота своих самураев, которые сочли врагов трусами и заранее победили их, не приказал коннице и пехоте на флангах идти в атаку.

Дальше было избиение великовозрастных, но младенцев по уровню умственных способностей, иначе бы не оказались в такой заднице. Самые сообразительные успели развернуться и драпануть. Они проносились мимо нашего правого фланга, сломя голову, причем и лошади тоже. Исчез с холмика и даймё Токугава Иэясу, я даже не заметил, когда. Он сидел там на раскладном стуле с железным веером в руке — и нету ни его, ни стула, ни веера! Мои подчиненные переводили взгляд с несущейся на них конницы на опустевший холмик, потом на меня, на удирающих соратников и опять на врага… Если бы и я струсил, помчались бы следом, но я сидел на лошади позади стрелков, стараясь изображать полную невозмутимость. Мол, ребята, всё путём, и не такие проблемы решали.

— Если побежите, конница догонит и перебьет всех! — громко напомнил им то, что повторял неоднократно во время тренировок, и дал задание, чтобы меньше думали о спасении своих шкур: — Поправить фитиль! — После чего слез с лошади и так же громко приказал Горо: — Отведи мою лошадь в тыл!

Приказ был интересен тем, что мы и были тылом, позади никого, если не считать удирающих по дороге соратников. Слуга правильно понял меня и отошел с конем метров на сто, на другой холмик, откуда было лучше видно поле боя, точнее, поле разгрома, чтобы, наверное, почувствовать себя даймё.

Конная лава неслась не прямо на нас, а стараясь обогнуть наш правый фланг. Даже в этом случае вид у нее был устрашающий. В первый раз такое зрелище доводит до дрожи в коленях и не только. Начиная со второго, тоже дрожишь, но не так заметно.

— Огонь! — скомандовал я.

Залп разорвал другие звуки, примял их. Несколько передних лошадей рухнули, другие упали, зацепившись за них, третьи встали на дыбы, скинув седоков, чтобы потом развернуться и ускакать, четвертые начали поворачивать сразу… Следующие залпы добавили убитых и раненых, как людей, так и животных, заставив остальных изменить намерения на прямо противоположные, как по замыслу, так и по исполнению. Мимо нас умудрились проскочить всего сотни две всадников, которые и погнались за удирающими по дороге.

Поняв, что первый навал отбит, я скомандовал отбой, а потом караколирование с отходом назад: передние, не выстрелив, уходили назад, а вслед за стрелками потихоньку отступали и копейщики. Враг не мешал, зализывал свои огнестрельные раны.

Мы вышли на дорогу, в более узкое место, где я разбил подчиненных на три отряда по шесть сотен асигару-тэппо, три сотни асигару-яри и сотня асигару-сясю в каждом. Еще три сотни пикинеров и сотня лучников стали моим резервом. После чего отступление ускорилось, потому что караколировали целыми отрядами: передний уходил в тыл, занимая позицию метров за сто от последнего, а остальные два прикрывали. Вражеские всадники держались на дистанции метров триста. Только раз рискнули приблизиться, нарвались на залп одной шеренги, потеряли несколько человек и лошадей и образумились надолго.

Неподалеку от замка Хамамацу мы встретили вражеский отряд, сумевший проскочить мимо нас еще на поле боя. Может, они бы и кинулись в атаку, если бы с другой стороны подпирали их соратники, но к тому времени за нами скакали на безопасном расстоянии всего с сотню, самые, наверное, любопытные или понтовитые. В итоге враги обскакали нас по дуге большого круга и, соединившись со своими, неспешно поехали к плато Микатагахара.

Разместив подчиненных на заранее приготовленных позициях, которые мы занимали утром, я поехал в замок Хамамацу, ворота в который были нараспашку. Во дворе ни души. На нижнем ярусе тэнсю встретил перепуганного слугу — пожилого мужичка, прихрамывающего на левую ногу.

— Где даймё? — спросил я.

— Там, — ответил он, показав в потолок.

— Враги были здесь? — задал я еще один вопрос.

— Нет. Остановились задолго до ворот, постояли там и ускакали, — сообщил слуга.

Видимо, решили, что распахнутые ворота — вход в западню, перехитрили сами себя.

В самой большой комнате второго яруса сидел на коленях Токугава в простеньком кимоно и с распущенными волосами. Перед ним лежал нож для сэппуку, а позади стоял с катаной наготове самый преданный вассал — рослый малый с туповатой плоской мордой, словно в детстве по ней часто и долго били мешалкой. Наверное, оба были уверены, что к ним поднимаются враги, и приготовились к торжественному моменту. Увидев меня, и Токугава Иэясу, и его вассал, как мне показалось, сильно разочаровались: так долго ждали, готовились — и на тебе, кайфолом приперся!

— Даймё, готовые к бою воины ждут тебя на позициях. Твое присутствие подбодрит их, — спокойно произнес я.

— Какие воины? — не сразу понял он.

— Асигару-тэппо, — сясю, — яри — весь мой отряд. Сбежали только верные и доблестные самураи, — ответил я. — Так что кончай заниматься ерундой, пошли воевать. Пока есть пули и порох, а их у нас много, не все потеряно.

— Я этого не забуду! — как клятву, произнес воспрявший духом Токугава Иэясу, встав с коленей и начав заплетать волосы, хотя обычно это делали слуги.

Глава 4

53

У меня есть несколько вариантов, почему Такэда Хорунобо не стал захватывать замок Хамамацу. Самый вероятный — счел Токугаву Иэясу слишком слабым противником, не представляющим никакой опасности, и решил не тратить на него воинов и, что главнее, время. Впереди была схватка с Одой Нобунагой, победитель которой получит сёгунат и весь Нихон в придачу. Поэтому грозная армия двинулась с плато Микатагахара в сторону Киото, по пути принимая в свои ряды перебежчиков и захватывая замки тех немногих, кто решил остаться верным.

Вот тут-то и выяснилось, что Ода Нобунага послал на помощь своему союзнику не только отряд в три тысячи воинов, но и кое-кого посерьезнее. Правда, узнали мы об этом намного позже. Сперва до нас дошло известие, что грозная армия приостановила свое победное шествие на полпути к столице, потому что Такэда Хорунобо прихворнул, а через несколько дней второе, что полководец, которого называли Тигром Кай (его родовая провинция), приказал долго жить, получив после смерти буддийское имя Сингэн. Его армия тут же распалась, разбрелась по домам. Токугава Иэясу решил, что это боги помогли ему, а я сразу предположил, что причина более земная. Через несколько месяцев я пересекусь случайно с синоби-тюнином из Каваи (мой друг Като Данзё за три года до этого остался без головы по приказу Такэды Харунобу, возле которого он не мог появиться просто так) и задам прямой вопрос, на который получу уклончивый ответ, считающийся в их среде утвердительным.

Самураи-предатели помчались к своим бывшим сеньорам, чтобы заверить, что их лукавый попутал, а на самом деле они белые и пушистые. Шайка белых и пушистых. По моему совету Токугава Иэясу подождал, когда соберутся все, и казнил их. Освободившиеся наделы раздал верным людям. Мне достался целый хань — несколько деревень, приносящих более десяти тысяч кокку риса в год — и я автоматически стал даймё с приставкой хатамото. Это слово можно перевести, как «возле знамени», то есть располагавшийся во время сражения возле сеньора — один из наиболее доверенных самураев. Вместе с землями я получил приказ завести на них еще несколько мастерских по производству пороха и пуль, чтобы и того, и другого всегда было вдосталь.

Назначив управленцев в подвалившем богатстве и раздав им нужные распоряжения, я проследовал со своим отрядом к Оде Нобунаге, который осаждал замок Макиносима, располагавшийся неподалеку от Киото на берегу реки Удзи. Там прятался сёгун Асикага Ёсиаки, который, узнав о приближении армии Такэды Хорунобо, расхрабрился, отрыто выступил против своего благодетеля. К моменту моего прибытия осада закончилась. Асикага Ёсиаки сдался, выбрав возвращение в монастырь, где никаких баб, а еды мало и та невкусная. С чего начал, тем и закончил, посетив по пути рай. А ведь мог бы сидеть и не рыпаться в монастыре или хотя бы за ломящимся от жрачки столом в роскошном сёгунском доме в Киото, окруженный красивыми и податливыми женщинами. Понты подвели.

Ода Нобунага отправился в Киото, где попросил тэнно Огимати сменить девиз правления. Нихонцы позаимствовали это у китайцев, у которых каждый император, вступая на престол, придумывал некое выражение, обычно из двух иероглифов, обозначавшее его устремления или надежды. Ранее был «Гэнки (Подарить (привнести) прекрасное)», а стал «Тэнсё (Небесная справедливость)». Несколько вассалов Оды Нобунаги решили после смены девиза поменять и свои имена. Среди них был и Киносита Хидэёси, ставший Хасиба Хидэёси, но погоняло Макака так и осталось за ним.

54

После этого наша армия отправилась сводит счеты с Адзаи Нагамасой, зятем Оды Нобунаги. Родственники всегда были на первом месте у нашего главнокомандующего. Замка Ёкояма уже не было, его сожгли после предыдущего сражения, так что надо было искать новую важную причину, чтобы выманить Адзаи Нагамасу на равнину. Наверняка он сделал бы это, если бы прибывший на помощь союзник Асакура Ёсикагэ решился дать нам бой, но тот расположился километрах в десяти от горы, где находился замок Одани. выбрав вариант «ни войны, ни мира».

Пока он жевал сопли, люди Оды Нобунаги провели разъяснительные беседы с его авторитетными самураями. Кому-то пообещали что-то, кому-то пригрозили чем-то — и началось переобувание в прыжке с перебеганием на нашу сторону. Двадцатитысячная вражеская армия стремительно таяла. Поняв, что еще несколько недель — и останется только со своими слугами, Асакура Ёсикагэ приказал возвращаться домой.

Упустить такой момент нельзя было, иначе Асакура Ёсикагэ прибудет в провинцию Этидзэн и отомстит тем, кто переметнулся на нашу сторону. Оставив часть армии под командованием Хасибы Хидэёси осаждать замок Одани, мы погнались за отступающими врагами. Впереди двигались синоби, ведя ближнюю разведку.

Вечером, когда мы встали лагерем на ночь, я пришел в большой кожаный шатер Оды Нобунаги, чтобы на правах старшего командира присутствовать на ужине. Посещал это мероприятие чисто ради подтверждения статуса, потому что кормили там не очень, хотя ни в продуктах, ни в деньгах недостатка не было. Отсутствовал главный компонент — Но Химэ, жена даймё, которая направляла поваров на путь истинный. Мы уже доедали лапшу, мысленно готовясь к приему сакэ, когда приперся гонец от синоби. Этот косолапый молодой парень был из деревни Каваи. Я знал его в лицо, то есть помнил кривые ноги, но забыл имя.

— Они тоже остановились на ночь, — поклонившись низко, доложил он.

— Беспокойте их, не давайте спать, — приказал Ода Нобунага.

— Я понял твой приказ, господин, — поклонившись еще раз, произнес молодой синоби.

— Давай поеду с ним и организую нашим врагам ночные развлечения, — предложил я.

— Если хочешь, — не стал возражать мой сеньор.

Ночь выдалась темная и ветреная. Дуло со стороны Тихого океана, и воздух пах гниющими водорослями. Или я хотел, чтобы он имел именно этот запах, и не замечал, что его перешибает сухой, горьковатый аромат какой-то травы, не полыни. Мы двигались бесшумно к вражескому лагерю навстречу ветру, чтобы сносил звуки нам за спину. Охраняли сон армии три кольца часовых. Первое было редким, из групп по два человека, которые сидели каждая возле своего костерка и тихо переговаривались. Мы выбрали ложбину, где располагались две такие, тихо сняли их, а потом подперли трупы, чтобы и дальше сидели, только молча. Разбираться с часовыми — это одно из первых, чему учат кандидатов в синоби.

Во второй и третьей линиях в группах было по три человека и размещались плотнее, из-за чего в ложбине поместилось аж четыре. Я решил проверить свои навыки и принял участие в ликвидации одной в последней линии. Пришлось долго ползти, чем давно не занимался. Метрах в пяти от цели замер, дожидаясь сигнала. Нихонская сова «улюлюкнула», иначе не назову ее крик, низко и печально. Эта птица — коричневатая и с черными пятнами по всему телу — одна из самых распространенных керамических игрушек здесь. Я сразу двинулся в сторону «моего» часового. Наши действия должны быть синхронны, чтобы никто из четырех групп в ложбине не заорал и двух на вершинах ее склонов, которых сейчас отвлекают другие синоби, не увидел, как мы убиваем их соратников. Моя цель сидела на ногах, немного наклонившись вперед, словно собирался поклониться. Впрочем, японцы, что в будущем, что сейчас, постоянно кланяются, из-за чего напоминают мне ваньку-встаньку с малой амплитудой.

Его визави высказал предположение:

— Как бы дождь не начался.

— Лучше не надо, а то… — начала моя жертва, но не закончила, потому что острый тонкий нож, коллега стилета, воткнулся во впадинку ниже затылка.

Мое внимание было сосредоточено на голове часового, но при этом заметил удивление в глазах сидевшего напротив, который увидел меня, привставшего для нанесения удара. Наверное, и «мой» часовой увидел синоби, привставшего из-за спины визави, но тоже не успел издать ни звука, потому что тут же умер. Я подпер труп бамбуковой палкой, нижний конец которой воткнул в землю, убедился, что держится надежно. Впрочем, если какой-нибудь труп завалится на бок или спину, а вперед центр тяжести не позволит, ничего страшного. Сторонний наблюдатель решит, что один часовой прикемарил, пока другие бдят.

Мы проползли до первых спящих вражеских воинов, где начали по очереди вставать и в полный рост двигаться вглубь лагеря. Нам нужны самураи, которые спят в центре в шатрах, шалашах или под навесами из веток, чтобы не промокнуть под тропическим дождем, который летом случается часто и внезапно и поливает от души. Я бесшумно и осторожно переступал через тела, стараясь не разбудить. Впрочем, если ненароком отдавлю кому-нибудь что-нибудь, проснувшийся примет меня в темноте за неловкого соратника и, в худшем случае, всего лишь обругает.

Главным процессом, ради которого и пожаловал сюда, я занялся, добравшись до ближнего навеса. Под ним спали шесть человек почти впритык. Крайний был юношей лет пятнадцати, сопевшим совсем по-детски. Предполагаю, что его воинская карьера оборвалась, так и не начавшись толком. Наверное, не участвовал ни в одном сражении, лишь махал деревянной катаной во дворе замка. Умер слишком быстро для молодого здорового тела. Значит, не ту профессию выбрал, как минимум, по двум причинам.

Под соседним навесом спали сразу два храпуна, причем издавали звуки по очереди. С них я и начал. Надеюсь, соседи поблагодарят меня за это. Те, кто останется жив, потому что ими занимались трое синоби из моей группы по снятию часовых. Они вежливо пропустили меня вперед, после чего заработали ножами быстрее и ловчее.

Кто-то из наших лоханулся — и в темноте метрах в ста правее меня послышался истеричный крик:

— Враги! Тревога!

Я как раз будил очередного храпуна, чтобы потом перерезать ему горло. Поняв, что тихая работа закончилась, полоснул ножом по сонной артерии и отступил в темноту, к дереву, к которому были прислонены копья. Взял ближнее с бамбуковым древком и длинным ланцетовидным наконечником с ребром жесткости посередине и только с одной стороны. Скользнув руками по вздутым узловым перетяжкам на древке, вспомнил, как рыбачил с бамбуковой удочкой. Теперь, скорее, я гарпунер.

Синоби тоже начали наносить удары направо-налево и орать:

— Нас окружили! Спасайтесь!

На войне привыкаешь мгновенно реагировать на опасность, даже спросонья. Правда, только у очень опытных бойцов реакция правильная. Остальные действуют так, будто уверены, что все это им снится, а во сне мы сперва включаем ноги и только потом голову. Они проносились мимо меня по одиночке и табунами. Я колол копьем ближних, кого успевал, пока по обе стороны от дерева не образовалось по куче из трупов, после чего перешел к другому. Орудовал молча. Я уже хорошо говорю на японском языке, но акцент все равно есть. Увидев, что бежит последняя группа из восьми человек, догнал и заколол семерых. Последний оказался слишком резвым, подтвердил теорию естественного отбора.

После ночного налета армия Асакуры Ёсикагэ развалилась на части, каждая из которых добиралась до своих краев, как хотела. Синоби из дальней разведки сообщали, что, даже двигаясь по одной дороге, эти отряды были сами по себе, не подчинялись даймё провинции Этидзэн. Погибать из-за правителя-неудачника больше никто не хотел. У победителя нет пороков, у проигравшего — достоинств.

