Александр Чернобровкин

Национальность — одессит

1

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ — ОДЕССИТ

Двадцатый третий роман (двадцать девятая книга)

цикла «Вечный капитан»

1. Херсон Таврический (Византийский).

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. НАЦИОНАЛЬНОСТЬ — ОДЕССИТ.

1

Мацзу помогла мне не только в предыдущей, но и в новой эпохе. В том направлении, куда она бежала по волнам, был берег. Я определил это по шуму разбивающихся волн. Погреб туда не спеша. Вода была теплая, агрессивных акул и кайманов здесь не бывает, потому что зимой холодновато. Голова малость потрескивала после встречи со столешницей, а на лбу зудела от соленой морской воды шишка, довольно большая. Обычно я выздоравливал, переместившись. На этот раз не повезло.

Сперва я подумал, что раздался ядреный такой раскат грома над материком. Вот, думаю, тайфун выдохнул напоследок не той стороной. Во второй раз прогрохотало еще мощнее и ближе, над морем. Звуки больше походили на разрывы бомб. Затем последовал обратный залп с моря, но взрывы я не услышал. На этом перестрелка и закончилось. Кто-то где-то неподалеку с кем-то повоевал на скорую руку. Видимо, было невтерпеж, не могли дождаться окончания тайфуна. Стреляли бомбами, значит, как минимум, попал я в девятнадцатый век. Уже хорошо. Было у меня опасение, что опять окажусь в каком-нибудь тысячелетии до нашей эры, когда перебраться из Желтого моря в Черное или хотя бы Красное — проблема трудноразрешимая, успеешь пожелтеть, покраснеть и почернеть по несколько раз. Надоела мне Азия, пора поближе к родной земле.

Берег оказался высоким. Я не сразу понял это. Темная земля сливалась с черным небом. Я почему-то ожидал, что будет низким, и не обращал внимание, что на высоте метров сто над уровнем моря цвет сменяется на более светлый. Меня больше беспокоило, не плыву ли я к скале, на которую не смогу забраться? Волны будут бить меня об нее, пока не кончится шторм. В бытность курсантом я по пьянке решил искупаться во время шторма на плохо оборудованном участке пляжа Отрада. Спрыгнуть в воду с волнореза, заливаемого волнами, не составило труда, а вот взобраться на него не получилось. Волна поднимала меня, била о каменный бок его и тут же стремительно оседала, на давая залезть. После нескольких попыток, ободравшись до крови, я рванул к берегу, покрытому валунами, где меня прокрутило, как в стиральной машине, и выплюнуло окровавленного на гальку. Глубоких ран не было, только мелкие порезы о мидии и содранная кожа, но выглядел жутковато. Впрочем, распитая на двоих с более умным однокурсником бутылка сухого кислого белого вина «Ркацители», которое мы называли «Раком до цели», судя по тому заплыву, не случайно, примирила меня с реальностью.

Я начал разворачиваться, заодно переворачиваясь на спину, чтобы выставить ноги вперед и оттолкнуться от скалистого берега, если окажется таковым, и вдруг обнаружил, что они касаются дна, причем глубина в том месте была по грудь. Дно неровное, много камней, с которых меня сбивало волнами, но все равно это лучше, чем бултыхаться, не зная, сколько еще придется. Я доплыл — и это главное. Вторым приятным открытием было то, что скала у воды оказалась пологой, с узенькой галечной полоской. Точнее, это был каменистый холм, внизу местами покрытый травой, а выше попадались кусты и низкие тонкие деревья, за которые я хватался, карабкаясь по нему. Вершина была лысой и неширокой. На противоположной стороне ветра не чувствовалось, поэтому я выбрал относительно ровную площадку между двумя деревьями по бокам и густыми кустами ниже по склону и расположился на ночлег на спасательном жилете, положив под голову мешок с барахлом. Рядом сушился лук, прислоненный к дереву, и лежало другое оружие. Черт его знает, кто с кем воюет. По моим расчетам я на территории Китая, где любой европеец во все века уж точно не друг, а во время военных действий грохнуть его — святая обязанность каждого уважающего себя патриота, желающего стать немного богаче.

Мокрая одежда не удерживала тепло, и случилось то, о чем давно уже мечтал — я замерз, причем основательно. Мое тело, привыкшее к тотальной влажной жаре, как-то слишком неадекватно реагировало на незначительное охлаждение, как будто температура воздуха отрицательная. Живи я в средней полосе России, не обратил бы на холод внимания. Пришлось встать и проделать комплекс упражнений, чтобы согреться. Подпрыгивая, заметил вдалеке справа белый луч света, который как бы рыскал по окрестностям. Я не сразу поверил в свое счастье. Сперва подумал, что это маяк, в котором перед отражателем горит масляный фонарь. Чтобы лучше рассмотреть, всбежал на вершину холма. Луч не исчез. Он двигался, причем хаотично, рывками, часто меняя направление, напоминая работу электрического прожектора, отыскивающего что-то или кого-то в штормовом море. Я подумал, что ищут меня или мою шхуну «Мацзу», но этого не могло быть. Да и слишком далеко район поиска от места кораблекрушения. К тому же, во все предыдущие разы перемещался только я. Главное, что уже есть электричество, если я, конечно, не ошибаюсь. Не помню, когда оно стало использоваться в военном деле и быту, но случилось это позже моей «американской» эпохи. Значит, сейчас, как минимум, последняя треть девятнадцатого века. От этого восхитительного вывода меня бросило в жар.

Согревшись, спустился к своему ложу, которое сразу охладило меня не только снаружи, но и внутри. Вспомнилось, что в годы моей стартовой молодости такие прожектора стояли на побережье Черного и Балтийского морей в приграничных районах. С их помощью отлавливали тех, кто пытался удрать из советского рая. А вдруг я попал в коммунистический Китай времен Мао Дзэдуна, откуда тоже старались убежать все, кто мог, особенно в период «культурной революции», когда и с СССР отношения были враждебными? Кто поверит в рассказ о путешествиях по эпохам? Меня сочтут шпионом со всеми вытекающими последствиями. При этом Советский Союз, как и любая другая страна, искренне заявит, что знать не знает, кто я такой, и откажется обменять. Надо будет на всякий случай спрятать саблю и кинжал. Они не тянут на спортивное оружие, как лук, а я — на богатого коллекционера древностей. Решил выдавать себя за жертву амнезии: во время кораблекрушения упал с кровати, ударился головой о палубу, тут помню, тут не помню. Лучше сидеть в психушке, чем в тюрьме. Или наоборот?

