Александр Чернобровкин

Мацзу

1

МАЦЗУ

Двадцатый второй роман (двадцать восьмая книга)

цикла «Вечный капитан»

1. Херсон Таврический (Византийский).

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. МАЦЗУ.

1

Темнота казалась густой и липкой. Свистящий, подвывающий ветер делал ее жутковатой. Я в позе зародыша колыхался, как сорвавшийся с якоря буй, на волнах, которые становились всё ниже и короче. Вода была теплая, зато мои мысли — не очень. Хотел попасть в Европу, а оказался где-то неподалеку от Китая. Теперь вот бултыхаюсь в обществе акул и морских крокодилов, успокаивая себя мыслью, что во время тайфуна и тем, и другим не до жратвы. Оставалась надежда, что меня перекинуло в будущее, в век семнадцатый. Тогда в эти края уже заглядывали корабли европейских колонизаторов. Глядишь, устроюсь на какой-нибудь пассажиром. В спасательном жилете достаточно средств на оплату проезда и сытую жизнь в Европе где-нибудь на берегу теплого моря. На этот раз никаких войн. Буду изображать самодовольного судовладельца и по совместительству диванного полководца. Диван выберу пошире, чтобы карты военных действий помещались.

Светлое пятно правее вдалеке я сперва принял за размытый силуэт высокого белого маяка. Сердце радостно ёкнуло, ведь это значило, что я переправился очень сильно в будущее, возможно, в двадцатый или даже двадцать первый век. Затем понял, что оно движется, пусть и очень медленно, и это не я смещаюсь относительно него, а оно относительно меня. К тому же, походило на силуэт скользящей по волнам, одетой в белое бальное платье, длинноногой девушки с узкой талией, которую окликнули сзади, она начала поворачиваться, передумала и в этой позе продолжила движение вперед. Во время продолжительного воздержания везде бабы мерещатся. Я повернул в ту сторону и погреб, что было силы. Белое пятно начало размываться и исчезло. От огорчения я чертыхнулся и замер, опустив ноги. Каково же было мое удивление, когда они коснулись песчаного дна. Вот прям чуть не заорал от радости. Стремительно, будто за мной гнались вместе косяки акул и крокодилов, рванул вперед и вскоре выскочил на широкую полосу мелкого беловатого песка, на который и рухнул, переполненный счастьем. Песок показался теплым во всех отношениях, хотя, наверное, за ночь остыл основательно.

Валялся долго, пока не замерз. Видимо, вода в море сейчас теплее воздуха или мокрая одежда сыграла роль. Темнота начала сереть на периферии, а в центре оставалось темное пятно. До меня вдруг дошло, что это очень высокая гора, поросшая густым лесом. Надо бы взобраться на нее и осмотреться, понять, куда меня выплюнуло Южно-Китайское море, и решить, в какую сторону двигаться дальше, но не было сил. Оставил гору на потом, если ничего интересного не увижу с холма на мысу, который огораживал бухту с одной стороны. Левее него, через узкий пролив, находился второй остров, пониже. В просвет между ними просматривался то ли третий, то ли следующий мыс первого, если я не на материке. Еще один остров был левее третьего. Точнее, их было много, в том числе и позади меня, просто этот был больше остальных. Приливное течение пронесло меня между ними и смогло бы мимо бухточки, если бы не увидел белого призрака.

Холм был крутой, и я таки согрелся и даже более того. Сверху открылся красивейший вид. Восходящее солнце подсветило острова слева и сзади меня. Впереди и справа, вроде бы, был материк, правда, необитаемая его часть. Это в самом-то густонаселенном месте планеты! Внимательно приглядевшись, обнаружил на большом острове, расположенном слева через узкий пролив, какое-то темное деревянное строение. Судя по изогнутой крыше, это буддистский храм. Я еще подумал, что смогу переправиться туда на подручных средствах. И тут увидел впереди вдали мачты, покрашенные в белый цвет, поэтому и заметил не сразу. Три очень высокие мачты, наклоненные малость к корме, какие бывают только у клиперов. Да и характерной формы золотистый форштевень, наклоненный вперед и плавно соединенный с бушпритом и утлегарем, указывал на этот тип кораблей. Значит, я оказался в девятнадцатом веке в, как минимум, первой его половине. Это была вторая хорошая новость. Чем ближе к моей «стартовой» эпохе, тем лучше. Надоели мне уже постоянные войны и жизнь на стрёме.

Эти приятные мысли расслабили. Решил, что отдохну немного, высохну основательно и затем пойду вдоль берега, пока не окажусь напротив стоявшего на якорях клипера. Неважно, под каким он флагом. У меня на любой найдется правдоподобная история. Решил, что буду сыном (я опять молод, более девятнадцати лет, потому что перелом ноги уже есть, но менее двадцати с половиной, потому что нет татуировки) владельца шхуны, который занимался мутными делами в этих водах и погиб во время тайфуна, я один спасся. Попал сюда подростком, поэтому знаю много языков и имею сильный акцент в родном английском (португальском, испанском, французском, голландском, датском — нужное подчеркнуть).

Солнце начало припекать, поэтому развесил на ветках одежду и разложил на каменистом склоне предметы, в том числе лук, чтобы быстрее высохли, а сам сел в тени низкого дерева с толстым искривленным стволом и занялся спасательным жилетом. Наниматься матросом не хотелось. Поплыву в Европу богатым пассажиром. Надо заранее подготовить плату за проезд. Лучше не демонстрировать все свои богатства, иначе будет много шансов не добраться до места назначения. В потайном кармане ремня у меня всегда хранятся несколько мелких серебряных монет, чтобы в первые дни после перемещения заплатить за еду и ночлег. Решил добавить к ним жемчужины, которые в этих краях ловят практически везде. В Европе должны стоить намного дороже, поэтому капитан клипера с удовольствием возьмет их в качестве платы за проезд. У меня имелись уникальные, очень дорогие экземпляры. В последние перемещения я стал брать в основном драгоценные камни. Золото и серебро в больших количествах делали спасательный жилет тяжелым. До появления бумажных денег состоятельность человека определялась весом его багажа. Опытный слуга в трактире, перенося вещи поселившегося гостя, мог с большой точностью сказать, сколько «весит» этот человек.

Размокшие нити на спасательном жилете разрезались легко. Я вытащил правый угловой и следующий нижний кусок легчайшей бальсы, добрался до того, что был во втором ряду. В нем середина была выдолблена и заполнена драгоценными камнями, а сверху закрыта вставкой. По крайней мере, так было несколько… даже не знаю, сколько лет назад, когда я примерно в середине «японского» периода добавил туда несколько жемчужин, после чего не заглядывал. Мой «сейф» оказался пуст. Вообще ничего. Это было настолько неожиданно, что я распотрошил спасательный жилет и проверил все куски бальсы. После чего в ярости расшвырял их в разные стороны и следом отправил чехол из плотной материи. Правда, вскоре успокоился и сходил за ним, чтобы постелить на каменистой земле в тени, и собрал куски бальсы, чтобы сделать подушку и прилечь. Начал перебирать, где, кто и когда меня обкрал? Вариантов было слишком много, начиная от жены Ханако и слуги Горо и других слуг в разных замках и заканчивая матросом португальской каравеллы, который убирал мою каюту. Нихондзинам было запрещено находиться в кормовой части корабля и уж тем более приближаться к каютам комсостава. В любом случае я сделал кого-то очень богатым человеком. От этих мыслей голова распухла. Проблема была слишком большой, чтобы пытаться решить ее после бессонной ночи, и я плюнул на нее во всех смыслах слова, после чего сразу отрубился на распотрошенном спасательном жилете.

2

Разбудило меня солнце. Оно поднялось, тень сместилась, и мою руку начало припекать. Мне приснилось, что к ней очень медленно, тягуче подносят горящий факел. Я одернул ее и проснулся. Оказалось, что солнце перевалило через зенит, тень сместилась, и руку начали обжигать лучи. В тропиках стремно загорать. Полежал на солнцепёке с полчаса — и покрылся волдырями. Состояние спросонья было чумовое. Спать уже не хотелось, но веки упорно слипались.

Вспомнилось, как однажды зашел после полудня в мебельный магазин в Шанхае. В Китае с двенадцати до двух сиеста. Все спят, кто где может. В том числе и на кроватях, выставленных в мебельных салонах. Продавцы не обращают внимания. Единственное требование — разуться. В тот момент, когда я проходил мимо широченной кровати, на ней спали четыре человека разного пола и возраста. Точнее, крайняя слева девушка уже проснулась, но никак не могла встать. Миловидное узкое личико с закрытыми глазами было припухшим и с подтекшей тушью у правого глаза. На правой щеке красная отметина, наверное, след от руки, на которой лежала. Подушки в магазине не выдают, и я не видел, чтобы их приносили с собой. Не до конца продуман процесс отдыха. Девушка открыла глаза — и увидела перед собой улыбающегося лаовая, как китайцы называли иностранцев в двадцать первом веке. Не знаю, что она подумала: на лице за долю секунды сменилось несколько самых разных выражений. Для описания последнего, прилипшего на пару минут, у меня нашлось только слово «очумела».

Наверное, и на моем сейчас было что-то подобное. Так не хотелось просыпаться и понимать, что впереди куча проблем и всякие непонятные иноземцы. Я собрал остатки воли в кулак (поместились запросто) и с трудом поднялся с земли. Привет, новая эпоха! После чего проверил и убедился, что барахлишко высохло. Можно одеваться и топать дальше. Не важно, куда. Устраиваться на клипер матросом было влом, а помощником капитана возьмут только, если чертовски повезет. С чертом у атеиста по причине отсутствия души никаких сделок быть не может, так что даже не надеюсь. Да и чем я буду заниматься в Европе без денег⁈ Опять стану мичманом британского флота в надежде выбиться в Нельсоны или артиллеристом во французской армии в надежде выбиться в Наполеоны? Насколько я помнил, в эпоху клиперов все стремились в колонии, чтобы быстро разбогатеть. Не знаю, что сейчас творится в этих краях, но, уверен, знание нескольких языков, включая китайский, помогут найти доходное место в какой-нибудь европейской компании. С таким первоначальным планом я и отправился вдоль берега, чтобы найти какое-нибудь поселение и получить ответы на многие вопросы, после чего решу, чем конкретно буду заниматься, чтобы приятно провести время в этой эпохе.

Холм местами подходил к морю обрывистым склоном, поэтому я шел выше, порой прорываясь через густые заросли. Иногда появлялась мысль достать саблю и использовать ее, как мачете. Решил не обижать грозное оружие. У меня появилось предчувствие, что еще не раз послужит мне, в том числе и в этой эпохе.

Сперва я подумал, что это деревня, подступившая к самой кромке моря. Подойдя ближе, понял, что это скопище лодок-сампанов, большая часть которых стояла на якорях, а меньшая вытянута на песчаный берег. Были они длиной метров восемь-десять, с транцевой кормой, без мачт. По обе стороны от форштевня нарисовано по глазу, чтобы отпугивать морских змей, которые понятия не имеют, для чего нужен этот символ. Почти от короткого узкого носа и до широкой кормы защищены полукруглым навесом из циновок, напоминавшим половину трубы, положенной боковыми краями на планшири. На корме одно или два длинных весла-юло, с помощью которых передвигались по воде. Несмотря на невыразительные мореходные качества, сампаны благополучно доживут до двадцать первого века. По идее рядом должна находиться рыбацкая деревня, но пока не видел даже намека на дома. Может быть, спрятаны на склоне соседнего холма, густо поросшего деревьями и кустами. И на лодках никаких признаков жизни. То ли у них все еще сиеста, то ли просто спрятались от палящего солнца под навесами.

Я уже вышел на песчаный берег, когда со стороны холма появилась большая, гомонящая группа женщин, несущих кто охапку хвороста, кто по двое большие глиняные кувшины с двумя рукоятками по бокам. Мне показалось, что говорили высокими звонкими голосами все сразу и даже охапки и кувшины время от времени вставляли словцо. На головах у всех конические шляпы из рисовой соломы, желтоватые или черные. Одеты женщины во что-то типа короткой блузки со слегка расклешенными рукавами, запахнутой направо, и юбку длиной чуть ниже колена или штаны до колена. Ткани были разных ярких цветов и с самыми невероятными узорами. Я даже подумал, что это цыганский табор приехал на курорт. Кстати, никогда не видел цыган загорающими на пляже, но, может, мне просто не везло.

Одна женщина увидела меня, что-то громко крикнула, после чего толпа остановилась и молча уставилась на незнакомца. Типичная китайская реакция на европейцев во все времена. Смотрели, конечно, с опаской, но без особого страха. Больше было любопытства. Значит, я не первый бледнолицый в этих краях. Я улыбнулся и помахал правой рукой, поприветствовав. Табор опять загомонил и пошел к лодкам, не спуская с меня глаз. Возле вытащенных на берег мы и встретились. К тому времени из нескольких сампанов выбрались мужчины с полутораметровыми гарпунами в руках, но без явных признаков агрессии.

Я поздоровался с ними на южно-китайском (кантонском) диалекте, которым овладел с помощью своей шанхайской подруги в двадцать первом веке. Она была родом из Гуанчжоу и относилась к народу хакка (пришлые), который считает себя родоначальниками всех китайцев, хранителями древних традиций и говорящими на самом правильном языке. Раньше они жили на севере, а потом были вытеснены в южные провинции, где и стали понаехавшими. Остальные жители Поднебесной обзывают хакка, а заодно и всех шанхайцев, ушлыми проходимцами и даже организаторами печально известных Триад. И это при том, что весь остальной мир считает таковыми всех китайцев. Здороваясь, я смотрел в глаза самому старому из мужчин, сутулому типу с темно-коричневым морщинистым лицом с очень редкими седыми усами и бородкой, и довольно толстой и длинной седой косой, свисающей сзади из-под черной конической соломенной шляпы. Еще на нем была черная рубаха, запахнутую направо, как у женщин, и короткие штаны до колена. Босые ноги были почти черного цвета, не отличишь от одежды. У китайцев очень просто определить, кто начальник: за редчайшим исключением, кто старше, тот и рулит, и наоборот.

Он ответил мне, после чего, медленно произнося слова на языке, который я не сразу определил, как ломаный португальский, сообщил:

— Мы танка, — и сразу спросил: — А ты из какого народа?

— Мой народ живет севернее португальцев, на языке которых ты говоришь, — ответил я.

Старика перемкнуло. Видимо, мой южно-китайский был таким же ломаным, как его португальский.

— Гвайлоу говорит на нашем языке, — тихо подсказал ему другой старик, помоложе и не сутулый, который стоял рядом слева.

Как объяснила когда-то в будущем моя подруга, гвайлоу можно перевести, как человек-призрак, бледное привидение, то есть проклятый. Типа той женщины, что мне привиделась ночью. Так презрительно называли европейцев на юге Китая, а на севере произносилось, как гуйцзы, иногда с добавлением сиян (западный). Китайцы, как и японцы, достойные их ученики в этом и не только, считают всех иностранцев варварами и делят по направлениям.

Чтобы прервать паузу, я представился:

— Меня зовут Александр, коротко Саса. Мой корабль затонул во время тайфуна. Не знаю, спаслись ли остальные. Больше никого не видели из гвайлоу?

— У Бо, — назвался старик, после чего сообщил: — Мы не выходили сегодня на лов рыбы. Мы теперь редко рыбачим.

На его лице появилось выражение, с каким произносят: «А вот раньше, в годы моей юности…». Интересно, какое бы было оно, если бы я сказал на полном серьезе: «А вот в году моей юности, лет через сто-двести…»?

— Видел там, — я показал направление на клипер, — стоит на якоре трехмачтовый корабль. Не знаете, как на него попасть, где их лодки причаливают к берегу?

— Мы сейчас поплывем к нему, — ответил старик. — Можешь отправиться с нами.

— Не откажусь, — сразу согласился я.

2

3

Когда миновали остров, на который меня вынесло приливное течение, мне начало казаться, что здесь уже бывал. Задал несколько вопросов У Бо и выяснил, что нахожусь в эстуарии реки Чжуцзян (Жемчужной). Здесь ловят много жемчуга. На самом деле это название места слияния трех рек: Сицзян (Западная), Дунцзян (Восточная) и Бэйцзян (Северная). Остров, на который я выбрался — будущий Гонконг. Южные китайцы будут называть его Хёнкон (Благоухающая гавань). Северо-восточнее расположены несколько маленьких островков и большой Лантхау, будущий Лантоу, на котором пока нет огромного Будды, международного аэропорта, дельфинария и прочих вывертов цивилизации, только каменный форт с сонным гарнизоном, который не замечает, что творится под носом, пока их не побеспокоят. Дальше на восток на полуострове находится Аомэнь (португальский Макао). Выше по течению реки на обоих берегах раскинулся будущий город Гуанчжоу, который англичане называют Кантоном. На самом деле в империи Цин нет деления на города, а только на провинции, управляемые чиновником в ранге бучжэнши. Видимо, в противном случае потребуется слишком много бюрократов. То есть это провинция Гуандун, часть которой варвары переименовали на свой манер в Кантон.

Я бывал в Гуанчжоу в двадцать первом веке. Приезжал на выходные со своей китайской подружкой в гости к ее родителям. У китайцев к тому времени будет круто иметь в друзьях европейца. Поскольку я был хоть и русским, но работал в американской компании, а большая часть южных китайцев (про северных знаю плохо) мечтала перебраться в США и стать миллионером. Иногда это кое-кому удавалось. Я был как бы мостиком в мечту, к сожалению или нет, не сбывшуюся. Запомнилась мне в Гуанчжоу телебашня, в то время вторая по высоте в мире. Она видна из любого конца города. Ночью подсвечивалась разноцветными огнями и казалась длинноногой девушкой с узкой талией, которую окликнули сзади, и она начала поворачиваться и застыла в этой позе.

Клипер «Юдифь Перкинс» стоял на якорях, двух носовых и двух кормовых, возле острова Лантхау. Оказался американским, года два от роду, не больше. На кормовом флагштоке поднят флаг с тринадцатью чередующимися красными и белыми полосами и двадцатью четырьмя белыми звездами на красном фоне. Когда я стал золотоискателем в Калифорнии в тысяча восемьсот сорок девятом году, штатов было тридцать. За двадцать следующих лет приняли семь новых, то есть в среднем уходило по три года на каждый. Если в предшествующий период была та же скорость, то сейчас тысяча восемьсот тридцать первый год.

Наша флотилия ошвартовалась к обоим бортам корабля, встав в несколько рядов. Матросы с радостью принимали концы из койра — волокна кокосовых орехов, из которого здесь делают много чего, в том числе рыболовецкие сети и циновки. Судя по репликам, которыми обменивались янки, к ним прибыл не только и не столько плавучий продуктовый рынок и прачечная, как я предполагал, но и бордель. На ближних к кораблю сампанах выстроились молодые женщины и начали обмениваться с клиентами фразами на смеси китайского, португальского и английского, который в будущем назовут пиджин инглиш (голубиный английский). Моряк, договорившись, спускался по штормтрапу или толстому канату к проститутке, исчезал с ней под навесом. Спрос превышал предложение, потому что цена была низкой: медная монета, или оловянная пуговица, или клубок ниток, или горсть табака… Многие танка, включая женщин и детей, курили короткие трубки из глиняной чаши и бамбукового чубука.

Сампан, на котором находился я, приткнулся в третьем ряду. На нем ничем не торговали. У Бо, хозяин лодки, видимо, без одобрения относился к способу зарабатывания соплеменницами.

Я перешел на сампан в первом ряду, на котором предлагали фрукты и потому никого из покупателей пока не было, и поприветствовал членов экипажа клипера, которые ждали своей очереди:

— Привет, парни! Откуда приплыли?

— Из Бостона, Массачусетс! — проорал рыжий здоровяк так громко, словно нас разделяла пара морских миль. — А ты?

— Уилмингтон, Северная Каролина, — ответил я, решив выдать себя за уроженца этого города, который в тысяче с лишним километрах южнее их порта приписки.

— Бывал я там разок! — продолжил он орать.

— Понравилась наша набережная? — задал я вопрос, чтобы подтвердить свою легенду.

— Да, девки там прогуливались красивые, не чета этим! — показал он на аборигенок и спросил в свою очередь: — Ты как оказался среди морских цыган⁈

Значит, я не сильно ошибся, приняв женщин-танка за цыганский табор.

— Моя шхуна ночью во время тайфуна налетела на риф. Пока не знаю точно, но, вроде бы, только я добрался до берега, — рассказал ему.

— Поднимайся на борт, — приказным тоном предложил стоявший чуть поодаль от остальных, ближе к полуюту, высокий голубоглазый блондин лет тридцати шести, обладатель вытянутого костлявого лица, поросшего густыми бакенбардами, переходящими в усы, одетый в соломенную шляпу с красной лентой на тулье и чистую белую рубаху с треугольным вырезом и пятнами пота ниже подмышек.

Я не стал ломаться, быстро вскарабкался по штормтрапу, спрыгнул на надраенную палубу. Теперь нижнюю часть тела блондина не закрывал фальшборт, и я увидел, что на нем светло-кремовые хлопковые брюки и темно-коричневые туфли со шнурками, в то время, как все остальные члены экипажа были в коротких штанах типа шортов и босы. Значит, капитан или старший офицер.

— Добрый вечер, мастер! — произнес я: не угадаю, так польщу.

— Как тебя зовут? — поприветствовав в ответ, поинтересовался он.

Значит, с должностью я не ошибся, и представился одним из своих прежних имен:

— Александр Хоуп.

— Кем служил на шхуне? — задал он следующий вопрос.

— Помощником своего отца, судовладельца и капитана, — ответил я.

Мой собеседник гмыкнул потому, видимо, что недооценил сперва мой социальный статус, приняв за матроса, после чего жестом показал, чтобы шел за ним к овальному столику и трем банкам, стоявшим в тени на главной палубе перед полуютом, и на ходу громко приказал кому-то:

— Том, принеси вина и трубку!

С короткой трубкой из красного дерева, набитой мелко нарезанным табаком, и оловянными кувшинчиком и двумя кружками появился из полуюта негритёнок лет двенадцати. У меня появилось подозрение, что янки дают имя Том только неграм и котам любой масти. Вино было прокисшим, но я так соскучился по нему, что выпил с удовольствием.

— Меня зовут Бернард Бишоп, — представился капитан, подкурил трубку и, выпустив густое облако сизого дыма (судя по запаху, табак виргинский), полюбопытствовал: — Что вы тут возили?

— Да так… всё, на чем можно заработать, — уклончиво произнес я, давая понять, что мой отец не числился среди праведников.

— Здесь все этим занимаются! — ухмыльнувшись, произнес он. — Хороший был доход?

— Отец говорил, что еще немного — и можно возвращаться в Уилмингтон, покупать новый большой дом и строить клипер, но теперь все утонуло, — печально молвил я.

— Такова наша судьба: все закончим на дне морском, — пофилософствовал Бернард Бишоп с тем видом, с каким именно себя в этой роли не предполагают, и налил нам обоим вина. Отхлебнув из оловянной кружки, предложил: — Могу взять тебя матросом. По пути высадим неподалеку от твоего дома.

— Нет у меня дома. Когда мне было одиннадцать, мать и две старшие сестры умерли от лихорадки, отец продал всё, и с тех пор мы с ним шлялись по морям, чтобы разбогатеть и потом уже осесть на берегу, — выдал я придуманную на ходу историю. — Нищим возвращаться не хочу. Останусь здесь, поищу какой-нибудь доходный промысел. Я говорю немного на местном языке, так что без работы не останусь.

— Знание их языка — это здорово! — обрадовался он. — Поможешь мне провести переговоры кое с кем и, если поладим с ними, получишь свою долю. Еще я познакомлю тебя с Робертом Форбсом, руководителем местного офиса бостонской компании «Рассел и Ко». Моя фирма «Перкинс и Ко» ведет через них дела с аборигенами. Уверен, что ему пригодится толковый помощник со знанием языка.

— Что вы сюда привезли? — поинтересовался я.

— Опиум. Покупаем у османов в Айн-Сохне — это порт на Красном море — по два с половиной доллара за фунт, а продаем здесь по десять. С учетом транспортных расходов и налогов, на каждом зарабатываем пять долларов, — как и принято у янки, выдал он полный финансовый расклад.

Я помнил, что в мою «американскую» эпоху опиум сюда возили из Калькутты, поэтому удивился:

— В Индии он дешевле и везти ближе.

— Верно, но османский считается лучше очищенным, ядренее. Я, правда, сам не пробовал, не могу подтвердить. И в Калькутту на оптовый рынок опиума нас не пускают англичане. Только своим продают, Джон-компани, — сообщил он.

Так называли британскую Ост-Индскую компанию еще в те времена, когда я служил в британском флоте.

— Сейчас мы продаем через местного чиновника Хань Чжаоцина, который поставлен бороться с контрабандой опия. Он десятую часть берет себе, так что нам остается по девять долларов с фунта. Хань Чжаоцин немного из полученного предъявляет, как захваченное у контрабандистов. В итоге, как говорят, сколотил огромное состояние и у руководства на хорошем счету, недавно новый чин получил, — продолжил капитан.

— Какой у чиновника шарик на шапочке? — поинтересовался я.

— Синего цвета, — ответил он.

— Сапфир, — уточнил я. — Значит, третий ранг, павлин. Довольно высокий чин.

— Да, у него на халате эта птица выткана! — радостно подтвердил Бернард Бишоп, после чего удивился искренне: — Ты даже в их чинах разбираешься⁈

— Я в этих краях уже лет семь, и все это время вел переговоры с чиновниками и… с другими людьми. У нас в экипаже были три китайца. Они учили меня языку и объясняли, что и как тут устроено, — сообщил я, после чего рассказал, чтобы понизить накал неприязни капитана к предприимчивому бюрократу: — Не завидуй Ханю Чжаоцину. Почти все чиновники здесь — евнухи, причем добровольные.

— Да ты что⁈ — не поверил он.

— Более того, они в юности сдают экзамен, чтобы лучших отобрали, кастрировали и сделали чиновниками, — продолжил я. — Считается, что евнух будет меньше воровать и брать взятки, потому что некому оставить нажитое нечестным путем.

— Я бы в жизни не согласился! Ни за какие богатства! — воскликнул Бернард Бишоп.

— Ты не нищий китайский крестьянин, поэтому не знаешь, от какого счастья отказываешься, — пошутил я, после чего спросил: — С кем и о чем собираешься договориться? Может, ты не в ту дверь стучишь или не так, как надо?

— Англичане продают опиум прямо здесь. Становятся на якорь, как мы, между островов. К ним подходят местные длинные многовесельные лодки и забирают весь товар. После чего судно с остальным грузом идет в Кантон, продает его там и грузится чаем, шелком, фарфором. Мне мистер Перкинс приказал наладить контакт с этими контрабандистами. Наверняка через них можно дороже продать. Я стою здесь почти две недели, но никак не могу договориться с ними. Дают такую цену, что выгоднее через этого чиновника продавать, но при этом не отказываются от переговоров, — рассказал капитан.

— Китайцы — ушлые торговцы. Иудеи в сравнение с ними — подростки на подхвате. Китайцы никогда не говорят категоричное нет, чтобы ты не потерял лицо. Мало ли, вдруг в будущем пригодишься⁈ — рассказал я.

— Что такое потерять лицо? — перебил Бернард Бишоп.

— Если просто, опозориться, погубить свою репутацию, стать изгоем, — объяснил я и продолжил: — У них есть несколько типичных форм непрямого отказа: «мы подумаем», «пока нет денег или времени», «мы вернемся к этому вопросу позже»… Но иногда, как в твоем случае, это просто один из приемов для достижения цели. Они к тебе возвращаются, значит, не отказываются от сделки, а продавливают цену. Будут использовать разные походы, нажимать на разные чувства, пока не найдут слабину и не получат самые выгодные условия.

— Теперь понятно, почему они довели меня до бешенства в прошлый раз! — сделал он эмоциональный вывод. — Я послал их к черту, но они не поняли и пообещали приплыть сегодня.

— Это ты не понял! — усмехнувшись, поправил я и спросил: — За сколько ты хочешь продать опиум?

— Хотя бы по десять долларов за фунт. Без взятки чиновнику компания заработает лишний доллар на каждом, — ответил он.

— Продадим по десять, но ты скажешь мистеру Перкинсу, что отдал по девять пятьдесят, а остальное отстегнул посреднику. Поделим разницу пополам, — предложил я.

— Ты это серьезно⁈ — не поверил он.

— Вполне, — подтвердил я. — И мы заработаем, и мистер Перкинс будет счастлив. Хотя можешь отказаться от своей доли, но мне выплатишь комиссию в двадцать пять центов с фунта. Мистер Перкинс поймет. Это обычная торговая практика.

— Мне надо подумать… — молвил Бернард Бишоп и сделал глубокую затяжку.

— Не становись китайцем! — шутливо посоветовал я.

Резко выпустив табачный дым, он хохотнул, показав в типично американской улыбке пожелтевшие от никотина зубы, и произнес восхищенно:

— Я смотрю, ты поднаторел в местных делах! Ладно, сделаем по-твоему!

Я бы сильно удивился, если бы он поступил иначе. Американец рождается с долларом в зубах.

4

Иосиф Сталин, недолюбливая, наверное, цыган, заставил их в приказном порядке сделаться оседлыми. В итоге в Донбассе появилось много так называемых цыганских поселков, где ромы жили компактно в построенных из жужжалки (угольной золы) домах. Кто-то получал квартиру и отделялся от соплеменников. Так что я рос бок о бок с ними, учился в одном классе, работал… Цыганами они становились, когда наряжались в цветастые одежды и отправлялись на промысел в другие города и даже области. Все остальное время были обычными людьми, разве что, за редким исключением, не слишком разборчивыми в одежде и еде и чистоплотными в быту. Жили в свое удовольствие, не шибко напрягаясь из-за карьеры, денег и прочей суеты, не говоря уже о том, чтобы свято чтить уголовный кодекс. При этом никогда не позволяли себе жульничать с соседями и, тем более, обворовывать. Разве что тех, кто слишком уж недолюбливал цыган. Это как с собаками: если не боишься их, то тебя не трогают, и наоборот.

Как и в других древних этносах, среди цыган сравнительно много экстрасенсов, в том числе ясновидящих, которые, обрядившись в длинные широкие цветастые юбки, зарабатывали предсказаниями в разных людных местах, обычно на рынках и вокзалах. Среди них не всегда были одаренные. Чаще встречались умелые манипуляторы, разводящие лохов. Одноклассник-цыган объяснил мне, как избавляться от таких. Одеты они в цветастые одежды не просто так, а чтобы трудно было отличить одну от другой, опознать при задержании милицией. Зато сережки у каждой оригинальные. Это не просто украшение. Это амулет, который не меняют всю жизнь, каким бы дешевым, никчемным ни был. Так вот, если ты первым делом смотришь на ее сережки и как бы нейтрализуешь силу амулета, цыганка понимает, что ты фраер набушмаченный, лучше не связываться. А вот на, так сказать, истинных ясновидящих при встрече со мной сперва нападала оторопь, а потом быстро дистанцировались. Как теперь понимаю, то, что они видели во мне, в моем будущем, было слишком огромным, сложным и опасным для осмысления: если долго глядеть в вечность, она глянет в тебя…

Танка, скорее всего, не были этническими цыганами, хотя чем черт не шутит! Они были «родственниками» по желанию вести ненапряжный образ жизни. То есть для трудоголиков-китайцев не были примером для подражания. За что, как грустно поделился со мной У Бо, их презрительно называли цзяньминь, что можно перевести, как подлые людишки. Танка так же, как цыгане, запросто поплевывали на уголовный кодекс, поэтому, когда я спросил у старика, не хотят ли они купить опиум для перепродажи, сразу получил положительный ответ. Цену в десять долларов за фунт сочли вполне приемлемой. Как я догадался, покупали раньше для себя у хакка по более высокой. Правда, много взять не смогли, бедноваты. Янки почему-то отказывались принимать в качестве оплаты свои безделушки, за которые имели женщин-танка, брали только серебро и золото. Всё племя скинулось и с трудом наскребло благородных металлов на один мешок опия весом пятьдесят фунтов (без малого двадцать три килограмма). Очень выручила их золотая пластинка весом грамм сто, похожая на топорик с сильно затертыми иероглифами на обеих сторонах, которую, как догадываюсь, издревле хранили на черный день. Танка попросили придержать ее, обещая до отхода судна обменять на серебро, полученное от продажи опиума. Видимо, надеялись нехило навариться.

В империи Цин, как и в предыдущее мое посещение ее в самом конце семнадцатого века, деньги чеканят в каждой провинции свои, поэтому, за исключением бронзовых цяней номиналом в один, два, пять и десять, более-менее единых на всей территории, серебро и золото принимается только на вес. Один лян (примерно тридцать семь с половиной грамм) серебра равен тысяче цяней. Обычно слиток серебра — таэль — весом пять, десять, пятьдесят ляней делают в виде черепахи, лодочки, цветка, но чаще копыта. Особой популярностью пользовались серебряные испанские песо и мексиканские доллары, к которым в последнее время присоединились английский шиллинг и американский доллар.

Свой мешок опиума танка получили не сразу. Закончив торгово-развлекательные дела, они с наступлением сумерек собирались уплыть в свою бухту, расположенную, как я определил, у будущего острова Гонконг.

— Нам надо, чтобы кое-кто увидел, как вы получаете товар, — попросил я, когда мы после заключения сделки перешли на сампан У Бо и сели в носовой части, чтобы зеленым чаем обмыть сделку.

— Ночью сюда приплывет взлетающий дракон, — проинформировал старик.

— Что за дракон⁈ — удивился я.

— Это очень большая лодка, много-много весел, движется очень быстро, не догонишь. На них плавает народ хакка. Очень плохие люди, — рассказал он.

— Грабители? — задал я уточняющий вопрос.

После короткого раздумья он рассказал:

— Не только. Раньше они служили госпоже Чин Си, у которой был огромный флот. Она захватывала или облагала данью торговые джонки и прибережные деревни в этих краях. Потом правительство договорилось с ней, заплатило большие деньги, чтобы прекратила нападать. Сейчас она живет в Гуанчжоу, держит притон азартных игр. Ее пособников тоже помиловали. Кто-то стал жить честно, а кто-то по ночам тайно покупает опиум у гвайлоу и перевозит вверх по реке и дальше вглубь империи.

Видимо, это с ними мне придется вести переговоры.

— Вы отойдете раньше, не встретитесь с ними, — пообещал я.

Скорее всего, просьба моя была не очень в масть, но отказать было трудно, потому что раньше, как я догадался, никто не продавал танка опиум так дешево и в таком большом количестве, что позволит им нехило заработать, поэтому старик не спешил с ответом. Возле тупого форштевня, украшенная разноцветными ленточками, стояла небольшая деревянная статуя всекитайской богини Мацзу, считавшейся покровительницей моряков. По преданию у нее был реальный прототип — девушка из семьи рыбака, однажды спасшая своего отца и братьев во время шторма, пройдя к ним по поверхности бушующего моря. После чего начала помогать другим морякам и стала бессмертной. Ее изображают в виде девушки, которая на циновке скользит по волнам. Левую руку держит у уха, чтобы услышать крики потерпевших кораблекрушение, а правую козырьком над глазами, чтобы яркое солнце не слепило, не мешало увидеть несчастных. Иногда руки богини опущены, и она как бы поворачивается в ту сторону, откуда зовут на помощь, как тот призрак, который я видел ночью, и тогда подумал, что силуэт похож на гуанчжонскую телебашню, не подсвеченную в утренних сумерках. Предполагаю, что именно Мацзу и послужила прототипом для этого сооружения. И еще Александру Грину прообразом Бегущей по волнам. Наверное, кто-то из бывалых моряков рассказал писателю о ней. Сам он никогда не был в Китае, совершив единственный дальний рейс в Александрию, после чего из-за морской болезни предпочел бороздить перьевой ручкой листы писчей бумаги.

У Бо, перехватив мой взгляд, поменял тему разговора:

— Ты почитаешь богиню Мацзу?

— Кончено, как и каждый моряк, — молвил я, хотя не был уверен, что сказал правду, но и поручиться головой, что соврал, тоже не мог.

— Это хорошо, — после чего переключился на чаепитие, отхлебывая из деревянной пиалы мелкими глотками и с таким выражением удовольствия на лице, точно пьет нектар.

Танка пробыли у бортов клипера до тех пор, пока мы не услышали вдалеке скрип уключин и плёскот воды, раздвигаемой веслами. С того борта, откуда к нам приближался взлетающий дракон, при свете факелов подняли высоко стрелой мешок с опиумом и медленно, осторожно опустили на корму ближнего сампана. Только после этого танка отправились в свою бухту на ночевку или еще куда-нибудь, чтобы с умом распорядиться купленным товаром. Впрочем, где опи-ум, а где просто ум⁈

5

Драконьей в подошедшей галере была только деревянная красно-черная голова на низком форштевне. Судно напоминало драгон-боты, на которых в Юго-Восточной Азии и не только часто проводились соревнование в будущем. Спортивные лодки были узкими и десяти- или двадцативесельными. У этой пятьдесят весел, корпус намного шире, чтобы было место для груза, и сверху закрыта «крышей» из железных сеток, предназначенных, как догадываюсь, для защиты от ядер. Наверное, частенько приходится проскакивать мимо береговых батарей или брать на абордаж корабли. Под сетками были циновки, предохранявшие от палящего солнца. Рулевое весло длиной метра три с половиной, хотя вполне хватило бы короче вдвое. На корме рядом с работавшим стоя рулевым сидит барабанщик, задававший темп. Подошли к клиперу красиво — быстро погасив скорость и развернувшись так, что корма оказалась буквально в нескольких сантиметрах от борта корабля возле штормтрапа. К нам довольно ловко для его веса и сложения поднялся толстый мужчина лет двадцати восьми в круглой черной шапочке без помпона, закрывавшей в том числе и выбритую переднюю часть головы, а сзади свисала толстая коса. Все мужчины, подданные династии Цин, обязаны были по маньчжурской моде выбривать переднюю часть головы и сзади заплетать волосы в косу. Длинный черный халат, который на севере Китая называют ханьфу, а здесь хонфок, расшит разноцветными мелкими птицами, неизвестными мне, и запахнут направо. На ногах шлепанцы с загнутыми вверх носаками, из-за чего напоминали западноевропейские пулены. Мода на одежду нисколько не изменилась за те сто с лишним лет, что я здесь не был. В Китае ветры перемен дуют очень редко.

Одарив нас лучезарной улыбкой, из-за чего узкие глаза на пухлом круглом лице с редкой растительностью под носом и на подбородке превратились в еле заметные щелочки, гость церемонно поклонился и витиевато поприветствовал нас на английском с таким акцентом, что я скорее догадался, чем понял, что он произнес. Ответил ему так же замысловато на кантонском диалекте китайского языка. Всех удивляет, когда незнакомый иностранец говорит довольно сносно на их языке, но китайцев — втройне. Толстяк даже рот приоткрыл, чем вызвал ухмылку у Бернарда Бишопа, а кто-то из матросов громко гыгыкнул.

Справившись с растерянностью, гость произнес, заулыбавшись еще ярче:

— Для меня большая честь встретить тут человека, постигшего язык нашего великого народа! Если позволишь задать вопрос, расскажи, где и когда ты приобщился к нашей древнейшей культуре?

— Я из рода Чингизидов. Один из моих предков служил хуанди (императору) Канси, получив от него буфан лев, — не скромничая, выложил я.

Хорошая родословная не только в Западной Европе, но и в Китае в большой цене. В прошлое мое пребывание здесь все родственники Кун Цю (Конфуция), а это черт знает сколько колен за две с лишним тысячи лет, имели титулы знатности, а его самого называли великим мудрецом среди учителей древности. С Чингисханом, конечно, не так носились, но все равно уважали его потомков. К тому же, буфан лев — это второй сверху военный чин, типа командир дивизии, генерал.

Ошарашенный представитель народа хакка смотрел на меня, пытаясь понять, правду ли говорю⁈ Он покосился, что при узких глазах было легко сделать, на членов экипажа клипера, пытаясь, наверное, увидеть подтверждение, что его разыгрывают, позабыв, что никто из них не понимает по-китайски. На всякий случай решил поверить и в то, что я потомок генерала императорской армии.

— Мой господин, прости, что я не сразу понял, с каким важным человеком разговариваю, и позволил себе усомниться в твоем величии! — низко согнувшись, воскликнул он.

— Я не мой предок, у меня пока нет буфана лев, и ты не первый, кто совершает такую ошибку, поэтому она простительна, — проявив скромность, милостиво произнес я и спросил: — Как тебя зовут?

— Бао Пын, — представился он.

— Меня можешь называть капитан Хоуп Алекс, — выбрал я такой вариант своего имени для китайцев, у которых первой идет фамилия, и, чтобы объяснить, как такая важная птица оказалась в такой заднице, рассказал: — Прошлой ночью во время тайфуна затонул мой корабль, я один выплыл. С собой захватил только оружие. Как говорил мой предок с буфаном лев, у кого есть меч, у того будут и деньги. Так что я в начале нового пути. Вот решил помочь гвайлоу с продажей опия. Они мне рассказали, что ты хочешь купить их товар за бесценок.

— Каждый купец хочет приобрести подешевле и продать подороже, — сказал он в свое оправдание. — Девять серебряных монет — хорошая цена.

— Мне платили в два раза больше в… — я запнулся, якобы чтобы не проболтаться, и закончил: — … в северных провинциях.

— На севере все намного дороже! — льстиво улыбаясь, согласился Бао Пын. — Только туда очень сложно довезти. По пути придется многим заплатить.

Я покивал головой, то ли соглашаясь, то ли подтверждая, что слышу собеседника, после чего изрек важным тоном:

— Как опытный купец, ты должен согласиться, что одиннадцать серебряных монет будут справедливой ценой. У нас именно за столько забирают другие покупатели.

— Цзяньминь — ненадежные покупатели, обманщики, лучше с ними не связываться! Да и много они не возьмут, слишком бедные! — предупредил он таким тоном, будто общался с самым близким другом.

— Как они могут нас обмануть⁈ — удивился я. — Мы не даем в долг. Они платят одиннадцать монет и только после этого получают товар. Сегодня взяли мало, а завтра продадут выгодно и возьмут больше, а потом еще больше…

— Мы сразу купим много, поэтому для нас цена слишком велика! — очень искренне воскликнул он и, опять заулыбавшись, предложил: — Мы готовы заплатить девять с половиной, и только потому, что договариваемся через такого культурного человека!

— Такой культурный человек, как купец Бао Пын, должен согласиться, что цифра десять с половиной будет более подходящей для гвайлоу, — мило улыбаясь, продолжил я торг.

— Все равно слишком дорого. Мне надо посоветоваться с компаньонами, — решил он поюлить.

— Я не против. Спустись на лодку, поговори с ними, но учти, что, когда вернешься, цена будет одиннадцать с половиной, — предупредил я. — Как говорил Кун Цю, второе предложение должно быть хуже первого, но лучше третьего, иначе торг будет бесконечен.

Ничего подобного я у Конфуция не читал, но и мой собеседник, уверен, тоже, но по разным причинам. Если бы Бао Пын был образованным, то есть прочел все труды мудреца, то стал бы чиновником, а не контрабандистом-наркодилером. Поэтому любую умную мысль для таких, как он, можно выдавать за конфуцианскую.

Мой собеседник сразу передумал советоваться, продолжил торг:

— Приятно вести дела с таким образованнейшим человеком! Это большое счастье для меня! Но мы недостаточно богаты, чтобы заплатить такую цену. Самое большее, что мы можем себе позволить, это десять монет, — после чего поклонившись еще раз, добавил: — и подарок тому, кто поможет совершить сделку.

— Пару жемчужин, — подсказал я.

— Одну, но хорошего качества, — уточнил контрабандист-наркодилер.

— Приятно иметь дело с таким умным человеком! — похвалил я в ответ.

— Мне тоже, наимудрейший из приплывавших сюда! — улыбаясь уже не так лучезарно, произнес он.

— Договорились по десять долларов за фунт, — сообщил Бернарду Бишопу, когда Бао Пын отправился на своего «взлетающего дракона», чтобы, как он сказал, сообщить о сделке компаньонам, хотя я уверен, что заправляет всем сам.

— Черт побери! Я уже сделал вывод по его скисшей роже, что не договорились! — восхитился капитан.

— Это один из китайских элементов торга, не обращай внимания, — посоветовал я.

— Да, без тебя бы мы не провернули такую выгодную сделку! — сделал он правильный вывод. — Квотер с каждого фунта твой!

Квотер — это серебряная американская монета в двадцать пять центов. На аверсе изображена Свобода в виде женщины. Каждый понимает свободу по-своему, поэтому и женщины на монетах были разные.

— Они сегодня возьмут двадцать мешков. Больше в их галеру не влезет. Через несколько дней приплывут на пяти галерах и купят сразу сто, — сообщил я, после чего спросил: — Сколько у вас всего опия?

— Двести пятьдесят мешков, — ответил он. — Остальной груз — корень женьшеня, табак, шкуры морских выдр, часы, музыкальные шкатулки…

— А где берете женьшень? — поинтересовался я.

— Покупаем у индейцев, — ответил Бернард Бишоп.

Надо же, а я был уверен, что это растение встречается только на Дальнем Востоке.

6

На следующий день танка приплыли на пару часов раньше. Видимо, отправились в путь сразу после сиесты. Судя по довольному лицу У Бо, он уже был не против того, чтобы до обеда заниматься торговлей, а не ловлей рыбы. Товар оказался очень выгодным. Во второй раз они приобрели два мешка, заплатив серебряными «копытами», недавно отлитыми. То ли взяли ссуду, то ли покупали большую часть второго не для себя, чтобы заработать комиссионные. Не знаю, кому они сбыли первый мешок. Старик не сказал, а я не стал спрашивать.

Как он мне поведал вчера, почти в каждой береговой деревне есть опиекурильня. Там покупатель получает не только маленький шарик опиума, но и циновку для полетов во сне и наяву и приспособление для вдыхания дыма. Это обычно керамическая съемная чаша, соединенная металлическим фитингом, который называют седлом, с чубуком из бамбука. В нее закладывают шарик, после чего нагревают над специальной маленькой масляной опиумной лампой, изготовленной из местного стекла. Она дает небольшое количество тепла, благодаря чему наркотик испаряется медленно, и курильщик успевает вдыхать весь дым. Шумеры, египтяне, финикийцы, древние греки и римляне, как западные, так и восточные, византийцы, потребляли опиум с едой или разводили в вине. Воины брали его в поход на случай ранения, как болеутоляющее, а кое-кто — чтобы хотя бы ненадолго стать смелым.

На третий день приплыли сразу за четырьмя мешками опиума и заодно выкупили свою золотую пластинку. Судя по тому, как ее поцеловал У Бо, это был талисман на удачу, который в очередной раз выручил их племя. Кстати, Бернард Бишоп не хотел расставаться с ней. Отношение золота к серебру здесь примерно, как один к семи, а в Северной Америке и Западной Европе, как один к десяти-двенадцати.

На четвертый день танка не появились даже для обслуживания сексуально озабоченных членов экипажа клипера. Вместо них в вечерние сумерки прибыла флотилия хакка из пяти «взлетающих драконах». По моему совету экипаж приготовился к бою, зарядив две картечницы, по одной с каждого борта, и мушкеты и пистолеты и положив под рукой палаш или топор. Покупатели раньше занимались пиратством, так что от них всего можно ожидать. Я сказал Бернарду Бишопу, что их лучше не пускать на борт клипера, что сам спущусь к хакка, проведу переговоры. Если они заплатят, отдадим товар.

Бао Пын прямо таки вспыхнул от счастья, увидев меня, будто ждал эту встречу всю свою жизнь. На нем был темно-синий халат с золотыми драконами. Решил, наверное, похвастаться, что у него есть, во что переодеться. Обменявшись приветствиями, мы зашли под навес. Первым делом я вручил наркоторговцу табакерку-шкатулку музыкальную, изготовленную из красного дерева. Когда поднимаешь крышку, негромко исполняется короткий фрагмент из какого-то музыкального произведения, неизвестного мне. Как мне сказали, такие безделушки называются здесь синг-сонг и очень ценятся. В каждой приличной китайской семье должна быть хотя бы дешевенькая музыкальная шкатулка или часы.

— Подарок от капитана, — сказал я.

— Нет, что ты, я не могу принять такой ценный дар! — почти искренне изобразил отказ Бао Пын.

Если возьмет сразу, сочтут жлобом, поэтому положено поломаться.

— Нет, это сущая безделица! Ты достоин более дорогих подарков! — произнес я ритуальную фразу и протянул табакерку двумя руками еще раз.

Она была принята и отблагодарена длиннющей тирадой, в которой в похвалы в адрес Бернарда Бишопа были умело вплетены и в мой адрес.

— Мы бы хотели стать такими, какими ты нас считаешь! — честно произнес я, тем самым выполнив свою часть ритуала.

Китаец обязан быть скромным, запросто отмахиваться от комплиментов, по крайней мере, от первой сотни в день.

Бао Пын достал из небольшого сундука маленький шелковый темно-красный мешочек и двумя руками предложил мне. В двадцать первом веке китайцы будут дарить деньги в красных конвертах, которые продавались на каждом углу. В таких принято жертвовать деньги храмам. Типа это не взятка, а пожертвование. Я тоже взял только после второго предложения и двумя руками, хотя не сомневался, что меня считают жадным и заранее потерявшим лицо гвайлоу. Жемчужина была круглая, с ярким блеском, без изъянов. Значит, я очень нужен хакка.

Бао Пын начал с традиционного нытья, что цена слишком высока.

— Нет дверей! — произнес я шутливо.

Это решительный отказ, но, в зависимости от интонации, может быть не грубым. Любая гадость, произнесенная шутливо, позволяет твоему собеседнику-китайцу сохранить лицо.

Контрабандист сменил лучезарную улыбку на простенькую и перешел к делу. Мы быстро оговорили, сколько они хотят купить мешков опиума (сто), сколько заплатят (десять долларов за фунт). После чего слитки серебра, «копыта» и «черепахи», приготовленные заранее, отправились в кожаных мешках на клипер. Вместе с ними на корабль перебрались и мы с Бао Пыном, где он проследил за взвешиванием благородного металла. Немного не хватило, но Бернард Бишоп махнул рукой, приказал матросам отгружать мешки с опиумом, а нас пригласил выпить по кружке кислого вина. Бао Пын отказался, сославшись на то, что должен проверить, сколько товара в каждом мешке.

— А что, было недостача в каком-нибудь из прошлой партии⁈ — удивился капитан.

— Нет, иначе бы сразу заявили, — ответил я. — Просто китайцы всех считают такими же плутами, как сами.

— Мы так же принимали товар у османов, тех еще жуликов, так что пусть проверяют! — весело позволил он, после чего мы напару отправились пить вино.

Я уже прижился на клипере: обедал с капитаном и хранил свое скромное барахлишко в офицерской каюте, где мне было выделено спальное место на верхней полке, которым я не пользовался, предпочитая жаркими душными ночами палубу на полуюте, несмотря на полчища комаров. Заодно с помощью непрямых вопросов выяснил, что попал в тысяча восемьсот тридцать пятый год. Значит, у меня есть, как минимум, четырнадцать лет, которые надо провести в свое удовольствие.

Матросы складывали проверенные мешки в толстую грузовую сеть, как я посоветовал, по восемь (хорошее число для китайских дельцов), и отправляли с помощью стрелы на корму «взлетающего дракона». Оттуда их переносили под навес из железных сеток и циновок и размещали по центру между скамьями гребцов с учетом предполагаемых кренов и дифферентов.

Проверив последний мешок, Бао Пын соизволил принять мое предложение и присоединиться к нам. Кислое вино не понравилось ему, что не помешало похвалить с неизменной улыбкой на лице. Мы договорились, что в следующий раз, дней через четыре-пять, они заберут еще сто мешков или сколько к тому времени останется.

— Ты же понимаешь, что есть другие покупатели, которые платят больше, — сказал я на прощанье.

Китаец, улыбаясь, покивал головой, при этом в его узких глазах, почти скрытых приподнявшимися щеками, бегали чертики. Мне показалось, что он точно знает, за сколько мы продаем опиум танка, но придерживает козырного туза до нужного момента.

7

Я уж подумал, что танка купили слишком много опиума, распробовали его и поэтому пропустили один день. Оказалось, они вели переговоры с друзьями, как сказал мне У Бо. Кто эти друзья, промолчал. В первый день я был гостем, с которым делились всем, в том числе и секретами, а после того, как перебрался на клипер, стал их знакомым из гвайлоу. Впрочем, я не пытался выведать, с кем они ведут дела. Танка привезли серебра сразу на двадцать мешков опиума и получили, что хотели. Как распорядятся товаром — это их проблемы.

Вернулись через три дня и купили еще двадцать семь, хотя собирались тридцать. Я сказал, что оставшиеся сто обещаны хакка. В благодарность за оказанную мне помощь хватит им и того, что заработают на пятидесяти мешках опиума. У Бо отнесся с пониманием. Как догадываюсь, они опасались переходить дорогу хакка.

— Ты уплывешь с гвайлоу? — поинтересовался старик.

— Нет, побуду еще какое-то время здесь. Наверное, поселюсь в Тринадцати факториях в Сигуане, — ответил я.

Сигуань — это район на берегу реки, где на огражденной территории рядом с Гуанчжоу (Кантоном) жили и вели дела иностранцы с представителями китайской торговой корпорации «Гунхан», членство в которой стоит две тысячи ляней (примерно семьдесят пять килограмм) серебра. Я посещал его сто с лишним лет назад. Тогда там было несколько улиц, на которых располагались китайские и европейские двух- трехэтажные магазины и склады, и на верхних этажах некоторых строений жили иностранцы. На самом деле после пожара, случившегося одиннадцать лет назад и уничтожившего почти весь район, факторий стало семнадцать, но название осталось прежним. Как мне рассказали, к высокой каменной стене добавили еще и глубокий и широкий ров, заполненный речной водой, чтобы защищал от иностранцев пригород Гуанчжоу, где располагались местные судоверфи. О бесчинствах пьяных гвайлоу здесь ходят легенды. Это они еще не видели, что творится в английских портовых тавернах во все времена.

— Мы иногда бываем в тех краях, — как бы между прочим сообщил У Бо.

— Буду рад таким гостям! — искренне произнес я. — Может быть, у меня для вас найдется какое-нибудь интересное предложение.

— Не хочешь девочку? — на всякий случай спросил он на прощанье.

Предлагал и раньше, но я всегда отказываюсь, солгав, что не пользуюсь услугами продажных женщин. На самом деле причиной был сифилис, который, как я знал по «британской» и «американской» эпохам, сейчас свирепствует по всему «цивилизованному» миру. У некоторых танка носы были как бы вдавленными. Не знаю, с рождения такие или кости и хрящи сгнили из-за подхваченного сифилиса. Проверять не было желания. Старику нравится мое отношение к проституткам. Видимо, в годы его молодости…

«Взлетающие драконы» прибыли вечером шестого дня. Не знаю, что их задержало, но Бао Пын был чем-то озабочен, хотя и скрывал это за лучезарной улыбкой. Он очень обрадовался, узнав, что мы оставили им сто мешков наркоты, и даже соизволил отдарить капитана Бернарда Бишопа ящичком из сандалового дерева, в котором был набор для курения опиума: фарфоровая чаша, бронзовый фитинг, чубук из красного дерева, стеклянная масляная лампа и щеточки и ершики для чистки их. Такое дарят тому, от кого хотят избавиться. Не знаю, чем им насолил Бернард Бишоп.

— Я был заинтересован в этом не меньше тебя, — напомнил я о своих заслугах.

— Я запомню это, мудрейший из капитанов! — пообещал он и, после принятия товара, подарил мне еще одну отборную жемчужину, после чего спросил: — Это правда, что ты не уплывешь на корабле, что останешься здесь еще на какое-то время?

Я знал, что Китай во все времена — это большая деревня, в которой слухи разлетаются мгновенно, однако не ожидал, что все подряд.

— Да, — подтвердил я, — и, если у мудрейшего из купцов будут интересные предложения, мы сможем продолжить сотрудничество.

Видимо, это было именно то, что надеялся услышать Бао Пын. В его лучезарной улыбке добавилось еще с сотню свеч или в каких единицах сейчас измеряется яркость и измеряется ли вообще?

— Ты будешь жить в Сигуане? — задал он уточняющий вопрос.

— Скорее всего, там, но пока не знаю, — ответил я. — В любом случае найти меня будет не трудно. Уверен, что здесь не так уж и много гвайлоу, говорящих на вашем древнем языке.

— Говорящих так прекрасно! — польстил наркодилер.

Я тут же из скромности сообщил о своих ничтожных лингвистических способностях, после чего мы обменялись другими ритуальными комплиментами и расстались.

Когда я вернулся на клипер, капитан Бернард Бишоп сказал облегченно:

— Самое важное задание на рейс выполнил. Утром пойдем вверх по течению, встанем под разгрузку легальных товаров и погрузку чая, шелка и фарфора. Там получишь свой вексель.

Мы договорились, что из причитавшихся мне комиссионных пятьдесят долларов получу наличкой, а остальное — векселем компании «Рассел и Ко», который в любой момент смогу обналичить или поменять на вексель Британской Ост-Индской компании, который можно акцептировать практически в любом западноевропейском банке с небольшим дисконтом. Тащить в Лондон или Париж саквояж серебра было слишком стремно. Богатые пассажиры парусников имели дурную привычку падать за борт по ночам, чтобы вахта не заметила и не выслала спасательную шлюпку, а их имущество сильно уменьшалось.

8

Легальная выгрузка и погрузка английских, американских, голландских и шведских кораблей сейчас производится на рейде или у пристаней восточной бухты острова Хенань, который европейцы называют Вампоа. Датчане предпочитают соседний маленький Чаньчжоу, а французы — Сяогувэй. Там можно арендовать пакгауз и починить корабль, почистить днище, нанять лоцманов и/или лодки-буксиры, чтобы в безветренную погоду перетащили парусник в нужное место. На Вампоа есть приметный ориентир — девятиярусная восьмигранная узкая пагода высотой метров шестьдесят, похожая на маяк. Выше по течению реки на материке есть еще две такие же. Три пагоды были построены по фэншую лет двести назад, чтобы принести удачу живущим в дельте реки Жемчужной. Если под удачей подразумевать только богатство, то да, учение сработало, здесь теперь очень много богачей, а если подсчитать, сколько людей погибло из-за хлынувшего через это место опиума, то не очень.

Сейчас у Вампоа стоял всего один клипер компании «Олифант и Ко» из Нью-Йорка, которая по религиозным мотивам торговала только легальными товарами. Среди янки иногда попадаются большие оригиналы. Корабли из европейских стран, пользуясь муссонными ветрами, уже мчались в родные гавани под всеми парусами. Американским клиперам надо было в другую сторону, через Тихий океан к Магелланову проливу, поэтому подзадержалась. Может быть, специально, потому что, понимая, что покупатели прибудут только через несколько месяцев, китайцы резко снизили цены на многие товары и услуги.

Как только мы встали на рейде, корабль тут же окружили сампаны и маленькие джонки, готовые удовлетворить любое ваше желание: торговцы всякой мелочевкой, прачки, парикмахеры, проститутки. Последние были симпатичнее женщин-танка и наряжены в шелка, поэтому брали за услугу два или даже три цяня. На следующее утро прибыли три хонга. Это слово переводится, как ряд (торговый), и обозначает китайского купца, который купил у правительства лицензию на ведение дел с иностранцами. Вся торговля ведется только через них, образовавших гильдию (кохонг) и решавших, что и за сколько будет торговаться. С ними прибыл переводчик, юноша лет шестнадцати, довольно сносно тараторивший на английском. Не понятно, как он выучил язык, потому что этот процесс односторонним не бывает, а подданным хуанди (императора) под страхом смерти запрещено учить иностранцев китайскому. Как мне рассказали, сейчас более-менее говорят на нем несколько суперкарго, которые уже по несколько лет живут в Тринадцати факториях и имеют наложниц-китаянок, и два миссионера, англичанин и экстравагантный немец, которые перед этим проповедовали на Филиппинах, где большая китайская община.

Переводчик от имени прибывших поприветствовал капитана Бернарда Бишопа на английском языке. Я в ответ — на кантонском диалекте. К моему удивлению, реакция была сдержанной. Видимо, по большой деревне уже пролетел слух, что на корабле, прибывшим последним, есть гвайлоу, который нехило знает их язык. Это была дополнительная трудность для хонга, потому что не могли свободно обмениваться мнениями между собой. Первым делом они попытались вручить нам написанные иероглифами прейскуранты на все товары, наши и китайские. У аборигенов во все времена очень уважительное отношение к написанному. В будущем, когда китайские агенты, шипчандлеры или стивидоры, пытались развести меня, предлагал им изложить претензии на бумаге, а я рассмотрю и приму решение. На этом обычно предъявы и заканчивалось.

— Эти цены были верны, когда здесь стояло много кораблей из разных стран, а теперь мы одни. Следующий корабль будет через полгода. Многоуважаемые и мудрые хонга, понимая это, повысят цену на привезенные нами товары и снизят на свои, — сказал я и добавил стратагему, которая обычно применяется в военном деле, но ведь торговля — это тоже маленькая война: — Если хочешь что-нибудь поймать, сперва отпусти.

В данном случае я выполнял вторую стратагему «Укрась сухое дерево искусственными цветами», то есть выдавал ложное за реальное, убеждая в своей исключительной образованности, неприличной для гвайлоу, чем уравнивал наши шансы и переходил к третьей «Преврати роль гостя (слабую позицию) в роль хозяина (сильную позицию)» и четвертой «Используй цепочку уловок».

На это раз я таки удивил китайцев, включая переводчика. Не знаю, правда, всю ли цепочку все из них просчитали или ограничились только первым звеном. Судя по легкой улыбке на аскетичном лице старшего из хонга, сменившей искусственную до оттопыренных ушей, он понял всё и оценил по достоинству.

— Нам говорили, что на этом корабле есть Чингизид, предок которого служил Канси, владыке Поднебесной, и имел буфан лев, но не поверили в это. Теперь понимаем, как сильно ошибались! — пафосно произнес он.

Переводчик, видимо, сраженный моим китайским, не счел нужным переводить, поэтому члены экипажа клипера так и не узнали, что имеют дело с потомком Чингисхана.

— Вы преувеличиваете мои достоинства! Это мой предок был львом, а я лишь жалкий котенок! — поиграл я в скромность, чем сразил их окончательно.

В общем, итогом переговоров было увеличение цены привезенных на клипере товаров процентов на десять и уменьшение цены на местные процентов на пятнадцать. Пять процентов от навара упали в мой карман.

За пару дней до конца погрузки мы отправились в Сигуань, где меня познакомили с сорокачетырехлетним Робертом Форбсом, суперкарго компании «Рассел и Ко», вальяжным мужчиной, объемные бакенбарды которого явно росли за счет облысевшей, покрытой по́том макушки. Встреча проходила в офисе компании, расположенной на втором этаже склада, сейчас пустующего. Хозяин сидел за широким столом, на котором стояли сразу две бронзовые чернильницы, одна в виде морской раковины, вторая — цветка лилии, и высокий бронзовый стаканчик с обрезанными под углом гусиными перьями, хотя уже появились металлические, ручка с таким имелась у Бернарда Бишопа. Наверное, суперкарго не был таким же любителем новаций, как капитан. В месте среза гусиного пера остается пористая внутренность, которая хорошо впитывает чернила, поэтому пишет мягче и надо реже макать в чернильницу. Иногда меленькие удобства оказываются важнее. Тем более, что готовить перья — срезать часть бородки, вываривать в щелочи для обезжиривания, сушить, обжигать, закаливать в горячем песке и потом очинять — приходилось слугам. На столе рядом со стаканчиком лежал перочинный нож для повторных очинок, а все остальное пространство занимали документы стопками разной толщины или порознь, размещенные, как мне показалось, в артистическом беспорядке. Позади стула с высокой спинкой, на котором сидел Роберт Форбс, стоял юноша-китаец и с приклеенной улыбкой на лице гонял горячий воздух довольно большим опахалом из красного шелка. Поскольку лысина, лоб, нос, щеки и шея хозяина кабинета тоже были красными, создавалось впечатление, что воздух впитывает цвет ткани и переносит на кожу.

— Конечно, я выдам такой вексель и в любой момент обналичу его, — согласился суперкарго после того, как другой слуга-китаец, постарше, принес нам всем по серебряному бокалу сидра, видимо, приплывшего сюда на одном их французских парусников.

— Не найдется ли у вас работа для этого парня, прекрасно знающего их язык и нравы? — спросил Бернард Бишоп. — Благодаря нему, я заработал на грузе намного больше, чем требовал мой хозяин.

— Нужен, но не сейчас. Ближайшие полгода у нас тем сотрудникам, что уже есть, нечем заниматься. Будут получать деньги за безделье, — сообщил Роберт Форбс. — Можешь снять здесь жилье, подождать прихода кораблей, тогда сразу наймем тебя. Цены сейчас низкие на всё, сильно не потратишься. Зато потом, если ты так хорош, как утверждает капитан, заработаешь много. Мы платим процент от сделок, и их будет много и на большие партии груза.

— Выбора у меня нет, так что подожду, — согласился я.

Мог бы, конечно, уплыть бесплатно на клипере в Америку, как предлагал Бернард Бишоп, и на уже заработанные деньги завести какой-нибудь мелкий бизнес, но здесь у меня было, как назовут в будущем, важное конкурентное преимущество — знание китайского языка и менталитета. Вот если бы клипер шел в Сан-Франциско, я бы отправился туда и использовал другое преимущество — знание истории, немного опередив начало «золотой лихорадки». Впрочем, наркоторговля круче любой золотой жилы, пусть порой и более опасная.

9

Изолированный район Тринадцать факторий состоит из семнадцати кварталов по три-четыре здания в каждом. Сперва было двенадцать китайских кварталов по количеству хонгов в гильдии, а в центре тринадцатый для домов иностранцев, но после пожара стало больше, и кто где хотел, там и жил. Имелись три улицы: первая от реки дублировала название всего района, вторая была Китайской, а третья — Кабаний переулок. Если первые два названия были понятны, то никто не смог мне объяснить, откуда взялось третье. Ниже по течению реки, в нескольких километрах, где есть заросли тростника, можно, конечно, встретить дикого кабана, но по улицам они уж точно не шляются. Предполагаю, что причиной были домашние свиньи, которых держат все уважающие себя китайцы. Не зря ведь иероглиф цзя (семья) состоит из двух частей: крыша и свинья. В городах люди живут на втором этаже, а свиньи — на первом, под дыркой в потолке, которая вырезана в полу сортира. То есть у китайцев тройное использование пищи: сперва ест человек, потом дожевывает свинья, а оставшееся неутилизированным служит удобрением для рисовых чеков. В предыдущий визит в Китай эта новость на какое-то время отбила у меня желание кушать свинину, но затем вспомнил, что и куры не дуры поклевать говно, а ем их без проблем, и перестал привередничать. Сало не пахнет.

Я поселился в довольно большой двухкомнатной квартире на втором этаже китайского склада. Точнее, все склады здесь принадлежат аборигенам, но некоторые арендуют иностранцы, которых называют тай-панами. Самое интересное, что большую часть зданий после пожара построили англичане, отдали в лизинг хонга и теперь арендуют у них. Такая сложная схема помогает навариваться чиновникам. Вход в мою квартиру был отдельный. Надо было подниматься по крутой деревянной лестнице, приделанной к северной стене склада. В комнатах было по два узких низких окна, даже ребенок не пролезет, закрываемых изнутри лакированными досками, одно на восток, другое на запад. В зависимости от положения солнца открывали первое или второе. Сортир и заодно комната для умывания-обтирания были отгорожены справа от входной двери. В ней были большой глиняный кувшин с водой и табуретка с деревянной шайкой в ближней половине и в дальней дырка в полу, немного наклоненном в ту сторону, чтобы разлитая вода тоже утекала. Под ними на высоком первом этаже был загон сразу для нескольких поросят, над другим концом которого, как бы на полуэтаже, была еще одна выгородка, служившая туалетом для работников склада, постепенно заполнявшегося местными товарами: чаем, шелком, фарфором…

Заниматься в концлагере Тринадцать факторий сейчас нечем. Европейцы здесь разбиты на кланы и подкланы, в которые можно, конечно, протиснуться при желании, если бы оно у меня было. Американцы завели наложниц-китаянок и при этом ведут себя, как положено кондовым пуританам, свято чтущим семейные узы. Британцы еще закрученней. Даже за тысячи миль от родных домов, в другом климате они пытаются вести себя так, будто находятся на своем плаксивом острове. Очень забавно видеть, как они после захода солнца при температуре около тридцати градусов и повышенной влажности садятся ужинать в шерстяных одноцветных темных фраках с жесткими, стоячими воротниками и разноцветных, ярких жилетах и шейных платках. Обслуживают их слуги-китайцы в ливреях и белых перчатках, по два штуки на каждого джентльмена.

Впрочем, мало кто из сотрудников факторий мог претендовать на это звание. Изначально так называли джентри — младших сыновей знати, у которых не было титулов, но имели средства вести праздный образ жизни. Теперь к ним прибились потомки богатых купцов и фермеров и чиновников, поднявшихся на взятках. В придачу между собой они делились на сорта в зависимости от национальности. По британской Библии сперва бог создал англосаксов Адама и Еву. Каким-то непонятным образом (Ева подгуляла?) от них появились другие британцы: глуповатые валлийцы, потом грубые шотландцы, следом презренные ирландцы. Дальше и вовсе пошел всякий сброд и расселился по всем континентам, которые теперь приходится колонизировать, чтобы приобщить к цивилизации — научить аборигенов носить ливрею и белые перчатки. Следующие лет сто именно этим и будут заниматься англосаксы. Награбленное позволяло им чувствовать себя выше остальных и наставлять убогих на путь истинный. Проявлялось это даже в литературе и кино. В британском детективном романе или фильме преступником не мог быть англосакс и уж тем более лорд или член королевской семьи. Это обязательно иностранец или ирландец, шотландец, валлиец, на худой конец полукровка. Найди в романе (фильме) иностранца — найдешь преступника. Загадка оставалось, если их было больше одного. В первой половине двадцать первого века задача упростилась до «найди русского».

От скуки я прочитал все книги, которые смог найти, штук десять, за исключением Библии, представленной здесь в сотнях экземпляров на разных языках, кроме китайского. Пока никто из европейцев не осилил иероглифы настолько, чтобы сделать письменный перевод. Оставались прогулки на свежем воздухе в вечернее время, потому что днем здесь жарковато. К тому же с конца апреля зарядили дожди, приносимые летним муссоном. Поливали от души, из-за чего воздух почти все время наполнен влагой. Если днем сидишь в тени на ветерке, еще терпимо. Стоит подвигаться, моментально покрываешься по́том. В придачу вода в реке такая теплая, что пропадает желание купаться в ней. Да и гулять вдоль берега реки — портить себе настроение. Аборигены, проплывая мимо на самых разных плавсредствах, считали святым долгом проявить выкриками, кривлянием, жестами или плевками свое презрение к иностранцам. В общем, вели себя, как типичные посетители зоопарка. Я начал понимать обезьян, которые подолгу смотрят из клетки на людей, а потом начинают скакать и кричать, копируя их. Однажды не выдержал и громко сказал на кантонском диалекте кое-что большой группе мужчин и женщин, плывших на джонке. В китайском языке не так много сокровенных выражений, как в русском, и применяют их намного реже, из-за чего эффект более разрушительный. Молчание на джонке длилось до тех пор, пока не скрылась из вида, а может, и дольше. Следующие пару дней никто из аборигенов, завидев меня, не орал и жестикулировал, но потом опять вернулись в нормальное для себя состояние.

Иногда по утрам я рыбачил, изготовив для этого спиннинг. Часто попадались сомы разной величины. Изредка такие крупные, что обрывали снасть. В будущем их в реке почти не останется. Как говорила моя китайская подруга, на рынках сомы стоят раза в два-три дороже других рыб. В наш приезд в Гуанчжоу лов в реке был и вовсе запрещен на два месяца. Для аборигенов спиннинг был в диковинку, поэтому первое время неподалеку от меня держались против течения лодки с наблюдателями. Видимо, мои результаты не впечатлили, потому что последователей не появилось. Они не понимали, что для меня это отдых, а не добыча пропитания.

Аборигены предпочитали ловить самыми разными сетями и ловушками на их основе, но и среди китайцев попадались оригиналы. Видел, как стреляли рыбу из арбалета. Лодка медленно сплавлялась по течению на мелководье, и стрелок поражал цели меткими выстрелами, учитывая преломление света в воде. К болту была привязана тонкая веревка, чтобы добыча не уплыла вместе с ним. Еще забавнее была рыбалка с помощью бакланов. Их приручают с детства. Птицы ходят за хозяином, как собаки. Обычно на лодке одна или несколько семейных птичьих пар, сидящих на отдельных бамбуковых присадах. Прибыв на место промысла, им надевают соломенный ошейник такого размера, чтобы баклан мог проглотить только мелкую рыбешку, и отпускают на воду. Птицы ныряют, ловят, что смогут. Мелочь съедают, а когда попадается крупная, отчего зоб раздувается в несколько раз, а то и вовсе хвост торчит наружу, хозяин опускает в воду бамбуковый шест. Птица хватается за него лапами, и ее затаскивают в лодку, где отбирают большую рыбу и взамен дают маленькую. Если возвращаться в лодку не хочет, ловят крючком на конце шеста за веревку длиной с полметра, привязанную к птичьей лапе. Когда одновременно промышляет десяток бакланов, хозяин работает почти без передышки, и лодка быстро наполняется рыбой.