Мы загнали Асакуру Ёсикагэ с небольшим отрядом все еще преданных ему самураев в построенный на горе замок Итидзё — резиденцию рода. Не знаю, какой была высота горы от уровня моря, а от уровня протекающей рядом реки — метров триста. Это довольно большой комплекс зданий, включающий пятиярусную тэнсю посреди обширного двора, имевшего название Тысяча татами и огражденного деревянно-штукатурными стенами. Татами — это не только мат для сна и сидения, но и мера площади — примерно метр на два, поэтому двор был площадью около двух тысяч квадратных метров. К нему примыкал Самурайский двор, тоже защищенный стенами, от которого начинался густонаселенный — на несколько тысяч жителей — призамковый город. Кроме крепостных стен и башен были еще валы, рвы, волчьи ямы, каналы… Наверное, Асакура Ёсикаге чувствовал там себя в полной безопасности.

Мы начали с призамкового города. Когда задул сильный ветер в сторону крепости, подожгли с дальнего конца. Пожар был знатный. Пламя в двух местах перекинулось на стены, которые сгорели пусть и не полностью, но там наши воины смогли атаковать без лестниц, подсаживая друг друга. В итоге, когда пожар пошел на убыль, Самурайский двор был захвачен. Уцелели от огня лишь несколько домов на окраине. Там поселились старшие командиры. Я предпочел шатер вдали от них. Новый глава рода Такэда по имени Кацуёри «заказал» Оду Нобунагу, и наша «контрразведка» в последнее время обезвредила несколько вражеских синоби. Мало ли, перепутают ночью и перережут глотку мне или днем отравят пищу или питье⁈

На следующий день мы попробовали ворваться в двор Тысяча татами. Я, решив попрактиковаться в стрельбе из лука, тоже поучаствовал. Расположившись шагах в двухстах от крепостной стены, помогал нашим воинам, обстреливая защитников. Результат был не ахти. Самураи с луком на «ты», умеют не только хорошо стрелять, но и еще лучше уклоняться. Их этому учат с детства с помощью специальных стрел с толстым тупым наконечником. Сплоховал — ходи с синяком, а то и калекой станешь. Отбив приступ, вражеские лучники тут же отогнали меня. Они находились намного выше и, при примерно одинаковой дальнобойности, доставали меня безнаказанно. В итоге я оказался метров за триста от крепостных стен. Идти за винтовкой и тратить порох не счел нужным. Даже если завалю человек десять, это не сильно ослабит гарнизон.

Дело решили синоби. Ночью они прокрались во двор Тысяча татами и подожгли тэнсю и несколько служебных помещений, после чего начали убивать всполошившихся врагов, крича, что замок захвачен. Асакура Ёсикагэ спросонья поверил им и попытался удрать. Вассалы и так относились к нему не ахти, поэтому при попытке бросить их на произвол судьбы приняли правильное решение. Утром к Оде Нобунаге пришли из замка теперь уже три ронина с головой даймё провинции Этидзэн и обменяли ее на право свободного выхода гарнизона и членов их семей с оружием и личным имуществом. Предложение было принято. После чего в замок через главные ворота зашли наши воины и перебили всех членов рода Асакура, включая малолетних детей.

Через несколько дней голову Асакуры Ёсикагэ, отмыв от меда, в котором перевозили, продемонстрировали защитникам крепости Одани. Наколов на копье, ее поднесли к надвратной башне и подняли повыше, чтобы зрители могли лучше разглядеть. После этого глашатай объявил, что гарнизон вместе с семьями может покинуть замок, никого не тронут. Видимо, печальная судьба более сильного союзника оказалась убедительным аргументом. После коротких переговоров осажденные отреклись от своего правителя. Адзаи Нагамаса совершил сэппуку, а его десятилетний сын был убит по приказу дяди. Предательство — это тоже элемент естественного отбора.

55

В марте следующего года тэнно Огимати, который оказался дальновиднее Асикаги Ёсиаки, назначил Оду Нобунагу своим советником, воплощающим в жизнь его волю. Отныне каждый, кто выступал против полководца, не подчинялся самому главе государства, то есть превращался во врага народа. Несмотря на отсутствие реальной власти или благодаря этому, тэнно Огимати пользовался авторитетом среди жителей Нихона, в первую очередь бедноты, поэтому многие сразу перестали поддерживать противников Оды Нобунаги. Клан Миёси пошел еще дальше, заставив своего главу совершить сэппуку, после чего перестал существовать, как политическая сила.

В июле следующего года тридцатитысячная армия в очередной раз отправились завоевывать Нагасиму. Наведывались к ней осенью после разгрома рода Адзаи, простояли с месяц, потеряли бестолку много людей и ушли на зиму в Киото. На это раз с моря поддерживала нас большая флотилия под командованием Куки Ёситаки. Состояла она, кроме большого количества маленьких плоскодонок, из обычных джонок, переделанных в боевые корабли, то есть по бортам добавили что-то типа фальшборта из бамбука, закрывавшего воинов до пояса или немного выше. Называлось такое судно кохая. К ним добавили три корабля среднего класса сэки-бунэ, построенные зимой. Эти были длиннее и шире, имели мачту, которую убирали на время боя, два-три десятка пар весел и ягуру — надстройку с верхней палубой, тянувшуюся почти от носа до кормы. Там располагались воины, вооруженные луками и аркебузами. Основным типом морского боя был абордаж. Сблизились, обстреливая друг друга, после чего в дело вступали самураи и копейщики. О таране не могло быть и речи, потому что корпуса были слабые, разваливались при сильном столкновении. Эти корабли надежно перекрыли дельту рек Нагарагава, Кисогава и Ибигава и потопили почти все плавсредства сохэев.

Воины, которым помогали крестьяне, пригнанные со всех соседних деревень, превратились в строителей. Они сооружали наплавные мосты и гати к форпостам и замкам, деревянные стены вокруг них, рыли рвы и подкопы… Ода Нобунага действовал неспешно, наверняка. Он прекрасно знал китайскую поговорку, что загнанная в угол крыса превращается в дракона, но решил истребить сохэев, чтобы духу их не осталось. У воинов был приказ уничтожать всех, включая женщин и детей.

Сперва добрались до замка Отори — двухъярусной тэнсю с небольшим двором, в которой базировались сборщики дани с речных перевозчиков, а теперь и сохэи с семьями, сбежавшие с соседних постов, всего тысячи три человек. Это были те еще монахи. По слухам, до нашего нападения каждый имел по несколько жен и сакэ употреблял в непомерных количествах каждый день. Запасы в замке не были рассчитаны на такое большое количество людей, осажденные жили впроголодь, о чем мы узнали от тех, кто пытался сбежать, поэтому не спешили. Вокруг Отори возвели деревянную стену и начали делать подкопы сразу в нескольких местах. Работы осложнялись высоким уровнем подземных вод. Порох не тратили, наполняли камеры сухими дровами и рисовой соломой. Этого хватило, чтобы стены обвалились сразу в трех местах. После чего начался штурм.

Починенные мне асигару-тэппо участия в начальных этапах операции почти не принимали. Изредка я посылал сотню-две воинов для огневой поддержки, но дело ограничивалось парой залпов. При штурме замка Отори в дело включился подготовленный мною отряд «гренадеров». Они использовали керамические шары, начиненные порохом и железной картечью и оплетенные веревкой так, чтобы можно было раскрутить и отправить в цель. Назывался такой снаряд хороку-дама или просто хороку. Оказалось, что их подобие, изготовленное из небольших глиняных кувшинов, часто применяли на море, используя в первую очередь для поджога вражеских кораблей.

Разделенные на три отряда, асигару-хороку выдвинулись первыми. Большое количество запущенных ими бомб оказалось неприятным сюрпризом для столпившихся во дворе сохэев. Не знаю, сколько их полегло при этом, но, судя по слабому сопротивлению в дальнейшем, явно немалое количество. После чего в атаку пошли пешие самураи и асигару-яри, которым помогали асигару-сясю. Где-то через час открылись главные ворота, через которые начали выходить наши воины. За их спинами полыхала тэнсю. Кое-кто нес отрезанные головы врагов, иногда несколько штук. Некрофилизм — нихонское всё.

56

Удавка осады сужалась медленно, но верно. Ода Нобунага не жалел сил и людей (погибли два его младших брата), прокладывая гати, роя каналы для отвода воды, насыпая валы, на которых, согласно моим рекомендациям, позаимствованным у римской армии, сооружали частоколы из заостренных стволов бамбука, наклоненных в сторону врага. В итоге мы приблизились к замку Нагасима и монастырю Гансё-дзи — последним оплотам сохэев. В окружение оказалось около двадцати тысяч человек. Прокормить на болотах такую ораву без подвоза продуктов невозможно. К сентябрю голод дал результат. Сохэи обратились к Оде Нобунаге с предложением выпустить их семьи. Надавили на самурайскую честь: мол, мужчины должны воевать с мужчинами.

— Они таким способом пытаются избавиться от лишних ртов, чтобы дольше сопротивляться нам, — предупредил я даймё.

— Знаю, — сказал он и согласился на предложение, указав место, куда должны выйти те, кто хочет покинуть осажденных.

В основном это были женщины, дети и старики, но и мужчин хватало, причем некоторые остались в буддистской одежде и с выбритыми головами, хотя прекрасно знали об отношении Оды Нобунаги к монахам. Всего было около двенадцати тысяч человек. Они заняли все возвышенное место, на котором выращивали овощи и пшеницу. Урожай давно собрали, и на полях осталась сухая ботва и высокая стерня, в которой копалась детвора, выискивая утерянные колоски.

По приказу Оды Нобунаги мое подразделение вместе с приданными асигару-яри, готовое к бою, стояло между замком Нагасима и этим местом, чтобы, как я думал, остановить сохэев, если попробуют прорваться вслед за вышедшими. Я предполагал, что наши воины обшмонают последних, отберут все ценное, после чего отпустят. Может быть, убьют несколько монахов для острастки и чтобы потешиться. Я недооценил Оду Нобунагу. Хитрость сохэев нарвалась на его коварство.

По звуку труб большой наш отряд встал позади моего, перекрыв дорогу, по которой вышли осажденные. После чего трубы позвали в бой. Отважные воины, в первую очередь самураи, напали на вышедших со всех сторон. Рубили катанами и кололи копьями без пощады женщин и детей. Я отвернулся, чтобы не видеть то, что не могу остановить. Крики, стоны, призывы о помощи слились в протяжный гул, в котором я не хотел вычленять отдельные звуки. Это была симфония под названием «Хочу жить за чужой счет», причем исполняли ее обе стороны, только для одних звучала финальная часть, а для других начало или середина. У меня появилось предположение, что это еще и ритуал, повязывавший кровью Оду Нобунагу с его армией. Теперь любой его воин — смертельный враг Икко-икки и наоборот.

Поняв, что оказались в западне, толпа заметалась, громко истеря. Кое-где удавалось прорвать кольцо убийц, но дальше поджидали лучники, а особо резвых догоняли конные самураи. Тех, кто прыгал в реку и пытался уплыть, догоняли и убивали воины на лодках. Били веслами по голове, пока не утонет. Вода в реке вскоре стала бледно-коричневого цвета.

Я видел, как несколько человек спрятались в тростнике, зарывшись в ил. Закладывать не стал. Всегда кому-нибудь должно повезти.

— В следующем году мои крестьяне соберут на этом поле богатый урожай! — весело произнес Ода Нобунага.

Кому что, а курке просо.

Представляю, хотя нет, не могу представить, что чувствовали сохэи, наблюдавшие за убийством своих родных и близких. Наверное, слышали крики о помощи, но так и не сподобились на жертвенный подвиг. Впрочем, могли догадаться, что именно этого и ждут от них, чтобы перебить на открытом пространстве. Любой из этих вариантов был проигрышным, хотя, как по мне, погибнуть, защищая родных, было бы по-мужски. Сохэи решили пожить еще какое-то время, пусть и впроголодь, пусть и с чувством вины, пусть и опозоренными, но с малюсенькой надежной на спасение. Хотя наверняка наставники убедят их в том, что у настоящего монаха не должно быть семьи, что бог помог избавиться от искушения. Любые оправдания наших гнусных поступков отлиты в граните.

57

Замок Нагасима и монастырь Гансё-дзи мы штурмовали одновременно. К тому времени враги, посидев на строгой диете и потратив много воинов во время вылазок, по большей части неудачных, озлобели и ослабли. Наверное, первое компенсировало второе, но на драконов уж точно не тянули. Теперь против нас сражались не отчаянные, а отчаявшиеся.

Моё подразделение было разделено на две равные части. Первой, атаковавшей замок, командовал я, второй — мой сын и заместитель Иэнага, уже умудрившийся сделать меня трижды дедом империи Нихон. Начали рано утром. Ночью был дождь, трава еще не высохла. Мои сапоги стали мокрыми, пока добрел до шатра Оды Нобунаги, который в европейской кирасе «гусиная грудь», подаренной иезуитами, поддерживавшими его борьбу с буддистами, стоял возле входа в свой большой кожаный темно-красный шатер, казавшийся черным.

— Придется подождать, когда подсохнем, иначе порох отсыреет, — доложил я Оде.

— Справимся и без вас, — отмахнулся он и отдал приказ выдвигаться асигару-яри и асигару-сясю, а во втором эшелоне — самураям.

Стены Нагасимы были высотой метров пять, причем нижние метра полтора сложены из камня. Синоби несколько раз пытались поджечь и замок, и монастырь, но ничего не получилось из-за дождей и бдительной караульной службы осажденных. Наша пехота несла длинные лестницы из бамбука. Перекладины вставляли в отверстия в двух толстых стволах, вырезанные в одном немного выше узловой перетяжки, а в другом ниже. Такие лестницы легче и надежнее деревянных. К воротам катили таран с довольно длинным и толстым бревном с бронзовым наконечником в виде головы рыбы, наверное, кита. В одном месте смогли собрать из бамбуковых жердей, воловьих шкур и деревянных колес легкую передвижную башню, которая использовалась лучниками, потому что подкатить к стене замка вплотную не позволял рельеф местности.

Поддержку пехоте оказывала «артиллерия», которая у нихонцев была не ахти. В Западной Европе уже несколько веков назад использовали требушеты, метавшие камни в пару центнеров, а здесь всё было в зачаточном состоянии. Для метания стрел и камней использовали станковые арбалеты разной величины, отправлявшие снаряды на дистанцию от нескольких десятков до нескольких сотен метров, и гибкие стволы (доски), нижний конец которого надежно крепили, а верхний с «ложкой» для камня нагибали с помощью веревок, а потом отпускали. Подобием требушета можно назвать хассекибоку (машина летающих камней) — приспособление коромыслового типа, на один конец которого клали камень или бомбу, а второй резко опускали с помощью веревок человек восемь-десять, но одну очень большую обслуживали четыре десятка. Впрочем, для того, чтобы доставить во двор замка с дистанции полсотни метров керамическую бомбу весом в полкило хватало гибкой доски, что и продемонстрировали с помощью боеприпасов, изготовленных моими людьми. Результативность их была очень хороша, потому что на малом пространстве было собрано много людей. Если бомба залетала во двор, что, к сожалению, случалось не всегда, осколки выкашивали по несколько человек за раз.

Сохэи продержались несколько часов. Волны атакующих накатывались на их укрепления одна за другой, вскоре передвигаясь по трупам и тяжело раненым соратникам, слоев которых под стенами с каждым разом становилось все больше. Изрядно потрепанные подразделения сменяли новые, и штурм продолжался. Сперва мы преодолели стены, и сражение переместилось во двор, где осажденные уже не имели преимущества более высокой позиции, но и наша «артиллерия» прекратила обстрел. Что там происходило, я не видел, только слышал крики, стоны и звон оружия. Судя по звукам, рубились там знатно. Вскоре шум стал затихать. Видимо, уцелевших сохэев загнали в трехъярусную тэнсю. Терять людей на захват башни не сочли нужным, подожгли ее. Кто-то попытался вырваться из горящего сооружения или предпочел погибнуть от меча, а не от огня. Несколько десятков человек, как предполагаю, самых нерешительных или мечтательных, остались в тэнсю. Не знаю, на что они надеялись. Может быть, хотели задохнуться от дыма. В итоге оказались на крыше третьего верхнего яруса, куда уже подбирались алые языки пламени. Смерть от огня слишком мучительна, поэтому многие предпочли другую — прыгнуть вниз. Там выживших добили наши воины. Самые нерешительные сохэи все-таки погибли в огне, потому что тэнсю, выгоревшая снизу, резко «просела» и развалилась, скинув в самый жар тех, кто еще оставался на крыше. Наверное, это было наказание за то, что выбрали сразу два пути, причем прямо противоположные — монаха и воина.