2

Я так и не согрелся, поэтом спал урывками, как бы проваливаясь ненадолго в небытие. Снилась какая-то незапоминающаяся муть, нагоняя тревогу. Я вскидывался, смотрел в темноту, прислушивался к шуму ветра, который становился все тише, к утру вовсе сникнув. Затем опять ложился, свернувшись калачиком, чтобы согреться, и через какое-то время опять вырубался. Проснувшись в очередной раз, увидел, что небо посерело, и решил, что пора идти менять судьбу.

Саблю и кинжал спрятал в кустах, завалив мелкими камушками и сверху засыпав прошлогодними темно-коричневыми, недогнившими листьями и пучками сухой светлой травы. Приготовил мелкие китайские бронзовые монеты и три серебряные: американский и испанский (мексиканский) доллары и британский шиллинг — на любой вкус. Сверху в вещмешок положил пару серебряных «копыт» на тот случай, если потребуется оплатить что-нибудь подороже или дать на лапу честному китайскому чиновнику. Лук почти высох, поэтому надел тетиву и в таком виде засунул в сагайдак. К бою и походу готов.

Прорываться пришлось сквозь кусты, уже обзаведшиеся зеленой листвой. Вниз по склону спускаться было легко. Зато на следующий холм, более высокий и крутой, карабкался долго и натужно. Вершина у него была шире и гуще поросшая кустами и деревьями. Выходя на противоположный край ее, заметил в просветы между деревьями большую бухту, в которой стояли серые военные корабли, железные, с трубами, артиллерийскими двух-трехствольными башнями и некоторые очень большие. Последних классифицировал, как тяжелые артиллерийские крейсера. Один с тремя трубами в ряд по продольной оси, маленьким ходовым мостиком, прикрепленными к борту рядом с узким клюзом двумя черными большими якорями и скошенным вперед вниз форштевнем очень смахивал на крейсер «Аврора», который я неоднократно видел в Питере. Флагов не было ни на одном, так что определить, чьи они, не смог. Значит, оказался я, как минимум, в самом конце девятнадцатого века или первой половине двадцатого. Очень приятная новость.

Рядом с гаванью и на склонах холмов подле нее были здания: пакгаузы, административные, производственные и жилые. Их было не то, чтобы много, но на небольшой город тянули. Осталось выяснить, что это за населенный пункт и кто в нем у власти. Помню, что в этот период территория Китая была поделена на колонии разных стран и прочие удельные княжества, в которых власть переходила из рук в руки быстрее, чем жители меняли флаги на здании местного управления. Я пошел к нему напрямую, продираясь через кусты и по диагонали спускаясь по склону холма, пока не наткнулся на узкую утоптанную тропинку.

Привела она к китайской деревне. Убогие домишки из камня и дерева, без окон, неогороженные. Такое впечатление, что вернулся в предыдущую эпоху. Если бы не видел корабли в гавани, решил бы, что перемещение не случилось. Единственный предмет, которого не было в предыдущей — рикша возле крайнего жилища. Это была простенькая повозка с двумя высокими колесами, кабиной с черным тканным тентом и кожаной подушкой, рассчитанной на одного толстяка или двух заморышей, и парой оглобель, соединенных впереди поперечным бруском. Раньше в Китае видел похожие средства транспортировки, но оглобли находились сзади, то есть толкали перед собой, как детскую коляску, а не тащили. Попадались и во Франции в семнадцатом веке в мою бытность виконтом Донж, но более роскошные. Их заводили те, у кого не хватало денег на карету и лошадь к ней. Рядом с повозкой стояла и тягловая сила — жилистый мужчина лет тридцати трех с коричневым от загара лицом с впалыми щеками, редкими усиками и жидкой бороденкой, в которой волосины явно не хотели соприкасаться друг с другом. Одет в вязаную черную шапочку, прикрывавшую макушку, из-под которой торчали черные прямые волосы, но косы не было; когда-то белую, мятую, хлопковую рубаху навыпуск длиной до середины бедер, которая спереди посередине была разрезана и застегивалась шнурами с петлями с левой стороны за деревянные короткие круглые палочки, пришитые к правой; когда-то черные, а теперь серые штаны, напоминающие шаровары, подвязанные в нижней части голени, и дальше шли грязные обмотки. Обут в коричневые кожаные тупоносые туфли без каблука и по форме, как лапти, с кожаными завязками на подъеме.

Рикша вышел из дома, когда я был метрах в двадцати. Увидев меня, сперва опешил, а потом радостно заулыбался.

— Гаспадина, исвосик! — прокричал он, показывая на свою повозку.

Я не сразу врубился, что обращаются ко мне на русском языке.

— Мне надо туда, — произнес я на китайском языке и показал в сторону города.

— Полтатул? Да, гаспадина, я отвезу! — радостно согласился рикша на китайском, вставив важное для него русское слово. — Быстро-быстро отвезу в Полтатул!

Название Полтатул мне ни о чем не говорило. Ладно, доберемся — разберемся.

— Сколько возьмешь? — спросил я на китайском.

— Пятак! — ответил он на русском и показал пять растопыренных пальцев.

Я показал бронзовую монету в пять цяней с квадратной дыркой в центре:

— Подойдет?

— Холосо, гаспадина, холосо! — радостно огласился рикша.

Он помог мне разместиться на кожаном сиденье, набитом конским волосом, пристроив рядом вещмешок и сагайдак, и при этом поинтересовался теперь уже на русско-китайском языке, видимо, потому, что исковерканных русских слов не хватало:

— Гаспадина охотился и заблудился?

— Нет, мой корабль утонул, я один спасся, — ответил ему.

— Бу-у-ум? — уточнил он, изобразил руками взрыв.

— Да, попали под… — начал я и запнулся, вспоминая, как по-китайски артиллерийский обстрел.

Вчера была пальба, так что можно приписать себя к случайным жертвам.

— Мина? — подсказал рикша.

— Да! — подтвердил я, обрадовавшись в свою очередь, что это грозное оружие уже настолько распространено, что о нем знают даже китайские рикши.

Китаец впрягся в повозку и резво побежал по каменистой грунтовой дороге в сторону населенного пункта Полтатул. Рессор не было, так что каждая колдобина и камень отзывались в моей заднице. По пути мне пришло в голову, что я, скорее всего, оказался на Ляодунском полуострове, где в начале девятнадцатого века были русские военные базы Порт-Артур и Дальний. Первое название созвучно с Полтатулом рикши, плохо владеющим русским языком. Если мое предположение верно, то здесь много моих соотечественников, включая чиновников и полицию, которым придется объяснять, кто я такой и как здесь оказался. Надо придумать правдоподобную легенду. Подрыв на мине стал хребтом ее, объясняющим многое, включая провалы в памяти.

3

Рикша бежал без остановок и, казалось, не уставая. Я вертел головой, наслаждаясь увиденным. Я уже близко к своей стартовой эпохе, очень близко. Теоретически могу дожить в ней до своего дня рождения.