Часть пойманного в реке я съедал сам, часть обменивал на уже готовые блюда в британской или китайских харчевнях. Джон-компани прислала сюда для обслуживания европейского персонала двух поваров-индусов, которые подрабатывали, кормя и других европейцев, в основном американцев. Когда мне надоедал карри, отправлялся в китайскую харчевню, которые в будущем на нашем Дальнем Востоке будут называть чифаньками (от чи фань — кушать). Обычно это навес, под которым расположена печь с двумя казанами-полусферами, в одном кипящая вода, в другом кунжутное масло, большой стол с набором самых разных сырых продуктов и несколько низких маленьких столиков, возле которых постелены циновки. Еще под навесом и рядом очень сильный запах. Он не то, чтобы неприятный, отталкивающий, но очень специфичный, надо привыкнуть, иначе пища в рот не полезет, Выбираешь, что именно и как для тебя приготовить — сварить или обжарить в кляре — и через несколько минут получаешь горячие глиняные чаши с готовыми блюдами. Самое главное — не ошибиться с ингредиентами. Южные китайцы едят всё. Северяне поговаривают, что даже друг друга во всех смыслах слова. Мясо может быть собачьим, кошачьим, обезьяним, крокодильим, змеиным, крысиным… Сырые обезьяньи мозги считаются деликатесом, как и новорожденные крысята, блюдо из которых имеет поэтичное название медовые глазки. Про самых разных насекомых, морских моллюсков, медуз и водорослей, ласточкины гнезда я уже молчу. На мой неприхотливый вкус кантонская кухня слаще, ароматнее и острее северной. К еде можно заказать пиалку байдзю — китайского самогона крепостью градусов под шестьдесят из гаоляна (тип сорго) на севере и риса на юге, хотя возможны самые разные варианты из любых злаков. Его наливают из подогретого, специального, бронзового сосуда с узким горлышком, чтобы испарились сивушные масла. Как по мне, сивуха про воздействие подогрева ничего не слышала. Запивают зеленым чаем. Для европейца могут заварить черный, который сами называют красным. Есть еще белый и желтый, но стоят дороже, поэтому в бедных чифаньках не встречаются. Само собой, едят палочками. Обычно приносят свои, хотя можно взять и дежурные. У основания они квадратные, чтобы не катились по столу. Беднота использует бамбуковые, средний класс — деревянные, костяные или бронзовые, богатые — серебряные, золотые и даже из слоновой кости.

10

Одним прекрасным вечером, когда после захода солнца стало не так жарко, но еще было светло, чифанил я неторопливо в забегаловке неподалеку. Приняв грамм семьдесят байдзю, воняющего сивухой, закусывал лапшой, обжаренной с кусочками свинины, выращенной под чьим-то сортиром. Процесс протекал без сбоев, доставляя удовольствие. Вдруг я увидел контрабандиста-наркодилера Бао Пына, который, как подозреваю, совершенно случайно оказался именно здесь и именно в это время, хотя на территорию Тринадцати факторий попасть без специального разрешения обычный китаец не может. Как искренне он удивился и обрадовался, узрев меня! Родись контрабандист-наркодилер лет на двести пятьдесят позже, стал бы знаменитым киноактером, несмотря на, мягко выражаясь, заурядную внешность. После череды восклицаний и обмена приветствиями Бао Пын предложил накормить меня, как гостя его страны, подсел за мой столик на старую, потрепанную циновку, которая повидала больше задниц, чем в ней соломинок, и четким, командным голосом объяснил поварихе-китаянке, чего и сколько подать нам. Судя по заказу, должно подойти еще не меньше пяти человек, иначе всё не сожрем.

Принесли нам и полный бронзовый кувшинчик подогретого самогона, где-то с пол-литра, и Бао Пын предложил пить не по-европейски — небольшие порции малыми глотками, а полными пиалами и залпом. Наверное, решил по-быстрому выведать, что у меня трезвого на уме. Не знает, что я не тот европеец, с которыми он раньше имел дело, и что самогон был первым крепким напитком в моей жизни, выпитым в девять лет на поминках деда, после чего я вскоре заснул. Наверное, поэтому язык мне не развязывает, а до сих пор вгоняет в спячку.

Дернув две пиалы, мой, так сказать, сокувшинник налег на закуски. Не откажешь, пожрать он был мастер. Костяные палочки, странным образом оказавшиеся у него собой, так и мелькали, лишь изредка звонко щелкая друг о друга. Я так не умел, поэтому, насытившись, перешел на чай. Пьют его без сахара.

Заметив это, Бао Пын налил нам обоим в пиалы, причем себе на треть меньше.

Я сразу задал вопрос, ради которого русские и затевают пьянку:

— Ты меня уважаешь?

— Конечно! Как можно не уважать такого ученого человека⁈ — очень искренне воскликнул он.

— Тогда ты должен пить за мое здоровье не меньше, чем я за твое, — потребовал я, долил в его пиалу до краев и проследил, чтобы выпил до дна, как он следит за мной.

Как-то в Шанхае мы с подругой пошли в один очень известный ресторан, не буду его рекламировать бесплатно, где готовили китайские блюда для европейцев, то есть не очень острые. Туда часто приводят деловых партнеров из-за границы до подписания договора. Угощают щедро, особенно алкоголем, и обсыпают комплиментами, как конфетти. Отработанная веками тактика размягчения жертвы. Мне многие русские бизнесмены говорили, что их нигде не принимали так хорошо, как в Китае, но умалчивали, во что им это обошлось. Так вот, наблюдая, как обхаживают американцев, я заметил, что старший из хозяев незаметно выплескивает спиртное на пол. У китайцев принято выбрасывать под стол всё несъедобное, так что официантки поймут и уберут. Через какое-то время он показывал пустую рюмку и наливал себе и гостям по-новой. Это они пришли расслабиться, а он все еще на работе. Он должен найти их слабые места и/или развести на нужные обещания. В Поднебесной такое называется «Увести овцу легкой рукой».

На счет выпивки Бао Пын оказался слабаком. После пятой пиалы, а он заказал еще один кувшинчик, начал произносить слова медленнее и по несколько раз повторять одно и то же.

— Так что ты хотел у меня узнать? — поинтересовался я.

— Я хотел⁈ — удивился он.

Видимо, расспросы сегодня не намечались, только размягчение, но я ведь тоже на работе и хочу знать заранее, что у меня попросят завтра или через несколько дней.

— Да, — подтвердил я, — начал со слов «Расскажи мне…», потом съел жареного скорпиона и забыл.

— А что я хотел узнать? — спросил он сам себя и задумался на несколько секунд.

— Я должен тебе рассказать… — начал я и сделал паузу, чтобы он продолжил.

— Вспомнил! — вяло махнув рукой, сообщил он радостно и, ухмыляясь лукаво и облизывая пухлые губы, выдал: — Ты должен мне рассказать, где вы с отцом раньше покупали опиум и кому продавали!

Нигде и никому, но, как учит китайская стратагема, надо уметь извлекать нечто из ничего.

— Уже неважно, — как бы расстроено молвил я. — Мы перевозили и продавали чужой товар, сами не вкладывались. Шхуна утонула вместе с опиумом и деньгами, так что обе стороны убьют меня, если найдут.

— Да, не повезло вам! — с радостным сожалением произнес он и с пьяной настырностью потребовал: — Все равно скажи мне, где покупали. Я никому ни слова!

— Я тебе верю, но все равно промолчу. Иначе, если меня найдут, я подумаю, что ты предал, а не хочу терять такого хорошего друга! — отбился я.

Вообще-то, таких друзей за член и в музей, но, как учит другая стратагема, прячь кинжал за улыбкой.

— Это правильно! Мы с тобой друзья! — заявил он, помахивая расслабленной правой кистью, будто прощался со мной, после чего на полном серьезе и очень душевно, как русский человек русского человека, спросил: — Ты меня уважаешь?

— Уважаю! — придав лицу строгость, заверил я.

— И я тебя уважаю! — после чего налил нам обоим самогона в пиалы через край, расплескав грамм сто, но свою выпил где-то наполовину, поперхнулся, выплюнув часть, произнес печально: — Больше не могу, тошнит… — и попробовал встать.

Подбежали пожилой хозяин чифаньки и его взрослый сын, которые молча следили за засидевшимися богатыми едоками, пока жена, невестка и дочка-подросток убирали остатки продуктов и мыли посуду. Они помогли Бао Пыну встать и дойти до свинарника в их узком двухэтажном домишке, где можно было блевать, сколько душе угодно. Свинья не только поймет и простит, но даже скажет спасибо на своем языке.

11

Значит, у меня хотят выведать, где брал опиум. Наверное, собираются убрать посредников-перевозчиков, повысить маржу. Было бы здорово предложить им какой-нибудь вариант, чтобы и самому быстро навариться и уехать в места, более приятные для жизни. По прошлому визиту в эти края я знал, что опиум возят сюда из Калькутты, но только корабли Джон- компании; от капитана Бернарда Бишопа — что можно купить в Египте, который сейчас часть Османской империи; от суперкарго Роберта Форбса — что кое-кто приобретает индийский в Сингапуре, который китайцы называют Синьцзяпо, принадлежавшем султанату Джохор и находившимся под управлением англичан, но у кого и за сколько, он понятия не имел, и что в северные провинции привозят по суше русские купцы, наверное, иранский или афганский. Калькутта и сверенный сухопутный вариант отпадали сразу. Оставались Египет и Сингапур, причем второй вариант был предпочтительнее, поскольку намного ближе.

Я специально на следующий день пришел в ту же чифаньку, чтобы меня легче было найти. Хозяин встретил меня глубокими поклонами. Наверное, здорово подоил вчера Бао Пына. Я сделал обычный заказ без алкоголя. Если контрабандист-наркодилер решит и сегодня потягаться со мной, у него не будет форы.

Бао Пын появился, когда я уже заканчивал трапезу и полагал, что встреча не состоится. Хозяин забегаловки кланялся ему, как очень важному чиновнику. Наверное, вчера после моего ухода узнал, с какой важной птицей пьянствовал гвайлоу. На припухшем лице контрабандиста-наркодилера имелись явные признаки пищевого отравления или попросту тяжкого похмелья, которые пытались прикрыть лучезарной улыбкой. Лучи были кривыми, похожими на паучьи лапки. После обмена приветствиями, он начал извиняться за вчерашнее.

— А что вчера случилось⁈ — прикинувшись дурачком, удивился я. — Мы славно посидели, пообщались, как два старых друга. — После чего предложил: — Сегодня моя очередь угощать. Кувшинчик байцзю уже подогрет, так что выбирай любую еду.

У Бао Пына при слове байцзю случился непроизвольный рвотный позыв, который он сумел сдержать, после чего замахал рукой перед своим лицом и с нотками истерики крикнул:

— Плохо себя чувствую! Ничего не хочу, только чая выпью!

— Зря! — искренне произнес я. — Клин надо выбивать клином. Одна пиала байцзю — и опять станешь здоровым и веселым.

— Боюсь, что не смогу протолкнуть ее в себя, — виновато улыбаясь, признался он.

После того, как Бао Пын почти залпом выдул две пиалы зеленого чая, я напомнил:

— Вчера ты пообещал, что сегодня договоримся на счет поставок опиума на вашем корабле.

— Разве я говорил это⁈ — скривившись то ли от удивления, то ли от своей оплошности, воскликнул он.

— Да, предлагал мне стать капитаном, потому что я знаю, как добраться до Ин-ду (Индии), где есть китайская община, и вы сами найдете продавцов опиума и договоритесь с ними, — выдал я свои планы за их.

Лицо Бао Пына скривилось так, будто я врезал ему ногой по яйцам. Видимо, я правильно или почти правильно угадал, как меня собирались использовать, и теперь он корил себя за то, что по пьяне все разболтал.

— Сегодня мы должны были согласовать, какой процент от продаж буду получать. Ты должен был с кем-то посоветоваться, — продолжил я пытку.

На помрачневшем лице контрабандиста-наркодилера появилась бегущая строка «Что я натворил!».

— Я еще не советовался, — печально признался он. — Мне было так плохо, что только вечером смог встать с лежанки, чтобы прийти на встречу к своему лучшему другу.

— Ничего страшного. Мне спешить некуда. Поговоришь завтра, — утешил я.

Бао Пын завис на несколько секунд, что-то перебирая или подсчитывая в уме.

— Мне надо сплавать на лодке вверх по течению, поговорить с компаньонами. Вернусь только через два дня, — выдал он таким тоном, будто сильно сомневался, что поездка закончится благополучно.

— Я никуда не спешу. Первые корабли гвайлоу придут не раньше, чем через пару месяцев, так что у меня сейчас нет никаких дел, — сказал я.

— Да, знаю, — покивав, молвил он, причем было заметно, что голова занята другими мыслями, которые пытаются утрясти.

— Я вспомнил, что есть еще один вариант. Можно сплавать к туркам. Это мусульмане, которые живут западнее Ин-ду. Именно их опиум ты и покупал с моей помощью. Он лучше, чище и стоит дешевле, но туда намного дольше добираться, — пришел я на помощь, потому что появилось предположение, что малость переборщил, решив, что Бао Пын действует самостоятельно, а он, как сейчас сделал вывод, действительно имеет компаньонов, точнее, руководителей, которые могут запросто укокошить его за неумение обвести вокруг пальца какого-то гвайлоу.

— Ты знаешь, как туда добраться? — с надеждой в голосе спросил он.

— Конечно, — заверил я. — Бывал там, но приплывали за другими товарами. С покупкой опиума не было никаких проблем, нам его предлагали, но мы тогда не занимались этим.

Бао Пын облегченно вздохнул, и на лице опять появилась лучезарная улыбка. Теперь лучи были немного прямее.

Мы выпили еще по паре пиал зеленого чая, договорились встретиться в этой чифаньке через три дня, после чего разошлись в разные стороны. Несмотря на скромный заказ, хозяин и его сын проводили нас, как самых желанных клиентов, причем в глазах обоих, кроме лести, была еще и опаска. Они явно побаивались моего китайского кореша. Скажи мне, кто твой друг, и… кто я⁈

12

Бао Пын вернулся воспрявшим. Подозреваю, что он промолчал о неудачной попойке со мной или с его слов она наоборот была очень успешной. Как бы там ни было, он заинтересовал своих руководителей моей персоной настолько, что мне предложили прокатиться к ним в гости.

— Это займет два дня. Мы отправимся в путь на рассвете на джонке вверх по реке и к вечеру прибудем на место. На следующее утро мои деловые партнеры познакомятся с тобой, поговорят о делах, и мы вернемся сюда. Обратный путь займет вдвое меньше времени, — рассказал Бао Пын.

— Я соглашусь, если честно ответишь на мой вопрос, — выдвинул я условие. — Это твои деловые партнеры или руководители?

Мне надо было знать, насколько он самостоятелен, если не срастется с его боссами.

— Мы вместе ведем дела, но они старше и богаче меня, поэтому я починяюсь их решениям, — пролаврировал он, улыбаясь так натужно, что на лбу выступила испарина.

— Ладно, будем считать тебя младшим партнером, — сделал я вывод.

Значит, если не договорюсь с ними, на этого улыбчивого подручного рассчитывать нет смысла. Придется искать другие варианты.

На следующее утро Бао Пын пришел ко мне домой ни свет ни заря.

— Куда мы попрёмся в потемках⁈ — спросонья я бываю очень зол.

— Нам надо отплыть, пока не совсем рассвело, чтобы никто не увидел. Если тебя поймают за пределами Сигуаня, могут казнить, — криво улыбаясь, затараторил он.

— Я уже несколько раз гулял за его пределами, и никто ничего не говорил, — сообщил ему.

— Ты ошибаешься. Те, кто тебя там видел, обязательно говорили страже, а она никогда никуда не спешит, поэтому и не заставала тебя на месте преступления, — проинформировал Бао Пын.

— Да, стража у вас очень медленная, — согласился я.

— Она специально такая. Если наказывать за все преступления, у нашего повелителя — длинный перечень лестных прилагательных — не останется подданных, — лукаво улыбнувшись, раскрыл он государственную тайну.

Теперь я знал, почему китайцев так много.

Джонка была восьмивесельной (четверо гребцов в носовой части и четверо и рулевой в кормовой), а по центру что-то типа беседки, задрапированной сверху и с боков плотной красной хлопковой тканью, разрисованной изогнутыми сине-зелено-золотыми рыбками, остались лишь небольшие просветы впереди и сзади, чтобы внутри гулял ветерок. Мы с Бао Пыном сразу спрятались в ней, причем он сел впереди лицом ко мне, закрывая меня своим толстым телом от любопытных взглядов плывущих навстречу, и я расположился лицом к нему, так что со стороны кормы видны были только моя голова в черной соломенной конусообразной шляпе и спина с накинутым на плечи халатом моего попутчика, в котором он был, когда встретились в первый раз на клипере. Видимо, я оказался прав, посчитав, что у него всего два парадных халата. Между нами стоял низкий круглый столик со всякой едой, которую постоянно пополнял слуга, а из напитков был только зеленый чай. Бао Пын сделал правильный вывод после нашей совместной попойки. Обслуживал нас молчаливый подросток, улыбка на лице которого появлялась только в момент захода в беседку, исчезая на выходе, и была такой вымученной, что мне хотелось из жалости погладить его по голове, сняв сперва маленькую темно-синюю шапочку-шестиклинку.

В перерывах между перекусами, мы болтали. Больше говорил Бао Пын, делился местными сплетнями, в первую очередь о чиновниках Гуанчжоу. При этом он чисто по-китайски не давал моральной оценки их поступкам и поднимался только до уровня заместителей правителя провинции. Выше шли неприкосновенные, сообщать о даже сомнительных поступках которых не принято. Можно только нахвалить за хорошие дела, к сожалению, очень редкие. Заодно просветил меня о жизни и обычаях его соплеменников хакка. От северян они не сильно отличались, разве что, действительно, были шустрее, нацеленнее на результат.

В полдень мы свернули в узкий приток, где нос джонки высунули на берег, и все, кроме меня, выбрались на берег, расстелили циновки в тени деревьев и завалились спать. Я отменно покемарил в беседке. К тому времени уже привык к сиесте, да и разбудили меня рано.

Незадолго до захода солнца добрались до места назначения. Не могу сказать точно, но преодолели мы по реке где-то километров тридцать пять-сорок. По русской классификации это было большое село, потому что имело культовое сооружение — буддистский храм. Огорожено валом, заросшим бамбуком так плотно, что протиснуться между стволами сможет только маленький ребенок кое-где. Двое ворот в противоположных концах, на площадках над которыми несли караул по пять мужчин вооруженных копьями и луками, а у одного был мушкет, судя по прикладу, испанский или умелая реплика. Дома были большими, недавно покрашенными, улицы вымощены камнями, жители одеты слишком богато для крестьян. Здесь явно жили не те, кто с утра до ночи вкалывает на полях и чеках и перебивается с горсти риса на воду, а представители богатого и сильного клана, добывавшего на пропитание разными сомнительными делами.

Китаец не бывает один. Он существуют только в составе рода, или деревенской общины, или, на худой конец, профессионального клана. Как только оказывается в более хорошем месте или на высоком посту, сразу подтягивает своих родственников, односельчан или бывших коллег. Ты помогаешь им — они помогают тебе. Как рассказал Бао Пын, сейчас всей деревней скидывается, чтобы отправить учиться какого-нибудь смышленого пацаненка, который, поднявшись, отблагодарит их. Даже в двадцать первом веке я слышал и читал много историй о китайцах, внезапно разбогатевших в эпоху перемен, которые бесплатно строили для всех своих бывших односельчан новые дома улучшенной планировки, не говоря уже о том, что многие высокие посты в их фирмах занимали родственники, не всегда обладающие достаточными знаниями, навыками, опытом, и рядом ставили толкового помощника из «чужаков».

По случаю моего прибытия собирались устроить пиршество. Наверное, надеялись, что по пьянке наболтаю лишнего или с похмелья буду уступчивее. Зная китайские методу обработки деловых партнеров перед переговорами, сказал, что дорога была тяжелой, поэтому предпочел бы поужинать в небольшой тихой компании, а если они хотят попировать, тогда все будут пить вровень и не выливать под стол. Не знаю, что передал своим старшим товарищам Бао Пын, может быть, поделился печальным опытом, но мне сообщил, что раз я устал с дороги, то попьянствуем как-нибудь в следующий раз.

13

У меня, конечно, не богатый опыт общения с руководителями китайских преступных группировок, разве что в новостях по телевизору видел некоторых на скамье подсудимых, но все они не были похожи на бандитов. Скорее, на степенных, мудрых дедушек, которые с высоты прожитых лет снисходительно смотрят на суетящуюся внизу молодежь. Именно таким и был Бао Ки, видимо, родственник моего китайского корефана и заодно глава села, проживавший не в самом большом доме, во дворе которого был миниатюрный садик с «озером», в котором рядом с большим округлым листом, похожим на зеленый блин и занимавшим почти всю поверхность водоема, росла самая настоящая кувшинка, пурпурная с красными краями, казавшаяся неправдоподобно большой. Мы с ним сели на толстые циновки возле миниозера с максицветком. Молчаливая улыбчивая молодая женщина, не похожая на прислугу, скорее всего, внучка или правнучка, принесла и поставила между нами маленький низкий черный столик с инкрустациями (интарсиями) из перламутра в верхней поверхности столешницы в виде немного стилизованных, изящных, маленьких рыбок, а потом рядом второй, простенький, с чайными приборами. Китайцы верят, что если выпить чай с утра, день будет удачным. Это напиток считается у них одной из семи вещей, необходимых ежедневно. Остальные шесть — дрова, рис, соль, масло, уксус и соевый соус.

Молодая женщина заваривала чай в фарфоровом чайничке емкостью грамм сто пятьдесят. В Китае, как и в Японии, точнее, в Японии, как и в Китае, чай заваривают не кипятком. Воду на огне немного не доводят до ста градусов, а до состояния «шум ветра в соснах». Сперва женщина ополоснула ею чайник и чашки, а потом засыпала заварку, встряхнула несколько раз и только потом залила горячей водой и сразу вылила. Первая не в счет. Для второй воду лила с большей высоты, чтобы «подышала». Заваривала не дольше минуты. После чего налила в две высокие чашки, накрыла каждую более низкой и широкой и ловкими движениями перелила напиток из одних в другие. Обе пары на блюдцах поставила перед нами.

Моя шанхайская подруга научила меня в двадцать первом веке, что надо поблагодарить, стукнув три раза по столику согнутыми указательным и средним пальцами. Этот обычай уже существует в Южном Китае. В Северном в семнадцатом веке меня не поняли, а в двадцать первом догадались, где меня угощали этим напитком раньше. Вроде бы всего один незначительный жест, а в узких темных глазах старика, словно затуманенных прожитыми годами, которые раньше смотрели сквозь меня, никчемного гвайлоу, вдруг появился живой интерес. После того, как я поднял верхнюю узкую чашку, понюхал аромат, кивнул, одобряя, после чего посмотрел на цвет напитка в нижней, кивнул еще раз, а потом, отпив пару маленьких глотков, и в третий раз. Эти жесты не были обязательными, но, надеюсь, мне простят небольшую вольность.

Старик тоже постучал — понюхал-посмотрел-отпил и, поставив чашку на блюдце, сказал:

— Мой внук Пын говорил, что ты очень культурен для гвайлоу, а я ему не поверил. Теперь понял, как сильно ошибался.

— Я всего лишь недостойный ученик великого древнего народа! — продолжил я удивлять.

Бао Ки впервые за нашу встречу улыбнулся. Раньше он был слишком смурным для китайца.

— Ты из рода Чингизидов? — спросил он, глядя мне в глаза.

— Не совсем, только по женской линии, — честно ответил я и рассказал «родословную» своих путивльских сыновей.

Сомневаюсь, что старик знает, где Путивль, а где Западная Европа и Северная Америка, откуда я как бы приплыл, и что я всего лишь отец тех, кто женат на потомках Чингисхана, но тоже ведь родственник ему.

— Как твой предок попал на службу к хуанди Канси? — задал он следующий вопрос.

В ответ я рассказал, как сам бежал от гнева французского правителя и как служил у китайского.

— А как сам оказался здесь? — был третий вопрос.

Я выложил версию об отце и сыне, мечтавших разбогатеть в этих водах с помощью своей шхуны.

— Мы подумали, если наш предок стал здесь богатым, вдруг и нам повезет⁈ — закончил я свой рассказ.

— Возможно, тебе повезет. Мне кажется, ты похож на своего предка, — сказал в утешение Бао Ки.

После чего он перешел к делу, расспросив, насколько хорошо я умею управлять кораблем и знаю, как добраться до Сингапура, Индии, Египта. Без ложной скромности рассказал, что лучше меня вряд ли кто-нибудь знает.

— Большая часть капитанов бывает здесь раз в году, а мы с отцом мотались в этих водах без перерыва, — объяснил я свой опыт. — К тому же, у других гвайлоу можно купить карты, на которые нанесены все порты, и лоции, где описано все остальное об этих морях.

— У нас есть такие карты и книги, — проинформировал старик, не уточнив, откуда именно.

Готов побиться об заклад, что мой визави в молодости был отчаянным пиратом.

— Ты сказал, что вы с отцом плавали за опиумом круглый год. Объясни, как у вас это получалось. Другие корабли гвайлоу приходят к нам летом и уходят зимой, — попросил он.

— Потому что у них прямые паруса. С такими быстрее добираешься сюда, используя попутные ветры, дующие в одном направлении полгода. У нас были косые паруса. С ними медленнее идешь по ветру, зато можешь и против него галсами, — рассказал я и объяснил, что такое галсы. — Для дальних переходов выгоднее иметь большой корабль с прямыми парусами, а для сравнительно коротких, а отсюда до Айн-Сохны более чем в два раза, а до Калькутты в четыре раза ближе, чем до Лондона, лучше маленький с косыми. К тому же, на него потребуется меньше матросов и можно взять неопытных и быстро обучить.

— Наши корабли подойдут для таких плаваний? — спросил он.

— Не очень. Лучше построить такой же, какой был у нас с отцом, — ответил я.

— Гвайлоу в Аомэне смогут сделать? — поинтересовался он.

— Должны. Если чего-то не знают, я им помогу. Мы много раз ремонтировали и перестраивали нашу шхуну, — сказал я.

Дальше мы обсудили, сколько буду получать (старик уперся на пяти процентах от прибыли, хотя я пытался пробить десять), и договорились, что всеми торговыми операциями будут заниматься его люди (я сразу согласился). Единственное, о чем он даже не заикнулся, была цена шхуны. Видимо, клан настолько богат, что мелкие расходы на постройку корабля не интересуют абсолютно.

14

Я бывал в Аомэне (Макао) в конце семнадцатого и начале двадцать первого века. В первом случае заскакивал по торговым делам и для пополнения запасов провизии и пресной воды. Тогда это был небольшой островной городишко со смешанным, португальско-китайским населением. Во втором случае ездил сюда на экскурсию с подругой-китаянкой. Сперва мы посетили Гонконг, а потом на автобусе по системе из мостов и туннеля пересекли за три с половиной часа эстуарий реки Жемчужной и оказались на полуострове, который был основной частью города-государства Макао. В течение одного дня я посмотрел три версии китайцев: кантонскую, британскую и португальскую. Первая строила капитализм с коммунистическим лицом, вторая занималась финансами и оффшорами, третья превратилась в обслугу, пожалуй, самого большого и прибыльного казино в мире. Китайцы были очень разными и при этом очень похожими. Последнее лучше всего проявлялось в Макао.

Я был уверен, что моя подруга — очень прагматичная, расчетливая женщина, которую трудно сбить с пути праведного в его китайском варианте, заточенном на успех. Этот образ был разбит вдребезги в казино «Венецианский Макао», самом большом на полуострове. Я не азартен. Наверное, потому, что начал играть в карты на деньги в одиннадцать лет и, так сказать, переболел в детстве. Я заметил, что в азартные игры везет только дуракам и жуликам. Видимо, игры на деньги для того и придумали, чтобы стать богатым или убедиться, что не дурак или мошенник. Я убедился — и выздоровел. Могу сделать пару ставок на рулетке, подавить кнопку однорукого бандита или сыграть несколько партий в покер с крупье, то есть иду в казино, как в кинотеатр, чтобы потратить деньги на удовольствие, а не для того, чтобы нарубить их. Я и раньше обращал внимание на то, что большую часть игроков в таких заведениях составляют китайцы. Среди них часто можно было видеть людей с глазами, воспаленными от двух-трехдневной бессонницы, голода, хотя в таких местах обычно кормят бесплатно, и курения пачками. Эти игроки с надеждой и болью смотрят на скачущий по секторам шарик. В их мире больше нет ничего, только этот круглый предмет, решающий судьбу. Проигрыши ничему не учат их. Танцоры на граблях (шариках).

Моя подруга сперва дорвалась до «однорукого бандита» — игрового автомата. Когда рядом раздавался радостный перезвон монет, дергала рычаг с такой силой, точно хотела сделать «бандита» безруким. По пути к кассе за новыми жетонами, я перехватил ее и предложил продолжить на рулетке. Думал, более медленный, скучный процесс быстрее надоест. Это был мой роковой промах. Вот там она и раскрылась по-полной. Я не мог понять, как умудрился встречаться с женщиной, пусть и урывками, более года и не заметил, что имею дело с безбашенной истеричкой. Вытащить из казино удалось только после того, как взял ее кредитную карту, якобы чтобы купить еще жетонов, но не сделал это и карту не вернул. Увел после скандала со слезами, в который вмешалась охрана, пожелавшая защитить бедную женщину, жертву лаовая, которой мешал ей проиграть все свои сбережения. Чуть не дошло до драки. Она почувствовала, что сейчас все кончится очень плохо для меня — и образумилась. Мы поднялись на лифте в наш номер, входивший в турпакет, причем с большой скидкой, где я предложил другое развлечение, так любимое ею ранее. Со мной было ее тело, а душа и эмоции — все еще возле стола рулетки. На следующий день мы не разговаривали, ехали в автобусе, как чужие люди. Окончательно пришла в себя только в Шанхае, когда решилась узнать, сколько промотала в казино. С тех пор даже слово Макао было у нас под запретом.

В первой половине девятнадцатого века город стал средним по европейским меркам. Уже расположен на полуострове. Пролив между островом и материком засыпали, сильно упростив логистику, но все равно большая часть товаров перемещалась по воде. Эту землю португальцы арендовали у китайцев и на ней действовали китайские законы, но только по отношению к подданным хуанди. Португальцы жили по своим законам. На самом высоком холме находилась небольшая каменная крепость Гия, построенная без разрешения китайских властей. Как заведено в португальских городах, на центральной площади были довольно высокий каменный католический собор святого Павла и иезуитский колледж, неподалеку от которых разбито христианское кладбище. Имелось еще несколько церквей и буддистских храмов, в том числе богине Мацзу, самом древнем, построенном еще до прибытия европейцев и сохранившемся, несмотря на все старания агрессивных христиан. Говорят, что именно от его названия А-маа-гок (Помещение матери) и получился португальский вариант Макао. Пока что нет высоченной башни, с которой в китайском турагентстве мне предлагали за дополнительную плату в две с половиной тысячи маканских патак (примерно триста двадцать американских долларов) сигануть на страховочном канате с высоты двести тридцать метров. Как они заявили, все русские обязательно делают это. Видимо, я не русский и не только: не стал подниматься даже на смотровую площадку, чтобы, как положено культурному человеку, плюнуть с нее.

Главное, что в Макао уже имелись три стапеля. На них изредка ремонтировали европейские корабли, потрепанные за время перехода сюда, а все остальное время строили небольшие посудины для каботажников и рыбаков. Сейчас два стапеля простаивали. Оба принадлежали португальцу Педро Коста, носатому горбуну лет сорока, угрюмо смотрящему на жизнь из-под черных, широких, густых, всклокоченных бровей, нависающих двумя козырьками над темно-карими глазами, который перемещался стремительно, опираясь на длинный, выше него, посох с разметкой в сантиметрах. Последнее удивило меня. Как рассказал корабел, Португалия в начале девятнадцатого века вслед за Францией перешла на метрическую систему.

— Что желаешь построить, парень? — спросил он на плохом английском, глядя на меня снизу вверх и как бы сквозь густые брови.

— Тридцатиметровую гафельную шхуну с острыми обводами, как у клипера, и соотношением длины к ширине, как пять к одному, — ответил я на португальском.

Педро Коста гмыкнул удивленно, то ли поражаясь знанию его родного языка, то ли моему пожеланию, после чего поинтересовался:

— Ты американец? — и сам ответил: — Американец. Только у вас шхуна — любимый корабль.

— Потому что быстроходный и маневренный, хорошо ходит круто к ветру, — сказал я.

— Не спорю, — произнес он, — зато груза берет меньше.

— Для меня важнее скорость, а не количество. Груз будет легкий, — сообщил я.

— Чай? Шелк? — полюбопытствовал он.

— В ту сторону, а обратно опиум, — не стал я скрывать.

Все равно со временем узнает. В Китае секрет — это то, о чем болтает меньше миллиона человек. Зато теперь ко мне будет относиться с большим доверием.

— Что ж, выбор правильный, — сделал он вывод, после чего произнес: — Чертежей, конечно, нет.

— Пока нет, но если дашь толкового чертежника, будут, — пообещал я и объяснил с улыбкой: — У меня получится слишком коряво, не разберешь!

— Видел бы ты, с какими чертежами мне приходилось иметь дело! — улыбнувшись впервые за время нашего общения, воскликнул Педро Коста.

15

Чтобы я не скучал, пока будет строиться шхуна, мои компаньоны еще в их деревне подогнали мне девушку лет тринадцати по имени Лианхуа (Лотос — буддистский символ чистоты и гармонии). Видимо, знали, что живу один, и поинтересовались, не нужны ли мне девочка или мальчик? После того, как я сказал, что предпочитаю девочек, но опасаюсь дурных европейских болезней, меня заверили, что получу девственницу, здоровую и чистоплотную, и привели на смотрины целую дюжину из соседней деревни. Такие сейчас здесь нравы. Любовь — это для богатых бездельников, а бедная крестьянская девушка счастлива стать наложницей состоятельного гвайлоу. Я выбрал самую симпатичную, потому что отказ могли неправильно интерпретировать.

Строительство шхуны занимало у меня мало времени. Педро Коста оказался толковым корабелом. Он с утра до вечера торчал на стапели и совал свой длинный нос везде, даже туда, где не пролезал. Изредка мы с ним спорили по поводу моих усовершенствований, о которых он не знал и потому отвергал, но не долго, ведь заказчик всегда прав. В частности он не понимал, зачем делать два трюма вместо одного, но, выслушав мою лекцию по живучести корабля, согласился, что можно и так. Вскоре был готов судовой набор корпуса, «скелет», на который начали наращивать обшивку и оббивать ее тонкими бронзовыми листами, оказавшимися самой затратной частью. Без них корабль стоил бы раза в два дешевле, но сгнил бы раза в три быстрее.

В эстуарий Жемчужной реки начали прибывать европейские корабли. Первым примчался американский клипер «Благословение» фирмы «Рассел и Ко», встал на якорь возле острова Лантхоу. На следующий день ко мне приплыл посыльный из Тринадцати факторий от Уоррена Делано, сменившего на посту старшего суперкарго Роберта Форбса, с предложением провести на следующий день деловую встречу на клипере. Чуть позже прибыл Бао Пын с примерно таким же предложением.

— Помоги нам договориться с гвайлоу. Получишь подарок, как в прошлый раз, — сказал он.

— Хорошо, но поеду один, — выдвинул я условие.

Я догадывался, что потребовался американцам, как посредник в переговорах с контрабандистами, которым нужен в той же роли. Незачем им знать, что мне будут платить обе стороны.

В сумерках меня навестил У Бо. Возле Макао постоянно находилась большая флотилия их соплеменников, обслуживавших горожан. Видимо, зоны влияния были поделены, потому что предводитель морских цыган сперва сплавал к соплеменникам, порешал вопрос, после чего наведался ко мне с предложением заработать подарок на продаже опиума. Мы сели на циновки за низким столиком, поставленном на деревянном балконе с навесом в арендованном мною каменном доме, построенном португальцами неподалеку от порта. Лианхуа приготовила нам чай. Ее появление удивило моего собеседника. Наверное, тоже сделал в прошлом неправильный вывод о моей сексуальной ориентации. Иезуиты убедили китайцев, как и японцев, что гвайлоу — большие любители мальчиков.

— Я слышал, что ты ведешь дела с хакка, — начал он. — Нам бы не хотелось пересекать им курс. Пусть они покупают, сколько смогут, а мы доберем остатки.

— Скоро прибудут другие корабли с опиумом, так что хватит всем, кроме начальника таможни Ханя Чжаоцина, — шутливо молвил я.

У Бо предусмотрительно промолчал. Может быть, опасался, что наш разговор дойдет до ушей важного чиновника, а может, все дело в том, что в Китае обогащение, накопительство, даже чрезмерное, даже незаконным путем, является национальной идеей, пусть и осуждается верховной властью.

— Мы будет платить столько же, сколько хакка, — пообещал старик.

На следующий день после сиесты за мной приплыла в Макао четырехвесельная посыльная шлюпка с клипера «Благословение». Уоррена Делано еще не было, поэтому мы с Джеймсом Доу, капитаном клипера, тучным краснощеким коротышкой лет тридцати восьми, почти не выпускавшим изо рта дешевую деревянную трубку, посидели в тени полуюта, выпили по паре оловянных кружек американского крепленого белого вина и поговорили за жизнь.

— Последний рейс — и осяду на берегу! — заявил он с той твердостью в голосе, с какой алкаши произносят, что после этой рюмки завяжут навсегда.

— У тебя есть семья, дети? — полюбопытствовал я.

— Будут! — уверенно заявил он. — Я теперь состоятельный жених! После этого рейса стану еще богаче!

— Тогда самое большее через три года увижу тебя здесь, — напророчил я.

— Это почему⁈ — удивленно спросил он.

Уверен, что не мне первому он поведал о своих планах, но, видимо, никто из подчиненных не посмел сказать что-либо неодобрительное.

— Потому что молодая жена для старого мужа — это страшнее тайфуна, — поделился я жизненным опытом.

— Откуда тебе знать! — насмешливо отмахнулся он.

Я подумал, что, действительно, не надо слишком умничать, и поменял тему, начав расспрашивать, каковы сейчас цены в Бостоне на дома, мебель, лошадей, кареты… Якобы собирался со временем перебраться туда. Тема зацепила моего собеседника. Как догадываюсь, он уже мысленно все это и еще много чего купил и теперь поделился со мной советами, довольно толковыми. Самое интересное, что такие мечтатели теоретически очень подкованы, а вот на практике оказываются никчемными покупателями, которым, за редчайшим исключением, втюхивают третьесортное и втридорога.

Уоррена Делано, прибывший где-то часа черед полтора и спасший меня от уже порядком надоевшего, мечтательного болтуна, сразу перешел к делу:

— Если договоришься на десять долларов за фунт опиума, тебе десять центов комиссии.

— В предыдущий раз мне платили по двадцать пять, — напомнил я.

— Тогда был всего один корабль, а мы ждем десятка три, и все пройдут через тебя, — проинформировал старший суперкарго, после чего накинул самую малость: — Хорошо, по пятнадцать с фунта.

Сошлись на двадцати центах, и только потому, что у меня были планы на фирму «Рассел и Ко». После чего по моему требованию на грот-мачте подняли самый большой американский флаг, висевший ранее на кормовом флагштоке. Через час пригребли танка и купили тридцать мешков, заплатив недавно отлитыми серебряными «копытами». Наверное, взяли кредит. Поскольку основным их бизнесом было обслуживание экипажей, не вызывали подозрения у соглядатаев, которые наверняка были на лодках, вертевшихся неподалеку. Как обычно, танка простояли до сумерек, после чего погребли в сторону своей бухты.

В сумерках пришли пять «взлетающих драконов». Бао Пын не сомневался, что с моей помощью договорится и купит сто мешков. Так и случилось. Переговоров практически не было. Суперкарго знал, за сколько был продан опиум в прошлом году. Цена его устраивала, потому что была, с учетом моей комиссии, намного выгоднее той, по которой продавали через Ханя Джаоцина. Бао Пыну, точнее, Бао Ки тоже подходила. При такой цене и подарках мне они, как случайно обмолвился мой китайских компаньон, имели около четырех долларов навара с каждого фунта опиума.

Утром перед отплытием в Сигуань Роберт Форбс спросил:

— Платить тебе векселями или серебром?

Я выбрал средний вариант:

— Часть наличкой, а остальное векселями.

16

Шхуна «Макао» была готова недели за три до конца зимнего муссона. Ее корпус, мачты и паруса покрашены в шаровый цвет с более темными пятнами, чтобы «растворялась» на фоне моря и неба, особенно в сумерках. Еще будет трудно определить, куда движется. Конопатили корпус китайцы смесью извести и пальмового масла, которая затвердевала через двое суток, становясь водонепроницаемой. Что забавно, у европейцев эта же смесь, изготовленная строго по китайской инструкции, рассыпалась через несколько дней. В носовой части приделали деревянную ростру или, как называют сейчас, гальюнную фигуру в виде богини Мацзу, но не стали красить в золотой цвет, а лишь выбрали более светлый оттенок серого. Для нас ее сделали по моей просьбе с опущенными руками и полуобернувшейся, якобы чтобы кто-нибудь случайно не обломал выступающие части статуи и не обидел богиню. С каждого борта сделали в высоких фальшбортах по четыре пушечных порта для четырех европейских чугунных шестифунтовых пушек, купленных в Тринадцати факториях. Будем перетаскивать их с борт анна борт. Китайские были хуже, даже бронзовые, с плохо расточенными стволами, из-за чего ядра летели, куда хотели. Можно было приобрести пушки большего калибра, но я не собираюсь участвовать в морских баталиях. Нужна лишь защита от пиратов, которые нападают на небольших джонках. На баке и корме стояли по вертлюжной пушке-трехфунтовке, погонная и ретирадная. Если что, помогут отбивать нападения и с бортов. Экипаж состоял из двадцати шести человек, включая Бао Пына в роли моего помощника и главного по торговле и Лианхуа. Присутствие женщины на корабле не считается плохой приметой в Юго-Восточной Азии. Здесь предпочитают шляться по морям целыми семьями. Я бы сократил экипаж на четверть, но таково было пожелание Бао Ки. Мол, пригодятся при нападении пиратов. Шесть членов экипажа были вооружены луками, восемь — фитильными аркебузами с длиной ствола около полуметра и калибром миллиметров пятнадцать и у трех стволы были почти двухметровыми и калибром двадцать пять миллиметров, заряжаемые двумя-тремя пулями. Европейцы называют это оружие гингальсами. Само собой, и дальность, и точность, и убойная силы у них были намного выше, чем у аркебуз. На суше стрелок клал длиннющий ствол на плечо помощника. При выстреле отдача чуть ли не сбивала с ног первого, а второго надолго оглушало. На шхуне на роль помощника сойдет планширь. Шомполов у них не было, закидывали пулю вслед за засыпанным порохом и так и стреляли. У остальных главным оружием были короткие копья. Роль дополнительного вооружения выполняли мечи-дао и топоры. Дао — это любое однолезвийное с изогнутым клинком. В данном случае было подобие фальшиона длиной сантиметров шестьдесят. Винтовки уже не в диковинку, и я купил у американцев пару для себя, но свинцовые пули со стальным сердечником отлил сам и сделал бумажные патроны с ними, покрыв гильзы воском, чтобы не отсыревали. Климат здесь настолько влажный, что мигом сгнивает и ржавеет все, что может, и даже то, что не должно.

Пока шло строительство, я успел обслужить несколько десятков кораблей, причем не только американских. Если «француз», «голландец» или «датчанин» не шел сразу к острову Вампоа под выгрузку, а становился на якорь возле острова Лантоу, чтобы утром двинуться дальше, и капитан готов был рискнуть, я делал предложение, от которого редко кто отказывался. В итоге и хакка, и танка постоянно были в деле, причем первые увеличили свой флот на два «взлетающих дракона».

Только капитаны Джон-компании сразу отказывались от моих услуг, потому что за ними был особый присмотр со стороны китайцев. Заносчивые англосаксы сумели настроить против себя не менее заносчивых аборигенов. В тысяча восемьсот тридцать четвертом году сюда прибыл на двух фрегатах лорд Уильям Нейпир, чтобы добиться льгот для британских торговцев. Получив отказ, он решил продемонстрировать силу, обстреляв китайские форты. Аборигены не успели испугаться, потому что лорд двинул кони, заболев тифом, и фрегаты убрались восвояси. Китайцы запомнили нападение. Большую часть кораблей Джон-компани составляли трех-четырхмачтовые барки, не очень быстрые, но вместительные. Им некуда было спешить, потому что до того же года имели в Британии монополию на торговлю с Китаем, а соотечественники-конкуренты пока не проложили дорогу сюда. Каждый такой барк привозил около тысячи тонн груза. Сколько из него составлял опиум, не знаю. Предполагаю, что трюма были забиты только им. Эти корабли сперва заходили в Индию, где выгружали всё или почти всё привезенное из Европы и взамен брали опиум, чтобы продать в Кантоне и на обратный путь до отказа нагрузиться чаем, тоже своего рода наркотиком. За неполные пять месяцев я основательно приподнялся по деньгам. Даже подумал, что можно и не шляться по морям, а сидеть в Макао и зарабатывать, не сильно утомляясь, посредничеством, но хотелось побыстрее разбогатеть и вернуться в Европу.

В путь отправились в удачный день, который Бао Пыну сообщил специальный гонец из его деревни. Дул попутный северо-восточный ветер силой баллов пять-шесть. Мы поставили триселя «бабочкой» и довольно резво, узлов десять-одиннадцать, понеслись курсом сто девяносто градусов к Малаккскому проливу. Уже есть очень приличные магнитные компасы. По моему указанию хакка изготовили пару для нашей шхуны, скопировав у американцев и доработав по моим подсказкам — сделав картушку румбово-цифровой. Поместили главный компас в кардановый подвес и добавили пеленгатор. Самое забавное, что, как утверждают историки, именно китайцы первыми изобрели этот прибор, причем не для морских, а сухопутных путешествий — пересечения степей и пустынь. Первый компас был в виде тележки, на которой стоял чувак и показывал вытянутой рукой направление на юг, поэтому назывался чи-нан (указатель юга). Впрочем, у меня сложилось мнение, что китайцы и японцы ничего сами не изобретают, а только хорошо усовершенствуют чужие идеи.

В светлое время суток вахтенным офицером был Бао Пын, поэтому я отправился отдыхать в свою каюту, расположенную в полуюте по правому борту. Она из двух помещений, кабинета и спальни. В первом большой штурманский стол, приделанный двумя сторонами к переборкам и один угол поддерживала прямоугольная ножка, на котором расстелена карта, и маленький обеденный, за которым поместятся всего три человека. Ем за ним один, потому что Лианхуа неудобно сидеть на банке: ноги некуда деть. Предпочитает есть на циновке, постеленной на палубе. Ступни у нее маленькие, специально искривленные в детстве для красоты. Это как надо искривить мозги, чтобы уродство считать красотой⁈ Из каюты выходит только со мной, а если кто-то заглядывает ко мне по делу, сразу уматывает в спальню. Я накупил ей шелка разных цветов, иголок и ниток, так что не скучает. Уже нашила мне рубашек и трусов из шелка лет на десять вперед. Вши рыдают!

17

Малаккский пролив никогда не был спокойным местом, даже в двадцатом и двадцать первом веках. Слишком удобно здесь пиратствовать. Мой однокурсник рассказывал, как их здесь грабанули, так сказать, среди бела дня. Две большие моторные лодки выплыли навстречу, собираясь пройти вдоль бортов. Только вот между ними был натянут канат. Как только сухогруз однокурсника зацепил его бульбой, обе лодки прижало к бортам. Несколько «кошек» зацепились за планширь — и через пару минут на борту судна оказалась группа вооруженных людей. Они выгребли все ценное, что нашли, включая личные вещи членов экипажа, и избили тех, кто не хотел расставаться со своим барахлом. К счастью, никого не убили. После чего вернулись на свои лодки, отцепили канат и убыли к берегу острова Суматра. Патрульный корабль индонезийских военно-морских сил встретился с сухогрузом часа через два, когда подходили к рейду Сингапура. Капитана допросили с пристрастием, будто именно он был пиратом. Видимо, испортил статистику бравым индонезийским воякам. Поэтому я не удивился, когда перед входом в пролив с британского фрегата, лежавшего там в дрейфе, выстрелили холостым и подняли на грот-мачте флаги с приказом опустить паруса. Им здорово повезло, что на шхуне был человек, который помнил главные сигналы британского военно-морского флота.

— В чем дело? — спросил Бао Пын.

— Хотят досмотреть шхуну, проверить, не пираты ли мы, — ответил я.

— А мы похожи на пиратов⁈ — удивился он.

— Мы не очень похожи на купцов и проходим здесь впервые, нас не знают, — объяснил я.

Двенадцативесельный катер подошел к нашему подветренному правому борту минут через двадцать. Командовал им молодой человек лет двадцати. На нем был синий мундир с алыми отворотами, напоминающий фрак, и белые брюки. Когда я служил в британском флоте, мундир походил на камзол, отвороты были белыми и бриджи вместо брюк. Впрочем, каждый шил себе такой мундир, какой хотел. Видимо, с тех пор этот принцип не изменился. Эполеты молодой человек имел на обоих плечах. Для полного капитана с выслугой более трех лет слишком молод. Значит, уже перешли на новую систему знаков отличия, по которой эполеты без «звезд» на обоих плечах полагались лейтенанту.

— Доброе утро, лейтенант! — поприветствовал я, когда катер подошел к приготовленному штормтрапу. — Хотите досмотреть шхуну?

— Да… — он запнулся, пытаясь определить мой социальный статус, и добавил: — … сэр.

— Прошу, — сделал я приглашающий жест.

Лейтенант поднялся на борт, увидел матросов китайцев и растерялся. Видимо, собирался перекинуться со мной парой слов и убыть на фрегат, но непривычный экипаж сбил его с толка. Следом за ним вскарабкались четверо морских пехотинцев, вооруженных мушкетами «Смуглянка Бэсс» с надетым на ствол штыком с трубкой.

Почувствовав поддержку, лейтенант осмелел и задал вопрос:

— У вас есть документы на шхуну?

— Кончено, — ответил я, — но вы вряд ли поймете китайский язык.

— Она что, китайская⁈ — удивился он, как будто не видел желтый флаг на кормовом флагштоке или видел, но не понял, чей это.

Два дурацких вопроса за полчаса — это немного чересчур.

— А почему нет⁈ — в свою очередь выдал я.

— Не знаю… — стушевался он. — Первый раз вижу китайский корабль.

— Не был в Кантоне? — задал я вопрос, чтобы его позиция стала еще слабее.

— Не приходилось, — признался он.

— Думаю, в ближайшие годы королевский флот наведается туда. Где ступила нога Джон-компани, там жди фрегаты, — улыбнувшись, произнес я как бы в шутку.

— Вы подданный короля, сэр? — задал лейтенант самый важный для него вопрос.

— Нет, американец, — покаялся я. — Нанялся на службу к китайцам. Как моряки они не ахти!

— О, да! — радостно согласился он, после чего спросил: — Что везете?

— Ничего запрещенного: шелк, фарфор, — сообщил я. — Могу приказать, чтобы открыли трюм, но, поверьте, там нет рабов.

Еще во время моей службы в британском флоте вышел «Закон о работорговле», а три года назад, как мне поведал с издевкой Роберт Форбс, и вовсе приняли «Закон об отмене рабства», которые давали право капитану военного корабля захватывать суда, перевозящие рабов, и считать их призами. Я дал понять, что навариться на нас не получится.

Наверное, лейтенант по моему спокойному виду понял, что не вру, что подзаработать на нас не получится, поэтому сразу потерял интерес, «позабыв» добавить «сэр»:

— Не надо. И так ясно, что вы не работорговцы или пираты.

После чего пожелал удачи, попрощался и первым спустился по штормтрапу.

Я приказал поднимать паруса и ложиться на другой галс, чтобы курсом галфвинд пройти Малаккский пролив.

— О чем ты с ним говорил? — поинтересовался Бао Пын.

— Объяснил, что у них не получится отобрать шхуну, — ответил я.

— А за что отбирать⁈ Мы мирные купцы! — воскликнул он.

— Для них все жители этого региона — пираты. Вас бы сперва повесили на реях, а потом начали разбираться, кто вы, потому что у нас полный трюм ценных товаров, и каждый член экипажа военного корабля получил бы свою долю, — попонятнее ответил я и добавил шутливо: — Так что вам здорово повезло с капитаном!

— Это я уже понял, — улыбаясь кривовато, молвил Бао Пын.

18

Малаккский пролив мы прошли без происшествий за пять дней. Его северо-восточный, материковый берег контролируется англичанами, а юго-западный, остров Суматра и другие — голландцами. Недавно поделили. Пока что не захваченных территорий много, не воюют за них. Самый опасный участок в южной части, где между берегами около полутора миль и много мелких островков, на которых любят базироваться пираты. Чем дальше к северу, тем пролив шире и глубже. Судоходство в нем было слабеньким. Больших европейских кораблей не встретили. Наверное, все уже отправились в Европу, воспользовавшись попутным ветром. В основном попадались рыбацкие лодки и небольшие каботажные джонки, снующие между островами и материком. Уже на выходе из пролива увидели на горизонте еще один дрейфующий фрегат, скорее всего, британский. Наверняка нас заметили, но не сочли нужным догонять и досматривать. Местные пираты в открытый океан не попрутся.

Интересно наблюдать за людьми, когда впервые в течение нескольких дней не видят берег. Большую часть экипажа составляли опытные моряки. Не знаю, чем раньше промышляли, но явно в каботаже. Даже они на третий день погрустнели. А что говорить о Лианхуа⁈ Моя наложница выходила на полуют, с испугом в глазах вертела головой, пытаясь увидеть хоть что-нибудь, кроме водной глади, после чего убегала в каюту, чтобы пялиться на переборки, подволок и шитье. Успокаивали всех невысокие волны, устойчивый попутный ветер и мое спокойствие. На пятый день возрадовались, увидев вдалеке впереди справа вершину горы на острове Цейлон, которая, не знаю, как сейчас, но в двадцатом веке, когда впервые возьму пеленг на нее, будет иметь интересное для русского название Пидуруталагала. Она была видна еще пару дней, после чего опять начался многосерийный художественный фильм «Океан». Впрочем, кроме меня, пока никто из живущих на планете Земля понятия не имеет, что такое фильм. Или я не единственный путешествую по времени? Было бы интересно встретиться с товарищем по несчастью или наоборот.

Дальше был переход до мыса Рас-Хафун — самой восточной точки Африки, от которого начинается Аденский залив, переходящий в Красное море. Была у меня мысль не тащиться в Айн-Сохну, наведаться поближе, в Персидский залив. Когда я исполнял обязанности шумерского лугаля, опиум был очень распространен там, причем не только, как лекарственное средство. Опиумный мак называли хул гил (растение радости). Скорее всего, культивируют в тех краях и сейчас, но не уверен, что есть на продажу большие партии. Аден, мимо которого мы прошли, тоже всего пару веков назад был самым большим торговым центром в этом регионе, а сейчас забытое богом и людьми место. Наверное, и на Красном море есть порты, где можно затариться опиуимом. Решил поискать их, если не получится в порту Айн-Сохна, который сравнительно недалеко от Каира, где все налажено, где ждут американские клипера, как рассказал мне капитан Бернард Бишоп.

В Красном море дули свои ветра, поэтому несколько дней шли галсами курсом крутой бейдевинд. Заодно продемонстрировал своему экипажу преимущества шхуны с косыми парусами. Здесь движение было оживленное, но суда небольшие, в основном одно-двухмачтовые дау с латинскими парусами. И никаких пиратов, тишь да благодать в этом плане, хотя мы все время были настороже, готовые к бою.

Порт Айн-Сахна (Горячий источник) получил свое название из-за горячих серных источников, которых здесь много. Уже в те времена, когда я служил в армии фараона, сюда ездили лечиться больные и раненые. От столицы всего неполных пять караванных переходов или два-три на колеснице (верхом). Очень удобная гавань, закрытая с трех сторон. Нет рифа и берег песчаный. Сейчас это провинциальный городишко из слепленных из камней и глины домов, сливающийся по цвету с пустыней, начинавшейся сразу за крайними домами.

Едва мы встали на якорь, как на шестивесельной лодке с тремя гребцами и рулевым прибыл купец Сулейман ат-Табари. У арабов имена сложные: сначала идет кунья (отец того-то), начинающаяся со слова Абу-; затем личное (алам), которое может состоять из нескольких слов; к нему добавляется отчество (насаб) с элементом ибн, но могут добавить и деда, и прадеда…; далее идет титул, или почетное прозвище (лакад); и следом второе погоняло (нисба) по месту рождения, или жительства, или название племени, или религия, или социальный статус… Поскольку всем влом перечислять столько, обычно используют личное имя и одно из прозвищ. Так что к нам пожаловал Сулейман, выросший в Персии. По словам капитана Бернарда Бишопа, именно этот человек заведовал в Айн-Сахне налогами и по совместительству был оптовым покупателем привезенных товаров и продавцом опиума. Он высок ростом и сухощав, с узким вытянутым лицом с покрашенными хной усами и аккуратно подстриженной бородкой. На голове зеленая чалма: или совершил хадж, или потомок Мухаммеда. Это вызвало улыбки у членов моего экипажа, потому что в Китае зеленый головной убор — символ рогоносца. Одет в белую джалабию (тунику с длинными рукавами) почти до пят и вышитые разноцветными нитками шлепанцы с загнутыми вверх носаками. Он хорошо говорил на английском и, как позже выяснилось, на французском.

После обмена приветствиями и комплиментами на английском языке, Сулейман ат-Табари посмотрел список привезенных товаров и начал торг по каждой позиции. Я предупредил Бао Пына, что для жителей этого региона, за исключением туарегов, торг — это не про деньги, а про удовольствие, обмен эмоциями. Чем ярче будешь отстаивать свою позицию, тем большую сделают скидку, а хорошему (разрядившему полностью) человеку могут отдать даром. Я подсказал ему несколько ритуальных фраз и самых крутых оскорблений и посоветовал забыть о потере лица. Здесь по китайским меркам все безликие, даже хуже, чем гвайлоу. Мне не поверили, пока не начался процесс. Я сперва переводил, а потом заметил, что они и так понимают друг друга по жестам, и перестал вмешиваться, наблюдая со стороны. Посмотреть было на что. Я впервые видел, чтобы обычно улыбчивый и эмоционально непоколебимый Бао Пын столько орал, брызгая слюной. Но цену продавил. Не знаю, на сколько по привезенным товарам, не я покупал их, а на опиум до двух долларов за фунт.

Уже после окончания торга Сулейман ат-Табари назвал шелк французским словом, а я поправил на английском, и он спросил:

— Ты говоришь по-французски?

— Да, — подтвердил я.

— Как ты оказался среди этих варваров? — полюбопытствовал он на французском языке.

— Мой корабль утонул во время шторма, а они хорошо платят, коплю на новый, — рассказал я.

— Переходи ко мне на службу, я буду платить больше, — предложил Сулейман ат-Табари.

— Такому человеку, как ты, незачем платить мне так много, как они, — улыбнувшись, отказался я.

Он тоже улыбнулся и сказал:

— Если передумаешь, приходи.

Когда Сулейман ат-Табари уплыл на лодке, Бао Пын задал вопрос:

— О чем вы с ним говорили?

— Он сказал, что еще ни разу его так не оскорбляли! — в шутку соврал я.

— И он отменит сделку? — с испугом спросил китаец.

— Он сказал, что ты лучший из продавцов, которых когда-либо встречал! — засмеявшись, соврал я во второй раз.

У Бао Пына от счастья порозовели уши. Не ожидал, что он такой тщеславный.

19

Арабы принимали товар, не шибко проверяя. Разве что фарфоровые предметы сперва осматривали на предмет трещин, но они были так тщательно упакованы в рисовую солому, что разбиться не могли, поэтому и от них отцепились. Зато китайцы взвешивали опиум из каждого мешка не меньше двух раз. Шел он лепешками или шариками. В каждом мешке должно было быть пятьдесят британских фунтов, но обязательно не хватало. Арабы не обижались, когда им указывали на недостачу, сразу добавляли и при этом говорили, что получилось случайно, что все ошибаются. Правда, не было ни одного случая, чтобы ошиблись в другую сторону, положив в мешок пару лишних шариков. Мы забили опием полный трюм и даже получили талерами Марии Терезии разницу между проданным и купленным. Это монеты весом двадцать восемь грамм с очень высоким содержанием серебра. У них была такая безупречная репутация, что послужили образцом для американского доллара. На аверсе погрудный портрет в профиль и по краю по обе стороны от него аббревиатура на латыни начала фразы «Мария Терезия милостью божьей император римлян королева Венгрии Богемии», а под ним буквы «S. F.» — инициалы двух чиновников Венского монетного двора периода первой чеканки. На реверсе в центре герб империи и по краю по обе стороны от него аббревиатура с окончанием фразы «эрцгерцогиня Австрии герцогиня Бургундии графиня Тироля 1780 Х». Дата чеканки не меняется уже пятьдесят шесть лет, а Х — это андреевский флаг, обозначавший правление в австрийских Нидерландах. На гурте девиз правления Марии Терезии на латыни «Справедливость и милосердие».

— Это самые лучшие серебряные монеты гвайлоу, — сказал я Бао Пыну, который разглядывал их с подозрением.

— А как они здесь оказались? — задал он вопрос.

— Ты еще спроси, как они окажутся в Гуанчжоу! — пошутил я.

На этот раз Бао Пын засопел обижено. Не ожидал, что он такой нежный. Наверное, сказывается продолжительный отрыв от родной земли.

Мы снялись рано утром с почти попутным северным ветром, который немного сбил жару. В середине весны здесь уже припекает по-взрослому. Зато воздух сухой, поэтому, несмотря на то, что температура выше, чем в Южном Китае, переносится жара намного легче.

В Индийском океане нас подхватил летний муссон с устойчивым юго-западным ветром. Мы шли курсом галфвинд, постепенно смещаясь к бакштагу. Средняя скорость была узлов семь. На этот раз экипаж спокойнее отнесся к многодневному отсутствию земли на горизонте, и при виде Мальдивских островов даже не обрадовались. Сейчас это колония Британии, населения в которой меньше, чем коралловых островков, а их в архипелаге более тысячи. Если бы я сказал членам экипажа, что эти еле заметные кусочки суши, возвышающиеся над уровнем моря на два-три метра, станут лет через двести пятьдесят одним из самых престижных мировых курортов, они бы рассмеялись. При условии, что поняли бы, что такое курорт.

Малаккский пролив встретил нас сильным южным ветром. Галсы там негде закладывать, так что приходилось идти курсом бейдевинд. Скорость сильно просела. Других судов не видели. Наверное, все пережидали в гаванях. За четыре дня с трудом одолели половину пролива. Затем ветер ослабел и малость зашел по часовой стрелке, благодаря чему пошли курсом галфвинд и разогнались узлом до пяти. В южной части Малаккского пролива много островов, между которыми стремно лавировать в потемках, поэтому на ночь встали на якорь перед началом Сингапурского пролива.

Место было стремное, и я на всякий случай удвоил количество вахтенных, предупредив, чтобы огни не зажигали и болтали поменьше, а побольше прислушивались к звукам. Ночью приближающуюся шлюпку можно услышать за несколько километров. Всем остальным посоветовал быть готовыми к бою. Не в первый раз применял такие меры предосторожности, поэтому члены экипажа отнеслись к ним спокойно. Я тоже не ожидал неприятностей. Рейс проходил на удивление спокойно. Появились расслабуха и уверенность, что так будет все время.

Спать лег, как обычно, на полуюте. В каюте было душно. Поразвлекаюсь с наложницей — и на свежий воздух. Привыкший к ночным вахтам, долго не мог заснуть, любовался звездами, которые здесь ядренее, пока не отрубился.

Проснулся среди ночи от того, что рядышком, обдав меня воздухом, беззвучно проскользнула бледная, почти прозрачная, женская фигура. Подумал, что приснилось, но решил проверить и повернул голову в ту сторону, куда она ушла и растворилась. Темнота только начала рассасываться, видно было плохо. Дул легкий юго-западный ветерок, принося специфичные запахи тропиков. Не то, чтобы пряные или острые, но особые, ни с чем не спутаешь. Вдалеке, там, где был остров Суматра, и куда смотрела носом шхуна, не сразу разглядел более светлое пятно, будто марево растеклось вширь и ввысь. Поскольку никаких звуков оттуда не доносилось, не сразу понял, что это парус. Пеленг на него не менялся: кто-то шел прямо на нас.

Тихо окликнув вахтенного матроса, стоявшего на главной палубе на правом борту и смотревшего в сторону материка, шепотом приказал ему:

— Буди всех. Пусть готовятся к бою.

— К бою? — удивленно переспросил он.

— Тихо! — шепотом одернул я. — К нам плывут пираты. Без шума перетащите все пушки на левый борт.

— Понял, — тихо молвил он и начал будить членов экипажа.

Две винтовки стояли у входной двери, а патронташ, сагайдак с луком, сабля и кинжал лежали на штурманском столе поверх навигационной карты. Первым делом я выставил за дверь, прислонив к переборке полуюта, огнестрельное оружие, после чего вынес на главную палубу боеприпасы и холодное. Саблю воткнул острием в палубу, а кинжал воткнул в переборку, чтобы были под рукой.

Натягивая тетиву на лук, я спросил ближнего китайца, который стоял возле крайней пушки:

— Видишь их?

— Да. Там и там, — показал он головой в сторону кормовых и носовых секторов.

Оказалось, что нас собираются атаковать с двух сторон. Видимо, с вечера взяли пеленг на шхуну и еще в потемках отправились захватывать ее. Заходили так, чтобы не оказаться под обстрелом из пушек. Это были две двухмачтовые джонки и шесть одномачтовых, разделенных на два равных отряда. Шли под парусами из хлопковой ткани. Если бы использовали, как раньше, из расщепленного бамбука, я бы заметил их слишком поздно. Борта прикрыты железными сетками и циновками.

— Без приказа не стрелять, — тихо напомнил я и начал заряжать винтовки.

Члены экипажа были не только бывалыми моряками, но и воинами. Я убедился в этом, проведя несколько учебных тревог. В океане делать было нечего, а так с утра, по прохладе, позанимались часик-другой, размялись и заодно отработали приемы защиты корабля, включая боевые стрельбы по выброшенным за борт мишеням из рисовой соломы, которой много накопилась после выгрузки фарфора. Сейчас у моих подчиненных будет шанс сразиться с бывшими коллегами.

— Носовая и кормовая пушки, начинайте ядрами по ближним! — крикнул я.

Выстрелы прозвучал почти сразу. Скорее всего, уже забит был порох и пыж, только ядро оставалось затолкнуть. Две яркие вспышки разорвала и тишину, и темноту. Куда попали ядра и попало ли вообще, не увидел, но на джонках сразу начали орать, а потом заработали веслами, подвернув на шхуну, чтобы побыстрее поджаться к ней, зайти в мертвую зону.

— Длинностволые, бейте по рулевым! Пушки зарядить картечью, прицелиться и пождать, когда подойдут ближе! — отдал я следующие приказы и, взяв одну из винтовок, положил ее ствол на планширь, начал целиться.

Прогремели три выстрела, после чего рулевой на двухмачтовой джонке, идущей к нашей корме, которого собирался снять я, упал за борт. Я выбрал того, что управлял следующей, одномачтовой. Попал ему в туловище. Бедолага, отпустив длинное рулевое весло, схватился двумя руками за живот и присел. Джонка сразу начала поворачиваться левым бортом к нам. Рулевого на второй после моего выстрела, как мне показалось, подбросило вверх, и он оказался за кормой. Его джонка тоже начала заваливаться, но в другую сторону, и на нее чуть не навалилась идущая следом.

Перезаряжая винтовки, я оценил дистанцию до вражеских судов и отдал приказ:

— Пушки, огонь!

Места на главной палубе было много, стояли орудия далеко друг от друга, пушечные порты широкие, так что можно было поворачивать стволы влево-вправо градусов на пятьдесят. Наводчики уже выбрали цели и выстрелили быстро и точно. Картечью промазать трудно. Железные сетки и циновки пиратам не помогли. Эти приспособления, может, и защищают от ядер, но сравнительно маленькие свинцовые и железные шарики запросто преодолевают их. Даже при заложенности ушей, когда рядом стреляет пушка, я все-таки расслышал, как завопили раненые на джонках.

Я успел зарядить оба ружья и выстрелить из них, когда сразу две одномачтовые джонки поджались к нашему левому борту, поэтому перешел на лук, который заряжать намного быстрее. Стрелял по пиратам, выходившим на нос или корму ближних джонок. С дистанции в несколько метров каждая стрела не просто находила цель, а прошивала ее насквозь. Рядом стреляли аркебузы. И пушкари успели сделать еще пару выстрелов картечью по дальним джонкам, после чего взялись за копья и мечи-дао.

В этом грохоте чудом вычленил за спиной звук спрыгнувшего на палубу человека. Обернувшись, увидел ломящегося на меня, мелкого типа с коротким, метра полтора, черным копьем с более светлым наконечником длиной сантиметров двадцать. Тетива со стрелой была наполовину натянута, поэтому добавил еще малость и выстрелил в грудь пирату, который сразу завалился на спину. Это остановило идущего следом, и я успел уронить лук на палубу и схватить саблю. Пират был вооружен двумя керисами, полуметровым в правой и тридцатисантиметровым в левой. Это кинжалы с волнистым лезвием. Изгибов бывает не менее пяти и всегда нечетное количество. Изготавливаются из многослойной стали и имеют узоры, характерные для булата. Возле рукоятки лезвие шире и сделаны две впадины для указательного и среднего пальцев, чтобы удар, особенно клюющий, был метче и сильнее. Пират оказался не очень хорошим фехтовальщиком. Впрочем, саблю была почти вдвое длиннее его кинжалов. Я сделал обманное движение и первым же косым ударом разрубил его от плеча до позвоночника. После чего метнулся к фальшборту правого борта, где над планширем поднималась еще одна голова в темной чалме. Развалил ее на две половины. После чего разрубил толстую веревку с мусингами, привязанную к деревянному крюку, зацепившемуся за планширь.

В три прыжка преодолел дистанцию до второго крюка с веревкой, зацепившегося ближе к баку, с помощью которой пытался взобраться на шхуну еще один пират в темной шапочке с узкими полями. Я разрубил и шапочку, и то, что было в ней, а потом и веревку. Оглядевшись, заметил, что на полубаке лежат оба пушкаря со стрелами в спинах. Еще двое истекали кровью на главной палубе. Остальные на левом борту продолжали стрелять из луков и аркебуз, или колоть копьями, или сечь мечами-дао, и на шхуне не было ни одного живого пирата. От нашего правого борта быстро отходила одномачтовая джонка. Видимо, гибель четырех соратников образумила остальных.

Я вернулся на левый борт, где рукопашная закончилась. Три опустевшие джонки, обе двухмачтовые и одномачтовая, продолжали покачиваться на низких волнах возле шхуны, а остальные медленно двигались в сторону острова Суматра. Им вслед стреляли лучники и аркебузиры. Остальные члены экипажа вернулись к пушкам, чтобы послать заряды картечи вдогонку. Выстрелили почти залпом, после чего ближняя джонка с опущенными в воду веслами начала поворачиваться к нам правым бортом. По остальным еще раз выстрелила ядром ретирадная пушка.

— Прекратить огонь! Оказать помощь раненым! — скомандовал я и вдруг заметил, что уже совсем светло, хотя солнце еще не взошло.

Мы потеряли четверых убитыми, и семеро были ранены, причем двое в грудь. Они тяжело дышали, выпуская розовые пузыри. Раненых перевязали и напоили байцзю с опиумом, чтобы снять боль. Погибших сложили возле полубака.

Затем начали собирать трофеи и добивать раненых врагов. Всё ценное складывали на лючинах трюма. Трупы врагов выкидывали за борт.

— Большие джонки можно отбуксировать в Сингапур и продать, — подсказал я. — Заодно найдет там лекаря для раненых и похороним погибших.

— Да, — коротко произнес Бао Пын, лицо которого все еще было бледным, несмотря на загар, и улыбка исчезла бесследно.

Как догадываюсь, в отличие от остальных членов экипажа, он участвовал в бою впервые.

20

Сингапур был меккой советских моряков. Каждый мечтал побывать там и затариться дешевой радиотехникой и прочими товарами, которых не хватало в СССР, страдавшем хроническим дефицитом на все, кроме пропаганды. У некоторых получалось. Один мой однокурсник, скупившись в припортовых магазинах, у которых были русские названия, зашел в бар и принял на грудь. По русским меркам так, ерунду для разгона. Не учел, что находится в тропиках. В то время выходили на берег только группами не менее трех человек. Одного назначали старшим, чтобы было, кого сделать козлом отпущения, если что-то случится. Остальные члены группы оказались опытными, купили бухло в магазине, чтобы выпить на судне. Так дешевле и проблем меньше, если что. Заглянули они в бар, где оставили моего однокурсника, а там его нет. Старший группы пришел в ужас. В то время отважные постоянно сбегали из советского рая, просили политическое убежище в капиталистическом аду. В таких случаях после возвращения судна в СССР шла раздача: капитана и старшего группы переводили в каботаж работать за гроши, замполита и вовсе списывали. Группа, не обнаружив пропавшего в соседних заведениях, отправилась на судно, как на казнь. Идут по порту и видят, что то тут, то там валяются ценные вещи в фабричных упаковках. В Сингапуре с ворами разбираются строго, поэтому аборигены изо всех сил стараются не брать чужое. Совки в этом плане были совсем наоборот. Они же не воровали у государства, а брали свое, потому что «всё вокруг народное, всё вокруг моё». Подбирают они находки и радуются, что пусть и последний рейс заграницу, зато так повезло. И вдруг видят впереди моего однокурсника, двигавшегося на автопилоте к своему судну и, наверное, чтобы легче было достичь цели, разбрасывавшего накупленное в разные стороны. После этого ему дали погоняло Сеятель. Наверное, посеял разумное, доброе, вечное.