58

Такэда Кацуёри был вторым сыном (первый погиб) великого полководца, но, согласно завещанию, даймё стал Нобукаца, его племянник. Отец хорошо знал, кому можно доверять власть, а кому нет. Только вот обеспечить преемственность был не в состоянии. Дядя стал регентом и фактическим главой рода. Когда мы осаждали Нагано, он ограбил восточные районы провинции Мино и захватил в провинции Микава горный замок Такатэндзин. Наша победа, видимо, приглушила малость его наступательный пыл, зиму сидел спокойно. Весной, узнав, что у Оды Нобунаги проблемы в провинции Этидзэн, где в монастыре Исияма Хонган-дзи опять забурлили Икко-икки, продолжил наступление в Микаве, захватил другой горный хамок Акати и обложил третий — Нагасино, собираясь, как думаю, расправиться сперва с более слабым Токугавой Иэясу, а потом схватиться с Одой Нобунагой. Мой «младший» сеньор попросил помощи у «старшего», и тридцатитысячная армия, направлявшаяся уничтожить очередной клоповник сохэев, повернула на восток.

В провинции Микава мы соединились с пятитысячной армией Токугавы Иэясу и вместе проследовали на равнину Ситарагахара, где расположились на берегу мелководной речушки Рэнгогава километрах в трех от осажденного замка Нагасино. Это место было удобным для атаки тяжелой кавалерии — главной силы рода Такэда. Во вражеской армии было три с половиной тысячи конных самураев, тщательно отобранных покойным даймё практически со всей территории империи. Зная вспыльчивый и упрямый характер Такэды Кацуёри, Ода Нобунага был уверен, что тот не устоит перед искушением разгромить врага одним сильным и тяжелым ударом, как неоднократно делал отец, несмотря на то, что имел под рукой всего пятнадцать тысяч воинов, то есть в два с лишним раза меньше, чем у нас. Что и подтвердила наша разведка, сообщив, что враг оставил возле замка Нагасимо около двух тысяч воинов, а основные силы спустились в долину.

Кстати, у Такэды Харунобу и синоби были самые отборные. Целая армия их состояла у него на жалованье и сопровождала во всех походах, а часть постоянно жила в других провинциях и доносила о ситуации там, предупреждая в критических случаях с помощью хорошо разработанной системы визуальных и звуковых сигналов. Он мог себе позволить это, потому что организовал разработку золотых рудников, чеканя свою монету, называвшуюся косюкин (золото Каи) и пользующуюся большим спросом в других провинциях. Как следствие, тех, кто расплачивался такими монетами, подозревали в сотрудничестве с Тигром Кай. Среди его синоби были и женщины (куноити), умело подсыпавшие яд в пищу или всаживавшие в самый интересный момент острую шпильку для волос в определенные точки. Если позволяла ситуация, жертва умирала сразу, если убийце нужно было время для отхода, чувствовала сперва легкий укол, на который в прорыве страсти не обращала внимания, а через день-два загибалась в страшных муках. Любвеобильный Ода Нобунага после того, как обострились отношения с Такэдой Харунобу, тщательно избегал интрижек с незнакомыми женщинами. На наше счастье безмозглый сын разогнал большую часть, как он считал, нахлебников-синоби. Некоторые из них перешли на службу к моим сеньорам. Один из этих синоби и сообщил нам об отряде, оставленном осаждать замок.

— Давайте отправим ночью небольшой отряд асигару-тэппо к Нагасино и обстреляем осаждавших. Ночные нападения бывают очень эффективными. Готов сам возглавить, — предложил я на военном совете, который проходил вечером в шатре Оды Нобунаги.

Под моим командованием было три тысячи шестьсот аркебузиров: две тысячи четыреста из армии Оды Нобунаги (еще полторы тысячи оставили защищать Киото) и тысяча двести Токугавы Иэясу.

— Это было бы здорово! — сразу поддержал мой «младший» сеньор.

Гарнизон замка из пятисот воинов уже месяц сидел в осаде. Двадцатилетний комендант Окудайра Нобумаса, зять Токугавы Иэясу по старшей дочери Камэхимэ, прислал гонца с просьбой о помощи, потому что провиант заканчивался. Если не выручить их или хотя бы не попытаться, репутация даймё подмокнет.

— Хорошо, — согласился Ода Нобунага, — но командовать будет кто-нибудь другой. Ты нужен мне здесь.

Командиром отряда из шестисот асигару-тэппо я назначил своего сына Номи Иэнагу, тщательно проинструктировав, что делать и чего не делать ни в коем случае. Пусть выслужится перед своим тестем, докажет, что породнились с ним не зря. Отряду были приданы проводники из местных жителей, которые обещали довести незаметно и без проблем к нужному месту, и следом отправили караван вьючных лошадей с провиантом. Не скажу, что сильно переживал за сына. Отцовский инстинкт у меня притупился при таком количестве детей. Приказал разбудить меня, если в горах послышатся выстрелы. Ночью они будут слышны далеко.

И меня разбудили заполночь. Грохотало наверху славно и, что важнее, долго. Вспышек при выстрелах видно не было, поэтому казалось, что гремят рассердившиеся горы. Судя по тому, что звуки смещались в сторону долины, отряд Номи Иэнаги гнался за удирающими врагами, хотя я строго-настрого запретил делать это. К счастью (или нет?), вскоре в горах стало тихо. Надеюсь, что отряд аркебузиров зашел в замок Нагасино, усилив его гарнизон и доставив провиант.

59

Сражение началось рано утром двадцать девятого июня. Дату высчитал сам, отталкиваясь от летнего солнцестояния, которое называется гэси и является началом десятого из двадцати четырех нихонских времен года и сезона дождей. Всего четыре времени года — это, по мнению аборигенов, слишком общо́, надо разложить на двадцать четыре полочки. Как догадываюсь, наша ночная атака взбесила самоуверенного Такэду Кацуёри. Едва рассвело, он начал готовить свою армию к бою. Видимо, спешил еще и потому, что небо заволокли тучи, вот-вот должен был хлынуть тропический ливень и вывести из дела огнестрельное оружие. Впереди он поставил тяжелую конницу, которая должна была атаковать широким фронтом, а за ней пехоту, в том числе и асигару-тэппо. По данным разведки, у него осталось около пятисот аркебузиров, и те находились в загоне, а при отце было раза в три раза больше и имели более высокую оплату, чем пешие копейщики и лучники. Вот уж действительно природа отдохнула на сыне.

Мы подготовились к такой атаке. По моему совету вечером и ночью перед построенными в шесть шеренг асигару-тэппо были нарыты глубокие ямки, чтобы лошади ломали ноги, и вкопаны в четыре ряда заостренные, бамбуковые стволы, наклоненные навстречу врагу, а дальше ждали присевшие пикинеры. За аркебузирами срыли склон холма, сделав отвесную стену высотой метра два, чтобы лошади не могли запрыгнуть. Там встали асигару-тэппо и — сясю. На вершине холма, как зрители на галерке, сидели на раскладных стульях два даймё с металлическими веерами, окруженные надежными самураями. Успех сражения зависел от того, пойдет дождь или нет, поэтому на обеих сторонах поглядывали на темное небо, затянутое брюхатыми тучами, и молились общим богам, но с противоположными просьбами. У нас молившихся было в два с лишним раза больше, поэтому, наверное, всего лишь пару раз прогремел гром, но так и не полило.

После вторых раскатов в небе у Такэды Кацуёри сдали нервы, приказал атаковать. Загудели трубы — и тяжелая конница, быстро набирая скорость, понеслась плотной массой на нас. Зрелище, конечно, впечатляющее. Перестук тысяч лошадиных копыт сливается в грозный гул, как бы застрявший на одной ноте, и создается впечатление, что на тебя несется тяжеленная плотная однородная лавина, которая снесет всё на своем пути. Даже у опытных бойцов холодок пробегает по спине и сводит от страха яйца.

Мне вспомнилось, как в кинотеатрах в годы моего детства перед художественным фильмом обязательно показывали идейно выдержанный документальный, который начинался с летящего на зрителей паровоза. Бабушка рассказывала, что сперва зрители от испуга выпуливались из зала. Это такой был юмор у тогдашних кинематографистов. Время от времени пленку зажевывало, и она плавилась, дымя, и зрители несколько секунд видели на экране коричневатые пузыри и орали «Сапожник!». Не знаю, какое отношение имел к кинопроектору представитель этой профессии и почему выбрали именно его. Потом на несколько минут, пока киномеханик устранял порыв, наступала тьма, и зрители начинали переговариваться, а на задних рядах — целоваться.

Вот что-то похожее произошло и на поле боя. «Зрители» не разбежались. Конница, доскакав до первых ямок, начала валиться, образовывая шевелящиеся кучи — пленка начала зажевываться. Тех, кто все же добрался до частокола, встретили залпы аркебуз — и плёнка застряла и задымила, плавясь. Шеренги асигару-тэппо караколировали, стреляя залпом и выкашивая врагов десятками, если не сотнями. Во всадника попасть легче еще и потому, что стрелок целиться в грудь коня, а не в ноги человека, что кажется целесообразнее, что ли. Вскоре над частоколом повисло черное густое облако дыма от сгоревшего пороха, которое словно разделило поле боя на две части: в одной четко, я бы даже сказал, механически, выполняли маневры и стреляли воины, а в другой падали убитые и раненые люди и лошади. Из уцелевших первые от боли и страха орали и стонали, вторые надрывно ржали.

Я стоял позади своего подразделения на выступе метровой высоты, сделанном в склоне холма, срезанном вертикально. Сперва мне хорошо было видно, как грозная лавина, словно бы наткнувшаяся на невидимую стену, начинает распадаться на отдельные элементы, «крошиться». Прорваться смогли единицы, и тех подняли на пики. Энергия лавины быстро упала практически до нуля. В нее продолжали залпами с четкой монотонностью лететь пули, заставляя двинуться в обратную сторону. Я пропустил этот момент. К тому времени облако черного дыма поднялось выше, закрыло обзор. Услышал радостные крики на вершине холма и скомандовал прекратить огонь. Когда дым рассеялся, увидел перед частоколом длинный и широкий вал из тысяч убитых и раненых людей и животных, который шевелился, вспучиваясь то тут, то там и издавая глухой протяжный звук, и напоминал очень густую массу, нагретую до кипения. Так выглядели похороны эпохи самураев.

60

Военная статистика предпочитает оперировать круглыми цифрами. Само собой, никто не пересчитывал трупы на поле боя, но все точно знали, что врагов погибло десять тысяч, а наших — всего пять сотен или немного больше. Двадцать к одному — звучит красиво. К этому надо добавить, что победили не абы кого, а наследника самого Такэды Харунобу, можно сказать, тень великого воина, что придавало случившемуся мистический смысл. Теперь ни у кого не должно быть сомнений, что Ода Нобунага исполняет волю не только тэнно Огимати, но и богов.

Уцелевшие вассалы рода Такэда начали разбегаться в разные стороны, в том числе к победителям. Токугава Иэясу с удовольствием принимал в свои ряды бывших врагов, заодно увеличивая за счет их владений подконтрольную территорию и становясь богаче и сильнее. Параллельно расправлялся со своими предателями. Таких тоже хватало. Конфискованные владения раздавались тем, кто сделал правильный выбор и доказал преданность на деле. Таковыми, в том числе, стали Окудайра Нобумаса, комендант замка Нагасимо, и мой сын. Первого наградили землями в более хорошем месте с позволением построить своё родовое гнездо, а второму подарили освободившийся Нагасино с прилегающими деревнями, довольно бедненькими, которые давали около шестисот кокку риса. Такая себе награда: доход от крестьян едва покрывает расходы на содержание гарнизона. Понимая это, Токугава Иэясу позволил, точнее, приказал зятю начать и здесь производство пороха. Теперь уже ни у кого не было сомнений, что будущее за огнестрельным оружием.

Оставив младшего союзника освобождать территории провинции Микава, захваченные врагами, и налаживать на них жизнь и порядок, Ода Нобунага повел свою армию в провинцию Этидзен, где, подбодренная нападением Такэды Кацуёри, восстала местная шушера. Правда, к тому времени, узнав о нашей победе, часть бунтовщиков быстро подпрыгнула и на лету переобулась, прислав гонцов с сообщением, что у них случилось временное помутнение разума, что верны, как и прежде, что примкнут к нашей армии и помогут расправиться с настоящими, упоротыми злодеями.

Обычно такие стараются чрезмерными делами загладить вину. Так и случилось. Перебежчики двигались в авангарде нашей армии и выполняли всю самую грязную работу, уничтожая в первую очередь сохэев из Икко-икки и заодно сводя счеты с собственными врагами и убирая свидетелей своего предательства. Как такового генерального сражения не было, потому что у наших врагов не появился харизматичный лидер, который сумел бы объединить их. Наша армия, разделившись на три части, быстро подавала мелкие очаги сопротивления. В основном это делалось руками самураев, асигару-сясю и — яри. Мои подчиненные редко принимали участие в боях, потому что старшие командиры получили приказ расходовать порох только в важных сражениях.

За пару месяцев в провинции стало некому бунтовать. По прикидкам мы уничтожили около двенадцати тысяч сохэев и примкнувших к ним самураев, горожан и крестьян. Тысяч сорок членов их семей были проданы в рабство. Самое интересное, что работорговцами, следовавшими за нашей армией, были не только японцы, но и португальцы и недавно появившиеся здесь испанцы, которым нужны были работники на плантациях по выращиванию специй в Индии и на Филиппинах. Разрешение на занятие такой деятельностью они получали у Оды Нобунаги за определенное количество аркебуз.

Новым правителем провинции Этидзен стал Сибата Кацуиэ, одним из первых переметнувшийся на сторону тогда еще Большого дурака из Овари. За эти годы он доказал преданность и проявил неплохие командирские и административные способности. Пять лет назад во время защиты вверенной ему крепости Тёкодзи в провинции Оми получил погоняло Разбиватель кувшинов. Когда враги перекрыли водопровод, надеясь взять измором, Сибата Кацуиэ разбил все кувшины с запасами воды и повел гарнизон в атаку. В данном случае поговорка о загнанной в угол крысе оказалась верной. С тех пор Ода Нобунага поручал ему самые важные дела. Резиденцией правителя стал замок Китаносё, расположенный на севере провинции, чтобы было ближе к провинции Кага, которую, а потом и соседние с ней, требовалось захватить. Чем больше было побед, тем грандиознее становились планы Оды Нобунаги.

61

Видимо, заниматься самому всей этой ерундой ему стало скучно, поэтому в декабре передал управление кланом, провинциями Овари и Мино и замок Гифу старшему сыну Оде Нобутаде. За собой оставил стратегическое командование. Делать это решил из нового замка Адзути, построенного в лучших западноевропейских традициях, о которых я рассказал его архитектору Окабэ Матаэмону подробно и, что важнее, доходчиво. До этого он занимался строительством кораблей, соорудив для своего правителя что-то довольно высокое и громоздкое, длиной пятьдесят девять метров и шириной тринадцать. Любой большой военный корабль нихонцы называют атакэ-бунэ. К счастью для этого сундука с веслами, бороздить ему придется озеро, которое одни называют Оми в честь провинции, в которой находится, другие Авуми (Пресное море), а третьи Бива в честь музыкального инструмента, на который похоже формой. Это самый большой пресноводный водоем Нихона (Японии), расположенный на самом большом острове Нихон (Хонсю), причем рядом с двумя главными дорогами страны. Отсюда удобно контролировать ее всю, поэтому здесь и начали сооружать крепость на мысовом холме высотой метров сто, если не ошибаюсь. Я выбрал это место и показал «архитектору», где, что и как возводить. Новшеством для японцев будет многое, но самым ярким — каменные стены высотой метров десять и двадцатиметровый донжон в центре, который получит привычное название тэнсю и некоторые архитектурные излишества, чтобы соблюсти национальную преемственность.

Место, конечно, красивое. Я бы сам пожил на берегу этого озера. Водичка в нем чистейшая и, как мне показалось, температура одинаковая, что на поверхности, что на дне, хотя мелким не назовешь, кое-где, говорят, метров до ста глубиной. Правда, термометра у меня нет и во впадины не погружался. Здесь отличнейшая охота на пернатых и рыбалка. С удовольствием сидел бы с удочкой по утрам, постреливал из лука по уткам и гусям вечерами, и сутки напролет любовался восхитительными пейзажами, но, к сожалению, спокойно существовать в этом райском уголке не дадут пассионарии типа обоих моих неугомонных сеньоров.

Кроме них, хватало и других накрученных придурков, которым по самым разным причинам не сиделось тихо и спокойно. Одним из них был Хатано Хидэхару, даймё провинции Тамба. Раньше его клан был в холуях у Миёси. После падения последнего подчинился Оде Нобунаге. Теперь вот решил стать независимым. Чтобы привести его в чувство, в Тамбу отправили армию под командованием Акэти Мицухидэ. Судя по тому, кого назначили главнокомандующим, предполагалось, что сопротивление будет слабым. Оказалось, что Хатано Хидэхару хорошо подготовился к вторжению. В итоге наша армия долго и нудно осаждала маленькие замки, а в это время ей наносили неприятные удары небольшие отряды противника.