Дома на окраине города были такие же убогие, как и в деревне, а вот чем ближе к порту, центру, тем становились выше и лучше, что китайские, что европейские, как и в любом другом городе. Улицы широкие, не мощеные, но, если не считать китайскую окраину, чистые. Горожане уже проснулись, заспешили по делам. Почти все двигались в сторону гавани. Пешеходами были только аборигены. Русские ехали или на извозчике, по большей части одноконном, или на рикше. Последних было намного больше. Одна пара ног дешевле трех. По обе стороны улиц на первых этажах стали все чаще появляться лавки, парикмахерские, бани… Некоторые были заколочены.

Первую гостиницу я пропустил, потому что вывеска над входом была на французско-рязанском «Hotel Париж». В жизни бы не остановился в таком заведении. У меня при виде подобных надписей возникает доходяга, который пытается щуплым задом присесть сразу на два стула, но проваливается в узенький просвет между ними. После перекрестка, по центру которого навалена куча свежих конских «каштанов», частично раздавленных колесами, было небольшое трехэтажное здание из красного кирпича с широким полукруглым крыльцом, к которому вела лестница в пять ступеней и которое защищал сверху полукруглый навес из темно-синей материи. Над ним к стене прибита деревянная вывеска, покрашенная в синий цвет, с белой надписью «Гостиница Херсонес». Перед и после букв было нарисовано по белой чайке, словно бы пикирующих в темно-синий навес над крыльцом, перепутав его с морем.

Я счел название знаком судьбы и крикнул рикше на китайском языке:

— Остановись перед входом!

Китаец с разбега проскочил малость и сразу сдал назад так, чтобы я слез с повозки прямо напротив двустворчатой двери с длинной толстой вертикальной рукояткой из бронзы, потускневшей по краям и захватанной до блеска посередине. Я ловко спрыгнул на землю, радуясь, что опять молод и полон сил. Никто не вышел навстречу гостю, поэтому я показал рикше, чтобы захватил мои вещи. Привык, что руки всегда свободны, что для переноски есть слуги.

Бронзовая рукоятка была липкой, будто открывали ее только жирными руками. Тяжелая дверь заскрипела надрывно. Внутри никого, если не считать полумрак, щедро пропитанный запахом затхлости. Справа от двери был длинный темно-синий диван, возле которого стояли два низких журнальных столика, на дальнем из которых лежали несколько газет, вроде бы. Почти напротив входной двери находилась деревянная лестница на второй этаж. Слева — стойка портье, позади которой к стене прибиты два ящика на двенадцать ячеек каждый: в большем, видимо, для почты, все были пустыми, в меньшем все заняты ключами с деревянными брелками-грушами с номерами по порядку. Или постояльцы уже умотали по делам, или их нет. Я заколебался: не свалить ли и мне? Если не встречают, значит, надо идти в другое место. Тут и послышались торопливые шаги: кто-то быстро спускался по деревянной лестнице.

Это был сухощавый южанин лет сорока. Волнистые, черные с редкой сединой волосы тщательно зачесаны назад. Стрижка короткая, виски косые, брови густые, почти сросшиеся, нос длинный крючковатый, усы аккуратно подстрижены и плавно переходят в короткую бородку. Одет в темно-серый костюм-тройку и белую рубашку, на брюках стрелки. Я уже забыл, что это такое. Галстук узкий темно-синий. На ногах черные кожаные полуботинки, начищенные. Когда-то для меня ходить в костюме да еще с галстуком было наказанием, а сейчас смотрел на одетого так человека — и радовался. Спускаясь по последнему пролету, он без радости, с недоумением смотрел на меня и рикшу с моим скромным барахлом. Зеркала с собой у меня не было и по пути не попадались, поэтому не знаю, насколько привлекательно выгляжу с шишкой на лбу и в странной для нынешней моды, мятой и грязной одежде. Судя по взгляду южанина, я не тянул на того, кому по карману поселиться в таком шикарном месте.

— Доброе утро, молодой человек! — поприветствовал мужчина, спустившись с последней ступеньки, и, видимо, на всякий случай поинтересовался: — Желаете остановиться у нас?

Я поприветствовал в ответ и добавил:

— Если не очень дорого.

— За номер люкс рубль в сутки, за другие номера на втором этаже семьдесят пять копеек, а на третьем по шестьдесят пять. Дешевле и лучше не найдете. До войны цены начинались с двух рублей, — проинформировал он.

— Пожалуй, поживу у вас на втором этаже, — согласился я и заплатил рикше шесть цяней, добавив один на чай, после чего он, положив мои вещи на ближний журнальный столик, попятился к двери, кланяясь и благодаря на ломаном русском языке, хотя знал, что говорю на китайском.

Наверное, забыл от радости, что рабочий день начался так удачно.

— Сколько дней проживете у нас? — доставая из-под стойки толстенную тетрадь в кожаном переплете, спросил мужчина.

— Понятия не имею, — честно признался я. — Пока не решу свои дела.

— По какому делу прибыли? — задал он следующий вопрос, поставив рядом с тетрадью чернильницу и деревянный стаканчик с заточенными карандашами и деревянными ручками с металлическими перьями.

— По трагическому, — шутливо произнес я и проверил свою легенду: — Работал штурманом на пароходе «Мацзу» под португальским флагом. Ночью мы подорвался на мине где-то неподалеку отсюда. Во время взрыва я ударился головой, — потрогал шишку на лбу, — потерял сознание. Когда очнулся, пароход уже тонул. Схватил, что успел, выбрался на главную палубу, а там никого и шлюпок нет. Хорошо, на мне спасательный жилет был. В нем и отправился в плавание. К счастью, берег оказался недалеко.

Судя по соболезнованию на лице собеседника, байка проканала.

— Говорят, мин много наставили и наши, и японцы, — сообщил он, после чего спросил: — Паспорт есть?

— Нет. Он был у капитана, который боялся, что сбегу в порту. Жалованье задерживал, сукин сын! — ответил я и, заметив, как напрягся мужчина, успокоил: — Деньги у меня есть. Кое-что продал китайцам в Кантоне, где мы грузились на Тяньцзинь.

— Сегодня же сходите в полицию, пропишитесь у меня и закажите новый паспорт, иначе у нас обоих будут неприятности, — посоветовал он.

Странно, я был уверен, что прописку придумали коммунисты, поэтому поинтересовался:

— Какие именно?

— Штраф. Для вас небольшой, пятнадцать копеек в день, но не более десяти рублей, а вот с меня сдерут пятьдесят целковых, — рассказал он и спросил: — Как вас запишем, молодой человек?

Я назвал настоящую фамилию, имя и отчество, от которых уже порядком отвык, даже показались фальшивыми.

— Я хозяин гостиницы. Зовут Константин Георгиевич. Фамилия Милиоти, — представился он.