Сейчас Сингапур — это город с населением тысяч сорок человек, большую часть которых составляют китайцы. Он является столицей так называемых Стрейтс Сетлементс (Проливные поселения) — одной из резидентур британской Бенгалии. На дальнем рейде стоял тот самый двадцативосьмипушечный фрегат, который мы встретили по пути в Египет. Назывался он «Объем». На шканцах собрались офицеры, на главной палубе — нижние чины, и все с интересом смотрели на шхуну и две буксируемые ею, ошвартованные лагом, двухмачтовые джонки.

Мы проходили довольно близко к фрегату, поэтому я громко поприветствовал:

— Доброе утро, джентльмены!

— Доброе утро, капитан! — ответил командир, которому было немного за сорок, что для такого маленького корабля и такого забытого богом места было многовато. — Что это за джонки?

— Пиратские. Напали на нас на рассвете, — ответил я.

— Мы слышали канонаду. Подумали, что это наш шлюп «Гиацинт» воюет, — сказал командир фрегата.

— Уж извините, что перехватил ваши законные призы! — шутливо произнес я на прощанье, потому что расстояние между нами становилось все больше, пришлось бы орать.

— Нам хватит! — весело отмахнулся он.

Пройдя ближе к порту, где у трех деревянных причалов, уходящих далеко в море, выгружались несколько больших джонок, среди которых была даже четырехмачтовая, мы встали на якорь. После чего спустили на воду рабочую шлюпку, на которую погрузили раненых и убитых. Вместе с ними уплыл Бао Пын. Остальные матросы подтащили трофейные суда к нашему левому борту и освободили от буксира. Если не найдем на них покупателя, затопим или сожжем, как поступили с остальными захваченными джонками.

К обоим бортам шхуны сразу приплыли несколько небольших лодок торговцев всякой всячиной, прачек и проституток. Увидев, что члены экипажа — китайцы, представительницы последних двух профессий сразу уплыли. Торговцы остались, потому что я решил приобрести свежих фруктов на весь экипаж, предложив на обмен одежду, снятую с пиратов. Большая часть вещей была заляпана кровью, что абсолютно не смутило покупателей. Не знаю, откуда, но они уже знали, что на нас нападали пираты.

— Мистер не хочет опиума? — спросил на ломаном английском, хотя перед этим разговаривал со мной на китайском, один из торговцев, у которого зубы были черными, как у злостного наркомана, и назвал цену за шарик, вдвое меньшую, чем в Кантоне.

— Не употребляю и тебе не советую, — отказался я.

Бао Пын вернулся часов через пять, незадолго до захода солнца. Раненых с ним не было. Вместо них приплыли два толстых, важных купца. Солидный китаец должен быть большим и тяжелым, чтобы социальный статус был виден издалека. Они осмотрели трофейные джонки и быстро договорились с Бао Пыном, что мне показалось странным. Обычно он торговался до посинения. К тому же, даже после заключения сделки старался угодить покупателям. Я подумал, что из-за раненых, которые остались на берегу под их присмотром. Так же удивило, что Бао Пын уплыл на берег вместе с купцами, предупредив меня, что вернется утром, а за покупками сейчас приплывут на лодках новые экипажи.

Это были этнические китайцы, только без кос и выбритой передней части головы. Здесь законы императоров-манчьжуров не действовали. Рожи у всех были бандитские, как у убитых нами пиратов. Не удивлюсь, если эти джонки с этими экипажами нападут в следующем рейсе на нашу шхуну в Малаккском проливе. Приплывшие сели на весла и перегнали обе джонки к берегу, вытащив носы на сушу.

Вернулся Бао Пын утром в прекрасном настроении и сказал, что можно сниматься с якоря и следовать дальше. Раненые находятся в надежных руках. Заберем их в следующем рейсе.

Не думаю, что именно забота о раненных так обрадовала его. Не тот это человек. Поэтому решил проверить догадку.

— Почем эти купцы продают опиум? — ткнул я наугад.

Бао Пын дернулся, будто я попал пальцем ему в глаз, и, окинув строгим взглядом членов экипажа шхуны, словно подозревал, что проболтался кто-то из них, с наигранным удивлением задал вопрос:

— С чего ты взял, что они торгуют опиумом⁈

Я молча смотрел в его узкие плутоватые глаза.

После продолжительной паузы, перестав удивляться и улыбаться, Бао Пын признался:

— По пять серебряных монет за фунт.

Что ж, не так дешево, как в Египте, зато намного ближе. За три короткие ходки навара будет больше, чем за одну продолжительную.

21

Я ни разу не удивился, когда по прибытию в эстуарий реки Жемчужной мне дали расчет. Китаец заводит бизнес с иностранцем для того, чтобы научиться самому, выведать секреты, технологии, после чего кинуть. Такова у них древняя, отработанная тысячелетиями бизнес-этика. Бао Пын смотался в родную деревню, рассказал о Сингапуре, и старшие товарищи решили, что незачем тратить деньги на капитана-гвайлоу. На коротком маршруте справится какой-нибудь китаец, не знаю, кто именно, потому что сразу перебрался в Макао. Но совсем расставаться со мной не решились, предложив быть и дальше посредником между ними и капитанами кораблей, прибывавших из Европы и Америки.

На прощанье мне, согласно устному договору, выплатили причитавшуюся, как капитану, десятую часть за трофеи, захваченные в Малаккском проливе. Сумма была небольшая, но ее хватило на приобретение нужных для жилого дома предметов. Поскольку у Лианхуа начало стремительно расти пузо, я купил жилье почти в центре Макао, неподалеку от Дома милосердия, служившего одновременно госпиталем и детским приютом. Моему ребенку незачем шляться по морям. Это было двухэтажное здание с деревянным балконом на втором этаже, нависающем над тротуаром и закрытым крышей сверху и ставнями-жалюзи с остальных трех сторон, и небольшим внутренним двориком, в котором были сарай, сортир и конюшня на три лошади, сейчас пустовавшая. В ней еще сохранился легкий запах сухого навоза и сена. Раньше в этом доме жила семья португальского кабальеро, которая умерла от чумы. Здесь все заразные болезни называют чумой. Поэтому никто не хотел селиться в доме, даже арендовать, и я купил его по дешевке. Я-то знаю, что переносчиками чумы являются вши на крысах, а во дворе во время осмотра нас встретила старая, одичавшая кошка, которая, скорее всего, именно ими и питалась в последние годы. Я ее приручил, оставляя кусочки свежей рыбы в одном месте и примерно в одно время. Недели через две она перестала убегать и порой поджидала меня.

Поскольку европейцу положено иметь слуг, пришлось и мне нанять. Раньше обходился приходящей прислугой. Теперь нужен был присмотр за Лианхуа, поэтому нанял сразу трех: девушку Жу (Бамбук) и юношу Земин (Одобренный людьми) лет тринадцати — по местным меркам обоим жениться пора — и мальчишку Пинг (Устойчивый) лет десяти. Они все были из деревни моей жены, скорее всего, ее родственники. Я сказал ей, что собираюсь нанять слуг. Лианхуа заверила, что знает хороших, что надо только подождать несколько дней, когда сообщит им, чтобы прибыли в Макао. Видимо, передала через кого-то из торговцев-лодочников своим родственникам или членам клана, что есть три рабочих места, где сытно кормят. Через шесть дней прибыл пожилой китаец с целым выводком подростков. Я отобрал троих. Девушка и пацаненок помогали Лианхуа по хозяйству, а юноша стал моим слугой. Я отрезал у него косу, запретил выбривать переднюю часть головы и одел на европейский манер, чтобы китайские чиновники не приставали. Он носил надо мной зонт в жаркие дни и всё остальное, что мне было лень таскать самому. Юноша оказался способным к языкам, быстро выучил самые расхожие английские и португальские слова и даже несколько русских, которые иногда заслуживал своей нерасторопностью. Кстати, встречал здесь несколько офицеров царской армии, наверное, разведчиков. Они вели себя так же чопорно, как британцы, поэтому не стал углублять отношения.

На третий день моего пребывания в Макао со мной совершенно случайно встретился вождь танка У Бо. Он приоделся в шелка и обзавелся серебряными карманными часами, которые носил подвешенными на груди: они были закреплены на левой стороне, толстая цепочка тянулась к правой, где висел ключик. Пока что заводят с его помощью. Самое забавное, что я ни разу не видел, чтобы он смотрел, сколько времени показывают часы, ориентировался, как и раньше, по солнцу. На этот раз зайти ко мне домой У Бо постеснялся, хотя я уверен, что прекрасно знает, где живу. Пересеклись на берегу моря, где меня ждала шестивесельная лодка с тупым, корытным, носом, управляемая семейным экипажем: отец был рулевым, а три взрослых сына — гребцами. Я нанял их на весь сезон, расплачиваясь дважды в месяц.

Обменявшись приветствиями и взаимными комплиментами, предводитель морских цыган спросил:

— Ты будешь, как и в прошлом году, помогать покупать опиум у гвайлоу?

— Да, — подтвердил я. — Хакка нашли другого капитана на свое судно.

— С ними лучше не вести дела, — в очередной раз посоветовал он.

— А что делать⁈ — развел я руками. — У вас не хватит денег забрать быстро весь товар.

— Наши соплеменники отсюда готовы подключиться, — сообщил У Бо.

— Сколько они способны покупать за один раз? — задал я уточняющий вопрос.

— Пятьдесят мешков, — ответил он.

— В мешках будет османский опиум, а индийский привозят в ящиках по сорок головок фунтовых в каждом, то есть немного меньше, — предупредил я и резюмировал: — Все равно хакка забирают больше, чем вы вместе с соплеменниками, так что придется в первую очередь работать с ними. Но ты не расстраивайся. В этом году кораблей гвайлоу должно быть больше, чем в прошлом, товара хватит всем. Видишь, сколько их уже стоит на рейде?

Рассказывать ему об отмене монополии Британской Ост-Индской компании я не стал. Все равно не поймет.

— Да, так много никогда раньше не было, — согласился предводитель танка.

После чего я сказал ему, чтобы вместе с плавучим табором следовал прямо сейчас к британскому клиперу, стоявшему на якоре между Макао и островом Лантхоу. Танка не вызывают подозрения у китайской таможни. Считается, что они только обслуживают членов экипажа, ничего не покупая. Так что можно продавать им опиум днем, но желательно с того борта, который смотрит не на форт на острове Лантхоу.

Этот клипер принадлежал компании «Джардин, Мэтисон и Ко». Они привозили опиум с западного берега Индии, выращенного где-то севернее Бомбея. Он назывался мальвийским (мальва), а добываемый на восточном берегу, в районе Калькутты — бенгальским (бенгаль). Вышли на меня сами. Увидев британский флаг, я, возвращаясь утром домой, собирался проследовать мимо этого клипера без остановок. Влезать в разборки Джон-компани и китайцев у меня не было желания.

— Мистер Хоуп, — окликнули меня со шканцев, — не поднимешься ли к нам обсудить кое-что?

Приглашение было от Уильяма Джардина, пятидесятидвухлетнего шотландца. У него было подтянутое тело и стройные ноги, а пальцы рук длинные и тонкие. Если бы встретил его в двадцатом веке, решил бы, что передо мной бывший танцор балета, а ныне пианист. Длинноватый нос немного портил тщательно выбритое лицо с аккуратно подстриженными бакенбардами, а то был бы совсем красавцем. Впрочем, у женщин могло быть мнение, не совпадавшее с моим. Сделав скидку на жару, одет всего лишь в белую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей, и брюки и голубоватую жилетку с золотой цепочкой, провисшей от перламутровой пуговицы к карману-пистону справа, откуда выглядывали золотые часы-луковица. Черный фрак и темно-синий шейный платок были перекинуты через планширь ограждения шканцев. На ногах черные туфли без каблуков. Несмотря на богатую одежду и привычку командовать, чувствовалось, что он выходец из низов.

Мы сели на банки за стол под тентом, защищавшим от палящего солнца. Слуга принес серебряные кубки с барельефом в виде марширующих друг за другом волынщиков в юбках и наполнил из толстостенной зеленой бутылки сладким красным портвейном, названным так в честь города Порту, через который экспортировали это вино. Портвейн по утрам пьют только алкоголики и прочие британцы.

— Нам сказали, что ты занимаешься посредничеством при продаже опиума, — порядочно отхлебнув из кубка, перешел к делу Уильям Джардин.

Я отпил немного для приличия и сообщил, какие сейчас цены и сколько беру за свои услуги. Судя по выражению лица, мой собеседник знал это преотлично.

— Мы, компания «Джардин, Мэтисон и Ко» и наш друг мистер Джамсетджи Джеджибхой, хотели бы вести с тобой дела — продавать половину опиума или больше. Капитан будет говорить, сколько из того, что привезет, — предложил он.

— Почему нет⁈ — сразу согласился я и поинтересовался: — Мистер Джеджибхой индус?

— Парс, если знаешь, кто это, — ответил Уильям Джардин.

— Персы-зороарстрийцы, — сказал я.

— Меня предупреждали, что ты очень образованный человек! — похвалил он. — Где учился?

Если бы сказал правду, он бы не поверил, поэтому я соврал:

— Самоучка. Много читаю.

— А я закончил Медицинскую школу Эдинбургского университета, — осушив бокал до дна, похвастался мой собеседник.

— Врач — самая гуманная профессия, — послал я вдогонку комплимент, после чего сделал глоток из бокала и поинтересовался: — Сколько у вас кораблей и какие?

— Наши девятнадцать клиперов и еще семь мистера Джеджибхоя будут работать на этой линии, — проинформировал Уильям Джардин.

Клиенты были очень солидные, поэтому я задал уточняющий вопрос, чтобы понять, кто у них за главного:

— Он ваш младший партнер?

Мой собеседник усмехнулся, после чего показал жестом слуге, чтобы опять наполнил бокал, и поведал:

— Ходят слухи, что он богаче Джон-компани, но не признается в этом, чтобы не расстраивать их. Мы с ним познакомились в голландской тюрьме на мысе Доброй Надежды. Оба попали в плен к французскому каперу. После окончания войны встретились в Индии. Джами учил меня, как надо вести дела, помогал советами и деньгами. Если бы не он, я, скорее всего, так бы и остался бедным врачом.

Как по мне, лучше бы они не встречались. Впрочем, не было бы этих наркодилеров, нашлись бы другие. Опиум в Китай сейчас возят все, у кого есть возможность, включая русских и самих аборигенов. Подозреваю, что британцы даже не на первом месте. Радовало, что, как я учил в школе, именно их признают в двадцатом веке главными отравителями китайского народа. Хоть раз англосаксы поплатятся не только за свои грехи.

— В этом году слишком много кораблей привезут опиум сюда. Предполагаю, что из-за этого цена начнет падать. Начальник кантонской таможни Хань Чжаоцин уже снизил цену до восьми с половиной долларов, значит, и остальным придется, — предупредил я.

— Если покупатели начнут настойчиво требовать скидку, уступим. При той норме прибыли, что мы имеем, потеря будет невелика, — благодушно молвил Уильям Джардин и осушил бокал наполовину.

Можно врача воткнуть в бизнес, но нельзя бизнес воткнуть во врача.

22

Опиум с этого клипера я продал по старой цене, а со следующего сбавил на полдоллара. Теперь фунт наркоты обходился контрабандистам в девять с половиной долларов. Моя маржа стала три доллара с мешка или два и сорок центов с ящика. Уменьшилась прибыль продавцов. Сделал это для того, чтобы выдавить конкурентов. Хакка запомнили корабли, с которых покупали товар в прошлом году при моем посредничестве и где их знали, и отказались от моих услуг, скинув цену на доллар с мешка. После того, как через меня опиум стал продаваться дешевле, попробовали сами продавить цену, но мало с кем получилось. Мои основные поставщики — «Рассел и Ко», «Джардин, Мэтисон и Ко» и Джамсетджи Джеджибхой — были предупреждены о скидке, а работать с китайцами напрямую не желали, так что хакка пришлось опять попросить меня о помощи. Я не стал отказываться, У меня появилось желание построить собственную шхуну, а для этого надо было намного больше денег, чем имел, а у хакка стало уже десять взлетающих драконов, что позволяло за один раз забирать около пяти тонн опиума. Тем европейцам, которые помнили прошлогодние цены и не хотели сбавлять, я ставил в пример британцев и предлагал пообщаться с ними. Обычно это срабатывало.

Самой последней, месяца за полтора до конца высокого сезона, на меня вышла Джон-компани в лице мелкого клерка по имени Джонатан Липман. Это был худой мужчина лет сорока семи с редкими седовато-рыжими волосами на голове и бакенбардами на узком желтоватом лице, как у недавно переболевшего малярией. Говорил тихо и мягко, не спорил, но и не отступал от намеченной цели. В ящиках Джон-компани было по шестьдесят покрытых глазурью головок бенгаля общим весом около сорока трех килограмм. Так вот Джонатан Липман сперва предлагал мне, ссылаясь на большой оборот, получать за их ящик столько же, сколько за ящик мальвы, который весил в полтора раза меньше.

— Уважаемый, вы должны мне платить в три раза больше уже только потому, что свяжусь с вами и заимею верный шанс оказаться в китайской тюрьме, — сказал я.

— Не окажетесь, мы вас защитим, — заверил он.

— Может, и защитите, а может, и нет. Мой отец — мир праху его! — предупреждал, что обещаниям британцев не верят даже британцы. Так что рисковать за гроши я не намерен. Тридцать шесть шиллингов за ящик — и ни пенса меньше! — заявил я.

Шиллинг был равен примерно одной пятой доллара. В итоге остановились на тридцати и обещании зафрахтовать «Мацзу» для перевозки грузов в Калькутту и обратно, если до начала следующего сезона она будет построена. По договору я продаю половину опиума, привезенного каждым кораблем, а вторую они выгружают на склады Тринадцати факторий и продают через начальника таможни Ханя Чжаоцина.

В оплату с европейских торговцев брал не только деньги, но и нужные мне товары: порох, который намного лучше, чем у китайцев, изобретших его, мушкеты, листы меди, паруса, канаты, нагеля… Что-то складывал в своем сарае или во дворе под навесом, что-то отправлял на склад Педро Косты. Корабел знал о моей цели и был готов претворить ее в жизнь в межсезонье. Сейчас у него хватало заказов на ремонт прибывших кораблей, поэтому только закупал древесину и смолу для меня.

Обычно на работу я отправлялся во второй половине дня. На берегу ждала лодка. Я садился в носовой части ее, рядом устраивался слуга Земин с большим зонтом с бамбуковыми ручкой и каркасом, обтянутым черным шелком. Лодка отправлялась к кораблю, который я указывал. Обычно у его бортов уже был плавучий табор танка с Гонконга и/или Макао. Я проводил переговоры между покупателем и продавцом, после чего следил за оплатой и передачей груза. С наступлением сумерек морские цыгане уплывали. При наступлении темноты их место занимали «взлетающие драконы» хакка, для которых на корабле зажигали специальные огни, и процесс повторялся. Обычно заканчивали к середине ночи, и мне стелили на полуюте корабля, чтобы покемарил до рассвета.

Шляться по улицам Макао ночью было стремно. С началом «опиумного сезона» в город слеталась шваль со всей юго-восточной Азии, в том числе и европейцы. Особенно много было наркоманов, которые, пока были деньги, дневали и ночевали в опиекурильнях, оборудованных чуть ли не на каждом углу, потому что цены ниже, чем за пределами арендованного португальцами полуострова. Кстати, наркотик здесь называли опиумом Иисуса. В сознании аборигенов эта зараза стала символом христианства. В чем-то они были правы, потому что в Западной Европе опиум продавался свободно и считался лекарством. Там не было такой повальной наркомании, как в Поднебесной империи. Это вторая (или первая?) слабая сторона китайцев после тяги к азартным играм. Подсев на опиум, они не могли остановиться. Когда покупать становилось не на что, наркоманы — тощие, ребра торчат, похожие на живые скелеты — отправлялись на поиски денег. Кто-то, кто не совсем сдал, подрабатывал, как умел; кто-то попрошайничал, но их было столько, что мало кому подавали; большая часть подворовывала, что могла; самые отчаявшиеся занимались грабежами и даже разбоем, но не долго. Городская стража находила их быстро. Как догадываюсь, основными осведомителями были именно хозяева наркопритонов, которым в противном случае грозило соучастие в преступлении со всеми вытекающими последствиями. Часть преступников погибала, оказав малейшее сопротивления при задержании. Городская стража не церемонилась с наркоманами. Остальные представали перед судом, коротким и беспощадным. Европейцев судил и приговаривал к повешенью или заключению в тюрьму — подвал под зданием казармы городской стражи, что в большинстве случаев заканчивалось смертью от духоты, болезней и истощения, потому что паек был очень скудным — португальский, азиатов — китайский, имевший более широкий ассортимент наказаний, иногда экзотичных типа привязать, чтобы не мог шевелиться, над только появившимися и специально заостренными ростками бамбука, который растет со скоростью от десяти до девяноста сантиметров в сутки и имеет непреодолимую тягу к свету, пробиваясь даже через камни и упавшие стволы, или под капельницей, чтобы вода падала на темя — и к следующему утру преступник, если оставался жив, сходил с ума.

Добравшись на рассвете до берега, отправлялся домой, где ждала приветливая жена. Она делала всё, чтобы угодить мужу, и, в отличие от европейских женщин, понятия не имела, что такое выедать мозги. По китайским меркам я обеспечил ее выше некуда: большой дом, слуги, дорогая нарядная одежда, отличная еда в любом количестве… В ответ она создавала для меня райские условия.

Если не сильно уставал за ночь, утром заходил к Педро Косте, чтобы посмотреть, чем он занимается, и поболтать. Мы с ним сдружились еще во время строительства шхуны «Макао». Этому способствовали две важные причины: я говорил на португальском и у обоих жены-китаянки. Корабел, овдовев на родине, женился здесь во второй раз, поэтому имел, с кем сравнивать.

— Тебе здорово повезло! Если бы я знал, еще молодым уплыл бы сюда и женился на китаянке! — однажды очень эмоционально признался он.

Так понимаю, эмансипация уже зашагала по Западной Европе. Природа очень изобретательна в придумывании способов по уменьшению рождаемости в неблагополучных по ее мнению регионах.

Не стал ему говорить, что жена у меня не первая и, надеюсь, не последняя. Не поверит. Он и так из-за случайных обмолвок считает меня врунишкой, приписывающим себе чужие подвиги. Я порой забываю включать дурака, скрывать знания и умения, которых не должно быть у простого американца, проведшего большую часть жизни на паруснике вдали от учебных заведений и общавшегося по большей части с малограмотными и грубыми людьми. К тому же, слишком умных не любят никогда и нигде, особенно начальство, даже в Китае, хотя усиленно убеждают в обратном всех и в первую очередь себя.

23

Клипер «Юдифь Перкинс» прибыл в последних числах сентября, перед самым окончанием летнего муссона. Командовал им, как и в прошлый раз, Бернард Бишоп. Он встретил меня у штормтрапа, попыхивая новой трубкой из вишневого дерева.

— Ты все еще здесь, парень! — обняв меня и похлопав по спине, как лучшего друга, радостно произнес капитан.

— Да, — подтвердил я. — Из этого болота труднее вылезти, чем в него попасть.

— Мое предложение всё еще в силе. Если надумаешь, заберу тебя с собой, высажу напротив твоего Уилмингтона, — напомнил он.

— Еще рано, надо подзаработать деньжат, чтобы вернуться не с пустыми карманами, — отказался я.

— Мне сказали, что в этом году у тебя было много работы, что такого количества кораблей здесь никогда раньше не было, — выдал капитан.

Я подплыл к ним на лодке, когда только встали на якоря. То есть ни с кем из местных поговорить не могли. Видимо, я не всё знаю о том, как разносятся слухи в эстуарии реки Жемчужной и его окрестностях до мыса Доброй надежды и Магелланова пролива.

— Эта новость для тебя плохая, потому что из-за большого количества поступившего товара цена на него снизилась на полдоллара, но есть и хорошая: теперь беру всего по три доллара с мешка, — сообщил я.

— Знаю. В Малаккском проливе встретился с британским фрегатом. Командир поделился со мной местными новостями, — выдал он новый источник слухов, после чего добавил: — В том числе о том, как ты отбился там от пиратов. Они не знали твое имя, но сказали, что капитаном был американец, свободно говоривший на китайском языке. Я знаю только одного такого капитана в этих краях. Это ведь ты был, не так ли?

— Каюсь, это я погубил тех невинных людей! — пошутил я.

— Черт, мне так хочется схлестнуться с пиратами, но они не нападают на большие корабли! — искренне пожаловался Бернард Бишоп.

— Вот и не накликай беду, — посоветовал я.

— Хорошо, не буду! — весело пообещал он, после чего потянул за свой стол, чтобы угостить вином. — Сказали, что отменное испанское, специально для тебя купил. Но я в них плохо разбираюсь, могли надуть.

Это был белый, сладковатый, с насыщенным ароматов и довольно крепкий херес самого лучшего сорта фино, то есть выдержанный под пленкой специальных дрожжей, которые называют флор (цветок), о чем я и сказал Бернарду Бишопу. Поскольку солнце уже садилось, не грех было отведать крепленого вина. Мы выпили по паре оловянных кружек, после чего жизнь показалась прекрасной, даже несмотря на жадных контрабандистов, которые лишили судовладельца половины доллара с каждого фунта наркоты.

Первыми прибыли почти одновременно сразу два плавучих табора морских цыган. Один ошвартовался к левому борту, второй — к правому. На ближних сампанах выстроились проститутки. Все остальное — продукты, стирку — начнут предлагать завтра, а первый день — разгрузочный. Бедным матросам приходилось бегать туда-сюда, чтобы выбрать девку покрасивее и подешевле. В это время на борт поднялись предводители таборов, оговорили количество нужного товара, заплатили серебряными «копытами» и «черепахами». К концу летнего сезона танка приподнялись, начали закупать по сто и более мешков. И сампаны у них почти все новые, красиво, по их меркам, раскрашенные и обвешанные шелковыми ленточками.

Хакка приплыли на следующий день. У них уже двенадцать «взлетающих драконов». Среди гребцов много молодежи. Так понимаю, дело только в надежных людях, а то бы изготовили еще с сотню таких судов. Впервые за последние месяца три командовал ими Бао Пын, как мне показалось, похудевший килограмм на десять.

— Где пропадал самый известный контрабандист империи Таньчао? — шутливо спросил я.

Таньчао — это нынешнее китайское название их государства.

— Сделал два рейса в Синцзяпо (Сингапур), — с долей хвастовства поведал он.

— Надеюсь, ты не подвел меня и показал себя, как настоящий опытный капитан? — продолжил я стебаться.

— Было трудно, но я справился, — скромно заявил Бао Пын, после чего спросил: — Я слышал, ты собираешься строить шхуну для себя?

— Да, есть такое намерение, — сознался я. — Неуверен, что в этом году, потому что не хватает денег на всё.

— Если надо, мы дадим в долг, — предложил он.

— Под какой процент? — поинтересовался я, потому что ставки в Макао начинались с трех процентов в месяц.

— Беспроцентный кредит с условием, что весть опиум будешь продавать нам по сложившейся цене. Если не расплатишься за первый год, тогда на оставшуюся сумму два процента в месяц, — сказал контрабандист.

— Хорошее предложение, обдумаю его, когда придет время, — пообещал я.

Привязывать себя к контрабандистам не было желания, но очень хотелось заиметь хорошую, мореходную шхуну, которая стоит больших денег, а у меня их пока нет. Может, поэтому желание и было таким сильным.

24

После продажи опиума клипер «Юдифь Перкинсон» перешел к острову Вампоа, встал под выгрузку легальных товаров и последующую погрузку местных. За это время я несколько раз бывал по делам в Тринадцати факториях, закупая материалы на постройку шхуны, и виделся с Бернардом Бишопом. Узнав, что от него во время предыдущего рейса жена сбежала с другим, прихватив все накопленное мужем, подогнал капитану молоденькую симпатичную китаянку из клана Лианхуа.

— Эта точно не сбежит и не обворует. Она будет с тобой и в горе, и в радости, и на борту клипера, — сказал я.

— Боюсь, мои родственники не примут язычницу, — усомнился Бернард Бишоп.

У американцев уже закладывается фундамент будущего уродливого коктейля из показной сексуальной распущенности и внутреннего пуританизма.

— Крестишь ее там, а не поможет или разонравится, вернешь сюда, дашь немного денег — и она будет счастлива, — посоветовал я.

Не сомневался, что капитан переборет своих родственников, потому что покладистая ночная кукушка перекукует всех пуританских индюков. В Тринадцати факториях как раз перед этим случился забавный эпизод. Один из британских суперкарго решил, что хватит с него, что пора возвращаться на любимый дождливый остров, но во время остановки на мысе Доброй Надежды пересел на встречный клипер и вернулся к своей наложнице-китаянке.

Моя наложница Лианхуа родила дочку, черноволосую, как мама, и с голубыми, как у папы, глазами. Хорошо, что не наоборот, а то у папы волосы не ахти, в отличие от прекрасного зрения. Я крестил ее по католическому обряду. Получила португальское имя Муриси (Морской блеск). Если будет жить в Макао, так ей будет легче. Если увезу в Европу, то и религию, и имя поменяем. В религиозном плане у меня только один твердый принцип — полное отсутствие их.

Педро Коста начал постройку моей шхуны незадолго до прихода клипера «Юдифь Перкинс». К тому времени у него закончились заказы, потому что почти все европейские корабли отправились на запад. Работы шли быстро, потому что опыт строительства такого корабля уже был. Я немного усложнил проект, решив заиметь марсельную шхуну, для чего удлинить мачты и добавить прямые паруса-марселя. При попутном ветре судно будет идти быстрее и лучше слушаться руля. Гальюнной фигурой опять стала богиня Мацзу, в честь которой была названа шхуна, но на этот раз с приставленными к уху и глазам ладонями, в покрашенной в синий цвет одежде и желтовато-белыми открытыми частями тела. Морских змей я не боялся, поэтому рисовать глаза по обе стороны от форштевня запретил, хотя местный художник порывался это сделать за скромную плату. Разрешил ему на транцевидной корме «нарисовать» на английском языке название шхуны «Мацзу» и порт приписки Макао, поскольку купил патент на плавание под португальским флагом. Насколько я знал, в ближайшие годы эта страна, находясь под протекторатом Соединенного королевства Британии и Ирландии, не будет ни с кем воевать, только внутренние разборки. Патент позволял не бояться наглых британцев, которые норовили под любым благовидным предлогом захватывать торговые суда других стран, чтобы получить призовые, но и не подвергаться атакам их врагов, если начнут с кем-либо воевать.

О том, что скоро случатся войны с Китаем, я помнил из учебников истории. Называться они будут Первая и Вторая опиумные, а сейчас был расцвет ввоза этого наркотика. Значит, мне надо подшустрить, чтобы нарубить бабла и свалить, пока не полыхнуло. К тому же, Хань Джаоцин начал вести двойственную политику: с одной стороны он наживался на контрабанде опиума, а с другой, видимо, по приказу сверху, громогласно порицал всех, кто этим занимается и употребляет наркотики. Кстати, к последним относились и многие его подчиненные, и влиятельные люди по всей стране, и даже родственники хуанди Айсиньгёро Миньнина, правившего под девизом «Дао гуан (Целенаправленное блестящее)». Опиум не блестел и направлял к другой цели. Жизнь в Тринадцати факториях и раньше была не очень комфортной, а теперь и вовсе стала напряженной. Как догадываюсь, жителям Гуанчжоу намекнули, что гвайлоу можно прессовать, что наказаний за это не будет, чем те и занялись с присущим им азартом. Дошло до того, что Чарльз Эллиот, назначенный главным смотрителем за британской торговлей с Китаем и судьей над всеми в этом регионе подданными теперь уже королевы Виктории, занявшей трон в июне тысяча восемьсот тридцать седьмого года, перебрался в Макао после ухода кораблей, под Рождество. Поселился неподалеку от меня в большом двухэтажном каменном доме без балконов. Ранее в нем базировались португальские налоговики и таможенники. При встрече мы здоровались и обменивались парой фраз о погоде, как всегда невыносимо жаркой, на немецком языке, потому что Чарльз Эллиот родился и вырос в Дрездене, столице королевства Саксония, где его отец служил послом Британии. На территории другой европейской страны, пусть и находившейся под их протекторатом, британцы становились менее чванливыми. Да и не так уж и много в Макао европейцев, говорящих на английском и, тем более, немецком языках. Хотя вполне возможно, что сказывалось детство в Саксонии. Недаром британским писателям разрешалось делать отрицательными героями своих соплеменников, выросших за пределами их кислого острова.

25

Вторая наша встреча с Джонатаном Липманом, сотрудником Британской Ост-Индской компании, вопреки моим ожиданиям, прошла не так занудно, как первая. Может быть, повлияла неблагоприятная для британцев ситуация, сложившаяся в Кантоне, может быть, сыграло роль мое знакомство с Чарльзом Элиотом. Торг был на минимальном уровне, для проформы. «Мацзу» зафрахтовали для перевозки в Калькутту фарфора и щелка, а обратно — что сочтут нужным там.

Уже на следующий день шхуна встала на якоря возле острова Вампоа. Я ожидал, что нас ждут терки с аборигенами, поскольку «Мацзу» — единственное европейское судно в эстуарии реки Жемчужной. И на этот раз мои опасения не оправдались. Предполагаю, что повлиял визит Бао Пына на шхуну. Он приплывал чисто по-дружески, как кредитор навещает должника, чтобы убедиться, не занемог ли тот? Судя по настороженным взглядам матросов с джонок, которые подвозили нам груз с Тринадцати факторий, контрабандист был известной личностью в этих местах. Я рассказал ему, что пока не знаю, какой будет груз из Калькутты и, если это будет опиум, как им собирается распорядится Джон-компани, но заверил, что в случае, если меня назначат посредником, хакка получат весь. После убытия Бао Пына мне стали улыбаться все аборигены, даже те, кто всего час назад обзывал европейцев фан ки (заморской нечистью). На борту шхуны, кроме меня, был еще француз по имени Поль Фавро, мой помощник, и португалец Адру Переш, ученик штурмана.

Первый пришел ко мне, когда заканчивали «скелет» шхуны. Это был краснолицый нормандец с толстой шеей и длинным туловищем на коротких босых грязных ногах, расставленных широко, будто все еще на палубе покачивающегося корабля. На голове мятая коническая соломенная шляпа, которые европейцы не носят, наверное, чтобы их случайно не приняли за китайских крестьян. Темно-русые волосы и длинные бакенбарды были сальными и спутанными. От мятой, грязной, белой рубахи навыпуск и коротких коричневых панталон пованивало.

— Месье, не могли бы вы помочь попавшему в беду белому человеку? Всего несколько франков спасут мне жизнь. Как только прибудет первый французский корабль, я тут же верну долг с процентами, или могу отработать на строительстве корабля, — обратился он на французском.

Он точно знал, что я знаю этот язык.

— Мы встречались раньше? — спросил я.

— Вы приплывали на клипер, на котором я служил помощником, предлагали свои услуги, но вам отказали. У капитана были свои контакты с контрабандистами, — рассказал он.

— Давай перейдем на ты, — предложил я.

Мы познакомились, после чего я поинтересовался:

— Что с тобой случилось?

Горестно вздохнув и почесав широкий затылок, Поль Фавро поведал:

— Решил разбогатеть по-быстрому. Эти контрабандисты сбили меня с толку, предложив заняться тем же, что и ты, пообещали золотые горы. Я списался с клипера, купил джонку и начал работать на них. Сперва все шло хорошо, накопил деньжат, но после разгрузки последнего корабля меня арестовали китайцы, забрали джонку и все деньги, а меня заперли в подвале без окон и света с десятком местных жуликов. Продержали восемь дней, после чего отвезли сюда, предупредив, что отрежут голову, если вернусь.

Я дал Полю Фавро денег на первое время и сперва нанял на строительство шхуны. Он оказался хорошим плотником, хотя по фамилии (фавро — кузнец) должен владеть другой профессией. Затем предложил ему стать моим помощником.

— До прихода первого французского клипера мы должны обернуться. Если мои условия не понравятся, задерживать не буду, — сказал я.

Адру Переш был сыном бедной многодетной сестры Педро Косты. На родине у него не было никаких перспектив. Он поработал немного помощником резчика в каменоломне и чуть не погиб, после чего мать написала брату, попросила помочь. Тот договорился с португальским капитаном, чтобы перевез племянника в Макао. Предполагалось, что юноша будет помощником корабела и со временем подменит дядю, но морская романтика оказалась сильнее. За время плавания Адпу Переш захотел стать капитаном. Я решил помочь Педро Косте, взял племянника учеником.

Вышли в рейс где-то за неделю до конца зимнего муссона. Груз был легкий, сидели не глубоко, поэтому под всеми парусами неслись со скоростью до двенадцати узлов. До Сингапура добрались за шесть с половиной дней. Там не было британских военных кораблей. Торговцы с лодок сказали, что фрегат и шлюп ушли в Малаккский пролив. Наверное, решили пиратов погонять. Наученный горьким опытом, зашел в Малаккский пролив рано утром, чтобы до темноты пройти острова, добраться до широкой части. Шли в полветра, но довольно резво. К счастью, пираты не рискнули напасть на нас. Может быть, не забыли, чем закончилось предыдущее нападение на такое же судно. Они не знали, что пушек у меня было всего три, причем две из них — китайские обычные вертлюжные трехфунтовки. На выходе из пролива нас подхватил попутный юго-западный ветер летнего муссона.

25

Калькутта сейчас — самый британский порт на берегах Индийском океана и, как по мне, самый загаженный. Впрочем, в Индии чисто только в горах. Не знаю, как здесь было до прихода колонизаторов (подозреваю, что не намного лучше), но такого количества плывущих по реке распухших трупов не встречал нигде. Во время отлива они перемещались вниз по течению, во время прилива — вверх. Ганг, точнее, один из его рукавов под названием Хугли, на котором располагался город, был бесплатным кладбищем для голодранцев. Возле некоторых богатых домов, построенных на прибережной улице Гарден (Садовая), стояли специальные люди с шестами и отталкивали плывущие тела, чтобы сплавлялись дальше, и отгоняли собак, которые вытаскивали покойников на сушу и жрали. Порой на трупе, как на бревне, сидели птицы, в том числе длинноногие аисты, и выклевывали лакомые части тела. Крокодилы были такими зажравшимися, что неторопливо переплывали от одного «блюда» к другому, выбирая, какое сильнее протухло и стало для них вкуснее.

Говорили, что это умершие от голода. Мне непонятно, как можно голодать в джунглях на берегу большой реки, где огромное количество всякой съедобной растительности и живности. Надо только немного напрячься и сорвать или поймать что-нибудь, а потом приготовить, если не любишь сырую рыбу, змей или лягушек. То ли брезговали, то ли религия запрещала убивать, то ли не желали что-либо делать, надеясь на чудо. Скорее третье, потому что часто, что сейчас, что в двадцать первом веке, встречал на улицах индийских городов группы изможденных людей, которые просили милостыню, не предпринимая больше никаких действий, чтобы добыть еду. У них сели батарейки с жизненной энергией, после чего стали не нужны природе.

Калькутта состоит из Белого города и Черного. Первый начинается от восьмиугольного каменного форта Уильяма, построенного Джон-компани. Аборигены однажды захватили его и извели весь гарнизон. Потом британцы отбили форт и перестроили, сильно укрепив. До недавнего времени оттуда правил генерал-губернатор Индии, а теперь там таможня. Возле форта большой парк с площадками для крикета. Дальше идут улица Чауринги, застроенная дворцами самых разных архитектурных стилей, возведенных под девизом «Попробуй выпедрись круче меня!». На некоторых отрезках мне казалось, что иду по старой части Санкт-Петербурга. Мощеные улицы были широкими, ровными и чистыми. Европейцы передвигались по ним в каретах или паланкинах, причем на украшение этих транспортных средств потрачено столько золота, что удивительно было, как эту тяжесть перемещают. Аборигены попадались редко, в основном слуги. Больше было аистов. Они типа священные птицы, потому что поедают всё, начиная от падали и заканчивая лягушками, змеями и крысами, которых здесь немеряно, особенно у реки. Дальше был Черный город, напоминавший огромный вонючий нарыв. Кривые грязные улицы петляли между домишками, построенными из чего угодно и населенными очень крепкими людьми, потому что выжить там было проблематично. Вместе с ними обитали полудикие собаки и кошки и полуручные обезьяны. По улицам бродили священные коровы, оставляя липкие вонючие лепешки. Над обоими городами по ночам властвовали комары, мошки и мотыльки. Их было столько, что свечу ставили в чашу с водой, которую время от времени меняли, потому что заполнялась утонувшими насекомыми. Иногда на городские улицы заглядывали в гости шакалы, гиены и даже тигры.

Таможенный офицер, довольно упитанный и бодрый малый, приплыл на четырехвесельной лодке сразу после того, как шхуна встала на якоря неподалеку от форта Уильяма. Узнав, что привезли товары Джон-компании, сказал, где находится их офис, и сразу убыл восвояси, даже отказавшись угоститься байцзю, хотя уже начались вечерние сумерки. Я еще подумал, что ему нельзя употреблять спиртное, потому что принимает антибиотики, а потом вспомнил, что еще даже слова такого нет. Таможенник взял только корреспонденцию от Чарльза Эллиота. Это была кожаная сумка со шнуровкой, скрепленной сургучной печатью. Меня предупредили, что вскрывать ее нельзя. Я, конечно, послушался. Внутри были личные письма сотрудников миссии родственникам в самых разных частях мира и отчеты агентов о Китае. Я порадовался за британскую разведку: в ней столько будущих корреспондентов желтых газетенок!

Собирался навестить офис Джон-компани утром, но представитель ее приперся сам рано утром, когда я завтракал. Это был худой тип лет двадцати четырех с лицом желтушника, причем бакенбарды были под цвет кожи, напомнивший мне его кантонского коллегу, хотя оказался не таким занудой. Наверное, малярия колбасит их обоих. Или сюда набирают только таких, чтобы никто им не завидовал. Он забрал грузовые документы, сказал, что разгрузка начнется послезавтра, потому что нашего прихода не ждали. Лодочники и грузчики были отпущены до начала высокого сезона. У меня появилась возможность прогуляться по городу до наступления полуденной жары, которая в этой болотистой местности переносилась даже хуже, чем в Тринадцати факториях. Решил, что первая прогулка будет и последней, что отныне на берег только по делам.

На следующее утро после завтрака я решил порыбачить. Ганг сейчас прямо таки переполнен рыбой, включая пресноводных акул, что не удивительно при таком количестве плывущих по нему трупов людей и животных. Я закидывал спиннинг с кормы шхуны поперек течению. Брало буквально сразу. Попадались судаки, щуки, изредка золотые махсиры, причем экземпляры весом в десятки килограмм, запросто рвавшие снасть. После первого порыва я выбрал самую маленькую блесну и успел натягать рыбы на обед всему экипажу, пока меня не отвлекли.

На двенадцативесельном баркасе прибыл пожилой пехотный сержант в белом льняном кителе и штанах, а на голове килмарнок — шерстяной берет, который солдаты по неизвестным мне причинам называют пирогом со свининой. Сзади у головного убора чехол из ткани, закрывавший затылок и шею от солнца, а сверху красный помпон. Видимо, цвет этого украшения должен отсылать к традиционным красным мундирам британских пехотинцев.

— Капитан, с тобой хочет увидеться Уильям Макнахтен, — сообщил он.

— А кто он такой? — первым делом поинтересовался я, хотя и так знал, потому что одно из писем Чарльза Элиота, самое длинное, на шести страницах, было адресовано этому чиновнику.

— Главный секретарь политического департамента, помощник генерал-губернатора Индии сэра Джорджа Идена, — доложил сержант.

— Таким людям не принято отказывать, — произнес я, отдал спиннинг слуге и пошел в каюту переодеваться, ведь больше никто так четко, как чиновник, не встречает по одежке.

Дом правительства, как называлась резиденция генерал-губернатора, был похож на дворец набоба, побывавшего в Риме. Снаружи часовые-сипаи с мушкетами «Смуглянка Бесс». Внутри серый мраморный пол, дорические колонны, покрытые штукатуркой из морских ракушек, вдоль стен бюсты римских императоров, статуи львов и сфинксов, причем у двух какой-то пуританин отбил сиськи, на стенах гербы и трофейное индийское и афганское оружие. Кабинет, в который меня проводил пожилой слуга-индус, был слишком большим, поэтому не покидало чувство, что я во временно опустевшем танцевальном зале. В дальнем конце его за огромным столом из красного дерева сидел хозяин — сорокаоднолетний мужчина с лицом счетовода. Наверное, такое впечатление складывалось из-за подслеповатых глаз. Он сидел на стуле с высокой спинкой и холеными пухлыми пальцами барабанил по столешнице, застеленной толстым черным бархатом. Слева от него стоял молодой человек с грустной мордой побитой собаки и что-то читал с листа бумаги, который держал двумя руками. Когда я зашел, чтец замолк и ожидающе посмотрел на своего начальника.

— Можешь идти, Сэм, — разрешил Уильям Макнахтен, после чего обратился ко мне, хотя я уже шел к столу: — Подойди ближе.

Я подошел, поздоровался. Стульев для посетителей не было, если не считать диван, стоявший метрах в семи от стола, поэтому продолжил стоять. Главный секретарь ответил, после чего молча уставился на меня подслеповатыми глазами. Наверное, его подчиненных это сильно нервировало, угнетало. На мне не сработало. Я начал демонстративно рассматривать кабинет и даже в какой-то момент ненадолго повернулся спиной к хозяину кабинета.

— Что скажешь? — с интересом полюбопытствовал он.

— Как кушать из фарфорового корыта, — ответил я.

Уильям Макнахтен улыбнулся, показав сильно прореженные желтые зубы, и сделал вывод:

— Ты настоящий американец!

Не стал его разочаровывать.

— Чарльз Эллиот написал мне, что ты давно в Китае и очень хорошие знаешь язык и обычаи этой страны, — продолжил Уильям Макнахтен.

— Не сказал бы, что очень хорошо, но лучше него самого и всех его сотрудников вместе взятых, — без ложной скромности сообщил я, потому что понял, что меня позвали, чтобы сделать коммерческое предложение, и начал набивать себе цену.

— Нам как раз нужны такие люди, потому что не хватает информации об этой стране. Слишком она закрытая. Если согласишься помогать нам, мы будем щедро платить, — сказал он.

— Щедро — это сколько? — поинтересовался я.

— Пятьсот фунтов стерлингов в год. Если не ошибаюсь, это две с половиной тысячи долларов, — произнес главный секретарь.

За такие деньги можно купить два новых больших дома в Бостоне или один в Нью-Йорке, как мне рассказал Джеймс Доу, капитан американского клипера «Благословение». Они помогут мне быстро расплатиться с китайскими контрабандистами.

— И возможность приобретать здесь опиум на аукционах, — выдвинул я дополнительное условие. — Тогда вы будете чаще получать мои донесения.

Во время прогулки я заглянул на опиумную биржу. Это очень высокое здание, в котором стеллажи с шарами опиума размером с человеческую голову и весом одна целая восемь десятых фунта (около семисот грамм). Стеллажи разделены на отсеки, в каждом из которых пять шаров. Потом их складывают в три слоя в ящики из мангового дерева: пять в длину и четыре в ширину, всего шестьдесят. В среднем один ящик стоит около ста восьмидесяти долларов, то есть три за шар. Это дешевле, чем в Египте в межсезонье, а Калькутта раза в два ближе.

— Хорошо, я договорюсь, — согласился он и перешел к делу: — Помоги мне понять эту страну. Я никак не найду хоть какую-то рациональность в действиях китайского правительства.

— Трудно найти в темной комнате черную кошку, особенно, если ее там нет, — поделился я афоризмом.

Эти слова приписывают Конфуцию, но в его трудах таких нет и не могло быть, потому что он знал, что у всех кошек в темноте горят глаза. Зато звучат красиво и сильно воздействуют на неокрепшие умы, к которым, как выяснилось, относился и мой собеседник.

— Хо-хо! Здорово сказано! Надо будет записать, если не забуду! — воскликнул он.

Таки забудет, иначе бы приписывали ему.

— Значит, их поступки изначально иррациональны? — сделал вывод Уильям Макнахтен.

— В них есть своя логика, но она отличается от нашей с вами потому, что мы считаете себя выше их, а они нас — грязными дикарями и имеют на для этого больше оснований, начиная с того, что моются каждый день, и заканчивая тем, что письменность появилась у них задолго до создания «Илиады» и Ветхого Завета, не говорю уже о том, что порой мы, не зная их правил, ведем себя, как пьяная матросня, случайно попавшая на светский раут, — поделился я.

Главный секретарь гмыкнул удивленно, после чего признался:

— Надо же! Мне даже в голову такое не приходило! — и сделал вывод: — Теперь понятно, почему они отказались вести переговоры с нашим послом, который не захотел встать на колени перед их императором.

— Его счастье, что не отрубили голову за такую дерзость, — поделился я.

— А что скажешь об их армии? — спросил Уильям Макнахтен.

— А у них есть армия⁈ — иронично задал я встречный вопрос, после чего объяснил серьезно: — Они пару веков не сражались с сильными внешними врагами, поэтому в военном плане отстают от нас на такой же срок.

— Значит, мы сможем, как и здесь, справиться небольшими силами с их огромной армией, — сделал он еще один вывод.

— Конечно, — подтвердил я и поделился плохо запомнившимися сведениями, почерпнутыми когда-то из советского учебника истории: — Для этого даже не потребуется большая сухопутная операция, хватит морских десантов.

— Нам интересна любая информация о состоянии китайской армии и флота, расположении воинских частей и кораблей, запасах боеприпасов и продовольствия, — поставил он задачу и промотивировал: — За очень ценную будут премии.

— За дополнительную плату могу даже лоцманом и переводчиком послужить на вашем военном корабле во время боевых действий, — предложил я.

— Пока мы не собираемся воевать, но все может быть. Тогда и обсудим этот вопрос, — сказал Уильям Макнахтен.

26

Выйдя из кабинета, я сделал несколько шагов по полутемному коридору к широкой мраморной лестнице, ведущей на первый этаж, и едва не был сбит с ног красивой голубоглазой блондинкой, одетой в длинное бледно-кофейное шелковое платье с широкими рукавами, перехваченное широкой темно-красной лентой под небольшими сиськами, верхнюю часть которых открывало глубокое декольте. Между ними был приколот живой красно-фиолетовый цветок. На длинной тонкой шее с белой кожей, сквозь которую просматривалась слева от гортани бледно-голубая жилка, были бусы из мелких и тусклых жемчужин. Волосы завиты в большие локоны, свисающие по бокам, а сзади зачесаны наверх в шиньон, скрепленный золотой заколкой. В правой руке дама держала сложенный веер, точно намеривалась нанести удар, и сжимала сильно, как даймё во время сражения.

— Мой муж в кабинете? — сердито спросила она.

— Мистер Макнахтен? — задал я встречный вопрос, чтобы сбить с нее пыл.

Сработало. Красавица посмотрела на меня, как на инопланетянина, хотя пока что теории о внеземной жизни не будоражат умы людей, даже слишком умных. Видимо, все были обязаны знать, кто муж такой красавицы.

— Нет, мистер Кушинг, — ответила она после паузы.

— Это который с лицом побитой собаки? — задал я следующий вопрос.

Она уставилась на меня, приоткрыв розовые пухлые губки то ли от удивления, то ли от растерянности, после чего громко прыснула, а затем прикрыла рот левой ладошкой. На среднем пальце был тонкий золотой перстенек с маленьким фиолетовым аметистом. В голубых глазах блондинки запрыгали чертики.

— А ты злюка! — сделал она вывод и подсластила: — Остроумный злюка.

Что есть, то есть, не отнимешь.

— Я здесь всего второй день, мало кого знаю, — сказал в оправдание, после чего представился: — Александр Хоуп, американец, хозяин шхуны «Мацзу».

— Эмили Кушинг, — назвала она свое имя и посмотрела на меня со смесью надежды и испуга.

Бывает так — один взгляд, одна фраза — и вы вдруг понимаете, что искали друг друга всю свою жизнь.

— Ты женат? — спросила она таким тоном, будто надеялась обрести спасательный круг.

— Сожительствую с китаянкой, есть дочка, — ответил я и произнес уверенно: — А у тебя детей нет.

— Бог пока не дал, — виновато молвила Эмили.

— Видимо, у него было мало возможностей сделать это, — предположил я как бы шутливо, хотя не сомневался, что секс с мужем у нее не ахти, потому и случается очень редко.

У Эмили Кушинг порозовели щечки.

— Угостишь меня чаем? — предложил я.

— Здесь так не принято… — начала она и запнулась, не желая отказать и боясь согласиться.

— Правила существуют для старых уродок, а красавицы сами пишут их, — поделился я жизненным опытом.

Она улыбнулась с вызовом, направленным, наверное, в адрес какой-то местной страшненькой блюстительницы нравов, и согласилась:

— Пойдем!

Жила она в квартире из двух комнатушек, расположенной в правом крыле Дома правительства. В левом жили старшие чиновники в более роскошных апартаментах. В первой комнате был овальный стол с белой с красными цветочками скатертью, шесть стульев, софа, два комода и большое зеркало слева от высокого окна арочного типа, закрытого наглухо, но шторы из плотной черной материи были раздвинуты. Справа от окна стояла молодая индианка в цветастом сари и с черной точкой на лбу. Эта точка (тилака, третий глаз) обозначает принадлежность к определенной ветви индуизма или касте. Пробор, разделявший черные волосы посередине головы покрашен в красный цвет — замужем,

— Нитя, приготовь нам чай, — приказала Эмили Кушинг служанке и, перехватив мой изучающий взгляд, пояснила: — Мебель нам досталась от предыдущих жильцов. Мы здесь долго не задержимся, поэтому не хотим покупать новую.

— Давно в Индии? — полюбопытствовал я.

— С августа прошлого года, — ответила она.

— А я уже десять лет в этих краях, — сообщил ей.

— Боже, я бы столько не выдержала в этом аду, сошла с ума! — на полном серьезе воскликнула она.

— Ад не снаружи, а внутри тебя. Как только заменишь его на рай, и все вокруг станет прекрасно, — порекомендовал я и, подойдя к двери во вторую комнату, спросил, открывая: — Там спальня?

— Да, — захваченная врасплох, смущенно молвила Эмили и рванулась, чтобы помешать мне зайти.

В будущем так будут поступать, когда на радиаторе сушатся трусы.

Я успел зайти. В комнате был полумрак, потому что черные шторы плотно закрывали окно. Жиденький свет просачивался сквозь них, вычерчивая абрис предметов там, куда не попадал через приоткрытую дверь. Само собой, ни радиаторов, ни трусов не было. До первых пока не додумались, до вторых — не докатились. Имелся высокий и большой, во всю стену, шкаф, еще один комод, трюмо с овальным зеркалом в резной деревянной раме и кровать с балдахином и антимоскитной сеткой, изогнутые ножки которой стояли в глубоких глиняных тарелках, заполненных водой для защиты от муравьев.

Эмили Кушинг зашла следом. Как догадался, смутило ее не мое нездоровое любопытство, а то, что, войдя в спальню, я как бы вторгся в ее личную жизнь. Решил не останавливаться и закрыл за ней дверь. В комнате стало темнее, причем ровно настолько, насколько надо для таинства любви. Я прекрасно понимал, что, если не оправдаю надежды, могу быть обвиненным в изнасиловании и провести в местной тюрьме остаток жизни, довольно короткий, но все равно продолжил, потому что знал о женщинах уже так много, что самому становилось стыдно. К тому же, мне, наверное, на роду написано соблазнять замужних фригидных англичанок, у которых бесплодный муж.

Ее губы были сухими, горячими и податливыми. Оторвался от них, чтобы, справившись с завязанной на спине бантом, темно-красной лентой, снять через голову платье, показавшееся мне слишком длинным. Эмили не помогала мне, но и не мешала. Под ним была только нижняя юбка, которая мне не мешала. Я перенес женщину на кровать, мигом расчехлился снизу и начал ласкать ее теплое упругое тело с гладенькой, нежной кожей, которое медленно расслаблялось, Подозреваю, что ожидала от меня таких же торопливых, неумелых действий, как от мужа, и теперь открывала для себя восхитительный, возвышенный и одновременно животный, низменный мир плотских наслаждений. Кончая первый раз, она, изогнувшись, застонала испуганно и сладко и схватилась руками за мои плечи, как утопающий за соломинку, а потом дернулась несколько раз, постепенно затихая, словно ее били слабеющие разряды электрического тока.

Затем были ее слезу и страстные поцелуи, будто и в том, и другом пыталась наверстать упущенное за многие годы.

— Боже мой, я даже не мечтала, что может быть так… — Эмили запнулась, подбирая нужное слово.

— Сладко? — подсказал я, убрав с ее вспотевшего белого лба прилипшую, потемневшую, тонкую прядь волос.

— Да, — не желая спорить со мной, произнесла она, — и пронзительно.

После чего взяла мою руку и принялась целовать ладонь так же медленно и нежно, как я ласкал ее тело.

— Твой муж скоро вернется? — спросил я, потому что не хотел сложностей для всех троих.

— Пошел он черту! — озорно произнесла она, после чего сообщила: — Будет к полудню на обед, если мистер Макнахтен не задержит.

— А где вы питаетесь? — поинтересовался я.

— Нам из кухни приносят, которая обслуживает всех, живущих в доме. Расположена ярдах в ста от него. Пока донесут, становится холодным, — рассказала она.

А я думал, что только в России строят раздевалку и через дорогу — баню.

— И туалет тоже во дворе. Ночью посудину используем. Так неудобно! — продолжила она жаловаться.

Про туалет она вовремя сообщила. Наверное, почувствовала, что у меня уже на клапан давит.

В гостиной на столе нас ждал остывший чай.

— Выпьем по чашке? — спросила Эмили.

— Мне пора. Завтра приду пораньше, — пообещал я.

— Нет, попозже, когда начнет темнеть. Завтра Самуэль уезжает с мистером Макнахтеном, чтобы присоединиться к сэру Идену, который инспектирует территории, — сообщила она и проинструктировала: — Постарайся, чтобы тебя не заметили возле моей двери. Не стучи, она будет открыта.

В глазах ее уже стояли слезы. Уверен, что после моего ухода вернутся в кровать и будет реветь, пока не вернется муж, и что уедет он без сладкого на прощанье. Если не справился с женщиной ночью, будешь выгребать днем.

27

Я ночевал в Доме правительства до ухода шхуны в Макао. Приходил вечером, до захода солнца, стараясь юркнуть в заветную дверь незаметно. Ночью вели себя не очень шумно, но акустика в доме была та еще, так что, уверен, у соседок было много поводов завидовать безутешной Эмили Кушинг, блюдущей верность мужу, уехавшему по служебным делам. Мы пытались соблюдать приличия, поэтому я покидал любовницу на рассвете, когда все спали. Или почти все, потому что, проходя предельно тихо по коридору, за некоторыми дверьми слышал шорох. Наверное, некоторые завистницы не спали всю ночь, чтобы удовлетворить здоровое женское любопытство. Полусонные часовые-сипаи, ухмыляясь многозначительно, весело отвечали на мое приветствие. Иногда перекидывался с ними парой фраз. Они знали, что я не британец, а тот, кто наставляет рога твоему врагу, твой друг.

По большей части сипаи набраны из варны кштариев (воинов, раджей), по значимости второй из четырех. Читал в двадцать первом веке предположение, что они потомки скифов и других воинственных кочевых народов. Выше располагались брахманы (жрецы, ученые), а ниже — вайшьи (торговцы, ремесленники, земледельцы) и шудры (слуги, наемные рабочие). При этом кштарий мог подняться в брахманы, а обратное движение под запретом. Сортировка на касты пока, насколько я понял, еще не устоялось окончательно. В принципе деление не сильно отличалось от европейского в Средние века, когда были воюющие, молящиеся и работающие. В Индии первых двух поменяли местами, а последних разделили на две подгруппы.

Почти напротив Дома правительства на берегу реки была деревянная пристань. Там меня ждал тузик с «Мацзу». Я возвращался как раз к началу грузовых работ. Не знаю, похлопотал ли Уильям Макнахтен или это был выбор Джон-компани, но в обратную сторону взяли опиум в ящиках. В последний день вместе с документами на груз мне привезли ту же кожаную сумку, зашнурованную и опечатанную для передачи Чарльзу Эллиоту, и письмо командиру фрегата «Объем», несущего службу в Малаккском проливе. Будет, что почитать в дороге.

Я отложил отход на утро, чтобы провести еще одну ночь с Эмили Кушинг. Несмотря на мои опасения, соплей было не больше, чем в предыдущие, хотя расставались на несколько месяцев. Может быть, сработало предложение сбежать со мной, сделанное парой ночей ранее. Если бы согласилась, то стала бы изгоем в британском обществе. Эмили никак не могла выбрать, что лучше — быть счастливой ночью или днем? Продолжительное расставание должно было помочь ей определиться.

Фрегат «Объем» мы встретили в дне пути от Сингапура. Шли встречными курсами, оба в полветра. После того, как мы опустили паруса и подняли на грот-мачте флаг «Остановиться» по британской сигнальной системе, фрегат подошел к нам и тоже лег в дрейф. Мы спустили тузик, который перевез меня к борту корабля.

Когда подошли к приготовленному для нас штормтрапу, рулевой, наученный мной, громко оповестил в лучших традициях британского военного флота, что прибыл капитан шхуны:

— «Мацзу»!

У фрегата «Объем» был новый командир по имени Генри Смит — тридцатипятилетний здоровяк с загорелым лицом и замашками хозяина паба. Начал разговор с вопроса, не служил ли я в британском флоте.

— В этих водах впервые встречаю иностранного капитана, который знает наши морские обычаи и сигнальную систему, — объяснил он свое любопытство.

— Мой отец воевал с вами во время Второй войны за независимость, научил меня на всякий случай, — выдал я и вручил ему письмо: — Из канцелярии генерал-губернатора Индии.

В письме был приказ следовать в Калькутту, где стать флагманом эскадры в составе шлюпа «Кут», брига «Круизер», шхуны «Махи» и трех транспортов, которые возьмут на борт сипаев и отправятся в Аден, чтобы доходчиво объяснить Мухсину, правителю султаната Лахедж, что этот порт теперь принадлежит не ему, а станет угольной станцией для пароходов Джон-компани.

Судя по улыбке командира фрегата, ему чертовски надоело крейсировать в Малаккском проливе.

— Выпьем по кружке туака? — предложил обрадованный Генри Смит.

Туак — это пальмовая бражка. Если бродит сутки, то сладок и слаб, если двое-трое, то становится крепче и кислее, но может запросто превратиться в уксус. Боюсь, что британцу втюхали пограничный вариант.

— Нет, спасибо! — отказался я и объяснил причину: — Спешу. Надо довезти груз до прихода первых клиперов, пока цены не рухнули.

— Еще ни одного не видел, — проинформировал он.

— Они быстрее, догонят запросто, — сказал я и откланялся.

После Малаккского пролива пошли с попутным ветром, поставив марселя. «Мацзу» сидела неглубоко, поэтому резво неслась по невысоким волнам. Прямо наслаждение идти быстро и одним галсом. Даже жара переносилась легче.

3

28

Мы обогнали клипера. На якорь встали на рейде Макао. Мне не терпелось повидаться с женой. После интрижки с Эмили Кушинг стал тяжелее переносить воздержание.

Первым делом посетил Чарльза Эллиота, передал ему сумку с корреспонденцией. Из письма Уильяма Макнахтена он узнает, что я завербован, что являюсь носителем очень нужной для них информации и что являюсь еще тем сукиным сыном, за которым нужен глаз да глаз. В очередной раз убедился, что другие абсолютно не разбираются в людях. И так думает каждый.

Утром я приплыл на шхуну, к обоим бортам которой ошвартовался плавучий табор танка из будущего Гонконга. Местные отстрелялись вчера и очень быстро, поскольку на судне всего два европейца, а остальные китайцы. Я тормознулся возле сампана У Бо, сообщил, что весь «левый» опиум уйдет хакка, а остальное надо отвезти в Тринадцать факторий, чтобы таможенники ничего не заподозрили, но скоро придут клипера, и тогда танка получат свою долю. Старик отнесся к моим словам с пониманием и даже подарил фарфоровый кувшин с покрытым глазурью изображением голубого дракона, летящего между облаками, а под горлышком были медали с тао-тэ — мордами жадных чудовищ, охранителей дома. У Бо утверждал, что это очень древняя вещь, раньше принадлежавшая императору. Кувшин хранился в тайнике в храме, потому что бедным танка не положено иметь такой. Вот они и решили избавиться от него и заодно меня отблагодарить за то, что сделал их намного богаче. Я как-то сказал старику, что меня интересуют древние вещи, фарфоровые и бронзовые, готов покупать их, и он не забыл.

Ночью прибыли пятнадцать «взлетающих драконов» хакка во главе с Бао Пыном. Он больше не шлялся по морям, передав управление шхуной соплеменникам, не говорившим на английском языке. В Сингапуре для ведения бизнеса достаточно было знать китайский.

— Еле уговорил британцев в Калькутте нагрузить шхуну опиумом. Хотели хлопковыми тканями, — пожаловался я. — Пока будете перевозить его, придут клипера.

— Да-да, мы согласны! И отблагодарим тебя, списав часть долга! — растянув в улыбке щеки до ушей, произнес он.

Странно было бы, если бы не отблагодарили. Этот опиум будет первым, поступившим после полугодичного перерыва. Наверное, наркоманы уже измаялись, ожидая дозу. Так что продавцы наварят на нем намного больше, чем со следующих партий.

Управились хакка за две ходки. После чего я перевел «Мацзу» к острову Вампоа. Там уже ждали меня. Британцы тоже хотели навариться на первых поставках. Наверняка у них есть на этот счет договор с таможней. Я отдал им плату за «левый» груз за вычетом моих комиссионных, сразу учтенных при расчетах с хакка. Приняв и пересчитав остальное, они заплатили за фрахт шхуны. Из этих денег я заплатил экипажу за рейс в обе стороны, оставил немного себе на жизнь, а остальное отдал Бао Пыну в счет погашения кредита.

После чего началась погрузка щелка и чая на Калькутту. Теперь я привилегированный грузоперевозчик Джон-компани. Предполагаю, что оплата моих услуг, как агента, тоже будет из их кармана, а не из государственного. Я решил, что дальше Поль Фавро и без меня справится, и назначил капитаном. Он уже передумал возвращаться во Францию. Здесь с учетом премиальных будет получать раза в два-три больше. Его помощником за неимением лучшего кандидата назначил Адру Переша. Пусть исполнится его мечта, а китайцы утверждают, что надо бояться ее. Теперь другие будут делать меня богаче, терпя невзгоды и рискуя жизнью. Я займусь зарабатыванием денег более легким способом. Возле острова Лантхау уже встал на якоря клипер бомбейского богача Джамсетджи Джеджибхоя.

На это раз первыми получили опиум танка, макаоские и гонконгские. Взяли много и на погрузке задержались до ночи, поэтому хакка пришлось немного подождать. У Бо боялся, что будут терки, но все прошло спокойно. Предполагалось, что в этом году опиума привезут больше, чем в прошлом, так что хватит всем, поэтому Бао Пын сделал вид, что не заметил цзяньминей.

— Если все пройдет удачно, ты расплатишься до конца летнего муссона! — радостно, будто сам избавится от долга, сказал он.

Впрочем, я ведь должен его клану, так что и Бао Пын будет в плюсе.

— Не хотите построить еще одну шхуну? — поинтересовался я, чтобы подкинуть Педро Косте богатого клиента на зиму.

— Мы думали над этим, — ответил контрабандист. — Он сможет сделать ее без тебя?

— Кончено, — уверенно заявил я и добавил: — Скорее всего, и я зимой буду в Макао, так что помогу ему, если не справится.

На самом деле, как минимум, часть зимы я собирался провести в Калькутте с Эмили Кушинг, но португальский корабел и без меня выполнит заказ. Чертежи у него есть, как и опыт строительства двух почти однотипных шхун. Время от времени я буду появляться в Макао и помогать советом, если потребуется, так что не совсем соврал.

— Я передам твой совет нашим старейшинам, — пообещал Бао Пын.

29

Вторая наша встреча с Чарльзом Эллиотом состоялась уже после того, как он ознакомился с письмом от Уильяма Макнахтена. Забавно было наблюдать, как он выстраивает разговор со мной, уверенный, что я не знаю, что обо мне написал калькуттский чиновник. В дипломаты главный смотритель явно не годился. Гены отца ему не передались. Наверное, сказывалось и саксонское воспитание, не склонное к петлянию, недомолвкам. В основе порядка, так обожаемого немцами, лежат прямая линия, прямой угол, прямая речь, прямая кишка…

После нескольких фраз, подсказанных Уильямом Макнахтеном, Чарльз Эллиот перешел к делу:

— Нам нужно узнать, что находится на берегах реки выше Кантона. В первую очередь интересуют военные объекты. Если это крепости или форты, то сколько и какие там пушки. Если гарнизоны, то, кроме артиллерии, примерное количество солдат.

— Хорошо, через несколько дней получишь подробный отчет, — пообещал я.

На самом деле почти все уже было написано по пути из Калькутты в Макао. Мне надо было только вспомнить свою поездку в деревню контрабандистов-хакка. Несколько деталей, касавшихся количества пушек и солдат на разных военных объектах, я узнал через Бао Пына. Он даже назвал имена командиров и их придури. У каждого начальника — китайцы в этом плане не исключение — должна быть своя фишка, делающая жизнь подчиненных интереснее.

— Прекрасно! С первым же кораблем отправлю в Калькутту! — ознакомившись через пару недель (я не спешил, чтобы прониклись моей ценностью, как агента) с отчетом на трех страницах воскликнул Чарльз Эллиот. — Эта информация может помочь нам, если отношения с китайцами будут и дальше обостряться.

— Будут, — уверенно заявил я. — Мы подрываем экономику Китая, вывозя тонны серебра и ценных товаров в обмен на тонны опиума, который уничтожает подданных императора в физическом и моральном плане. Так что война неизбежна.

— Вот и я этого опасаюсь. Хань Чжаоцин все настойчивее требует прекратить поставки опиума и при этом уменьшить цену на него, — рассказал главный смотритель.

— Обычный китайский торговый прием. На первую часть его требований не обращай внимания, а от второй отбивайся изо всех сил, потому что любая уступка ударит по казне твоей страны, — подсказал я.

— С каждым днем это становится все труднее, — печально признался он.

— Мне тут пришло в голову, что в случае начала военных действий вам надо нападать не здесь. Война на окраине может остаться незамеченной в Бэйдзине (с китайского Северная столица, будущий Пекин), — сказал я.

— Как это незамеченной⁈ Разве войну можно не заметить⁈ — удивился Чарльз Эллиот.

— Китайская империя очень большая. В ней поместится несколько десятков Британских. На нее постоянно нападают варвары со всех сторон. Обязанность отбиваться от них лежит на правителях провинций. Даже если вы захватите далекий от столицы город Кантон, в столице всего лишь поморщатся и сменят правителя провинции Гуандун, — объяснил я, после чего предложил: — Если нападать на Китай, то там, где это сразу почувствуют в Бэйдзине. Надо атаковать столицу или хотя бы перерезать Великий канал, который длиной в тысячу миль, проходит через всю империю и по которому снабжаются рисом и другими продуктами северные провинции.

— Не уверен, что нам сейчас по силам поход на столицу. Зато с каналом идея интересная, — сказал он.

Я бывал в прошлом и будущем на Великом канале. В первый раз на экскурсии. Он начинается неподалеку от Шанхая, в который я несколько раз приходил на американском контейнеровозе. Знал и окрестности этого мегаполиса.

— Великий канал начинается с юга от реки Чанцзян (Янцзы), немного выше ее дельты. Если перекрыть вход в него, это сразу почувствуют в столице. Но лучше расположиться на архипелаге Чусань (Чжоушань), который немного южнее дельты и оттуда контролировать нижнюю часть реки. Там можно будет не опасаться атак китайской сухопутной армии, — рассказал я.

— Не помешал бы подробный отчет о тех местах. Сможешь написать? — спросил Чарльз Эллиот.

— На это потребуется много времени и денег, а лучше опиума. Мне соваться туда нельзя. После гибели шхуны на мне долги отца перед местными дельцами. Мы для них возили опий из Сингапура. Придется нанимать китайцев, причем много, чтобы сравнивать их сведения. Они ведь догадаются, на кого будут работать, запросят за предательство своего народа больше обычного. Китайцы — большие патриоты, — объяснил я.

— На счет оплаты не беспокойся. Я напишу в Калькутту, договорюсь об этом, — пообещал главный смотритель.

30

На самом деле я не собирался набирать кучу агентов, чтобы разведать архипелаг Чусань и нижнее течение Янцзы до Великого канала. Как-то утром меня перехватил на берегу китаец Мань Фа, хозяин нескольких джонок, пригласил попить чайку после напряженной ночи. Это был суетливый сухощавый мужчина лет под пятьдесят с морщинистым лицом и, как положено, неизменной улыбкой, открывавшей кривые зубы удивительной белизны. У него был офис — лачуга из бамбука с крышей из тростника — метрах в десяти выше зоны приливов, возле которой всегда кучковались торчки, желавшие подзаработать на шарик опиума. Обычно Мань Фа сидел в тени офиса и наблюдал, как обрабатывают его джонки, среди которых была даже трехмачтовая. Сам никогда не орал за грузчиков. Для этого был крепкий одноглазый биток, понимавший хозяина с полуслова. Почти каждая громкая тирада его заканчивалась мощным ударом. Обычно я уклонялся от разговоров с китайским судовладельцем, отлично понимая, чего он хочет. На это раз согласился

Пацаненок лет двенадцати приготовил нам чай по всем правилам. Я выполнил обязательную часть ритуала, не удивив угощавшего. Наверное, ему рассказали, что я не лыком китайским шит.