Еще одним скопищем неудовлетворенных жизнью оказался монастырь Исияма Хонган-дзи. Сохэи перешли в наступление, захватив несколько наших фортов, сооруженных по периметру их территории. В итоге основная часть нашей армии отправилась не в провинцию Тамба, чтобы раз и навсегда решить вопрос с Хатано Хидэхару, а к устью реки Ёдо на очередные разборки с Икко-икки. Чуть позже туда прибыл наш флот под командованием Куки Ёситаки, правда, тот еще. Ни Ода Нобунага, ни Токугава Иэясу раньше не имели боевых кораблей и в морских сражениях не участвовали, поэтому плохо представляли, что надо, чтобы надежно блокировать Исияму Хоган-дзи. Поскольку я как-то в присутствии обоих сеньоров довольно насмешливо отозвался о нихонских кораблях, обращаться ко мне за советом, наверное, постеснялись. В итоге им настроили больших, медленных, неповоротливых атакэ-бунэ с многочисленными экипажами, в том числе с асигару-тэппо, ни разу не участвовавших в морских боях. Эти корабли произвели впечатление не только на обоих даймё, но и на сохэев, которые отошли от берега, чтобы не быть в зоне поражения наших стрелков. Несколько дней на реке отсутствовало днем движение любых вражеских плавсредств. Затем враги поняли, что можно запросто проскакивать на юрких лодках и джонках мимо медленных и неповоротливых атакэ-бунэ, и снабжение монастыря возобновилось, пусть и не в прежних объемах, что делало его осаду малоэффективной.

Морская осада продлилась не долго. Где-то через месяц нагрянул флот рода Мори, который владел четырьмя провинциями в западной части острова Хонсю. Суда были средние и маленькие, причем самых разных конструкций, но экипаж на каждом из пиратов, которые занимались промыслом и у своих берегов, и у китайских и корейских.

Кстати, пока что отношение между жителями Японии, Китая и Кореи нормальные, потому что постоянно случаются миграционные волны во все три страны. В будущем японцы будут считать китайцев, у которых переняли почти всё, варварами, а корейцев, поступивших точно так же — китайцами, которые хотят быть похожими на японцев. В ответ на это и в оплату за прошлое, китайцы будут воровать изобретения у обоих своих соседей и без смущения изготовлять контрафакт.

Морское сражение случилось во второй половине дня. На всех атакэ-бунэ экипажи отдыхали, не удосужившись выставить караулы. Чего следить за лодками, снующими по реке вверх-вниз по течению⁈ Всё равно не догонишь. Наверное, кто-то все-таки заметил приближающуюся флотилию, но или счел ее своей, или не принял всерьез. Что смогут эти судёнышки с малочисленными экипажами против грозных кораблей⁈

Еще и как смогли. Я наблюдал с берега. Пришел с небольшой охраной искупаться и стал свидетелем морского боя. Тактика вражеского флота была незамысловата. Само собой, брать на абордаж боевые корабли с многочисленными экипажами не собирались. Громоздких уродцев все равно никому не продашь, разве что разберешь на дрова. Приблизившись к носу или корме, где меньше стрелков, закидывали, раскручивая на веревке, керамическими гранатами, разгоняли воинов, а потом — горящими шарами из рисовой соломы или зажженными дротиками и стрелами. Сухие деревянные корабли загорались быстро и полыхали ярко. Экипажи, кто умел плавать, сигали за борт и гребли к берегу. Их догоняли и глушили веслами и брали в плен, чтобы продать в рабство, или убивали копьями. Через пару часов на рейде остались только догорающие остовы атакэ-бунэ и один колыхался на волнах вверх килем, точнее, килей была два, и оба располагались в кормовой части днища, не доходя немного до мидель-шпангоута.

Как раз в это время на берег моря прискакал Ода Нобунага. Не знаю, что он думал, глядя на догорающие корабли. Наверное, вспоминал, сколько денег было потрачено на их постройку и на покупку так нужных его армии аркебуз и пороха, которые утонули вместе с асигару-тэппо, назначенными в экипажи. Что я знал точно, так это то, что судьба матросов и солдат не интересовала его от слова абсолютно.

62

Храмовый комплекс Ситэнно-дзи (Четыре владыки) был создан, если я правильно посчитал, в конце шестого века нашей эры принцем Сётоку в честь победы буддистов над синтоистами в Нихоне, поэтому считался «придворным», местом паломничества тэнно и членов его семьи, а также их свит. Видимо, во время гражданской войны не все было по-божески, потому что монастырь сгорал несколько раз, причем однажды из-за молнии, то есть не только на земле, но и наверху это место не считали «чистым». До прошлого года его служители дистанцировались от Икко-икки, не желая ссориться с тэнно Огимати, который благоволил Оде Нобунаге. Не знаю, почему они изменили решение. Подозреваю, что пришло время Ситэнно-дзи сгореть в очередной раз, и с небес (или где находятся буддийские боги?) подсказали, как добиться этого в кратчайший срок. Наши войска плотно обложили его, перекрыв доступ провианта. Ждали, когда сдадутся. Не, чтобы Ода Нобунага боялся гнева богов. Нет, отношение к буддизму у него было чисто утилитарное. Ему очень понравились слова Вольтера, пересказанные мной, что религия — это встреча дурака и мошенника. Хотя его самого когда-то называли дураком, причем большим, предпочитал вторую роль, пусть и маленькую. Как предполагаю, тэнно Огимати попросил не трогать — и даймё услышал его.

Всё шло к тому, что Ситэнно-дзи останется невредимым, если бы в один прекрасный день Ода Нобунага не ехал в тех местах в окружении большого отряда преданных самураев. Стрелок-синоби спрятался в кустах на вершине невысокого холма, метрах в семидесяти от дороги. Судя по меткости, бил из длинностволого мушкета, может быть, с нарезным стволом, как мои. Военные секреты хранятся коротко, как бы надежно их ни скрывали. Найти литейщика, изготовившего стволы для меня, было не трудно. Да и я не запрещал рассматривать мое оружие. Свинцовая пуля пробила металлическую пластину и неглубоко влезла в бедро даймё, не добралась до кости. То ли пороха положили мало, то ли качество было плохое. Впрочем, при попадании в живот хватило бы отправить на тот свет. Пулю тут же выковыряли ножом. Крови было много, хотя рана так себе. Часть самураев тут же кинулась к лежке стрелка. Схватить не смогли, оказался шустрым, зато прошлись по следам почти до Ситэнно-дзи. Был ли синоби из обслуги храмового комплекса или специально подставил — разбираться не стали.

Штурм начался на следующее утро. Особого сопротивления не ожидали, поэтому мне было приказано выделить всего один отряд из шестисот асигару-тэппо на тот случай, если и у противника будет огнестрельное оружие. Клин будем вышибать клином. Судя по трофеям, оружейники из Сакаи обслуживали обе стороны конфликта, несмотря на строгий приказ Оды Нобунаги. Оказалось, что за ночь сохэи перебросили на территорию Ситэнно-дзи большой отряд, решив дать бой. Как догадываюсь, предполагали, что на штурм практически беззащитного храма будет брошено мало сил, победа над которыми подняла бы боевой дух осажденных. На счет количества атакующих они не ошиблись, а вот планы на выигрыш разрушили мои подчиненные.

Я тоже счел, что бой будет коротким, легким, даже собирался поручить командование одному из касиру. Утро выдалось солнечным и с приятным, освежающим ветерком с залива. Сидеть в лагере было скучно, поэтому решил проехаться со своими подчиненными к Ситэнно-дзи, посмотреть на него до того, как превратится в пепел. Двигались мы в конце колонны по главной дороге, ведущей к храму.

Нас ждали перед каменными ториями — высокими воротами без створок и с двумя верхними перекладинами. Это обязательный элемент синтоистского храма. В буддистских ставят только в том случае, если есть и капище конкурентов. Никаких стандартов пока не придумали, тории бывают самых разных конструкций, чаще с одной поперечной перекладиной или даже веревкой. Это просто обозначение начала священной территории. В больших, богатых храмах в вертикальные столбы вставляют ниже вторую перекладину и на верхнюю кладут вогнутую накладку (касаги) и даже изредка делают ворота тройными. Буддисты красят тории, как и все свои культовые строения, в красный цвет. У синтоистов всё скромнее. За воротами, на одной линии с ними, находился храм в виде деревянной пятиярусной (земля-вода-огонь-воздух-небо) пагоды, по обе стороны от которой располагались служебные помещения, в том числе госпиталь, обслуживавший бесплатно всех, кто обратится за помощью, независимо от вероисповедания. Так ненавязчиво показывают, чьи боги лучше служат людям.

Я не видел, что там впереди, поэтому, когда наша колонна остановилась, съехал на обочину, чтобы мой конь пощипал травы. Там меня и нашел самурай из свиты Хасибы Хидэёси, командовавшего карательной операцией. Оказалось, что сохэи за ночь основательно подготовились к нападению. На площади перед ториями были вкопаны в пять рядов колья из бамбука, не объедешь. Сразу за ними стояли на колене в пять шеренг пикинеры, за ними глубиной в три шеренги и шириной около сотни человек — аркебузиры, а потом смешанная пехота, в основном вооруженная нагинатами. То есть враг скопировал введенную мной тактику, разве что огнестрельного оружия хватило всего на три сотни воинов. Наши самураи прекрасно знали, чем заканчиваются атаки на такое построение, поэтому и позвали меня на совещание.

Мне хватило одного взгляда, чтобы оценить ситуацию и принять решение, поэтому, не дожидаясь вопросов Хасибы Хидэёси, который явно не знал, что надо делать, сказал ему:

— Первыми пойдут асигару-тэппо.

Мои подчиненные перешли вперед и перестроились в шесть шеренг, которые оказались немного длиннее вражеских. Я на коне расположился позади. Отдавал приказы громко, рявкая, для чего японский язык подходил, как никакой другой. Пока что ситуация не отличалась от того, как было во время частых тренировок, и подчиненные четко выполняли мои команды — шагали в ногу, приближались к врагу. С каждым шагом росло напряжение. Чем ближе подойдем, тем больше шансов, что тебя убьют или ранят.

— Смелее, воины! — подбодрил я.

Сразу после моих слов и грянул первый вражеский залп. Расстояние было метров семьдесят, великовато для аркебуз, но в одного моего подчиненного попали. Он присел, выронив аркебузу. Соратники обогнули его и встретили второй залп и третий. Караколирование у сохэев проходило не так гладко, как у нас. Слишком торопились, из-за чего сталкивались, мешали друг другу. Наверное, добавлялось и напряжение первого такого боя. Черный дым частично скрыл их, и за время паузы мои асигару-тэппо преодолели нужную дистанцию, вышли на пятьдесят шагов, остановились по моей команде и произвели первый залп, который почти совпал со следующим вражеским.

Вот тут-то и сказалась разницу в выучке и боевом опыте. Вряд ли враги целились именно в меня, но рядом, выше голов моих подчиненных, просвистело, как мне показалось, несколько десятков пуль, то есть взяли слишком высоко. Зато наш залп выкосил примерно треть вражеской шеренги. И следующий прозвучал быстрее, нанеся примерно такой же урон. После нашего третьего ситуация для врага стала печальной, а после шестого и вовсе критичной. Уцелевшие, около сотни, все-таки продолжили стрелять, пусть и вразнобой и подолгу перезаряжаясь под обстрелом. Понадобилось еще один раунд караколирования, чтобы вражеское подразделение, сократившееся человек до сорока, дрогнуло и побежало. Вдогонку им полетел еще один залп, сбивший несколько человек и придавший ускорение. Их пример оказался заразительным. Стоявшие за ними асигару-нагината и перед ними асигару-яри, которым тоже немного перепало, поняли, что погибнут зазря, и, вместо того, чтобы атаковать нас, а результат был бы не в нашу пользу, драпанули вслед за своими стрелками. Огнестрельное оружие пока что имеет мистический ореол, бонус морального подавления. Несколько залпов вслед убегающим выкосили несколько человек и убедили уцелевших, что на стороне Оды Нобунаги злые потусторонние силы.

Я приказал подчиненным разделиться на две части и перестроиться на краях дороги, освободив середину ее для нашей конницы, после чего повернулся к Хасибе Хидэёси и сделал приглашающий жест: преследуйте деморализованных!

Это самураи умеют и любят. Они нарубили в разы больше, чем мы настреляли. Дорога к храму была устелена трупами. Символично и единственно верно.

63

Налюбовавшись горением храмового комплекса Ситэнно-дзи, Ода Нобунага надежно обложил с суши соседний Исияма Хонган-дзи, после чего повел армию в провинцию Кии. Это горная местность с густыми тропическими лесами и самое дождливое место в Нихоне. Шустрые мошенники придумали байку, что именно здесь умерла богиня Идзанами, родившая японские острова. Виновницей гибели стала гора Коя, на которой и почила роженица. Там теперь находится вход в Гокураку дзёдо (Чистая земля) — синтоистский вариант рая. Каждый приличный нихондзин обязан совершить паломничество сюда, чтобы запомнить дорогу, по которой будет перемещаться его душа после смерти тела, чтобы попасть в заветное место. Каждый неприличный — тем более. Во многие нынешние синтоистские храмы не пускают женщин и прочих сумасшедших, а также слепых, калек, преступников, а в Кии рады всем. Более того, здесь можно раскаяться, получить прощение за былые грехи и начать жизнь с чистого листа бумаги васи. Само собой, провинция занимает первое место в Нихоне по количеству храмов на душу населения. Сохэи не могли оставить такое место без надзора, крепко обосновавшись в Кии. Вот мы и пришли избавить одних мошенников от других.

Дороги там были хорошие. Основных пять: Большая, которая шла от Киото, Средняя, Малая, от города Исэ и горы Оминэ. Они соединены вспомогательными. За много веков монахи и паломники выложили дороги булыжником или каменными плитами, сделали ступени на крутых подъемах. На обочинах почти впритык располагались кумирни, монастыри, приюты для паломников… Лоха надо доить на всех этапах.

Мы прошли по этим дорогам, разрушая почти все на своем пути. Почему Ода Нобунага оставлял целыми некоторые культовые строения, я понять не смог, не нашел никакой системности. Скорее, просто понравились или настроение было хорошее. Представляю, как его будут материть археологи лет эдак через четыреста. Впрочем, в Японии не будут зацикливаться на старине. Новое, построенное или произведенное по лекалам предков, считается древним.

Зато бритоголовых монахов уничтожали всех, независимо от возраста и способности носить оружие. Я подсказал Оде Нобунаге метод, разработанный лет через сто тридцать при подавлении Стерелецкого бунта Петром Первым, которого даймё сильно напоминал мне — повязать кровью всех своих воинов, заставив каждого казнить какого-нибудь священнослужителя. Теперь буддисты будут вынуждены проклинать всю его армию, что нерационально. Впрочем, уклонистов и раньше не было. Японцы во все времена отличались нескромной тягой к дисциплине, законопослушности. У них даже преступность будет только организованная, четко структурированная.

Само собой, сохэи стремительно разбегались при приближении нашей армии. Они лучше знали местность, где можно укрыться, отсидеться. Вот тут-то бывший крестьянин Хасиба Хидэёси и подсказал еще один метод зачистки, предложив платить медную монету в четыре мона за каждую бритую голову. За такие деньги можно купить раба-подростка, или рабыню, или лодку-корыто, или заплатить налоги…

У крестьян во все времена во всех странах хронические нехватка денег и желание их получить любым путем, поэтому головы нам понесли со всех сторон и в большом количестве. Точнее, сперва ручеек был жиденький, но, когда по провинции Кии разошелся слух, что Ода Нобунага платит сразу, не задавая вопросы, хлынул поток. Предполагаю, что несли и из соседних регионов, и не только сохэев, и даже не только монахов, обривая головы уже после убийства. Даймё не жадничал, платил всем. Головы сжигали на больших кострах, количество которых сперва увеличивалось, потом постепенно стало уменьшаться. Иногда не успевали утилизировать всё, оставляли на следующий день. Чтобы головы не использовали по второму разу, я посоветовал после оплаты отрезать левое ухо. Уши почему-то не сжигали, кидали на съедение животным и птицам. Наверное, чтобы унизить убитого еще больше.

В итоге крестьяне и все, кому нужны были деньги, сделали за нас бо́льшую часть грязной работы. Найти буддистского монаха в провинции Кии или поблизости стало большой удачей. Заодно значительно снизили продовольственную нагрузку на крестьянство Нихона. Всё-таки содержать огромную армию бездельников очень накладно. Время от времени ее надо резко сокращать, что и будет случаться везде. На моей памяти христиане вырезали язычников, иудаистов и мусульман, католики — протестантов, и в первой моей жизни, как исключение, без крови резко сократили представителей секты коммунизм, практически обнулив ее. Освободившееся место сразу заняли представители других сект. Когда и этих станет слишком много, тоже обнулят как-нибудь. Количество трутней не должно превышать определенный процент от кормовой базы улья.