Говорил он с южным акцентом, шокающем и с фрикативным «г», поэтому я задал уточняющий вопрос на греческом языке:

— Вы грек из Малороссии?

Хозяин гостиницы радостно заулыбался и уточнил:

— Из Тавриды. Севастополь, — после чего спросил: — Откуда знаешь греческий язык?

— В Одессе вырос, — ответил я. — Там все полиглоты.

— Это верно. Рядом со мной держал ювелирную лавку иудей из твоего города. Так он говорил на шести языках. Уехал, пройдоха, в самом начале войны, в феврале. И мне советовал, а я не послушал. Ему было проще, товар занимает мало места. Погрузил в купе поезда и укатил. А гостиницу в вагон не втиснешь, и оставить не на кого, — поведал Константин Георгиевич, после чего взял ключ с номером два и предложил: — Пойдем, покажу твой номер. Единственная служанка-китаянка ушла с моей женой на базар. Остальную прислугу мы распустили. Сами справляемся. Всего два жильца осталось, ты третий.

Мы поднялись по лестнице со скрипучими ступеньками на второй этаж, где в конце полутемного коридора были номер один слева и номер два справа.

— Окно на улицу, на север. Комната не так сильно нагревается днем, — предупредил господин Милиоти, открыв дверь ключом и толкнув внутрь. — Если хочешь, могу дать с окном во двор.

— Не надо, — отказался я, потому что не собирался задерживаться здесь надолго.

Комната была скромной: двуспальная деревянная кровать с двумя белыми подушками горкой поверх темно-синего покрывала, небольшой стол и два стула с деревянными сиденьями, шкаф для одежды с овальным зеркалом, вставленным в одну из дверок. Ночная посудина отсутствовала.

— Уборная и умывальник в противоположном конце коридора. Для кавалеров направо. Впрочем, можно в любой: дам сейчас нет, — проинформировал хозяин гостиницы. — Если надо что-нибудь постирать, пришлю служанку, когда вернется. К завтрашнему утру будет чистым и отглаженным.

— Надо, но не сейчас. Не во что переодеться. Сейчас приведу себя в порядок, а потом схожу в банк, поменяю деньги, в полицию по поводу прописки и на обратном пути куплю одежду, — поделился я своими планами. — Не подскажите, где они находятся?

— Русско-Китайский банк в Новом городе, но на нашей улице, ближе к порту, есть отделение его, а немного дальше участок. Не пропустите и не заблудитесь, — ответил он и вышел со словами: — Не буду вам мешать.

— Сегодня какой день недели? — спросил я вдогонку.

— Пятница, двадцать третье апреля тысяча девятьсот четвертого года! — донесся веселый голос из коридора.

Видимо, он не очень-то и поверил в мою байку, по крайней мере, не во всё, рассказанное мной.

Я остановился перед шкафом. На меня смотрел угрюмый молодой человек с набухшей и посиневшей, косой болячкой на лбу, выглядевший, судя по отсутствию перелома на ноге, старше своих восемнадцати лет. Никогда не узнаю себя в зеркале. Если бы встретил свою копию на улице, принял бы за невезучего пьяницу и прошел, не поздоровавшись.

2

4

Первым на моем пути был большой двухэтажный магазин с вывеской на русском и французском языках «Марсеру. Одежда и обувь из Франции», который я миновал, потому что надо было определиться по деньгам. Отделение Русско-Китайского банка располагалось на первом этаже двухэтажного каменного здания. К входу вела каменная лестница в три низких широких ступени под полукруглым жестяным навесом. Наверное, во время ливня звон капель о металл слышит вся улица. Наружная сплошная толстая деревянная двухстворчатая дверь была открыта, причем створки пристегнуты крючками к стене. Внутренняя была одинарная и со стеклянной вставкой в верхней половине. За ней стоял массивный бородатый то ли швейцар, то ли охранник, то ли два в одном, облаченный в красный с желтым мундир и фуражку с черным козырьком. Через стекло он окинул меня грозным взглядом, остановившись на шишке на лбу, после чего открыл внутреннюю дверь и поприветствовал. Видимо, по утрам он видел и не таких красавцев.

Операционный зал был большой и высокий. По обе стороны от входа стояли два длинных темно-коричневых кожаных дивана и рядом с каждым по два журнальных столика, на коричневых лакированных столешницах которых лежали по несколько экземпляров местной газеты «Новый край», одностраничной, с текстом на обеих сторонах и обязательным уведомлением «Дозволено цензурою», и на одном книга, открытая примерно на середине. Предполагая, что читал ее клерк — молодой человек лет двадцати, светло-русые короткие волосы зачесаны на пробор посередине и тщательно прилизаны, концы тонких усов загнуты кверху, одет в костюм в красно-коричневую клетку, белую рубашку и черный тонкий короткий галстук завязанный бантиком — сразу направившийся ко мне, улыбаясь, как лепшему френду. В глубине зала была выгорожена зона для кассиров: деревянный барьер, покрытый лаком, на котором стеклянный в железной раме из прямоугольников, через которые не протиснется взрослый человек. Вроде бы и не решетка, но и защищает надежно по нынешним временам. Окошек для кассиров было три, но всего перед одним, средним, сидел пожилой мужчина с буйной черной шевелюрой, немигающим взглядом питона выпученных серых глаз, будто сам себя и удавливал.

— Как к вам обращаться, сударь? — поздоровавшись, поинтересовался молодой клерк.

Тут я и завис малость. Придумывая легенду, забыл определиться со своим социальным статусом, да и путался в «благородиях». Поскольку я гражданский штурман, а не офицер или дворянин, за которых выдавать себя рискованнее, значит, человек образованный, то есть разночинец, которые, как я знал, не являются податным сословием, но и особое обращение к ним не предусмотрено.

— Можно просто Александр, — разрешил я.

— По какому вопросу пожаловали к нам? — спросил он.

— В Кантоне китайцы расплатились со мной серебряными слитками. Обменяете их на рубли, чтобы смог добраться домой? — сказал я и коротко изложил, как, благодаря мине, оказался в Порт-Артуре.

На гладеньком лбу молодого клерка появилось бегущая строка «Какая интересная жизнь у людей, а я тут гнию в банке!». Предполагаю, что в последнее слово он вкладывал не менее двух смыслов. Пожилой слушал с явными признаками жалости, что не помешало ему тщательно осмотреть принесенные мной серебряные «копыта» и взвесить их на небольших рычажных весах с маленькими гирьками. После чего долго щелкал кругляшками деревянных счетов, определяя, сколько содрать с меня за обмен. В конце концов, мне выдали несколько купюр, которые назывались государственными кредитными билетами и в любом банке обменивались на золото, и горсть серебряных и медных монет на общую сумму семьдесят два рубля пятьдесят шесть копеек.