После обмена комплиментами Мань Фа перешел к делу:

— Я слышал, что ты помогаешь гвайлоу продавать часть товара, привезенного сюда. В этом году прибыло много кораблей. Им приходится долго ждать, пока продадут то, что хотят. Я мог бы помочь тебе на тех же условиях, что и другие покупатели. Возить буду не вверх по реке, никому не помешаю.

— А ты знаешь все условия? — иронично поинтересовался я.

— Девять с половиной серебряных монет за из меру веса, — без раздумий выдал он.

— Этого мало. Еще нужна информация о разных местах, где гвайлоу нельзя бывать, — сообщил я.

— Какая именно? — спросил он.

— О разных населенных пунктах: какие у него защитные сооружения, сколько в них пушек и солдат, кто командир и что за человек, — перечислил я.

— Это не тяжелое дополнительное условие! — радостно произнес Мань Фа.

— Смотря для кого, — молвил я. — Вот сейчас нужно узнать обо всем, что есть на пути от Чжоушаня до начала Великого канала.

— Я мог бы отправить туда свои джонки, но нужен очень выгодный груз. Путь туда далек, больше потратишь, чем заработаешь на обычных товарах, — начал он торговаться.

Как будто я не знал, что Мань Фа возит туда такой дешевый товар, как рис и овощи. Иначе бы не откликнулся на его предложение.

— На первый раз ты получишь по двадцать больших ящиков особого товара в три джонки. Одна должна будет разузнать все о Чжоушане, вторая — о районе дельты реки Чанцзян и поселении Занхэ, а третья — от дельты до Великого канала, — предложил я.

— Третьей придется слишком долго добираться, надо бы добавить, — продолжил он торг.

— Хорошо, на нее погрузим двадцать пять ящиков, — согласился я. — Но это все ерунда. Если хорошо выполнишь задание, будешь получать долю с каждого корабля.

— Сколько именно? — задал он уточняющий вопрос.

— По-разному. Все будет зависеть от того, сколько захотят продать через меня, сколько заберут другие покупатели. Думаю, от двадцати до сотни ящиков будет перепадать тебе, если будешь забирать быстро, — ответил я.

Мань Фа показал в улыбке белоснежные кривые зубы, включая жевательные, которые до сих пор были целы и здоровы, и пообещал:

— Ты получишь всё, что тебе надо!

Я бы очень удивился, если бы услышал другой ответ. Как догадываюсь, продавать опиум Мань Фа будет на берегах Янцзы, или Хуанхэ, или даже в столице империи, где цены в несколько раз выше. Шестьдесят пять больших ящиков сделают его богатым, а регулярные поставки озолотят.

Я все-таки предупредил на всякий случай:

— Ты же понимаешь, что за мной стоят серьезные люди. Если подведем их, последствия для нас обоих будут очень печальными.

— Можешь не сомневаться! — довольно убедительно заверил судовладелец.

Предполагаю, что всю информацию он уже имеет, потому что неоднократно бывал там. Разве что надо уточнить некоторые детали, что и сделают его люди.

Где-то через месяц вернулась «Мацзу» с грузом опиума и корреспонденцией для местных сотрудников Джон-компани и других важных лиц. В том числе письмо Чарльзу Эллиоту с разрешением выделить тридцать больших ящика опиума на оплату шпионов. Я их продал Маню Фа вместе с другими тридцатью пятью. Грузились они ночью, сразу после того, как отошли сампаны танка. «Взлетающим драконам» хакка пришлось подождать.

— Это приказ из Калькутты, — объяснил я Бао Пыну.

— В этом году всем хватит! — миролюбиво произнес он.

Действительно, мы едва успевали отвозить контрабандный опиум. И кораблей пришло больше, и мои индийские партнеры, включая Джон-компани, начала продавать налево около шестидесяти процентов привезенного. Все хотели разбогатеть побыстрее. Как я их понимал!

31

Еще через пару недель Мань Фа опять встретил меня на берегу и сказал, что информация собрана. За это время его джонки вряд ли успели смотаться до Великого канала и обратно. Значит, все разведал ранее и придержал, чтобы, как и я, набить себе цену. Отчет был подробнейший, не сравнить с моим, на семнадцати страницах латинским шрифтом, а иероглифами и того больше, не знаю сколько, потому что переписывали их по частям в течение трех дней. Вернувшись на берег с ночной смены, вместе с Мань Фа шел домой, где в моем кабинете он читал на китайском, а я переводил и записывал на английском.

— Теперь ты в доле, — пообещал я судовладельцу после составления отчета. — Думаю, потребуются сведения и о пути в Бэйдзин, любая информация о гарнизоне столицы. Понимаю, что все разузнать не сумеете, но хоть что-то. Я поговорю, чтобы за это добавили оплату.

— Хорошо, сделаю, что сумею! — улыбаясь плутовато, заверил Мань Фа.

Значит, уже все готово. Он тоже умеет думать, как минимум, на ход вперед.

Дальше была работа с Джоном Гимсоном, секретарем Чарльза Эллиота, двадцатитрехлетним коротышкой, предельно аккуратным, я бы даже сказал стерильным. Мне казалось, что каждое утро он складывает рыжеватые редкие волосины на голове одна к другой, чтобы лежали ровненько. В предыдущие эпохи я очень редко записывал что-либо, из-за чего ушла моторика руки и почерк стал… Впрочем, он и раньше был, как курица лапой. Иногда сам не мог прочитать, что накарябал. Пришлось переписывать, чтобы в Калькутте смогли прочесть. У Джона Гимсона почерк был эталонный. Идеальные буковки выстраивались в слова, как вымуштрованные солдаты в шеренги. Писал ручкой со стальным пером, и при этом ни одной помарки, не говоря уже о кляксах. Мне порой хотелось толкнуть его руку, чтобы испачкал лист бумаги, и посмотреть, что будет дальше. Подозревал, что Джон Гимсон заревет, как баба.

У меня с самого начала были хорошие отношения с Чарльзом Эллиотом. Приходящую ему почту в последнее время не просматривал, не было времени, но уверен, что, благодаря добытой мною информации, он теперь на хорошем счету у начальства. После подробнейшего отчета о пути к Великому каналу меня и вовсе начали приглашать в гости, что для британцев очень важно. То есть меня сочли своим. Правда, попросили не приводить Лианхуа. У главного смотрителя два сына, одному год, другому три, и две дочери, старшей из которых девять лет. Она, как это обычно бывает, уже все знала о местных нравах, но родители об этом не догадывались.

— Информацию получил из разных надежных источников, но головой поручиться не могу, — предупредил я на всякий случай.

— Это понятно. Если хотя бы половина подтвердится, мы заплатили не зря, — сказал Чарльз Эллиот, после чего попросил сделать то, что и так, уверен, было уже выполнено: — Нам нужны сведения о китайской столице. Ты мне как-то говорил об их рекомендации бить в голову, чтобы остальное само развалилось. Вот мы и попробуем, если китайская армия действительно окажется такой слабой, как утверждают твои агенты.

— В Бэйдзине больше шансов быть пойманным и казненным. Мало кто рискнет заниматься этим. Придется заплатить намного больше, чем за предыдущие задания, — предупредил я.

— Я тоже так предположил, поэтому написал в письме, которое повезла в Калькутту твоя шхуна, чтобы выделили дополнительные средства, — поделился он. — Скажу тебе по секрету, эти операции оплачивает Ост-Индская компания. Она больше всех выиграет, если добьемся открытия китайских портов для свободной торговли, так что не скупится на взятки и оплату шпионов. При их гигантских доходах эти затраты — мелочь.

Он оказался прав. «Мацзу» вернулась сразу после нового года, когда последние западноевропейские клипера покинули Кантон, и привезла приказ передать мне на шпионские расходы пятьдесят ящиков опиума, Эта партия по нынешним ценам стоила тысячу девять американских долларов. Я продал сорок семь, благодаря чему полностью расплатился с хакка и даже немного осталось на новые пушки и другие расходы. Пока нападений на «Мацзу» не было, но всякое могло случиться. Как говорил капитан-лейтенант Васильев, командир моей роты в мореходке, большой любитель казарменного юмора и исключительно трусливое чмо, лучше перебздеть, чем недобздеть.

— Получишь три ящика опиума бесплатно за отчет о Бэйдзин, — пообещал я Маню Фа.

— Я могу отдать его завтра, — сказал он.

— Не спеши, иначе нас будут ценить меньше, — посоветовал я. — Пусть твои люди еще раз сплавают туда. Может, что интересное добавят, и тогда нас будут ценить больше. А я пока смотаюсь в Калькутту за опиумом. К моему возвращению он может сильно подорожать.

В Кантоне начались перемены. Хань Чжаоцин был заменен на Ляин Цзэсюя, правителя (цзунду) соседней провинции Хугуан и заодно чрезвычайного уполномоченного высшего ранга (циньчай дачэнь) по борьбе с поставками опиума и командующего военно-морскими силами провинции Гуанчжоу с высшим военным буфаном цилинь — мифическое существо с головой рогатого дракона, телом коня, ногами оленя и хвостом быка (драконистый единорог, как окрестил я). Говорят, новая метла основательно подмела то, что начальник таможни нажил непосильным многолетним трудом на благо империи. Линь Цзэсюй был пятидесяти трех лет от роду и имел высшую ученую степень цзиньши, то есть академик по меркам двадцатого века. При этом не был скопцом, как положено настоящему китайскому ученому, имел жену и пять детей. Среди китайских чиновников выглядел белой вороной еще и потому, что грабил не государство, как все, а коррумпированных коллег. Честный чиновник — это не только большая редкость, но и огромная непредсказуемость.

32

Бывает так, что долго ждешь чего-то очень приятного, движешься к цели, добираешься, а там полный облом. Я, конечно, предполагал неприятные варианты, что чета Кушинг убыла на родину, или Эмили закрутила роман с другим, или с мужем наладились сексуальные отношение, из-за чего решила стать верной женой, но причина оказалась совершенно другой. Любовница осталась верна мне и даже более того. Эмили Кушинг была на восьмом месяце беременности. Как часто бывает на таком сроке, лицо ее припухло, подурнело. Про большой живот уже молчу. С одной стороны она была рада, что скоро станет матерью, а с другой стеснялась своей внешности, поэтому приняла меня в гостиной при почти полностью задернутых шторах, облаченная в темное свободное платье, перехваченное лентой под увеличившимися сиськами, из-за чего живот казался еще больше.

— Я так плохо выгляжу, боюсь подходить к зеркалу! — первым делом пожаловалась Эмили.

— Для твоего состояния это нормально, — произнес я в утешение. — Скоро опять будешь стройной и красивой.

— Быстрей бы! — жалобно воскликнула она, а потом сообщила с восторгом: — Он такой энергичный! Весь в отца!

— Думаешь, будет мальчик? — спросил я.

— Надеюсь! — сказала она.

— Мне все равно, мальчик или девочка. Главное, чтобы с тобой все было в порядке, — пожелал я и поинтересовался: — Как твой муж отнесся к этому?

— Самуэль вне себя от счастья. Уверен, что это его ребенок. Ему тут нашептали о нас с тобой, но он не поверил, потому что думает, что мне в постели со всеми будет так же плохо, как с ним, — рассказала она.

— А потом с ним стало лучше? — заговорила во мне ревность.

Впервые на лице моей любовницы появилась радостная улыбка: если ревную, значит, не безразлична.

— Не знаю. Он вернулся через четыре месяца, когда начал расти живот, стало понятно, что беременна. Я сказала, что будет опасно для ребенка, и он отстал, — поведала Эмили, после чего продолжила развивать предыдущую тему: — Есть тут у нас одна дама, которая всех учит правилам поведения, самая строгая блюстительница нравов. Так вот, самое удивительная, она не насплетничала ему обо мне. Как будто ничего не знает, хотя всегда все узнает самой первой!

Наверное, именно она подслушивала по утрам под дверью своего жилища, когда я, стараясь не шуметь, проходил по коридору.

— Значит, она считает, что некрасивые обязаны вести себя правильно, а красивым можно всё. Предполагаю, что влюблена в тебя, что в мечтах грешит вместе с тобой, — предположил я.

— Не смеши! Ты бы видел, как она кривится, когда увидит меня! — возразила Эмили.

— Потому и кривится, чтобы скрыть истинные чувства. Обычно женщины стараются казаться безразличными или даже изображают симпатию, когда видят врага. Действуют по совету китайцев «Прячь кинжал за улыбкой», — продолжил я стоять на своем.

— Тебе нравится выдавать желаемое за действительное, — произнесла моя любовница, чтобы последнее слово было за женщиной, даже если это будет фраза «Ты прав».

Спрашивать, хочет ли бежать со мной, теперь не имело смысла. Я подарил ей розовую жемчужину удивительной величины и блеска, которую подогнали мне танка.

— Скажешь, что купила у местного пацаненка за пару шиллингов. Сделай из нее кулон, — посоветовал я.

Такое здесь случается часто. Иногда детворе везет, добывают дорогую жемчужину и, не зная ее истинную цену, сплавляют британцам за пару монет. Для нищих индийцев это целое состояние.

Эмили не была китаянкой, поэтому не стала притворно отказываться, а воскликнула восторженно:

— Какая красивая!

— Красивая к красивой! — констатировал я, после чего предупредил: — Буду сильно занят. Навещу перед отплытием.

— Приходи, когда сможешь, — попросила она.

Я имел возможность приходить каждый день, но это была бы слишком тяжелая нагрузка для моего организма, соскучившегося по женскому телу. О существовании орального секса Эмили даже не подозревает, как и, наверное, все остальные нынешние британские женщины. Просветить ее надо было раньше, ведь сейчас может неправильно понять, но кто же знал⁈

Помню, во время первой плавательской практики один пожилой моряк рассказал мне историю, случившуюся в пятидесятые годы. В то время он работал на китобойной базе «Слава». Вернулись они с промысла в Одессу, получили сумасшедшие по советским меркам деньги и начали гужбанить. На базу каким-то невероятным способом, потому что проход в порт был по пропускам, пробралась местная проститутка, которая и принялась оминетчивать китобоев быстро и дешево. Какая-то сволочь стуканула. Прогрессивную девицу арестовали, закрыли в каталажке, сообщили, как положено, партийным властям, которые в то время были, в том числе, и блюстителями нравов советских граждан, поскольку органы правопорядка столкнулись с правовой дилеммой: в СССР официально не существовало проституции, как и наркомании, потому что для этого не было предпосылок, благодаря самому справедливому общественному строю в истории человечества. Отпустить нельзя, а наказать не за что. Рассказчик не знал, чем все закончилось, но сам первый секретарь областного комитета коммунистической партии, реальный глава Одесской области, приезжал, чтобы посмотреть на эту извращенку. Представляю, как бы удивилась его правнучка, узнав, против чего боролся прадедушка. Наверное, поперхнулась бы в следующий раз.

33

Вторая часть пути от Сингапура до эстуария реки Жемчужной была продолжительной и скучной. Медленно шли крутым бейдевиндом против слабого северо-восточного ветра, за сутки приближаясь к цели всего миль на тридцать-сорок. К тому же, началась весна, и с каждым днем становилось все жарче.

На рейд Макао прибыли перед полуднем. Встали на якоря подальше от порта, чтобы португальские чиновники, такие же ленивые, как и их китайские коллеги, не приперлись ненароком. Через проплывавших мимо рыбаков я передал приветы макаоским танка, представителю хакка, проживавшему в городе, и Маню Фа, который, плюнув на сиесту, прибыл первым на быстрой небольшой восьмивесельной джонке с кабинкой посередине. Впрочем, судя по помятому лицу, именно он традицию послеобеденного сна не нарушил. Несмотря на неизменную улыбку, было заметно, что чем-то встревожен.

После обмена приветствиями, Мань Фа рассказал:

— Линь Цзэсюй начал борьбу с продажей опиума. По его приказу закрыты все опиекурильни. Нарушителей убивают на месте, без суда. Даже в Макао не осталось ни одной. Португальский губернатор лично проверил это и предупредил, что все нарушители, в том числе европейцы, будут выдаваться китайцам. Еще Линь Цзэсюй приказал сдать все запасы опиума. Торговцы пока отказываются, поэтому Тринадцать факторий блокированы со всех сторон. Позавчера там была перестрелка, убили какого-то гвайлоу.

— Такое творится по всей Поднебесной или только в Гуанчжоу? — задал я уточняющий вопрос, потому что полная блокада грозила мне проблемами, ведь накупил опиума на все имеющиеся, довольно скромные средства.

— Нет, только в тех провинциях, которыми управляет Линь Цзэсюй, — ответил китайский судовладелец.

Тогда проблемы будут только у тех, кто имеет склады на берегу, или ведет себя неосторожно, или не умеет договариваться с жадными китайскими чиновниками. Мань Фа прекрасно это знает. Значит, разыграл обеспокоенность, чтобы сбить цену.

— Ты принес хорошую новость! — радостно заявил я. — Линь Цзэсюй расправился с нашими конкурентами, за что будем благодарны ему. Цены на опиум взлетят, если это уже не случилось, в несколько раз, и мы с тобой заработаем намного больше.

Мань Фа скривился, поняв, что его хитрость не удалась, но продолжил играть роль испуганного простачка, заявив:

— Ты так думаешь⁈ Все теперь боятся покупать опиум, цена падает!

— Я знаю тех, кто ничего не боится, кто купит опиум по десять и даже двенадцать долларов за фунт и, пользуясь моментом, заработает очень много, — сообщил ему и напомнил китайскую стратагему: — Грабь во время пожара.

— Нет, я тоже готов купить… — начал он.

— … но был уверен, что сумеешь меня обхитрить⁈ — шутливо перебил я.

Мань Фа ощерил в улыбке белоснежные кривые зубы и выдал:

— Ты ведешь себя, как настоящий сын Поднебесной!

Наверное, это лучшая похвала, которую можно услышать от китайца.

— Быть таким же образованным и мудрым человеком, как вы, большая честь для меня! — отплатил я. — В благодарность за это продам тебе опиум всего по одиннадцать долларов за фунт и большее количество, чем обещал перед рейсом.

Я привез тысячу ящиков опиума. Шестьсот, семь из которых мои, собирался продать контрабандистам, а четыреста отвезти в Тринадцать факторий на склад Джон-компани. Уверен, что британцы не будут возражать, если сплавлю весь запрещенный товар здесь, и, получив серебро из расчета девять с половиной долларов за фунт, задавать нескромный вопрос, по какой цене продал.

Мань Фа получил бесплатно три из моих за отчет, а остальные купит по десять с половиной долларов за фунт. Хакка за раз забирают триста ящиков, танка, макаоские и гонконгские вместе — около двухсот, а все остальное уйдет ему при условии, что увезет все этой ночью. Мне не хотелось торчать здесь с запрещенным грузом еще сутки.

Следом за ним во второй половине дня прибыли танка на сампанах, сперва макаоские, а потом и гонконгские. Они были в курсе действий Линя Цзэсюя, поэтому не удивились повышению цены и взяли двести десять ящиков, а не сто семьдесят, как раньше. Следующая партия будет не скоро, если вообще будет.

В вечерние сумерки к правому борту шхуны ошвартовалась трехмачтовая джонка Маня Фа. Его самого на ней не было. Видимо, решил не рисковать. Мои матросы-китайцы сразу начали переправлять на нее ящики с опиумом, используя две грузовые стрелы. Работа шла споро, потому что я пообещал тройную оплату, если закончат до рассвета.

Незадолго до полуночи прибыли «взлетающие драконы» хакка. Первый сразу ошвартовался к левому борту «Мацзу». По штормтрапу поднялся Бао Пын, заметно округлившийся с тех пор, как мы виделись в последний раз.

— Ты пополнел, а значит, дела идут хорошо! — подколол я.

— Да, успех сопутствовал нам, — согласился он и продолжил грустным тоном: — но ничто не длится вечно.

— Наоборот, нам с вами жаловаться не на что. Это у гвайлоу проблемы, а мы получим свое и на меньшем количестве товара, продавая его намного дороже, — возразил я, поняв, что имею дело еще с одним хитрованом, который решил получить скидку. — У меня покупают опиум по десять с половиной долларов за фунт. Могут забрать и вашу долю, если цена не устраивает.

Бао Пын оценил мои слова улыбкой до ушей, за которой можно спрятать кинжал полуметровой длины, и сказал:

— Мы заберем всё, заплатив твою цену.

— И не прогадаете, — уверенно заявил я, после чего перевел разговор на более приятную для него тему, поинтересовавшись: — Новую шхуну для вас уже построили?

— Заканчивают, — улыбнувшись естественнее, ответил Бао Пын.

— Когда их станет несколько, вы не будете зависеть от гвайлоу, — предположил я.

— Мы тоже так думаем, — согласился он и попросил: — Нам бы хотелось получить свой груз быстро.

— Сейчас начнем, — пообещал я и приказал носовой грузовой стреле отправлять ящики на «взлетающий дракон».

Все пятнадцать были загружены часа за четыре. Еще примерно через час закончили с джонкой Маня Фа. После чего закрыли трюма, закрепили грузовые стрелы по-походному, снялись с якорей и в начавшихся утренних сумерках пошли с легким попутным ветерком и приливным течением в порт Макао. Там встали на якоря настолько близко к берегу, насколько позволяла сильно уменьшившаяся осадка. Большая часть экипажа, получив зарплату за рейс и премиальные за быструю разгрузку, была отпущена в увольнение до утра. К острову Вампоа пойдем, как догадываюсь, не скоро. Я отправил в Тринадцать факторий гонца с сообщением о прибытии. Пусть думают, где и как нам разгрузить привезенные им легальные товары.

Перед тем, как спуститься по штормтрапу в тузик вместе с Полем Фавро, я проинструктировал вахтенного помощника Адру Переша:

— Если прибудут чиновники, португальские или китайские, покажи им документы и груз. Пусть поищут опиум, не мешай. Если будут вопросы ко мне, скажешь, что приплыву завтра, или пусть зайдут ко мне домой.

Уверен, что эти лентяя, зная, что ничего не обломится, ни ждать, ни, тем более, расхаживать по городским улицам не будут.

34

Во второй половине дня, отоспавшись, я отправился в канцелярию Чарльза Эллиота с заветной кожаной сумкой, деловая корреспонденцию в которой была мной прочитана за время перехода. Было там и письмо главному смотрителю от Уильяма Макнахтена, В очередной раз убедился, что люди думают о нас намного хуже, чем мы о себе, и приписывают нам собственные недостатки. Еще в нем было требование как можно быстрее разведать обстановку возле Бэйцзина и сообщение о том, что британская эскадра, захватив порт Аден, движется к Калькутте, где пополнит запасы, возьмет на борт пехоту и отправится в Макао для защиты интересов наркодилеров.

За время моего отсутствия Чарльз Эллиот, ранее тщательно брившийся, обзавелся короткой черной бородкой.

— Дал зарок, что сбрею ее только после того, как добьюсь свободной торговли с Китаем! — вроде бы шутливо объяснил он, заметив мое удивление.

— Судя по слухам, которые циркулируют в Калькутте, это случится скоро, — предположил я, отдавая ему сумку.

— А что там говорят? — поинтересовался он, сорвав сургучную печать.

Знал бы, что он даже не осмотрит ее, не возился бы с печатью долго.

— Что мистер Джардин уплыл в Лондон, чтобы добиться присылки эскадры для обеспечения свободной торговли с Китаем. Он человек очень богатый, со связями и умением договариваться. Так что у него должно получиться, — сообщил я, точно зная, что война будет, но даты не помнил. — Наверное, мистер Макнахтен написал тебе об этом.

— Сейчас прочитаю, — сказал главный смотритель, выбрав это письмо и вскрыв его, опять таки, даже не проверив печать.

Я расположился на диване с гнутыми ножками, привезенном, наверное, из Британии, и доставка стоила дороже, чем он. Зашел слуга-мулат с непроницаемым черным круглым лицом и в белых перчатках и расставил на столике фарфоровые приборы для чаепития, после чего налил сперва мне, а потом хозяину. Как догадываюсь, Чарльз Эллиот обзавелся им на острове Гаити во время службы там, как и женой Кларой. В обоих случаях не ошибся.

Я успел выпить две чашки чая, налив вторую самостоятельно, потому что слуга удалился. Поскольку знал, что написано в письме, наблюдал за реакцией Чарльза Эллиота. Вот он коротко глянул на меня и смутился, встретившись взглядами. Значит, прочел поклеп на благороднейшего и честнейшего из людей. Вот он покивал головой, соглашаясь, что надо срочно прислать сюда эскадру. Вот в конце письма, где были сплетни, улыбнулся, узнав, что какого-то Джона Спрейка выгнали из министерства колоний, потому что вымогал взятку не у того, у кого можно.

— Уильям Макнахтен пишет, что срочно нужны сведения о столице Китая, — дочитав, поделился Чарльз Эллиот.

— Завтра займусь этим, — пообещал я. — Как мне сказали, собрали, что смогли, надо только перевести с китайского на английский и записать,

— Может, сразу дать тебе моего секретаря? — спросил он.

— Я бы с радостью, но мои агенты не хотят, чтобы о них узнал еще кто-либо. Для них это вопрос жизни и смерти, — отказался я.

Судя по выражению лица, мой собеседник понял это, как отказ сдать свою агентуру из боязни, что с ней наладят прямой контакт, и я останусь без легких денег, но не обиделся.

— Спешить все равно некуда. В Калькутту отчет поплывет на моей шхуне, больше не на чем, а с разгрузкой и погрузкой ее, как понимаю, будут проблемы, — продолжил я.

— Может и не быть, — возразил он. — Линь Цзэсюй заявил, что торговле остальными товарами мешать не намерен.

— Ты уже встречался с ним? — полюбопытствовал я.

— Нет. Он нагло потребовал, чтобы я, как какой-то никчемный китайский чиновник, явился к нему с повинной. В ответ я предложил ему прибыть в Макао и провести переговоры на нейтральной почве. Как мне передали, это взбесило китайского самодура, — рассказал Чарльз Эллиот.

— Говорят, он очень умный и образованный человек, академик, если перевести его ранг на наши, — подсказал я.

— Уверен, что китайский академик по уровняю знаний уступает нашему школьному учителю, — заявил он.

Китайский эгоцентризм нарвалась на британский. Победителя не будет, потому что оба уже проигравшие.

35

Заняться на следующий день отчетом агентов не удалось. Рано утро ко мне домой прибыл гонец с приказом из Тринадцати факторий следовать под разгрузку к острову Вампоа. Он приходил вечером, но меня не было дома, гостил у Эллиотов, где меня накормили, в том числе, и белым пудингом, в котором говяжий жир и свиная печень преспокойно сочетались с местными сладкими фруктами. Это блюдо обожала хозяйка дома, которая была беременна в очередной раз. Я заметил, что британки в колониях плодятся намного лучше. То ли следуют примеру аборигенок, то ли просто от скуки.

Поскольку ситуация была сложной, я сам повел «Мацзу» вверх по реке, используя ветер и попутное приливное течение. На походе к острову нас встретили и сопроводили две военные джонки. Агрессивности не демонстрировали, на борт шхуны не попытались высадить десант или доставить таможенных чиновников. Наверное, знали, что опиума на ней нет.

После того, как «Мацзу» встала на якоря, на нее прибыл на грузовой джонке клерк Джонатан Липман, лицо которого показалось мне более желтым, чем было в прошлый раз. Наверное, у чувака хроническая малярия. Ему бы вернуться домой, на любимый пасмурный остров, и сразу вылечиться, но, видать, жаба задавила, хочет нарубить больше бабла. Я передал ему почту из калькуттского офиса компании, грузовые документы и серебро, вырученное за наркоту.

— Продал весь опиум контрабандистам, узнав, что у вас здесь проблемы с китайцами, — сообщил я.

— Думаю, мое руководство одобрит ваше решение, — предположил он, после чего дотошно, нудно взвешивал и перевзвешивал серебряные «копыта» и «черепах».

Убедившись, что всё верно, приказал начать перевалку хлопковых тканей в рулонах, часов и музыкальных шкатулок в ящиках и свинца в слитках в джонки, ошвартовавшиеся к обоим бортам шхуны, после чего убыл на первой же нагруженной, отказавшись выпить рюмку портвейна, приобретенного мной в Калькутте. Совсем нетипичный британец, что по цвету кожи, что по отношению к алкоголю.

Я собрался отправиться вслед за ним в Макао, но к освободившемуся борту, отогнав грузовую, подошла военная джонка. На высокой корме стоял пухлый пожилой офицер с бронзовым помпоном на темно-синей шапке и буфаном тюлень (второй военный чин снизу из девяти) на темно-синем халате.

— Чрезвычайный уполномоченный высшего ранга Линь Цзэсюй требует, чтобы капитан корабля прибыл к нему! В случае неповиновения мы откроем огонь! — громогласно объявил он на пиджин инглиш.

С пожилым человеком в таком низком чине лучше не спорить. Ему слишком нужен повод выслужиться.

— Не кричи, — спокойно сказал я на китайском языке, после чего спросил вояку, замершего с открытым от удивления ртом: — Зачем такому высокопоставленному чиновнику потребовался какой-то скромный капитан?

— Дашь ему клятву, что больше не будешь привозить сюда опиум, — ответил на китайском обладатель буфана тюлень.

— Ты видел на моей шхуне эту отраву⁈ — включил я дурака. — Если найдешь ее, забирай себе!

— Я не собираюсь ничего искать. Мне приказано доставлять всех капитанов к циньчаю дачэню, что я и делаю. Ты приплыл первым. Вот и узнаем, зачем ты нужен, — строго произнес он.

Я на французском языке дал инструкции Полю Фавро, что делать, если не вернусь до ночи, после чего перебрался на джонку, которая резво помчалась вверх по течению к пристани возле Речных ворот Гуанчжоу. Оттуда меня под конвоем командира и шести воинов, вооруженных короткими копьями и мечами-дао, повели к резиденции чрезвычайного уполномоченного, которая находилась метрах в трехстах.

Отовсюду начали сбегаться зеваки и демонстрировать свою высокую культуру оскорбительными выкриками и жестами. Я молчал, пока не добрались до входа в резиденцию. Там остановился и повернулся к толпе, шагавшей следом, заставив воинов напрячься.

— Благодарю всех обезьян за оказанный мне прием! Вы были великолепны! — задорно прокричал я на китайском языке, развеселив конвой и стражу у широких деревянных воротах с вырезанными на створках драконами и тиграми.

За каменным забором высотой метра три был двор с широкой, метров восемь, дорогой из каменных плит, идущей между постриженными кустами, отделявшими ее от подстриженных газонов, к двухэтажному (второй меньше первого, как у пагоды) зданию с изогнутыми крышами. В него вела каменная лестница, разделенная продольными низкими каменными парапетами на три равные части. Возле каждой из трех двустворчатых резных дверей, покрашенных в красный цвет, стояло по два воина в красных шестиугольных шапках и халатах, вооруженных короткими копьями и мечами-дао. Видимо, мушкеты, даже со штыком, считались недостаточно надежным оружием.

Командир конвоя сказал паре, стоявшей у средней двери, что привел меня к циньчаю дачэню. Левый из стражников приоткрыл ближнюю створку дверей и передал его слова кому-то внутри, тот еще кому-то и еще, а потом в обратную сторону полетело разрешение войти.

Два подошедших изнутри стражника в красном с мечами-дао в деревянных ножнах, обтянутых черной материей, провели меня через среднюю дверь и дальше по анфиладе комнат с очень высоким, метров шесть, потолком и деревянными, замысловатой формы решетками на окнах в самую дальнюю, где царил полумрак. В ней было три пары стеллажей с книгами у стен, что-то типа низкой софы с маленьким столиком для чаепития посередине, еще один столик с письменными принадлежностями, за которым сидел писарь на циновке, постеленной на каменном полу. На стенах парами висели узкие длинные картины с пейзажами, а в углах стояли большие фарфоровые вазы уникальной работы на специальных постаментах.

Линь Цзэсюй сидел на пятках на низком широком резном стуле, похожем на половину софы, покрашенном в красный цвет и расположенном на деревянном помосте полуметровой высоты. На чрезвычайном уполномоченном была черная шапочка с помпоном-рубином, обозначавшим высший военный чин, и черный шелковый халат-ханьфу, простенький, без узоров и буфана. Высокий лоб, высоко понятые дуги тонких черных бровей, раскосые глаза, крупноватый для китайца нос, густые черные с сединой усы над полноватыми губами и острая короткая бородка. Светлое, в полумраке казавшееся бледным, овальное лицо спокойно. Темные глаза смотрели сквозь меня.

Я поздоровался на китайском языке, после чего произнес:

— Для меня большая честь быть приглашенным в гости к такому уважаемому цзиньши (академику)!

Вот пусть теперь попытается поменять мой статус на подозреваемого или обвиняемого!

Улыбнувшись еле заметно, Линь Цзэсюй поздоровался в ответ и сказал:

— Я ждал переводчика. Не предполагал, что придется вести разговор с образованным человеком, — после чего обратился к сопровождавшим меня стражникам: — Идите и передайте переводчику, что он не нужен.

— Моя познания в сравнение с вашими — горстка пыли рядом с горой! — польстил я еще раз, хотя был уверен в обратном.

— Я тоже горстка пыли, но, может, чуть большая в силу возраста, жизненного опыта, — скромно молвил он и предположил: — Видимо, ты тот самый потомок Чингизхана, о котором мне рассказывали.

— Не ожидал, что так известен в Таньчао (Поднебесной династии, Китае), — в свою очередь поскромничал я.

— Только в самой южной части ее! — улыбнувшись, уточнил Линь Цзэсюй, после чего приказал писцу: — Пусть принесут чай, — и, вставая, жестом предложил мне занять место на «софе» за чайным столиком: — Прошу, уважаемый гость!

Скинув кожаные шлепанцы, в которых расхаживал за исключением тех случаев, когда навещал европейцев, я сел на пятки за низким столиком, столешница которого была расписана цветами и покрыта лаком. Линь Цзэсюй расположился напротив. Так получилось, что мы одновременно посмотрели друг на друга, пытаясь проникнуть внутрь собеседника, понять, с кем имеешь дело. Взгляды встретились — и обоих накрыла неловкость, будто застукали за подглядыванием, и в то же время возникло щемящее чувство симпатии с легким сексуальным оттенком, которое, особенно в Азии, является фундаментом хороших, близких отношений.

— Уверен, что наш разговор будет интересным и полезным обеим сторонам, — после продолжительной паузы, первым справившись со смущением, предположил Линь Цзэсюй.

— Беседа с умным человеком не может быть иной, — сказал я, имея в виду в том числе и в первую очередь себя.

Старик понял, как ему хотелось, и, кивнув, спросил:

— Ты из какой страны приплыл к нам?

— Из Америки, которая расположена на другой стороне океана, — ответил я.

— Расскажи мне о ней, — попросил он.

В это время к нам подошел юноша, одетый слишком богато для слуги, наверное, сын или внук чрезвычайного уполномоченного, приготовил и налил нам зеленый чай, после чего молча удалился. Я выполнил необходимую часть ритуала, что произвело впечатление на Линя Цзэсюя, который, ухмыльнувшись, тоже постучал пальцами по столику. Значит, он вырос в Южном Китае, но в столице империи отвык от этой традиции.

Отпив чая очень высокого качества, я начал рассказывать историю Соединенных Штатов Америки. Линь Цзэсюй слушал меня внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы или переспрашивал то, что не сразу понял. Я терпеливо разъяснял, повторял. Особенно его поразило, что янки избирают своего правителя.

— Верховную власть дают боги! — возмутился он.

— Ее никто не дает, а берет сильный и наглый, и вы это прекрасно знаете на примере своей страны, — возразил я и подсластил пилюлю: — У гвайлоу так же. Всего лет сорок назад никому неизвестный, безродный капитан артиллерии стал императором, захватив большую часть стран, пока не пошел с полумиллионной армией на Россию, вашего северного соседа и родину моих предков, где ему отбили охоту нападать.

— Это из его народа те, кто приплывал на переговоры к моему повелителю? — задал он вопрос.

— Нет, он был императором Франции, а к вам приплывали послы короля Британии, — рассказал я. — Кстати, сейчас у них правит королева.

— Женщина на престоле⁈ — удивился он.

— Да, но это не имеет значения, потому что реальной власти у нее мало. Все решает двухпалатный парламент, — и я рассказал, как устроена политическая система британцев. Закончил словами: — Они уже захватили столько земель по всему миру, что хвастливо заявляют, что над их империей никогда не заходит солнце.

— У них очень сильная армия? — поинтересовался Линь Цзэсюй.

— Сильный у них военный флот, а армия хоть и хорошо вооруженная и выученная, но слишком малочисленная. Если навязать им войну на суше, долго не выдержат. Сейчас они напали на Афганистан. Это страна северо-восточнее Индии, захваченной ими из-за раздробленности последней. Так вот я уверен, что британцы проиграют, несмотря на то, что афганцев в сотни раз меньше, чем индусов, и вооружены хуже, но они смелые воины, — пересказал я своими словами то, что читал в учебнике истории.

— То есть мы тоже сможем победить их, — сделал вывод мой собеседник.

— Нет, вы проиграете, — огорчил я.

— Почему? Ты же сам сказал, что на суше они плохо воюют, — произнес он.

— Не плохо, а большую армию сюда не смогут перевезти, слишком много уже захваченного надо охранять, поэтому не будут сильно углубляться в Таньчао. Ваша столица Бэйцзин находится рядом с морем. Как гласит ваша стратагема, бей в голову, а остальное само рассыплется. Ваша огромная армия похожа на толстяка, который кажется грозным, пока сидит и ест, а как только попробует встать, тут же упадет. Я читал путевые заметки своего предка, который служил хуанди Канси, занимался переобучением его армии. Мне кажется, с тех пор ничего не изменилось. Вы опять отстали лет на двести. Вооруженные более современным, точным и дальнобойным оружием, британцы легко разобьют вашу армию и флот на подступах к столице, после чего вы сдадитесь. К этому надо добавить, что мало кто из ваших солдат готов умереть за родину. Мне рассказывали, что их обворовывают командиры, из-за чего им приходится разными сомнительными способами добывать пропитание, — развернуто ответил я.

— Мне горько слушать твои слова, но я понимаю, что они лучше сладкой лжи, — печально молвил Линь Цзэсюй. — Надеюсь, мы сможем избежать войны с ними, а если нет, то случится она не скоро.

— Ошибаешься, — возразил я. — Они уже собирают эскадру. Она прибудет сюда во время летнего муссона, на следующий год жди вторую, намного большую.

— Ты точно это знаешь? — внимательно глядя мне в глаза, задал он вопрос.

— Точней не бывает, — ответил я.

— И ты предупреждаешь меня, своего врага? — не унимался чрезвычайный полномочный.

— Вы мне не враг, а британцы не друзья, мы с ними воевали двадцать пять лет назад. Я зарабатываю деньги, помогая тому, кто платит, — честно признался ему.

— Если мы заплатим, тоже поможешь? — спросил он.

— Да, — согласился я и добавил условие: — Если это будет не слишком опасно.

Нагадить британцам — святая обязанность любого порядочного человека.

— Я не могу приглашать тебя сюда, это будет подозрительно. Буду присылать к тебе надежных людей, — предложил Линь Цзэсюй. — Только надо договориться, как ты будешь узнавать, что они от меня.

— Вы откуда родом? — поинтересовался я.

— Из Хоугуаня, — ответил он.

— Вот пусть ваш человек и продаст мне по дешевке какой-нибудь недорогой, но оригинальный китайский старинный предмет от друга из Хоугуаня. Все знают, что коллекционирую такие, — предложил я.

— Хорошо, — согласился он, после чего спросил: — Как тебя отблагодарить за ту информацию, что поведал мне сегодня?

— Никак, — отказался я, — но было бы неплохо, если бы вы дали мне что-то типа пропуска, чтобы ваши чиновники случайно не арестовали меня. Типа я ваш ученик, и они обязаны помогать мне.

— Сейчас напишу, — пообещал он и шутливо признался: — У меня впервые будет ученик, который знает больше меня!

— Очень мудрый гвайлоу по имени Сократ, живший в одно время с Кун Цю, сказал: «Я знаю, что ничего не знаю», — поделился я.

— Великолепные слова! — воскликнул Линь Цзэсюй, после чего вздохнул огорченно и произнес: — Раньше жили великие люди, нам далеко до них.

Кому-то далеко, а кому-то не очень.

36

По моему пожеланию меня отвезли на военной джонке сразу в Макао. По пути я приказал подойти к «Мацзу», чтобы передать инструкции Полю Фавро. Само собой, никаких проблем ни с выгрузкой привезенных легальных товаров, ни с погрузкой чая у нас не было к большому удивлению суперкарго Джон-компани, которых прессовали со всех сторон, требуя сдать китайским властям опиум. Они готовились грудью встать на защиту своих товаров, но никак не могли найти, чьей именно. Свою подставлять никто из них не собирался. В привезенной мною корреспонденции из Калькутты было известие, что сюда в летний муссон придет британская эскадра, но ждать еще долго и опасно. Поэтому имитировали исполнение служебного долга, не рискуя.

Все время погрузо-разгрузочных работ я провел с семьей. На основании сведений, добытых агентами Маня Фа, составил подробнейший отчет о районе китайской столицы и затем привел его в читабельный вид с помощью Джона Гимсона, секретаря Чарльза Эллиота, который был первым читателем нашего литературно-разведывательного труда.

— Это просто невероятно, что ты сумел добыть такую важную, такую детальную информацию! У меня возникло впечатление, что сам побывал в тех местах и всё увидел! — радостно воскликнул главный смотритель. — Уверен, что мое руководство оценит твой труд по достоинству!

— Не забудь написать им, что лучше всего измерять достоинство в ящиках опиума, — шутливо подсказал я.

— Обязательно упомяну! — торжественно заверил он.

И таки сдержал слово, причем отозвался обо мне настолько лестно, что я себя не узнал. При этом недвусмысленно дал понять, что я очень нужен ему и заодно британской короне, поэтому надо покрепче привязать меня высокой оплатой. В письмах из Джон-компани были вопли и сопли. Никто не хотел умирать. Становиться бедными тоже не собирались, поэтому все, что можно, отвезли в Макао. Американцы поступили также, и в моем сарае хранилось кое-какое барахло суперкарго Уоррена Делано.

До Сингапура мы долетели за шесть дней. На рейде и под погрузкой-выгрузкой у длинного причала стояли только джонки. Европейские корабли прибудут не скоро. Военных британских тоже не было. Как сказали торговцы с лодок, давно не появлялись здесь.

Может, именно из-за их отсутствия и в Малаккском проливе было пусто и спокойно. Следуя курсом галфвинд со скоростью узлов пять-семь мы наблюдали, как немногочисленные рыбаки занимались своими делами, не обращая внимания на «Мацзу». Они уже знали, что европейцы мелочь по карманам не тырят, что опасаться надо только местных уродов, которые могут прибить за старую лодку и рваные сети. На нас тоже никто не напал. То ли сделали вывод из предыдущего неудачного налета, то ли в ожидании летнего муссона занимались своим главным делом — пахали на полях (рисовых чеках). Если бы рискнули, то получили бы сполна. Теперь «Мацзу» вооружена шесьбю новыми шестифунтовыми пушками и экипаж обучен обращаться с ними. Время от времени я провожу учебные стрельбы. Острой нужды в деньгах больше нет, так что могу потратить немного пороха и ядер.

К Калькутте медленно ковыляли курсом крутой бейдевинд. Переход можно разделить на три примерно равных отрезка: Макао-Сингапур, Малаккский пролив, переход до Калькутты. При зимнем муссоне для нас в обе стороны самый трудный последний участок, при летнем — первый. Малаккский пролив в обе стороны в любой сезон проходим в полветра. Изредка бывают исключения в виде ветра «немуссонного» направления, но в этом раз нам не повезло.

На рейде Калькутты было пустовато. Ближе к форту стоял на якорях британский военный бриг. К обоим его бортам ошвартованы большие джонки. Наверное, пришел издалека и сейчас пополняет припасы. Не знаю, что именно, однако чаек возле него кружилось много. Или птицам просто нечем больше заняться. Подлетели они и к «Мацзу», покружились и вернулись к бригу.

Был прилив, пользуясь которым я провел «Мацзу» как можно ближе к городу. Здесь больше вспученных трупов курсирует вверх-вниз по реке, повинуясь колебаниям уровня Бенгальского залива, зато до причала возле Дома Правительства добираться быстрее. У меня была надежда, что в это приход меня встретят там интереснее.

Не успели встать на четыре якоря, два носовых и два кормовых, чтобы не разворачивало при смене течения, как прибыл двенадцативесельный баркас с пожилым пехотным сержантом, несмотря на то, что уже начало смеркаться. Видимо, шхуну опознали еще на походе, доложили по инстанции, и он получил приказ забрать у нас кожаную сумку с почтой.

— Мистер Уильям Макнахтен ждет тебя завтра утром, сэр, — передал сержант, после чего баркас довольно резво отвез его к причалу возле Дома правительства.

Я не рискнул последовать вслед за ним. Заявиться в такое позднее время в гости было бы слишком неприлично. В колониях британцы чтут нормы поведения, писанные и не очень, намного строже, чем на родном слякотном острове.

37

Уильям Макнахтен принял меня сразу после доклада слуги о моем приходе. Помощник губернатора опять слушал Самуэля Кушинга, который читал послание на нескольких страницах. Секретарю опять предложили удалиться. Это показалось мне странным, потому что уж кто-кто, а муж моей любовницы посвящен во все секреты своего начальника. Самуэль Кушинг посмотрел на меня с интересом, но не враждебно. Скорее, с легкой опаской, как шавка на овчарку. Может, мне так показалось из-за того, что смахивает на побитую собаку. Наверное, ему настучали, благодаря кому обзавелся рогами, но то ли не поверил, то ли ему пофиг, то ли я недооцениваю его умение управлять своими чувствами. Уильям Макнахтен тоже с интересом отследил наш обмен взглядами. Видать, и ему нашептали. Может, поэтому и приказал своему секретарю удалиться.

— Чарльз Уоллес очень хорошо отзывается о тебе, — начал Уильям Макнахтен с похвалы. — Я с ним согласен. Давно не читал такой толковый отчет. Действительно, складывается впечатление, будто видел это сам.

— Старался, как мог, оправдать доверие и деньги, которые мне обещали, — изобразил я жадного янки.

Британцы жуткие скупердяи и, если находят такой же грех у других народов, начинают относиться к ним лучше. Поэтому считают прекрасными людьми мелочных голландцев, хорошими жадноватых французов и немцев, терпимы к склонным к красивым жестам южноевропейцам и, мягко выражаясь, недолюбливают безалаберных в этом плане русских, азиатов, латиноамериканцев и прочих африканцев.

— Что ж, с заданием ты справился. Завтра, раньше времени, получишь причитавшиеся тебе пятьсот фунтов и еще сотню за прекрасный отчет. Ты их заслужил, — пообещал главный секретарь и продолжил: — Я приказал сделать несколько копий. Одну отошлю в Лондон в министерство по делам колоний, еще по одной для сэра Идена и командующего эскадрой, которая отправится к вам на помощь с началом летнего муссона.

— Там ждут не дождутся ее прибытия, — проинформировал я, будто не знал, что ему написали об этом.

— Раньше не получится. Управлять ветрами мы еще не научились, — огорченно молвил Уильям Макнахтен.

Представляю, сколько бед натворили бы британцы, если бы научились управлять ветрами.

— Других заданий у меня для тебя пока нет, а отказываться от твоих услуг не хочется. Ты хорошо знаешь китайские воды и их язык, так что мог бы стать лоцманом и заодно переводчиком на флагманском корабле нашей эскадры. Как смотришь на это? — спросил он

— Я бы справился с обеими ролями, но и лоцманам, и переводчикам платят мало и относятся к ним с пренебрежением, — сказал я.

Он задумался ненадолго и затем предложил:

— Как тебе стать советником по китайским вопросам с окладом пост-капитана корабля третьего ранга?

— Звучит приятнее, чем переводчик, — усмехнувшись, ответил я.

— Так я тебя и представлю коммодору эскадры, — пообещал он.

— Большая будет эскадра? — поинтересовался я.

— Пока четыре корабля: фрегат «Объем», шлюп «Кут», бриг «Круизер» и шхуна «Махи», — сообщил он.

— Та самая, что была в Адене? — задал я следующий вопрос.

— Да, — подтвердил Уильям Макнахтен. — Приходилось встречаться с ними?

— В прошлом году передавал письмо коммодору Генри Смиту, чтобы следовал в Калькутту, а потом в Аден, — напомнил я.

— Ах, да! — вспомнил главный секретарь. — Что ж, тогда тебе будет проще найти с ним общий язык.

— Четыре таких небольших корабля — это маловато. Китайцы, конечно, слабы, но не настолько. Этих хватит лишь на то, чтобы защитить ваши торговые корабли в Макао, — предупредил я.

— Надо будет продержаться до следующего лета. Мне написали, что формируют эскадру из трех линейных кораблей третьего ранга и вспомогательных, в том числе четырех пароходов Ост-Индской компании, но в этом году они не успеют прийти, — проболтался Уильям Макнахтен, после чего полюбопытствовал: — Видел раньше пароходы?

— Да, — ляпнул я, а потом вспомнил, что в этих краях их пока нет, но отказываться от своего слова было поздно, поэтому сочинил на ходу: — Приближался с востока к рейду Нью-Йорка, когда мы выходили из порта, направляясь сюда. Дымил он сильно. Паруса нижние на грот-мачте и бизани были черными.

— Я видел пароходы в Лондоне. Они там сейчас в моде. Говорят, за пароходами будущее. А жаль! В парусниках живет романтика, — произнес он.

Не ожидал, что этот прожженный чиновник так юн душой и сердцем.

— Уверен, что на наш век хватит парусников, — заявил я уверенно, потому что точно знал, что пароходы их выдавят только в двадцатом веке, и перефразировал маркизу Помападур: — а после нас хоть пароходы!

Уильям Макнахтен улыбнулся, значит, слышал исходную фразу, и кивнул, соглашаясь с моей, после чего приказным тоном произнес:

— Жду тебя завтра в это же время.

Я попрощался и вышел из кабинета. В коридоре возле широкой мраморной лестницы, ведущей на первый этаж, стояли супруги Кушинг и, судя по кислому лицу худшей половины, говорили о чем-то неприятном.

Увидев меня, он перебил супругу:

— Мистер Макнахтен освободился, мне надо идти, — и зашагал в мою сторону.

Эмили обернулась, собираясь сказать что-то неприятное, судя по ее грозному лицу — и увидела меня. Приоткрытый ротик захлопнулся и искривленные губки размякли и расползлись в улыбке до ушей. Если бы муж обернулся в этот момент, то догадался бы, что слухи о неверности жены не беспочвенны. Предполагая, что такой счастливой он не видел Эмили ни разу за все годы брака. Она протянула мне обе руки и крепко сжала мои пальцы своими тонкими, горячими и сухими.

Сзади нее по длинному полутемному коридору в нашу строну шли два мужчины, наверное, мелкие клерки, поэтому Эмили сразу отпустила меня и прошептала страстно:

— Пойдем ко мне!

До двери ее комнаты мы шли молча. Эмили смотрела себе под ноги, чтобы встречные не прочитали на ее лице то, что предназначалось только мне. В первой комнате возле окна стояла индийская колыбель — вертикальная деревянная рама на широких ножках, внутри которой подвешен к верхней продольной перекладине кузовок. Рядом сидела служанка Нитя в цветастом сари и покачивала грудного ребенка в белой распашонке, спавшего на спине с раскинутыми в стороны руками и раздвинутыми ногами. Взгляд у индианки был умиленный, будто старалась для своего дитяти.

— Наш сынуля Ричард! — гордо сообщила Эмили. — Назвала так в честь своего отца, — после чего поинтересовалась моим мнением: — Тебе нравится имя?

— Да, — подтвердил я, после чего положил руку на талию Эмили и легонько подтолкнул в сторону спальни. — Поговорим там, чтобы не разбудить его.

Разговор получился стремительным. Я завалил Эмили на кровать одетой, только задрал подол платья и нижней юбки. Обошелся без предварительных ласк. После родов ее влагалище стало менее упругим и более сочным, поэтому процесс сразу пошел хорошо. Эмили изо всех сил сдерживала стоны, но они прорывались в виде протяжного мычания, а руки ее то хватали меня за плечи, то вцеплялись в простыню, причем звук был такой, будто материя рвется. Кончила быстрее и задергалась всем телом резче. После чего, молча поглаживая меня по спине, не давала перелечь с нее.

— Как мне хорошо с тобой! — прошептала она слезливо.

— Мне тоже с тобой, — признался и я, после чего предупредил: — Надо вставать, Муж может нагрянуть.

— Пошел он к черту! — размазав слезы на щеках, искренне произнесла она.

— Ему не позавидуешь, — посочувствовал я.

— У Самуэля есть наложница-индианка, пусть идет к ней, — поделилась моя любовница.

— Странно, я был уверен, что он не способен договориться с женщиной, даже с проституткой, — сказал я.

— Это я свела их, чтобы не надоедал мне, но он, дурачок, не догадывается и боится, как бы я не узнала! — хихикнув, сообщила Эмили.

Предполагаю, что, если муж застукает нас, скажет, что сделала это в отместку за его измену.

38

На полученные от британцев деньги, добавив к ним заработанное ранее, я накупил опиума. Представитель Джон-компани собирался набить трюма «Мацзу» всякой легальной ерундой. Я пообещал, что продам и их наркоту по семь долларов за фунт и не возьму с них комиссию. Мол, цены сильно просели из-за репрессий китайцев, но у меня есть пара каналов сбыта по низкой цене. Если по каким-либо причинам не получится, бесплатно привезу груз обратно, потеряют только на оплате погрузки-выгрузки, а это сущие гроши, потому что докеров набирают из аборигенов. Условие бесплатного возврата вместе с ценой продажи были прописаны в договоре фрахтования, который я подписал перед отплытием, когда стало точно известно, сколько ящиков опиума компании смогу затолкать в трюм.

Погрузкой занимался Поль Фавро, а я проводил время в Доме правительства или по утрам на улицах рядом с ним, где совершенно случайно встречался с Эмили и служанкой Нитей, несущей нашего сына на руках. Малышу надо бывать на свежем воздухе, когда не жарко. В полдень, как уверяют аборигены, солнце припекает так, что можно жарить мясо, положив на ствол чугунной пушки. Наверняка Самуэлю Кушингу доносили о моих визитах, но он проявлял благоразумие, не появляясь там, где мог оказаться в сложной ситуации. Видимо, наложница-индианка решала все его проблемы, и обзаводиться новыми не хотел.

На обратном пути нам повезло. Мы прошли примерно половину Малаккского пролива, когда северо-восточный ветер сменился на юго-западный. Значит, примерно через месяц надо ждать западноевропейские клипера в Кантоне. Сперва они заглянут в Калькутту, оставят там часть привезенного груза и вместо него захотят взять опиум, а им сообщат пренеприятное известие.

До Сингапура мы двигались в полветра, а потом нас подхватил попутный. «Мацзу» прямо таки бежала по волнам, как и та, в честь которой шхуна получила название. Мы бы могли потягаться с клиперами. Обычно суда с косыми парусами сильно рыскают при попутном ветре, приходится ставить на штурвал по два рулевых, но марселя избавляли от этого недостатка.

На подходе к эстуарию реки Жемчужной запросто обогнали четырехмачтовую китайскую джонку на дистанции около мили. Скорее всего, военную. С нее пальнули в нашу сторону из погонной пушки холостым. Я приказал выстрелить в ответ, будто решил, что нас всего лишь приветствуют. На ее корме помахали в воздухе большим красным полотнищем. Я приказал помахать американским флагом. После чего в нашу сторону пульнули ядро из пушки, стоявшей на главной палубе, наверное, двенадцатифунтовки. Упреждение взяли маленькое, поэтому ядро проскакало по волнам далеко за нашей кормой. Отвечать я не стал. Может, еще встретимся на рейде или в порту. Если обиделись, скажу, что сигналы их не понял, принял за пиратов. Для следующего прицельного выстрела им надо было развернуться, но к тому времени мы уже выйдем из зоны поражения.

На этот раз встали на якоря возле острова Гонконг, причем там, где не были видны с соседнего Лантхау. Подошли со стороны открытого моря в вечерних сумерках, чтобы китайский гарнизон не заметил нас случайно. Как мне сказали, там служат те еще вояки, потому что платят им редко и меньше положенного, но даже у таких изредка бывают приступы служебного рвения. К обоим бортам «Мацзу» сразу ошвартовался табор морских цыган, которые заметили нас еще на подходе. Обслуживать им было некого, разве что Поль Фавро ненадолго пригласил девицу к себе в каюту и Адру Переш спустился к другой на сампан. Матросы-китайцы воздерживались, потому что расчет за рейс получат после полной выгрузки.

Я перебрался к сампану в крайнем ряду с правого борта, где меня ждал У Бо. Старик начал сдавать, двигался мало и медленно. Я подарил ему музыкальную шкатулку, а он отдарил розовой жемчужиной, оплетенной «бочковым» узлом черной шелковой нитью, образующей гайтан, благодаря которому висела на шее деревянной статуэтки богини Мацзу.

— Богиня не обидится? — на всякий случай спросил я.

— Нет, — ответил старик. — Мы дадим ей шарик опиума, и она забудет обо всем, что было раньше.

Теперь буду знать, что наркотики отменяют не только будущее, но и прошлое.

Мы выпили чая, обменялись новостями. Я предупредил У Бо, что в конце лета сюда прибудут военные корабли гвайлоу и начнется война. Может, не сразу, а на следующий год, когда их здесь соберется много.

— Вы хорошо заработаете на обслуживании экипажей. На каждом военном корабле будет по несколько сотен человек, желающих развлечься. Запаситесь байцзю. Гвайлоу очень любят крепкие напитки, — пообещал я.

Старик рассказал мне, что Линь Цзэсюй продолжает блокаду Тринадцати факторий, принуждая сдать ему весь опий. Меняет его на чай по очень выгодной цене для китайских торговцев. Само собой, гвайлоу упираются.

— Цены на опиум сильно взлетели? — задал я вопрос, зная ответ.

— Да, — подтвердил старик. — У нас готовы покупать по двадцать семь серебряных монет за большую головку (пятнадцать за фунт).

— Продам вам по двадцать две (двенадцать с небольшим за фунт), — предложил я.

— Это хорошая цена. Мы возьмем сто ящиков и еще столько же наши родственники из Аомэня (Макао). Я отправил к ним гонца, — сказал он.

Танка, в отличие от китайцев, торговаться не мастера, а между своими и вообще не практикуют. То есть я для них свой. Или они для меня.

— Не мог бы ты послать еще одного к хакка? Сказать, что мы ждем здесь. Ближе подходить опасно, — попросил я.

— Сделаю, — пообещал он, после чего долил нам обоим чая из дорогого фарфорового чайника в дорогие фарфоровые чашки, покрытые синей глазурью.

Обычно на плавсредствах пользуются небьющейся посудой: деревянной, оловянной, бронзовой… Этот сервиз, видимо, прикупили для торжественных случаев типа нынешнего.

39

Макаоские танка прибыли утром. Видимо, уже знали новую цену на опиум, потому что не удивились и серебра хватило на сто ящиков, хотя раньше брали меньше. Значит, оптовая цена на опиум намного выше пятнадцати долларов за фунт. Китайцы перекрыли отправку наркотика из Тринадцати факторий настольно хорошо, насколько это вообще возможно при продажных чиновниках. Даже если лазейки были, через них просачивались ручейки, а не текла широкая река, как при Хане Чжаоцине.

В начале ночи наши сигнальные огни привлекли «взлетающего дракона», всего одного. У меня появилось предположение, что стаю сильно пощипали. Командовал плавсредством Бао Пын, выглядевший не таким счастливым, как ранее.

После обмена приветствиями, я пригласил его в каюту на чашу портвейна.

— Нет времени, давай обсудим здесь, — отказался он.

— У вас проблемы? — поинтересовался я.

— Нет, у нас все в порядке. Мы заказали твоему другу в Макао еще одну большую джонку, как твоя, — возразил он и, усмехнувшись, добавил: — В отличие от гвайлоу мы умеем договариваться с чиновниками.

— Остается только позавидовать вам, — сказал я.

— Да, нам многие завидуют, потому что нам есть, где покупать и кому продавать. У остальных, в лучшем случае, имеется что-то одно, — продолжил он. — Гвайлоу имеют товар, но заперты в Тринадцати факториях, поэтому скинули цену до пяти серебряных монет.

Я поднаторел в китайской манере вести торг из слабой позиции, поэтому не стал дослушивать аргументы, которые должны опустить цену на привезенный мною товар, произнес шутливо:

— Друг мой, оставь это для тупых гвайлоу! Я найду, кому продать весь опиум по двенадцать с половиной серебряных долларов за фунт, а если хорошо поищу, то и дороже, — После чего предложил: — Если тебя устраивает такая цена, покупай, если нет, походи по базару, поищи дешевле.

— Продавцы скоро приплывут, и их будет много, — предположил он.

— Не думаю, что они привезут опиум. Разве что мои соотечественники, которые покупают у османов. Британцы знают, что здесь проблемы с его сбытом, так что нагрузят клипера легальными товарами, — возразил я.

— Даже если не привезут, тебе от этого легче не будет. Мне сказали, у тебя полные трюма опиума. Цзяньминь столько купить быстро не способны. Ты знаешь наш язык и, наверное, найдешь других покупателей, но на это потребуется много времени, за которое всякое может случиться, — сказал он тоже якобы шутливо.

Я тем же тоном поблагодарил:

— Спасибо, что предупредил! Я буду осмотрительным!

Бао Пын произнес еще несколько ритуальных фраз и попрощался.

Я смотрел, как «взлетающий дракон» растворяются в ночной темноте, и думал, что приплывал контрабандист-наркодилер не для того, чтобы договориться. Он точно знал, что получит отказ. Оставалось понять, какая у него была цель, и вычислить, кто донес, что у меня полные трюма опиума. На роль стукача напрашивались макаоские танка, но мог сболтнуть и посыльный У Бо. И надо срочно линять отсюда. Хакка могут напасть, если у них цель захапать почти полный трюм опиума, и еще шхуну, и в конечном итоге избавиться от конкурента. Я приказал потушить сигнальные огни, по-тихому выбрать якоря и поднять паруса, после чего приготовиться к бою. Уйдем на ночь в открытое море, а на рассвете перейдем ближе к Макао.

— Я видел его в тюрьме, приглашали, как переводчкиа, — припомнил Поль Фавро.

— Почему раньше не сказал? — спросил я.

— Да все эти косоглазые на одно лицо, и видел я его не долго. Он задал несколько вопросов, понял, что я по-английски не очень, и ушел. В предыдущие разы я думал, что он просто похож, что мог перепутать, а сейчас узнал по манере говорить — мёд с ядом, — ответил мой старший помощник.

Теперь понятно, почему хакка не очень боялись таможенных чиновников, Я списывал это на продажность последних, но все, видимо, интереснее.

— Ты рассказывал, что вел дела с местными торговцами опиумом. Не можешь свести меня с ними? — попросил я.

— Это не трудно. Я видел их несколько раз в Макао. Улыбались мне, будто ничего не случилось, не подставили меня. И тебя сдадут властям, так что лучше не связывайся с ними, — предупредил он.

— Пусть попробуют! — шутливо произнес я.

На рассвете мы галсами подошли к безлюдному островку Хоуван, встали на якоря в бухточке, закрытой от юго-западного ветра. Я отправил Поля Фавро на тузике в Макао, который едва был виден из нашего «вороньего гнезда» на грот-мачте, чтобы передал Маню Фа и танка, макаосским и гонконгским, где меня найти, и сам нашел своих бывших «деловых партнеров» и сделал им предложение от моего имени. Свободным от вахты членам экипажа разрешил на рабочей шлюпке отправиться на берег, развести костер и приготовить пищу. Заодно поймать пару змеюк или еще какую живность и сожрать. Во время перехода питание было однообразным, в основном солонина с рисом. Пусть отведают свежего мясца.

Как-то в Таиланде по совету судового агента попробовал сиамскую кобру. Она считается очень полезной для здоровья, потому что одна из немногих животных на планете, которая, как меня заверили, никогда не болеет. Еще этой способностью обладают галапагосские черепахи, акулы, грифы и фламинго. На самом деле болеют все, но некоторые очень редко. Меня отвезли на такси на змеиную ферму вдали от Бангкока, где эти гадины свободно ползали внутри оцементированной прямоугольной емкости типа бассейна без воды. Я кивком указал на самую длинную. У тайцев считается неприличным показывать пальцем. Ее поймали, надели на шею (или на хвост возле головы?) удавку, которую привязали к одному шесту, а конец хвоста зажали на другом, растянув туго. Специальным ножом сделали надрез, вынули и отделили сердце, которое продолжало биться, и подставили стакан, куда стекала кровь. Когда наполнился примерно наполовину, долили грамм семьдесят дешевого местного виски и кинули бьющееся сердце. Я выдул эту смесь залпом. На вкус — вискарь и только. Вроде бы змеиное сердце дернулось у меня в пищеводе. Может, показалось. Потом подождал, когда кобру освежуют и обжарят во фритюре. Есть там особо нечего, немного мяса на хрящах, а в горячем жире у всего вкус почти одинаковый.

40

Поль Фавро вернулся во второй половине дня на шестивесельной джонке в компании толстенного китайца по имени Чжан Гуй. Иногда я произношу букву «г» глухо, как «х» (вырос на юге СССР), поэтому сам радуюсь, какое красивое имя у человека. У китайцев сейчас принято, чтобы вес тела соответствовал социальному положению: чем более знатный, или выше рангом, или просто богаче, тем толще должен быть. Некоторые заранее готовятся к повышению, как, например, прибывший Чжан Гуй, всего лишь купец и наркодилер средней руки, собравшийся стать миллиардером, наверное. Оба были пьяны, причем французу вставило сильнее. Не привык к китайскому самогону и жара поспособствовала.

— Он готов забрать весь наш груз по пятнадцать долларов за фунт! — радостно сообщил Поль Фавро, ловко поднимаясь по штормтрапу, едва его голова оказалась выше планширя.

Поскольку китайские язык и манеру вести дела мой старший помощник знал плохо, я не обратил внимания на эту информацию, жестом показав слуге Земину отвести француза в каюту. Задачу он выполнил, как сумел, так что пусть отдохнет

Чжану Гую помогли преодолеть штормтрап два гребца джонки, подталкивающие его толстенный зад снизу, и два матроса шхуны, тащившие за руки сверху. На главную палубу он опустился с выпученными от страха глазами и красным от натуги и мокрым от пота лицом. На синем шелковом халате ниже подмышек были темные овалы от впитавшейся влаги. Может, и еще где, но я не заметил.

Постояв молча пару минут и придя в себя, он заявил с вымученной улыбкой:

— Чего только не сделаешь, чтобы помочь своему старому другу Полу!

Если бы я не знал, что это он сдал чиновникам своего «друга», то поверил бы, что передо мной благороднейший человек.

— Благодарю за отзывчивость и визит к такому скромному человеку, как я! — произнес я ритуальную фразу.

Следом за хозяином поднялся слуга с глиняным, литра на три кувшином с узким горлышком. В такие обычно разливают байцзю.

Перехватив мой взгляд, Чжан Гуй предложил:

— Хочу угостить моего нового друга нашим целебным напитком, который дарит радость людям!

В годы моего детства самогон называли шмурдяком из-за препротивнейшего запаха, но китайский в этом плане переплевывал его запросто. Я не стал отказываться, пригласил гостя на полуют. Буду действовать согласно китайской стратагеме «Прикидывайся безумным, сохраняя рассудок».

Над большей частью полуюта во время стоянки на якоре натягивали тент из просмоленной плотной черной ткани для защиты от солнца и дождя, под которым стояли стол, три (по количеству офицеров-европейцев) банки (табурета) и кресло-качалка, изготовленное по моему заказу из лозы и деревянных планок. Там я днем принимал пищу и отдыхал, а по ночам спал на толстом мате. В каюте на стоянке слишком душно, нет сквозняка даже при открытых верхнем люке и входной двери. Слуга Земин составил гостю две банки, чтобы удобнее было сидеть.

— У моего народа принято пить байцзю полными чашами и залпом, — предупредил я.

— Придется мне подчиниться обычаю твоей страны! — радостно согласился Чжан Гуй, предполагая, видать, что так быстрее споит меня.

Мой слуга, заранее проинструктированный, налил нам обоим в оловянные кружки емкостью грамм двести, но гостю до краев, якобы из уважения, а мне намного меньше. В этой посуде трудно разглядеть, сколько там жидкости у соседа. Оба дернули залпом. Я был трезв, поэтому первая кружка, с учетом вонючести напитка, прошла более-менее. Чжан Гуй, уже принявший ранее с Полем Фавро, выдул с трудом и сразу закусил узкими и длиной сантиметров десять кусками рыбы-сабли, наловленной моими матросами и запеченной на углях на берегу, большое деревянное блюдо с которыми принес Земин. Ел гость жадно, словно голодал с утра. Я тоже закусил, чтобы слабее вставило. У меня еще много дел на сегодня, среди которых обхаживание Чжана Гуя — не самое важное.

41

Не могу описать запах моря в Юго-Восточной Азии. В нем не только и не столько солирует йод, а сильно шибает чем-то похожbм на аромат какой-то специи, которую я никогда не пробовал и даже не встречал. Особенно он силен в безветренную ночь, какая была сейчас.

Я стоял на планшире рядом с опущенным к воде штормтрапом и настраивался на нырок. Выпил неслабо, а впереди дела, надо освежить голову. Вода была черная и, казалось, скрывала всякие неприятные нежданчики. Темнота будит мрачные сектора моего сознания, порождая ужасные предположения, порой фантастичные. Днем много раз нырял здесь. Глубина большая, акул не встречал, не говоря уже про всякую нечисть, но все равно тревожно. Даже опьянение не шибко помогает. Впрочем, трезвым я бы не стал нырять среди ночи, спал бы спокойно. Я делаю вдох и отталкиваюсь босыми ногами от сухого, теплого и немного шершавого планширя, который как бы граница между реальным и не очень. Короткий полет — и вклиниваюсь в теплую воду, легко скольжу в ней под углом вниз, а потом, когда скорость падает, вверх, помогая руками и ногами. В момент смены направления страх превращается в радость. Я выныриваю и ору от восторга. Всё-таки днем при нырянии такой кайф не словишь.

Я подплываю к штормтрапу, поднимаюсь по нему. Когда обе ноги оказываются на балясинах, страх перед темной водой исчезает полностью. Я иду к своей каюте, возле которой ждет слуга Земин с большим полотенцем, вытираюсь, одеваюсь. Затем выпиваю полную оловянную кружку крепчайшего зеленого чая. Готов к бою и походу, то есть к переговорам.

Я поднимаюсь по скрипящим ступенькам трапа на полуют, останавливаюсь у фальшборта и наблюдаю, как к «Мацзу» приближается на веслах, подгоняемая отливом, двухмачтовая джонка. Темный силуэт то становился виден отчетливо, когда стареющая луна выглядывала из-за облаков, то растворялся в темноте, когда пряталась. На джонке ни одного огонька. Так раньше подходили к нам только хакка на «взлетающих драконах». Мои подчиненные опознали ее, как принадлежавшую Маню Фа. На всякий случай я приказал всем быть готовыми к бою и посматривать по сторонам. Может быть, эта безобидная с виду джонка должна отвлечь наше внимание.

Когда приблизилась к концу нашего утлегаря, с ее носовой части послышался веселый голос Маня Фа:

— Далеко вы спрятались на этот раз! Я уже подумал, что меня разыграли конкуренты!

— Так времена начались напряженные. Сам знаешь, чем дальше от беды, тем больше шансов выжить, — сказал я.

Мои матросы приняли швартовы с джонки, оборудовали переходной мостик, по которому китайский купец перебрался на «Мацзу».

Поднявшись на полуют, он первым делом спросил насмешливо, указав на толстяка, спящего на спине с вытянутыми вдоль тела руками, будто рухнул из положения стойка «смирно!»:

— Кто это так храпит? Мы услышали его за пять ли (два с половиной километра)!

— Твой коллега Чжан Гуй. Мы с ним отметили заключение сделки, договорились на пятнадцать серебряных монет за фунт опиума и потом отпраздновали, выпив привезенный им кувшин байцзю, — рассказал я и поинтересовался: — Знаешь такого купца?

Я предполагал, что и Мань Фа начнет продавливать цену, ссылаясь на действия властей, поэтому и пригласил и споил Чжана Гуя. Ничто так не сбавляет наше желание поторговаться, как щедрый конкурент.

— Я всех здесь знаю. Кого-то с хорошей стороны, а кого-то… — он посмотрел на конкурента, — … с разных.

— У меня пока нет оснований не доверять ему. Разве что в выпивке он слабоват, — поделился я своим мнением.

— Слабоват⁈ — искренне удивился Мань Фа. — Обычно все остальные храпят, а он все ещё сидит за столом и предлагает выпить!

— Теперь буду знать, что единственный одолел такого великана! — шутливо произнес я и предложил: — Выпьешь? Там немного осталось.

— Нет-нет, не обижайся, но не хочу храпеть рядом с ним! — улыбаясь, отказался он.

— Настаивать не буду, понимаю, что ночь тебе предстоит тяжелая, — сказал я, после чего перешел к делу: — Сколько ящиков опиума ты готов купить?

— Это будет зависеть от цены. Пятнадцать — это слишком много. Я постоянный покупатель, беру много, — ответил он.

— Если возьмешь пятьсот ящиков или больше, отдам по четырнадцать, — выдвинул я условие.