64

Пройдясь огнем и мечом по провинции Кии, наша армия направилась к Исияме Хонган-дзи, чтобы расправиться с последним инкубатором сохэев. Эти планы сорвало вторжение армии под командованием Уэсуги Кэнсина по прозвищу Тигр Севера, даймё провинции Этиго, в провинцию Ното. которая ранее была в сфере его влияния. Люди Оды Нобунаги устроили там переворот, заставив даймё Хатакэяму Ёсинори сделать сеппуку и назначив на его место более сговорчивого племянника Хатакэяуа Ёситаку. До недавнего времени Уэуги Кенсин был лепшим врагом Такэды Харунобу и нашим союзником по принципу «враг моего врага — мой друг». Они с переменным успехом сражались пять раз в одном и том же месте — долине Каванакадзима. Как догадываюсь, чисто мерились писюнами, потому что, когда перекрыли подвоз соли в земли Такэды Харунобу, ее тут же прислал Уэсуги Кэнсин. Теперь он счел наши действия враждебными, перечеркнувшими союзнический договор, и нанес ответный удар.

Узнав об этом, зашевелились обиженные Одой Нобунагой во всех подконтрольных ему провинциях. Очень многим захотелось вернуть независимость, феодальную вольницу. Одним из них был Мацунага Хисахидэ, бывший сговорчивый комендант Киото, а теперь лишь даймё вассальной провинции Ямато. Три года назад он уже перебегал на сторону клана Миёси, но вовремя понял, кто победит, и переобулся еще раз. В тот раз его простили. В бытность комендантом Киото он завел там много сообщников, так что имел шанс захватить город без боя. Опасность представлялась реальной, поэтому Ода Нобунага повел армию к столице. Если ее захватят, врагов станет еще больше.

Проведя розыск в Киото и казнив всех, кто мог оказать содействие Мацунаге Хисахидэ, и дав армии отдохнуть, Ода Нобунага весной отправился в провинцию Ямато, чтобы расправиться с бунтовщиком. Зачистка была тотальная. Она должна была отбить у других охоту предавать. Впрочем, большинство вассалов клана Мацунага были под стать своему даймё — такие же предатели. Как только мы окружали замок, тут же приходил парламентер и предлагал подождать три дня. Если сеньор не прибудет на помощь, признают себя вассалами Оды Нобунаги. Сопротивление оказывали единицы, с которыми расправлялись жестоко, оставляя на месте замка пепелище.

Резиденция Мацунаги Хисахидэ находилась в замке Сигисан, который располагался на горе Сиго возле границы с провинцией Кавати. Был он примерно семьсот метров в длину и пятьсот пятьдесят в ширину. Защищен сухим рвом там, где склон был пологим. Деревянные стены высотой метров пять. Тэнсю четырехъярусная. Десять лет назад замок уже захватывали Миёси, после чего владелец и перешел на их сторону, а потом отбит нашей армией — и случился еще один кульбит.

Ниже на склоне горы располагался храмовый комплекс Чогосонси-дзи. Его, как и много других, построили в конце шестого века по приказу принца-регента Сётоку, который внедрил буддизм на территории Нихона. Посвящен храм буддистскому богу войны Бишамонтэну. По преданию, Сётоку обратился к нему с просьбой о помощи в предстоящем важном сражении с кланом Мононобэ и получил совет, что победит, если начнет битву в час, день и год Тигра. Принц-регент так и поступил — и вошел в историю. Поэтому ворота-тории здесь в форме тигра на непропорционально длинных ногах. Это был еще один из главных инкубаторов сохэев, поэтому всех, кто не спрятался в замке Сигисан, сделали короче на голову. Ни одно строение при этом не пострадало. Ода Нобунага уважал бога Бишамонтэну и принца-регента Сётоку, который тоже пытался сделать Нихон централизованным государством.

Замок Сигисан плотно обложили со всех сторон, чтобы никто не смог ни войти, ни выйти. Пока воины изготавливали большие щиты с бойницами для стрелков, лестницы и тараны. Действовали и синоби. Не знаю, что именно пообещал им Ода Нобунага, но суетились день и ночь напролет. Поджечь замок мешали тропические ливни, основательно промочившие все деревянные строения. Для бомбардировки надо подняться выше замка, а стартануть хотя бы с такой же высоты было негде. Нынешним дельтапланеристам далеко до их коллег из будущего. Оставались тайные ночные проникновения в замок для убийства даймё и других командиров. Внутри хватало своих синоби из других кланов, которые с энтузиазмом расправлялись с коллегами.

На штурм пошли сухим солнечным утром. Мои подчиненные оказывали огневую поддержку, спрятавшись за деревянными щитами с бойницами, которые подтащили к краю рва. Не думаю, что много врагов погибло от пуль, но шума аркебузы производили много, подавляли морально. Одно дело, когда стреляют из лука, и ты, заметив стрелу, успеваешь уклониться, спрятаться за зубец, а другое, когда смерть прилетает слишком быстро, не видишь ее, а слышишь, если попала не в тебя. Заодно черного дыма напустили, скрыли тех, кто внизу под стенами.

Сопротивление было серьезным. Среди осажденных много сохэев, понимавших, что живут, пока сражаются. Только вот было их на порядок меньше, чем осаждавших, которые накатывались волна за волной, не давая передохнуть. Сперва захватили одну из куртин, затем другую, третью… Бой сместился во двор замка. Судя по крикам и звону оружия, постепенно приближались к тэнсю. Я приказал подчиненным возвращаться в лагерь. Мы славно поработали и славно отдохнем.

Мацунага Хисахидэ совершил сэппуку, перед этим разломав все деревянные чашки для чайной церемонии, в которой считался выдающимся специалистом. Вот и занимался бы чаем тихо и спокойно и жил долго и счастливо, так нет, понесло его в политику, где церемонии не такие утонченные. Его голову нашли за пределами замка Сигисан, где был обрывистый склон. Старший сын дайме провинции Ямато, прихвативший голову папаши, чтобы врагам не достался ценный трофей, спрыгнул там со стены, сломал обе ноги, после чего катаной перерезал себе сонную артерию. Младший сын погиб в бою, как мужчина. На этом род Мацунага и закончился. Когда переобуваешься слишком часто, обувь слетает с ног, а голова — с шеи.

65

Разобравшись с ближними врагами, Ода Нобунага отправился воевать с дальними. Пока мы добирались до провинции Ното, Уэсуги Кэнсин доказал, что не зря зовется Тигром Севера: Нанао и Суэмори, обе главные крепости провинции, были захвачены, Хатакэяма Ёситаку совершил сэппуку, а его верные самураи переметнулась на сторону победителя. Встретились мы на берегах реки Тедори: наша армия была на левом, вражеская — на правом, более высоком. Река так себе, неширокая и мелковатая. Сток регулировался плотиной, построенной выше по течению. После чего начался нихонский вариант Великого стояния. Утром обе армии выстраивались каждая на своем берегу и ждали до вечера, после чего оставляли дозоры и возвращались в лагеря. Ода Нобунага надеялся на атаку врага, чтобы по полной использовать свое преимущество в огнестрельном оружии, а Уэсуги Кэнсин знал, видимо, об этом и не спешил. У него и так армия меньше и основу ее составляет тяжелая конница, которой нужен разгон по местности без препятствий и которую глупо бросать на вкопанные, заостренные колья и пики асигару-яри.

Первым не выдержал Ода Нобунага. Во-первых, приближалась зима, а отважные буси не любят воевать с холодом; во-вторых, из провинции Сэтцу приходили донесения, что опять зашевелились сохэи из Исияма Хонган-дзи; в-третьих, нельзя оставлять Киото надолго без присмотра. Наши синоби донесли, что Уэсуги Кэнсин ночью отвел в тыл почти всю конницу, готовясь, наверное, совершить обходной маневр и нанести удар с тыла. Утром наша пехота пошла в атаку. Когда часть ее, около тысячи человек, пересекли реку, сверху хлынул поток, отрезавший их от основных сил. Позже мы узнали, что в плотине открыли ворота для сброса воды. Тут же появилась якобы ушедшая в тыл тяжелая конница и поколола и порубила всех, кто не рискнул кинуться в бурный поток. Когда река вернулась в прежние берега, на обоих опять стояли армии, готовые к бою, но не рисковавшие атаковать первыми, причем в нашей стало на тысячу воинов меньше, а вражеская получила мощный заряд уверенности в своих силах и своем полководце.

Надо отдать должное Оде Нобунаге, который умел признавать поражения и менять план действия в зависимости от сложившейся ситуации. Понимая, что Уэсуги Кэнсин умен, хитер и силен, что сражение с ним может преподнести неприятный сюрприз, а стояние просто так еще больше подрывает авторитет и плодит новых врагов, наш главнокомандующий начал переговоры, которые были короткими. Ода Нобунага отказывался от провинции Ното и получал взамен нейтралитет. Уэсуги Кэнсин пообещал не вмешиваться ни в какие дела за пределами подконтрольных ему территорий. Противостояние закончилось ничьей не в нашу пользу.

Мы вернулись в Киото, где армия была распущена. Я поехал в замок Хамамацу, в котором зимовал Токугава Иэясу и семья подруги его жены, то есть моя. Располагалась резиденция на берегу Тихого океана, который защищал с юга. С севера прикрывали горы Акаиси, с востока — река Тэнрю, с запада — большая лагуна Хамана с соленой красноватой водой, воняющей, особенно в жару, сероводородом. Неподалеку от замка на берегу океана находились песчаные дюны, где я любил загорать и купаться в теплое и не очень время года, вгоняя в тоску аборигенов.

Собственно говоря, именно из-за дюн я и приехал сюда. Заодно, чтобы выдать замуж дочь Манами, которая в пятнадцать лет засиделась в девах по местным меркам. Токугава Нобуясу, старший сын дайме, умер, не осчастливив ее браком. Моя жена подыскала ей другую пару — Окудайру Ёсимасу, младшего брата зятя дайме, прославившегося защитой замка Нагасино. Теперь мы многократно и довольно разветвлено породнились с родом Токугава. Надеюсь, это именно они станут надолго сёгунами будущей Японии.

Во время праздных развлечений в замке Хамамацу меня и настигло в марте известие, что Уэсуги Кэнсин скоропостижно скончался. По слухам, он зашел в туалет, не имеющий окон и охраняемый верными самураями, и не вышел. Когда обеспокоенная охрана ворвалась туда, то обнаружила даймё мертвым. Никаких следов насильственной смерти не нашли. Видимо, плохо искали. Уверен, что вскоре после этого большой караван доставил в деревню Каваи много риса и ценных предметов. Благодаря синоби, у врагов Оды Нобунаги появилась дурная привычка умирать, когда представляли для него большую опасность.

У Уэсуги Кэнсина не было родных сыновей, только приемные, которые, как и положено сейчас, тут же начали борьбу за власть. Пока они бодались, Сибата Кицуиэ по приказу Оды Нобунаги опять прибрал к рукам провинции Ното. Местные самураи в очередной раз продемонстрировали свои лучшие качества, перейдя без боя на сторону сильного. Так понимаю, это именно они послужат образцом для написания Бусидо — свода правил, норм поведения истинного японского воина. Всё будет, как в Западной Европе: чем дальше от рыцарей (самураев), тем они красивее.

66

По вызову Оды Нобунаги я прибыл в его новый замок Адзути на озере Бива. Предполагал, что пойдем на север добивать наследников Уэсуги Кэнсина. Оказалось, что меня решили использовать, как моряка, точнее, кораблестроителя. Я, помня, что любые знания тянут за собой новые обязанности, ни разу не говорил даймё, что владею этой профессией, только в начале морской блокады Исиямы Хонгвн-дзи язвительно заметил не при нем, что толку от сундуков с веслами (атакэ-бунэ) не будет, что нужны легкие, скоростные корабли. Видимо, кто-то передал мои слова Оде Нобунаге, который припомнил их через пару лет.

— Ты сможешь построить корабли, которые справятся с флотом рода Мори и обеспечат надежную блокаду сохэев? — спросил он на второй день.

— Надо всего лишь переделать несколько сэки-бунэ. Желательно было бы защитить от хороку и огненных стрел уязвимые места бронзовыми листами или хотя бы воловьими шкурами, которые смачивать перед боем, — ответил я.

— Получишь всё, что скажешь, — пообещал Ода Нобунага, который теперь стал очень богат и при этом, что удивительно, остался не очень жадным. — Успеешь до конца лета?

— Корабли постараюсь переделать и построить к сроку, но еще месяца два потребуется на обучение, слаживание экипажей. Их надо научить воевать на море, как намбандзины, — сказал я.

— Если справишься с флотом Мори и блокадой сохэев, будешь щедро награжден, — пообещал даймё.

Если честно, я бы и без награды согласился. За время пребывания в замке Хамамацу, на берегу океана, затосковал по морским странствиям, хотя и предполагал, что первый же выход в открытое море может стать и последним, и налаженная и безбедная жизнь сменится на начало пути черт знает где и в какой роли.

Моей базой стал порт Хиого в провинции Сэтцу, который, наверное, самый крупный сейчас в Нихоне. Одно время, с полгода, даже был столицей. Отсюда отправляются посольства в Китай и Корею. Судя по расположению, это будущий Кобе. Здесь есть несколько стапелей, опытные корабелы и моряки разных специальностей. Ода Нобунага отвалил много денег и риса, так что проблем с оплатой постройки новых и покупки и переделки старых кораблей не было.

Я делал гибриды, неведомые не только в этих краях, но, наверное, и нигде больше. Главной задачей было защитить экипаж от гранат и сам корабль от поджога. Уже имеющиеся пять сэки-бунэ я приказывал дополнить двускатным навесом с бойницами и оббить медными листами, или железными полосами, или воловьими шкурами в самых уязвимых местах. Параллельно шло строительство пяти кораблей длиной двадцать метров, шириной три с половиной, осадкой около двух и с двенадцатью парами весел. Образцом послужил корейский корабль-черепаха (кобуксон), макет которого я видел в Национальном морском музее в Пусане. Само собой, я сильно упростил его, сделав крышу двускатной и без защитных шипов, зато с бойницами для асигару-тэппо, и заменив таран римским поворотным трапом-«вороном». В итоге получались сравнительно легкие и быстрые «броненосцы» с большой абордажной командой, вооруженной в том числе хороку и глиняными горшками с зажигательной смесью с добавлением селитры, чтобы горела, даже заливаемая водой.

Создание флота закончилось в конце октября. Еще пара недель ушла на тренировки, слаживание экипажей. Точнее, я начал обучать матросов и морских пехотинцев с середины лета, когда были готовы первые корабли, и, когда построили последний, провел маневры всей эскадры, чтобы каждый знал свое место и задачу. Разбившись на пять пар сэки-бунэ-кобуксон, атаковали друг друга, закидывая муляжами гранат и зажигательных бомб, брали на абордаж или, маневрируя, отбивались от противника. На учениях получалось неплохо.

Разведка у обеих враждующих сторон налажена отменно. Мне каждый день доносили, где каждый вражеский корабль находился и чем занимался. Предполагаю, что точно такие же доклады поступали и в Исияму Хонган-дзи. Поэтому, узнав, когда будет ближайший важный буддистский праздник Возвращение Будды на землю с небес, за день до того я провел очередные учения. Эскадра вернулась в порт в вечерних сумерках. Носы кораблей вытащили на берег. Экипажи не были отпущены по домам, как делал обычно. Уверен, что соглядатаи не обратили внимания на такую мелочь или заметили, но сообщить не успеют.

Часа за три до рассвета насколько возможно тихо столкнули корабли на воду и отправились в путь. Надеюсь, вражеские лазутчики проспали этот процесс. То-то утром будут ломать голову, прикидывая, куда мы делись и как об этом быстро сообщить соратникам. Светового или флажного семафора у них, вроде бы, нет, или наши синоби пока не обнаружили его. Был отлив, и нас несло в сторону океана — нужную нам. Ветра не было, волны низенькие, поэтому шли на веслах неспешным темпом. Пока было темно, курс подсказывал компас, который, изготовленный в единственном экземпляре по моим чертежам, вместе со мной был на флагманской «черепахе». Остальные ориентировались на фонари с промасленной рисовой бумагой вместо стекол, подвешенные на корме и носу каждого корабля.

Сохэи заметили нас на подходе к устью реки Йодо. Тревогу подняли не сразу, приняв, видать, за своих. Как я и надеялся, на воде, готовым к бою, не было ни одного вражеского корабля. Все были вытащены на берег рядом с главным храмовым комплексом, чтобы экипажи могли принять участие в важном празднике. Так что первые мы подожгли на суше. Тупо подходили к корме и закидали горшками с зажигательной смесью. Тех, кто бросался тушить, отгоняли выстрелами из аркебуз и обычными стрелами из луков. Всякие мелкие плавсредства, недостойные отдельного горшка с зажигательной смесью, наши воины, высадившись на берег по «ворону», быстро дырявили, расколачивали топорами и возвращались на свой корабль.