Все купюры были тысяча восемьсот девяносто восьмого года, но, в зависимости от номинала, разного размера (чем выше, тем больше) и оформления. Так на билетах от одного рубля до десяти изображение размещалось по вертикали, а начиная с двадцати пяти — по горизонтали. Рубль сейчас крепок, как никогда. Каждый можно обменять на ноль целых семьдесят семь сотых грамма золота. Дороже только американский доллар в полтора раза, португальский мильрейс в три и английский фунт стерлингов почти в девять с половиной, но если сравнивать с шиллингом, то валил двух запросто.

— Можно отсюда по суше добраться до Москвы и там пересесть на поезд до Одессы? — полюбопытствовал я.

— Конечно. Ходят поезда, скорый и пассажирский, — ответил молодой клерк.

— Не знаете, как долго ехать и сколько стоит билет? — задал я следующий вопрос.

— На скором поезде доберетесь за тринадцать дней, четыре часа и двадцать минут. Билет первого класса стоит двести семьдесят два рубля шестьдесят пять копеек. На пассажирском — за шестнадцать суток, четырнадцать часов и девятнадцать минут. Билет третьего класса на нем стоит шестьдесят четыре рубля двадцать копеек. У вас как раз хватит денег на него, — четко доложил пожилой клерк, видимо, тоже подумывавший о бегстве из Порт-Артура.

У меня и на первый класс хватит, но остальное серебро решил не менять пока. Уж слишком обрадовались оба клерка, увидев его. Наверное, на черном рынке, а такой всегда есть в любом приличном китайском населенном пункте, этот металл ценится дороже.

Полицейский участок находился через квартал от банка. Если бы не вывеска с двуглавым гербом Российской империи, я бы прошел мимо. Почему-то казалось, что перед входом должен торчать городовой при полном параде, с саблей на боку. Не было постового и за дверью. Дальше по коридору справа находилась дежурная комната с большим окном из шести стекол в два ряда в темно-зеленой деревянной раме, и в нижнем среднем была форточка, закрытая изнутри. В помещении сидел за узким столом пухлый мужчина с роскошными усами, загнутые вверх метелки которых, казалось, щекотали мочки ушей, и сонным взглядом смотрел на меня. На нем была белая рубаха, и зелено-желтые подтяжки поддерживали темные штаны. Темно-зеленый китель был перекинут через спинку соседнего стула. На столе лежала темно-зеленая кепка с бронзовой кокардой в виде двуглавого орла и черный револьвер в темно-коричневой кобуре.

— По какому вопросу, господин хороший? — с легкой иронией спросил полицейский, открыв «кормушку».

— Зарегистрироваться и паспорт восстановить. Мой утонул вместе с пароходом, на котором я работал штурманом. Наскочили на мину, — дотронувшись до шишки на лбу, чтобы стало понятно, где обзавелся ею, ответил я.

— Столько народу мрёт от этих мин! Каждый день регистрируем! — пожаловался полицейский, после чего сказал: — Пройдите к провинциальному секретарю, пока он не ушел. Третья дверь слева.

— А куда все подевались? — полюбопытствовал я, логично предположив, что в таких заведениях не должно быть так пусто и нижние чины так нарушать форму одежды.

— Обеспечивают порядок на вокзале. Наместник адмирал Алексеев сегодня уезжает, — проинформировал он.

Я постучал в массивную дубовую дверь, третью слева, услышал невнятное «Войдите» и открыл ее. Внутри сидел сухощавый мужчина лет двадцати шести и уже с приличной лысиной и подслеповатыми глазами, и тонкими короткими редкими усиками, причем волосины торчали порознь, как иголки у ежика. Он дожевывал что-то, спрятав остальное в ящик стола, который как раз закрывал, когда я зашел. Этот был в кителе с серыми погонами с красной продольной полоской посередине, на которой располагалась звездочка из желтого металла. В СССР такие погоны носили младшие лейтенанты, самому приходилось, когда забрали на переподготовку в Кронштадт, только у морских офицеров цвета были другие.

Я поздоровался и сразу выложил причину визита, коротко описав свои мытарства. Неудобно было отнимать время у голодного человека.

Он слушал меня с таким видом, будто старался припомнить, где встречал ранее, а потом сказал:

— Странно вы как-то говорите. Вроде бы по-русски, а не сразу понимаешь.

Что тут странного⁈ Мне нужно время, чтобы перейти на нынешний русский язык. Как и любой другой, он постоянно меняется. С начала восемнадцатого века, когда я говорил на нем много, до двадцатого изменится смысл некоторых слов, иногда на прямо противоположный, как в случае с прелестью и заразой, которые поменяются местами. Да и за время моей первой жизни, довольно короткой по историческим меркам, в предложении «Мальчик в клубе склеил модель» неизменным останется только смысл предлога.

— Вы кто будете по национальности? — поинтересовался провинциальный секретарь.

— Одессит, — ответил я в шутку.

— А-а, слышал о вашем городе! Один мой знакомый был там по делам служебным, рассказывал, что простолюдины говорят на такой тарабарщине, что не сразу поймешь, — сказал он, после чего перешел к делу: — Вы можете получить полугодичный вид на жительство в канцелярии градоначальника и с ним вернуться домой по суше.

— Мне бы хотелось устроиться на какой-нибудь пароход и заработать, пока буду добираться домой, — высказал я пожелание.

— Тогда вам придется написать прошение на имя их высокоблагородия полицмейстера Вершинина Павла Антоновича, заполнить анкету и купить две марки по восемьдесят копеек каждая. Вас проверят, и в случае положительного решения вопроса получите свидетельство, дающее право обратиться в канцелярию градоначальника. Приложите фотографический портрет и заплатите десять рублей за бланк, и через несколько дней вам выдадут таможенный паспорт, — рассказал он.

Чем отличается таможенный паспорт от заграничного, я понятия не имел, но, если по нему можно выехать заграницу, сойдет и такой. Мне нужен хоть какой-нибудь документ, дающий возможность легализоваться в Российской империи. Еще при советской власти я усвоил поговорку «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек». К началу двадцать первого века она станет злободневной во всем мире. В неразберихе военного Порт-Артура, как мне кажется, это сделать проще.

— Сколько времени займет это всё? — поинтересовался я.

— У нас день-два и в канцелярии управлялись раньше за столько же, но сейчасу них много работы: война-с, — многозначительно ответил он.

Что ж, придется подождать.

— Ваше благородие, я не уверен, что смогу правильно написать прошение и заполнить анкеты. Не подскажите, кому можно поручить это и сколько будет стоить? — попросил я, потому что сильно сомневался, что справлюсь с нынешней орфографией, этими ятями, фитами, ижицами и твердыми знаками в конце.