— Давай по тринадцать, и возьму пятьсот ящиков сейчас и еще тысячу через два-три дня, когда вернется моя самая большая джонка, — сделал он интересное предложение.

Не зря я тратил время на Чжана Гуя.

— Хорошо, но мне опасно держать товар долго. Через три дня может остаться меньше тысячи ящиков, а то и весь уйдет, — предупредил я.

— А если я заплачу вперед? — предложил он.

— Тогда они дождутся тебя здесь или в другом месте, о котором сообщу с гонцом, — пообещал я.

После чего приступили к перегрузке. Мои матросы работали, как черти. Когда избавимся от груза, сразу получат расчет за рейс, а это раза в два больше, чем имеют другие китайские моряки, причем за самовыгрузку даже втройне. К тому же, без этого опасного товара будут чувствовать себя спокойнее. Да и ночью прохладнее, не так влом вкалывать, как днем в жарищу.

Мань Фа расплатился серебряными «копытами» и «черепахами» за полторы тысячи ящиков опиума, после чего убыл в восточном направлении, к Гонконгу, хотя прибыл с севера, из Макао.

Попрощавшись с ним, я прилег возле фок-мачты, подальше от храпящего Чжан Гуя, который выдавал такие рулады, громкие и замысловатые, что заснуть рядом было бы подвигом. В данном случае не хочу быть героем.

Показалось, что разбудили меня буквально через минуту. На самом деле темнота начала сереть, значит, проспал часа два. Вместо рулад с полуюта доносился громкий голос Чжан Гуя, который желал лицезреть меня.

— Ничего не помню! — признался он, шлепая ладонями по припухшим, помятым щекам. — Что вчера случилось?

— Ничего особенного, — ответил я. — Мы с тобой пили-пили, а потом ты рухнул на палубу и заснул.

— Я рухнул⁈ — не поверил он. — Такого никогда не было!

— Всё когда-нибудь случается в первый раз, — поделился я жизненным опытом и перевел разговор в нужное мне русло: — Мы договорились, что ты купишь десять ящиков опиума по двадцать семь серебряных монет за головку, а вечером приплывешь на двух больших джонках и доберешь еще тысячу.

На самом деле он не говорил такого, но, если ничего не помнит, запросто мог. У пьяного языком распоряжается хвастовство.

— В мою джонку один ящик с трудом поместится! Второй мне придется держать на руках! — возмущенно произнес Чжан Гуй.

— Вот я тоже так подумал, поэтому отнесся к твоим словам про десять ящиков без должного уважения, понадеявшись, что ты не обидишься, но, надеюсь, что про тысячу ты все-таки не шутил, — предположил я.

— Про тысячу говорил серьезно, — признался он, но как-то не очень убедительно. — Вечером приплыву и куплю, как договорились. — После чего испуганно спросил: — Где моя джонка?

— Вон она, на берегу, — показал я на узкий пляжик на острова, куда гребцы вытащили нос джонки и расположились рядом с ней ан ночлег. — Сейчас пошлю человека, чтобы разбудил их.

— Не надо! — раздраженно отмахнулся Чжан Гуй, после чего сложило руки рупором у рта и проорал громче судового тифона: — Эй, бездельники! Просыпайтесь и плывите ко мне!

Повторять ему не пришлось. Гребцы вскочили мигом и полусонные метнулись к джонке. Наверное, когда хозяин был рядом, слова подкреплялись тумаками. При таком весе даже легкий удар может запросто превратить лицо в морду.

В кувшине еще осталось малость, поэтому я предложил купцу похмелиться.

— Нет, с тобой больше не буду пить, — категорично отказался он, но кувшин с остатками байцзю забрал вместе с одним ящиком опиума, заплатив, как ни странно, американскими долларами.

Наверное, по пути в Макао зальет горе самогоном. Ведь гребцы обязательно проболтаются, что какой-то гвайлоу перепил их хозяина, отомстят за тумаки. Ничего, как-нибудь переживет. Я точно знаю, что наша встреча не войдет в историю человечества, как день национального позора Поднебесной.

42

Начался день с неожиданной побудки и закончился так же. Если выбиваешься из обычного графика, лучше дотянуть до следующей ночи и наверстать сразу за две. Иначе начнется необычный график.

Я крепился до конца сиесты. Чтобы не заснуть, сплавал на остров, полазил по нему, узкому и длинному, густо поросшему деревьями и кустами. В будущем на островах в этом районе, не знаю точно именно про этот, будут курорты, так сказать, китайская здравница не для бедных. Проходишь мимо на контейнеровозе — и малехо завидуешь тем, кто валяется на пляже или возле бассейна. Сейчас он необитаем, хотя есть следы деятельности человека — много пней. Наверное, приплывают с соседних, большего размера и обжитых, заготовить лес, поохотиться или порыбачить. Вернувшись на шхуну, занялся бухгалтерией, чтобы точно знать, сколько подниму за этот рейс. Получалось нехило. Еще несколько рейсов — и можно отправляться в Европу на заслуженный безбедный отдых. Когда глаза начинали слипаться, прыгал за борт, отмахивал метров двести кролем, а потом возвращался брасом, медленно и спокойно, наслаждаясь теплой и очень соленой водой. Мои матросы уже проснулись, когда я сел в кресло-качалку и как-то незаметно убаюкал себя. Приснилась мне богиня Мацзу, которая медленно скользила по спокойному морю прямо на меня. Вот-вот она должна была приблизиться настолько, что смогу разглядеть ее лицо. Мне очень хотелось увидеть, какая она. Надеюсь, очень красивая, хотя обычно спасительницы, когда бог раздает внешность, стоят в очереди за уникальными способностями. Поль Фавро разбудил меня именно в тот момент, когда лицо Мацзу начало терять расплывчатость, прорисовываться.

— Две военные джонки, — испуганно доложил он, добавив с нотками вины: — Мы думали, что торговые Чжана Гуя, обещавшего в это время приплыть за товаром, — и закончил огорченно: — Предупреждал я, что не надо связываться с этим подонком!

Ветер был слишком слабый, чтобы попытаться удрать. Попутный погнал бы нас навстречу китайским воякам, а на курсе галфвинд, чтобы проскочить между двумя маленькими островками, расположенными восточнее, нас быстро догонят. Судя по испуганным лицам матросов-китайцев, сражаться они не хотели. Одно дело с пиратами, а другое — с собственными военными, которые, даже если проиграют, все равно всех вычислят на берегу и казнят.

— Занимайтесь своими делами. Мы мирные торговцы. Я постараюсь убедить в этом ваших чиновников, — объявил я экипажу, а Полю Фавро сказал: — Рано или поздно эта встреча должна была случиться. Проверим, как сработают мои амулеты.

— Какие амулеты? — поинтересовался он.

— Китайские, — короткое ответил я и, упреждая его следующий вопрос, объяснил: — Ты все равно не понимаешь иероглифы.

Командовал маленькой флотилией мой старый знакомый с буфаном тюлень на темно-синем шелковом халате. Звали его Ван Сяомэй. Мы с ним познакомились поближе на переходе из Гуанчжоу в Макао, куда он отвозил меня после встречи с Линем Цзэсюем.

— Какая приятная встреча! — искренне произнес я и, включив дурака, поинтересовался: — Вас прислал циньчай дачэнь?

— Нет, нам сказали, что на этой джонке находится опиум, ввоз которого запрещен в нашу страну, — ответил он.

— Наверное, сообщил вам это Чжан Гуй, толстенный такой купец? — с невинным видом задал я следующий вопрос и по тому, как дернулись мышцы на лице бравого китайского командира, понял, что угадал, и с наигранной небрежностью молвил: — Чего только люди не наговорят на конкурента из зависти!

— Мы должны проверить, что в вашем трюме, — настойчиво заявил он.

— Сперва мы зайдем ко мне каюту и поговорим, после чего, если не передумаете, прикажу открыть трюм, — предложил я.

Ван Сяомэй понял меня неправильно и обрадовался. Наверное, уже подсчитывает, сколько сейчас хапнет. Не стал его разочаровывать раньше времени.

Мы зашли в душную каюту и одновременно тяжело вздохнули. Придется потерпеть, ведь на виду у всех темные дела не принято вершить. Слуга Земин налили нам красного портвейна в оловянные кружки, приготовленные заранее. Ван Сяомэй не стал ломаться, осушил залпом, после чего издал что-то среднее между восторженным возгласом и отрыжкой.

— Какое вкусное байцзю! — похвалил он.

— Гвайлоу умеют делать крепкие напитки, — поддержал я и приказал слуге: — Земин, принеси командиру Вану Сяомэю бутылку. Не зря же он плыл сюда.

Китайский командир принял презент и спросил удивленно:

— И это всё⁈ Значит, будем открывать трюм.

— Сначала прочти вот это, — я положил перед ним охранную грамоту, выданную мне Линем Цзэсюем.

В ней на листе дорогой плотной белой бумаги красивейшим, каллиграфическим почерком и слишком многословно было написано, что все чиновники и командиры любого ранга обязаны оказывать всяческую помощь обладателю ее, как лично циньчай дачэню. Ван Сяомэй, судя по движениям его головы, перечитал документ трижды, каждый раз внимательно изучив красивую красную личную печать чрезвычайного полномочного, расположенную ниже текста по центру.

— Видишь ли, — перешел я на ты, — циньчай дачэню нужна информация разного рода, которую не могут добыть его подчиненные, а только гвайлоу, поэтому приходится закрывать глаза на некоторые правонарушения, совершаемые ими. Надеюсь, никто, кроме тебя, не узнает об этом документе. В свою очередь я доложу многоуважаемому циньчай дачэню Линю Цзэсюю, что командир Ван Сяомэй отлично служит ему и всей Поднебесной, поэтому достоин получения следующего буфана.

На лице моего собеседника отобразилось так много самых разных эмоций, что я не сумел вывести среднее арифметическое. Наверное, я увидел, как выглядит китайский вариант полного облома. Это что-то типа изнанки многослойной китайской вежливости: «Спасибо вам за то, что сказали 'Спасибо!», когда я вам сказал «Спасибо!», когда вы мне сказали «Спасибо!»…

43

На следующую ночь прибыл Мань Фа на двух своих джонках, самой большой и средней, и забрал полторы тысячи ящиков опиума, доплатив разницу. Видимо, он знал, что я сумел отбиться от Вана Сяомэя, но понятия не имел, как именно. На его лбу, высоком, удлиненном выбритой передней частью головы, прямо таки горела бегущая строка «Сколько заплатил?». Спросить меня так и не решился. Это к лучшему, потому что ответить правду я не мог, а если бы соврал, купец догадался бы. В этом плане он очень чуткий человек.

Днем пригребли гонконгские танка и забрали остатки запрещенного товара. Они тоже знали о визите китайских вояк. У Бо, в отличие от Маня Фа, китайскими комплексами не страдал. Мы пили чай в его сампане в то время, когда шли грузовые работы. Старик преподнес мне уже традиционную розовую жемчужину и спросил, за сколько мне удалось решить проблему, чтобы знать, сколько предлагать, если и их прихватят.

— Хочешь верь, хочешь нет, не заплатил ему ни одного юань-бао (серебряной «лодочки»). Я оказал услугу одному чиновнику очень высокого ранга, и он, как у нас говорят, взял меня под свое крыло, — честно признался я.

— В это мире связи решают всё, — покивав головой, изрек У Бо вечную истину.

К вечеру мы перешли на рейд Макао, где экипаж получил расчет за рейс и самовыгрузку — приличнейшие для этих мест деньги. Я наведался к жене, снял накопившуюся моральную усталость. Она наверняка догадывается, что у меня есть женщина в Калькутте, но в ее обществе принято делить мужчину с другими, поэтому намекнула, что хочет еще одного ребенка. Женщины почему-то уверены, что, чем больше детей, тем надежнее привяжут мужчину. Многие представители сильного пола даже не догадываются о такой привязке.

Утром я наведался в канцелярию Чарльза Эллиота, передал ему кожаную сумку с корреспонденцией. Ничего интересного там не было, если не считать сплетню о моем романе с Эмили Кушинг. Когда я был молодым, то считал себя самым умным и был уверен, что никто ни о чем не догадывается, а потом стал еще умнее.

После сиесты, воспользовавшись приливом, мы перешли к острову Вампоа под погрузку. Несмотря на то, что уже начало смеркаться, на «Мацзу» прибыл представитель Джон-компани, «малярийник» Джонатан Липман. Узнав, что я продал весь привезенный опиум по семь долларов за фунт, очень удивился.

— Китайцы перекрыли почти все каналы сбыта. Мы продаем по пять с половиной, иногда по шесть долларов за фунт и небольшими партиями, — рассказал он.

Значит, Бао Пын почти не врал, заявляя, что покупает по пять. Видимо, хакка и остались тем, наверное, одним из немногих, если не единственным, каналом сбыта, благодаря сотрудничеству контрабандиста, как переводчика, с властями.

Мы с ним встретимся на следующее утро на крыльце резиденции циньчай дачэня. Вечером на «Мацзу» прибудет улыбчивый суетливый китаец и передаст мне подарок от друга из Хоугуаня — бронзовую чашу эпохи Мин с барельефом в виде дракона, летящего через заросли кривых деревьев. Я поблагодарю и скажу, что мог бы завтра навестить дарителя. Если ему удобно, пусть пришлет за мной маленькую джонку. Она придет рано утром, и доставит меня к воротам города. На этот раз зеваки глазели на меня молча. Может быть, потому, что шел без охраны.

— Какая неожиданная и приятная встреча! — произнес я, чтобы вывести Бао Пына из состояния шока, в который он впал, увидев меня в том месте, куда даже большей части китайцев запрещен вход. — Я слышал, что тебя приглашают сюда в роли переводчика.

На самом деле я уверен, что он здесь в роли стукача, а переводчик — это прикрытие. Осталось выяснить, знает ли об этом глава клана Бао Ки. Судя по испугу в глазах его внука, если дед и проинформирован, то не полностью.

— Да, меня попросили объяснить кое-что, — торопливо согласился Бао Пын, после чего сам атаковал: — А ты здесь с какой целью?

— Мы с многоуважаемым Линем Цзэсюем беседуем о красоте китайской поэзии эпохи Тан, — улыбаясь как можно искреннее, ответил я.

Сомневаюсь, что контрабандист знает не только об эпохе Тан, но и о существовании поэзии, что не помешало ему произнести тоном задроченного школяра:

— Циньчай дачэнь Линь Цзэсюй — один из самых образованных людей нашей великой страны. Беседы с ним — это и обучение, и удовольствие!

Хозяин дома выглядел неважно. Такое впечатление, что не спал всю ночь. Он сразу предложил мне занять место за чайным столиком. Если в Японии чай — это церемония, то в Китае — это еще и вид приятного времяпровождения, и сближение семьи, и знак уважения и даже извинения.

— Специально для тебя приготовил белый чай, — сказал Линь Цзэсюй, когда юный помощник наполнил наши чашки, простенькие, керамические без орнамента. — Пробовал такой?

Белый чай делают из особых ранних сортов, стволы и первые почки которых покрыты белым ворсом для защиты от заморозков. Срывают такие почки и один-два верхних листочка ранним солнечным утром, не употребляя перед этим всё, что имеет сильный запах. Сушат, чередую по наработанной технологии, то на солнце, то в тени, не скручивая и не перемалывая. Чай должен отлежаться не меньше месяца, но долго хранить нельзя, потому что быстро теряет свои уникальные свойства. Мы с моей китайской подругой пару раз ходили в Шанхае в специальную чайную, где заваривали и подавали клиентам только два высших сорта из горной провинции Фуцзянь: «Байхао иньчжень (Белые серебряные иглы)» и «Баймудань (Белый пион)».

— Приходилось, — признался я, но не стал уточнять, где и когда.

Пока пили довольно таки приятный напиток, очень светлый, болтали ни о чем, только после завершения процесса взаимоуважения перешли к делу.

— Как я понял, у тебя важная информация для меня, — сказал циньчай дачэнь.

— Важная и неприятная. Британцы решили начать войну с вами. Обычно они официально оповещают об этом, но с вашей страной у них нет дипломатических отношений. В конце лета сюда придут четыре небольших военных корабля, а в следующем пожалуют очень большие. Если любой из первых запросто одновременно справится с двумя вашими военными джонками, то каждый большой — со всем вашим флотом, — выложил я.

— Неужели они настолько сильнее нас⁈ — не поверил он.

— Вы даже не представляете, насколько, — продолжил я огорчать. — Вы лет двести спали, убаюканные собственным величием, а они постоянно воевали с равными противниками. Сейчас у них самый сильный военно-морской флот на всей нашей планете.

— Твои слова горьки, как кудин (травяной чай из листьев падуба, из которых делают и матэ), но так же, как он, должны помочь нам выздороветь, — сделал вывод Линь Цзэсюй. — Одно утешает, что у них, как ты говорил, слишком малочисленная сухопутная армия.

— Да, победить они вас сумеют, навяжут тяжелый договор, но захватить весь Таньчао, как получилось в Индии, у них не выйдет, — сказал я, прекрасно знающий из учебника истории, как все будет, точнее, как об этом напишут люди, далекие от этих мест по расстояния и от событий по времени.

Циньчай дачэнь жестом показал юноше, чтоб подошел к нам и заварил еще чая.

— Как ты относишься к опиуму? — спросил он, когда помощник, совершив ритуал, удалился в противоположный конец помещения.

— Отрицательно. Сам не употребляю и другим не советую, — честно ответил я.

— И при этом торгуешь им, — напомнил Линь Цзэсюй.

— Это самый выгодный товар, — признался я. — У гвайлоу (мой собеседник улыбается каждый раз, услышав от меня это слово) опиум не запрещен, потому что употребляют его, как лекарство, а не для того, чтобы убежать от жизни, как ваши соплеменники.

Не стал ему говорить, что наркотики и через двести лет так и останутся второй после азартных игр слабостью китайцев. К тому же, есть у меня предположение, что в веке двадцать первом или двадцать втором многие наркотики будут легализованы, как это уже было при мне с марихуаной, а до этого с табаком и алкоголем. Трезвая жизнь — слишком тяжелое наказание.

— Некоторые люди слабы и не нужны природе. Она избавляется от них, как умеет. Не было бы опиума, пили бы байцзю день и ночь, или подались в чиновники-скопцы, или нашли еще какой-нибудь способ остаться без потомства и по-быстрому лишиться жизни, — изложил я собственный вариант теории эволюции.

— Считаешь, что с опиумом не надо бороться? — задал он вопрос.

— Конечно, надо, чтобы эта зараза не расползалась, но боюсь, что ничего не поможет. Я слышал, что даже члены семьи хуанди употребляют его. Так что придется вам дырявым кувшином черпать воду из тонущей, дырявой джонки, — дал я расширенный ответ.

Мог бы рассказать ему, что справятся с тотальной наркоманией китайского общества только коммунисты, которые без жалости будут расстреливать и продавцов, и покупателей, и от их рук погибнет больше людей, чем от опиума, но ведь не поверит. Чем образованнее человек, тем дальше от реальности.

— Я все-таки попробую, — с грустной улыбкой произнес он.

— Тогда поспешите. После прихода британских военных кораблей Тринадцать факторий перестанут быть китайской территорией, — посоветовал я.

— Я бы хотел купить несколько их пушек, чтобы посмотреть, чем отличаются от наших, — сказал Линь Цзэсюй.

— Это будет нелегко, потому что всем гвайлоу запрещено продавать оружие в другие страны. Да и дело не в пушках, а в артиллеристах, в их обученности, боевом опыте, — попытался я увернуться от трудного задания.

— Все-таки постарайся достать, какие и сколько сможешь. Я очень хорошо заплачу, — настойчиво произнес он, приняв, наверное, мои отговорки за элемент обычного торга.

Пришлось мне согласиться, чтобы не потерять такого влиятельного покровителя, хотя понятия не имел, где раздобыть британские пушки.

44

Джонатан Липман не сразу поверил, что я готов купить у Джон-компани четыреста ящиков опиума по шесть долларов за фунт. Двести готов сразу забрать Мань Фа и придерживает для этого одномачтовую джонку и по сотне — танка, гонконгские и макаоские. Можно было бы нагрузиться только опиумом и продать весь в районе Макао, но, во-первых, не хотелось идти в Калькутту в балласте, во-вторых, слишком злоупотреблять хорошим отношением ко мне Линя Цзэсюя, а в-третьих и самых важных, для продажи крупной партии потребовалось бы дольше торчать в этих краях, а мне хотелось побыстрее вернуться к Эмили Кушинг.

— Китайцам скажете, что, выполняя их требование, отправляете его назад, в Индию, — подсказал я.

— Если у тебя конфискуют груз, мы не будем нести за это ответственность, — предупредил клерк.

— Само собой, — согласился я. — Вы продали груз с доставкой к борту шхуны, а что с ним будет дальше — это мои проблемы.

Что мы и проделали. Сперва были погружены шелковые ткани в рулонах, а сверху, вопреки всем рекомендациям по остойчивости судна, более тяжелые ящики с опиумом. Я не собирался штормовать. Мы всего лишь во время отлива перешли от острова Вампоа к острову Хоуван. Там сперва отгрузили часть опиума танка, а остальное ночью — Маню Фа, и на рассвете подняли паруса и пошли галсами к Малаккскому проливу.

К Сингапуру подошли во второй половине дня и встали на якорь. Соваться в пролив на ночь глядя я не рискнул. К нам сразу приплыли сампаны торговцев, у которых я купил два кувшина байцзю, свежих фруктов и овощей и живую свинью, которую мои матросы зарезали сами. Кок приготовил великолепный ужин с выпивкой. Две недели мы были в отрыве от берега, и экипажу нужно разрядиться

Пока шло приготовление к пиру, прибыл сампан с местными купцами-китайцами — сухощавыми стариком и мужчиной лет тридцати. У обоих волосы на голове не выбриты спереди, но заплетены в косу сзади, и у первого седые, а у второго еще черные. Как я понял, второй был переводчиком. Видимо, не предполагали, что я говорю по-китайски. Мы разместились на циновках под навесом на полуюте. Земин принес чайный столик и приготовил напиток. Втроем дружно постучали пальцами по столешнице. Значит, они выходцы из южных провинций. Потом оба китайцы зависли ненадолго — и удивленно посмотрели на меня, будто услышали пароль от человека, слишком не похожего на связного.

— Очень приятно, что многоуважаемый капитан знает не только наш язык, но и наши обычаи! — улыбаясь радостно, изрек старик.

— Нельзя не поддаться обаянию великой многовековой культуры вашего народа! — выдал я ответный комплимент.

Выпив чая, старик предложил:

— Мы продаем опиум-бенгази по девять серебряных монет за большую головку (пять долларов за фунт). Если будешь брать много, сделаем скидку до восьми.

— К сожалению, сейчас не могу вести с вами дела, потому что у меня договор с гвайлоу. Вожу для них грузы из Калькутты в Гуанчжоу и обратно. К тому же, циньчай дачэнь Линь Цзэсюнь запретил ввозить опиум в Таньчао. Если обнаружат на моей джонке, то заберут и товар, и ее, а меня казнят, — сообщил я, но решил не обрывать деловой контакт: — Если ситуация изменится, буду готов вернуться к нашему разговору.

Мой собеседник решил, что это элемент торга, и предложил:

— Мы можем сбавить цену до семи серебряных монет.

— Дело не в деньгах. Слишком опасно сейчас заниматься торговлей опиумом, — сказал я.

И не соврал, потому что, покупая опиум в Сингапуре по семь долларов, я бы наваривал немного больше за счет более короткого, в два с лишним раза, расстояния. Правда, и рисковал бы намного больше. Какой-нибудь отважный командир китайской военной джонки мог сперва атаковать, а потом уже разбираться, имел право это делать или нет. И что главнее, тогда прощай Эмили Кушинг. К последнему я не был готов ни за какие деньги. Тем более, что уже не беден, и мог бы отправиться на шхуне в Европу.

Утром мы продолжили путь с большей, чем раньше, скоростью, потому что шли с ветром в левый борт. Малаккский пролив миновали без происшествий. В Индийском океане нас подхватил попутный ветер. Там тоже было тихо и спокойно. Попадались только рыбацкие джонки, хотя в это время самые шустрые клипера должны уже быть в этих водах. Военные британские корабли тоже не встречали. Я подумал, что, может, просто разминулись, но увидел их на реке Ганг, стоящими на якорях в Бриллиантовой гавани среди пары десятков клиперов. Наверное, в том месте кто-то когда-то нашел потерянный кем-то драгоценный камень. У меня нет другого разумного объяснения такого красивого названия для этого грязного и вонючего отрезка реки.

45

В Калькутте праздновали захват без боя Кандагара и с боем — крепости Газни, в которой перебили тысячу человек и полторы тысячи взяли в плен, потеряв всего семнадцать своих солдат. Судя по круглым цифрам, подсчитывали проигравших, как нужно. Британцы были уверены, что у них в кармане завоевание страны Дуррани (Жемчужина жемчужин), как сейчас называется территория, позже ставшая Афганистаном, состоявшей из четырех ханств: Кабульского и номинально зависимых от него Кандагарского, Пешаварского и Гераткого. Я не стал огорчать колонизаторов. Придет осень, подсчитают цыплят…

Я отдал кожаный мешок с почтой пожилому сержанту, приплывшему на двенадцативесельном баркасе. На рабочей шлюпке сплавал на берег вместе с двумя матросами, которые несли мешки с серебром. Отнесли их в роскошнейший дворец Джон-компани. Там меня одного под охраной двух рыжих крепких молодых ирландцев, вооруженных палашами, отвели в подвал с тремя железными дверьми. Еще два охранника, похожих на первую пару, как братья-близнецы, несли следом драгоценный металл. Между второй и третьей дверьми в небольшой комнате, где были только маленький стол и весы на высоком постаменте, при свете масляной лампы я сдал третьему рыжему ирландцу, правда, пожилому, мешки с серебром за проданный опиум, полученный здесь и из Тринадцати факторий. Слитки и монеты были тщательно проверены, взвешены и отнесены в следующее помещение, а я вернулся в предыдущее, где клерк-валлиец выдал мне расписки об оплате обоих грузов.

Англичане и шотландцы сидели выше. Не сказал бы, что в более комфортных условиях. Да, помещения там были просторнее, светлее и чище, но в подвале намного прохладнее, что в тропиках переплевывает все остальные преимущества. Я зашел к Роджеру Найману, рулившему в Джон-компани закупками и продажами опиума. Клерк, несмотря на жару, в светло-сером камзоле сидел за столом, а за его спиной и чуть сбоку стоял обязательный для важного европейца, как в будущем кондиционер, босой слуга-индус в белой чалме и просторной длинной рубахе из хлопка и монотонно работал огромным опахалом из желтого шелка с длинной бамбуковой рукоятью. Роджер Найман был плотным коротконогим мужчиной. Пока сидит, кажется рослым, а, когда встает, такое впечатление, что нагло обманул тебя. Наверное, поэтому вставал очень редко. У него длинные темно-русые бакенбарды, которые на щеках образовывали выступы, направленные к выбритому пространству под носом, из-за чего издали казалось, что есть усы. Наверное, это такая местная шутка, потому что усы здесь имеют только аборигены, а британцы всячески стараются, чтобы их даже случайно не приняли за индусов.

Я показал ему расписки и грузовые документы и доложил:

— Продал весь ваш опиум и четыреста ящиков, взятых у вашей компании в Кантоне.

Ему написали об обеих сделках и предупредили, что я тот еще фрукт, якшаюсь с китайцами, поэтому надо быть со мной очень осторожным. В общем, Джонатан Липман — бо́льшая сволочь, чем я думал. Отблагодарил, что я спас для его компании почти двадцать тонн опиума.

— Как тебе это удалось? — поинтересовался Роджер Найман явно не из праздного любопытства.

Может, тебе еще и явки с паролями сдать?

— Знаю китайский язык, наладил связи с местными контрабандистами и чиновниками, — коротко ответил я.

Он правильно понял и сменил тему:

— Да, знание языка сильно помогает. Я вот учу хинди. Дебдан, — легкий кивок в сторону слуги с опахалом, — помогает мне. Уже способен поговорить с прислугой, торговцами на рынке, — и закончил, ёрничая: — Это сильно бесит мою жену, которая считает, что нельзя так низко опускаться, но чего только не сделаешь, чтобы она не скучала⁈

— Можно еще завести любовницу-индианку, — подсказал я.

— Нет, обезьянки не в моем вкусе, — презрительно сморщив мясистый красный нос, отказался Роджер Найман.

Есть такая порода националистов, которые слишком старательно изображают уважение к другим народам, чтобы срыть неприязнь. Так сказать, работают от противного во всех смыслах слова.

— Могу и в этот раз взять немного опиума на реализацию, но по полтора фунта стерлингов за большую головку (четыре и почти две десятых доллара за фунт). Думаю, к моему приходу в Кантон именно за столько будут продавать там, — предложил я.

— Не получится, — отказал он и объяснил: — У меня приказ не отгружать опиум в Кантон, пока там не прояснится ситуация. Уверен, что случится это в ближайшие месяцы.

— Скоро пойдет туда ваша военная флотилия? — спросил я.

— Не знаю. Говорят, что ждут приход пехотного полка из западных районов, — ответил он.

— Скорей бы, а то надоело вести дела с оглядкой на местных жадных чиновников! — пожелал я, хотя меня нынешняя ситуация очень даже устраивала.

Мы договорились, что сперва куплю на собственные средства столько опиума, сильно подешевевшего, на сколько их хватит, а потом, если останется свободное место в трюмах, догружусь товарами Джон-компани.

— А нельзя ли купить у вас пушек, в первую очередь карронад? — поинтересовался я на всякий случай, уверенный, что услышу категоричный отказ, который, как отмаз, и повторю Линю Цзэсюю. — Собираюсь построить еще один корабль, и надо будет вооружить его. К китайским пушкам у меня нет доверия.

— Наши пушки — самые лучшие! — хвастливо заявил Роджер Найман и запросто согласился: — На днях прибудет на клипере партия новых, специально заказали для своих кораблей, перевозящих опиум в Кантон. От китайцев можно всего ожидать. Тебе, как нашему партнеру, уступим несколько штук, я договорюсь.

46

Эмили Кушинг в новом шикарном платье, крепдешиновом кремовом с красными цветами, поджидала меня наверху лестницы, ведущей из вестибюля Дома правительства на второй этаж. Раньше из этой ткани делали одежду только для членов семьи хуанди. Кроме того, что очень дорогая, она еще и пропускает воздух, из-за чего создается ощущение, что в ней прохладнее, а также почти не мнется и легко впитывает пот, не образуя характерных пятен. Из недостатков — сравнительно легко рвется и сильно садится при стирке в горячей воде. Это мне объяснила Лианхуа, когда подарил ей отрез фиолетового крепдешина. Второй кремового цвета с красными цветами подарил Эмили Кушинг в прошлый визит в Калькутту.

— Услышала, что прибыла почта из Кантона, и догадалась, что это ты привез! — радостно поведала она. — Где ты был так долго⁈

— Отвозил деньги в Джон-компани. Сумма была слишком большая, чтобы доверить ее кому-либо, — объяснил я.

Каждая англичанка твердо знает, что сперва деньги, а потом любовь.

— А я уже подумала, что не придешь сегодня, — радостно улыбаясь, поделилась она несостоявшимся горем.

— Как я мог так поступить, если приплыл сюда только ради тебя! — добавил я счастливого блеска в ее голубые глаза.

Мимо нас, обменявшись понимающими взглядами, прошли два молодых чиновника. Как догадываюсь, они бы с криком «Ура!» поменялись местами со мной.

— Пойдем ко мне, не будем привлекать внимание, — потребовала Эмили Кушинг.

— А Самуэль? — напомнил я. — Рабочий день заканчивается.

— Он уехал вместе с лордом Иденом в Шимлу. Это где-то на севере в горах. Говорят, там климат намного лучше, не так жарко. Там заканчивают строить летнюю резиденцию генерал-губернатора. Предлагал и мне отправиться в Шимлу, но я сказала, что дорога будет трудной для сына, — поведала моя любовница по пути к ее жилью и закончила лукаво: — Тогда он втайне от меня взял с собой любовницу-индианку.

— Не напомнишь, кто пару лет назад говорил, что готов уехать отсюда куда угодно, где не так жарко⁈ — иронично произнес я, заходя вслед за ней и закрывая за собой входную дверь.

— С милым и раем в шалаше, — выдала она английский вариант известной поговорки, повернулась ко мне и розовым кончиком языка провела между алыми губками.

Губная помада сейчас под запретом для порядочных британских женщин. Она привилегия проституток и актрис, разница между которыми только в цене.

Я поцеловал мягкие губы Эмили. Они словно расплавились в моих. Умеют женщины раствориться в мужчине, а потом восстановиться в целости и сохранности, хотя иногда и с прикупом.

— Не спеши! — шепотом попросила она, взяла меня левой сухой горячей рукой возле правого локтя и повела, как нашалившего школяра во вторую комнату, где был полумрак.

Я попробовал завалить ее одетой, но Эмили попросила:

— Я сама разденусь.

Наверное, платье пожалела, которое так идет ей.

Я стремительно освободился от одежды и завалился на заранее приготовленное ложе, откуда в приподнятом настроении наблюдал стриптиз в полумраке, из-за чего казалось, что подглядываю. Тело у Эмили белое, словно нет здесь палящего солнца, ничего не слышала о загаре. Сиськи разбухшие от молока и с темными набрякшими сосками. В низу живота более темный треугольник примятых, спутанных густых русых волос. Не знаю, почему, но подглядывание заводит меня быстрее и ярче, чем разрешенное любование. Эмили чувствует мой взгляд, мою мощную сексуальную энергетику и, будто преодолевая ее, движется все медленнее, изящнее. Театр одной актрисы для одного зрителя.

— Давай быстрее! — требовательно произношу я.

Она улыбается, небрежно швыряет нижнюю юбку на комод, делает шаг к ложу и наклоняется ко мне, демонстрируя увеличившиеся сиськи и прикрывая рукой послеродовые складки на животе. Я обнимаю любовницу, прижимаю к себе, после чего напару перекатываемся по мягкой постели, и я оказываюсь сверху. Эмили обхватывает меня ногами ниже ягодиц и придавливает к себе, всхлипнув томно, когда мой член входит в горячую сочную мякоть. После родов стала чувственнее, эмоциональнее и требовательнее. Раньше она была для меня, теперь я для нее. Впрочем, я не ропщу, заставляю ее извиваться всем телом и кусать меня неистово, чтобы не дать вырваться ее протяжным сладким стонам.

47

Ранним утром дом правительства тих и прохладен. Мраморный пол звучно реагирует на мои шаги. За одной дверью я слышу шорох. Сдерживаю дерзкое желание наклониться к замочной скважине и глянуть глазом в глаз. Правила приличия требуют, чтобы уходил я рано, до того, как все проснутся, и как можно незаметнее. Люди не любят попадать в неловкие ситуации, особенно требующие обязательной реакции, одолженной из пыльного сундука с протухшими моральными устоями.

На крыльце сидят на корточках и тихо болтают на своем языке черноусые сипаи в белых чалмах, красных кителях и белых коротких, выше колена, штанах в обтяжку. Мушкету прислонены к стене. Скрип отрывшейся наружу входной двери заставил их быстро встать и дернуться к оружию. Увидев меня, расслабились и заулыбались.

— Привет, парни! — шутливо козырнув, здороваюсь я.

— Доброе утро, мистер! — хором отвечают они, скаля зубы, которые на фоне темных, почти черных губ кажутся ослепительно белыми.

Я сбегаю по светлым мраморным ступеням к безлюдной дороге, вымощенной булыжниками, пересекаю ее наискось, спугнув трех шакалов, которые, оглядываясь и тявкая, отбежали метров на десять и замерли, настороженно наблюдая за мной. По переулку спускаюсь к реке, где у деревянного причала ждет меня тузик с двумя китайцами, гребцом и рулевым. Я предупредил вчера, что, если до темноты не приду, могут отправляться на «Мацзу», но на рассвете должны вернуться сюда. Они тоже тихо переговариваются и настороженно поглядывают по сторонам, держа наготове палаши. В такое время у реки шляется много всяких агрессивных животных, начиная с крокодилов Эмили рассказала, что с неделю назад на центральной улице Чуаринги подстрелили тигра, который наведывался туда несколько ночей, охотясь за собаками и прочей живностью.

Я здороваюсь с подчиненными, занимаю место на носовой банке, командую:

— На шхуну.

Разворачивая лодку, гребец отталкивается веслом от распухшего голого трупа, плывшего спиной кверху и с наклоненной вниз головой, словно любовался подводным миром. Мясо на спине выше воды почти все было выклевано птицами.

Когда мы подошли к борту «Мацзу», к штормтрапу вышел Поль Фавро с проституткой-индианкой с крепким телом. Оба были довольны друг другом. Они подождали, когда я поднимусь, после чего старший помощник игриво шлепнул даму по мощной заднице, а она радостно хихикнула — каждый правильно выполнил свою часть ритуала прощания. Проститутка спустилась в тузик и была отвезена на берег. Поль Фавро приказал матросам открыть трюма и приготовить грузовые стрелы. К нам сплавлялись по течению два больших плоскодонных лихтера Джон-компани.

Где-то через полчаса, когда я закончил завтракать, прибыла шлюпка с фрегата «Объем» с знакомым мне молодым лейтенантом в синем шерстяном мундире, несмотря на то, что солнце уже взошло и начало припекать по-летнему.

— Сэр, коммодор Генри Смит приглашает тебя на свой корабль, — доложил он.

Судя по обращению «сэр», мой социальный статус подрос в глазах лейтенанта, несмотря на то, что не являюсь подданным королевы.

Коммодор Генри Смит тоже встретил меня намного теплее, даже с некоторым подобострастием. Титул у него громкий, потому что командует маленькой эскадрой, но как был всего лишь пост-капитаном, то есть капитаном на посту, а не на берегу на половинном окладе, командующим двадцативосьмипушечным, самым слабым из фрегатов, так им и останется, когда эскадру распустят или вольют в более сильную под командованием адмирала, которая должна прийти в следующем году. Оклад у него командира корабля пятого ранга, а у меня третьего. На не самом умном его лице читался вопрос: как этот штатский умудрился занять такое место? У человека простого и ответ напрашивался простой: по блату. Значит, со мной надо быть осторожным.

На этот раз Генри Смит угостил меня отличным красным бордо, привезенным одним из клиперов Джон-компани. К сожалению, вся эта прелесть была продана сразу же, в течение двух дней, как рассказал мне коммодор, иначе бы я прикупил несколько ящиков вина. Пили из оловянных кружек. Видимо, сказывалось детство в пабе.

— Мистер Уильям Макнахтен перед отъездом в Шимлу проинструктировал меня, что в Кантоне я должен буду очень серьезно относиться к твоим советам, рекомендациям. По его словам, ты давно ведешь дела с китайцами, хорошо знаешь их язык и обычаи, — первым делом проинформировал меня Генри Смит.

— Уже двенадцатый год в этих краях. Много чему научился, — соврал я.

— Гражданский моряк видит все не так, как военный, — сказал он.

Это точно. В годы моей первой молодости бытовала поговорка «Бойся в море рыбака и вояку-дурака». Коммодор, наверное, считает иначе.

— Я участвовал в нескольких стычках с местными пиратами, и каждый раз выходил победителем. Результат одной из них в Малаккском проливе видел ваш предшественник на этом фрегате. Они стояли на рейде Сингапура, когда я пришел туда с трофейными джонками, — сообщил я.

— Уверен, что у нас сложатся хорошие деловые отношения! — решил сразу повеселевший Генри Смит и наполнил кружки вином почти до краев.

— Что было в Адене? — полюбопытствовал я, чтобы он проникся еще большей симпатией ко мне.

Ничто так не вызывает симпатию к другому человеку, как хвастовство ему о наших подвигах.

— Да ничего особенного! — с наигранной небрежностью начал он. — Порт охраняла две береговые батареи, нижняя обычная и верхняя в большой каменной башне. Мы встали напротив них на якоря и начали бомбардировку. Они даже пытались отвечать, но артиллеристы у них такие криворукие! Всего несколько ядер попали по нашим кораблям, не нанеся серьезного ущерба. Через полтора часа башня была разрушена, обе батареи уничтожены. Я высадил десант и захватил их. После этого Аден пал. Мы потеряли всего двух матросов и шестнадцать солдат, а врагов было не меньше тысячи.

Врагов всегда в десятки, а то и сотни и даже тысячи раз больше.

— Здорово вы с ними разделались! — похвалил я.

— Сэр Иден тоже так сказал и пообещал хорошие награды всем участникам сражения. Ведь это первая значительная победа после восшествия на престол королевы Виктории, — поделился коммодор.

— Надеюсь, не последняя! — пожелал я и спросил: — Когда двинетесь в Кантон? Может, вместе пойдем. Я еще с недели две здесь проторчу под выгрузкой и погрузкой.

На самом деле можно уложиться за неделю, но мне спешить уже некуда. Если этот рейс будет таким же успешным, как предыдущий, то, кроме Эмили Кушинг, меня в этих краях больше ничего не будет держать. В любой момент можно будет нагрузиться тем же чаем и отправиться в Европу, где продать его вместе со шхуной, а вырученные деньги вложить в государственные облигации или купить акции частных компаний и стать рантье — обеспеченным бездельником.

— Думаю, проторчим здесь еще с месяц, не меньше, — ответил коммодор и, подмигнув, как сообщнику, сказал: — Здесь хотя бы есть, с кем провести время!

В деревне Калькутта сплетни разлетаются так же быстро, как в британских, несмотря на отсутствие пабов.

— Говорят, что в Кантоне в этом плане совсем скучно, — продолжил он.

— Как по мне, китаянки покрасивее индусок, — поделился я.

— Другие капитаны говорили мне так же, но все-таки белая женщина — это белая женщина! — с умным видом произнес Генри Смит.

Индус или китаец поспорили бы с ним, а я разве буду⁈

48

Так уж повелось, что в эстуарии реки Жемчужной танка всегда встречают нас первыми. Стоило мне отправить Поля Фавро в Макао с почтой для Чарльза Эллиота и известием для остальных заинтересованных лиц о нашем прибытии к острову Хоуван, как через несколько часов на горизонте появились два табора из сампанов: один с северо-запада, второй с северо-востока. Они пришли в светлое время суток якобы для обслуживания членов экипажа, хотя, уверен, все, кому следует, знали, что морские цыгане приторговывают опиумом. У Бо и сообщил мне первым, что произошло в Тринадцати факториях за время нашего рейса в Калькутту.

Несмотря на интеллигентность и внешнюю мягкость, Линь Цзэсюй оказался очень решительным и жестким управленцем. Не зря сюда прислали именно его. Сперва циньчай дачэнь перекрыл, насколько смог, продажу опиума с Тринадцати факторий и предложил европейским торговцам обменять его на чай. Само собой, цены были далекими от рыночных, поэтому мало кто согласился. Именно эти люди и оказались в выигрыше, получив за запретный товар хоть что-то. После окончания срока ультиматума всем остальным приказали сдать опиум бесплатно. Ящики с наркотой вывозили на пустырь возле Гуанчжоу и сжигали. У местных наркоманов был, так сказать, день открытых дверей, потому что могли сидеть вокруг костров и на халяву вдыхать сладкий яд. Мешки с таблетками высыпали в реку Жемчужную. Линь Цзэсюй попросил у нее прощения от имени хуанди Таньчао, всего китайского народа и своего собственного. У рыб в реке случился День наркомана. Двадцать шестого июня был совершен рейд по Тринадцати факториям, во время которого выгребли и сожгли остатки опиума и ранили несколько особо ретивых европейских клерков. Как по мне, Линь Цзэсюй заслужил прозвище китайского дона Кихота.

— Цены на опиум взлетели до небес! — закончил свой рассказ бесхитростный У Бо.

Впрочем, я и сам догадался об этом, поэтому предложил:

— Тридцать пять серебряных монет за головку (двадцать долларов за фунт) будут приемлемой ценой для вас?

— Конечно! — радостно согласился он, после чего снял с шеи деревянной статуэтки богини Мацзу традиционную розовую жемчужину на черном шелковом гайтане и подарил мне.

Сегодня у богини будет ночь сладких снов.

Я отдарил музыкальной шкатулкой. У меня хранится небольшой запас их именно на такие случаи и взятки китайским чиновникам. Старику очень нравятся. Радуется, как ребенок.

Танка, гонконгские и макаоские, забрали по сотне ящиков опиума и уплыли к покупателям.

Ночью прибыл на двух джонках, большой и средней, Мань Фа.

— Сейчас опиум есть только у хакка. Они умудрились договориться и вывезти несколько тысяч ящиков из тех, что были конфискованы, — сообщил он.

— Скорее всего, украли они намного меньше. Просто у хакка есть собственный подвоз из Синьцзяпо на двух джонках, похожих на мою, только без верхних прямых парусов, а может, и на других, таких, как у тебя. Не знаю, где именно разгружают их, но, скорее всего, недалеко отсюда, потому что хакка продают опиум выше по течению реки, — поделился я.

Уверен, что у Маня Фа есть «покровители» среди китайских чиновников, иначе бы не смог торговать опиумом, которым он и расскажет интересную информацию о конкурентах.

Мань Фа без торга купил полторы тысячи ящиков по двадцать долларов за фунт и пообещал дня через два-три взять еще, но заплатить вперед не рискнул. Наверное, не был уверен, что меня не тронут, а я не захотел посвящать его в наши отношения с Линем Цзэсюем.

— Сколько останется к тому времени, столько и заберу, — заверил торговец.

И прогадал. На вторую ночь, несмотря на соблюдение нами полной световой маскировки, шхуну «Мацзу» нашел Бао Пын на «взлетающем драконе». Контрабандист улыбался мне, как лучшему другу, с которым встретился после долгой разлуки. Я был уверен, что подобную радость может изобразить только женщина, пославшая далеко и надолго, а потом вдруг узнавшая, что беременна от тебя. Много веков живи — много веков учись.

— Наш предводитель Бао Ки, зная твою любовь к старинным предметам нашего народа, прислал тебе этот подарок, — сладким голосом произнес Бао Пын и двумя руками предложил мне старинную, позеленевшую местами, бронзовую чашу для байцзю в виде быка, спина и верхняя часть головы которого были поднимавшейся крышкой.

— Не могу принять такой ценный подарок! — выполнил я положенную часть ритуала.

— Не огорчай нас отказом! — ритуально настаивал он.

После чего я согласился и отдарил серебряными карманными часами с музыкой, показав, как заводить их.

— Я правильно понял, что время опии ума по пять серебряных монет закончилось? — как бы шутливо поинтересовался я.

— Ты, как всегда, проницателен, мой друг! — слишком искренне воскликнул Бао Пын. — Все меняется и цены тоже. Тебе уже, наверное, рассказали, как многоуважаемый. долгих лет ему жизни, циньчай дачэнь Линь Цзэсюй уничтожил весь опиум из Тринадцати факторий.

— Попросил его сделать это, чтобы заработать побольше, — пошутил я.

Контрабандист отнесся к моим словам серьезно и сказал подобострастно:

— Я знаю, что у тебя очень хорошие отношения с циньчаем дачэнем.

— Он считает меня своим учеником, — сообщил я, хотя всё с точностью до наоборот, и полюбопытствовал: — А тебе не предлагал поучиться у него?

— Нет, я из крестьянской семьи, плохо образован. Все мои знания — немого болтаю на одном из языков гвайлоу, поэтому меня иногда приглашают, как переводчика, — скромно молвил контрабандист.

— Твои односельчане, наверное, радуются, что тебе оказывают такую честь? — стараясь говорить серьезно, спросил я.

— Это надо для общего дела, — коротко ответил он и поменял тему разговора: — Мы готовы купить опиум по тридцать пять долларов за большую головку. Сколько сможешь продать?

Интересно, кто ему слил цену? Танка стараются держаться подальше от хакка. Остается Мань Фа, но, скорее, не он сам, а кто-то из людей торговца.

— Как другу, — произнося эти слова, я широко улыбнулся, — уступлю тебе всё, что осталось — двести сорок восемь ящиков.

— Сейчас подойдут «взлетающие драконы», и мы заберем их. Попробуем успеть до рассвета, а если нет, то следующей ночью доберем остаток, — пообещал он.

— Можете не спешить. Ко мне и днем никто не сунется, — проинформировал я.

— Знаю, но на нас могут напасть. У нас нет такого влиятельного защитника, как у тебя, — с горькой иронией молвил Бао Пын.

49

Борода у Чарльза Эллиота становилась все длиннее, а до решения проблемы с опиумом, то есть до победы Британии еще далеко.

— Клара требует, чтобы я сбрил ее, но зарок есть зарок, держусь пока! — весело поделился он.

— Эскадра прибудет в конце лета, — сообщил я, хотя он и так это знал из письма, присланного канцелярией генерал-губернатора Индии.

— Вот тогда и поговорим с китайцами, а то они совсем обнаглели. К острову Вампоа для грузовых работ пропускают только те корабли, капитаны которых клянутся, что не будут привозить опиум. Всем подданным королевы Виктории я приказал не давать никаких обязательств. Приходится торговать через французов и янки, твоих сограждан, которые оказались не такими принципиальными, — рассказал он и заявил торжественно: — Ничего, скоро мы научим этих дикарей правилам свободной торговли!

Как по мне, лучше бы не научили. Текущая ситуация устраивала меня полностью. Можно сказать, получил практически монополию на торговлю опиумом в Гуанчжоу. За один этот рейс наварил больше, чем за предыдущие годы.

К острову Вампоа мы подошли во второй половине дня вместе с приливом. Неподалеку от него стояли десятка два китайских военных джонок. Ни с одной нам не посигналили, ни прислали лодку с досмотровой командой. Шхуна у меня приметная, не похожа на клипера ни размером, ни высотой мачт, и, как предполагаю, Ван Сяомэй, командир одной из них, рассказал коллегам, с кем я корешую.

Джонатан Липман прибыл на маленьком сампане с единственным гребцом. Может, мне показалось, но лицо его стало бледнее. То ли вылечился от малярии, то ли с перепугу. Все время, пока были на главной палубе, с опаской посматривал на китайские военные джонки.

— Что, обыскивали вас очень грубо во время налета? — поинтересовался я у очевидца, потому что то, что слышал из третьих уст, было немного чересчур даже по китайским меркам.

— Они вели себя нагло! Они украли мои позолоченные настольные часы с музыкальным боем! Надеюсь, наша армия накажет их за всё! — выпалил обычно спокойный, даже занудный клерк.

За часы с боем я бы тоже дал бой всему Китаю.

— Но не били? — задал я уточняющий вопрос.

— Нас нет, только слуг-китайцев, — ответил он.

А мне рассказывали жуткие истории. Люди не любят слушать о живых врагах что-либо хорошее. Или плохое, или ничего.

— Будут и вас бить, если сюда придет британский флот и начнет прививать свободную торговлю. Так что перебирайся в Макао, — посоветовал я.

— Кто-то должен присматривать за товаром. На слуг нельзя положиться, всё разворуют, — произнес Джонатан Липман как-то не очень убедительно.

— Наверное, тебе доплачивают за риск? — поинтересовался я.

— Да, тройное жалованье получаю, — признался он.

Если учесть, что и до этих событий имел он раза в три больше, чем клерк такого уровня в Британии, то сейчас и вовсе сказочное жалованье получает. Это не считая левые доходы, которые наверняка тоже есть. Китай прививается быстро.

— Ты женат? — спросил я, хотя раньше мы бесед на личные темы не вели, не принято это у англичан между малознакомыми людьми.

Он замялся, произнес виновато:

— Живу с китаянкой. У меня была девушка там, дома, в Эксмуте. Это в графстве Эксетер, на юго-западе острова.

Я чуть не ляпнул, что бывал там.

— Мы собирались пожениться, когда заработаю здесь денег и вернусь, но не дождалась, вышла за другого, — печально сообщил Джонатан Липман.

Большая трагедия маленького человека. Я простил ему нелестные отзывы обо мне.

— «Если невеста сбежала к другому, то неизвестно, кому повезло», — процитировал ему строку из песни, модной в годы моей юности. — Зато вернешься отсюда богатым.

— Всё равно обидно, — признался он, вздохнул тяжело и перешел к делу: — Опиума у нас больше нет. Могу предложить, перечислю по снижению цены фрахта, фарфоровую посуду в ящиках с рисовой соломой, рулоны шелковых тканей и чай в мешках. Первых двух товаров мало, подвоз перекрыли.

Фарфор возить выгоднее при условии, что сдашь целым, а разбиться может не только из-за шторма, но и при погрузке-выгрузке. Если не уследишь за грузчиками, вычтут ущерб из фрахта. Стоит фарфор здесь не очень дорого, не сравнить с европейскими ценами, но придется долго ругаться с представителями грузополучателя из-за каждой разбитой тарелки.

— Давай сколько есть шелка, а остальное доберем чаем, — предложил я.

— Подвоз груза организуют твои сограждане из «Рассел и Ко». Якобы получишь товары от них. Нам нельзя, — предупредил Джонатан Липман.

— Меня просветил Чарльз Эллиот, — сказал я. — Завтра встречусь с ним. Может, что-нибудь надо передать ему?

— Передай, что я еще жив, — скривив бледные губы в зловещей улыбке, мрачно пошутил желтолицый клерк.

Юмор у него тоже малярийный.

50

Ночью мне приснилась Мацзу. Бледная фигурка, словно бы сотканная из тумана, плавно скользила по спокойному морю к какому-то большому острову. Он казался знакомым, я видел его часто, но никак не мог вспомнить, где расположен и как называется. Так и не определил ни во сне, ни наяву. Сделав ранее вывод, что богиня Мацзу имеет хорошую привычку предупреждать меня о надвигающейся опасности, я первым делом оглядел море с полуюта, где ночевал. Горизонт был чист. Ни островов, ни судов. Курсом полный бейдевинд мы не спеша двигались на юго-юго-восток, под острым углом к главным островам Филиппинского архипелага, который сейчас является испанской колонией. На подходе к длинному и узкому острову Палаван поменяем галс и пойдем в сторону материка, к территории будущего Вьетнама, а потом повернем к острову Калимантан, называемому англичанами Борнео, и от него проследуем к Сингапуру. До первой точки поворота нам добираться не менее суток. Других островов по пути нет. Ближние по левому борту примерно на таком же расстоянии.

Убедившись, что ничего нам не угрожает, я решил, что богиня на этот раз дала маху, и пошел в каюту, чтобы, пока не жарко, подсчитать там доходы и расходы. Если делать это, сяду на полуюте, Поль Фавро обязательно будет заглядывать через мое плечо. Не потому, что его так уж интересуют финансы, а от скуки. Курс на его вахте менять не будем, погода хорошая, вот он и будет прогуливаться от борта к борту, по пути удовлетворяя здоровое любопытство.

Где-то через час из «вороньего гнезда» донесся крик впередсмотрящего:

— Слева впереди три большие джонки, идут в нашу сторону!

Если бы не сон, я бы не обратил внимания. В этих краях много рыболовных судов разного размера. Ловят тунца, сельдь, сардину…

Для матроса-китайца все суда — джонки, только прилагательные к ним разные, а на самом деле это были проа — узкие длинные суда с бревном-балансиром с наветренного борта, заостренного с обоих концов и прикрепленного к корпусу двумя балками, между которыми обычно делают настил решетчатый, как для отдыха на нем, так и для уменьшения крена, когда туда перебирается часть экипажа. Наветренный борт изогнутый, а подветренный плоский и всегда выше, наращен леерными досками, чтобы не зачерпывал воду при сильном крене. Нос и корма одинаковые, меняются названиями по ситуации. При смене галса не разворачивают проа, а переносят рулевое весло на противоположный конец, борт с балансиром опять становится наветренным и двигаются в обратную сторону. У этих судов мачта-однодревка, часто бамбуковая. Парус — равнобедренный треугольник, так называемая «клешня краба»: немного изогнутые рей и гик одинаковой длины, связанные под углом пятьдесят-шестьдесят градусов, крепятся сочленением в той части судна, которая на данный момент является носом. Второй конец рея поднимается на мачте на определенную высоту в зависимости от направления ветра и с помощью шкота управляют вторым концом гика. Образуется что-то типа крыла с мощной подъемной силой, и проа при свежем ветре глиссирует, разгоняясь узлов до двадцати и даже более. Против ветра они ходят быстрее и круче всех известных мне нынешних плавсредств. Зная это, я приказал своему экипажу срочно готовиться к бою.

— Они же далеко! — удивленно воскликнул Поль Фавро. — Наверное, идут по своим делам.

— Ты сильнее удивишься, когда через несколько минут догонят нас. Они быстрее клиперов, — привел я понятное ему сравнение.

И не ошибся. Проа шли именно по нашу душу. Два атаковали с носа с разных бортов и под таким углом, чтобы не оказаться под обстрелом наших бортовых пушек и трудно было попасть в них из погонной из-за значительного бокового смещения цели. Третье собиралось напасть с кормы под таким же углом. У всех трех на носу по вертлюжной однофунтовой пушке, а у атаковавших с носа еще и на бортах по паре. На каждом проа человек тридцать, причем часть экипажа на помосте. На головах у пиратов конические соломенные шляпы. Доспехов никаких. Вооружены короткими копьями и луками. Мушкетов заметил всего пару. Отважные голодранцы, решившие быстро разбогатеть.

Расчетам погонной и ретирадной пушек я приказал:

— Заряжайте картечью и бейте по парусу, — а бортовых: — Стрелять по экипажам, когда будете различать их лица.

Бой начали пираты. Сперва пальнула пушка с проа, что держал курс на левую скулу шхуны, потом с того, что на правую. Первое ядро проскакало по волнам метрах с пятидесяти от цели, второе пролетело над полубаком, никого не задев. Наверное, провоцировали, чтобы мы в ответ разрядили свои пушки и дали им время прижаться к корпусу «Мацзу». Не получилось. Расчет погонной пушки выждал и первым же выстрелом картечью снес, продырявив во многих местах, парус у левого проа, и зацепил несколько человек.

— Помалу влево! — приказал я рулевому.

Шхуна начала медленно поворачивать на ветер. Правый проа решил, что собираемся обстрелять его, и тоже начал поворот. По нему выстрелила погонная пушка, но по паруса не попала, неверно учли упреждение, хотя несколько человек на платформе зацепила. Двое свалились в море и не вынырнули.

Мы прошли вдоль проа, лишившегося паруса, и по очереди из трех пушек правого борта с дистанции полкабельтова по очереди расстреляли картечью тех, кто находился на ней. Десяток пиратов, располагавшихся на платформе, словно ветром сдуло после первого выстрела. Может, сами спрыгнули, а может, картечь помогла. Из воды появилась пара черноволосых голов без шляп и быстро укрылась за корпусом проа, уцепившись смуглыми руками за балки платформы. Дальше пусть с ними акулы разбираются. Я заметил в воде темные тени, которые приплыли на запах крови.

Мы продолжили делать циркуляцию, намериваясь стрелять по двум оставшимся вражеским проа с двух бортов. По тому, что собирался напасть с кормы, пальнула наша ретирадная пушка и промазала и готовились сделать то же самое бортовые пушки. На проа поняли это и шустро перенесли сочленение гика с реем на противоположную часть судна, которая сразу превратилась из кормовой в носовую, и, быстро набрав скорость, полетели курсом галфвинд в сторону Филиппинского архипелага. Их примеру последовало и другое, пока еще целое проа.

Выписывать маневры и спасать уцелевших пиратов с третьего я не захотел. Ничего ценного у них нет, сто́ят, как рабы, дешево, больше еды сожрут. Корпус у подбитого проа, вроде бы, целый. Пусть подрейфуют на нем в открытом море. Глядишь, свои вернутся и подберут или течение и ветер прибьют к какому-нибудь острову. Будет время хорошенько подумать, стоит ли заниматься пиратством? Этот промысел требует не только отваги, но и мозгов и, конечно, удачи. Джентльменов неудачи не бывает.

51

К моему удивлению, Роджер Найман сдержал обещание, оставив для меня две девятифунтовки на роль погонных орудий, две двенадцатифунтовые карронады и одну шестнадцатифунтовую. Чем хороши хвастуны, так это способностью плюнуть на любые запреты, лишь бы доказать свою исключительность.

— Всё, что смог! — разведя руки, сказал он в оправдание по поводу непарности шестнадцатифунтовой карронады. — Остальное забрали наши военные.

Я подумал, что для Линя Цзэсюя две пушки и три карронады будет немного чересчур. Британские девятифунтовки ничем не отличаются от китайских, разве что изготовлены из крепкого чугуна и ствол высверлен в болванке, а не отлит сразу, как все еще делают здесь. Да и двенадцатифутовые карронады ему ни к чему, хватит одной шестнадцатифунтовки. Она точно такая же, только немного больше, и, главное, сильно отличается от китайских пушек. Пусть поломают голову над ней, постараются понять, зачем нужна такая короткая. Столкновение с пиратами убедило меня, что надо усилить огневую мощь шхуны, поэтому установил по шестифунтовке на полубаке и полуюте, как погонную и ретирадную, а девятифунтовки и двенадцатифунтовые карронады — на главной палубе «Мацзу». Шестифунтовые пушки будут помогать им. В трюма до упора натрамбовали опиума, купленного на собственные деньги. Я теперь мог позволить себе отказаться от фрахта. Да и Джон-компани, по большому счету, нечего было предложить мне для перевозки в Кантон. Разве что снабжение для эскадры, которая снялась на два дня раньше нас. Я пообещал Генри Смиту, что догоню их, потому что смогу идти круче к ветру. Коммодор недавно стал кавалером ордена Бани за захват Адена. Название награда получила за то, что перед церемонией отличившийся обязан был помыться. Сложное предварительное условие. В Британии до сих пор многие мылись реже, чем получали ордена.

Само собой, задержался я из-за Эмили Кушинг. Ее муж все еще был в командировке, но к следующему моему приходу в Калькутту должен вернуться. Так что мы наслаждались коротким периодом относительной вседозволенности. Судя по взглядам обитателей Дома правительства, о нашей связи знали все, но, поскольку мы не афишировали отношения, никто «не замечал».

— Надоело мне встречаться с тобой украдкой. Давай уплывем в Америку или во Францию, Бельгию и заживем, как муж и жена. Деньги у меня уже есть, хватит на поместье и безбедное существование, — предложил я однажды ночью после бурных ласк.

По тому, как напряглась Эмили, понял, что она одновременно мечтала и боялась услышать эти слова. Для общества, а рано или поздно тайное станет явным, она будет всего лишь содержанкой, которую не пустят в «приличный» дом. Британская женщина из хорошей семьи не может пасть так низко.

Эмили поцеловала меня в щеки, как догадываюсь, отблагодарив за осуществление мечты, после чего сказала:

— Давай не будем спешить.

Британскую эскадру мы догнали в северной части Малаккского пролива. Я передал коммодору Генри Смиту почту, пришедшую после его отплытия. В письме от генерал-губернатора Джорджа Идена сообщалось о взятии Кабула и занятии афганского трона Шах-Шуджем, ставленником британцев, армия которого из тринадцати тысяч человек содержалась на деньги Джон-компани. Коммодора поздравляли с награждением орденом Бани и приказывали сделать всё возможное и невозможное, чтобы спонсоры войны как можно скорее перестали терпеть убытки в Кантоне из-за своеволия китайских властей.

— Что, по-твоему, надо сделать там в первую очередь? — спросил меня Генри Смит.

— Зачистить эстуарий реки Жемчужной от китайских военных кораблей. Тогда наши торговые корабли смогут безбоязненно совершать там грузовые операции, — посоветовал я.

— Я думал начать с освобождения Тринадцати факторий, где склады с товарами. Кому они будут продавать опиум в эстуарии реки⁈ — удивился коммодор.

— Ты же читал мой доклад. На реке несколько батарей, пусть и не самых грозных, и в городе очень большой гарнизон. На месте увидишь, что Кантон — это не маленький Аден. Пока будешь захватывать Тринадцать факторий, потеряешь людей и корабли зазря. Так что лучше перекрыть выход из реки Жемчужной, не давать китайцам торговать. Там преимущество будет на твоей стороне, потому что военного флота у них практически нет, а тот, что есть, плохо обучен и неопытен, самое большее участвовал в разборках со слабо вооруженными пиратами, — объяснил я. — Думаю, Чарльз Эллиот скажет тебе то же самое.

— Ладно, поговорю с ним и потом приму решение, — сделал вывод Генри Смит.

После этого я обогнал эскадру, чтобы первым добраться до Макао, продать опиум и избавиться от шестнадцатифунтовой карронады до того, как припрется этот придурок и начнет ломать дрова со свойственной британцам самоуверенностью.

52

Остров Хоуван стал моей новой базой возле эстуария реки Жемчужной. Как догадываюсь, танка и Мань Фа договорились с местными рыбаками, чтобы те сразу сообщали о приходе «Мацзу», потому что появились и те, и другие покупатели почти одновременно и сразу после того, как мы встали на якоря. Мне даже не пришлось посылать гонца к ним.

Первыми были гонконгские танка, и я успел поговорить с У Бо. Старик держится бодрячком, хотя движения стали медленными, плавными, будто воздух для него теперь более плотный. Он подарил мне традиционную розовую жемчужину, я отдарил розовой восьмигранной музыкальной шкатулкой, при открытии которой исполнялся отрывок из «Вальса дождя» модного сейчас Франца Шуберта и перед зеркалом, вделанном в крышку, кружилась девушка в длинном белом платье.

— Мацзу! — восхищенно воскликнул У Бо, увидев ее.

Вообще-то у девушки европейское лицо, но такое маленькое, что при плохом зрении не трудно принять за китаянку. Именно на это я и рассчитывал. Судя по счастливому взгляду старика, подарок оказался в жилу.

Я рассказал ему о приближении британской эскадры и о том, что коммодор проинформирован о танка, будет относиться к ним с большим доверием, чем к китайским торговцам и проституткам. У Бо сообщил мне последние новости, главная из которых — цена на опиум продолжает расти, потому что предложение упало практически до нуля. Хакка подвозят немного из Сингапура, но этого не хватает миллионам наркоманов. Мы договорились, что продам танка опиум по сорок пять долларов за большую головку (двадцать пять за фунт), и сразу приступили к погрузке.

В это время прибыли макаоские танка и Мань Фа на большой джонке. Последний, узнав, на какую цену согласился У Бо, поморщился, но торговаться не рискнул, купил тысячу ящиков опиума. Есть ведь еще и хакка, которые наверняка уже знают о прибытии шхуны и готовятся наведаться ночью. Видимо, еще и поэтому он не побоялся начать погрузку сразу, не дожидаясь темноты. Значит, уверен, что китайские таможенники не тронут меня и заодно их. Подозреваю, что у него есть покровители среди китайских военных моряков, которые знают, кто крышует меня, поэтому крышуют его. Я даже догадываюсь, кто именно. По крайней мере, Мань Фа точно знал, где находится джонка под командованием Вана Сяомэя.

— Предай ему, пусть приплывет сюда завтра днем, — попросил я.

— Обязательно передам твое пожелание, но не уверен, что он согласится плыть сюда, — виновато произнес купец.

— Ты сильно удивишься, когда увидишь, с какой радостью он отзовется на мое приглашение! — улыбаясь, заявил я.

Мань Фа понимающе ухмыльнулся, решив, что Ван Сяомэей огребет нехилую взятку, и еще раз заверил меня, что передаст мои слова настолько быстро, насколько сможет.

К прибытию «взлетающих драконов» хакка около полуночи у обоих наших бортов было свободно. На этот раз Бао Пын возглавлял эскадру из двух дюжин плавсредств. Дела у хакка идут в гору. Я подарил ему бутылку забористого португальского портвейна, купленного в Калькутте у испанского капитана, приплывшего за опиумом для соплеменников. Британцы травили всех врагов, а не только китайцев.

Контрабандист-переводчик вручил мне бронзовую стопку, небольшую, но явно не новодел:

— Мы слышали, что тебе нравятся наши старинные предметы из бронзы,

Уверен, что ни с танка, ни с Манем Фа он не встречался, но новую цену уже знал или хорошо изобразил осведомленность. Впрочем, догадаться, что она подрастет и насколько, не составляло труда.

— Мы заберем всё оставшееся, — предложил Бао Пын.

— Если успеете за две ночи, — предупредил я. — Сюда идет большая эскадра гвайлоу. Не хочу, чтобы они увидели.

— Уложимся, — заверил он.

Мы нагрузили всех «взлетающих драконов» до рассвета.

— Будьте осторожны. Сюда утром поплывет военная джонка, — предупредил я перед расставанием.

Боа Пын понимающе улыбнулся и кивнул. У меня появилось впечатление, что мы с ним вместе разводим кучу народа, не разбираясь, где свои, где чужие.

Ван Сяомэй пригреб во второй половине дня, как будто сам сидел на веслах и делал перерыв на послеобеденный сон. Наверное, хотел показать, что не такая уж я важная птица, чтобы лететь ко мне стрелой. С трудом передравшись на шхуну, он всем своим видом показывал, что главнее меня, что приплыл только ради того, чтобы послушать нижайшую просьбу никчемного гвайлоу. Я не стал издеваться над пожилым неудачником, потому что время поджимало: сегодня вечером, самое позднее завтра днем должна прибыть британская эскадра.

— Мы сейчас быстро перегрузим на твою джонку кое-что очень большое и тяжелое, завернутое в джутовую ткань и завязанное. Ты доставишь его нашему общему знакомому как можно быстрее. Это дело государственной важности. Никто не должен видеть, что там, и рассказывать, что что-то брали у меня, и вообще вас здесь не было, — строго изложил я и добавил малость сладкого: — Уверен, что успешное выполнение этого задания не останется без награды.

— Я все понял, выполню, как надо! — сразу подтянувшись внешне и внутренне, отчеканил Ван Сяомэй.

Он лично проследил за перегрузкой и даже спустился в трюм джонки, чтобы проверить, не порвалась ли ткань. Уверен, что Ван Сяомэй, как и многие члены экипажа джонки, догадался, что это пушка, не похожая на их собственные. Гвайлоу продают секреты китайцам, китайцы — гвайлоу… Международный пинг-понг.

53

У меня сложилось мнение, что в Китае не может быть секретов в принципе. Слишком много людей в этой стране. При такой толкотне трудно что-то скрыть. Вот где раздолье для шпионов. Просто слушай и запоминай. Уверен, что и среди членов моего экипажа есть доносчики, которые подробно сообщают циньчай дачэню и не только ему, где бывала шхуна, что возила и чем занимался судовладелец на берегу. Не знаю, кто проболтался Линю Цзэсюю о моей симпатии к Мацзу, но во время погрузки шелка у острова Вампоа приплыл на сампане посыльный — тот самый юноша, который готовил нам чай в резиденции циньчай дачэня — и вручил подарок от друга из Хоугуаня. Это была изящная золотая статуэтка богини, как бы собравшейся оглянуться на бегу. Такую не изготовишь за пару дней. Значит, была заказана заранее. То есть Линь Цзэсюй знал обо мне слишком много. Несмотря на маленький размер, весила статуэтка более килограмма. Шестнадцатифунтовая карронада обошлись мне намного дешевле. Это не считая художественную ценность статуэтки, которая удорожала ее на порядок, а то и на два. Я установил золотую Мацзу в специальном, закрываемом на ключ шкафчике в своей каюте. Пусть и дальше охраняет нас. Постепенно превращаюсь из атеиста в язычника.

Ненужные пока трехфунтовые пушки я оставил на верфи Педро Косты. Рядом с ними укрыли джутом груду из бревен и досок, издали напоминавшую упакованную шестнадцатифунтовую карронаду. Если вдруг англичане узнают, что она попала к китайцам, и начнут пускать пузыри, им сообщат, что была тайно ночью подменена на верфи, о чем узнали, проверив только вот сейчас.

Перед отплытием в Калькутту наведался к острову Гонконг, возле которого стояла на якорях британская эскадра и американские клипера, нагруженные турецким опиумом. Там теперь ставка Чарльза Эллиота. На малозаселенном острове обосновались около двух тысяч подданных королевы Виктории. Еще в июле пять британских матросов нажрались байцзю и в лучших национальных традициях начали объяснять превосходство англосаксов над другими народами, забив толпой насмерть одного аборигена и несколько покалечив. Главный смотритель потратил четыреста фунтов стерлингов (триста семье погибшего, а остальные на взятки чиновникам), пытаясь замять инцидент. Не получилось. После чего он устроил суд над преступниками, пригласив китайские власти в качестве зрителей. Глупее не придумаешь, о чем ему и передали от Линя Цзэсюя, напомнив, что находятся они в Таньчао, а не на острове Британия. В итоге китайцы запретили продажу продуктов и воды британцам и потребовали, что гвайлоу убрались из Макао и даже покинули эстуарий реки Жемчужной. Вход был разрешен только купцам, которые везли легальные товары. Губернатор португальской колонии Адриан Акасиу да Сильвейра Пинту, занявший этот пост в феврале позапрошлого года, решил не вмешиваться в конфликт и попросил Чарльза Эллиота покинуть город.

В том месте, где, если не ошибаюсь, будет построен Международный финансовый центр — восьмидесятивосьмиэтажный (согласно китайскому поверью, две восьмерки — магическое число, приносящее успех в делах) небоскреб высотой четыреста пятнадцать метров — сейчас возводят каменно-деревянные двухэтажные здания для чиновников и их семей, а ближе к проливу — казармы и пакгаузы. Деньги у Джон-компани есть, поэтому строительство идет полным ходом. Сотни, если не тысячи, китайцев трудятся на благо врагов своего народа. Это я подсказал главному смотрителю за британской торговлей расположить здесь свою резиденцию. Гонконгцы не оценят это и не поставят мне памятник. Хотя и Чарльзу Эллиоту, вроде бы, тоже, по крайней мере, мне на глаза не попадался.

Прибыл я к острову, чтобы малость подзаработать и на вырученные деньги построить особняк для себя. Если Эмили Кушинг не хочет возвращаться со мной в Европу, может, согласится остаться с милым здесь? Тем более, что шалаш будет в лучших британских традициях и немалых размеров.