Пока мы занимались этим, вражеские корабли, стоявшие выше по течению, были спущены на воду и вступили в морской бой. Экипажи состояли из опытных пиратов, привыкших грабить купеческие джонки. Против защищенных сэки-бунэ, не говоря уже о кобуксонах, оказались слабоваты. Да и с дисциплиной, четким выполнением приказов у них были напряги. Мои подчиненные атаковали парами, подходя с двух бортов и быстро и четко убирая весла с нужного. Не привыкшие, что атакуют их, враги не успевали втянуть свои, и мы ломали часть корпусом корабля, заодно травмируя гребцов. «Ворон» сэки-бунэ падал на полубак, кобуксона — на полуют, и абордажные партии в крепких доспехах, закидав врага предварительно гранатами, врывались с двух сторон, быстро уничтожая уцелевших. После чего опустевший корабль отправлялся дрейфовать вниз по реке. После догоним, отбуксируем в Хиого и продадим, разделив призовые по-братски.

Если при захвате первых вражеских кораблей были какие-то огрехи, то с каждым следующим обученные мной экипажи работали все лучше. Пираты клана Мори просто не знали, как противостоять нам. Их хороки и горящие стрелы отскакивали от защищенных металлом бортов или застревали в намоченных воловьих шкурах, сгорая бестолку. Четыре корабля попробовали проскочить в море, но их догнали и подожгли. После чего проводили, не давая навалиться на уже зачищенные и уничтожая тех, кто выпрыгивал за борт.

Не могу назвать точное количество уничтоженных и захваченных нами плавсредств. Где-то около сотни, из которых боевыми кораблями, в некоторых случаях с большой натяжкой, можно было назвать десятка три с половиной. Разгром был впечатляющим. При этом мы потеряли всего один сэки-бунэ, который враги все-таки смогли поджечь. Плюс около полусотни погибших и с сотню раненых членов экипажей, в основном из абордажных партий,

Оставив три пары кораблей патрулировать у устья реки Йодо, остальные с попутным ветром и течением отбуксировали трофеи в Хиого. Там уже знали о нашей победе. На берег вывалило все население города, чтобы посмотреть на захваченные корабли и на наши, над которыми многие раньше посмеивались, и послушать рассказы участников о морском сражении.

Часть трофеев я оставил для флота Оды Нобунаги, приказав переделать их по нашим стандартам, а остальные были проданы на устроенном мной аукционе. Получилось то еще зрелище. Нихонцы, не ведавшие раньше такого вида торгов, обычно уравновешенные, с кастрированной эмоциональностью, устроили такой ор, что, наверное, слышно было и в Исияме Хонган-дзи.

Разделив призовые, я передал командование военно-морским флотом Куки Ёситаки, который во время сражения командовал одним из кобуксонов, а сам отправился в замок Адзути, чтобы, согласно приказу Оды Нобунаги, лично доложить даймё о выигранном им морском сражении.

67

Победа на море повлияла и на дела на суше. Часть вассалов рода Мори, в частности довольно большой клан Укита, решила, что пора сделать правильный выбор, и перешла на сторону Оды Нобунаги. Хатано Хидэхару, мятежный даймё провинции Тамбу, три года успешно сопротивлявшийся нам, тоже понял, что может опоздать на отходящий поезд, и якобы поддался на уговоры Акэти Мицухидэ, который безуспешно воевал с ним всё это время, и решил покориться. Это нельзя сделать заочно. Хатано Хидэхару отправился в замок Адзути, чтобы покаяться. Гарантируя эту поездку, Акэти Мицухидэ отдал в заложники свою мать.

Оказалось, что поезд уже ушел. У Оды Нобунаги нездоровая неприязнь к предателям, из-за которой порой совершал опрометчивые поступки, непозволительные для крупного государственного деятеля. Хатано Хидэхару не позволили совершить сэппуку, казнили, как уголовного преступника. Отрубленная голова прокатилась по пыльному двору замка, после чего была выброшена со стены замка в одном месте, а тело в другом, чтобы не смогли соединиться и отправиться в страну мертвых. В ответ родственники казненного снесли голову заложнице, матери Акэти Мицухидэ, чем последнему было нанесено смертельное оскорбление именно Одой Нобунагой, а не теми, кто убил ее. Они-то поступило строго по принятым здесь правилам. Впрочем, обиды самовлюбленного осьминога, как Ода Нобунага называл своего льстивого и бездарного полководца, не сильно волновали даймё. Осьминог у нихонцев — символ тупости и бесхребетности.

Меня даймё наградил пятью деревнями рядом с уже имеющейся Ваноути и предоставил годовой отпуск для строительства там замка и открытия мастерских по производству пороха и пуль. Щедрость его была своевременна, потому что зимовка в компании жены в замке Хамамацу закончилась рождением сына, которому дали детское имя Мэдока (Спокойный), потому что в утробе вел себя намного приличнее, чем старшие брат и сестра. Я подумал, что служить двум сеньорам — это не по способностям Иэнаги. К сожалению, природа на нем тоже отдохнула. Парень он смелый и неглупый, но не такой умный, каким считаю себя. Пусть служит роду Токугава, с которым повязан родственными узами, а младший его брат станет вассалом второго моего сеньора.

Следующей весной Ода Нобунага перешел в наступление сразу по всем фронтам. За северное направление отвечал Сибатэ Кицуиэ. Добивать род Такэда должны были Токугава Иэясу и Такигава Кадзумасу. На востоке против рода Мори сражался Хасиба Хидэёси. Остров Сикоку захватывал третий сын от наложницы Ода Нобутака, которого пришлось усыновить и сделать наследником роду Камбэ, владевшему центральной часть провинции Исэ. Ему помогал опытный полководец Нива Хагихидэ. Осадой Исиямы Хонган-дзи руководил Сакума Нобумори. Наверное, чтобы хоть немного сгладить свою вину, Ода Нобунага поручил бездарному командиру Акэти Мицухидэ руководство столичным гарнизоном. Должность почетная и не требующую особых талантов.

Подключил он к своей военной кампании и тэнно Огимати. Не желая положить тысячи воинов при захвате Исиямы Хонган-дзи. Ода Нобунага предложил сохэям убраться в провинцию Кии. Там теперь было пусто, занимай, что хочешь. Да и культовых мест много, и паломников хватает. В общем, можно жить, не сильно напрягаясь и ничем не рискуя. Тэнно Огимати выступил гарантом того, что их не тронут по пути на новое место. Сохэи поломались для приличия и ушли. Это было лучше, чем сидеть на голодном пайке и ждать, когда начнется штурм, то есть смерти.

Сперва вышла первая группа тысячи в две человек, по большей части женщины и дети. Они благополучно добрались до места за три дня, о чем, как догадываюсь, сообщили голубиной почтой. После чего двинулась вторая группа тысяч на пять. Этих тоже никто не тронул. Тогда отправилась в путь третья и последняя. По примерным прикидкам, тысяч десять, но никто не считал. Убрались — и скатертью дорога! Уходя, сохэи подожгли все строения, чем избавили нас от лишней работы, потому что Ода Нобунага приказал Сакуме Нобумори, руководившему осадой, сровнять с землей этот рассадник смуты. Приказ был выполнен в прямом смысле слова. Где-нигде остались торчать недоразваленные высокие фундаменты и громоздиться крупные валуны, которые было тяжело докатить до реки.

Предполагаю, что года через два-три-четыре Ода Нобунага наведается в провинцию Кии и сполна рассчитается с сохэями. Там у них нет пока такого же надежного замка на острове, как нет и подходящего места для строительства, а память у Оды Нобунаги длинная, как и воля и беспринципность. Предложит плату за каждую бритую голову — и понесут их со всех сторон.

68

Никогда бы не подумал, что мне придется участвовать в зачистке провинции Ига. Я переносил лояльность клана Каваи на всю территорию, хотя прекрасно знал, что состоит она из многих небольших изолированных долин, в каждой из которых свой местечковый «даймё» со своими интересами. Кто-то служил нам или нашим союзникам, кто-то — нашим врагам, кто-то бегал туда-сюда, а кто-то и вовсе хотел стать единственным правителем этих земель. На последнюю роль претендовал Момоти Санду, утверждая, что борется за независимость всех синоби. Есть такой путь к обеспеченной жизни — борцун, причем не важно, за что.

В свое время еще Китабатакэ Тономори, продолжая политику своего отца, моего первого японского сеньора, попытался закрепиться в Ига, начал строительство почти в центре провинции замка Маруяма возле города Набари. Для этого выбрал холм высотой метров сто восемьдесят на берегу реки Акамэ. Закончить не успел, потому что приемный сын Китабатакэ (Ода) Нобукацу заточил «папашу» в темницу, а потом заставил совершить сэппуку. Утвердившись во главе клана, новый даймё провинции Исэ отдал недостроенный замок своему вассалу Токигаве Сабуробэю. Тот первым делом занялся достройкой подарка. Это сильно не понравилось Момоти Санду, который сперва внедрил несколько синоби в роли строителей, а потом, собрав большое количество воинов из разных кланов, атаковал внезапно ночью. Часть гарнизона была блокирована в недостроенном замке, часть вместе с командиром оказалась снаружи. И тех, и других окружили, разделили на маленькие группы и в течение ночи и следующего дня перебили. Токигава Сабуробэй сумел прорвать кольцо и уйти с небольшой группой приближенных. В открытом бою синоби слабоваты против самураев.

Через год с небольшим Китабатакэ Нобукацу решил нанести ответный удар, введя в провинцию Ига войско в девять тысяч человек тремя колонами через три горных перевала. В итоге нарвались на партизанскую войну. Синоби избегали генерального сражения, действовали малыми отрядами, нанося из засад внезапные удары днем и нападая ночью. Потеряв половину армии, Китабатакэ Нобукацу ушел, не солоно хлебавши. После чего за Ига взялся его биологический отец.

Ода Нобунага подошел к операции очень серьезно. Первым делом он расспросил командиров, участвовавших под командованием Китабатакэ Харумото в успешном походе в Ига, а потом своего сына и его уцелевших командиров. Затем собрал в замке Адзути на совет всех старших командиров, пригласив и меня. Дело было перед самым обедом, и в восьмиугольный зал на четвертом из семи ярусов сорока шестиметровой тэнсю, где был миниатюрный сад, поднимались ароматы из кухни, расположенной под нами. В нишах во всех стенах и на камнях искусно сложенных на полу в виде горок, стояли самые разные бонсаи, которые сейчас называются хати-но-ки (дерево в горшке). Одна искусственная возвышенность даже имела речушку с маленьким водопадиком. Откуда поступала вода, я не определил, хотя перед началом совета осмотрел сооружение со всех сторон. Обстановка как бы не располагала к ведению разговоров о войне, что не помешало нам совещаться долго и сравнительно шумно. Вставил я и свои ржавые три нихонских мона, рассказав, как надо вести антипартизанскую войну.

— Есть хоть что-нибудь, чего ты не знаешь⁈ — удивленно-насмешливо воскликнул Ода Нобунага.

— Понятия не имею, когда нас, наконец, покормят, — ответил я, развеселив собравшихся.

Обед начался где-то через полчаса, после того, как согласовали кампанию по завоеванию провинции Ига и Ода Нобунага назначил командиров на все шесть колонн, которые должны будут войти одновременно с разных сторон по шести перевалам: одна из провинции Исэ, две из Ямато и три из Кога, синоби которой, получив богатые дары, согласились не вмешиваться. В каждой было по три командира: один командовал авангардом, второй (старший) — кордебаталией и третий — арьергардом. Я напросился командиром передового отряда в ту, что будет заходить из Исэ и следовать мимо Каваи, чтобы случайно не попали под раздачу мои бывшие односельчане.

69

В нашем десятитысячном подразделении авангардом командовал Фурута Хёбу, арьергардом — Ёсида Горо, кордебаталией — кузен даймё Ода Нобудзуми, а общее руководство было на Китабатакэ Нобукацу, к которому в роли командира асигару-тэппо и советника был приставлен я. Зашли двадцать седьмого сентября тысяча пятьсот восемьдесят первого года через деревню Исэдзи, опустевшую перед нашим появлением. Ее сожгли, разграбив всё мало-мальски ценное. На всем пути небольшие группы синоби обстреливали нас из луков и аркебуз, целясь в первую очередь в командиров, и тут же убегали, прятались. При движении по ущельям на вершины обоих склонов высылались большие отряды, сгонявшие засевших в засаде врагов, благодаря чему прошли наиболее опасные места почти без потерь.

Затем разделились на три части: авангард отправился осаждать замок Танэнама, арьергард — замок Кунимияму, кордебаталия спустилась в долину Ао и занялась замком Касивао. Одна половина отряда занималась рытьем рвов и сооружением валов с частоколом, другая зачищала соседние территории. Уничтожали всё и всех, включая собак, кошек, домашнюю птицу и даже змей, лягушек и воробьев. Обычные воины уверены, что синоби могут превратиться в кого угодно. Я разместил небольшой отряд на входе в долину Каваи, чтобы защищали ее от наших. В свою очередь мои бывшие односельчане защищали воинов от своих коллег.

В первую же ночь на осаждавших напали синоби. Еще на территории провинции Исэ наши воины были проинструктированы, какие метки используют враги в темное время суток, чтобы не попасть под дружественный удар. Вечером им объявили, какой отличительный знак надо иметь на эту ночь — белую повязку на шлеме. Поэтому, когда начался налёт, каждый знал, как надо действовать, кого убивать, а кого нет. Другое дело, что не у всех получилось, как надо. Зато и у синоби всё пошло не так. Утром мы насчитали почти сотню их трупов. Если учесть, что во всей провинции около четыре тысяч активных защитников, это большая потеря.

Я спал в большом шатре Китабатакэ Нобукацу, хотя предпочел бы более спокойное место. Второй сын даймё относился ко мне с большим почтением, как к сэнсэю. Если отец любил спорить со мной, то его потомок принимал советы без обсуждения, как приказы. Первым моим пожеланием было, чтобы вокруг шатра всю ночь стояли плечом к плечу надежные самураи, которые знали обоих своих соседей, и не отвлекались ни на какие события рядом. Они должны были убить каждого, кто приблизится. Выяснять, кто это и зачем приперся, будем утром. Вторым советом было размещение Китабатакэ Нобукацу в центре шатра. В случае нападения он должен был сесть на татами, а личные телохранители, спавшие в доспехах, встать кругом спиной к нему и, сохраняя тишину, ждать. В случае появления в шатре кого угодно и откуда угодно, в том числе сверху или снизу, порубить на куски. Кроме меня, конечно, потому что буду перемещаться по всему шатру.

Когда начался шум в лагере, даймё и его телохранители сделали все строго по инструкции. Я разместился с кинжалом в одной руке и катаной в другой у дальней от входа стенки шатра. Обычно приникают внутрь оттуда. Предполагал, что прорежут отверстие на уровне коленей и обстреляют отравленными иглами или стрелами. Немного ошибся. Разрез появился почти на уровне земли в левой от входа стенке. Кожа была твердая, прочная, поэтому совсем без шума справиться с ней не удалось. Я осторожно приблизился, приготовился ткнуть в разрез катаной. В этом момент через него в шатер закатилась, «прихрамывая», хороку — глиняная граната с носиком, из которого торчал дымящийся фитиль. Я перехватил ее до того, как ударилась о деревянную стойку-крестовину, на которой висел железный доспех даймё, покрытый фиолетовым лаком. Продолжая движение, осторожно просунул ее в разрез и резко толкнул влево, после чего упал вправо. Момент соприкосновения моего тела с татами совпал с взрывом, прозвучавшим за пределами шатра.

В дальнем конце левой стенки появилось несколько круглых отверстий от свинцовых шариков и рваных от глиняных осколков. Один из телохранителей, мужик лет двадцати семи с выражением бараньего упрямства на лице, тихо ойкнул. Соседи подхватили его под руки, на давая упасть. Я знал, что повторного нападения не будет, потому что синоби не наступают два раза на одни и те же грабли, поэтому занялся раненым, положив его на татами. Соратники сузили круг, чтобы между ними не было просветов. Свинцовый шарик, пробив кожаную защиту, раздробил коленную чашечку. Очень болезненная рана. Обычно, получив такую, матерятся долго и яростно. Этот самурай только скрипел зубами. Я вытащил из раны расплющенный кусочек свинца и обломки костей и хрящей, перевязал.

— Утром наложим планки, а пока не шевели ногой, ни в коем случае не сгибай, иначе срастется плохо, будешь сильно хромать, — приказал я, хотя знал, что уже ничего не поможет, что военная карьера его закончена, по крайней мере, в роли телохранителя, а, судя по морде, на командира не тянул.