— Конечно, можно. Вам его напишут за рубль. Оставьте деньги, я передам тому, кто этим занимается, — предложил он.

Значит, напишет сам. Это я и хотел узнать, после чего положил на стол зеленовато-красную невыразительную купюру в три рубля:

— Это за марки и помощь.

Ловко цапнув кредитный билет, провинциальный секретарь искренне произнес:

— Благодарствую!

Видимо, не избалован взятками.

— А нет ли здесь людей, которые бы от моего имени получили у вас справку и подали документы в канцелярию градоначальника? Само собой, не бесплатно. Я бы заплатил такому человеку десять рублей, — закинул я и показал две красные купюры в десять рублей, на которых была изображена сидящая баба в древнерусской одежде (княгиня Ольга?), державшая в левой руке лавровую ветвь, а правой опершаяся на щит с гербом империи.

— Я знаю такого человека, — потупив глаза, тихо ответил он.

— Заранее благодарен! — произнес я и положил купюры под толстую прошитую тетрадь в картонном переплете, на которой было написано «Регистрация дел».

— Мой знакомый говорил, что в Одессе живут очень обходительные люди! — шутливо произнес провинциальный секретарь.

С ним не поспоришь: в городе у моря давать и брать взятки умели даже в сталинские времена.

После этого провинциальный секретарь ручкой с железным пером записал темно-синими чернилами на чистом листе бумаги мои фамилию, имя, отчество, дату рождения (день и месяц я назвал настоящие, а год тысяча восемьсот восемьдесят пятый, то есть мне скоро будет девятнадцать) и место (Одесса), название португальского парохода («Мацзу»), социальный статус (разночинец), профессия (штурман), вероисповедание (православный), воинский учет (не состою), семейное положение (отсутствует), где сейчас проживаю (гостиница «Таврида»).

— Приходите на следующей неделе, когда заживет ушиб и сделаете фотографический портрет, — закончив, теплым тоном произнес он.

Покидая кабинет, я краем глаза заметил, как провинциальный секретарь, положив левую ладонь на толстую тетрадь, под которой спрятаны десятки, перемещает ее по столешнице. Наверное, давно уже никто не подогревал его так щедро.

5

За время скитания по эпохам я сделал вывод, что мы то, во что одеты, причем провожают нас не лучше, чем встречают, независимо от того, как блистали умом. Чем дороже будет шмотьё, тем лучше ко мне будут относиться. Поэтому после визита в полицейский участок я пошел в обратную сторону, к пропущенной ранее «Мастерской Трахтенберга. Лучшего портного в Порт-Артуре». Видимо, он единственный в городе.

Хозяин ее был лет тридцати, мелковат и худ, как камбала. Наверное, женат на горячей толстушке с черными усиками, способной выжать все соки и вынести напрочь мозги дюжине таких, как он. На голове у портного черная кипа, но нет ни пейсов, ни бороды, ни даже усов, причем выбрит идеально. Зато пучки черных волос торчали из ноздрей и ушей. Пухлые губы, казавшиеся чужими на худом узком лице, расплылись в плотоядной улыбке, когда я вошел. Портной отложил отрез белой материи, которую обметывал, и заспешил мне навстречу.

— Я уже вижу на вас новый идеальный костюм, однобортный, с двумя пуговица… — на ходу затараторил он.

— С тремя, — перебил я. — Третью не буду застегивать.

— О, да, для вашей фигуры лучше таки три пуговицы! — тут же согласился он. — Приятно встретить человека с таким отменным вкусом!

То, во что я сейчас одет, тянет на полную безвкусицу и критичное отставание от моды.

— Если вы закончили обработку шлимазла (недотёпы), давайте перейдем к делу, — предложил я.

Показав в более искренней улыбке пустоты вместо половины зубов, портной сделал вывод:

— Вы приехали с Одессы? Да что я спрашиваю⁈ И так видно! Где там жили?

— Где только ни жил, за исключением катакомб, — признался я.

— А я на Пересыпи три года. Учился у лучшего мастера Одессы! — похвастался он.

Я, конечно, не очень хорошо разбираюсь в портных, но знаю, что лучшие держат мастерскую не на окраине, а в центре города.

— Потом вернулся в Бердичев, но там и без меня портных много, и полтора года назад занесло меня сюда за грехи мои. Всё шло хорошо, и вдруг, ой-вей, война! — продолжил он, яростно жестикулируя и брызгая слюной.

— Так надо переехать, — посоветовал я.

— Жду, когда старший сын закончит первый класс гимназии. Деньги немалые заплачены — двадцать пять целковых, — сообщил он и показал на висевшие на специальной раме образцы материи: — Выбирайте, какой цвет нравится.

Я остановился на темно-сером.

— Цвет для настоящего джентльмена! — похвалил портной.

Мы обсудили другие детали, после чего я был обмерян.

Пока портной занимался этим, я полюбопытствовал:

— Давно здесь гимназия?

— Когда мы приехали, уже были и мужская, и женская, только маленькие. Обе в одном здании, разделенном на две части, и директор у них один. В классах по семь-восемь учеников. Это даже лучше: больше внимания к каждому, — рассказал он и не удержался от хвастовства: — Мой Яша — первый в своем классе! Учителя хвалят его, ставят по всем предметам оценку «хорошо»! На «отлично» знают только преподаватели!

— И по закону божьему тоже? — подколол я.

— Мы крещеные, православные, — шепотом, как важную тайну, поведал ашкенази.

На что только не пойдешь, чтобы дать детям приличное образование!

— Когда закончится учебный год? — поинтересовался я.

— Должен был первого июля, а сейчас кто его знает⁈ Директор гимназии написал в Иркутск, чтобы из-за войны дали позволение закончить раньше срока. Все равно во время обстрелов занятия отменяются, а стреляют почти каждый день. Это сегодня что-то тихо. Теперь ждем ответ начальства, — рассказал он.

— А договориться индивидуально нельзя? — задал я каверзный вопрос.

— Я не пробовал, — после паузы ответил он. — За все платить надо, причем немало, а из-за войны и так одни убытки. А какие цены сейчас на рынке⁈ Фунт пшеничной муки стоил шесть копеек, а теперь просят десять! Вот скажите мне, разве можно так бессовестно драть по три шкуры с людей, пользуясь бедой⁈

По поводу цен портной возмущался, как догадываюсь, чтобы оправдать ту сумму, которую хотел содрать с меня. Сошлись на семнадцати рублях. Предполагаю, что сильно переплатил, но портной пообещал сшить костюм-тройку ко вторнику и первую примерку назначил на воскресенье.