Одним из стоявших на рейде клиперов была «Юдифь Перкинс» под командованием моего друга Бернарда Бишопа. Трубка у него теперь была пенковая в виде головы пирата. Читая в детстве романы, я был уверен, что такие трубки делают из пеньки, и пытался понять, почему они не сгорают? Или веревкой просто обматывали мундштук, но для чего? Побродив по эпохам, узнал, что пенка — это пористый белый минерал, похожий на морскую пену, благодаря чему и получил название. Опытные курильщики утверждают, что он хорошо охлаждает дым и впитывает смолу. Я бросил курить еще в первой своей эпохе, так что верю им на слово.

— Как хорошо, что ты приплыл! — увидев меня, радостно заорал капитан, будто отдавал приказ в бурю.

— Только не говори, что у тебя завис груз опиума! — произнес я шутливо.

Легонько толкнув меня кулаком в грудь, он обнял меня за плечи и потащил в свою каюту, сообщив на ходу:

— Именно это я и собирался тебе сказать! Я готов сбыть его по дешевке, хотя бы по семь… и даже по пять долларов за фунт, лишь бы не торчать здесь!

В каюте был бардак, словно после шторма. Видимо, у капитана поменялся стюард, потому что раньше порядка было больше.

— Небось, хочешь побыстрее вернуться к молодой жене? — ехидно полюбопытствовал я.

— Опять ты угадал! Я крестил Мэйли, дал ей христианское имя Маргарет и потом обвенчался. Моя родня была не в восторге. Видел бы ты их рожи на свадьбе! — Он загоготал, показав крупные, желтые, прокуренные зубы. — Ничего, привыкли. Она родила мне сынишку Кристофера перед самым моим уходом в рейс. Мои родители решили, что брак одобрен богом, и пообещали заботиться о ней до моего возвращения.

— С местными контрабандистами не пробовал договориться? — спросил я.

— Их сюда не пропускают. Британцы открываю огонь по любой подозрительной джонке, — сообщил он.

— Да, не повезло тебе. Что ж, пять долларов за фунт не обещаю… — мрачно начал я, сделал продолжительную, театральную паузу, наслаждаясь скисшим лицом капитана, после чего толкнул его кулаком в плечо и. улыбаясь, продолжил: — … но могу забрать весь твой опиум по десять. Судовладельцу скажешь, что продал по семь. Остальное — твой навар за дружбу с нужным человеком. Можешь считать моим свадебным подарком.

— Ты серьезно⁈ Сможешь продать его по такой высокой цене⁈ — удивленно воскликнул Бернард Бишоп.

— И даже дороже, но остальное будет уже моим наваром, — сказал я.

— Я согласен, продавай, за сколько сможешь! — радостно замахал он руками, после чего вспомнил: — Я вина тебе привез. Сейчас крикну юнгу, чтобы принес.

— Это ты правильно сделал! — одобрил я. — Выпьем его после окончания сделки. Сейчас у меня должна быть светлая голова. Надо смотаться на берег, потолковать кое с кем. А ты снимайся с якорей, переходи на противоположную сторону острова. Там между двумя длинными полуостровами есть удобная бухта Тай Там. Я приду туда до темноты.

— Уже снимаемся! — радостно проорал Бернард Бишоп и, открыв дверь каюты, скомандовал аврал экипажу: — Все руки на палубу!

54

Чарльз Эллиот жил со своей семьей в маленькой избушке из бамбука и тростника в деревне на два десятка домов, которую всю выкупили у китайских рыбаков. Как рассказал мне главный смотритель, цену заплатили настолько хорошую, что следующие несколько дней к ним приплывали аборигены из других населенных пунктов, расположенных по соседству, и предлагали купить и у них, причем дешевле. Его и жену новое жилье явно не радовало, зато дети, весело крича, носились по грунтовой, пыльной улице.

— В дом не приглашаю, сам понимаешь… — извиняющимся тоном произнес он.

— Это временные трудности. Скоро здесь будет большой, благоустроенный город, — напророчил я.

— Надеюсь, твой китайский пророк был прав! — криво усмехнувшись, молвил Чарльз Эллиот.

Я навешал ему, что знакомый китайский прорицатель предсказал, что на острове Гонконг будет один из главных финансовых центров мира. Судя по усмешке, мне не шибко поверили, но другие острова в этом районе еще хуже. Этот хотя бы отделяет от материка всего лишь узкий пролив, хорошо защищенный от ветров и волн.

— Я слышал, у вас проблемы со снабжением, — перешел я к делу.

— Да, китайцы перекрыли все каналы подвоза продуктов и даже воды. Колодцы в округе отравили. Приходится возить ее издалека, — рассказал Чарльз Эллиот.

— Отравили колодцы⁈ — удивился я. — Странно! А где воду берут крестьяне, живущие здесь⁈

— Понятия не имею… — начал он и задумался. — Думаешь, нас обманули?

И даже развели, как тупых лохов, но говорить это не стал.

— Могу наладить поставку провианта по завышенным, конечно, ценам. Взамен мне нужно место для строительства дома, — предложил я и уточнил, усмехнувшись: — Неподалеку от твоего.

— Я не для себя строю. Надоело мне здесь, написал в Лондон, чтобы прислали замену. Это будет резиденция представителя королевы, — сообщил он.

— Жаль! — искренне произнес я. — В любом случае это здание будет в центре будущего города, как и соседние, а мне не нравится жить на окраине.

На самом деле я не люблю постоянный движ и гам, толкотню центральных улиц, но в ближайшие годы здесь будет малолюдно, а потом земля подорожает в сотни раз, и мои потомки скажут мне огромное спасибо.

— Хорошо, я распоряжусь, чтобы тебе выделили участок, — согласился он.

Мы договорились о цене на продукты, куда их будут доставлять, сигналах, чтобы отважные британские вояки не перебили союзников, после чего я откланялся и убыл на «Мацзу», чтобы до темноты успеть добраться до бухты Тай Там. Там у меня назначено рандеву не только с Бернардом Бишопом, но и с танка, гонконгскими и макаоскими, и Манем Фа, и хакка.

Не помню, что будет на берегах бухты через полторы сотни лет. Наверное, курортная зона. Места здесь красивые. Пока имеются две рыбачьи деревушки, у обитателей которых наступили золотые времена, потому что продают улов богатым гвайлоу в разы дороже, чем раньше своим соплеменникам. Сампаны танка уже стояли у обоих бортов «Юдифь Перкинс»: у левого гонконгских, у правого — макаоских. Шло ускоренное обслуживание сексуально озабоченных матросов клипера.

На сампане У Бо перестановки в пространстве под навесом. Старая деревянная Мацзу исчезла. На ее месте стоит розовая музыкальная шкатулка. Когда я зашел под навес, хозяин поднял крышку — и под музыку Шуберта закружилась керамическая девушка в белом платье. У Бо был счастлив, как ребенок. Что малое, что старое…

— Я договорился с гвайлоу, что вы будете привозить им рис, пшеницу, свиней, кур, яйца, овощи, фрукты — в общем, все съестное, и они будут покупать в два раза дороже. Утром сведу тебя с их чиновником, с которым будете торговать, — предложил я предводителю гонконгских танка.

— Хорошо, сделаем, как ты говоришь, — сразу согласился он.

После чего У Бо сказал, сколько ящиков опиума готов купить, и проболтался, что цена на опиум стала еще выше. Миллионы китайских наркоманов не хотели жить в реальном мире. Я не стал задирать цену, продал, как и привезенный из Калькутты, по двадцать пять долларов за фунт.

Мань Фа, прибывший в самом начале ночи сразу на трех джонках, средней и двух маленьких, тоже заинтересовался предложением снабжать британцев, но захотел больше навара. Мол, слишком большие взятки придется давать гуань (чиновникам). Кстати, португальцы называют китайских чиновников мандаринами (от санскритского мандари — командир, руководитель), и это слово уже прижилось среди европейцев и американцев.

— Сведу тебя с их представителем, будешь договариваться с ним, — предложил я.

Он согласился, после чего спросил:

— Сколько буду отдавать тебе?

Я, конечно, мог бы договориться с британскими интендантами, чтобы сообщали мне, сколько и чего купили у китайского купца, но это было бы слишком напряжно для обеих сторон, поэтому предложил:

— Сделаешь разовый подарок — десяток крупных жемчужин с хорошим блеском.

Это устроило Маня Фа, как и цена на опиум. К погрузке его джонок приступили сразу после того, как от бортов клипера отошли и растворились в темноте сампаны танка.

Хакка прибыли на семи «взлетающих драконах», когда добивали трюм третьей джонки, маленькой. Первые две уже убыли куда-то на северо-восток.

— Мне поздно передали твое сообщение. Приплыл с теми джонками, которые были свободны, — объяснил Бао Пын.

Он, как и Мань Фа, захотел договариваться с британцами напрямую и поинтересовался моим процентом от сделок.

— Утром сплаваем вместе к гвайлоу и обсудишь с ними. Я помогу вам, но дальше в этом процессе участвовать не буду, отправлюсь за опиумом в Калькутту. Мань Фа пообещал мне десять больших жемчужин. Ты, как старый друг, можешь не благодарить совсем или так, как сочтешь нужным, — предложил я.

В общении с друзьями для китайца очень важно не показаться жлобом, поэтому благодарность должна быть безразмерной, но в пределах разумного. Посмотрим, как он решит это противоречие, скрестив выпендреж с жадностью.

55

Переговоры проходили в тенипод высоким деревом с широченной кроной за широким деревянным столом. Три китайца сидели на деревянной лавке по одну длинную сторону его, два европейца — по другую. Вторым был Джералд Фрейзер, представлявший британскую сторону. Это был сорокадвухлетний мужчина, длинный и ровный во всех смыслах слова. Складывалось впечатление, что его посадили на кол, но он выжил и продолжил расхаживать с ним внутри, перестав чувствовать боль и проявлять любые другие эмоции. Я бы принял его за робота, тем более, что водянистые глаза смотрели неотрывно и как бы сквозь собеседника. Все заранее были жуликами и не имели права на пощаду. Его взгляд вгонял в тоску Бао Пына и Маня Фа и даже много повидавшего У Бо заставлял тушеваться, поглядывать на меня с безмолвной просьбой о помощи. Джералд Фрейзер наотрез отказался от чая и байцзю, которые принесла молодая девушка с сампана предводителя танка. Так встречают вражеских парламентеров.

— Относитесь к нему, как к сундуку с серебряными монетами. Этот гвайлоу враг сам себе, — сделал я вольный перевод.

Аборигены закивали и попробовали изобразить улыбки.

— Что ты им сказал? — строго спросил британец.

— Что у них не получится обмануть тебя, — сделал я вольный перевод.

Бао Пын знал английский настолько, чтобы понять мои слова, поэтому улыбнулся искренне.

Джералд Фрейзер заподозрил неладное и стал еще каменистей, что ли.

— Переведи им список товаров, которые нам нужны, и цены, по каким будем покупать, — потребовал он, положив передо мной два исписанных сверху донизу листа бумаги.

Я глянул на верхние цифры, сделал вывод, что они всего на треть отличаются от рыночных, поэтому пренебрежительно оттолкнул их к чиновнику и предупредил:

— Если считаете их дураками, тогда на этом и закончим.

— Что не так? — спросил чиновник, причем по строгому выражению лица было понятно, что он действительно не понимает, почему мне не понравились такие хорошие цены. — Это намного дороже, чем мы платили в Макао.

— Так в чем же дело⁈ Отправляйтесь в Макао и купите, — предложил я.

Водянистые глаза смотрели сквозь меня. Проблесков мысли в них не наблюдалось.

— Этим людям придется рисковать жизнью, привозя вам продукты. Если их поймают, то повесят или утопят без суда. Вы защитить не сможете и не захотите, — объяснил я попонятнее и резюмировал: — Поэтому будете платить в два раза больше, чем здесь написано, или я попрошу мистера Эллиота назначить переговорщиком кого-нибудь другого.

— Это слишком много, — попробовал он брыкаться.

— У вас не та ситуация, когда вспоминают слово дорого. К тому же, заплатит в конечном итоге Джон-компани, — сказал я и задал провокационный вопрос: — Или тебе жалко денег этих жуликов и транжир⁈

Каждый порядочный чиновник, а иных не бывает, считает личным оскорблением существование богатых бизнесменов.

— Пожалуй, ты прав, увеличим из-за риска цену вдвое, — согласился Джералд Фрейзер, хотя, как догадываюсь, больше его испугал вариант с заменой на другого переговорщика.

Я переписал цены в прейскуранте чиновника, после чего Боа Пын сделал перевод на китайский в трех экземплярах, и они вместе с английскими вариантами были розданы всем участникам встречи. Теперь любой британский чиновник или офицер, которому будут доставлены продукты, обязан заплатить, исходя из расценок, указанных в этих документах.

После чего я отправился с Джералдом Фрейзером к выделенному мне участку земли, располагавшемуся метрах в пятистах от строящегося Дома правительства. Все участки между ним и моим уже осваивались другими собственниками, причем самый большой и быстрее всех возводимый принадлежал Джон-компани. Начальником стройки у них был рослый огненно-рыжий густо-конопатый ирландец Эддан О’Нейл. Я договорился с ним на кельтском языке, что параллельно займется и моим домом. Объяснил на словам, что именно хочу, и выдал аванс — все заработанное за ночь на перепродаже опиума. При этом я не буду возражать, если рабочие будут трудиться на меня, а получать зарплату у Джон-компани и строительные материалы будут оплачиваться ею же. За это буду доплачивать лично ирландцу.

— Приятно встретить сообразительного соплеменника в такой глуши! — радостно произнес Эддан О’Нейл, удовлетворенный заключенной сделкой

— Моя мама была твоей соплеменницей, а я американец, — уточнил я.

— Все американцы — это бывшие ирландцы, а все ирландцы — это будущие американцы! — выдал он, хохотнув первым и единственным.

С этим трудно поспорить, потому что сейчас основной поток эмигрантов в США из его родины. Ирландцам надоело давиться картошкой, решили переключиться на кукурузу.

56

Бернард Бишоп перед отправкой к острову Вампоа для продажи легальных товаров порекомендовал меня другим американским капитанам. Клипера по одному начали переходить в бухту Тай Там и избавляться от запрещенного груза по цене, хорошей для них и великолепной для меня. Покупали опиум танка, хакка и купец-одиночка Мань Фа и взамен привозили провизию.

Еды не хватало на всех, поэтому Чарльз Эллиот послал куттер (одномачтовое судно с гафельным парусом) «Луиза» и шхуну «Пирл» к прибережным деревням в эстуарии реки Жемчужной, чтобы купили все, что смогут. Возле полуострова Кау-лун (Девять драконов) они встретились с тремя большими китайскими военными джонками. Переводчиком у британцев был Карл Гюцтлафф, немецкий миссионер, служивший в Джон-компани и использовавший свое положение для бесплатной раздачи Библий, которые китайцы прочитать не могли, поэтому употребляли для совершенно других, более приземленных целей. Его жена Мэри — уже вторая, первая умерла при родах — заведовала в Макао школой и приютом для слепых, расположенном неподалеку от моего дома. При первом взгляде на нее, у меня в мозгу вспыхнула неоновая вывеска «Чокнутая мымра», а начиная со следующего, одно из этих слов, причем без какой-либо системы. Карл Гюцтлафф был полиглотом, прекрасно говорил и писал в том числе и на китайском, который выучил в Сингапуре, но, вот беда, так и не понял менталитет этого народа, как и других юго-восточноазиатских. Миссионер был искренне уверен, что аборигены любого возраста — это невинные дети-язычники, которых следует добрым словом и примером переманивать на путь истинный. Китайцы подыгрывали ему, считая блаженным дурачком. Они несколько часов гоняли его с одной джонки на другую, затягивая время и мороча голову. Китайский менталитет не позволял сказать твердое «нет», а тупой гвайлоу не понимал это, продолжал настойчиво тарабанить в закрытую дверь.

В итоге британцы без разрешения отправили на берег шлюпки, купили что-то, но их заставили вернуть всё. Командир шхуны сообщил это Чарльзу Эллиоту, который выдвинул китайцам ультиматум: если в течение получаса его людям не позволят купить продукты, будет открыт огонь по джонкам. Аборигены и американцы и французы с кораблей поблизости заняли места рядом с театром предполагаемых боевых действий, ожидая представление. И оно началось. К сражению подключилась даже береговая батарея и фрегат «Объем». Было много грохота и дыма, ядра летали стаями. И только наступившая темнота остановила первое великое морское сражение двух держав. считавших себя исключительными. На рассвете джонки ушли пополнить боеприпасы, что их враги сочли победой. Как я узнал позже, командир китайской эскадры Ли Энжу в свою очередь доложил Линю Цзэсюю о разгроме флота гвайлоу.

На следующее утро в бухту Тай Там прибыла узкая, быстрая, двенадцативесельная джонка с юным посланником, который передал мне привет от друга из Хоугуаня и просьбу навестить его, как можно скорее. Я тут же согласился отправиться в путь, хотя не выспался, потому что половину ночи провел, перепродавая опиум для китайского народа. Звали юношу Линь Сиконг. Он приходился племянником циньчаю дачэню. Свое имя, которое можно перевести, как Сообразительный, оправдывал. Он увлекался поэзией и по моей просьбе часть пути, пока я не заснул, декламировал стихи, не уточняя, какие его, а какие принадлежат другим авторам, поэтому не могу сказать, талантлив или нет. Это не считая того, что китайская поэзия очень оригинальна. Обычно в строках, рифмованных или нет, пять или семь иероглифов, подобранных под определенный ритм, напев, о чем и делается пометка. Одни для солиста, другие для хора. Поскольку форма сильно довлела над содержанием, а не наоборот, как принято у европейцев, китайская поэзия произвела на меня усыпляющее впечатление.

Племянник доложил об этом дяде, который и начал разговор с ироничного замечания:

— Сиконг рассказал, что наша поэзия так понравилась тебе, что ты сразу заснул.

— Не спал половину ночи, вот и отключился под монотонные напевы, — сказал я в оправдание.

— Продавал опиум? — как бы в шутку поинтересовался Линь Цзэсюй.

Я помнил, что в каждой шутке всего лишь доля шутки, поэтому изложил свои установки на этот жизненный период:

— Понимаю, что кажусь вам беспринципным дельцом, который с одной стороны порицает употребление опиума и помогает вам, а с другой наживается на нем и помогает британцам. Я знаю, что этот процесс невозможно остановить ни мне, ни вам, ни хуанди. Значит, надо если не возглавить, то хотя бы поиметь с него. Тем более, что в моей стране торговля опиумом сейчас не считается преступлением, и она не является союзником или врагом Таньчао и Британии.

Не стал говорить ему, что я не американец, что для моей родины обе стороны нынешнего конфликта — враги, только одни уже сейчас, ведь через полтора десятка лет начнется Крымская война, а другие в более далеком будущем. Так что помогаю борьбе жабы и гадюки. Пусть взаимоистребляются.

— Эти британцы оказались не так сильны, как ты говорил. Наши отважные моряки потопили их двухмачтовую джонку, — насмешливо произнес Линь Цзэсюй.

— Ваша победа оказалась настолько тайной, что британцы даже не заметили потерю своей шхуны, — тем же тоном заявил я.

— Ты хочешь сказать… — начал он.

— … что твой подчиненный немного приврал. У британцев всего трое раненых, — сообщил я.

— Ли Энжу опять обманул меня! — возмутился циньчай дачэнь. — Я уже отправил гонца к хуанди с докладом о победе, и теперь тоже буду выглядеть вруном!

— Ничего страшного. Вряд ли кто-нибудь узнает, как было на самом деле. Слишком далеко отсюда до Бэйцзина, — успокоил я.

— Не в этом дело! — огорченно воскликнул он. — На основании ложных докладов наш хуанди принимает неверные решения. Он приказал мне писать только правду, какой бы горькой ни была, а я подвел его.

— Пошли второго гонца с честным докладом, — предложил я.

— Это еще хуже. Скорее всего, первый останется незамеченным, а если я пришлю второй, то запомнят только то, что в предыдущем я наврал. Ты не догадываешься, сколько у меня врагов при дворе, готовых воспользоваться любой моей оплошностью, — объяснил Линь Цзэсюй.

— Почему же, очень даже догадываюсь. Ровное зеркало — самый опасный враг кривых, — сказал я.

Польщенный циньчай дачэнь произнес, сочтя, наверное, свои слова ответным комплиментом:

— В тебе пропадает придворный!

— Предпочитаю быть свободным человеком! — отмахнулся я.

— Ты даже не догадываешься, как я порой завидую тебе! — признался мой титулованный собеседник, после чего сделал знак племяннику, который с набором для чаепития на большом, деревянном, черном с красными цветами подносе молча ждал в другом конце помещения.

Юноша быстро приготовил нам белый чай, разлил по пиалам и сразу удалился.

— Как ты предлагаешь поступить с британцами? — сделав пару глотков чая и успокоившись, спросил Линь Цзэсюй.

— Никак, — ответил я. — Считай случившееся страшным сном, а чтобы он не повторился, прикажи своим военным морякам «не замечать», как враги закупают провизию у ваших крестьян. Голодный человек на пути к еде превращается в дракона, — перефразировал я китайскую поговорку. — Так что пусть ваши бедняки немного заработают, а враги расслабятся. Наслаждайся последними месяцами или даже днями мира. Когда прибудет их главная эскадра, проблем у тебя будет намного больше, чем сможешь решить.

— Хочу написать письмо их правительнице, объяснить, что опиум наносит вред обоим нашим народам, поэтому ее подданные должны прекратить возить его к нам, — поделился циньчай дачэнь задумкой.

— Не советую. Она даже не узнает о твоем письме, потому что ты для королевы Виктории такое же ничтожество, как я для хуанди Айсиньгёро Маньнина, — предупредил я.

— Я все равно напишу, — упрямо повторил Линь Цзэсюй.

Что ж. перо тебе в руки и барабан на шею.

Вернувшись вечером на остров Гонконг, я навестил Чарльза Эллиота и проинформировал, что китайцы не будут замечать, как британцы покупают еду в деревнях по соседству, но наглеть при этом не надо.

— Откуда ты знаешь⁈ — удивленно спросил он.

— Из достоверного источника, — ответил я, не став уточнять, из какого именно, и напомнил: — Я не зря получаю жалованье капитана корабля третьего ранга.

После этого обе победившие стороны начали вести себя аккуратнее. Чарльз Эллиот наладил покупку продовольствия в нескольких прибережных деревнях, а китайские военные моряки вдруг «ослепли». К тому времени Мань Фа договорился с несколькими коллегами из Макао, которые через него продавали продовольствие гвайлоу. В общем, продовольственная проблема перестали быть очень острой, хотя британцы, привыкшие здесь жить на широкую ногу, вынуждены были стать намного скромнее.

57

Декабрь и январь — два самых лучших месяца в Юго-Восточной Азии. Уже не идут тропические ливни, воздух суше, и еще не жарко. Даже в Калькутте, где кажется, что влагой пропитано всё, включая каменные стены зданий и чугунные пушки, в эти два месяца жизнь становится терпимой. Минус только один — Джордж Иден, генерал-губернатора Индии, вернулся в город вместе со своей многочисленной сворой чиновников, среди которых был и Самуэль Кушинг. Судя по тому, как рогатый муж и его начальник Уильям Макнахтен поглядели на меня при встрече в кабинете последнего, им обоим рассказали о наших свиданиях с Эмили много раз и с пикантными подробностями, по большей части фантастичными. Пришлось нам перенести свидания в другое место. Моя любовница позаботилась об этом, договорившись с вдовой чиновника, оставшейся жить в Калькутте в собственном домике, которая сдавала нам комнату на пару часов всего за полшиллинга, что равнялось дневной зарплате лондонского ремесленника, и при этом подслушивала, мастурбируя, наверное — два удовольствия за одну услугу.

— Я строю в Гонконге большой двухэтажный каменный дом. Скоро остров станет британской колонией и на нем будет большой город, лишь немного уступающий Калькутте по размеру и населению, — сообщил я Эмили во время свидания.

У женщин очень силен инстинкт гнездования. Попав в любое жилье, они примеряют его на себя, как платье, и, если размер подходит, начинают мысленно обзаводиться детьми. Кто будет их отцом — второстепенно. Возможность завести собственное гнездо толкает их на самые безрассудные поступки. Эмили Кушинг не была исключением.

— Свой дом — это хорошо, — мечтательно произнесла она и поинтересовалась: — Долго еще будут строить?

— Обещали закончить к концу лета, но по личному опыту знаю, что любое строительство требует в два раза больше денег и в три раза больше времени, чем запланировано, — ответил я.

— У тебя хватит на него денег? — задала она следующий важный вопрос, подразумевая, наверное, останется ли у меня что-нибудь после окончания строительства.

— Хватит на два таких дома. Это не считая того, что заработаю на опиуме за время строительства, — признался я

Золотая Мацзу буквально притягивала деньги. Как только получил ее, начал стремительно богатеть. Впрочем, этот процесс обычно так и идет — по экспоненте. Чем больше у тебя денег, там быстрее они плодятся. Главное — суметь остановиться в верхней точке.

Больше мы не возвращались к этому разговору, но Эмили Кушинг постоянно задавала вопросы о Гонконге, китайцах, ценах на еду, мебель, ткани… Процесс обзаведения собственным домом запущен. К моменту окончания строительства будет принято решение. Надеюсь, правильное.

С ее мужем я встретился еще раз и опять в кабинете Уильяма Макнахтена, которого Чарльз Эллиот оповестил в письме о моей роли в урегулировании конфликта с китайцами, поэтому оба изображали теплое отношение ко мне. Хозяину кабинета это давалось легче, чем его секретарю.

— Вам надо продержаться до осени. К тому времени к Кантону прибудет помощь. Нам сообщили, что эскадра уже собрана, готовятся к выходу. Вполне возможно, что, пока письмо добиралось сюда, она уже отправилась в плавание, — сообщил Уильям Макнахтен.

— Продержимся, — заверил его.

Я не помнил перипетии Первой опиумной войны, как ее назовут историки. Эта тема не интересовала меня в двадцатом веке. Если бы знал, что окажусь ее участником, то обязательно прочитал бы всё, что смог раздобыть. Как говорили в годы моей юности, умная мысля приходит опосля.

С покупкой опиума проблем не было. Торговцы знали, что я «свой», поэтому глупые вопросы не задавали. К тому же, других покупателей у них все равно не было, если не считать небольшие отгрузки в Сингапур и Европу. В первом случае покупали китайцы, живущие там, чтобы перепродать соплеменникам-контрабандистам, а может, сами возили в северные районы Китая. Из-за почти нулевого спроса цена была неприлично мала. Я забил опиумом оба трюма до отказа и разрешил членам экипажа в дополнение к тому, что было позволено по договору, скинуться и купить несколько ящиков на перепродажу. Поль Фавро купил два, Адру Переш — один, и теперь мои помощники перемещались по своей каюте бочком.

Во время заключения сделки я поинтересовался у суперкарго Роджера Наймана:

— Нельзя ли приобрести еще несколько двенадцатифунтовых карронад? Они очень хорошо показали себя. Собираюсь заменить на них все свои шестифунтовки.

Он блажено фыркнул, как мерин, которого поскребли по шее, и изрек:

— Лучше наших не найдешь! Так и быть, скажу, чтобы уступили тебе еще пару. Больше не могу, самим нужны.

Все четыре карронады — две старые и две новые — были принайтованы накрепко на главной палубе между трюмами. Когда подойдем к Малаккскому проливу, приготовим их к бою, расположив возле пушечных портов. Две шестифунтовки были опущены во второй трюм, чтобы по прибытию в Макао отправиться на верфь Педро Косты. У меня появились лишние деньги, а вместе с ними и желание обзавестись второй шхуной. Сдерживало только отсутствие вахтенного помощника для Поля Фавро, которому собирался доверить командование вторым судном.

58

Пока я развлекался в Калькутте, в эстуарии реки Жемчужной случилась очередная стычка, причем более кровавая. Китайцы оказались втянутыми в нее случайно. Британское купеческое судно «Королевский сакс», нагруженное хлопковыми тканями, положило на требование Чарльза Эллиота не совершать сделки с аборигенами. Капитан заявил, что государство такой закон не издавало, а придурь какого-то чиновника ему не указ. Третьего ноября «Королевский сакс» с приливом отправился к острову Вампоа для досмотра и продажи привезенных товаров и последующей закупки чая. Начался зимний муссон. Пора было сваливать на родной слякотный остров, а не торчать без толку в глухомани на скудном пайке. По приказу главного смотрителя за британской торговлей с фрегата «Объем» произвели предупредительный выстрел по носу торгового судна, который дежурившие в том районе китайские джонки сочли нападением на них и пошли в атаку. Видимо, известие о предыдущей «победе» вдохнуло в них мужества. Рядом дрейфовал шлюп «Гиацинт». Напару с фрегатом они, благодаря попутному приливу, быстро приблизились на пистолетный выстрел и произвели залп из орудий правого борта, после чего развернулись и добавили из левого. В итоге три джонки были потоплены и одна взорвалась. Остальные, изрядно подпорченные, удрали. После чего «Объем» и «Гиацинт» неспешно вернулись на исходные позиции. У британцев всего один матрос был ранен. Фрегату продырявили паруса и порвали рангоут, а шлюпу в бизань-мачту попало двенадцатифунтовое ядро, но та устояла. На этот раз слепить победу у китайцев не получилось. Линь Цзэсюй написал хуанди Айсиньгёро Маньнину правду и, как надеюсь, поверил в мои предупреждения. По крайней мере, китайский флот теперь держался намного дальше от британского и в чужие разборки не встревал.

Я без проблем продал привезенный опиум по двадцать пять долларов за фунт, распределив его между тремя покупателями — танка, хакка и Манем Фа. Они в придачу подарили мне отборные жемчужины в благодарность за возможность поставлять провизию британцам по изрядно накрученной цене. Бао Пын расщедрился на полтора десятка. Я заметил, что мои деловые партнеры перестали изображать из себя китайцев, то есть заключали сделки без театральных представлений, петляний, хитрых заходов из-за угла, попыток кинуть… С кем поведешься, с тем и обрусеешь.

Оправив «Мацзу» под командованием Поля Фавро грузиться чаем, который подорожал в Британии, потому что подвоз из Кантона сильно уменьшился, я занялся делами в Макао. Глупо копить серебро, храня в сундуках. Может по самым разным причинам исчезнуть вместе с тарой. Деньги не любят покоя. Они, как проститутки, предпочитают переходить из рук в руки, доставляя удовольствие временным владельцам. После изгнания из португальской колонии британских и мелких местных наркодиллеров появилось много недвижимости на продажу и/или аренду и цены резко просели. Я воспользовался этим и купил два небольших каменных двухэтажных дома, которые раньше сдавались клеркам из Джон-компани, и два участка с двухэтажными деревянными строениями, в которых были опиекурильни. В каменных начали делать капитальный ремонт, превращая в более удобное жилье для европейцев. Я знал, что после окончания войны оно будет очень востребовано. Деревянные разобрали на дрова. На их месте выроют котлованы, заложат крепкие фундаменты, на которых возведут доходные пятиэтажные каменные дома для бедных европейцев и разбогатевших китайцев, решивших перенять образ жизни гвайлоу. К моему удивлению, таких оборотней много. Если заграницей китайцы стараются держаться обособленно, не растворяться среди аборигенов, то в своей стране старательно мимикрируют под европейцев. Как-то ведь надо доказывать, что ты не такой, как все, пусть и в худшую сторону.

На острове Гонконг строительство тоже шло полным ходом. Эддан О’Нейл поспевал на два фронта. Мой дом рос немного быстрее, и не только потому, что был в разы меньше. Мы перетерли с архитектором накопившиеся вопросы. Я заплатил ему за уже сделанное, после чего стал лучшим другом.

— Слушай, мне сказали, что ты по-китайски говоришь. Не поможешь мне? — обратился Эддан О’Нейл с личной просьбой. — Хочу бабу завести из местных. Они не выделываются и не требовательные. Только нам привозят таких зачуханных, что смотреть на них противно.

— Они все здесь не красавицы по нашим меркам, — предупредил я.

— Это я понял, но хотя бы симпатичненькую и не тощую, чтоб сиськи были, — и он показал руками размер средних арбузов, что в будущем будет соответствовать номеру шесть с тремя плюсами.

— С такими здесь не найдешь, но поищем что-нибудь приблизительное, — пообещал я.

Лианхуа моя просьбы не удивила. Видимо, уже была наслышана о вкусах гвайлоу. Она передала пожелание ирландца через торговцев в свою деревню и за день до моего отплытия в Калькутту прибыли на торговой джонке сразу шесть девиц с феноменальными по китайским меркам внешними данными. Я не удержался и по время перевозки девушек на остров Гонконг проверил качество товара чисто на ощупь. Скажем так, на любителя.

Эддан О’Нейл оказался именно таким. От счастья он даже растерялся и долго расхаживал перед девицами, не в силах остановиться на одной.

— Можешь взять двух или даже всех! — иронично предложил я.

— Нет, я не мусульманин! — шутливо отмахнулся он и ткнул пальцем в огромную сиську одной из претенденток. — Возьму эту!

Девушка покраснела от смущения и счастья, что выбрали именно ее. Видимо, китайских парней ее прелести не восхищали.

Я предполагал, что остальных придется везти в Макао и оттуда отправлять в деревню, но их тут же разобрали другие европейцы. Наверное, профессиональные поставщики «невест», а на этом зарабатывали несколько китайцев, не понимали, что требует заказчик, и привозили не тех. Осчастливленные даже собирались заплатить мне.

— Ничего не надо, парни! Когда-нибудь окажете мне ответную услугу! — отказался я, потому что был уверен, что совершил не благое дело, а подогнал парням пожизненное наказание за все их грехи, прошлые, настоящие и будущие

59

Зима и весна прошли в тупой рубке бабла. Я бы остановился, так сказать, на достигнутом, однако мотаться в Калькутту и обратно в балласте не имело смысла, а оставаться рядом с Эмили надолго было неприлично по ее мнению.

— Когда встречаемся после разлуки, у меня такое чувство, будто это опять первое свидание, — как-то поделилась она.

Я тоже подозревал, что расставания не дают любви перемолоться в жерновах бытовухи. Так что возил из Кантона чай и обратно опиум. По объемам продаж наркоты я запросто переплевывал все вместе взятые колумбийские наркокартели из двадцать первого века. При этом британцы считали меня успешным бизнесменом, приличным членом общества, кое-кто даже намекал, что у него есть дочка на выданье, которая скрасит мою холостяцкую жизнь. Наличие любовницы-англичанки и сожительницы-китаянки с ребенком преградой не являлись. Богатый мужчина мог в этом плане позволить себе какой угодно бэкграунд.

В конце мая в Калькутту прибыл клипер из Лондона и заодно привез почту и много свежих газет, то есть всего трехмесячной давности. Один выпуск «Таймс» был в нескольких экземплярах, потому что содержал письмо Линя Цзэсюя к королеве Виктории. Послание привез в Лондон капитан британского корабля «Томас Куттс», который был квакером и по религиозным мотивам не торговал опиумом, приходил в Кантон из Бомбея с хлопком. Чарльз Эллиот пытался не пропустить его, но тогда еще не додумался стрелять. Квакер попробовал передать письмо адресату через министра иностранных дел лорда Генри Палмерстона, но тот, как я и предупреждал, отказался принять какого-то капитанишку. Послание китайского дикаря не интересовало просвещенную, каковой она себя считала, правящую элиту Британии. Тогда капитан отдал письмо в газету. Публикация вызвала бурную полемику в британском обществе. Тори, находившиеся в оппозиции, попробовали использовать ее, чтобы свалить вигов, внесли на рассмотрение законопроект о запрете продажи опиума в Китае, налаживании мирных отношений с этой страной. Победила жадность с перевесом всего в девять голосов: на пошлины с поставок китайского чая, который покупали на вырученное от сбыта опиума, содержалась половина британского военно-морского флота. Восемнадцатого марта Китаю официально объявили войну. Поводом назвали конфискацию имущества британских купцов, скромно умолчав, что это был опиум. Известие об этом и о голосовании пришло раньше, через Египет, который отделился от Османской империи.

Я привез один экземпляр газеты в Гуанчжоу, подарил Линю Цзэсюю и за чашкой белого чая рассказал все остальное, что выведал у британских чиновников в Калькутте.

— Я пытался воззвать к их разуму и ошибся, — сделал печальный вывод циньчай дачэнь.

— У британцев нет разума. Вместо него неизлечимая мания величия, помноженная на неуемную жажду наживы, — проинформировал я, после чего добавил иронично: — Как и у китайцев.

— Не у всех, — поправил он.

— Исключения подтверждают правило, как сказал один древний мудрец-гвайлоу по имени Цицерон, — поделился я.

— Красивые слова, с ними трудно не согласится! — восхищенно произнес Линь Цзэсюй.

Судя по тому, что мой собеседник не уловил оксюморон выражения «мудрец-гвайлоу», я был прав и на счет китайцев.

— Как думаешь, когда начнутся боевые действия? — спросил он.

— Сегодня я отправил с посыльным Чарльзу Эллиоту почту из Лондона и Калькутты. Там два послания, одно запасное, от королевы Виктории хуанди Айсиньгёро Маньнину с сообщением об объявлении войны. Вам передадут его завтра или послезавтра, но боевые действия начнутся, когда сюда прибудет британский флот, который сейчас собирается в Синьцзяпо (Сингапуре). Когда проходил там, они отрабатывали высадку десанта на берег, — поведал я.

— Он не смогут привезти сюда много солдат. Неужели ты думаешь, что справятся с нашей армией, которая превосходит их в десятки, если не сотни раз⁈ — все еще не верил циньчай дачэнь.

— Если бы решало количество, никто и никогда не смог бы победить Таньчао, потому что у вас самое большое население в мире, но вы лучше меня знаете, сколько раз вашу страну захватывали малочисленные необразованные дикари. На этот раз вам придется иметь дело с образованными, — ответил я.

60

В конце июня прибыла первая часть британского экспедиционного корпуса под командованием коммодора Джеймса Бремера, а потом главные силы под командованием контр-адмирала Джорджа Эллиота, младшего брата нынешнего Первого лорда Адмиралтейства Гилберта Эллиота и двоюродного брата Чарльза Эллиота.

Последний просветил меня о карьере своего родственника, и я сделал вывод, что мы встречались во время моей службы под британским флагом. Джордж Эллиот в то время был услужливым мичманом и лейтенантом, а после довольно вялым капитаном фрегата. Карьера его пошла в гору, когда во время службы в Портсмуте познакомился с герцогом Кларенсом, взошедшим вскоре на престол под именем Вильгельм Пятый. Джордж Эллиот тут же стал морским адъютантом, кавалером ордена Бани, секретарем и позже лордом-комиссаром Адмиралтейства и даже депутатом парламента и членом Лондонского королевского общества по совершенствованию естественных знаний. Живешь себе дурак дураком, никчемным капитанишкой без титула, а потом незаметно подкрадешься к заднице наследника престола, лизнешь нежно — и ты знатный, богатый, опытный, обрзованный и даже умный.

Британский экспедиционный корпус состоял из трех линейных семидесятичетырехпушечных кораблей, двух фрегатов, пяти корветов и бригов. Почти все корабли были дополнительно вооружены ракетными установками Конгрива, которые запускали металлические цилиндры весом три, шесть, двенадцать и тридцать два фунта, начиненные порохом. При взрыве производили много шума и огня. Точность была не велика, но годились для обстрела площадных целей, поджигания построек в населенных пунктах. Двадцать восемь транспортных кораблей привезли четыре европейских полка с дивизионами двенадцатифунтовых гаубиц и девятифунтовых пушек (около трех тысяч человек) и полк сипаев с ротой саперов и батареей девятифунтовок (около тысячи человек). Пехотой командовал генерал-майор Джордж Баррелл, лицо у которого было не глупое, но имел репутацию тупого солдафона. Точных цифр я не знал, но не сильно ошибусь, предположив, что китайская армия раз в сто больше. Это абсолютно не смущало британцев, привыкших гонять толпы плохо вооруженных и обученных туземцев.

По приказу Чарльза Эллиота я отправил «Мацзу» с грузом чая в Калькутту под командованием Поля Фавро, а сам остался выполнять обязанности советника с окладом капитана корабля третьего ранга. Совещание старших офицеров проходило на острове Гонконг в Доме правительств, в котором еще не закончились внутренние работы, но большой кабинет главного инспектора уже был готов и богато обставлен. Мы сидели на кривоногих мягких стульях с высокими спинками за длинным овальным столом строго по рангу и по левую сторону моряки, по правую — пехота и чиновники. Слева от меня занимал место Хамфри Сенхауз, пост-капитан линейного корабля третьего ранга «Бленхейм» (тезка линкора, что принимал в сражении при Сент-Винсенте во время моей службы под британским флагом), а справа — пост-капитан фрегата «Объем» Генри Смит. Первый явно не понимал, что делает этот штатский сопляк, то есть я, между опытными боевыми командирами. Во главе стола под висевшим на стене большим портретом королевы Виктории восседал в темно-коричневом сюртуке контр-адмирал Джордж Эллиот, выглядевший моложе своих пятидесяти шести лет, но сильно изменившийся. Не будь я проинформирован заранее, не узнал бы его.

— Мой кузен Чарльз предлагает начать не со штурма Кантона, а захватить острова напротив устья Чанцзян (Янцзы), самой большой реки Китая, — начал контр-адмирал и обратился к родственнику: — Не объяснишь командирам, почему?

— Лучше меня это сделает наш американский друг Александр Хоуп, который хорошо знает те места, — показав на меня рукой, перекинул стрелки главный инспектор.

Джордж Эллиот посмотрел на меня так, будто увидел привидение. Он и перед началом совещания пялился на меня, но заговорить не рискнул. Не в английской традиции болтать с не представленным и не по важному делу, тем более, старшему по возрасту и чину с младшим, а я старательно делал вид, что впервые вижу этого типа.

— Нападение на Кантон не произведет впечатления на китайского императора. У него очень большая страна, на границы которой постоянно нападают какие-нибудь дикари. Вы не поверите, но китайцы считают нас теми же, кем мы их, — сообщил я собравшимся забавную новость, вызвавшую улыбку у всех вновь прибывших в эти края. — Даже если вы захватите Кантон, а это сделать не очень трудно, потому что китайская армия недисциплинированная, плохо вооруженная и, что важнее, не собирается погибать за свою родину, для императора Айсиньгёро Маньнина это будет лишь незначительный неприятный пограничный инцидент, где-то там, далеко от столицы. Он пошлет сюда дополнительные войска, потом еще и еще. У него много солдат, которых абсолютно не жалко, наберет новых. Людей в его стране в несколько раз больше, чем в Британии вместе со всеми колониями. Какими бы плохими ни были китайские воины, в конце концов они задавят вас количеством. Поэтому действовать надо быстро, не удаляясь далеко от моря и не ввязываясь в большие сражения и многодневные осады. Если вы захватите архипелаг Чусань, он станет базой для главного удара. Поскольку военный флот китайцев намного слабее вашего, на островах вы будете защищены от многочисленной сухопутной армии, лишив китайцев главного козыря. Оттуда сможете нападать вверх по реке Чанцзян до начала Великого канала, по которому снабжаются северные районы Китая, включая столицу Бэйцзин. Как только вы перекроете подвоз провизии, там сразу поймут, что дело нешуточное. Затем можно будет наведаться в Бохайский залив, рядом с которым находится их столица. Императору Айсиньгёро Маньнину ничего не останется, как договариваться на ваших условиях.

Мои слушатели обменялись взглядами, после чего генерал-майора Джордж Баррелл, сидевший наискось, верхним справа, задал вопрос:

— На островах большой гарнизон?

Я перечислил, сколько примерно в Динхае, как называлась административная единица на архипелаге, солдат и пушек, уточнив, что никто не помнил точно, когда они стреляли последний раз.

— Вход в гавань защищает каменная башня с шестифунтовыми пушками. Динхай — это четырехугольная крепость с каменными стенами высотой до шести метров, предназначенная для защиты от пиратов, не имеющих осадной артиллерии. Можно обстрелять ее с моря, но лучше высадить десант, расположить батареи на холмах рядом с ней и ударить с двух сторон, — добавил я в заключение.

Пехотные командиры закивали, соглашаясь с моим предложением, а сидевший слева от меня командир линейного корабля хмыкнул, удивленный, видимо, моими полководческими талантами.

— Еще есть вопросы, предложения? — спросил командующий экспедиционным корпусом.

Были вопросы по снабжению, на которые ответил Чарльз Эллиот, после чего приняли решение следовать предложенному мной плану. Выход назначили на утро.

После окончания совещания главный инспектор подозвал меня и представил своему родственнику:

— Наш лучший разведчик с окладом капитана корабля третьего ранга. Уже много лет здесь, свободно говорит на китайском языке, знает их обычаи.

— И неплохо разбирается в военном деле, — добавил Джордж Эллиот и спросил: — Имеешь боевой опыт?

— Только в стычках с местными пиратами, — ответил я.

— В молодости я был знаком с пост-капитаном Генри Хоупом. Не твой родственник? — полюбопытствовал он.

— Кузен моего отца. Мы младшая ветвь. Мой отец был капитаном торгового судна, а после хозяином шхуны. Он женился на американке и осел в Уилмингтоне, штат Северная Каролина. После смерти мамы и двух моих старших сестер мы вместе с ним оказались здесь. Он утонул вместе с нашей шхуной пять лет назад во время тайфуна, я один спасся, — поведал я придуманную заранее легенду.

Джордж Эллиот выказал соболезнование, после чего сообщил, улыбаясь:

— Ты вылитая копия своего двоюродного дяди! И такой же воинственный! Я было решил, что случилось чудо и он воскрес снова молодым!

На английском языке двоюродный дядя и двоюродный племянник называются одинаково — первый кузен в другом (первом) поколении, не важно, в какую сторону оно. Троюродные — второй кузен в первом поколении. Деды-внуки — во втором поколении. На китайском языке все намного сложнее. У каждого родственника свое название, причем отдельно по отцу и по матери, по сыну и по дочери, по брату и по сестре и при этом еще и по возрасту (старший, младший…).

— Мой отец тоже говорил, что я очень похож на дядю и внешне, и внутренне! — улыбаясь, соврал я.

С легкой руки кого-то, послушавшего наш разговор, среди офицеров разошелся слух, что Джордж Эллиот в молодости служил лейтенантом под командованием моего дяди пост-капитана Генри Хоупа. С тех пор никого из них не удивляло мое высокое положение в экспедиционном корпусе и солидный оклад. К тому же, я еще и судовладелец, а каждый военный моряк мечтает обзавестись собственным парусником и осесть на берегу с половинным окладом, послав службу к черту.

4

61

Архипелаг Чусань состоит из тысячи трехсот с лишним островов, большая часть из которых маленькие, необитаемые, и трех с лишним тысяч рифов. В будущем крупные соединят с материком длинными мостами и даже подземным железнодорожным тоннелем. На этих островах будут подразделения торгового порта Шанхай, в основном нефтяные и газовые терминалы, собственный рыбный порт, а также нефтеперерабатывающие и судостроительные заводы и военно-морская база. Мы с моей китайской подругой приезжали на выходные на самый большой остров Чжоушань, на котором располагается Динхай, в то время всего лишь часть городского округа. Жили в отеле международной сети, которая в моей рекламе не нуждается. На острове хороший дайвинг и выбор свежих морепродуктов, которые готовят в многочисленных чифаньках разного уровня, включая дорогие рестораны для европейцев. Особенно мне понравились жареные раки-богомолы и суп из восковой тыквы с сушеными анчоусами. На самом деле это не тыква, а плод лианы длиной до двух метров. По мере созревания он покрывается восковым налетом, благодаря которому может храниться до года. Раньше это был основной свежий зимний овощ у китайцев, поэтому называют зимней тыквой. Суп подавали в чаше, вырезанной из плода.

Первым к гавани прошел между маленькими островами баркас, промерил глубину. Китайцы не обратили на него внимания, хотя на джонку совсем не был похож. Да и экипаж был явно не из азиатов. После того, как убедились, что глубины позволяют пройти линейным кораблям, те тоже начали движение, без помех встав на якоря напротив сторожевой артиллерийской башни. Это при том, что в ней был гарнизон, который высыпал на стены и к бойницам, чтобы полюбоваться британским флотом. На рейде ближе к порту стояла на якорях две военные трехмачтовые джонки, а у деревянных причалов под грузовыми работами — еще с десяток торговых и рыбацких разной величины. Никто не объявил тревогу, не говоря уже о том, чтобы оказать активное сопротивление. Как догадываюсь, китайцы пытались сообразить, кто это к ним пожаловал и зачем?

Я наблюдал за всем этим со шканцев линейного корабля «Мелвилл», на котором нес свой вымпел контр-адмирал Джордж Эллиот. Флаг-капитаном был тридцативосьмилетний Ричард Дандас, второй сын лорда Мелвилла. Уверен, что совпадение было не случайным. На кораблях третьего ранга и так не хватает помещений офицерам, а тут еще свалились на голову экипажу две важные птицы. Контр-адмирал занял капитанскую, предложив мне разделить ее с ним. Как позже понял, ему постоянно нужны были свободные уши, желательно не проштыбованные ранее, чтобы с интересом слушали его байки, повторяемые по несколько раз. Я сразу согласился, о чем позже пожалел, потому что пару раз чуть не попался, проболтавшись о событиях, о которых мог знать только Генри Хоуп. Мол, тот рассказывал моему отцу, через которого дошли до меня. Помогло то, что Джордж Эллиот слушал только себя, не обращая особого внимания на слова собеседника. Флаг-капитан в свою очередь выселил штурмана, который оказался в офицерской каюте, где и так было тесновато. Мы с контр-адмиралом стояли под навесом из парусины, специально натянутым для нас, а Ричард Дандас — в паре метрах позади, причем старательно делал вид, что не подслушивает, но не пропускал ни одного слова.

— Странно, что никак не реагируют на наше появление! — удивился Джордж Эллиот. — Такое впечатление, что они не знают, что мы ведем с ними войну!

— Они, действительно, понятия не имеют. Их империя постоянно с кем-нибудь воюет, но большая часть ее жителей узнает об этом через несколько месяцев, а то и лет. У них нет газет, новости расходятся медленно и мало кого волнуют из живущих в глубине страны. Предыдущие века на них никто не нападал со стороны моря, вот и пытаются понять, какого черта мы приперлись сюда, а потом доложат своему начальству, которое по цепочке передадут в столицу и оттуда через несколько дней, месяцев или лет придет указание, как им поступить. Инициативу проявлять никто не будет, потому что за бездействие всего лишь выгонят со службы, а за неправильные действия можно остаться без головы, — объяснил я, изрядно понаблюдавший за действиями бюрократов в жаркой сонной Азии.

— У нас так же, только немного быстрее! — ехидно улыбаясь, заметил он, после чего решил: — Пошлю к ним парламентера, чтобы известил о том, что мы с ними воюем.

— Они не поймут, — предсказал я.

— Ты переведешь им, — в свою очередь не понял меня контр-адмирал.

— Все равно не поймут, — произнес я.

Джордж Эллиот продиктовал напыщенное послание «китайскому адмиралу». Передать его должен был пятый лейтенант Джон Грейсон — молодой человек лет двадцати двух, рослый, румянощекий и с облезлым носом, закончивший Портсмутский военно-морской колледж. Я исполнял роль переводчика. Мы погрузились в шестнадцативесельный баркас и отправились к бо́льшей из джонок. Джордж Эллиот был уверен, что именно на ней находится «адмирал». Мои попытки объяснить ему привычки и дурные наклонности старших китайских командиров и чиновников результата не дали. Я решил не настаивать, приберег нервы, потому что дуракам легче подчиняться, чем их вразумлять.

По мере нашего приближения к джонке там началось шевеление. Экипаж перетягивал пушки на левый борт, повернутый к нам. В любой непонятной ситуации трус сперва стреляет, а потом думает. Я, как старший по должности, сидел на носовой банке спиной к джонке и не видел, что там творится, пока лейтенант, сидевший на кормовой рядом с рулевым, не сообщил мне, что можем попасть под обстрел. Он встал, замахал белым флагом и заорал высоким от испуга голосом, что мы парламентеры.

— Сядь! — прикрикнул я. — Они понятия не имеют, что обозначает белый флаг. Решат, что угрожаешь им, — и приказал гребцам: — Налегли на весла парни! — а рулевому: — Возьми вправо, чтобы мы шли под углом к их борту, труднее было прицелиться!

Китайцы не успели выстрелить до того, как баркас подошел на такое расстояние к джонке, что ее экипаж мог расслышать мои слова.

— Мы везем послание вашему командиру! Если он не получит вовремя, вы будете наказаны! — встав во весь рост, крикнул я на китайском языке.

На джонке услышали меня и сделали правильные выводы. По крайней мере, пушечные стволы перестали поворачиваться вслед за баркасом.

— Держи прямо на них! — скомандовал я рулевому баркаса.

Трап для нас не приготовили. У китайцев это обычная лестница с крючками сверху и упорами с внутренней стороны, чтобы не прижималась плотно к борту. Я встал на планширь баркаса, подпрыгнул, схватившись руками за верхний край фальшборта джонки, сделал выход силой и акробатическим финтом перекинул тело, опустившись ногами на палубу, застеленную изрядно потрепанной циновкой. Приятно быть молодым и здоровым: всегда есть, чем похвастаться. Поскольку место приземления (или припалубения⁈) было в тени от полотняного навеса над средней частью судна, наверное, на циновке кто-то спал, пока не появились мы. Вооруженные короткими копьями и мечами члены экипажа напряглись, готовые кинуться в бой. Толпой на одного рады все.

— Я без оружия, успокойтесь, — мягко посоветовал им, после чего спросил: — Кто старший?

— Я, — ответил доходяга, на котором и так мешковатый халат с девятым, самым низким буфаном «морской конек» выглядел, как на вешалке. — А ты кто такой?

Проигнорировав его вопрос, я потребовал:

— Срочно отправь гонца к командиру гарнизона, чтобы немедленно прибыл сюда. Ему вручат ультиматум от гвайлоу, которые объявили войну Таньчао, — и добавил для ускорения процесса: — Это дело государственной важности. Если он не проявит усердие, будет наказан.

— Сначала я должен узнать, кто вы такие, какие у вас цели. Иначе мой доклад будет неполным, и накажут меня, — попробовал он поиграть со мной в дипломатию по-китайски.

— Видишь те корабли? — показал я на британскую эскадру. — За один день они превратят всю крепость в руины. Расскажи о них — и твой доклад будет полным, — подсказал я.

Доходяга с «морским коньком» открыл было рот, чтобы заболтать тему, но я оборвал:

— Дальше говорить буду только с командиром гарнизона, — и командным тоном произнес: — Прикажи принести нам чай.

В это время лейтенант повторил мой маневр, опустившись на палубу не очень удачно, чем вызвал у членов экипажа ухмылки, которые сразу исчезли, когда британец выпрямился, оказавшись на голову длиннее их.

Я сел на пятки в тени на циновке. Джон Грейсон расположился рядом, прислонившись спиной к фальшборту и поджав ноги, согнутые в коленях, которые обхватил руками.

— Мы арестованы? — испуганно спросил он.

— Нет, будем пить чай и ждать командира гарнизона, за которым сейчас пошлют лодку, — проинформировал я.

— Слава богу! — молвил он, перекрестившись, а потом снял черную треуголку, вынул из нее большой темно-синий платок и вытер им шею и виски, мокрые от пота.

Пока доходяга инструктировал гонца, паренек лет четырнадцати принес и поставил перед нами низенький чайный столик.

— Мой товарищ привык пить красный чай, — сообщил я. — Есть у вас такой?

— Мы такой не пьем, господин, а о вашем визите не были предупреждены, поэтому не запаслись им, — постоянно кланяясь, виновато молвил слуга.

— А белый есть? — уже стебаясь, задал я следующий вопрос.

— Он слишком дорог для нас, — извиняющимся тоном произнес он.

— Ладно, неси зеленый, — позволил я и сообщил лейтенанту: — Чай будем пить зеленый, другого у них нет, и без молока. Китайцы не употребляют молочные продукты.

— Дикари! — сделал вывод Джон Грейсон.

— А они считают дикарями кочевников, у которых молочные продукты — основная еда, — усмехнувшись, поделился я.

— Кочевники тоже дикари, — нашелся он.

Комендант гарнизона Динхау — полный мужчина лет пятидесяти с круглым сонным лицом, короткими седыми волосинками над верхней губой и жидкой седой бороденкой на подбородке, одетый в фиолетовый халат с буфаном шестого ранга «дикая кошка» и такого же цвета шапочку с белым матовым шариком — приплыл часа через два. Я называю таких осенними мухами, хотя в этих краях нет такого времени года. Движутся и думают они заторможено, потому что энергии хватает только на самые примитивные и необходимые действия: пожрать, поспать… Любые попытки заставить их работать или думать обречены, если не сопровождаются подзарядкой — пинком под зад в прямом или переносном смысле.

Пока он добирался до джонки мы с Джоном Грейсоном выдули чашек по десять чая. При этом я, как обычно, поразил знанием китайского этикета аборигенов, которые наблюдали за нами украдкой, ненавязчиво. Доходяга с буфаном «морской конек» отказался составить нам компанию, но по моей просьбе несколько раз напоил водой гребцов баркаса, ожидавшего нас у левого борта джонки.

Лейтенант Джон Грейсон торжественным тоном озвучил ультиматум контр-адмирала Джорджа Эллиота. Читал быстро, забывая, несмотря на мои инструкции, делать паузу после каждого предложения. В тексте было много воды, поэтому я переводил примерно треть, только главное.

Китайский комендант заметил это и, перебив чтеца, строго сказал мне:

— Ты переводишь не всё!

— Ты хочешь услышать призывы к измене и убийству хуанди Доугуана⁈ — иронично спросил я.

На его сонном лице появилась первая эмоция — испуг, а потом вторая — возмущение.

— Он призывает нас к этому⁈ — воскликнул комендант гарнизона Динхая.

— Именно. И дает вам сутки на размышления. Если завтра в полдень вы не перейдете на сторону гвайлоу, то будете уничтожены, — коротко изложил я суть ультиматума и сказал лейтенанту: — Он все понял. Отдай ему текст.

От возмущения комендант собрался было послать нас далеко и надолго, но вовремя спохватился, взял двумя руками исписанный лист бумаги и сказал мягко, с китайской отравленной сладостью:

— Передай своему командиру, что я отправлю его послание в Бэйцзин.

Эта осенняя муха так и не поняла, что речь идет о ее жизни или смерти. Я не стал растолковывать. Зима близко.

62

Что взять с гвайлоу⁈ Дикари — они и есть дикари. Только абсолютно некультурный человек мог начать артиллерийский обстрел через два часа после полудня, когда все приличные люди отдыхают. Первый же залп лишил обе военные джонки мачт и наделал в их корпусах критичное количество отверстий. Досталось и торговым. Уверен, что их тоже объявят военными, чтобы победа казалась грандиозней. Сторожевая башня продержалась немного дольше, благодаря тому, что была сложена из камней. Из нее ни разу не выстрелили. Пушки оказались похороненными под обломками стен. После третьего залпа к берегу поплыли баркасы с десантом, высадившимся неподалеку от того места, где раньше была башня. Морские пехотинцы поднялись к груде обломков, убедились, что сопротивляться там некому. После этого началась переправа на берег девятифунтовых пушек и ракетных установок Конгрива, которые затаскивали на вершину холма.

В пять часов пополудни начался обстрел. На крепость Динхау полетели бомбы и ракеты. Последние соединяли быстро рассеивающейся дугой черного дыма вершину холма с городскими кварталами. По такой большой цели трудно промахнуться. Самое забавное, что ракеты были придуманы китайцами много веков назад и лишь недавно по историческим меркам позаимствованы и усовершенствованы британцами. В крепости сразу в нескольких местах начались пожары. Ответного обстрела не было, хотя в Динхау много пушек крупного калибра, способных достать и до вершины холма, и до кораблей эскадры.

Штурмовать на ночь глядя контр-адмирал Джордж Эллиот не решился, несмотря на то, что пехотные полковники утверждали, что разберутся до темноты.

— Нам спешить некуда. Утром по холодку обстреляем еще раз и захватим крепость, — решил он.

Всю ночь в Динхау полыхало в нескольких местах и раздавались воинственные звуки труб. Я по привычке спал на шканцах. Мало того, что в капитанской каюте было ночью, как нагретой духовке, так еще и Джордж Эллиот приказывал закрывать на ночь иллюминаторы. Как и большинство англичан, страдающих хронической малообразован-ностью, он уверен, что ночной воздух отравлен и является причиной всех болезней. В то, что разносчиками заразы являются комары, он не верил, считал, что слишком малы для таких великих дел. В отличие от шхуны, где людей на квадратный метр главной палубы меньше, чем на линейном корабле на все палубы вместе взятые, здесь постоянно кто-нибудь ненароком будил меня. Я приподнимался полусонный, смотрел на крепость. Темная ночь с яркими ядреными звездами, типичный, перцово-пряный аромат Юго-Восточной Азии, приправленный горчинкой дыма, и оранжево-красное зарево. Предполагаю, что в ближайшее время это станет типичным британским перформансом в Китае. Вы жили хорошо? Тогда мы идем к вам!

В предыдущий день, даже во время обстрела, кто-то прятался в порту между джонками, кто-то выглядывал из-за зубцов каменных стен или в бойницы башен, а самые отчаянные жестикулировали: показывали мизинец (унижение), прикасались к мизинцу большим и безымянным пальцем (презираю), обхватывали правой ладонью левый кулак (буду драться насмерть). Утром в порту и на стенах ни души.

— Решили заманить нас в ловушку? — высказал предположение Джордж Эллиот.

— Всё может быть, — поддержал его флаг-капитан Ричард Дандас.

— Вышли разведку, — приказал командующий эскадрой.

К берегу устремились сразу три баркаса с морскими пехотинцами, по одному от каждого линейного корабля. Они без проблем добрались до берега и вошли внутрь крепости, потому что ворота были не заперты. Где-то через полчаса вернулись в порт и просигналили, что внутри нет ни гарнизона, ни жителей.

— Что скажешь? — обратился ко мне контр-адмирал.

Я был удивлен не меньше, поэтому честно признался:

— Понятия не имею, но на ловушку это не похоже. Скорее всего, командир гарнизона, просто не зная, как поступить, удалился от решения проблемы в прямом смысле слова.

После того, как на берег был высажен первый пехотный полк, занявший в крепости круговую оборону, отправились в Динхай и мы с контр-адмиралом Джорджем Эллиотом. Улицы и дома были пусты. Где-нигде попадались собаки и кошки, бродячие или брошенные хозяевами, которые, завидев нас, сразу прятались.

— Как хорошо вымощены улицы! — удивился командующий эскадрой.

Он не был в Бэйцзине или хотя бы в Гуанчжоу, поэтому принял посредственность за идеал. Впрочем, в сравнении с нынешними британскими дорогами даже улицы Динхая выглядели шикарно.

К нам подошел командир пехотного полка, обладатель шикарных бакенбардов, которые делали низ его лица раза в два шире, и доложил:

— Захватили много пушек разного калибра. Все старые, но еще годные. Так же обнаружили большие запасы пороха, ядер и продовольствия. Странно, что их не сожгли!

— У них такого добра много, еще привезут! — шутливо произнес я.

— Богатая страна. Всей нашей эскадре хватит на несколько месяцев оставленного ими, — на полном серьезе сказал полковник и потрепал толстыми волосатыми пальцами правой руки свою правую бакенбарду, которую, как догадываюсь, отрастил именно для таких случаев.

— Что ж, начало предложенного тобой плана оказалось очень удачным, — подводя итог, сказал мне Джордж Эллиот.

63

Довольно комфортно обосновавшись в Динхае, британцы занялись привычным делом — морским разбоем. Сперва в дельту реки Чанцзян (Янцзы) зашли баркасы. Там не было никаких серьезных укреплений, лишь брошенный гарнизоном, старый форт с не менее древними бронзовыми пушками калибра около пяти фунтов. Раньше ведь никто не нападал со стороны моря. Вслед за ними во время прилива, который здесь высотой метра четыре, поднялись вверх по реке оба фрегата и два брига, захватывая по привычке все джонки в качестве призов. К сожалению экипажей, продать трофеи было некому. Поняв это, забирали продовольствие и все мало-мальски ценное и негабаритное, а суда сжигали. Заодно высаживали десанты и грабили прибережные деревни. Сопротивления не было. Слух о бесчинствующих гвайлоу быстро разнесся по реке, и крестьяне убегали в джунгли, завидев чужие, непривычные корабли. Наведя шороха, корабли вернулись в Динхай.

Для линейных кораблей река была не лучшим местом для боевых действий, поэтому, оставив в Динхае большой гарнизон под командованием генерал-майора Джорджа Баррелла, транспортные суда и два брига и корвет, чтобы и дальше терроризировали нижнее течение Чанцзян, эскадра оправилась в Бохайский залив, который китайцы называют морем Бохай, к Тяньцзиню — специальному району, из-за близости к столице (около ста километров) не являвшемуся самостоятельной административной единицей и управляющемуся специальным чиновником с титулом наместник Чжили по имени Ци Шань. Здесь в море впадала река Хайхэ (Морская река), на одном из притоков которой находился Бэйцзин, столица империи Таньчао, а также в нее вливался Великий канала, по которому поступала провизия из южных районов.

К счастью для китайцев, контр-адмирал Джордж Эллиот не решился зайти в реку. Вода в ней очень мутная, поэтому в верховье называется Байхэ (Белая река), несет много твердых частиц, которые оседают в устье, образуя бар. Пересечь его корабли с большой осадкой могут только при полном приливе, который в этих краях высотой метра три с половиной. Рядом на обоих берегах реки расположены мощные артиллерийские форты Дагу, построенные лет триста назад, когда Поднебесная еще имела энергию для сопротивления и не так сильно отставала технически. Столица рядом, место для службы более престижное, чем в Динхае, не говоря уже о Гуанчжоу, поэтому, по словам моих информаторов, порядка в этих укреплениях больше и гарнизоны покрепче.

В заливе мы слету захватили несколько больших джонок с ценными грузами. Зная о нашем нападении на Чусань, о рейд по реке Чанцзян, и наблюдатели наверняка доносили наверх о том, что мы пошли на север вдоль берега, китайцы не предприняли никаких мер, чтобы остановить нас, даже не подготовились к нападению. Подозреваю, что чиновники просто утаивали неприятную информацию от хуанди Айсиньгёро Маньнина, чтобы не расстраивать его. Наверное, надеялись, что проблема как-нибудь рассосется сама собой.

Одна трофейная джонка — длинная, шестимачтовая, причем фок-мачта и бизань располагались на центральной продольной линии, а четыре грот-мачты двумя парами разнесены к бортам — была доверху нагружена опиумом из Сингапура. Ее не сожгли, оставив до возвращения в эстуарий реки Жемчужной. Там я смогу продать наркотик по десять долларов за фунт и, если получится, саму джонку тоже. Контр-адмирал Джордж Эллиот одобрил мое предложение. Как догадываюсь, он собирался здорово приподняться по деньгам во время военных действий. Как командующему эскадрой, ему полагалась одна восьмая от всех призовых денег. Только вот продавать трофеи некому. Китайцы в этих районах, не прикормленные взятками гвайлоу, стараются держаться подальше от оккупантов. Может, Джордж Эллиот хоть что-то поимеет на опиуме, который стал воистину золотой жилой для всего Соединенного королевства Британии и Ирландии.

Как я предсказывал, появление эскадры гвайлоу почти у стен столицы империи пробудило ее руководство от спячки. Такое не заметешь под ковер. Сперва к линейному кораблю, дрейфовавшему ближе других к устью реки, подошла небольшая весельная джонка с мелкой сошкой, которая уведомила, что Ци Шань, наместник Чжили, желает провести переговоры с командующим эскадрой. Его отправили к «Мелвиллу», где я прямо со шканцев объяснил гонцу, что ждем его начальника здесь, заверив, что стрелять не будем и отпустим живым и здоровым. В отличие от его сограждан, гвайлоу парламентеров не убивают.

Ци Шань прибыл на колесном, крытом и обитом железными листами судне, поразившем британцев, которые сперва решили, что движется оно, благодаря паровой машине, как их канонерки, но не смогли найти трубу. Я объяснил, что применен принцип топчаковых колес, внутри которых идут (бегут) люди, вращая его. В Западной Европе сейчас так работают подъемные краны, поэтому меня поняли. Наместник Чжили — невысокий, грузный, с круглым и почти безволосым лицом, на котором хитрость оставила, на мой взгляд, слишком много меток — был маньчжуром. Облачен в черный шелковый халат с высшим военным буфаном цилинь, хотя должность была гражданская, и черную четырехугольную шапку с рубиновым шариком. При этом его абсолютно (или умело скрыл это?) не интересовали вооружение и устройство линейного корабля, все внимание было сосредоточено только на контр-адмирале Джордже Эллиоте. Всем своим видом Ци Шань довольно правдоподобно изображал счастье лицезреть такого великого человека. В общем, охмурял дикаря лаской. Вместе с ним на борт линкора поднялись помощник с гражданским буфаном четвертого ранга серый гусь и переводчик с гражданским буфаном восьмого ранга перепел. Оба в скромных серо-черных халатах и таких же шапочках, как у начальника, только шарик у первого опаловый, у второго бронзовый. Помощник передал Ци Шаню шкатулку из красного дерева, и тот, поклонившись протянул ее двумя руками, сообщив, что это подарок от (пара минут восторженных прилагательных) хуанди Айсиньгёро Миньнина.

— Подарок от китайского императора, — коротко перевел я контр-адмиралу и подсказал шепотом: — Кивните и возьмите двумя руками.

Джордж Эллиот сделал, как я посоветовал, поблагодарил хуанди Айсиньгёро Миньнина и открыл шкатулку, продемонстрировав любопытство и жадность, то есть запредельную невоспитанность. Внутри лежала золотая булавка длиной сантиметров семь-восемь с головой в виде головы лошади. Такими сейчас британцы закалывают галстук. Судя по выражению лица, контр-адмирал ожидал увидеть что-то более ценное.

Я заметил, какое усилие сделали над собой все три китайца, все-таки сохранив восторженное выражение на лицах, и сжал губы, сдерживая смех. Это не ускользнуло от них.

— Подарок должен быть полезным, но не очень ценным, иначе сочтут за дань, — объяснил я Джорджу Эллиоту, умолчав о том, что лошадь — символ кочевника, то есть дичайшего дикаря.

— Что ж, буду закалывать ею галстук, собираясь на скачки! — кисловато улыбаясь, произнес он.

— Циньчай дачэнь от души благодарит за подарок! — произнес я прежде переводчика, употребив китайский термин для обозначения должности командующего эскадрой, и, не удержавшись, добавил: — Ему нравится всё, что связано с лошадьми, дикими кочевниками…

Китайцы во время переговоров с иностранцами не обращают внимания на переводчика, даже мельком не глянут, его словно бы нет, а тут все трое уставились на меня и лучезарность лиц малость потускнела.

Я не удержался еще раз и сообщил:

— Не напрягайтесь, он не понял намек.

Члены делегации дружно закивали, как китайский болванчик, и опять растянули губы до ушей в улыбках.

Кстати, такие фигурки можно встретить здесь во многих домах, изготовленными из разных материалов, по достатку. Они отгоняют злых духов. Обычно это старик с большущими ушами (признак удачной судьбы и легкого характера) и идиотской улыбкой. Согласно мифу, бог счастья Фу Шень превратил в болванчика злобного и вечно недовольного императора, который с тех пор кивками одобряет всё и вечно радуется.

— Что ты им сказал? — полюбопытствовал Джордж Эллиот.

— Объяснил, что такое скачки. Здесь нет такого развлечения, — ответил я.

Переводчик-китаец глянул на меня, как на единомышленника-юмориста.

Делегация была приглашена в каюту, где мы с контр-адмиралом сели по одну сторону стола, а Ци Шань по другую, поерзав на мягком стуле с непривычки. Помощник и переводчик встали позади него, первый справа, второй слева. Видимо, начальник туговат на одно ухо. Слуга в ливрее, которая запросто давала фору не только халатам китайцев, но и нашим сюртукам, потому что мы с Джорджем Эллиотом одевались скромно, поставил перед нами хрустальные бокалы и наполнил красным портвейном, дешевым и забористым. Контр-адмирал и в напитках ценил в первую очередь простоту.

Он поднял полный бокал и произнес тост:

— Предлагаю выпить за здоровье нашей королевы Виктории и вашего короля — как там его?

— Айсиньгёро Миньнин, — подсказал я.

Джордж Эллиот повторил, не сильно исковеркав. Переводил китаец, подправив часть ошибок гвайлоу, в том числе добавив целую череду обязательных прилагательных к титулу правителя, из-за чего его речь оказалась раза в три длиннее.

— Он правильно переводит? — засомневался контр-адмирал.

— Да, — подтвердил я, пояснив: — С учетом местных традиций.

После чего Джордж Эллиот, не дожидаясь, когда высокопоставленный парламентер изложит, зачем прибыл к нам, огласил условия, на которых может быть подписан мирный договор: выплата контрибуции в размере миллион двести тысяч фунтов стерлингов (шесть миллионов долларов) серебра за конфискованный опиум, открытие порта Кантон для свободной торговли с разумными пошлинами и передача острова Гонконг в вечное пользование, куда передислоцируется гарнизон из Динхая.

— Я передам ваши слова нашему…. хуанди Айсиньгёро Миньнину, но он послал нас для того, чтобы завести в вашем лице друга. Эта война не нужна ни вашей королеве, ни ему… — начал Ци Шань, рубя фразы, чтобы удобнее было переводить.