Когда шум в лагере стих, раненого перенесли ближе к входу, напоили сакэ, сперва холодным и неразбавленным, а потом и приготовленным, как надо, для всех нас слугой. После чего опять легли отдыхать. Засыпая, я слышал зубной скрип раненого самурая. Ничего, потерпит. Зато теперь у него есть деревня на две сотни кокку риса в самой плодородной провинции Исэ, подаренная за спасение жизни Китабатакэ Нобукацу. Это голубая мечта любого дзисамурая. Теоретически свинцовый шарик мог попасть в спину даймё, но слишком уж теоретически. Дар был пожалован для того, чтобы каждый самурай приложил максимум усилий, защищая своего даймё.

Наградить меня Китабатакэ Нобукацу не рискнул. Это, так сказать, не его уровень. Но отцу доложил, когда тот прибыл с инспекцией. Во время совместного пиршества Ода Нобунага удостоил меня чашей теплого сакэ. Всё остальное пообещал дать позже и, как обычно, запамятовал.

Больше по ночам на наш лагерь не нападали. Осажденные придумали другой способ держать нас в постоянном напряжении: каждую ночь начинали шуметь, будто готовятся сделать вылазку. В первую наш отряд простоял в доспехах до расчета, а начиная со второй, треть была готова к бою, остальные спали спокойно. При этом замок днем и ночью обстреливали огненными стрелами и закидывали хороку. К сожалению, из-за близости к реке проблем с водой у осажденных не было, очаги возгорания тушили быстро.

На штурм пошли через две с лишним недели, когда гарнизон посидел на голодном пайке и ослаб. К тому времени были изготовлены в достаточном количестве лестницы и большие щиты с бойницами, которые установили на валах. Асигару-тэппо и — сясю, прячась за ними, обстреливая врага, пока остальные наши воины карабкались на стены. В открытом бою синоби было далеко до профессиональных воинов, особенно при многократном численном превосходстве последних. Когда против тебя несколько асигару, умеющих всего лишь ловко управляться копьем, долго финтить не получится, каким бы одаренным ты ни был. Это только в кино получается подпрыгивать до небес и побеждать целую толпу, а в реальности в момент прыжка в твоем теле появляется больше дырок, чем надо для выживания.

Трехъярусную тэнсю захватывать не стали. Внутри не было ни одной головы, достойной быть вымытой и выставленной на показ для хвастовства. Строение обложили рисовой соломой, завезенной в наш лагерь заранее, и подожгли. Тех, кто выпрыгивал из огня, включая женщин и детей, убивали.

Дальше мы прошли к замку Касивабара, который принадлежал Момоти Санду, неофициальному лидеру провинции. Это было главное и последнее прибежище синоби, остальные уже зачистили. Ига превратилась в пустыню. Было уничтожено все, что могло дать приют или утолить голод. Остатки синоби, кто не убежал в соседние провинции, прятались высоко в горах. Уцелели только несколько деревень, жители которых служили нам. Среди них была и Каваи. Намбандзин, которого они приютили много лет назад, отблагодарил, как смог.

Наблюдать за захватом замка Касивабара прибыл сам Ода Нобунага. По пути попал в засаду. Стреляли из двух длинностволых мушкетов. Обе пули попали кирасу, но не пробили ее, дайме отделался большим синяком на пузе. Судя по меткости, дистанция была небольшая. Значит, порох был плохой. Развелось много мастерских по изготовлению его, в каждой из которых был свой процентный состав ингредиентов и метод шлифовки гранул.

Замок был плотно обложен, мышь не проскочит, хотя на счет синоби у меня нет уверенности. Подвоза продуктов не было. Несколько раз Касивабару поджигали с разных сторон, из-за чего покрылся копотью. Наши синоби постоянно закидывали его хороку. Гарнизон держался, несмотря на голод и большие потери. Все равно ведь погибнут, так что лучше в бою.

Генеральный штурм начался рано утром двадцатого ноября, если я не ошибся в подсчетах. Навалились сразу со всех сторон. Мои асигару-тэппо поддерживали огнем. Я тоже стрельнул несколько раз из мушкета, выцеливая тех, кто в дорогих доспехах. Может быть, среди них был и Момоти Санду. В какой-то момент осажденные вдруг резко сломались, узнав, наверное, о гибели предводителя. Тело его так и не нашли. Вполне возможно, что сгорело в тэнсю, хотя ходили слухи, что он выскользнул из замка. По одной версии уполз по подземному ходу, о существовании которого больше никто не знал, а по другой переоделся в нашего асигару и вышел вместе с другими после окончания боя. Мне кажется, синоби существуют прежде всего для того, чтобы было о ком сочинять фантастические байки.

70

На весну следующего года Ода Нобунага запланировал поход на Такэду Кацуёри. Я провел зиму в замке Хамамацу, откуда вместе с армией Токугавы Иэясу выступил в поход в середине февраля. Мы должны были атаковать с юго-запада провинцию Суруга, но, пока дотопали, там уже все было решено. На нашу сторону переметнулись все крупные самураи. Примером им послужили Анаяма Байсэцу, племянник Такэды Харунобу и, так сказать, смотрящий за провинцией Суруга, и Кисо Ёсимаса, зять покойного полководца и смотрящий за соседней провинцией Синано, которые сдали все, что смогли, нам и Оде Нобутаде, наступавшему с запада. Дзисамураи и вовсе валили к нам толпами, предлагая свои услуги. Никто не хотел умирать за слабого даймё, каковым оказался Такэда Кацуёри.

В провинции Синано сопротивление оказал только замок Такато, которым командовал Такэда (Нисина) Мориному, пятый сын Тигра Кай. Гарнизон из трех тысяч воинов продержался два дня, несмотря на то, что располагался в труднодоступном месте. Ода Нобутада послал к осажденным буддистского монаха с предложением сдаться. Такэда Мориному отрезал парламентеру уши и нос и отправил обратно. В отличие от отца, Ода Нобутада относился к священнослужителям с благоговением, поэтому счел данный поступок смертельным оскорблением. Нашелся предатель, который провел отряд к задней стене замка, слабо защищенной. Пока основные силы отвлекали внимание, атакуя главные ворота, зашедшие с тыла ворвались во двор. Дальше была резня, в которой уничтожили всех защитников, включая жен и детей. Четыреста голов были отрезаны, вымыты и выставлены на показ, а принадлежавшая ранее Такэде Мориному отправилась в замок Адзути, как подарок Оде Нобунаге.

Третьего марта армия Оды Нобутады вошла в провинцию Кай с запада, а армия Токугавы Иэясу — с юга. Обе двинулись к замку Симпу, резиденции Такэды Кацуёри. По прибытию туда обнаружили дымящиеся развалины. Как доложили многочисленные, доблестные и верные самураи, пожелавшие перейти на нашу сторону, даймё приказал поджечь замок, после чего удрал в горы вместе с семьей и пока еще преданными вассалами, всего человек пятьсот плюс пара сотен женщин и детей. По слухам, они отправились в замок Ивадоно по приглашению владельца Оямады Нобусигэ.

В погоню были посланы несколько отрядов. Один из них под командованием Токикавы Сакона добрался до замка Ивадоно, расположенного на труднодоступной скалистой части горы и довольно надежного, и узнал, что верный вассал передумал и не предоставил убежище своему сеньору, потому что решил переметнуться. Во все стороны были разосланы поисковые группы, которые на восьмой день погони обнаружили беглецов на горе Когакко в деревне Тано, защищенной всего лишь валом с частоколом из бамбука. К тому времени в отряде Такэды Кацуёри остался всего сорок один самурай. Дождавшись, когда даймё и его жена совершат сэппуку, вассалы убили своих жен и детей, после чего ринулись в последний бой и погибли, как мужчины. Видимо, этот редкий, исключительный случай и станет основой Бусидо.

Остальная армия в это время занималась освоением провинции Кай. Ода Нобутада, как глава клана, принимал вассальные присяги от самураев, которые прибывали со всех уголков целыми толпами, чтобы их не заподозрили в нелояльности. Приехал и Оямада Нобусигэ, владелец замка Ивадоно. Его обвинили в предательстве сеньора, потому что предложил помощь, пригласив отсидеться в своем замке, но не оказал ее. Если бы не предлагал ничего, то и спроса бы не было. А так казнили, отрубив голову.

Разобравшись с родом Такэда, Ода Нобутада повел армию на запад, чтобы помочь Хасибе Хидэёси расправиться с родом Мори. Эти два полководца питали взаимную симпатию. Бывшему крестьянину льстила дружба с главой клана Ода, а того привлекали административные способности вассала. Я собирался отправиться с ними, но Токугава Иэясу предложил остаться, помочь ему навести порядок в провинции Синано, пообещав выделить там земли моему старшему сыну, который тоже принимал участие в походе. В отличие от Оды Нобунаги, мой второй сеньор сдерживал обещания, поэтому я согласился. Как позже выяснилось, сделал правильный выбор.

71

Новость была настолько невероятной, что, получив ее с помощью флажной сигнализации, мы решили, что кто-то в цепочке сигнальщиков совершил ошибку. Прискакавший гонец подтвердил, что всё именно так: Ода Нобунага совершил сэппуку, окруженный врагами в киотском храме Хонно-дзи, а его старший сын Нобутада, расположившийся с охраной неподалеку в Мёкаку-дзи, отступил к замку Нидзё, где и пал в неравном бою. Виновником их смерти стал Акэти Мицухидэ, беспринципный и бездарный командир, комендант столицы, который заявил, что отомстил за смерть своей матери-заложницы. На самом деле он объявил себя сёгуном. Тэнно Огимати, несмотря на угрозы, не дал мятежнику никакого титула, что косвенно обозначало бы, что действует по воле правителя.

Токугава Иэясу тут же отдал приказ своей армии собираться возле замка Тенпаку, в котором засел Масаюки Санада, один из немногих генералов Тигра Кай, который пока не прогнулся. Мы осаждали укрепление почти месяц. Токугава Иэясу был уверен, что спешить нам некуда, так что не стоит терять людей, бросая их на штурм, подождем, когда осажденные оголодают и сдадутся. На этот раз удача оказалась на стороне Масаюки Санады.

Пока мы собирали армию, пока топали до Киото, там уже все закончилось. Армия под командованием Хасибы Хидэёси совершила стремительный марш из провинции Мори к Киото и разбила предателя в сражении возле горы Тэнно. Акэти Мицухидэ погиб в бою, пробыв сёгуном всего месяц.

Победитель не стал тратить время зря, собрал на совет старших военачальников Оды Нобунаги, на котором решили передать власть Оде Хидэнобе, двухлетнему сыну погибшего главы клана Оды Нобутады. Хасиба Хидэёси стал регентом при малолетнем даймё. Он бы, конечно, с радостью отхватил титул сёгуна, но родословная подкачала. Не по сыну крестьянина была сёгунская шапка.

— В Киото нам делать нечего, — услышав эти новости, решил Токугава Иэясу, у которого, как и у меня, не сложились отношения с Макакой. — Возвращаемся домой и готовимся к войне с этим безродным самозванцем. Изготовь как можно больше пороха, пуль и хороку.

Теперь под его властью были пять провинций, включая недавно захваченные Синоко и Кай с их золотыми рудниками и четкой системой управления, налаженной еще Такэдой Харунобой. С такой экономической базой можно было позволить себе воевать с кем угодно в нынешнем Нихоне.

Мы ожидали нападения весной следующего года. Оказалось, что у Хасибы Хидэёси нашлись враги поважнее. Он отодвинул от регентства Оду Нобутаку, третьего сына покойного даймё. Само собой, благородному самураю не понравилось верховенство безродного. На помощь ему пришли Сибата Кицуиэ и Такигава Кадзумасу, одни из лучших генералов отца. При этом первый женился на сестре Оды Нобунаги, чтобы подтвердить свои права на наследство великого полководца. К сожалению, они являлись представителями старой школы, делавшие ставку на тяжелую кавалерию, и в июне были разгромлены во время сражения в долине Сидзугатакэ с помощью асигару-тэппо. Все главари мятежа и их жены совершили сэппуку, причем Оду Нобутаку, осажденного в замке Гифу, заставил сделать это второй его брат Ода Нобукацу, который через полгода поссорится и расстанется с Хасибой Хидэясу.

Наш черед пришел через девять месяцев. В то время армия Токугавы Иэясу стояла возле замка Киёсу в провинции Овари, резиденции Оды Нобукацы, ставшего нашим союзником. Там нас и застала новость, что Икэда Нобутэру, один из вражеских командиров, благодаря предательству коменданта, захватил замок Инуяма, который располагался на берегу реки Кисо километрах в двадцати от нас.

Вскоре оттуда двинулся в нашу сторону отряд численностью около трех тысяч человек. Навстречу ему был выслан наш авангард, около пяти тысяч, в числе которых были девятьсот асигару-тэппо под командованием моего старшего сына Номи Иэнаги. Встретились они примерно на полпути до Киесу в деревни Комаки. Расположившись на улицах между домами, наши успешно отбивали лобовые атаки противника, но забыли прикрыть тыл. В итоге отступили, потеряв около трех сотен воинов, в основном асигару-яри. Потерь было бы больше, если бы не подошли наши главные силы, и противник не отступил.

Места там ровные — рисовые чеки, пока не засеянные рассадой и не залитые водой, удобные для конницы, которой у нас было меньше, но возле деревни находился большой круглый холм высотой метров восемьдесят и с плоской вершиной. Я и предложил Токугаве Иэясу расположиться там, соорудить защитные укрепления и подождать на удобной позиции Хасибу Хидэясу.

Что и было сделано за неделю. Перед холмом вырыли ров и насыпали вал, на котором соорудили наклонный частокол из заостренного бамбука. Для стрелков изготовили щиты с бойницами. Теперь они могли караколировать под защитой, пусть и не стопроцентной. На флангах отремонтировали, сильно укрепив, форты Хиро и Кабато.

Хасиба Хидэёси прибыл в замок Инуяма седьмого мая. На следующий день он в окружении многотысячной охраны приехал посмотреть на наши позиции. Похвалил, как передали нам наши синоби в его армии, а его синоби, наверное, передали ему, что его слова предали нам, и так далее…

После чего напротив наших укреплений были созданы вражеские, тоже внушительные по размеру. Между фортами Ивасакияма и Нидзубори была построена деревянно-глиняная стена длиной два с половиной километра, шириной в один метр и высотой в пять.

В ответ мы воздвигли еще один форт Тараку и стали ждать. Хасиба Хидэёси тоже не спешил нападать, помня, что случилось c непобедимой армией рода Такэда в сражении при Нагасино. Время работало на нас, потому что вражеская армия была агрессором и больше раза в два с лишним, так что для нее ничья — это проигрыш.

72

Понимая это и зная, что большая часть самураев провинции Микава сейчас на холме возле Комаки, Хасиба Хидэёси послал туда в ночь на шестнадцатое мая экспедиционный корпус, разделенный на четыре колонны, общей численностью двадцать тысяч человек под командованием Икэды Нобутэры. Мы узнали об этом в полдень. До вечера проверяли информацию, боясь подвоха. После чего Токугава Иэясу оставил большую часть армии в укреплениях Комаки, а с меньшей, около десяти тысяч, быстрым маршем отправился в ночь на перехват врага. С собой он забрал всю тяжелую конницу и половину асигару-тэппо под моим командованием. Кстати, мои подчиненные теперь имели доспехи, покрытые красным лаком, и прозвище «Красные дьяволы». Идея эта была позаимствована у бывшего врага Такэды Харунобу, у которого так облачали и называли лучших из конных самураев.

Рано утром наша конница застала одну из вражеских колонн на привале. Не ожидая нападения, воины спокойно завтракали прямо на дороге, когда были атакованы с двух сторон. Разгром был впечатляющий. Дорога на несколько километров была устелена трупами. Никто их не считал, но очень много. Еще больше разбежалось в разные стороны. В итоге восьмитысячная колонна под командованием Миёси Хидэцугу, как будут говорить позже, вышла из чата.

Успех раззадорил, и конница решила разделаться со второй колонной под командованием Хори Хидэмасы. И тут вышла осечка. Враг услышал шум боя неподалеку и успел подготовиться — переправился на более высокий берег мелкой речушки, где и расположился, выставив впереди асигару-тэппо, которые встретили конницу дружными залпами. В итоге чуть не повторилась ситуация при Нагасино, только в обратную сторону. От полного разгрома конницу спасла подошедшая пехота во главе с Токугавой Иэясу

Часа два у нас ушло на сбор разбежавшихся, построение для боя. Мои Красные дьяволы, около четырех тысяч, расположились в центре, на левом фланге встал Ода Нобукацу, на правом — конница Токугавы Иэясу. За это время и к врагу прибыло подкрепление — еще две колонны. Точно не скажу, но визуально силы стали примерно равны.

Второй раунд сражения опять начали мы. Асигару-тэппо вышли почти к берегу речушки и открыли быстрый, плотный огонь по своим коллегам, которых было около пяти сотен, и всем остальным, кто находился напротив. Действовали настолько четко, слаженно, что напоминали огромный станок-робот, в изготовлении которых их потомки будут сильны в двадцать первом веке. За клубами дыма трудно было разглядеть результат, но по перемещению вражеских штандартов можно было предположить, что урон наносим значительный.