Зато в «Марсеру» сильно сэкономил. Там была распродажа по случаю закрытия магазина. Владелец, пожилой француз с пенсне, которое чудом держалось на тонком покатом носу, сам обслужил единственного покупателя. Ему помогал мальчик-китаец, плохо понимавший русский язык хозяина и приносивший не то, что надо, доводя месье Марсеру до бешенства, пока я не начал переводить с французского на китайский. За это мне сделали дополнительную скидку. Впрочем, накупил я на сорок три рубля, начав с дорогого кожаного чемодана фирмы Луи Виттон, которая, как сказал хозяин магазина, пока что не является изготовителем люксовых вещей, и заканчивая хлопковыми носками. Покупки были сложены в чемодан, кроме соломенной шляпы-канотье с темно-зеленой лентой на тулье, которая помялась бы, поэтому надел ее на выходе из магазина. Слуга-китаец, пыхтя, донес чемодан до моего гостиничного номера, за что получил бронзовый цянь на чай и, перепрыгивая от счастья через несколько ступенек, понесся вниз по лестнице.

Я переоделся в купленное — черные брюки, голубоватую рубашку с коротким рукавом, повязав на шее бантом черный шелковый галстук, черные полуботинки. Видел на улице одетого так молодого мужчину, правда, всего одного. Видимо, это молодежный тренд, пока не ставший модой. Преодолев желание завалиться и выспаться, я отправился в трактир «Самоедов», который располагался в одноэтажном здании наискось от гостиницы «Таврида». Пора было подзаправиться. Пока ехал на рикше, перекусил прихваченным со шхуны, но захотелось подзаправиться основательнее. Солнце только подбиралось к зениту, однако внутри трактира уже сидела компания из четырех военных. Судя по нашивкам на погонах, сержантский состав, не знаю, как они сейчас называются. Количеству бутылок на столах, покрасневшие лица и громкий говор сообщали, что сидят давно и от души.

— Половой! — закричал один из военных, обладатель трех нашивок, типа сержант, помахав рукой трем молодым мужчинам в белых фартуках и с перекинутыми через согнутую руку белыми салфетками, стоявшим у барной стойки, за которой размещался четвертый, пожилой, похожий, благодаря длинным пушистым усам, на вальяжного кастрированного кота.

Один их молодых метнулся к столику и, угодливо согнувшись, пролебезил:

— Принести-с еще водочки графинчик, господин старший унтер-офицер?

— Нет, давай бутылку казёнки, нераспечатанную и еще по кружке пива! — приказал тот.

Неужели я дожил до настоящего пива⁈ Приятные новости следуют одна за другой!

Я сел за столик возле входа, подальше от пьянствующих, на деревянный стул с низкой спинкой, верхняя планка которой упиралась в мои лопатки, когда прижимался к ней. Соломенную шляпу положил на соседний.

Ко мне неторопливо подошел другой половой, обладатель тонких рыжеватых усиков и конопушек на носу, глянул на мой лоб и спросил, улыбаясь сообщнически:

— Изволите-с похмелиться, сударь?

— Я не пил вчера. Это ушиб после подрыва на мине. Зашел позавтракать и заодно пообедать, — прояснил я ситуацию.

— Как прикажите-с! — тут же строгим деловым тоном молвил половой и быстро выложил: — Есть селедка соленая, салат «Московский», уха из морской рыбы, котлеты с макаронами или рисом и чай китайский. Если хотите чего-то другого, придется подождать, когда приготовят.

— Неси всё, кроме селедки и чая. Вместо них две кружки пива, — распорядился я.

— Котлеты с каким гарниром хотите-с? — уточнил он.

— Без гарнира, две порции, — ответил я.

Соскучился я по котлетам за последние несколько эпох. Они мне напоминали о детстве, в первую очередь о школьной столовой. Там в котлеты добавляли много хлеба, и этот вкус стал для меня эталонным. Дурные привычки мы приобретаем в детстве и отстаиваем их в зрелости. Я несколько раз пытался организовать изготовление котлет в предыдущие эпохи. Вроде бы, простое блюдо, но без мясорубки настоящий фарш не получишь, а даже очень мелко нарезанное мясо — это не совсем то и даже совсем не то.

— Рюмочку водочки-с или коньячка-с? — спросил половой.

— Нет, голова и так болит, — отказался я.

— Понял. Сейчас принесу заказ, — заверил половой и ушел в дверь рядом со стойкой бармена, которому на ходу показал два пальца, что, как догадываюсь, обозначало две кружки пива.

Салат «Московский» оказался жалкой пародией на оливье, уха — жидковатой и без картошки, строго с пшеном по древнему рецепту, который мне не нравился, и котлеты разочаровали своим правильным, слишком мясным вкусом. Только пиво приличное, несмотря на то, что подали в оловянных кружках, которые, как мне показалось, добавляли напитку привкус, не противный, но без него было бы еще лучше. Я даже заказал и осилил третью.

— Свежее, утром привезли из немецкой пивоварни. Она на склоне Перепелки, — сообщил половой.

— Перепелка это…? — задал я уточняющий вопрос.

— Гора Перепелочная, — ответил он и показал в окно, которое смотрело на возвышенность с частично застроенным склоном.

Видимо, одна из построек — пивоварня предприимчивого немца. Представляю, как он влетит, когда Порт-Артур захватят японцы. Что немцу хорошо, то японцу по барабану.

6

После обеда меня сильно клонило в сон, поэтому решил прогуляться по городу. Надо было дотянуть хотя бы часов до десяти вечера и только тогда лечь спать. Иначе проснусь в самом начале ночи, а потом буду маяться до утра от бессонницы и днем ходить вялым. Я взобрался на склон Перепелки выше крайних домов, чтобы осмотреть Порт-Артур. Меня сопровождал нанятый за пятак пацаненок лет одиннадцати по имени Никита, белобрысый, сопливый, в отцовской клетчатой кепке, которая постоянно сползала на глаза. Тоном учителя математики он показал и рассказал мне, где что.