— Меня не интересует, зачем прислали тебя, — грубо оборвал Джордж Эллиот. — Я не собираюсь слушать красивые речи, на которые, как мне сказали, вы большие мастера. Я озвучил наши требования. Тебе их передадут и в письменном виде. Поторопитесь с ответом, иначе мои корабли уничтожат ваши береговые форты, войдут в реку и начнут обстрел городов, сначала этого, как его?

— Тяньцзинь, — подсказал я.

— Да, а потом другие, пока не добреемся до вашей столицы. Тогда вы станете сговорчивее, но и наши условия будут другими, более жесткими, — закончил он.

Все попытки Ци Шаня перевести разговор на обсуждение требований были отметены. Как я понял, контр-адмирал хотел побыстрее закончить разговор, потому что по натуре был человеком не воинственным и не слишком твердым.

— Подари в ответ китайскому императору четыре бутылки портвейна. Так им будет понятнее, — шепотом подсказал я.

Цифра четыре у китайцев звучит так же, как слово смерть. Подарить четыре предмета, пусть и очень дорогих — пожелать смерти.

— А что это значит? — поинтересовался он.

— Типа четырех всадников Апокалипсиса, — ответил я.

— О, как раз то, что надо! — радостно согласился Джордж Эллиот и приказал слуге принести вино.

На самом деле я считаю, что эта конная четверка — шаловливые детки в сравнение с такими же всадниками англосаксонского миропорядка. Надеюсь, хуанди Айсиньгёро Миньнин поймет намек. Не помню, уцелеет ли он сам во время Опиумных войн, но людей в его империи погибнет из-за англосаксов в разы больше, чем во время нашествия монголов, тоже далеко не ангелов.

64

Второй раунд переговоров прошел через день. На этот раз Ци Шань привез в подарок большой заварной чайник из трехцветного — белого, желтого и зеленого — фарфора сань-цай, причем внутрь были насыпаны зеленоватые жадеиты, как бы символизирующие зеленый чай. Джордж Эллиот не сумел скрыть удовольствие.

— Стоит на них наорать — и сразу становятся понятливыми! — усмехаясь, сказал он.

Я не стало переводить эти слова, как и переводчик-китаец. И так было понятно, что гвайлоу — он и есть гвайлоу.

Подогнали подарок и мне. Это была бронзовая чаша для подогрева байцзю на трех гнутых ножках и с барельефом крадущегося тигра. Я пока не большой специалист по китайской бронзе, но, судя по патине, вещь древняя, может быть, эпохи Пяти династий и десяти царств или даже предыдущей Тан.

Вручил чашу помощник главы делегации, низко поклонившись и со словами:

— От нашего общего друга.

Кто этот друг, не сообщил, но я и так понял.

— Это слишком ценный подарок для такого никчемного человека, — изобразил я скромняжку.

— Поверьте, вы достойны этого, как никто другой! — стоял на своем китаец.

Я принял подарок двумя руками, поблагодарив.

— Что за ерунду они тебе подсунули? — полюбопытствовал контр-адмирал.

Я улыбнулся, порадовавшись его образованности, и ответил:

— Чаша для подогрева байцзю — местного рисового виски. Маленькому человеку — маленький подарок.

Не знаю, как сейчас, а лет через сто пятьдесят эта чаша будет стоить, как роскошная яхта, а на его заварной чайник вместе с жадеитами можно будет купить лишь катер б/у.

На этот раз Ци Шань извивался, как гадюка с защемленным хвостом. Видимо, обязан был кровь из носа договориться с гвайлоу. Перепробовал самые разные подходы к Джорджу Эллиоту, пока не включил дурака. Вот тут-то британский сноб и повелся, как тупой лошара.

У англичан неистребимая уверенность, что они самые умные, точнее, что все остальные дураки. Однажды я летел в самолете из Лондона в Москву. Соседом оказался новоиспеченный выпускник Оксфорда из российской глубинки. Парень был из семьи чиновника средней руки, то есть не шибко богатой, которая изрядно напрягалась, чтобы оплатить его учебы в престижном вузе, поэтому, как он сам признался, барыжничал понемногу марихуаной, продавая ее богатым однокурсникам, в первую очередь англичанам. Сперва дела шли не очень, потому что умничал, стараясь соответствовать интеллектуальному уровню клиентов, хотя для этого приходилось сильно тупить, потом врубился, поглупел и переоделся, как он выразился, под медведя с балалайкой — и стал своим в доску чуваком. Ты становишься хорошим для англичанина только в том случае, если соответствуешь образу, который он тебе определил. Эти образы намного ниже тех, на которых располагаются сами, то есть за гранью цивилизации. Этой самоуверенностью страдают даже отбросы английского общества.

Мне приятно было наблюдать, как столкнулись две непрошибаемые, непоколебимые самоуверенности, английская и китайская. Последняя была намного старше и опытнее, умела согнуться, чтобы перекинуть врага через себя.

Ци Шань настолько умело использовал найденную слабину оппонента, что я, переведя сказанное контр-адмиралом, не удержался, добавил от себя стратагему:

— Прикинься безумным, сохраняя рассудок, — и после паузы, налюбовавшись замешательством главы китайской делегации: — Я не скажу ему.

— Меня предупредили, что ты образованный человек! У меня появилась возможность убедиться в этом лично! — опять лучезарно заулыбавшись, произнес Ци Шань.

— Мне далеко до такого умнейшего и образованнейшего человека, как вы! — отбил я подачу.

— Что ты сказал ему? — полюбопытствовал Джордж Эллиот.

— Что на этот раз он выбрал правильную тактику переговоров, — ответил я, не соврав по сути.

Они таки договорились. Виноватым во всем объявили Линя Цзэсюя, который якобы проявил самоуправство, уничтожив тонны опиума, хотя циньчай дачэнь говорил мне, что хуанди разрешил ему использовать любые методы, чтобы прекратить поставки наркотика в страну. Китайцы согласились выполнить все требования, если британцы вернутся в эстуарий реки Жемчужной, где и будут осуществлено подписание мирного договора. Главное — убрать гвайлоу подальше от столицы, а там как-нибудь проблема уладится сама собой. Инфантилизм китайских властей умилял.

На это раз контр-адмирал по моему совету подарил в два раза больше бутылок портвейна. Восемь в Китае — это богатство, процветание, удачное начало бизнеса и, как в данном случае, переговоров.

Я проводил посольство к трапу.

Ци Шань остановился у фальшборта и произнес настолько искренне, насколько это вообще возможно ожидать от китайца:

— Не ожидал, что среди гвайлоу встречу потомка Чингисхана!

Спасибо Линю Цзэсюю! Не зря его признали виновным!

— Наш (много прилагательных) хуанди с удовольствием взял бы такого на службу, присвоив ему такой же военный буфан лев, как и одному из его предков, — продолжил глава посольства.

— Предпочитаю служить победителям, — честно признался я.

— Пока ничего не ясно. Скоро все может поменяться, — возразил он.

— Это вам не ясно, а мне уже понятно, что вы проиграли, — сказал я и процитировал еще не родившегося британца по фамилии Черчилль, приписав его слова, чтобы было доходчивее, местному оригиналу: — Как сказал Кун Цю, кто выбирает позор между войной и позором, тот получает и войну, и позор.

Ци Шань оказался образованным по местным меркам, поэтому произнес извиняющимся тоном:

— Я не встречал таких у слов у нашего великого учителя.

Я бы удивился, услышав обратное. Впрочем, никто теперь не знает точно, что именно написал Конфуций, потому что многое утеряно, а что-то, еще больше, ему приписывают. В этом плане он просто находка для историков. На прахе Конфуция было взращено много научных карьер и еще больше разрушено.

— Наверное, вы не читали те его труды, которые не принято считать каноническими, — подсказал я.

— Скорее всего, — согласился Ци Шань. — Судя по глубине мысли, эти слова вполне могли принадлежать ему.

— Я бы предложил передать их хуанди и повторить столько раз, сколько потребуется, чтобы проникся смыслом этих слов, но понимаю, что их все равно не услышат, поэтому лучше промолчите, иначе будете виноваты в поражении, — посоветовал я.

Мой собеседник не поверил мне. Трудно принять то, что перечеркивает твое будущее. Завтра нет, а сегодня живем счастливо и вечно.

65

В Динхае три четверти британского гарнизона были сражены малярией, дизентерией и диареей. Виновным посчитали, конечно же, ночной воздух, принесенный с болот, как британцы называли рисовые чеки, из-за чего болезнь называли болотной лихорадкой. Тяжелых больных погрузили на транспортные суда и перевезли на остров Гонконг, который британцы уже считали своим. Там малярия была такая же качественная, но у Джон-компани в Кантоне и Макао имелись небольшие запасы хинина, привезенного из Южной Америки. Называли лекарство иезуитской корой по первым европейцам, использовавшим его, а потом завезшим в Европу. На всех запасов не хватило. Помогли налаженные контакты с аборигенами, которые малярию лечили кинхао — экстрактом из местного вида полыни с желтыми цветочками. Это растение еще используют для окраски шелка в желтый цвет.

Строительство моего особняка, как я и предполагал, затянулось. Уже возвели стены и сделали крышу, но еще много чего надо было сделать внутри. Архитектор Эддан О’Нейл клятвенно заверил, что до Рождества успеет. Как истинный католик, он считал, что этот праздник надо отмечать в своем доме.

В это время шхуна «Мацзу» пришла из Калькутты с полными трюмами опиума, который я продал вместе с трофейным, захваченным в Бохайском заливе. На саму шестимачтовую джонку покупателя так и не нашлось. Хакка и Мань Фа долго раздумывали, соблазненные очень низкой ценой, но так и не решились. Владеть таким большим судном и заниматься продажей опиума мог раньше только очень богатый и влиятельный человек, скорее всего, чиновник высокого ранга, который отберет его при первой же возможности. Ссылки на покупку у гвайлоу не проканают. В итоге джонку использовали, как плавучий склад и казарму.

Получив свою долю от продажи опиума, довольно внушительную, контр-адмирал Джордж Эллиот стал относиться ко мне еще лучше. Он решил, что договор с китайцами у него в кармане, и позволил мне заняться своими делами.

— Если что, я вызову тебя, — сказал он.

Я заверил, что примчусь сразу, но решил, что постараюсь в этот момент быть там, докуда контр-адмирал не докричится. Загрузившись чаем Джон-компани, я отправился в Калькутту. Перед отплытием мне передали прощальный подарок от друга из Хоугуаня — бронзовый кувшинчик с барельефом в виде цапли с одной поджатой лапой — с пожеланиями удачи и здоровья и слова «Ты был прав». В чем именно я не ошибся, угадать было трудно, потому что напредсказывал Линю Цзэсюю много чего. Его отправили в какую-то северную провинцию, граничащую с Российской империей, которая тоже ссылала в те края слишком умных. Когда-нибудь там образуется интеллектуальный центр планеты под названием Ссыльная долина.

Уже начался зимний муссон, поэтому до Сингапура буквально летели, иногда разгоняясь узлов до двенадцати. Ладно, пусть меньше, но ощущение полета не покидало. Там у причала грузился углем паровая канонерка или, как называли британцы, паровой фрегат «Немезида», принадлежавший Джон-компани. Длина корабля пятьдесят шесть метров, ширина почти девять, осадка в полном грузу метр восемьдесят, водоизмещение шестьсот шестьдесят тонн, две мачты с парусным вооружением, как у бригантины. По бортам примерно в начале третьей трети были колеса с лопастями, которые вертели две паровые машины мощностью шестьдесят лошадиных сил каждая. Высокая труба находилась рядом с грот-мачтой, поэтому парус-трисель, который поднимали при попутном ветре, был черным. Когда я покинул двадцать первый век, на автомобиле-малолитражке для нищебродов был двигатель такой мощности. Запаса угля хватало на двенадцать суток хода. Вооружена «Немезида» двумя поворотными тридцатидвухфунтовыми пушками (одна в носовой части, другая в кормовой), пятью шестифунтовками (по две по бортам и одна на центральном мостике), десятью вертлюжными однофунтовками на фальшбортах и установкой для запуска ракет Конгрива. Экипаж состоял из шести офицеров, двух врачей, шести кочегаров и других нижних чинов — всего около девяноста человек. Большая часть была набрана из бывших военных моряков. Джон-компани платила щедрее королевы Виктории. Капитан Уильям Холл дослужился до мичмана в королевском военно-морском флоте, после чего почти три года проработал на пароходах в США. Набравшись опыта, вернулся на родину, где и получил это назначение. «Немезида» стала первым железным пароходом, обогнувшим мыс Доброй Надежды и потом добравшимся до Китая.

Это все мне рассказал сам Уильям Холл, с которым я пересекся в канцелярии Джорджа Бонэма, губернатора Проливных поселений. Кирпично-деревянная резиденция со скромным названием Правительственный дом находилась на невысоком, метров пятьдесят, Губернаторском холме. Тридцати семилетний Джордж Бонэм, рослый и подтянутый, больше походил на военного, чем многие офицеры, хотя таковым не являлся. Темно-русые длинные волосы зачесывал на пробор, что пока редкость. Он прославился на всю Британию тем, что сократил штат чиновников с девятнадцати до восьми. Во всем остальном был серым и скучным, как британский дождь. Я отдал ему почту из Кантона, получил указание не сниматься утром с якоря, пока не привезут корреспонденцию для Калькутты, после чего сразу ушел. На выходе меня и перехватил капитан — тонкогубый кареглазый шатен с роскошными бакенбардами.

— Я услышал, что ты американец и только что прибыл из Китая, — поздоровавшись и позабыв порассуждать о погоде, как обязан сделать каждый приличный англичанин, сказал он.

— Да, — подтвердил я и высказал предположение, основанное на не совсем типичном поведения собеседника: — Уверен, что ты жил в Америке.

— Ты не ошибся! — радостно согласился капитан и поведал о своих мытарствах на, как он думал, моей родине, а потом о нынешней службе в Джон-компани. — Утром пойду в Кантон. Я уже бывал в Китае, когда служил мичманом на фрегате «Алкестида». Мы привезли туда нашего посла для заключения договора о мире и дружбе. К сожалению, эти дикари не приняли нас, потому что лорд Уильям Амхерст отказался становиться на колени и колотиться лбом о пол перед их королем.

— Слышал эту историю, — сообщил я.

— Представляю, как они удивятся, увидев мой пароход! — хвастливо заявил Уильям Холл и поинтересовался: — Ты уже бывал на пароходах?

— Мой отец был капитаном на речном в Северной Каролине, и я помогал ему в меру сил и способностей! — шутливо сказал я.

— Речной — это ерунда! Я командую военным! — похвастался он и предложил: — Хочешь посмотреть?

Я понял, что, если откажусь, стану заклятым врагом этого хвастуна, а нам еще придется встречаться в Китае:

— Кончено, хочу! Это так интересно!

В итоге мне пришлось облазить почти всю «Немезиду», притворно охая и ахая, но при этом продемонстрировал, что действительно знаю о пароходах немало, чем сильно удивил капитана. Представляю, что случилось бы с Уильямом Холлом, если бы дал ему несколько дельных советов по управлению пароходом.

66

Иногда мечтаешь о чем-то, строишь планы, надеешься — и вдруг облом! Хуже всего, когда и обвинить некого. Я уже представлял, как буду спокойно и счастливо жить с Эмили в нашем гонконгском доме, позабыв о скитаниях по морям-океанам, но между нами вклинился третий или третья, пока не ясно. У меня язык не поворачивался обвинить это существо в разрушении моей мечты. Моя любовница опять была беременна.

— Надеюсь, будет дочка, — радостно улыбаясь, сказала Эмили, когда мы встретились в душном коридоре Дома правительства в Калькутте, и ультимативно добавила: — И родится она в законном браке.

Я смотрел на ее выпирающий живот и думал, за что мне такая непруха⁈ Могла бы забеременеть на полгода позже. Теперь отцом будет Самуэль Кушинг, хотя весь Дом правительства, да и вся Калькутта прекрасно знают, что он всего лишь бесплодный рогоносец, потому что и его любовница до сих пор так и не залетела. У меня даже была мысль помочь ему и с индианкой. Надеюсь, с этой невыполнимой миссией справится какой-нибудь изголодавшийся солдат из местного гарнизона.

Уильям Макнахтен, к которому я зашел потом, чтобы лично передать почту из Кантона, был в кабинете один. В расслабленной позе он сидел за столом и потягивал что-то из фарфоровой чайной чашки. Судя по сосуду, напрашивался логичный вывод, что чиновник пьет чай, но легкий запах алкоголя, покрасневший нос и веселое, благодушное настроение намекали на иной напиток. Просмотрев письма, отобрал написанные Эллиотами, Джорджем и Чарльзом, прочитал их быстро, по диагонали. В посланиях было много интересного и невероятного. Во всех важных событиях, которые привели к победе, принимали участие знатные англичане, а все ошибки и поражения на счету безродных подчиненных, в первую очередь иностранцев. Самое интересное, что никто из безродных не возмущался и даже не удивлялся. В отчетах не было ни одного упоминания обо мне и лишь раз назвали немца Карла Гютцлаффа, как переводчика во время переговоров на рейде Динхая, которые, оказывается, провел Роберт Джослин, секретарь генерал-майора Джорджа Баррелла, потому что старший сын эрла, наследник титула. Удивляюсь, как этого знатного двадцатичетырехлетнего сопляка не объявили главным завоевателем острова Чжоушань.

Закончив чтение, главный секретарь поинтересовался:

— Что скажешь об острове Гонконг, который наши хотят забрать у китайцев?

— Это будет прекрасное приобретение, как Сингапур, — ответил я.

— Климат там такой же, как здесь? — задал он следующий вопрос.

— Лучше, чем в Калькутте, но хуже, чем в Шимле, — сообщил я.

— Ты разве был в Шимле⁈ — удивился чиновник.

— Нет, но мне рассказывали. Сразу подумал, что именно так должен выглядеть рай в здешних краях! — пошутил я.

— Тут ты прав! — согласился Уильям Макнахтен. — После Калькутты, действительно, чувствуешь себя там, как в раю!

— Зато в Китае есть чай разных сортов, о которых ты даже не слышал, — подсказал я, знаю его любовь к этому напитку.

Местные острословы утверждают, что главный секретарь добавляет чай в виски, а не наоборот, как делают все порядочные британские мужчины.

— Нам из Лондона написали, чтобы подготовили администрацию для Гонконга. После получения острова там будет много работы, потребуются дополнительные чиновники, — объяснил он причину своего любопытства. — Интересно, где их там разместят?

— На острове работы идут полным ходом. Уже построили несколько зданий. Если их не хватит, можно будет временно пожить в Макао, где сейчас много свободных домов. У меня там два двухэтажных особняка и два пятиэтажных доходных дома отремонтированы, ждут постояльцев, — прорекламировал я сам себя.

— Хорошо, что сказал! — обрадовался Уильям Макнахтен. — Скорее всего, мы воспользуемся твоим предложением!

— У тебя есть шанс попасть туда? — полюбопытствовал я.

— Пока точно не знаю, — честно признался он и добавил шутливо: — Отбиваюсь изо всех сил! Мне предлагают две должности: губернатор Бомбея или посол в Кабуле. Вторая лучше, потому что в Афганистане жара сухая, переносится легче.

— Я бы выбрал первую: лучше быть мокрым и живым, чем сухим и мертвым! — пошутил я. — Афганистан — очень неспокойное место.

— Сейчас дела там идут у нас отлично. Недавно эмир Дост Мухаммед напал на отряд генерала Сэйла в Парванском ущелье, но через три дня сдался нам вместе со своей семьей. Как мне написали, их везут в ссылку в Лудхиану. Это город в Пенджабе, — рассказал он.

Я заметил, что у людей непреодолимая тяга в те места, где их могут запросто грохнуть. Знал, что британцев попрут из Афганистана так кроваво, что оккупанты сунутся туда в следующий раз только за компанию с американцами и опять влипнут. Судьбы чиновников среднего звена в учениках истории упоминаются очень редко. Да и если бы написали в них об Уильяме Макнахтене, я бы черта с два запомнил эту фамилию. Пусть едет. Если выживет, будет слушать мои советы внимательнее. Впрочем, скорее всего, я льщу себе. Люди запоминают тех, кто их хвалит, а не тех, кто помогает понять, насколько они глупы.

— Только не берите с собой Самуэля Кушинга, — попросил я.

Уильям Макнахтен ухмыльнулся и произнес:

— Мне казалось, что ты будешь рад, если он надолго уедет в Кабул.

— Если один, без семьи, то, конечно, рад, — признался я.

— Я учту твое пожелание, — насмешливо пообещал он.

67

К моему возвращению в эстуарий реки Жемчужной там все еще шли переговоры между китайцами и британцами, только со стороны последних вел их Чарльз Эллиот. Его двоюродный брат Джордж был отозван в Лондон, потому что, по мнению министра иностранных дел Генри Темпла, проявил себя недостаточно решительным и эффективным. Командующим британским экспедиционным корпусом опять стал пост-капитан Джеймс Бремер в чине коммодора. Оказывается, он в бытность мичманом тоже встречал меня, то есть Генри Хоупа, командира фрегата «Фурия». Я эту встречу не помню.

Торговать опиумом теперь никто не запрещал, и цена на него начала проседать. От обвала удерживало то, что закончился летний муссонный период, Клиперам трудно добираться сюда против ветра. Они сейчас несутся, подгоняемые попутным, к мысу Доброй Надежды, а некоторые — уже по Атлантическому океану к Европе. В следующем году прибудут сюда с полными трюмами наркоты — и торговля ею станет менее прибыльной, чем чаем. Я поставил шхуну «Мацзу» на якоря на рейде Гонконга, где и распродал товар постоянным покупателям. Заодно принял достроенный особняк, расплатился за него с архитектором Эдданом О’Нейлом и, вдохновленный словами Уильяма Макнахтена, заказал ему еще два таких же по соседству. Готовый сдал в аренду генерал-майору Джорджу Барреллу, который перебрался в Гонконг, подальше от малярийного Чжоушаня.

На Рождество британцы отдыхали, как и положено добропорядочным христианам. Сколько за праздники, растянувшиеся на неделю, было выпито байцзю и разбито морд, как крещеных, так и не очень, не поддавалось исчислению. Поутру на главной и пока единственной улице Гонконга валялись солдаты и матросы, павшие от рук китайских торговцев спиртным. Нарушителей дисциплины нещадно пороли, но это был обязательный элемент праздника, типа похмелья по-военному.

К пятому января Чарльз Эллиот догнал, что его разводят, и выдвинул Ци Шаню ультиматум: или на следующий день подписываем договор, или через день возобновятся боевые действия. Китайский чиновник решил, что долгая и, по большому счету, безрезультатная война на окраине Таньчао не будет напрягать хуанди, поэтому проигнорировал предложение. В предыдущие месяцы Ци Шань изображал отвод войск и флота от Гуанчжоу, мол, давайте жить дружно, а на самом деле значительно усилил гарнизон, наделал препон на всех рукавах реки Жемчужной, забив заостренные, бамбуковые колья в дно и затопив джонки, нагруженные камнями, и приготовил несколько десятков брандеров. Он все еще не верил, что качественное военное превосходство гвайлоу сумеет одолеть количественным китайской армии.

Утром седьмого января в восемь часов утра британский флот двинулся с приливом вверх по реке Жемчужной. Устье защищали два укрепрайона: Шацзюе на правом берегу — форт на холме и артиллерийская батарея у его подножия на урезе реки — и Дацзюе на левом — несколько батарей, расположенных ярусом, причем верхние были замаскированы, хотя все знали их местоположение.

Предположив, что большие корабли не будут активно участвовать в сражении, я напросился лоцманом-советником на пароход «Немезида», вогнав в непонятное Уильяма Холла. С одной стороны командовать должен он, а с другой у меня статус капитана линейного корабля третьего ранга, а он всего лишь мичман. Впрочем, особо с советами я не лез и глупые не давал, так что поладили быстро. К тому же, я прекрасно знал этот участок реки Жемчужной. На буксире пароход тащил большую джонку с тремя ротами солдат и целую вереницу баркасов, в каждом из которых было десятка по два морских пехотинцев. Двигались медленно, осторожно, особенно на поворотах, хотя, благодаря приливному течению, скорость была не меньше пяти узлов.

Первым мы атаковали Шацзюе, как более серьезное укрепление. Береговая батарея успела сделать всего один залп, причем все ядра полетели за молоком. После ответного залпа, сбившего с позиции всего одну бронзовую пушку калибром около восьми фунтов, китайские артиллерийские расчеты сбежали в сторону Гуанчжоу. Форт на холме продержался дольше. Не скажу точно, сколько раз выстрелили его пушки, но значительного урона не нанесли. Зато британцы били мощно и результативно. В том числе применили тяжелые бомбы, внедренные на их военно-морском флоте всего лет пятнадцать назад.

Это был пустотелый чугунный шар весом шестьдесят пять, реже, для более старых пушках, пятьдесят четыре фунта с круглым отверстием, возле которого были две скобы для правильного заряжания. Перед выстрелом шар набивали порохом, после чего в отверстие вставляли деревянную трубку, тоже начиненную порохом. Длина трубки подбиралась в зависимости от дистанции до цели. Опускали бомбу в ствол с помощью скоб так, чтобы трубка смотрела наружу. Иногда для точной центровки к дну бомбы крепили с помощью смолы круглый деревянный поддон, который часто не отрывался, улучшая, как ни странно, точность стрельбы, которая была хуже, чем при использовании обычных ядер. Заряд в трубке поджигался пороховыми газами при выстреле, потому что пламя обгоняло бомбу на срезе дула. Стреляли ими из специальных бомбических пушек, более легких и при этом с более длинными стволами меньшей толщины. Попадая в корпус деревянного корабля, бомба или пробивала его и взрывалась внутри, поражая осколками, или застревала в нем, разрушая и поджигая. При стрельбе по каменному форту эффективность была ниже, но повышалось моральное воздействие. Как ни странно, китайцы, тратившие во время праздников тонны пороха на ракеты, петарды, сильно паниковали, попадая под бомбардировку.

Когда черного порохового дыма при слабом северо-восточном ветре образовалось на местом боя столько, что не видно было дальше ста метров, к обоим берегам реки устремились джонки и баркасы с десантом. Сопротивления почти не встретили. Заметив приближающегося врага, китайцы за редчайшим исключением разбегались трусливо. Часам к одиннадцати оба укрепления были взяты. Трофеями британцев стали сто девяносто одна пушка.

В это время «Немезида» по моему совету двинулась вверх по реке, где нас поджидали пятнадцать китайских военных джонок. Остальные британские корабли не могли поддержать, потому что ветер был слаб и дул в полборта, а прилив заканчивался, речное течение уже осиливало его.

Первой выстрелила носовая тридцатидвухфунтовая гаубица. Ядро попало в верхнюю часть корпуса самой большой трехмачтовой джонки, выломав часть борта и кусок главной палубы и разбросав кучу щепок. Следом в соседнюю, хотя, как догадываюсь, целились в предыдущую, попала ракета из установки Конгрива и жахнула так, что судно будто бы оказалось внутри алого пузыря. Не успел огненный шар сникнуть, оставив множество языков пламени, как рвануло еще раз, намного мощнее. Предполагаю, что ракета подожгла пороховой погреб или то место, где были сложены мешочки с зарядами для пушек. Джонку и несколько членов экипажа разнесло на множество частей, горящих в полете. Лишь тупая носовая часть какое-то время торчала вверх из мутной воды, а потом кувыркнулась, показав плоское темное днище, местами поросшее зеленоватыми водорослями, и медленно поплыла в нашу сторону.

Этот взрыв лишил остатков храбрости доблестных китайских военных моряков. Джонки начали поворачивать и, сталкиваясь, пытаться умотать на веслах вверх по течению. «Немезида» слала им вслед тридцатифунтовые ядра и ракеты Конгрива. При таком столпотворении промахнуться было трудно. За полчаса до полудня на самой большой джонке, которая пострадала первой, спустили с мачт все флаги и одним из них, белым с желтыми «лучами», замахали из стороны в сторону, давая понять, что сдаются. У меня появилось впечатление, что маленькая дерзкая шавка усмирила стадо слонов.

68

На следующий день Ци Шань прислал парламентеров с предложением возобновить переговоры. У него было только одно условие — не претендовать на остров Гонконг. Само собой, невыполнимое. Любая страна, в которой англичанин построил свой дом, считается территорией королевства. Правда, не все и не сразу догадываются об этом, но тем хуже для них. Взамен Ци Шаню предложили освобождение архипелага Чусань, который, благодаря болезням, унес больше жизней британских солдат, чем вся китайская армия.

Я присутствовал на одном из раундов переговоров, подменяя приболевшего штатного переводчика Джона Моррисона, уроженца Макао, и предлагал Ци Шаню не артачиться, пока условия не стали еще хуже:

— Напишешь хуанди Айсиньгёро Миньнину, что сумел выторговать освобождение целого архипелага возле устья Чанцзян, главной реки Понедбесной, в обмен на малонаселенный островок на самом краю ее.

Он послушал меня. Двадцатого января были подписаны предварительные соглашения, согласно которым Китай выплачивал компенсацию за конфискованный опиум, отдавал остров Гонконг, открывал в течение десяти дней после китайского Нового года (после двадцать третьего января) порт Кантон для свободной торговли с уплатой всего лишь пятипроцентной пошлины. Двадцать шестого января Чарльз Эллиот объявил Гонконг «отныне и навеки» территорий Соединенного королевства Великобритании и Ирландии. На площади перед Домом правительства под звуки военного оркестра был торжественно поднят на высоком деревянном флагштоке Юнион Джек. Я поздравил новоиспеченного губернатора, умолчав, что «навеки» — это всего на полтора века.

Британцы, привыкшие к безукоснительному выполнению межгосударственных договоров, расслабились, принялись уничтожать запасы байцзю. Китайцы привозили этот напиток бочками, которые выменивали у морских и сухопутных интендантов. От пьянки загнулось больше британских матросов и солдат, чем во время захвата фортов Дацзюе и Шацзюе. Это был китайский ответный удар за опиум.

Хуанди Айсиньгёро Миньнин не оценил старания Ци Шаня. Чиновник был арестован и в кандалах отправлен в столицу. Его место занял Янг Фан. Как мне рассказал Мань Фа, этот чиновник был известен карательными операциями против тайных обществ, которых в Китае множество во все времена. Население этой страны всегда разделено на две примерно равные части, одна из которых стучит на другую, а та мечтает захватить власть и поменяться с ней местами. Само собой, никакого возмещения ущерба платить хуанди не собирался и потерю острова Гонконг не признавал.

Мои осведомители сообщили, что к Гуанчжоу движется настолько быстро, насколько вообще способна неторопливая китайская армия, подмога численностью тысяч двадцать солдат под командованием пятидесятиоднолетнего Айсиньгёро Ишаня, племянника правителя Таньчао. Я передал эту информацию Чарльзу Эллиоту, у которого борода уже стала неприлично длинной, из-за чего походил на отшельника, отлучившегося ненадолго из своей кельи.

— Пусть приходят, встретим, — спокойно ответил губернатор Гонконга. — Скоро прибудут войска, эвакуированные из Динхая, а в начале летнего муссона должна подойти эскадра с подкреплением.

На совещании старших командиров было принято решение продолжить движение вверх по реке. Наши агенты-китайцы, в основном наркоманы, за шарик опия сообщали, что китайцы ускоренно строят преграды на реке. Надо было им помешать.

Двадцать второго февраля во время прилива пароход «Немезида», буксируя четыре баркаса с десантом, вошел в реку Жемчужную. Я вместе с капитаном Уильямом Холлом стоял на шканцах, устроенных наподобие тех, что на деревянных кораблях. До ходовой рубки со стеклянными иллюминаторами еще не додумались. День выдался пасмурным, жара напрягала не сильно.

— И где эта замаскированная артиллерийская батарея? — спросил Уильям Холл, рассматривая берег в длинную подзорную трубу.

Бинокли пока что есть только театральные. При большем увеличение изображение получалось перевернутым. До системы призм еще не додумались или не дошли до промышленного производства.

— Скоро узнаем! — шутливо произнес я, уверенный, что мои осведомители не соврали.

Громыхнуло и выплюнуло клубы черного дыма совсем не в том месте, куда смотрел капитан, намного ближе и выше по склону холма. Склон был не то, чтобы крутой, но для прицельной стрельбы оттуда надо было сильно наклонять стволы пушек. В итоге все ядра пролетели выше парохода и многие далеко от него. Такое впечатление, что у китайских артиллеристов был конкурс «Промажь лучше остальных!».

Наша носовая тридцатидвухфунтовка повернулась в ту сторону, ствол задрали выше — и во вражескую батарею полетела шрапнель, изобретенная лет сорок назад капитаном Генри Шрапнелем. Это была тонкостенная бомба, начиненная не только порохом, но и круглыми пулями. Как и обычная, она производила на китайцев неизгладимое впечатление. Уцелевшая обслуга артиллерийской батареи тут же разбежалась. Высадившийся на берег десант из баркасов с помощью канатов за полчаса стянул восьмифунтовые пушки по склону, утопив в реке.

Китайское пехотное подразделение, не меньше ина (пятьсот человек), наблюдало за этим процессом с дистанции кабельтова четыре, как за интересным аттракционом, всего пару раз стрельнув и промазав, из гингальсов.

На помощь подошли еще семь баркасов с морскими пехотинцами, которые без суеты начали расчищать русло реки от заостренных кольев, вбитых в дно, и оттаскивать к берегу джонки, нагруженные камнями. Видимо, суда собирались затопить между рядами кольев. Занимались расчисткой до вечера, продолжив в следующие два дня. Китайцы не мешали. На берег выходили целыми толпами зеваки и смотрели молча. Куда делись оскорбительные жесты и крики! Очередной богоизбранный народ привыкал к своей заурядности и даже второсортности.

69

Двадцать шестого февраля британцы, расчистив реку, продолжили наступление. На этот раз «Немезида» выступала в роли буксира. Пока парусные корабли медленно несло вверх по реке приливное течение, пароход по одному перетаскивал их к Хумыню — укрепленному району на правом берегу. Именно там китайцы сожгли большую часть конфискованного опиума. Мне отмщение, и аз воздам на том же месте. Парусники тут же начинали обстреливать китайские артиллерийские батареи, которые палили в ответ с поразительной неточностью. По теории вероятности хотя бы изредка, в силу самых разных ошибок и обстоятельств, ядра должны были попадать в британские корабли, но странным образом этого не случалось или мне не довелось увидеть и порадоваться за обе воюющие стороны.

Когда тучи черного дыма обволокли правый берег, к нему быстро подошли баркасы, катера, шлюпки, трофейные весельные джонки с пехотинцами. Десант двинулся вверх по склону, останавливаясь, чтобы залпом из мушкетов с безопасной дистанции сбить заслон из китайцев, вооруженных короткоствольными, сантиметров сорок, аркебузами. После первого града пуль защитники тут же разбегались, даже не выстрелив в ответ. В общем, британцы, как обычно, небольшими отрядами гоняли толпы туземцев. В этом они поднаторели за последние лет двести. Противостоять научному прогрессу способен только массовый фанатизм, да и то не всегда.

Часа через два побоище закончилось. Китайцы потеряли около полутысячи солдат и в два раза больше сдалось в плен. Среди погибших был и командир укрепрайона Гуан Тяйпэй. Именно после его смерти закончилось активное сопротивление. Толпы китайских солдат, бросая оружие, разбежались по домам, чтобы изображать мирных крестьян и ремесленников. Британцы захватили почти триста восемьдесят пушек, по большей части бронзовых небольшого калибра.

На следующий день двинулись дальше. Впереди шли пароходы «Немезида» и прибывшие недавно «Королева» и «Мадагаскар», буксируя баркасы с пехотой, главной задачей которой было разбивать и отправлять в свободное плавание плоты, связанные накрепко канатами и выдергивать колья, вбитые в дно. Расчищенный фарватер отмечали вешки с крестами. Изредка на берег выходили небольшие отряды китайцев с гингальсами, которые, как ни странно, наносили, благодаря своей точности, самый существенный ущерб британцам. Обычно одного залпа из бортовых шестифунтовок хватало, чтобы разогнать метких стрелков.

Форт на острове Вампоа атаковали второго марта. Я предупредил артиллеристов, чтобы не целились в высокую пагоду. Мол, сооружение культовое, могут навлечь на себя беду. Не думаю, что ко мне прислушались, но в башню не попало ни одного ядра. Пехотинцы были проинструктированы мной, где лучше высаживаться. На захват этого укрепленного района ушло меньше часа. Перефразируя старую поговорку, крепость сильна не пушками, а защитниками. Китайские солдаты, не получавшие жалованье месяцами, не захотели умирать за своего хуанди. Часть удрала на сампанах, остальные сдались в плен. Британцы привязывали пленных косами друг к другу и конвоировали к пустому складу Джон-компани. Никто не знал, что делать с таким большим количеством пленных. Отпускать не хотелось, но и тратить на них продукты и выделять солдат на охрану, тоже было напряжно, потому что и того, и другого не хватало. Захваченных в предыдущие дни отправили на небольшой опустевший остров Донгванчун, откуда часть пленников по ночам вывезли родственники на сампанах. Остались там только выходцы из северо-западных регионов, которых привел с собой Янг Фан. Местные понимали их с трудом, потому что говорили на разных диалектах, и, мягко выражаясь, недолюбливали.

Вечером Янг Фан прислал парламентеров с сообщением, что вот-вот придет послание от хуанди Айсиньгёро Миньнина, в котором будут распоряжения о заключении мирного договора на условиях британцев. Ему дали трое суток. Отсчет начался с восьми часов утра. За это время британцы с помощью «Немезиды» переместили вверх по реке парусные корабли, включая большие линейные, которые встали на якоря на расстоянии кабельтова друг от друга, взяв под контроль оба берега на захваченном участке. Китайцы тоже не тратили время понапрасну, соорудив выше по течению несколько укрепленных районов. Плохих пушек и трусливых солдат у них было много.

Само собой, никакого распоряжения от хуанди не пришло или было оно не таким, какое ждали британцы, поэтому по истечению срока перемирия военные действия возобновились. Пароход «Немезида», буксируя баркасы и джонки с десантом, шел впереди, расчищая русло. Обнаружив очаг сопротивления, подавлял его огнем пушек и высаживал десант, а если не справлялся, подтаскивал парусники. Медленно, но уверенно британский экспедиционный корпус двигался к Кантону.

Восемнадцатого марта «Немезида» около полудня начала обстрел форта «Птичье гнездо» — последнего укрепрайона перед Тринадцати факториями. Через два часа сопротивление было сломлено. Вечером британские пехотинцы достигли поставленной перед ними цели — склады и офисы Джон-компани были освобождены.

Утром в Кантон прибыли парламентеры от Чарльза Эллиота с предложением приостановить войну и заняться торговлей. Янг Фан согласился с радостью. Он уже знал, что вот-вот прибудет армия под командованием Айсиньгёро Ишаня, который и будет отвечать за всё, что случится здесь.

70

Состояние ни войны, ни мира продлилось до третьей декады мая. Британцы отвели большую часть флота к Гонконгу и занялись лечением своих солдат, заболевших дизентерией. Слегло процентов шестьдесят европейцев. Точнее, присело на самодельные стульчаки, с которых вставало, чтобы недолго размяться, поесть и попить сырой воды, не догадываясь, что она и есть главная причина болезни. Сипаи, выросшие в таком же климате, болели реже. На добравшееся, наконец-то, до Гонконга сообщение о том, что еще в январе хуанди Айсиньгёро Миньнин объявил войну Соединенному королевству Англии и Ирландии, никто не обратил внимания. Британцы уже поняли, что правитель империи Таньчао живет в собственном мире, почти не пересекающимся с реальностью.

В апреле до Гуанчжоу добралась армия под командованием его племянника Айсиньгёро Ишаня. Первым делом он заменил всех старших командиров на маньчжуров или выходцев из северных районов империи, потому что всех местных считал британскими шпионами. Ошибался он не сильно. Все, кто так или иначе имел с торговли опиумом, снабжали нас информацией о китайской армии и ее новом командире, который большую часть времени пировал со своей преданной свитой и местными девицами с низкой социальной ответственностью. Как мне рассказал Бао Пын, приплывавший за опиумом, привезенным моей шхуной, подчиненные не понимали приказы своих командиров, и бардака в городском гарнизоне стало еще больше. К тому же, всем солдатам выдавали паек только солеными овощами, причем нерегулярно. Если местные имели побочные доходы и не голодали, то у пришлых начались проблемы, точнее, у горожан и крестьян, которых они грабили внаглую. Чем-то племянник хуанди обидел моего делового партнера, который раньше не позволял себе никаких отрицательных высказываний в адрес руководителей высокого ранга. Может быть, после ссылки Линя Цзэсюя лишили хлебного места переводчика, или причина была в том, что реку Жемчужную во многих местах перегородили связанными плотами, за преодоление которых надо было отстегивать, теряя значительную часть прибыли. Хотя подозреваю, что причина недовольства не только в экономической плоскости. Китайцы, особенно южные, все еще считают маньчжуров оккупантами. Пока новые правители исправно выполняли свои обязанности по защите страны, их терпели. Теперь появились новые захватчики, более сильные, и пришло время переобуваться. Святая обязанность холопа — облить грязью предыдущего хозяина.

Зато цена на опиум упала, особенно после прихода в начале мая первых клиперов из Индии. На некоторых, стоящих на якорях на рейде Гонконга или Макао, были растянуты между стоячим такелажем полотнища с иероглифами «Продается опиум». Сбывали и крупным оптом, и мелким, и в розницу. Хозяева деревенских опиумокурилен или несколько наркоманов скидывались, приплывали на сампане и приобретали головку сладкой отравы, или половину ее, или четверть… Оптовых покупателей было мало, только те, кто отвозил наркоту морем на север или юг.

Надо отдать должное Айсиньгёро Ишаню, который за попойками и прочими развлечениями не забывал о деле. В Гуанчжоу постоянно прибывало пополнение, как пехота, так и военные джонки, и изготавливались брандеры — два сампана, соединенные канатом и нагруженные рисовой соломой и сухими ветками. Длина каната была такова, что при встрече с форштевнем корабля сампаны прижались бы к разным его бортам примерно около миделя. Час Х был назначен на начало отлива в ночь с двадцать первого на двадцать второе мая, о чем не знал только ленивый китаец. Мне сообщили этот секрет сразу несколько осведомителей, и я передал Чарльзу Эллиоту, который не очень поверил, принял за специально распространяемую дезинформацию, но все-таки приказал командирам кораблей на всякий случай усилить ночную вахту и быть готовыми к нападению. Я обратил внимание, что на воду спустили почти все шлюпки, катера, баркасы, которые используют для борьбы с брандерами.

Вечером отбушевал тропический ливень. Обычно поливает недолго, с полчаса, но от души, а этот был вдвое продолжительней. Я предположил, что китайцы отменят нападение, потому что промокла солома в брандерах, и ошибся. Около полуночи на реке началась движуха. Темно, ничего не видно, зато слышно далеко. На дозорном шлюпе «Модест» выдвинутом к врагу, боцманская дудка, как называют бронзовые свистки, сыграла тревогу. Сигнал репетовали на следующей и дальше. Трели как бы неслись вместе с водой, сильно обгоняя ее, вниз по течению реки.

Я сидел в каюте капитана парохода «Немезида», потягивал вместе с ним чай с байцзю. Та еще гадость, зато выгоняет сырость из тела и, как кажется, даже из воздуха. Ждали нападение, поэтому не ложились спать, хотя Уильям Холл — «жаворонок», к полуночи на него жалко было смотреть. Чтобы не заснуть прямо за столом, он наливал китайской самогонки в чай себе столько, что морда быстро стала кирпичного цвета.

— Когда уже эти чертовы косоглазые полезут! — воскликнул он раздраженно — и послышались трели боцманских дудок.

— Надо было тебе раньше обругать китайцев, — пошутил я.

— Ничего, и сейчас не поздно! Главное, что разведка не подвела! — задорно бросил он и начал надевать темно-синий сюртук поверх мятой, не первой свежести, белой рубахи с серыми пятнами пота подмышками и на груди.

Уильям Холл в каюте мог расхаживать в чем угодно, но выходил из нее всегда застегнутым на все бронзовые пуговицы во всех смыслах слова. На шканцах было сыро, зато, благодаря легкому ветерку, свежее, чем в душной каюте, в которой прямоугольные иллюминаторы не открывались ночью, чтобы на свет масляной лампы не слетелись тучи насекомых. Машины работали на холостом ходу, и из трубы валил дым, пахнущий сгоревшим углем. Этот специфичный запах возвращал меня в юность, в шахтерский город в сотне с лишним километрах от Азовского моря. Кто бы мог подумать тогда, что черти занесут меня в далекий Китай и поручат темной сырой ночью помогать британцам поставить на колени эту страну⁈

Выше по течению послушались крики. Кто-то властно отдавал приказы на китайском языке, разобрать которые я не смог. Появилось несколько небольших огней, медленно плывущих по реке. Наверное, это были подожженные брандеры. На оба берега реки прискакала конница и, возможно, подошла пехота. Было темно, не разберешь, только слышны перестук большого количества копыт и фырканье и ржание лошадей. Не знаю, какова их роль при нападении на корабли. Может быть, будут поддерживать ободряющими криками или убивать приплывших к берегу матросов со сгоревших кораблей, которые все еще не были целы.

— Пальни по ним шрапнелью, чтобы не веселились, — предложил я капитану.

— Да запросто! — радостно отреагировал он и крикнул расчету носовой пушки: — Парни, пальните по берегу, разгоните этих дикарей!

— Есть, командир! — послышалось из темноты.

Тридцатидвухфунтовка, стоявшая перед фок-мачтой, рявкнула злобно, выплюнув вместе с бомбой узкий яркий язык пламени, осветивший на мгновение полубак и длинный бушприт. Через несколько секунд появилась вспышка поменьше над берегом — и до нас докатились с коротким запозданием звук взрыва и панические крики людей и ржание лошадей. Значит, попали в цель.

— Парни, еще парочку и возьмите дальше по берегу! — скомандовал Уильям Холл.

Видимо, Айсиньгёро Ишань зачем-то (китайская мудрость — она такая, малопонятная логичному европейцу) согнал на берега реки всю свою армию, потому и следующие две бомбы со шрапнелью тоже нашли свои цели. Командиры других британских кораблей увидели это и поддержали нас. Наверное, чтобы не скучно было, потому что в затее с брандерами что-то пошло не так. Британские матросы на маленьких плавсредствах успешно справились с ними, отгоняя длинными шестами и баграми ближе к берегу, где никому не будут угрожать. К тому же, на большей части сампанов груз так и не разгорелся. Даже если такие брандеры налетали на корабль, матросы перерубали канат и отправляли их в свободное плавание. Утром жители прибережных деревень в эстуарии реки Жемчужной обзаведутся халявными сампанами. Война двулика: кому-то горе, кому-то радость.

В серых утренних сумерках «Немезида» первой медленно пошла на разведку вверх по течению, буксируя четыре баркаса с десантом. За нами следовал пароход «Атланта», сменивший «Мадагаскар» и «Королеву», убывшие в Калькутту. С обоих берегов по нам палили из гингальсов, не нанося ущерба. Мы разгоняли китайцев бортовыми шестифунтовками. Пары ядер хватало, чтобы уцелевшие стрелки бросались наутек.

Мы миновали Кантон, как британцы называли огороженную крепостными стенами часть провинции Гуанчжоу, и уже собрались вернуться к основным силам вслед за двумя другими пароходами, как вдруг слева из-за мыса высочила военная двухмачтовая джонка и пальнула из носовой пушки. Ядро пролетело левее. Наша тридцатидвухфунтовка была точнее. Бомба угодила в фок-мачту, завалив ее, а шрапнель выкосила почти весь экипаж. Джонка, лишенная управления, продолжила поворот вправо, пока не уткнулась носом в берег. Когда мы проходили мимо нее, корма начала отжиматься течением. Поднятые нами волны ускорили этот процесс, после чего джонка отлипла от берега, развернулась бортом к течению и так и поплыла вниз.

В бухте за мысом стоял китайский флот: около полусотни военных джонок разного размера, чуть меньше готовых брандеров и десятка два сампанов, пока не снаряженных и связанных попарно. По моему совету Уильям Холл, отработав машинами враздрай, развернулся бортом к ним и открыл огонь из пушек бомбами и ядрами. Китайская артиллерийская батарея, замаскированная на берегу, пальнула по нам залпом, но после нашего ответа сразу замокла. Как предполагаю, расчеты самоудалились на безопасное расстояние. Зато китайским плавсредствам деваться было некуда. Ответного огня они не вели, поэтому капитан парохода решил приберечь порох и ядра, отправил в атаку баркасы с десантом. В течение трех часов мы захватили сорок три военные джонки и тридцать два брандера. Сампаны даже не считали. Десант закрепился на берегу, а «Немезида» и «Атланта» смоталась за парусниками, притащив в бухту «Скворца» и «Серу», чтобы оказывали пехоте артиллерийскую поддержку. Вниз по течению реки оттащили по приказу коммодора Гордона Бремера две большие военные джонки для, как я догадался, предстоящей десантной операции. Около полудня нам разрешили встать на якорь, отдохнуть после трудов ратных. К тому времени весь экипаж валился с ног от усталости. Зато ночь провели нескучно.

71

Штурм Кантона начался через сутки. У китайцев пока нет такого понятия, как город, потому что, особенно в южных районах и на морском побережье, живут очень плотно, а британцы считали таковым одну из крепостей, самую большую, огражденную каменными стенами высотой до девяти метров. Рядом с ней находились кирпично-каменные поменьше: четыре севернее и три южнее. Плюс несколько земляных укреплений с артиллерийскими орудиями. Кто-то называл фортами их все, кто-то только сооружения из камня и кирпича. Вот это всё и собрался захватить экспедиционный корпус. Большая часть его высадилась южнее населенного пункта, ниже по течению, меньшая — выше по течению, в бухте, захваченной нами. «Немезида» моталась челноком, буксируя туда транспортные суда, джонки и баркасы с пехотой, пушками, припасами…

Северная группировка должна была нанести главный удар, а южная отвлекать внимание. Мне было скучно сидеть на пароходе «Немезида», вставшем на якоря в бухте, отправился вместе с пехотинцами, которых мы притащили на буксире. Заодно решил опробовать свою новую винтовку, приобретенную в Калькутте во время последнего захода. Британцы называли ее нарезным мушкетом Брансуика. На самом деле это был штуцер — короткоствольная (тридцать дюймов) винтовка увеличенного (восемнадцать миллиметров) калибра. У нее два нареза в стволе и капсюльный замок. Пока что капсюль — это медный колпачок с отогнутыми, центрирующими лепестками, чтобы удобней было надевать на брандтрубку замка, заполненный смесью из гремучей ртути (воспламеняет), бертолетовой соли (дает кислород) и сульфида сурьмы (высокотемпературное пламя). Заряд все еще заталкиваешь в дуло шомполом, но уже не надо насыпать порох на полку — занятие довольно хлопотное, особенно в бою, когда весь на нервах. Поскольку штатная пуля плохо прилегала к стенкам ствола, из-за чего часть пороховых газов терялась понапрасну, я заменил ее пулей Минье, который еще не придумал или не успел внедрить свое изобретение. У нее в задней части была выемка, тонкие стенки которой при выстреле раздвигались и плотно прилегали к стенкам, заполняя канавки. В итоге повысились дальность и точность, в чем я убедился, стреляя по мишеням. Осталось проверить в настоящем деле.

Я примкнул к правой колонне, которая должна была захватить два восточных форта. Она состояла из Восемнадцатого королевского ирландского полка под командованием подполковника Адамса и подразделений Бенгальского волонтерского полка и Мадрасского туземного полка. Шел я вместе с ротой Патрика Пиктона — белокожего, точнее, уже сильно обгоревшего и потому краснокожего капитана двадцати лет от роду. Судя по бравому виду и радостному блеску в глазах, это было его первое сражение. Видимо, купил патент. Для этого надо сперва приобрести чин лейтенанта, прослужить два года, а потом уже, продав свой, доплатить за капитанский. Стоит это удовольствие тысяча шестьсот фунтов стерлингов. Для сравнения, зарабатывающий десять фунтов в месяц считается в нынешней Британии средним классом. На самом деле командовал ротой пожилой лейтенант, прослуживший дольше, чем этот богатый сопляк живет на свете, и делал это неброско, что ли, не задевая самолюбие капитана. Он спокойно, без суеты и крика, подправлял приказы старшего командира, иногда меняя на противоположные. Сержанты и рядовые понимали пожилого лейтенанта с полуслова и делали, как он велел. Мы сопровождали, помогая, артиллеристов-сипаев, которыми командовали офицеры-британцы. Эти выслужили свои чины. В артиллерии и инженерных войсках, как и на флоте, патенты не продаются и надо сперва закончить Королевскую военную академию. Артиллеристы толкали и тащили с помощью канатов одну двадцатичетырехфунтовую пушку, две двенадцатифунтовые, четыре девятифунтовые, две шестифунтовые, три мортиры калибром пять с половиной дюймов и установку Конгрива. Боеприпасы к ним распределили между пехотинцами роты, к которой я самоприкрепился.

От бухты до стен Кантона по прямой было километров пять-шесть. Предполага-лось, что одолеем это расстояние за час. На самом деле времени ушло раза в два больше. Только мы отошли от берега реки, как наткнулись на рисовые чеки, залитые водой. Разделяли их узкие, одни человек пройдет, земляные гребли, кое-где укрепленные бамбуковыми колами. В каждого чеке оборудовано деревянное колесо с лопастями и педалями. Крестьянин садится за него и крутит ногами педали, подобно велосипедисту, гоняя воду. В стоячей рис загнивает. Вот на преодоление этого препятствия и ушла большая часть времени. От пушек большого калибра отказались на первом же чеке. Из девятифунтовок взяли всего две, о чем позже сильно пожалели. Давно я не видел такого самоотверженного труда и не слышал столько отборных ругательств, хотя послужил на многих кораблях разных стран. После преодоления рисовых чеков белые мундиры всех, кто перемещал пушки, стали цвета детской неожиданности из-за ила, а может, и от натуги.

Дальше было кладбище. Оно не сильно отличалось от европейских. У мертвых больше общего, чем у живых. Хотя и здесь было классовое расслоение: одни покоились в подземных семейных склепах, на поверхности выложенных каменными плитами и с невысоким каменным надгробием с иероглифами, наверное, фамилией рода, а другие, большинство, имели всего лишь деревянную табличку, воткнутую в могильный холмик. Хоронят, завернув в кусок материи, как и во многих других азиатских странах. Бедняков — в мешках из джута и даже в циновках.

За кладбищем нас поджидало около тысячи китайских солдат, вооруженных аркебузами и луками. Про точность первых даже говорить не буду. Вторые били прицельнее, но обычные стрелы летели медленно, и британские солдаты успевали уклониться. Зато местное ноу-хау — стрелы с пороховым зарядом, работавшим, как реактивный двигатель, сумели ранить пару морских пехотинцев. Британцы подошли на дистанцию выстрела из мушкета и сделали залп. На этом доблестные китайские вояки, потерявшие несколько человек убитыми и ранеными, решили, что навоевались вдосталь, пора и честь знать, и драпанули в сторону ближнего форта.

Мы подтащили к нему пушки на дистанцию метров двести и начали обстрел. Сперва картечью согнали самых смелых со сторожевого хода. Затем начали бить ядрами по башне. После шестого залпа наши наблюдатели заметили, что гарнизон убегает в сторону главной крепости. Деревянные двустворчатые ворота оставили нараспашку. Внутри ни души, если не считать разгуливавших по двору кур. Они здесь особой породы, как шутят британцы, полученные от скрещивания курицы с кроликом, потому что перья больше похожи на пух и на ощупь, как шелк, из-за чего получили от них название силки (silky — шелковистый). Эти птицы немного меньше российских и клюв и открытые части кожи синеватые. Зато кладовые были заполнены продуктами, которых гарнизону из тысячи человек хватило бы на несколько месяцев. Нашли и кувшины с байцзю. Если бы пожилой лейтенант вовремя не увидел и пресек попойку, на этом наступление нашей колонны и закончилось бы.

Следующий форт был всего метрах в восьмидесяти от главной крепости, со стен которой по нам палили из гингальсов, убив и ранив несколько солдат, пока отряд не спрятался от них за форт, а после захвата и в него. На это укрепление потребовалось всего четыре залпа из пушек и мортир. Внутри даже кур не было, но продуктов больше, чем в предыдущем. Солдатам приказали оставаться во дворе, пока сержанты не нашли кувшины с байцзю и не перенесли их в пустую кладовую, возле которой был выставлен караул из двух солдат. Их предупредили, что получат по полной, если будет выпита хоть капля спиртного. Обычно за пьянку полагается тридцать-пятьдесят ударов. Максимальное наказание во время моей службы под британским флагом было две тысячи ударов кошкой, потом понизили до пятисот, а двенадцать лет назад — до трехсот. Если учесть, что после ста ударов выживает примерно половина, а после двухсот — единицы, гуманность восторжествовала.

К тому времени солнце, поднявшись в зенит, припекало от души. Подполковник Адамс — обладатель седых бакенбардов, свисавших ниже челюсти, как брыли, и делавших его похожим на бульдога — приказал выделить усиленные караулы, а остальным отдохнуть. Поставленную на день задачу мы выполнили.

Я пострелял из штуцера по китайским воякам на сторожевом ходе главной крепости, проверил его точность. С дистанции метров сто оказалась вполне приличной — завалил два расчета гингальсов. После чего решил, что и с меня хватит на сегодня приключений, и вместе с группой санитаров, переносивших на корабли раненых, отправился на пароход «Немезида». Добрался до него изрядно перепачканным илом и сделавшим вывод, что любопытство — самый грязный из грехов человеческих.

72

До вечера Кантон обстреливали бомбами с кораблей и подтянутых по суше пушек и запускали ракеты Конгрива, благо цель очень большая, не промажешь. Днем с парохода «Немезида» были видны клубы темного дыма во многих местах главной крепости, а ночью — темно-красное зарево над ней. В общем, британцы зажигали по-взрослому.

На следующее утроони продолжили подтягивать к крепостным стенам пушки, чтобы после мощного обстрела пойти на штурм. Ночью прошел ливень, земля размякла, так что, наблюдая за работой солдат, заменивших собой лошадей, становилось радостно, что ты не среди них. Мое любопытство решило взять выходной. К тому же, пароходу «Немезида» поручили перевезти в бухту Двадцать шестой полк, располагавшийся в Тринадцати факториях. В пути могло всякое случиться, а не хотелось променять ночевку на шканцах на солдатскую палатку.

Около одиннадцати часов утра над башнями Кантона появились белые флаги. За предыдущие месяцы британцы втолковали врагам значение это символа. Впрочем, китайцы соблюдали его только тогда, когда было выгодно им самим. Как позже выяснилось, в крепости начались беспорядки. Горожане действовали согласно стратагеме «Грабь во время пожара». Внутренние враги испугали Айсиньгёро Ишаня больше, чем внешние.

Парламентерам, вышедшим к британским пехотным подразделениям, объяснили, что переговоры надо вести с Чарльзом Эллиотом, и предупредили, что ждать будут три часа, после чего возобновят обстрел. Прошло четыре часа, но подтверждения так и не было. Генерал-майор Хью Гоф, командовавший сухопутными войсками, приказал спустить белый флаг, что обозначало продолжение боевых действий. Из-за невыносимой жары атаку перенесли на утро. К тому времени заблудившийся морской офицер, посланный с сообщением о том, что заключено соглашение о двадцатичетырехчасовом прекращении огня для ведения переговоров, проплутав всю ночь, на рассвете наконец-то наткнулся на британский дозор, с помощью которого и добрался до адресата вовремя, то есть до начала штурма.

Айсиньгёро Ишань принял все условия британцев: открыть Кантон для свободной торговли, отдать остров Гонконг, отвести в течение шести дней войска, прибывшие из других провинций, на расстояние не менее двухсот ли (около шестидесяти сухопутных миль) и в течение недели заплатить компенсацию за конфискованный опиум в размере четыре миллиона триста тысяч лян серебра (около шести миллионом долларов). При этом китайцев поставили на счетчик: первый миллион должен быть уплачен в день подписания договора, а при задержке остальных сумма увеличивалась каждую неделю на миллион. Британские войска оставались на позициях возле города до погашения всего долга, после чего вернутся в эстуарий реки Жемчужной.

На следующий день на холмах километрах в пяти севернее Кантона начали собираться китайцы, народное ополчение, решившее изгнать из своей страны хунмао инцзипи (рыжеволосых англичан). Вооружены они были чем попало, но это добровольцы, пассионарная часть общества, способная на жертвенный подвиг, и их было в разы больше, чем захватчиков, и постоянно прибывало подкрепление.

Генерал-майор Хью Гоф отнесся к этой угрозе со всей серьезностью и лично повел в атаку на холмы группировку из Двадцать шестого и Тридцать седьмого полков, трех рот Сорок девятого, роты морских пехотинцев и роты сипаев. Два последних подразделения прикрывали наступающих с тыла. Само собой, регулярная армия, дисциплинированная, хорошо вооруженная и с огромным боевым опытом, без проблем отогнала ополчение. Однако китайцы, неся значительные потери, не унимались: разбившись на несколько больших отрядов, отступали в одном месте, нападая в другом.

Ближе к вечеру хлынул тропический ливень. Кремниевые мушкеты стали бесполезны, и генерал-майор Хью Гоф приказал отходить к основным силам. Одна рота сипаев из Тридцать седьмого полка заблудилась и была окружена китайцами. Она, образовав каре на вершине небольшого холма, отбивалась несколько часов штыками, в том числе и во время второго ливня, пока уже в темноте не подоспела на помощь рота морских пехотинцев, вооруженных капсульными винтовками.

Утром тридцать первого мая генерал-майор Хью Гоф потребовал от Айсиньгёро Ишаня убрать с холмов ополчение, которое к тому времени составляло уже тысяч десять человек, или будут возобновлен штурм Катона. Как ни пытался племянник императора объяснить, что не имеет к ополчению никакого отношения, что боится его даже больше, чем британцев и чем британцы, ему не верили, считали обычными китайскими уловками. К трем часам дня из главной крепости вышли последние одиннадцать тысяч солдат, прибывших сюда из других провинций. Они-то и отогнали ополчение. Одни китайцы помогли иноземным захватчиком справиться с другими.

На следующее утро британцы начали переправлять войска на остров Гонконг и прилегающую к нему часть материка, хотя к тому времени еще не получили последний миллион компенсации. Видимо, поняли, что Айсиньгёро Ишань не врал, что придется иметь дело не с продажными чиновниками и трусливой армией, а патриотами, которые передавят порывом и количеством. Пароход «Немезида» сделал несколько ходок, нагруженный пушками и буксирующий по несколько джонок и баркасов с пехотой. При первом заходе в Гонконг я сошел на берег, потому что получил сообщение, что шхуна «Мацзу» прибыла в Макао с полными трюмами опиума. Война войной, а личное обогащение вне очереди.

73

Поль Фавро с ухмылкой заговорщика вручил мне письмо от Эмили Кушинг, которая извещала, что родила девочку, названная Беатрис в честь бабушки. Дальше шло подробнейшее описание новорожденной. Как догадываюсь, моя любовница предполагала, что письмо может прочесть не только тот, кому адресовано, поэтому ничего личного, только нейтральные, сухие строки. Уже сам факт отправки его говорил о том, что меня ждут как можно быстрее. Я прочел это и между строк.

Чарльз Эллиот был уверен, что на этот раз китайцы будут соблюдать мирный договор, поэтому не возражал, чтобы я смотался в Калькутту:

— Заодно отвезешь почту.

В опечатанном мешке находились отчеты о весенней военной кампании губернатора Гонконга, коммодора Гордона Бремера и генерал-майора Хью Гофа. Прочитав во время перехода все три, сделал вывод, что каждый из них участвовал в какой-то собственной войне, которые происходили в одном месте и в одно время, но при этом почти не пересекались, а я и вовсе в четвертой, наименее победоносной. Надо признать, что потери британцев — семнадцать человек убитыми — были, действительно, малы, а китайцев намолотили изрядно и захватили почти тысячу двести пушек. Подумал, что на основании этих отчетов какой-нибудь нынешний британский историк, а у них уже много таких, наваяет «научный» труд, на который, доказывая свою точку зрения, будут ссылать такие же умники из следующих поколений.

Уильяма Макнахтена не было в Калькутте. Он выбрал пост губернатора Бомбея, но все-таки поперся в Афганистан, чтобы порешать терки, возникшие у оккупантов с аборигенами. Самуэль Кушинг подался с ним, понадеявшись на повышение. Я вручил почту чиновнику-альбиносу Джону Томсону, который при свете свечи сидел в кабинете с зашторенными окнами.

— Мне опасны солнечные лучи. Кожа сразу краснеет и покрывается волдырями, — виновато проинформировал он, заметив удивление на моем лице.

Это какой должна быть жадность, чтобы отправиться на заработки в Индию, где солнце, как иногда кажется, припекает все триста шестьдесят пять суток без выключения на ночь⁈

— А где Джордж Иден? — поинтересовался я.

— Он сейчас в Шимле, — ответил альбинос и малехо посплетничал: — Ходят слухи, что ему готовят замену. Лорду Палмерстону не нравится, как идут дела в Афганистане и Китае. И Чарльза Эллиота тоже снимут. Сюда уже едет баронет Генри Поттинджер, который будет новым представителем интересов короны в Китае.

Виконт Палмерстон, он же министр иностранных дел Генри Темпл, был ирландцем, то есть второсортным аристократом. Несмотря на титул, вход в Палату лордов для него закрыт. Пока не знаю, кто по национальности новый губернатор Гонконга, но титул говорит и о его неполноценности. Баронет — это промежуточное положение между рыцарем и бароном, введенное в начале семнадцатого века королем Яковом Первым. Вновь завоеванные территории, в то время Ирландия, делились на уделы и титулы продавались. Стать более знатным можно было за тысячу с небольшим фунтов стерлингов — цена содержания тридцати солдат в течение трех лет. Деньги по тем временам немалые, но для британца жить — это колотить понты. В итоге каждый уважающий себя купец стал баронетом. Сейчас титулами не торгуют, а награждают за заслуги перед империей. Появилась куча баронетов индийских, австралийских, новозеландских…Само собой, и им негоже появляться в калачном ряду — Палате лордов.

Эмили Кушинг, как обычно, поджидала меня на площадке возле лестницы на первый этаж. Не знаю, как она узнает о моем приходе, но в последнее время всегда на посту. На любовнице новое красное шелковое платье с глубоким декольте и немного опущенными плечами, украшенное черными лентами. На шее бусы из крупных розовых жемчужин, подаренных мной. В руке китайский белый веер с многоцветными птицами на ветках — тоже от меня.

— О чем ты мог так долго говорить с этим кротом⁈ — выдала она после обмена приветствиями.

— О преимуществах ничего не видеть, но все знать, — честно признался я.

— Он что-то рассказал обо мне? — поинтересовалась она напряженно и сдавили веер, как горло клеветника.

— А есть, что рассказывать? — ответил я вопросом на вопрос.

— Конечно, нет! — выпалила она немного эмоциональнее, чем следовало бы. Поняв, что я не поверил, объяснилась: — После отъезда мужа меня обхаживали несколько человек, но ты же знаешь, что меня больше никто не интересует.

— Красивой женщиной быть трудно: слишком много соблазнов, — сказал я.

Она выхватили только первую часть и заулыбалась:

— Пойдем ко мне. Мои служанки, у меня их теперь две, гуляют с детьми.

Вообще-то это я в прошлый приход в Калькутту посоветовал завести вторую служанку и дал на нее деньги.

В коридоре никого не было, поэтому Эмили своей маленькой теплой рукой сильно сжала мою, словно боялась, что сбегу, не выполнив обязанности любовника.

— Помоги с корсетом. Никак к нему не привыкну, — попросила она, когда зашли в спальню с плотно задернутыми шторами, благодаря чему был полумрак и казалось прохладнее, чем в соседней комнате.

— Так не носи его, — посоветовал я, возясь со шнуровкой и вдыхая острый запах ее горячего тела.

— Не могу. Мне скорее простят тебя, чем несоблюдение моды, — пошутила она и облегченно вздохнула, когда я распустил завязки туго затянутого корсета. — Рубашку снимать не буду, живот еще не разгладился.

— Клянусь, что не буду его разглядывать! — произнес я, заваливая Эмили на спину.

Моя любовница стала еще чувственнее. Даже боюсь представить, что будет после третьих родов. Как Эмили ни прикусывала левую руку, все равно стоны прорывались, радуя, как думаю, соседок, а может, и их мужей, если те не на службе. Правой рукой при этом исцарапала мне спину. Еще пара свиданий — и будет в шрамах, как у старого британского солдата, неоднократно поротого.

Удовлетворенная, расслабленная она положила голову мне на грудь и произнесла бархатным голосом:

— Мне больше никто не нужен, только ты.

Значит, как минимум, мысли об измене были.

— Мне пообещали, что Сэма переведут секретарем к сэру Поттинджеру, который будет служить у вас там. Надеюсь, всё получится, и мы будем видеться чаще, — сообщила она и поинтересовалась: — Твой дом на острове уже достроили?

Видимо, меня так срочно вызвали не только для секса, но и для решения жилищного вопроса.

— Еще в прошлом году. Сдал его в аренду генерал-майору Барреллу, — ответил я.

— А если он не захочет съехать⁈ — испуганно спросила Эмили.

— Тогда поселишься в соседнем, — успокоил я. — Сейчас заканчивают строительство еще двух домов для меня. В одном уже начали внутреннюю отделку. Самое большее через месяц будет готов полностью.

— У тебя там три дома⁈ — удивилась она.

— И пять в Макао, причем два пятиэтажные доходные, — ответил я и не удержался от хвастовства: — Я, конечно, не так богат, как управленцы из Джон-компани, живущие под девизом «По девушке и лаку (сто тысяч рупий (фунт стерлингов — десять рупий)) в день!», но и бедным назвать меня очень трудно.

— Я сразу почувствовала, что ты не зря появился в моей жизни! — восторженно произнесла моя любовница.

Мужчины мечтают прославиться и разбогатеть, женщины — захомутать реализовавшего эту мечту, но большинство существует на полпути к вершине, обвиняя в этом другого.

74

По возвращению в Гонконг я узнал, что за время моего отсутствия от малярии и дизентерии погибло больше британцев, чем во время последних боевых действий. Среди умерших был и пост-капитан Хамфри Сенхауз. Болезни в этом плане предельно демократичны, не делают скидок на титул или должность. Еще над этим регионом пронеслись два тайфуна, повредившие много военных кораблей и торговых судов и чуть не утопившие Чарльза Эллиота и коммодора Джеймса Бремера во время перехода на баркасе в Макао. Наверное, это природа намекнула им, что пора убираться оттуда. Десятого августа обоим прибыла замена из Бомбея. Полномочным представителем британской короны в Китае и губернатором Гонконга стал Генри Поттинджер, а главнокомандующим экспедиционным корпусом — контр-адмирал Уильям Паркер. Кстати, первый добрался до Китая всего за шестьдесят семь дней, причем десять провел в Калькутте, что по нынешним временам неправдоподобно быстро. Он не огибал Африку, а перебрался из Средиземного моря в Красное по суше и дальше проследовал на пароходе, не зависящем от ветров.

Обоим представили меня, как шпиона-переводчика с хорошим знанием местных обычаев, но оба отнеслись ко мне с тем неподражаемым британским пренебрежением, с каким навозная муха смотрит на птиц. Возможно, из-за того, что в одном из фортов захватили карронаду и выяснили, что была продана мне, и в мой отмаз, что была украдена в Макао, не поверили. Я дал понять, что готов расторгнуть контракт. Мне отказали потому, что, как выяснилось, мои услуги оплачивала Джон-компани, и этот вопрос надо было решить с руководством ее представительства в Калькутте. В итоге я на всякий случай был оставлен на «Немезиде», капитан которой был этому рад. Найти толкового офицера на пароход сейчас большая проблема.

Генри Поттинджер прибыл с приказом забить на все договоры, заключенные с китайцами ранее и так и не утвержденные хуанди Айсиньгёро Миньнином, и добиться нового, более выгодного и официально признанного. Эскадра снялась в поход двадцать первого августа с попутным летним муссоном. Состояла она из двух семидесятичетырехпушечных линкоров «Уэлсли» (флагман) и «Бленхэйм», семи других боевых кораблей и двух вспомогательных, четырех пароходов (железные «Немезида» и ее систер-шип «Флегетон» и деревянные «Королева» и «Сесострис») и двадцати одного транспортного судна, которые везли около двух тысяч семисот пехотинцев. Британцы поверили в свои силы и решили не брать все подразделения, оставив шесть малых кораблей и около пятисот солдат для охраны острова Гонконг. Впрочем, большая часть из оставленных была больна.

Первой остановкой был порт Амой. Более ста лет назад там была большая фактория Джон-компани, которую настойчиво попросили перебазироваться в Кантон. Не знали, с кем связываются. Злопамятные британские купцы считали святым долгом вернуться в Амой, а чего хотят торгаши, то выполняют армия и флот, которых они содержат. Располагался порт на полуострове в юго-западной части одноименного острова возле озера. От соседнего острова Кулангсу его отделял узкий, метров триста, пролив, служивший удобной, закрытой от волн и холмами от ветров большей части направлений, якорной стоянкой. Возле порта были жилые кварталы из деревянных одно-двухэтажных домов. На холме над ними — каменная крепость со стенами высотой от шести до девяти метров и четырехугольными башнями, на которых стояли бронзовые бомбарды и чугунные пушки, привезенные испанскими купцами, сохранившими право торговать здесь. Внутрь ведут четверо ворот. Возле каждых выгорожено пространство и есть вторые ворота, расположенные под прямым углом к предыдущим. Еще восточнее был более высокий холм, господствующий над предыдущим. От жилых кварталов начиналось защитное сооружение длиной с сухопутную милю для артиллерийских батарей, вырубленное в граните, с гласисом — земляной насыпью для защиты от осколков камней. По данным моих агентов, девяносто шесть орудий защищали вход в пролив. С внешней стороны это оборонительное сооружение прикрывала каменная стена, идущая вверх по склону скалистого холма. Вторая батарея их семидесяти шести орудий была на холмах острова Кулангсу. Перед входом в пролив стояли на якорях несколько больших военных джонок.