Я наблюдал, сидя на коне, позади своих подчиненных, которыми командовали касиру. Моё присутствие придавало подчиненным заряд уверенности и ответственности. Они видели меня во время перехода из первой шеренги в последнюю и понимали по моему спокойствию, что драпать еще рано, На правом вражеском фланге я заметил знатного самурая в шлеме с длинными позолоченными рогами, верхушки которых почти сходились, и в белой дзимбаори (накидке, местном варианте сюрко) предохраняющей доспехи от нагревания на солнце. Скорее всего, это был Мори Нагаёси, командир одной из вражеских колонн, а теперь фланга. Он, размахивая раскрытым боевым веером, тоже позолоченным, разъезжал на коне, подбадривая, наверное, своих воинов, большая часть которых еще не попала под наши пули. Атаковать моих стрелков с фланга не отваживался, чтобы в свою очередь не получить фланговый удар армии Оды Нобутацу.

Я медленно, чтобы не приняли за бегство, проехал к левому флангу своих подчиненных. Там, не слезая с коня, достал мушкет из чехла, прикрепленного позади седла справа. Дистанция до цели была более сотни метров. Прицелился тщательно в шлем с позолоченными рогами и, задержав дыхание, нажал курок кремнёвого замка. Выстрел прозвучал в промежутке между залпами, и несколько задних Красных дьяволов обернулось. Мой конь вскинулся малость от испуга, хотя был приучен к выстрелам. Я удержался в седле. Занимаясь этим, не увидел, попала пуля или нет. Мори Нагаёси все еще сидел на лошади и не проявлял никаких признаков ранения. Я протянул мушкет Горо, следовавшему пешочком следом за мной, неся второй и патроны. Слуга взамен дал мне заряженный, а сам занялся полученным от меня. Прицеливаясь, я увидел, что моя цель, выронив позолоченный веер, медленно клонится влево. Приближенные подхватили его, не дав упасть, после чего повезли в тыл, вызвав суматоху в рядах воинов.

Увидел мой точный выстрел и Ода Нобутацу, которого я в свое время, правда, недолго, учил стрелять из мушкета. Правильно оценив ситуацию, он приказал своим подчиненным, коннице и пехоте, ударить по правому флангу противника, который был в смятении после смерти командира. К тому времени и центр вражеской армии сильно прогнулся в результате методичной и продолжительной стрельбы Красных дьяволов.

У строгой японской иерархичности, почти обоготворении любого руководителя, есть слабое место: как только остаются без командира, превращаются в неуправляемое стадо. Воины Мори Нагаёси не выдержали удар, побежали. Следом за ними драпанул центр, а потом и левый фланг, по которому ударила конница Токугавы Иэясу. Дальше было избиение удирающих. Точной цифры погибших врагов никто не знал, но только голов принесли Токугаве Иэясу более двух с половиной тысяч, в том числе простреленную Мори Нагаёси и убитого копьем Хори Хидэмасы. С нашей стороны потери составили всего шесть сотен.

Нам было не до любования головами. Оставив небольшой отряд позаботиться о раненных и похоронить убитых, мы быстрым маршем двинулись к Комаки. Были реальные опасения, что враг напал на наши основные силы и разгромил их. Правда, в таком случае к нам постоянно прибывали бы гонцы с известиями, но мало ли что…

Хасиба Хидэёси не воспользовался шансом, решив, наверное, подождать донесения о победе своего экспедиционного корпуса. Получив прямо противоположную весть, он постоял еще немного за построенной его воинами стеной, после чего отправился восвояси вместе со своей грозной армией. Это сочли поражением, и кое-кто из самураев-перебежчиков вдруг осознал свою позорную ошибку и вернулся под наши знамена. Всё-таки Хасиба Хидэёси был хорошим администратором, но посредственным полководцем. Воином надо родиться, а он так и остался рачительным крестьянином в доспехах самурая.

73

Дальше начались политические игры. Хасиба Хидэёси понимал, что еще один неудачный поход на нас — и его уберут соратники, поэтому начал обрабатывать наших союзников, переманивая одного за другим. Даже Ода Нобукацу признал себя вассалом в обмен на возврат всех владений. У Токугавы Иэясу не пошла кругом голова от победы, а было понимание, что с таким сильным врагом лучше помириться. Начались переговоры, в результате которых десятилетний Токугава Огимару, второй сын, рожденный от наложницы, ставший наследником после смерти старшего, был усыновлен и получил родовую фамилию Хасиба. Явиться лично и признать таким образом вассалитет Токугава Иэясу отказался. Ему было западло становиться холуем какого-крестьянина. Так что отношения как бы поставили на паузу. С одной стороны породнились, с другой каждый сам по себе. Поэтому мы готовились к очередному сражению. Весь порох, пули и хороку, изготовленные в моих мастерских, шли в арсеналы даймё, который платил золотыми косюкинами.

В один прекрасный во всех отношениях день я отправился на рыбалку на восьмивесельной лодке, изготовленной под моим руководством. Заодно решил узнать, что это за европейский корабль дрейфует неподалеку. В этих краях они появляются редко и ненадолго, следуя в «море» Исэ. Это была большая каравелла-редонда (прямые паруса на фоке и гроте и латинский на бизани). Впрочем, португальцы все свои корабли сейчас называют нао, добавляя разделение по размеру (большой, средний, малый) или назначению (торговый, рыбацкий, военный, посыльный…). С каждого борта по десять пушечных портов. Наверное, в планширях есть еще и отверстия для крепления маленьких вертлюжных пушек.

Завидев нас, на каравелле засуетились, но, оценив угрозу, быстро успокоились. На правом борту, к которому мы подходили, собрался весь экипаж, слишком маленький для такого корабля. Многие были с оружием. Давно я не видел такого количество длинно- и густобородых мужчин. У нихонцев растительность на лицах жидковата.

Поприветствовав на португальском языке, я спросил:

— Могу поговорить с капитаном?

После паузы, которую, как подозреваю, вызвало мое знание их языка, и перешептываний мне ответили:

— Поднимайся на борт один.

Они спустили штормтрап. Темный, просмоленный борт пах, как мне показалось, морскими странствиями. Немного ниже планширя торчал обломок костяного наконечника стрелы. Такие используют бедные самураи, асигару и пираты. От пушек, принайтованных не по штормовому возле закрытых портов, пять на правом борту, пять на левом, сильно воняло пороховой гарью. На палубе были расстелены паруса с прожженными дырами, которые, видимо, латали перед моим прибытием. И члены экипажа смотрели на меня настороженно, хотя видели, что европеец. Как догадываюсь, недавно побывали в знатной переделке.

— Алехандру Нильсен, — представился я. — Оказался здесь после кораблекрушения. Теперь служу командиром восьми тысяч аркебузиров у местного фидалго кавалейру Токугавы Иэясу. Приплыл к вам, чтобы узнать, какими ветрами вас сюда занесло и не нужна ли какая помощь?

В Португалии знать сейчас разделена на два ордена, первый и второй, в каждом из которых по три класса и четвертый для священнослужителей. Классы имели название, причем во втором менялись местами слова первого. Так фидалго кавалейру был представителем первого класса первого ордена. Тот же класс во втором ордене назывался кавалейру фидалго. Не знаю, можно ли отнести Токугаву Иэясу к наивысшей знати Нихона, но ведь и португальцы не знают этого, а звучит для них круто.

— Я капитан Антониу Перейра, — преставился коренастый кривоногий мужчина с мощным крючковатым носом и густой черной бородой, заплетенной в три косички, перевязанные грязными бледно-красными узкими ленточками. — Пойдем ко мне в каюту.

Вход в нее со шканцев высокого полуюта, в центре него. Была каюта шириной метра три и длиной до кормы, представляя собой анфиладу из трех отсеков. Свет в первый попадал из приоткрытого люка в подволоке, а в последний — через бойницу в корпусе, закрываемую деревянным щитом, сейчас стоявшим под ней на палубе. Хозяин оставил входную дверь открытой. То ли опасался меня, то ли для сквозняка, который заметно выдувал духоту из нагретого солнцем помещения. В первом отсеке слева от двери был стол, приделанный одной стороной к переборке, а вторую поддерживали две толстые ножки. У узких сторон были лавки и у противоположной переборки стояли две трехногие банки. Антониу Перейра показал мне на ближнюю лавку, а сам сел на дальнюю. Свет через люк падал на меня, капитан был в тени. Такое впечатление, что я на допросе.

Чтобы избавиться от этого чувства, я первым задал вопрос:

— На пиратов нарвались в Сето Найкай (Внутреннее японское море)?

— Не знаю точно, как называется, первый раз здесь. В проливе, что за островом, который на юге, — ответил он. — Долго гнались за нами. Ветер был южный, под полными парусами мы шли быстрее, вот и оказались здесь. Починим паруса и отправимся искать, где поторговать.

— Зря вы туда сунулись. Там территория рода Мори, живущего за счет морского разбоя, — сказал я. — Они наши враги, сюда не сунутся, можете не опасаться. Становитесь на якорь у берега и занимайтесь своими делами, сколько потребуется. Мой сеньор богат, ему грабить корабли не надо.

— Это хорошо, — не очень уверенно произнес Антониу Перейра и спросил в свою очередь: — Где здесь можно поторговать выгодно?

— А что вы привезли? — задал я встречный вопрос.

— Аркебузы, доспехи, шерстяные ткани, медные котлы, резные сундуки с замками, — перечислил он. — Мне сказали, что все это здесь в цене.

— Тебе правильно сказали. Думаю, мой сеньор заберет у тебя весь товар, если добавишь к нему пять пушек. Заплатит щедро золотом или товарами, какими скажешь, — предложил я.

— Пушки продать не могу. Если узнают, у меня будут большие неприятности, — отказался капитан.

— Никто не узнает. Скажешь, что выкинул их, когда наскочил на риф, чтобы сняться. Или во время шторма сорвались и вылетели за борт вместе с частью фальшборта, — сказал я.

— Нет, не могу, — повторил он.

— Можешь, — твердо произнес я. — Взамен получишь матросов и солдат, сколько скажешь. Как я понял, во время боя у тебя сильно проредили экипаж. В следующей стычке некому будет отбиваться от пиратов и одновременно работать с парусами.

— На что они мне⁈ Всё равно по-нашему не понимают, — отмахнулся Антониу Перейра.

— Поплыву с тобой и буду переводить, — сказал я.

— Хочешь домой вернуться? — поинтересовался он.

Вопрос, конечно, интересный. Дома, в котором я вырос, и того, в котором прописан, еще нет и в помине. Впрочем, вернуться именно туда мне не хотелось. Зато в Европу — очень даже. Я уже старый. Не знаю, сколько точно мне сейчас лет, но скоро наступит возраст, в котором отправился в свое первое путешествие по времени. Не хотелось бы начинать следующую свою жизнь на Японских островах. Насколько знаю, тут намбандзину будет не место. В Европе легче обустроиться. Особенно в семнадцатом или восемнадцатом веках, опыт уже есть. Эта мысль пришла мне в голову именно сейчас, но капитану знать об этом ни к чему.

— Моему сеньору позарез нужны пушки. Я куплю их в Европе, а ты или другой надежный капитан привезет сюда, — сообщил я и добавил иронично: — Ты ведь не в ответе, с кем и чем торгует твой фрахтователь?

— Да мне плевать! — ухмыльнулся капитан и спросил, внимательно глядя мне в глаза: — Он точно заплатит золотом?

— Не сомневайся. У него свои золотые рудники. Чеканит монету, которая ходит по всей стране, — заверил я

Любой нормальный западноевропеец за золото душу продаст. Дело только в количестве. Судя по алчному блеску в глазах Антониу Перейры, он более, чем нормальный.

74

Как я и предполагал, Токугава Иэясу с радостью купил весь груз каравеллы, чтобы обзавестись пятью восьмифунтовыми (калибр сто пять миллиметров) пушками. Я пробовал изготовить трех- и шестифунтовки из бронзы, но у местных литейщиков не было опыта, получалось что-то непотребное. Однофунтовка (калибр пятьдесят миллиметров) — самое большое, на что они были способны. Установили на случай осады четыре таких на поворотных лафетах в башнях моего замка Тоёкава и десять — в Хамамацу. Использовать их в полевых условиях не имело смысла.

Теперь у нас была своя артиллерийская батарея. Пока шли выгрузка и погрузка каравеллы, я набрал и обучил расчеты. Командиром назначил своего старшего сына, объяснив ему, что будущее за пушками, что эта батарея может решить успех большого сражения, если будет стрелять картечью по плотным массам кавалерии и пехоты. Объявил это и зевакам, отирающимся рядом с полигоном, на котором проходили учебные стрельбы. Наверняка среди них есть синоби Хасибы Хидэёси. Я уверен, что, получив эту информации, он трижды подумает перед тем, как решится атаковать нас.

Не стал возражать Токугава Иэясу и против того, чтобы я смотался в Западную Европу и привез еще десятка три пушек разного калибра. Для этого мне выделили много рулонов шелка. Брать золото я отказался, чтобы не вызвать подозрение, что не собираюсь возвращаться. По приказу даймё были навербованы матросы и морские пехотинцы (лучники и копейщики), которые должны были пополнить экипаж каравеллы и обеспечить охрану меня и груза. Само собой, снабдили нас и провиантом из расчета на два года плавания. Свободного места в трюме было много, потому что Антониу Перейра взял золотом большую часть оплаты за свой товар.

Отправились в путь в день тайан — самый удачный. Нас провожали на берегу почти все обитатели Хамамацу, включая призамковый город. Мы салютовали холостым выстрелом из погонной шестифунтовки, нам — из привезенной на берег восьмифунтовки, приведя местную детвору в восторг. Почти попутный свежий северный ветер наполнил новые паруса, сшитые в три слоя из нихонской хлопковой ткани, и мы со скоростью узлов семь-восемь пошли курсом зюйд-зюйд-вест. Я сказал Антониу Перейра, что был помощником капитана. Эта должность была свободна после встречи с пиратами. Убедившись, что я не соврал, что умею управлять кораблем не хуже него, капитан с радостью утвердил меня на этой должности. Мне ведь не надо платить. Поскольку меня, как важного пассажира, поселили в пустовавшую офицерскую каюту, расположенную справа от капитанской, мне даже перебираться не пришлось. Мы делили день и ночь напополам, пока не миновали остров Тайвань, который китайцы называют Да юань (Большой круг), а португальца — Формоза (Прекрасный).

Видимо, действие дня тайан распространяется только на территорию Нихона и ближние окрестности. В Южно-Китайском море нас прихватил мощный тайфун. Мы убрали паруса и смайнали с кормы четыре длинных и толстых швартова, чтобы двигаться кормой к ветру и волне. Весь экипаж попрятался по каютам и кубрикам, потому что на главной палубе было стремно появляться. Огромные волны порой прокатывались от кормы до короткого бушприта. При этом несло нас в сторону берега нежелательно быстро. До него было далековато, но нехорошее предчувствие не покидало меня. На всякий случай выходил из каюты только облаченным в спасательный жилет и с луком, саблей и мешком с припасами. Металлические доспехи я оставил младшему сыну. Будет носить, когда подрастет. В Европе они уже не нужны, а в Нихоне пригодятся. Чтобы это не вызвало подозрений, взял с собой кожаные, сказав, что в них не утонешь, если случайно упадешь за борт.

В конце третьего дня ветер начал убиваться потихоньку. Как следствие, пошел на понижение и дрейф каравеллы. Поскольку берега на востоке не было видно, мы с капитаном, обсудив ситуацию и придя к выводу, что беда миновала, со спокойной совестью разошлись по каютам для отдыха. К утру ураган должен оставить нас в покое, тогда и оглядимся и примем решение, каким курсом следовать дальше.

Разбудил меня такой сильный удар каравеллы о что-то, что чуть не вывалился из кровати, несмотря на наличие у нее высокого бортика. Спать в гамаке меня не вставляло. Каравелла резко накренилась на левый борт. В каюте было темно, однако я быстро нашел свою одежду, надел ее, а сверху спасательный жилет. Потом закрепил на спине заранее приготовленную связку из сагайдака, сабли и кинжала в ножнах и вещевого мешка с припасами. У меня не было сомнений, что тайфун по мою душу, слишком засидевшуюся в этой эпохе.

За пределами каюты было темно. Ветер показался мне не таким сильным, как днем. Со стороны полубака слышались истеричные крики португальцев. Не успел сделать пару шагов по мокрой, наклоненной палубе шканцев, как меня сбил с ног бурный поток и уволок за собой. Меня так крутило, что не сразу понял, что оказался за бортом. Вынырнув, не увидел каравеллу. Впрочем, было так темно, что не разглядел бы, находись она всего метрах в трех. Что ж, расслабимся и подождем восхода солнца, чтобы понять, где оказался территориально, а со временем и по летоисчислению. Исходя из этого, начнем сначала в который уже раз.

Content

Александр Чернобровкин
Намбандзин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4