Эскадра подошла к Амою вечером двадцать четвертого августа. Через день губернатор Генри Поттинджер, контр-адмирал Уильям Паркер и генерал-майор Хью Гоф на пароходе «Флегетон» провели рекогносцировку. Им никто не мешал. Китайцы, наверное, были ошарашены внезапным появлением британской эскадры и особенно видом парохода. Когда старшие командиры вернулись на «Уэлисли», туда прибыли парламентеры. Переговоры с ними обслуживал, как умел, Джон Моррисон. Из того, что до меня дошло, китайцы приплыли узнать, кто и зачем к ним пожаловал. Им сообщили пренеприятнейшее известие о возобновлении войны и выдвинули ультиматум: до завтрашнего полудня сдать все укрепления и освободить острова от войск. Британцам сказали, что такие вопросы решают только в столице, и попросили подождать ответ, но получили довольно бесцеремонный, грубый отказ. Варвары — что с них взять⁈

На следующий день британцы атаковали Амой. Первыми в пролив вошли линейные семидесятичетырехпушечные корабли «Уэлсли» и «Бленхэйм», буксируемые пароходами «Королева» и «Сесострис», встали на якоря в кабельтове от порта и начали обстрел его и крепости. Три фрегата занялись батареей на Кулангсу, а бриги и шлюпы — «гранитной». Пароходы «Немезида» и «Флегетон» с десантом на борту и в буксируемых баркасах подошли к острову Амой восточнее каменной стены, защищавшей последнюю.

Я стоял на шканцах рядом с Уильямом Холлом. День выдался жаркий, душный, но капитан «Немезиды» был в темно-синем шерстяном сюртуке, застегнутом на все бронзовые пуговицы. Мы шли к месту высадки десанта неподалеку от наружной стены, где был каменный форт с четырьмя пушками калибра фунтов пять-шесть. Китайцы методично и бестолково палили по нам. Ядра летели куда угодно, только не в пароход или баркасы. Такое впечатление, что артиллеристам пригрозили смертной казнью за попадание в цель. Каждый раз, заслышав свист вражеского ядра, Уильям Холл инстинктивно втягивал голову в плечи, пытаясь уподобиться черепахе. «Анатомия» шеи мешала этому. Наша носовая пушка стреляла намного точнее, причем шрапнелью. В итоге, как в игре на выбывание, китайские замолкали одна за другой, но четвертая продержалась два дополнительных выстрела.

— Можно высаживать десант, — решил Уильям Холл и крикнул матрос, стоявшему на посту у входа в машинное отделение: — Стоп обе машины!

Постовой открыл дверь и, приложив ко рту обе ладони, чтобы уж точно услышали, продублировал команду. Такая вот сейчас связь мостика с машиной, ни тебе переговорных труб, ни телеграфа. Через несколько секунд колеса начали замедляться и скорость парохода заметно падать.

— На корме, отдаем буксиры! — прокричал капитан в рупор следующий приказ.

Вскоре баркасы с пехотой, огибая пароход с обоих бортов, рванули к берегу. На одном из них стоял на носовой банке молодой лейтенант с небольшим британским флагом на бамбуковом древке длиной метра три. Всё, как в его детских мечтах. Пока баркасы возвращались к пароходу и грузились пехотой, привезенной на нем, флаг появился на верхушке форта.

Привезенные нами солдаты начали подниматься вверх по склону, чтобы обогнуть стену и напасть на «гранитную» батарею с тыла, а «Флегетоном» — пошли вдоль берега, чтобы ударить во фланг. Опоздали оба подразделения. Китайцы постреляли немного из гингальсов, кого-то даже убили и ранили, но, увидев, что их окружают, бросили позиции и рванули кто в сторону крепости, кто, более умные, сразу к следующему холму, который выше и почти весь покрыт лесом. Как позже рассказали нам участники десанта, укрепления были очень серьезными и практически не пострадавшими, несмотря на то, что несколько кораблей обстреливали их почти час. Британцы божились, что сами на такой крепкой позиции отбились бы от втрое превосходящего флота.

До наступления темноты они дошли с мелкими стычками до крепости, у стен которой и заночевали, выставив усиленные караулы. «Немезида», как и остальные корабли, встала на якоря в проливе рядом с захваченными двадцатью шестью военными джонками, брошенными экипажами. На вооружении у них было сто двадцать восемь пушек, которые ни разу не выстрелили.

Утром пехота зашла в крепость, опустевшую за ночь. Там были большие склады, забитые до отказа щитами, мечами, копьями, стрелами… Этого оружия, пусть и устаревшего, хватило бы на армию. Провианта тоже было в достатке. Отсутствовала самая малость — желание умереть за свою родину.

75

Крепость Динхай пришлось захватывать во второй раз. После того, как британцы убрались из нее, военным командиром территории, в которую входил и архипелаг Чусань, был назначен, как мне сообщил Мань Фа, новый командир Юй Цянь, маньчжур, который время зря не терял. Если бы британцы пришли на полгода позже, то, может, и захватили бы крепость, но потери наверняка были бы значительнее. К тому же, зимний муссон начался почти на месяц раньше обычного. До архипелага эскадра добиралась галсами против северо-восточного ветра. Пароходы по понятным причинам дошли до цели на неделю раньше.

Двадцать шестого сентября, после прибытия всей эскадры, контр-адмирал Уильям Паркер и генерал-майор Хью Гоф отправились на рекогносцировку на пароходе «Флегетон». «Немезида» сопровождала их. Заметив нас, на сигнальных станциях подняли флаги и выстрелили из маленьких пушек. Мы шли, держась на безопасном расстоянии от берега. В подзорную трубу были видны ряды свай, вбитые в дно так, чтобы помешать высадке десанта на лодках, и новые защитные сооружения с пушками. Первая на нашем пути береговая батарея дала залп. Прицел взяли низко, поэтому ядра, поскакав по волнам, утонули, не долетев до цели. Остальные не стреляли, видимо, чтобы не раскрыть свои позиции. Всего мы насчитали в укреплениях двести семьдесят амбразур шириной три-четыре метра, но не во всех были пушки. Может, подтащат позже. Плюс редут на холме с пагодой, который начали строить британцы. Китайцы продолжили, но еще не закончили.

Два дня штормило, и никаких действий не было, а на рассвете третьего «Немезиду» и два восемнадцатипушечных шлюпа «Модест» и «Коломбина» с небольшим десантом послали проверить каменный форт, который китайцы возводили восточнее своих береговых батарей для защиты их с фланга. Там у подножия холма был и большой пехотный лагерь. Пароход отбуксировал оба парусника ближе к берегу, где оба встали на якоря правым бортом к берегу, после чего расположился рядом с ними, и дружно открыли огонь по врагу. «Немезида» из носовой и кормовой тридцатидвухфунтовок и бортовых шестифунтовок била ядрами по форту, а шлюпы «Модест» и «Коломбина» каждый из восьми бортовых тридцатидвухфунтовых карронад и одной пушки — по лагерю пехоты. Китайское укрепление не отвечало, несмотря на то, что в его стене сделали несколько проломов.

— Там никого нет, — подсказал я Уильяму Холлу.

— Я и сам понял, — произнес он и приказал перенести огонь на лагерь у подножия холма.

Оттуда постреливали из гингальсов. Будь корабли поближе, не обошлось бы без жертв, а так британцы безнаказанно расстреливали врагов. Поняв это, китайцы отступили за холмы.

От обоих шлюпов к берегу отправились баркасы с десантом, чтобы проверить форт и разведать, как просматривается береговая батарея с вершины холма, удобно ли будет ее обстреливать оттуда. Как я и предположил, в форте никого и ничего не было, его не успели достроить, о чем нам и просигналили. Небольшой отряд пошел к вершине холма.

В это время между холмов и появились китайцы, сотен пять, не меньше. Передвигались медленно, осторожно. Британскому десанту они пока не угрожали.

— Запустим по ним ракету? — весело, словно готовил сюрприз друзьям, спросил капитан «Немезиды».

— А давай! — поддержал я, потому что обожаю фейерверки.

Ракета из установки Конгрива, оставляя черный след дыма, быстро разгоняемый ветром, отправилась по наклонной траектории между холмами. В цель, конечно, не попала, рванула между деревьями на склоне западного, зато китайцев шуганула. Передовой отряд китайцев сразу же развернулся и понесся в обратную сторону. Как-то слишком нервно, трусливо реагировали изобретатели пороха, когда рядом взрывалась британская ракета.

На следующий день на высоком острове напротив холма Пагоды британцы оборудовали батарею из шестидесятивосьмифунтовой бомбарды и двух двадцатичетырехфунтовых гаубиц, и утром первого октября начался штурм. Четыре парохода отбуксировали парусники ближе к берегу, расставив на заранее определенные места, чтобы под обстрелом были все укрепления противника. Поскольку было сильное встречное отливное течение, линейные семидесятичетырехпушечные корабли подтянуть не получилось. Они остались прикрывать места высадки десанта. После чего пароходы занялись перевозкой пехоты, легкой артиллерии и саперов с транспортных кораблей на берег.

«Немезида» должна была переправить Сорок девятый полк. Мы взяли на борт первую партию из двух рот по сто человек в каждой и на буксир сразу шесть баркасов разной величины. Против течения шли медленно, и Уильям Холл решил срезать угол и высадить дальше от назначенного места, чтобы быстрее доставить десант. Мы там проходили во время прилива, но не учли высоту отлива и сели на мель. Дно было мягкое, песок с илом, поэтому не сразу догадались, что произошло. Колеса молотили исправно, а берег не приближался.

— Кажется, сели, — подсказал я.

— Я и сам понял, — сердито буркнул капитан парохода и рявкнул матросу: — Стоп машины!

Когда колеса остановились, на шканцы поднялся командир пехотной роты, обладатель круглой губастой морды рязанского крестьянина, и поинтересовался:

— В чем дело?

— Мы на мели. Дальше вам придется добираться на веслах, — пояснил Уильям Холл.

Баркасы отдали буксиры и отправились к берегу. Гребли под углом к встречному течению долго и тяжко. Зато вернулись к пароходу быстро и сняли с него две роты.

Как только последний баркас отвалил от нашего борта, запустили обе машины на задний ход. Они залополатали дружно, поднимая со дна светло-коричневую муть, которая устремлялась к носу парохода, но течение сносило к корме и дальше. Колеса крутились, а «Немезида» оставалась на месте. Сели плотно.

— Поработай рулем. Переложи на один борт, подержи немного, потом на другой и опять. Мы так на реке снимались с мели, — подсказал я.

— Давай попробуем, — согласился Уильям Холл и отдал приказ рулевому.

Минут через пять я заметил, что поднятая колесами муть начала уходить дальше носа парохода и сделал вывод:

— Поехали!

— Я и сам понял! — радостно произнес капитан свою любимую фразу.

Мы удалились от мели на несколько кабельтовых, развернулись и пошли к транспортам за следующей партией десантников. Эту высадили в указанном месте. Правда, к тому времени отливное течение уже ослабело значительно. В итоге Сорок девятый полк вступил в бой по частям.

Встав на якорь, мы наблюдали за сражением. На то, как воюют и погибают другие, можно смотреть вечно. На этот раз китайцы оказали сопротивление. Некоторые даже бросались в рукопашную малыми группами, впрочем, без особого успеха. У британцев появились убитые и раненые, которых выносили к берегу и на баркасах отвозили на корабли, где были лазареты с хирургами, оказывавшими первую помощь, которая в большинстве случаев ограничивалась отрезанием раненой конечности.

Как позже рассказали нам, на «гранитной» батарее погиб командир гарнизона, и китайцы дрогнули, побежали. Лишь небольшие отряды оказывали сопротивление. Солдаты Восемнадцатого полка прорвались к южным воротам Динхая и без помех захватили их. Мирное население вслед за китайскими солдатами убегало через восточные и западные. Возле северных ворот расположились солдаты из Пятьдесят пятого полка. Несмотря на нелюбовь аборигенов к цифре четыре, обычно в крепости именно столько ворот, направленных, наверное, по фэншую на главные стороны света.

76

Оставив в Динхае гарнизон из четырехсот человек под командованием подполковника Креджи, эскадра двинулась к расположенной на материке милях в пятидесяти крепости Чженьхай. Как предполагаю, в будущем она станет одним из районов города-порта Нинбо, расположенного на правом берегу эстуария реки Янцзы, почти напротив Шанхая, пока что незначительного поселения. Выход откладывали несколько дней из-за встречного ветра. Добрались только девятого октября.

По заведенной уже традиции оба железных парохода были использованы для рекогносцировки. К моей радости, контр-адмирал Уильям Паркер и генерал-майор Хью Гоф, как и предыдущие разы, предпочли расположиться на «Флегетоне», который был «свежее» — построен на несколько месяцев позже. Шли недалеко от берега, видели береговые батареи, которые ни разу не выстрелили по нам хотя бы из гордости. Крепость располагалась на берегу речушки Юнцзян у подножия большого холма высотой метров семьдесят. Берег укреплен от морских приливов каменным молом длиной пара морских миль и во многих местах были дополнительно вкопаны заостренные сваи, чтобы помешать высадке десанта. Крепостные стены высотой до шести метров. На вершине холма находится что-то типа цитадели, состоявшей из каменной пагоды и нескольких строений, присоединенных к ней. В этом укреплении двое железных ворот. От западных по крутому спуску идет дорога к деревянному мосту через глубокий овраг, упирающемуся другим концом в крепостные ворота. От восточных дорога шла к артиллерийской батареи из двадцати одной пушки. Возвели это оборонительное сооружение из камня и мешков с землей, причем недавно, судя по яркому цвету рогож. Предместья прикрывали еще две батареи — на двадцать две и девятнадцать пушек, тоже свежие. В речушке стояли на якорях или ошвартованными к берегу несколько десятков джонок. Какие из них военные, а какие торговые или рыбацкие, не разберешь. Даже если все были пригодны для морского боя, для британцев они не представляли ни опасности, ни ценности, как призы.

Штурм начался десятого октября. Экспедиционный корпус был разделен на три колонны: левую, среднюю и правую. Первые две были из пехотных подразделений, третья — из моряков. «Немезиду» приписали к средней, которой командовал подполковник Моррис. Мы приняли на борт пару рот и взяли на буксир бриг «Круизер», который в свою очередь тянул несколько баркасов с сипаями-саперами и артиллеристами с двумя двенадцатифунтовыми гаубицами и двумя девятифунтовыми пушками. На этот раз наша колонна первой вступила в бой, высадившись на берег возле береговых батарей в предместье. «Немезида» осталась дрейфовать неподалеку, готовая прийти на помощь.

Десант высадился, не встретив сопротивления. Сорок девятый полк неспешно построился, чтобы двинуться в сторону крепости. В этом момент и появилась из-за невысокого холма большая толпа вооруженных китайцев, то ли солдат регулярной армии, то ли ополченцев. Одеваются, как попало, и строй не держат ни те, ни другие, так что легко перепутать. Если бы они и дальше прятались за холмом, а потом внезапно ударили во фланг британскому полку, было бы разумнее, но они зачем-то обозначились раньше времени и какого-либо смысла. Как утверждал товарищ Сухов, Восток — дело тонкое, а я бы добавил, и нелогичное.

— Пальнём ракетой? — предложил я капитану.

— Запросто! — радостно согласился Уильям Холл и отдал команду расчету установки Конгрива.

Как обычно, реактивный снаряд промазал, врезавшись в одноэтажную хибарку из бамбука и рисовой соломы. Зато рванул очень громко, образовав большое густое черное облако и алое пламя, мигом охватившее всю хлипкую постройку. Китайцы дружно замерли и уставились на огонь, как малые дети. Судя по следующим их действиям — стремительному бегству — смотрели с мистическим страхом, но головой не поручись, далеко были, лица не разглядишь. Хотя побежать могли и потому, что прямо в середину отряда влетело ядро из нашей носовой тридцатидвухфунтовой пушки и выкосило несколько человек, подкинув вверх чью-то верхнюю часть туловища. Представляю, как удивлена голова пострадавшего, которая должна соображать еще несколько секунд.

Сорок девятый полк попер на главную артиллерийскую батарею. Там даже завязалась рукопашная. При этом китайцы нападали небольшими группами и поодиночке, спонтанно, а британцы отбивались организованно, плотным строем, поэтому, несмотря на то, что их было меньше, легко брали верх.

Издали было интересно наблюдать за сражением. Будто кино смотришь. Начинаю понимать японских даймё, которые предпочитали во время боя сидеть на холме. Предполагаю, что и воевали так часто они именно потому, что было мало других, таких же увлекательных зрелищ.

В одном месте британцев заставили отступить. Каким-то образом китайцы умудрились собрать внушительный отряд и ударить разом с фронта и флангов. Видимо, главнокомандующий войсками этого региона Юй Цянь проявил полководческий талант. Мань Фа утверждал, что это опытный, боевой командир, прославившийся зачисткой территорий, охваченных крестьянскими бунтами. Британские солдаты намного сильнее крестьян, поэтому успех китайцев был недолгим. В правый их фланг и тыл ударили Пятьдесят пятый и Восемнадцатый полки и подразделения сипаев. После яростной рукопашной аборигены побежали. Многие попытались переплыть реку. По ним начали стрелять батареи, расположенные на противоположном берегу реки. Может быть, пытались так вразумить трусов, но, скорее всего, не специально, а, как обычно, мазали. В подтверждение последнего говорит и то, что, как выяснилось позже, в реке был убит или утонул по другим причинам Юй Цянь. Хотя было бы забавно, если все-таки верно первое предположение, и приказ так останавливать сбежавших с поля боя отдал он сам.

77

Через день после захвата Чженьхая контр-адмирал Уильям Паркер отправился на осмотр прилегающих территорий. На этот раз, может, потому, что генерал-майор Хью Гоф не составил ему компанию, выбрал пароход «Немезида». Мы поднялись вверх по реке Юнцзян до следующего укрепления Нинбо, как определили его англичане, привыкшие к разбивке на города и села. Как догадываюсь, это будет центральная часть мегаполиса с таким названием, через который я проезжал по пути на остров Чжоушань и обратно. Никаких скрытых артиллерийских батарей или других оборонительных сооружений, если не считать ветхие крепостные стены, и даже намека на сопротивление мы не обнаружили. Британцы убили «голову» — и все остальное развалилось. Зато увидели вереницы повозок и толпы людей, которые уходили вглубь материка, опасаясь нападения хунмао инцзипи (рыжеволосых англичан). Как подозреваю, уходили богатые. Бедным было все равно, кто их будет стричь.

Кто-то там из продвинутых западноевропейцев утверждал, что сперва надо создать людям такие условия жизни, чтобы они захотели защищать свою родину. У меня обратная точка зрения. Те, кто живет очень хорошо, у кого много всего, не захотят умирать, предпочтут убежать или поделиться — сдадутся в плен. Самый яркий пример — западноевропейцы во время Второй мировой войны. История показывает, что отчаянно сопротивляются агрессорам живущие плохо, не желающие расставаться с последним, потому что и так и так умрут. Да и на кой черт ее жалеть — жизнь в нищете⁈

Контр-адмирал Уильям Паркер решил ковать железо, пока горячо, и на следующий день, тринадцатого октября, эскадра из четырех пароходов, тащивших на буксире четыре малых боевых корабля с десантом в семьсот пятьдесят человек, поднялась вверх по реке к мосту, соединявшему ее берега. На нем стояли зеваки и молча наблюдали за высадкой оккупантов, а потом по моему приказу на китайском языке дружно помогли расчистить вход в крепость, заваленный камнями, бревнами и мешками с землей.

Никакой администрации в Нинбо не осталось. Британцам пришлось набирать новых управленцев и даже полицию. Я помог им в этом, причем не бескорыстно. Пока переводчик Джон Моррисон втирал горожанам что-то там про покровительство продвинутых британцев, обещал какую-то демократию и прочую непонятную ересь и призывал помочь оккупантам, я тихо шепнул нескольким ушлым китайцам, которые вертелись возле новых хозяев, сколько будет стоить каждая должность. Это им было понятно, поэтому люди сразу потянулись ко мне. В итоге за неделю были сформированы новые органы городского управления и охраны правопорядка и заодно широкая шпионская сеть, а я стал немного богаче.

Распылив силы на пять гарнизонов, британцы лишись наступательного потенциала и перешли к обороне. Решено было перезимовать в захваченных населенных пунктах, дождаться подкрепления, которое прибудет с летним муссоном, благо захватили много запасов на складах. К тому же, с Нинбо и Чженьхая взяли контрибуцию в размере восемьсот тысяч фунтов стерлингов. Среди военных трофеев обнаружили и несколько новеньких карронад, отлитых по образу и подобию проданной мной. После этого с меня сняли основное обвинение, решив, что не китайцы изготовили, а португальцы подзаработали на их перепродаже.

Пароход «Немезида» был отправлен в Гонконг с донесениями о достигнутых победах и требованиями помощи. На нем убыли контр-адмирал Уильям Паркер с генерал-майором Хью Гофом. Не пристало им торчать в китайской глухомани при постоянной угрозе нападения. Аборигены демонстрировали очень дружественно отношение к оккупантам, однако время от времени пропадали британские солдаты, отправившиеся куда-нибудь в одиночку. За каждого китайское правительство платило от пятьсот ляней серебра за сипая до десяти тысяч за старшего офицера, так что хватало мечтающих быстренько стать богатым. Британский кавалерийских патруль на трофейных низкорослых лошадях как-то случайно наткнулся на четырех китайцев, которые несли в бамбуковой клетке пленного. Бедолагу заманили в лавку, обещая продать байцзю по дешевке.

В Гонконге я списался в отпуск. Мои услуги, как разведчика и переводчика, не требовались, а быть вахтенным офицером парохода — слишком жирно будет для британцев. К тому времени достроили второй дом, который я решил оставить для себя, хотя генерал-майор Александр Фрейзер, лорд Салтун, имел острое желание арендовать его. Я пообещал ему третий, находящийся на стадии внутренней отделки. Из Макао привез португальскую мебель, которой, не шибко мудрствуя, заполнил помещения. Все равно ее переставят. Зайдя в любой дом, женщина сразу начинает в уме передвигать мебель и, если пазл сложится, делает всё, вплоть до разрушения чужой семьи, чтобы претворить его в жизнь.

В середине января прибыла шхуна «Мацзу» с полным трюмом опиума. Цена на наркоту просела до семи с половиной долларов за фунт, потому что везли его все, у кого была возможность. С учетом короткого плеча, если сравнивать с переходом в Европу, навар оставался очень даже ничего. Я тут же реализовал всю партию своим постоянным клиентам и на вырученные деньги заказал постройку трех пятиэтажных домов на острове Гонконг. Скоро сюда переберется много британских чиновников и клерков Джон-компани, которым потребуется привычное жилье. Некоторые сейчас обитают в моих доходных домах в Макао.

Поль Фавро привез и письмо от Эмили Кушинг с приятным для меня известием о том, что второго ноября ее муж Самуэль погиб в Кабуле. Его вместе с другими членами британской миссии изрубили на куски. При этом шеститысячный британский гарнизон, располагавшийся в полевом лагере в получасе от города, побоялся прийти на помощь. Двадцать третьего ноября прикончили и его прямого начальника Уильяма Макнахтена, голову которого накололи на пику и пронесли по Кабулу, а тело весело три дня на базарной площади, чтобы каждый уважающий себя афганец, не зависимо от племенной принадлежности, мог плюнуть в ненавистного оккупанта. Всё потому, что возомнил себя великим дипломатом и не захотел тихонько богатеть в должности губернатора Бомбея. Отказавшись от рая, попадаешь в ад.

78

Иногда думаю, что повстречай я Эмили Кушинг в Британии, все было бы проще. Там она была бы одной из многих, не зацикливался бы на ней. В Юго-Восточной Азии мало белых женщин, даже простолюдинок, поэтому им легко быть самыми-самыми. Получается тот же эффект, что и на судне, когда любая дурнушка с каждым днем становится все красивее и к концу рейса превращается в мечту всех мужчин экипажа. Болезнь вылечивается мгновенно при заходе в порт. Я знал это, потому, наверное, и не спешил уезжать в Европу, хотя моя любовница дала понять, что с удовольствием перебралась бы туда.

— У меня прямо навязчивая идея замерзнуть очень сильно, чтобы руки и ноги онемели, — как-то призналась она.

— Когда это случится, у тебя появится мечта вернуться сюда, где никогда не бывает холодно, — предупредил я.

— Если уеду отсюда, то больше не вернусь ни за какие деньги! — как клятву, произнесла она.

— Тогда побудем пока здесь. Меня еще не уволили со службы, да и дела некоторые надо довести до конца, чтобы вложенные усилия и деньги не потерять, а уехать отсюда состоятельными людьми, — предложил я.

— Ты становишься похож на Сэма. Он тоже постоянно говорил только о деньгах, забывая обо мне, — упрекнула Эмили.

— Я никогда не забывал о тебе. Наоборот из-за тебя упустил много денег, о чем не жалею, — заверил ее.

Мне иногда кажется, что подобные разговоры она заводит именно для того, чтобы услышать такие слова. Мы больше не скрываем свои отношения, хотя Эмили все еще носит траур по мужу. Правда, и приличия не сильно нарушаем, ухожу рано утром, пока в коридорах пусто. Я сразу по прибытию в Калькутту предложил ей обвенчаться. Наверное, она и сама мечтала о таком событии, но, услышав предложение, решила, что надо еще немного, с полгода или хотя бы три-четыре месяца, погоревать о муже, безвременно ушедший в мир иной и оставивший ее, бедную и несчастную, с маленькими детишками, зачатыми с другим. Мог бы сделать это намного раньше.

Перебраться в Гонконг она все же согласилась. Оставаться в Доме правительства дальше было неприлично. Она теперь всего лишь вдова чиновника, поэтому должна или вернуться на родину с первым парусником, а их уже ушло несколько, или купить здесь собственное жилье. Обычно вдовы в Западной Европе, не имевшие большой доход, сдавали в своем доме одиноким мужчинам комнаты с пансионом — питанием, стиркой, уборкой… Классический пример — Шерлок Холмс и доктор Ватсон, проживавшие у миссис Хадсон. Кстати, первый был опиумным наркоманом, который умудрялся без ломки соскакивать с иглы, точнее, с трубки, на время расследования, а потом опять подсаживаться.

Путешествие на шхуне все семейство перенесло хорошо, благо погода была хорошей, ровной, дул средней силы сухой зимний муссон. После Малаккского пролива несколько раз, следуя галсами, поджимались к Филиппинским островам. Я на всякий случай усиливал дозоры, несмотря на то, что Мацзу вела себя спокойно. Когда служил на британских кораблях и пароходе «Немезида», оставлял золотую статуэтку дома, потому что предполагал, что будет помогать своим, а когда перебираюсь на шхуну, обязательно беру с собой. Эмили Кушинг, удовлетворяя любопытство, перерыла всю каюту и нашла мой талисман, который особо-то и не прятал.

— Какая тяжелая! — удивилась моя теперь уже гражданская жена.

— Из чистого золота, — объяснил я. — Подарок китайского друга.

— Ты дружишь с китайцами⁈ — как истинная англичанка, искренне удивилась она, а потом, опять-таки как истинное дитя Туманного Альбиона, сделала практичный вывод: — Хотя с такими богатыми дарителями надо поддерживать отношения.

— Он сейчас в ссылке на севере Китайской империи за то, что успешно боролся с Британской, — сообщил я.

— Странный человек! При таком богатстве мог бы жить, как мы! — с колонизаторской непосредственностью произнесла Эмили.

Ей даже в голову не приходило, что кто-то не может быть человеком пятого сорта. Или у богатых всего три уровня: богатые властвующие, богатые знатные и богатые по недоразумению?

79

Не знаю, каким представляла себе Эмили Кушинг мой дом на острове Гонконг, но явно очень скромным, судя по тому, что не сразу поверила, что это всё, так много, теперь её. Когда сообщил, что являюсь собственником и двух соседних особняков, простила мне все прошлые и половину будущих грехов. Потом сводил ее на стройку, где заканчивали заливать фундамент третьей пятиэтажки, а в первых двух уже начали возводить стены, и Эмили решила, что да, надо подождать, когда их достроят, продать выгодно или сдать в аренду, после чего можно отправляться на ее родной кислый остров, где день без дождя считается прожитым напрасно.

Само собой, мебель была переставлена, причем раза три. Проделано это было в мое отсутствие и с помощью слуг-китайцев, поэтому не возражал. Запретил только менять что-либо в моем кабинете, но не уследил, пришлось привыкать.

Дальше началась спокойная семейная жизнь: жена, маленькие дети, большие слуги… Каждый выносил мне мозги по-своему, так что было не скучно. Когда становилось невмоготу, отправлялся в Макао якобы по делам. Лианхуа уже знала, что у меня появилась другая женщина, белая. Наверное, не обрадовалась, однако вида не показывала, истерик не закатывала. Чтобы отблагодарить и поддержать ее, я написал и заверил у португальского нотариуса завещание, по которому вся моя собственность в Макао достанется нашей дочери Муриси, но не вся сразу: Лианхуа будет жить в нашем доме и получать половину доходов с других до замужества дочери, а после треть до своей смерти. По местным меркам будет очень состоятельной женщиной. Надеюсь, найдет сожителя, с которым и встретит старость, а может, и детей еще заведет. Это ее дело, о чем ей и сказал.

В конце февраля я пересекся в Макао с Бао Пыном. Оказалось, что контрабандист превратился в благопристойного купца, что у него теперь офис неподалеку от порта. Торгует все так же опиумом, который теперь стал легальным товаром, и время от времени подрабатывает переводчиком. Так понимаю, не ради денег (какие там деньги⁈), а для поддержания хороших отношений с португальским губернатором Адрианом Акасиу да Сильвейра Пинту, который свободно говорит на английском языке.

Зазвав меня в свой кабинет, довольно большой и заполненный не только китайской, но и европейской мебелью, бывший контрабандист угостил меня зеленым чаем. Предложил и байцзю, но как-то не очень настойчиво, наверное, памятую, чем закончилась наша предыдущая попойка. Само собой, я отказался.

— Нельзя ли устроить к тебе пару моих родственников, чтобы поучились у твоего капитана, как надо управлять шхуной? — испив чая, перешел к делу Бао Пын.

Этому они запросто научатся на шхуне «Макао», построено для них по моему руководству. Предполагаю, что хакка нужен путь в Калькутту, чтобы избавиться от сингапурских посредников, которые срезали значительную часть навара, что стало чувствительно после того, как цены на опиум просели. Мне было без разницы, конкурентов не боялся, потому что планировал через год, самое большее через два, умотать в Европу.

— Можно, — ответил я. — Когда придет «Мацзу», присылай их. Я предупрежу капитана.

— Я благодарен за то, что ты не отказал своему старому другу! — произнес Бао Пын, после чего, перейдя на шепот, хотя мы были в комнате одни, сообщил: — До меня дошли слухи, что прибыли войска с севера, готовится нападение на хунмао инцзипи в Динхае и Нинбо.

— Меня их проблемы не сильно интересуют, но все равно спасибо, что поделился информацией! — поблагодарил я. — Передам, кому следует, но, уверен, что они и сами знают. У них очень хорошо налажена разведка, денег не жалеют.

Бао Пын покивал головой, то ли соглашаясь со мной, то ли просигналил, что услышал меня.

Я передал эти сведения командиру гонконгского гарнизона полковнику Буррелю — страдающему отдышкой толстяку, который выходил из своего кабинета только в туалет по-большому. Для остальных случаев в углу стояла высокая, почти по самое не балуй, глиняная ночная посудина с широким горлом, но бравый офицер все равно умудрялся промазывать, и в кабинете сильно воняло мочой.

— Пусть собираются, разгоним, не впервой! — отмахнулся полковник Буррель, отпил черного чая из большой фарфоровой чаши, которая китайцам служит для жидких блюд, после чего вытер огромным темно-коричневым платком красную шею сзади, а потом не менее красную грудь в вырезе несвежей, когда-то белой рубахи, и посмотрел в угол с ночной посудиной.

Я тут же откланялся, чтобы очередной промах в нее не списали на меня.

80

Четвертого июня тысяча восемьсот сорок второго года я был обвенчан с Эмили Кушинг. День был будний, среда. Процедура проходила в узком кругу на дому, потому что протестантских церквей на острове пока нет, только начали строить с месяц назад после прибытия пастора Гарри Мерсера. Он и совершил обряд во второй половине дня, чтобы сразу сесть за обеденный стол. В свадебное путешествие жених отправился один на пароходе «Прозерпина» — систершипе «Немезиды». У британцев теперь здесь тринадцать пароходов, деревянных и железных, а четырнадцатый, «Магадаскар», перевозивший почту и опиум, сгорел по пути из Калькутты.

Отправлялся я в Нинбо для исполнения своих обязанностей по контракту, который до сих пор не расторгли. Бао Пын не соврал. Китайцы, действительно, собрали довольно многочисленную армию и в начале марта напали на гарнизоны в Динхае и Нинбо. Полковник Буррель тоже оказался прав, когда с пренебрежением отнесся к информации о намерениях врага. Британцы отбили нападения с малыми потерями и в ответ провели карательную экспедицию, в том числе захватив Шанхай без боя и по достоинству оценив его местоположение. Благодаря им, у города начнется другая жизнь, с которой я познакомлюсь довольно близко через полтора века. К июню в Китай прибыли из Индии несколько полков сипаев, плюс артиллерия и саперы, и британцы решили продолжить военные действия, настойчиво предложив мне присоединиться к ним.

Будучи в Калькутте, я обратился к своему старому знакомому Роджеру Найману, который заведовал торговлей опиумом в Джон-компани, и попросил ускорить процесс нашего расставания. Пятьсот фунтов стерлингов уже не были той суммой, за которую я согласен шляться черт знает где ради чужих интересов, хотя временами довольно прибыльных и для меня.

— Поговорю, с кем надо. Зайди завтра, — пообещал коротконогий клерк.

И таки поговорил, но ответ был неожиданным для меня.

— Ты, оказывается, очень ценный специалист. Сперва нам написал контр-адмирал Уильям Паркер, предлагая уволить тебя, а потом пришло письмо от Генри Поттинджера с указанием не делать это. Так что разберись сперва там у себя, в Кантоне, — сообщил Роджер Найман и жестом показал босоногому слуге индусу, чтобы чаще работал опахалом, выгоняя из кабинета горячий воздух и заодно меня.

Перед отплытием на войну я по настоятельной просьбе жены, имевшей печальный опыт, написал еще одно завещание на дома в Гонконге, шхуну «Мацзу» и векселя Джон-компани, которыми со мной по моей просьбе расплачивались в последнее время за перевозку грузов. Хранить в сундуках килограммы серебра и золота неудобно и опасно. Наследниками были назначены Ричард и Беатрис Кушинг под опекунством их матери Эмили, которой тоже при жизни будет принадлежать немало. Никого не удивила такая забота о «чужих» детях, потому что слухи о том, кто их биологический отец, приплыли из Калькутты вместе с ними.

Из-за этих завещаний у меня было нехорошее предчувствие, поэтому прихватил с собой золотую Мацзу и по прибытию на «Немезиду» сразу проинструктировал капитана Уильяма Холла, что в случае моего тяжелого ранения надо погрузить тело вместе с личным имуществом в тузик, стоимость которого оплатил заранее, и отправить в последнее плавание. Вот такой вот я чудак, не хочу быть закопанным в землю.

На «Прозерпине» я был всего лишь пассажиром. Умение управлять пароходом тщательно скрывал и с мудрыми советами к капитану не лез. Он умудрился на этой плавучей мельнице добраться из Британии до Китая, значит, кое-что уже умеет.

По прибытию в Нинбо я узнал, почему обо мне похлопотал Генри Поттинджер. Кто-то их старших офицеров, присутствовавший на совете в недостроенном Доме Правительства в Гонконге перед началом военной кампании, рассказал ему, что они сейчас реализуют план, предложенный тогда мной, лучшим специалистом по Китаю. Как только мы перед самым заходом солнца встали на якоря, на пароход «Прозерпина» прибыл юный белобрысый лейтенант с еле заметными бакенбардами, похожими на тополиный пух, и, узнав, что среди прибывших есть я, передал приказ на следующее утро прибить в канцелярию нового управляющего британскими колониями в Китае.

Обитал Генри Поттинджер в бывшей резиденции китайского руководителя этим регионом — двухэтажном каменном здании с изогнутыми крышами, как у пагоды. Когда я зашел в кабинет, вход в который охраняли два морских пехотинца с мушкетами с примкнутыми штыками, высокопоставленный чиновник пил чай, сидя за грубо сколоченным столом, накрытым большим куском красного шелка. Видимо, низкие китайские столики маловаты для такого большого начальника, поэтому солдаты сколотили, как сумели, высокий. Одет в черный шелковый сюртук и свежую белую рубашку. На длинной тонкой шее черный шелковый платком, повязанным так, будто забинтовал её из-за простуды. Темно-русые волосы зачесаны назад и плюс залысины, из-за чего лоб казался непропорционально высоким. Наверное, поэтому Генри Поттинджер и считается умным. Узкое лицо, длинноватый нос, сонные глаза. Для своей должности выглядел как-то не очень серьезно. Может быть, из-за жиденьких, еле заметных бакенбардов и наличия тонких усов, концы которых загнуты кверху, что сейчас не в тренде, так сказать. Будь он одет попроще, принял бы за парикмахера, а будь покрасивее — за жиголо.

— Джон Моррисон болеет, не всегда может исполнять свои обязанности, так что ты должен быть неподалеку на случай, если потребуется переводчик. Говорят, ты лучше знаешь их обычаи. Будешь меня консультировать, — сообщил он.

— Как прикажете, — четко произнес я. — Раньше я был на пароходе «Немезида». Могу перебраться на любой, какой укажете.

— Нет-нет, можешь оставаться на «Немезиде», — разрешил он. — Обычно этот пароход сопровождает «Лисичку», на которой я перемещаюсь. Теперь это будет его постоянной обязанностью.

Название «Лисичка (Vixen)» можно перевести и как мегера, чертовка. Наверное, соскучился по жене.

81

Шестого июля британский экспедиционный корпус — около девяти тысяч сухопутных и трех тысяч моряков на почти восьмидесяти кораблях, пароходах и судах, за исключением фрегата «Северная звезда», оставленного присматривать за устьем реки — отправился вверх по Янцзы. Эскадра была разделена на авангард из пяти пароходов с пехотой и артиллерией и еще пять частей с одним пароходом в каждой. Все шесть перемещались, держа между собой дистанцию около полутора миль. На второй день нас догнали еще два деревянных парохода «Водитель» и «Мемнон». Обычно пароход буксировал лагом большой парусник или несколько по очереди. Иногда впрягались по двое, швартуясь к обоим бортам линейного корабля, потому что во время отлива Янцзы разгонялась километров до пяти-шести в час.

Китайцы не мешали нам. По пути на берегах реки было несколько укреплений, которые оказались покинутыми, из чего британцы сделали вывод, что враг готовится дать генеральное сражение возле крепости Чженьцзян, от которой начинался Великий канал, или более мощной, расположенной километрах в шестидесяти выше по течению, которую маньчжуры называли Цзяннином (Речным покоем), китайцы — Наньцзином (Южной столицей), потому что какое-то время была столицей империи, а британцы — Нанкином.

Единственный раз нас обстреляли четырнадцатого июля в одном переходе от Чженьцзяна. В том месте Янцзы делает два крутых поворота, образуя колено, на берегу которого и стояла батарея из двадцати пушек. Первым с целью разведки и промера глубин в него зашел пароход «Плутон» из той же серии, что «Немезида», которая шла следом, поскольку на первом был Генри Поттинджер. Батарея была хорошо замаскирована. Заметили ее только после того, как начала стрелять с дальней дистанции и под неудобным, острым углом. Если бы китайцы затаились и дождались подхода основных сил врага, влупив им с короткой дистанции в борта, результат был бы намного интереснее. А так ядра полетели в тростник, распугав там птиц. Оба парохода выстелили шрапнелью сперва из носовых пушек, а после разворота из кормовых, после чего вернулись к основным силам. Через два дня британцы добрались до этого колена и послали вперед пароход «Флегетон», который тащил лагом восемнадцатипушечный шлюп «Модест» с десантом. На захват укрепленного района ушло около часа. После пары залпов корабельных орудий китайские береговые умолкли. Высадившийся десант обнаружил двадцать старых пушек разного калибра, большие запасы пороха, ядер, продуктов питания и дров, а также личное оружие и барахло артиллеристов, которые неслись со всех ног по дороге, петляющей между рисовыми чеками, в сторону Чженьцзяна. Пушки, кроме двух поновее калибром восемь фунтов, и ядра утопили в реке, порох и еду перевезли на шлюп, а остальное подожгли.

Следующие два дня дул сильный встречный ветер, который мы переждали, стоя на якорях. В самом начале первой ночи я вышел на шканцы, где слуга готовил мне ложе для сна. Земин парень дотошный и потому тормозной. Он должен сделать все идеально. Если начну подгонять, только увеличу срок ожидания.

Чтобы не мешать ему, я перешел ближе к фок-мачте, в нижней части которой немного выше уровня шканцев висел стеклянный масляный фонарь для артиллеристов, если им вдруг понадобится пострелять. На свет слетелись тысячи самых разных насекомых. Некоторые были размером с маленькую птицу. Глядя, как они бьются о стекло, пытаясь прорваться к своей гибели, думал, что в этом очень похожи на людей. Краем глаза заметил справа от парохода белесый силуэт, женский, который беззвучно и плавно двигался по темной воде против течения. Резко повернувшись, я шагнул к правому борту, чтобы лучше разглядеть видение. Именно в этот момент на левом берегу прогрохотал хлесткий выстрел из гингальса, и пара пуль просвистела сразу за моей спиной. Я инстинктивно пригнулся и рванул в темноту, под защиту кожуха гребного колеса, от которого воняло гнилью.

— Кто стрелял? — послушался на корме парохода голос офицера-артиллериста Дориана Брауна, недавно переведенного на «Немезиду».

— Прячься! С берега палят! — крикнул кто-то другой.

Грохнул второй выстрел, и на корме послышался смех — смесь радости с нотками истерики. Видимо, пули пролетели очень близко.

— Видел, откуда стреляли? — спросил офицер.

— Нет, — ответили ему.

— Тогда предупреждай всех, чтобы не выходили на открытую палубу, — приказал Дориан Браун.

Вместо нас выстрелили из бортовой шестифунтовки с парохода «Флегетон», стоявшего немного ниже по течению. Судя по специфичному шуму от попадания множества пуль, заряжена была картечью. Больше нас никто не беспокоил.

Я лег на расстеленную на палубе постель и первым делом поблагодарил Мацзу, в очередной раз спасшую меня. Не зря взял с собой золотую статуэтку. Надо будет по возвращению в Гонконг заказать еще одну для Эмили, которой очень не понравилось, что я забираю с собой на войну такую ценную вещь: мало ли, вдруг потеряю или украдут⁈ К тому же, один талисман хорошо, а два — надежнее.

82

Девятнадцатого июля пароходы «Флегетон» и «Плутон» отбуксировали лагом семидесятичетырехпушечный линейный корабль «Корнуоллис» вверх по течению Янцзы к крепости Чженьцзян, где он встал на якоря напротив входа в Великий канал. Точнее, тут три рукава канала, но самый широкий, главный проходит вдоль западной стены крепости. С этого момента прекратились поставки товаров, в первую очередь продовольствия, с юга империи Таньчао в ее столицу Бэйцзин. Выше по течению реки скопилось сотни три купеческих джонок. Их, как ни странно, не ограбили и даже предупредили, что пропустят после окончания военных действий. В течение этого и следующего дня рядом с линкором встали на якоря остальные британские корабли. Китайцы попытались помешать им, но как-то робко, направив всего четыре брандера: сперва два поодиночке, а потом пару. Все были перехвачены британскими матросами на шлюпках и отведены к берегу, где догорели, не нанеся вреда.

Штурм Чженьцзяна начался на рассвете двадцать первого июля. Разделенные на четыре бригады, три пехотные и артиллерийскую, британцы начали высаживаться на берег. Из-за быстро течения и малого количества шлюпок мероприятие растянулось почти до вечера. Самые последние добрались до берега после окончания сражения. Первый корпус отогнал от крепости вражеские войска, располагавшиеся западнее нее, а другие два начали с боями продвигаться по предместьям к крепостным стенам. Некоторые куртины были высотой метров двенадцать. На этот раз легкой прогулки не получилось, потому что по данным нашей разведки среди защитников крепости из примерно семи тысяч воинов были тысяча двести маньчжуров и четыре сотни монголов, которые порой кидались на врага с копьями и мечами, погибая отважно и почти без толка, а при отступлении убивали свои семьи, чем сильно удивляли британцев, для которых жизнь важнее любых духовных ценностей.

Постепенно бои переместились внутрь крепости. Стрельба там шла интенсивная. Более мощные гингальсы реже и увесистее гавкали в ответ на более тихий и многочисленный лай мушкетов. То тут, то там что-то взрывалось. К полудню начало стихать, но отдельные выстрелы слышались до темноты и даже ночью. Британцы выставили караулы возле всех ворот, кроме юго-восточных, и на перекрестках главных улиц. Видимо, кто-то пытался незаметно покинуть крепость в темноте, но не у всех получилось. Ночью звуки над рекой разлетаются далеко, и я несколько раз просыпался из-за стрельбы в крепости или возле нее.

Где-то во второй половине ночи меня разбудил грохот взрыва. Я встал, чтобы посмотреть, что и где случилось. Внутри крепости полыхало несколько пожаров. Скорее всего, устроили их китайцы, чтобы, согласно стратагеме, пограбить и рассчитаться с личными врагами. Война — удобная возможность безнаказанно свести счеты, избавиться от кредитора…

На следующий день британцы продолжили зачистку Чженьцзяна и окрестностей. Серьезных стычек больше не было, но время от времени меткие маньчжурские гингальсеры убивали или ранили захватчиков. К этому надо добавить потери из-за жары. От теплового удара умерло несколько десятков британцев, включая одного полковника. Общие потери за оба эти дня погибшими и тяжелоранеными составили сто шестьдесят восемь человек, в том числе двадцать два офицера. Сколько погибло аборигенов, никто не считал, но дня три сипаи очищали город от трупов, которые по привычке выбрасывали в реку. Мимо «Немезиды» постоянно проплавали вздувшиеся покойники, из-за чего казалось, что находимся на реке Ганг.

Через неделю войска покинули крепость, расположившись в лагерях, оборудованных на холмах. В западной стене на всякий случай сделали пролом шириной метров тридцать, взорвав четыре мины из китайского пороха, который был заметно слабее европейского. В случае атаки британцы могли быстро отступить в крепость. Для перевозки снаряжения использовали пони, обнаруженных в большом количестве в конюшнях богачей. Некоторые солдаты ездили на них без седла, сильно сгибая или высоко поднимая ноги и веселя соратников.

Я все это время находился на «Немезиде». На берег сходил пару раз по утрам, чтобы купить у крестьян свежие фрукты. Днем было слишком жарко, а ночью слишком опасно. Каждый приличный китаец считал своим долгом что-нибудь продать хунмао инцзипи, или убить его, или два в одном. Позже местные торговцы поняли, что грабить их не будут, и начали приплывать к кораблям и пароходам на сампанах и джонках. Единственное, что британцы сразу конфисковали, заплатив из откупного, которое получили от населенных пунктов, расположенных выше по Янцзы, был древесный уголь. У пароходов расход топлива оказался намного выше, чем предполагали, потому что приходилось буксировать против течения почти все парусники. Китайские купцы помогли решить эту проблему. Следом за ними подтянулись проститутки. Когда к «Немезиде» подошла первая крытая джонка с девушками без предрассудков, матросы чуть не передрались. Пришлось вахтенному офицеру следить, чтобы соблюдали очередь.

За это время меня всего раз вызвали на пароход «Плутон» к Генри Поттинджеру, чтобы послужил переводчиком во время переговоров с китайцами, потому что Джон Моррисон опять слег (или присел?) из-за дизентерии. Старшим у них был чиновник-китаец с буфаном пятого ранга серебряный фазан и белым шариком на шапке — пожилой мужчина с узким лицом, напоминающем высокий равнобедренный треугольник основанием кверху. Пучок седых волос на остром подбородке мелко трясся, хотя голова, вроде бы, нет. Сопровождали его плотный военный-маньчжур средних лет и безволосым лицом, обладатель буфана шестого ранга дикая кошка и матовым шариком на шапке, и молодой, лет семнадцать, переводчик, судя по акценту, хакка, улыбчивый, гибкий душой и телом, познания которого в английском языке ограничивались, как мне показалось, самыми распространенными бытовыми фразами и руганью. Наверное, выучил их, работая слугой в трактире в Тринадцати факториях или Макао. Поскольку посол понимал меня хорошо, переводчик нужен был только для того, чтобы подтверждать, что я правильно перевожу на английский, что он и делал, постоянно кивая, хотя, как догадываюсь, понимал всего четверть того, что я говорил Генри Поттинджеру. Это была не первая делегация. Предыдущую завернули, потому что представитель британской короны потребовал, чтобы переговоры с ним вел чиновник его уровня. С поправкой на второсортность аборигенов это не ниже первого буфана. Делегация и прибыла для того, чтобы сообщить, что сюда очень спешит Киенг, губернатор провинции Лянцзян, в которой мы находились. Он дальний родственник императора и имеет все полномочия для заключения мирного договора.

Я перевел их сообщение и тихо прокомментировал Генри Поттинджеру:

— Тянут время, чтобы собрать и привести сюда войска. Уверен, что их император до сих пор не знает о захвате Чженьцзяна, что ему доложили о победе над нами, только непонятно, почему перестали приходить по Великому каналу джонки с грузами из южных провинций.

— Скажи им, если Киенг не поспешит, мы захватим Нанкин, и спровадь их. Мне с ними не о чем говорить, — приказал представитель британской короны.

Я перевел и добавил шутливо:

— Пусть пересаживается на дракона и летит сюда. Иначе и ему, и вам будет очень трудно объяснить хуанди Айсиньгёро Миньнину, как это вы побеждали, побеждали, а хунмао инцзипи вслед за Чженьцзяном захватили еще и южную столицу.

Бороденка посла продолжила трястись в том же темпе, а вот сопровождавший его военный плотно сжал губы и опустил раскосые глаза долу, чтобы мы не увидели в них переполнявшую его ненависть.

— Что ты им так долго говорил? — поинтересовался Генри Поттинджер, когда посольство удалилось.

— Объяснял, что они опоздали на войну и опоздают на переговоры, — коротко перевел я.

83

Три дня дул сильный летний муссон, встречный, поэтому эскадра стояла на якорях, а на четвертый двинулись вверх по Янцзы к Нанкину. Первым, буксируемое пароходом «Королева», на котором был Генри Поттинджер, шло транспортное судно «Марион» с десантом под командованием генерал-майора Хью Гофа. Следом «Плутон» и «Флегетон» тащили лагом линкор «Корнуоллис». «Немезида» в одиночку буксировала сорокадвухпушечный фрегат «Блондин». Двигались медленно, время от времени садясь на мель и стаскивая друг друга. На ночь становились на якоря. Никто нам не мешал. Артиллерийская батарея, с которой с неделю назад обстреляли высланный на разведку пароход «Чибис», оказалась пуста, ни пушек, ни солдат. Несмотря на это, на преодоление шестидесяти километров ушло четыре дня, а последние корабли добрались только на девятый.

Нанкин, он же Цзяннин, он же Наньцзин встретил нас белыми флагами. Их было так много и такого большого размера, что я сперва подумал, что на крепостных стенах сушат постиранное постельное белье. Это при том, что пока такую роскошь, как простыня, позволяют себе только очень богатые, причем делают из шелка разных цветов, кроме белого, который символ смерти, траура, неудачи… Кстати, крепостные стены были высотой от десяти до почти тридцати метров. Столица, однако, хоть и бывшая.

В первый же день на линейный корабль «Корнуоллис», на который перебрался Генри Поттинджер, прибыла из Нанкина делегация человек в двадцать. Обсуживал их Джон Моррисон, потому что я на «Немезиде» следовал вниз по течению реки за следующим кораблем британской эскадры. Как мне сказали позже, переводчик еле стоял на ногах, выглядел, хоть в гроб клади. Парламентеры сообщили, что Киенг будет со дня на день и что город сдается, но попросили не заходить в него. Так понимаю, в случае захвата Нанкина всплывет их вранье хуанди, и все вдруг останутся без голов. На следующий день приплыли на джонке двое, те самые, которых я обслуживал в Чженьцзяне, и предложили триста тысяч лянов серебра, если эскадра спустится километров на двадцать ниже по реке. Им отказали категорично, не уточнив, что уголь опять на исходе, и возвращаться сюда будет просто не на чем. На второй день они приплыли с предложением шестисот тысяч. Опять получили отказ. На третий предложили генерал-майору Хью Гофу встретиться с китайским коллегой того же уровня. В общем, затягивали время, как умели. Наверное, надеялись, что проблема каким-нибудь чудом рассосется сама собой.

Восьмого августа «Немезида» притащила на рейд Нанкина шлюп «Гиацинт», и мне передали приказ Генри Поттинджера утром прибыть на «Корнуоллис» для проведения переговоров с китайцами. Джон Моррисон опять слег. Я в шутку посоветовал врачу, лечившему его, сделать переводчику клизму из байцзю: может, и не выздоровеет, но переговоры проведет с огоньком.

На этот раз прибыл только один посол — тот самый пожилой китаец с треугольным лицом и буфаном серебряный фазан. Я встретил его у трапа.

После обмена приветствиями посол соизволил назвать свое имя Ванг Ксу.

Я тоже представился.

— Нет ли у вас друга из Хоуганя? — тихо спросил он.

— Есть, но, насколько я знаю, Линь Цзэсюй сейчас в опале, — ответил я и, упреждая предложение, от которого не смогу отказаться, добавил: — Если бы он был здесь, я бы помог ему и только ему, — после чего жестом пригласил проследовать в каюту командира корабля, которую сейчас оккупировал Генри Поттинджер.

Посол прибыл с грамотой, которую и зачитал в огромной каюте собравшимся там на совещание старшим командирам экспедиционного корпуса. В ней подтверждалось право Киенга, обладателя буфана первого ранга единорог и чрезвычайного уполномоченного хуанди Айсиньгёро Миньнина, вести переговоры с британцами об… уплате компенсации за сожженный опиум и отмене большей части торговых пошлин.

— Какой опиум⁈ Какие пошлины⁈ — возмущенно воскликнул Генри Поттинджер. — Они что, считают нас дураками⁈

Присутствовавшие в каюте старшие командиры тоже загомонили неодобрительно. Китайские церемонии уже начали раздражать их.

— Киенг уполномочен вести переговоры о заключении мирного договора или о торговых пошлинах? — задал я послу уточняющий вопрос.

— Сперва надо договориться о выплате компенсации и торговле, а потом перейдем к заключению мирного договора, — ответил Ванг Ксу, пытаясь изобразить улыбку на кислой морде, потому что без перевода понял реакцию британцев.

Я перевел свой вопрос и ответ китайского посла.

— Пусть катится к черту! — послал Генри Поттинджер. — Больше никаких переговоров! Готовимся к штурму города!

Грубый ответ варвара сильно расстроил воспитанного китайца.

По пути к трапу я из самых лучших побуждений тихо разжевал Вангу Ксу:

— Передай Киенгу, что у него есть шанс остаться без головы или, в лучшем случае, оказаться в ссылке, как Линь Цзэсюй, если он срочно не сообщит хуанди Айсиньгёро Миньнину, как на самом деле обстоят дела: что хунмао инцзипи захватят Наньцзин так же легко, как Чженьцзян, и что у вас всего несколько дней, пока они готовятся к штурму, чтобы заключить мирный договор, поторговавшись только по второстепенным пунктам. Иначе после захвата Южной столицы варвары пойдут на Северную, и тогда казнены будут все, кто не смог предотвратить это, и ты в том числе.

— Благодарю вас, господин Хо Уп! — низко поклонившись, произнес Ванг Ксу и медленно, неумело спустился по штормтрапу на плот из толстых желтоватых стволов бамбука, ошвартованный к левому борту линейного корабля.

С другой стороны плота стояла четырехколесная джонка, на которой посол прибыл на переговоры. Британцы уверены, что именно у них позаимствовали китайцы гребные колеса для судов, как и компас, и ракеты, и порох… Разве что на счет фарфора, шелка и особенно чая имеют смутные сомнения.

84

Десятого августа британцы начали подготовку к штурму Нанкина. На этот раз, учтя предыдущий горький опыт, когда последние подразделения оказались на берегу уже после окончания сражения, не спешили, высаживая по бригаде в день. От местных жителей узнали, что маньчжурские кварталы находятся в юго-восточной части крепости, где и решили нанести главный удар, несмотря на то, что там самые высокие стены. Собирались заложить пороховую мину у ворот, благо трофейного пороха было много, и разнести их. Передовые дозоры донесли, что ворота открыты, через них снуют туда-сюда мирные жители.

Штурм был назначен на четырнадцатое августа. За пару часов до начало его к линейному кораблю «Корнуоллис», который переместился ближе к крепости и встал на якоря так, чтобы огнем бортовых пушек поддержать атакующих, подошла четырехколесная джонка с Ванг Ксу, который нижайше попросил подождать до следующего утра, когда Киенгу прибудет грамота от хуанди Айсиньгёро Миньнина с полномочиями заключить мир.

Переводчиком на этих и всех следующих переговорах был выздоровевший Джон Моррисон, которому Генри Поттинджер доверял больше, чем мне. Как оказалось, врач счел мою шутку народным китайским рецептом и сделал пациенту клизму из байцзю. То ли больной и так уже шел на поправку, то ли алкоголь помог, но через пять дней Джон Моррисон чувствовал себя хорошо и мог выполнять свои обязанности.

Две недели шло согласование каждого пункта, после чего двадцать девятого августа на борту семидесятичетырехпушечного линейного корабля «Корнуоллис» был подписан мирный договор между империй Таньчао и Соединенным королевством Британии и Ирландии. По нему победители получали в течение трех лет пятнадцать миллионов лянов серебра (около двадцати одного миллиона долларов), как компенсацию за военные расходы, сожженный опиум и долги британским купцам. На невыплаченную часть будут начисляться пять процентов годовых. Порты Кантон, Амой, Фучжоу, Нинбо и Шанхай становились открытыми для британских купцов, где они смогут торговать, чем захотят и с кем пожелают, выплачивая фиксированные пошлины, согласованные между правительствами двух стран. О торговле опиумом умолчали. Ее не разрешили, но и не запретили. Для наблюдения за соблюдения договора в каждый порт назначат британского консула, который будет решать спорные вопросы напрямую с местными властями. Остров Гонконг становился собственностью оккупантов. Все пленные с обеих сторон будут освобождены, а китайцы, служившие британцам — помилованы. После ратификации договора хуанди и получения первых четырех миллионов лян британцы покинут Нанкин и другие порты на реке Янзцы, оставив гарнизоны только на архипелаге Чусань и острове Гуланг возле Амоя до окончания всех выплат. Договоры были составлены в четырех экземплярах и попарно — китайская и британская версии — сшиты и переплетены в шелк золотого (имперского) цвета. После всех процедур на грот-мачте подняли желтый флаг империи Таньчао, а на бизани — Юнион Джек и дали салют из двадцати одной пушки.

В общем, Китай поставили на колени. Я знал, что вскоре то же самое с ним проделают американцы, французы, русские, немцы, японцы. Нынешняя правящая династия одряхлела, потеряла способность защищаться. В начале следующего века ее свергнут, а после Второй мировой войны власть захватят коммунисты — и начнется следующая династия. Сколько их уже было, сколько их еще будет…

Согласие хуанди Айсиньгёро Миньнина и первый транш прибыли пятнадцатого сентября, после чего Джордж Малкольм, секретарь Генри Поттинджера, лично повез договор на пароходе «Окленд» в Лондон на подпись королеве Виктории. Следом за ним двинулись и остальные корабли эскадры. Выйдя в море, парусники пошли галсами против последних потуг летнего муссона, а пароходы — напрямую, но не все. «Немезиду» отправили в Динхай, поэтому я перебрался на «Ариадну». Это единственный железный пароход, на котором по непонятным мне причинам не было старших командиров со свитами и имелась свободная койка для офицера. Все спешили вернуться в Гонконг, будто только там поверят, что война закончилась.

Обмен ратифицированными договорами состоится двадцать шестого июня следующего года в Доме правительства в Гонконге. Меня не побеспокоят, потому что к тому времени уже не буду находиться на службе у Джон-компани. Как мне расскажет Джон Моррисон, посчитавший меня своим спасителем и ставший заклятым другом, после обмена ратифицированными грамотами устроили пир, на котором Киенг, с виду очень серьезный и неглупый мужик, предложит Генри Поттинджеру обменяться миниатюрными портретами жен. Полученную подарок он нацепил на голову, чтобы закрепить дружбу между двумя семьями и двумя народами. Предполагаю, что он быстро нашел слабое место чванливых британцев и использовал стратагему «Прикинься безумным, сохраняя рассудок». Да и миниатюра, скорее всего, была не его жены. Маньчжуры быстро переняли у китайцев многовековой или даже многотысячелетний опыт по разводке тупых варваров.

85

Поскольку Гонконг официально стал территорией Мелкобритании, на острове начали действовать законы королевства. Генри Поттинджера теперь уже официально назначили губернатором. Появилась администрация с кучей чиновников. С одной стороны это было хорошо для меня, потому что они заполнили мои многоэтажные доходные дома и начали исправно доиться. С другой — новые участки земли под застройку теперь приходилось покупать и согласовывать с администрацией проект. Впрочем, свободной земли пока было много, цены низкие и сложные вопросы решались легко, за небольшую мзду. Это в будущем на острове не найдешь даже малюсенький участок, пригодный под застройку. В Гонконге я впервые увидел тротуары на уровне второго-третьего этажей домов, потому что ширины улиц не хватало для транспорта. Были выделены лишь небольшие площадки для трамвайных остановок. Это главный городской транспорт, который аборигены в шутку называли динь-динь. На нем можно было доехать в любую часть острова. Трамваи двухэтажные и очень комфортабельные. Билет стоил около тридцати американских центов. Детям за полцены. Я несколько раз прокатился на трамваях из конца в конец (час с небольшим), любуясь урбанистическими пейзажами со второго этажа. Единственный недостаток — лестница туда крутая и узкая, явно не для европейца средней комплекции, не говоря уже о толстяках.

Мы с Эмили решили воспользоваться строительным бумом в Гонконге, вложиться еще в пару многоэтажных домов, а когда он начнет спадать, продать все и уплыть в Британию или США. Пока не решили, куда именно. Я, конечно, предпочел бы поселиться в каком-нибудь северном штате, где нет классовых и расовых недоразумений, и заодно проверить, если доживу, смогу ли поучаствовать в Гражданской войне против себя самого? Моей жене хотелось вернуться на родину. Она ведь теперь во втором браке, приличная женщина. К тому же, не бедная. Ее прямо таки распирало от эмоций, когда мечтала вслух, как приедет в гости к родителям на собственной карете и утонет в зависти подружек.

Как это обычно бывает, денег на все мои проекты не хватало. Цены на опиум упали, навар перестал быть фантастическим. Возникла и еще одна проблема: Поль Фавро решил уйти на собственные хлеба. Как член экипажа, он имел право бесплатно провозить определенное, зависящее от должности количество груза и самостоятельно продавать его. Само собой, когда он был капитаном, появлялась возможность обойти ограничения. В итоге за время службы на меня француз накопил достаточно денег, чтобы заказать у Педро Косты собственную шхуну. Он еще в прошлом году предупредил меня, что сделал заказ португальцу, а я не учел, что время имеет дурную привычку лететь намного быстрее, чем нам хочется, и не подыскал замену Полю Фавро. Адру Переш был слишком молод и недостаточно опытен, чтобы доверить ему «Мацзу». Пришлось самому стать капитаном. Чему я был рад, потому что размеренная семейная жизнь начинала утомлять.

Продавая опиум, привезенный Полем Фавро последней ходкой из Калькутты, я сообщил своим постоянным покупателям, что следующий рейс сделаю сам. У Бо и Мань Фа никак не отреагировали. Им было без разницы, кто привозит товар. Зато у Бао Пына появилось интересное предложение. Точнее, он и раньше, с год назад, предлагал мне, но я отказался, потому что не был уверен, что Поль Фавро справится. Его знание китайского языка ограничивалось полусотней самых распространенных слов. У французов врожденный лингвистический кретинизм, выросший на национальной мании величия. Они уверены, что каждый приличный человек обязан говорить на их языке, а с неприличным говорить не о чем.

Бао Пын предложил мне привозить опиум не в Гонконг, а на маленький остров Хайвл, находящийся в Бохайском проливе, рядом с северным берегом полуострова Шаньдун. Земли там не лучшие для сельского хозяйства, поэтому места тихие, малолюдные, если такое слово вообще применимо к Китаю, начальство не лютует, берет на лапу скромно. Хакка обосновались на Хайвле, когда Линь Цзэсюй начал бороться с наркотрафиком, а потом Жемчужную реку, защищаясь от британцев, перекрыли плотами. На острове устроили перевалочную базу для доставки опиума в расположенный сравнительно неподалеку Бэйцзин, где много богатых клиентов. Трем шхунам, принадлежавшие хакка, стремно было появляться возле столицы, где их могли принять за принадлежавшие европейцам и сперва потопить, а потом уже разбираться, поэтому разгружалась на Хайвле, и товар небольшими партиями отвозили на маленьких джонках в столицу, спрятав под вяленой рыбой. Поскольку «Мацзу» похожа на них, прикормленные китайские чиновники не поймут, что прибыло другое судно. Впрочем, они получали достаточно, чтобы не совать нос в чужие дела. Бао Пын предлагал по десять долларов за фунт, что было на три-четыре дороже, чем в Гонконге. И я согласился, чтобы побыстрее нарубить бабла. Хочешь рассмешить жену, расскажи ей о своих планах разбогатеть.

86

Если раньше я буквально летел в Калькутту, то теперь город показался мне вонючим и скучным. Впрочем, первый пункт был и раньше, просто я не обращал на него внимание. Здесь цены на опиум наоборот подросли, потому что сильно увеличился спрос. Все, кто имел желание и возможность, везли наркоту в открытые для свободной торговли порты Китая. Индийские крестьяне, позабыв о выращивании риса и других злаков и овощей, дружно занялись маком. Наверное, это и будет главной причиной Великого голода, который, как я помню, унесет несколько миллионов жизней.

Загрузив полные трюма, медленно, галсами повел шхуну «Мацзу» против ветра к Малаккскому проливу, который миновали в полборта, быстрее. После Сингапура подняли все паруса и, подгоняемые летним муссоном, полетели к острову Гонконг. Это будучи наемным капитаном следовал без остановок, куда прикажут. Сейчас я судовладелец, поэтому могу тормознуться дня на три, чтобы проведать семью, разгрузиться с женой, проверить, как идут дела. Заодно повидался с Бао Пыном, подтвердил, что отвезу опиум на остров Хайвл. Он пообещал, что меня будут ждать.

Во время перехода туда старался вести шхуну на таком расстоянии от берега, чтобы не была видна, особенно после того, как миновали архипелаг Чусань. Дальше начинались территории пока не битых европейцами патриотов, которые могли напасть на шхуну. Наверное, я переоценил агрессивность китайцев, потому что изредка попадавшиеся нам джонки сами меняли курс и уматывали к берегу, подальше от беды.

Остров Хайвл оказался скалистым. Мест, пригодных для сельского хозяйства мало, поэтому основным занятием аборигенов было рыболовство. На острове всего одна рыбацкая деревня и несколько хуторов в один-два дома в глубине него. Значительную часть населения составляли хакка, которые, как я понял, стали здесь титульной нацией, обеспечившей хорошим заработком всех остальных. Зато неприлично много было чаек, которые гнездовались на скалах. Довольно наглая птица. Ворона в сравнение с чайкой выглядит мелкой пугливой воровкой.

Я поставил «Мацзу» на якоря возле восточной стороны острова. К борту сразу причалили две восьмивесельные джонки. На борт поднялся сутулый пожилой китаец Бао Лао, с которым я пересекался в Гонконге. Он в то время командовал одним из «взлетающих драконов». Мы расположились под навесом на полуюте, выпили зеленого чая, постучав пальцами по столику, обменялись новостями. Я рассказал, что британцам вломили в Афганистане, уничтожив шестнадцать тысяч человек, только один спасся, чем сильно порадовал своего собеседника.

Затем приступили в выгрузке товара. Джонки были намного меньше «драконов», поэтому процесс шел медленно. Знал бы, что ждет впереди, выделил бы в помощь свой рабочий катер.

Я метеозависимый, чутко реагирую на смену погоды, перепады атмосферного давления. Проснувшись утром, с трудом выбрался из деревянной кровати с бортиком, который не давал вывалиться во время шторма. Вышел на палубу и заметил, что мои матросы тоже тормозят. Значит, атмосферное давление падает. К тому же, на юге появились низкие темные тучи, которые часто, но не всегда, являются обязательной составляющей тайфуна.

В трюмах осталось груза всего ходок на десять, поэтому я приказал Бао Лао, который привез последнюю часть серебра за товар, чтобы матросы с джонок не относили опиум на склад — большой сарай под скалой, а выгружали на берег и сразу плыли за следующей партией. Перенесут потом.

— Иначе нас здесь прихватит тайфун, — объяснил я, показав на темные тучи, ползущие в нашу сторону.

Последняя джонка с грузом отошла, когда ветер начал разгоняться и уплотнятся. Во время тайфуна складывается впечатление, что воздух становится твердым. К тому времени на шхуне всё уже было закреплено по-походному, оставалось только накрыть лючины второго трюма толстым просмоленным брезентом, который ветер вырывал из рук дюжины матросов. Остальные быстро выбирали второй якорь. Как только он оторвался от грунта, нас медленно понесло на северо-северо восток, в Западно-Корейский залив. С кормы стравили все имеющиеся длинные тросы, чтобы удерживали ее против ветра. После чего я приказал членам экипажа прятаться и молиться. От нас больше ничего не зависит. Надеюсь, тайфун выдохнется раньше, чем выкинет нас на берег. Если бы ветер не менялся, то могли бы оказаться в Корее, но он будет заходить против часовой стрелки, поэтому будем крутиться в одном районе, правда, довольно большом. Западно-Корейский залив относительно длинный и широкий, так что места должно хватить.

На всякий случай я приготовился к перемещению. Вполне возможно, что наделал в этой эпохе достаточное количество дел, добрых и не очень, пора в следующую. Жаль, что окажусь в Корее или Китае. Хотелось бы попасть в более привычные места. Впрочем, деньги у меня есть. Если не окажусь в слишком уж глубокой древности, как-нибудь доберусь до Европы.

Я вытряхнул из походного кожаного мешка всё содержимое, чтобы найти и забрать золотую статуэтку богини Мацзу и добавить к ней столько серебра, чтобы не утопили меня. Эти два металла во все времена пользуется спросом. Я забыл выложить статуэтку Мацзу из мешка, когда вернулся на судно в Гонконге. Подумал, что, может, из-за этого нас и прихватил тайфун. К моему удивлению, не нашел ее. Последний раз видел, когда прибыл домой и вывалил из мешка вещи, чтобы их постирали. Эмили забрала статуэтку и пообещала вернуть, когда отправлюсь на судно. Надеюсь, что злого умысла не было, а просто забыла. Настроение у меня испортилось окончательно.

Колбасило нас сильно. При свете подвесной масляной лампы, которая мотылялась без какой-либо системы, я лежал в кровати в спасательном жилете и с флягой с вином, разбавленным водой, и кинжалом на ремне, а под рукой находились сагайдак, сабля в ножнах и кожаный мешок с драгоценными металлами, провизией и предметами первой необходимости. Наблюдал, как по переборкам и подволоку метались пятна тени и света, будто играли в пятнашку, и копил силы, ожидая, когда придет время их расходовать. Спустить шлюпку вряд ли получится. Значит, придется бултыхаться в воде. Вполне возможно, что очень долго. В Желтом море вода, конечно, теплая, градусов двадцать пять или даже выше, но на собственном опыте знаю, что часа через три-четыре начну замерзать.

Первый удар был слабый, я даже подумал, что это всего лишь волна долбанула по днищу. Затем шхуна приподнялась и грохнулась во второй раз с такой силой, что затрещали ломающиеся доски. Несмотря на вой ветра, я услышал, как в пустой трюм вливается бурный поток. Вот и приплыли.

Я выбрался из кровати, снарядился в путь. Сделал шаг в сторону входной двери — и тут последовал третий удар, в результате которого меня сбило с ног, влетел лбом в торец столешницы. Из глаз сыпанули искры. Боль была такой резкой, что я перешел на родной язык. Успокоившись, поднялся и толкнул дверь. За пределами каюты было темно, и ветер буквально сбивал с ног. Шхуна медленно кренилась на левый борт. Матросы-китайцы отвязывали рабочую шлюпку, надеясь спустить ее на воду. Дверь в каюту Адру Переша была нараспашку, а он сам куда-то пропал. Я собирался подойти к шлюпке, но вдруг боковым зрением увидел слева белесый силуэт, похожий на женщину, которая начала оборачиваться на зов сзади и в такой позе продолжила скользить влево, за корму тонущей шхуны. Я последовал за ней, взобравшись на планширь и прыгнув в воду. Когда вынырнул, ветер уже начал стихать. Шхуны рядом не было. С тайфуном зашел в эту эпоху, с тайфуном вышел.

Content

Александр Чернобровкин
Мацзу

1

2

3

4