Город располагался на берегу бухты с узким входом, который становился несудоходным во время отлива, огражденным с запада полуостровом Тигровый хвост, а с востока — горой Золотая. Восхитительное место для военной базы: два раза в сутки можно расслабиться на несколько часов, потому что враг не сможет войти и взять на абордаж. На горе и мысу расположены артиллерийские батареи. Мой гид без запинки перечислил, сколько и какого калибра пушек на каждой и на других, которые находились, как по моему скромному разумению, в самых неожиданных местах. Может быть, мнение у меня такое потому, что знаю, чем закончится оборона Порт-Артура. Бухта разделена на маленькую Восточную гавань и большую Западную. Первая является торговым портом и возле нее находится Пресноводное озеро, вторая — военно-морской базой, хотя и там, и там были «заблудившиеся». Район возле Восточной называется Старым городом. В него я и въехал с северо-востока. Новых было два — Китайский, расположенный рядом со Старым, у подножия горы Большой, где, как сказал Никита, жили косоглазые в фанзах (от китайского фанзи — дом), и просто Новый, который находился по другую сторону Перепелки, за речушкой Линхе, на берегу Западной гавани. Центром там был двухэтажный белый дворец наместника, а остальные здания принадлежали армии и военно-морскому флоту. Впрочем, и в Старом городе хватало казарм, военных складов, штабов, арсеналов… На границе между этими районами на склоне горы построили собор, поэтому получила название Соборная. Сообщение было по воде на катерах, шлюпках и сампанах, которые русские называли шампуньками. Не знаю, изобрели ли уже шампунь для волос, пока мне не попадался, поэтому предполагаю, что это исковерканное произношение слова сампан. Видимо, в этих лодках частенько пили шампанское. В Старом городе находятся городская больница и Сводный госпиталь, а также свидетельство их совместного труда — два кладбища, христианское и языческое, как назвал последнее мой гид. В Новом был Морской госпиталь. Железная дорога проходила между берегом реки Линхе и Перепелкой, огибая гору. Привокзальная площадь служила местом праздного гуляния. В Новом городе для этого был Николаевский бульвар, который называли Этажеркой, потому что проложен уступами на крутом склоне, но частенько живущие там приплывали оттянуться в Старый. До недавнего времени прибытие поезда, особенно скорого, являлось важным событием в жизни скучающих горожан. Наверное, приходили посмотреть на неудачников, которых занесло в это богом забытое место, и порадоваться, что не они одни такие дебилы. Теперь это развлечение в прошлом. Поезда приходят сюда почти пустыми, а в обратную сторону вагоны третьего и даже второго класса заполнены битком.

— Как япошки стали город обстреливать, все, у кого деньги есть, начали уезжать. Мой батя в сухом доке работает клепальщиком, зарплата всего девяносто пять копеек в день, еле хватает нам, поэтому никуда не едем, — грустно поведал сопливый пацаненок. — Не этой ночью, а прошлой наши отбили атаку япошек. По всему городу снаряды падали. У нас на Перепелке в два дома попали, мужика одного убили. Мы ходили смотреть. Кровищи было, как с кабана.

Расплатившись с Никитой, я отправился на вокзал, чтобы узнать расписание и не изменились ли цены на билеты. При таком спросе возможны были самые разные варианты. На площади возле одноэтажного белого каменного здания стояли десятка три рикш, ждали клиентов.

Один из них, увидев меня, схватил свою повозку и кинулся наперерез, радостно крича:

— Гаспадина, исвосик!

Он был первый человек, встреченный мной в новой эпохе, поэтому я решил, что это знак судьбы, и поменял свои планы. Расписание поездов никуда не денется и цены, если меняются, через несколько дней, когда получу паспорт, будут другими, так что лучше заняться неотложным делом — сгонять за своим холодным оружием, пока его не нашел какой-нибудь зоркий абориген.

— Вези в твою деревню, — на китайском языке приказал я рикше, расположившись на кожаном сиденье.

В первый раз, утром, удивился, откуда здесь столько конского волоса? В предыдущую эпоху китайцы не шибко жаловали лошадей. Теперь знал, что в городе и окрестностях базируются несколько русских кавалерийский подразделений и много гужевого транспорта, причем китайцы сменили волов на ослов и мулов, у которых тоже подстригают хвост и гриву.

По пути в нескольких местах нам попались группы китайцев, которые под командованием русского офицера или унтера сооружали редуты и рыли окопы. У некоторых аборигенов, даже у молодых, были длинные косы, но большинство стриглось коротко. Значит, власть маньчжуров стала чисто номинальной, по крайней мере, на территориях, отжатых европейцами. Как мне поведал Никита, Порт-Артур первыми захватили японцы, а потом наши отобрали. Так что можно сказать, что осада города — это попытка вернуть своё, которая окажется успешной. Бог на правду выведет.

Рикша высадил меня возле начала тропинки, уходящей вверх по склону, и остался ждать, чтобы еще раз отвезти в гостиницу. Место, где ночевал, нашел не сразу. В ярком дневном свете все выглядело иначе. В очередной раз зарекся закапывать клады. Появилась даже мысль, что, как и при предыдущий попытке что-то спрятать надолго, кто-то уже подшустрил, сделав меня беднее. Наткнулся на свою лежку случайно, уже собравшись плюнуть и вернуться в гостиницу налегке. Затем поднялся на гребень, посмотрел, где шхуна налетела на камни, где высадился на берег. Само собой, никаких обломков не увидел и берег не узнал. Ночью страх темноты дописывает пейзажи.

7

По возвращению в гостиницу «Таврида» я узнал от хозяина ее, что вчера высадился на берег не один. То же самое проделали японские войска, но севернее, в бухте Кинчан. Точнее, они все еще высаживались, и никто им не мешал. Название бухты не говорило мне ни о чем.

Утром, основательно выспавшись, я спросил у него:

— Железная дорога далеко от того места?

— Не думаю, — дал господин Милиоти уклончивый ответ.

Ехать в Дальний было влом, поэтому я прогулялся на железнодорожный вокзал Порт-Артура. Там было пусто. Кассирша, пухленькая голубоглазая девица, с удовольствием уделила мне минут пятнадцать, выслушав рассказ о чудесном спасении после подрыва на мине и ответив на все вопросы, потому что не появились желающие купить билеты и помешать нашему общению. От нее я узнал, что пассажирский поезд вчера без проблем преодолел участок, который, как предполагали в Порт-Артуре, захвачен японцами. Об этом сообщила бригада товарного поезда с боеприпасами, который разминулся с ним. Товарняк сейчас разгружают на запасном пути. Из Порт-Артура в Дальний ходило три поезда: почтово-пассажирский, который отправлялся в одиннадцать ноль шесть утра и прибывал в половине второго дня, и два товарно-пассажирских, в восемь вечера и в ноль-ноль пятьдесят ночи, которые добирались почти на полчаса быстрее, потому что на станциях не грузились почтой. Время в расписании санкт-петербургское. Не знаю, какой здесь часовой пояс, не интересовался этим вопросом, потому что своих часов у меня не было, отвык от них, но в одиннадцать утра здесь уже будет вечер, а в полночь — утро. Билеты можно купить на любой поезд в любой класс, но место получишь, так сказать, в порядке живой очереди. Кто нахален и смел, тот и сел. Единственное исключение — первый класс скорого поезда номер один, в котором свободные места есть всегда.

— Он отходит по вторникам и субботам в одиннадцать часов вечера по петербургскому времени. Можете у меня купить билет до Москвы и по нему проехать в почтово-пассажирском поезде в своем классе до Дальнего и там пересесть на скорый, подождав девять с половиной часов в зале для пассажиров первого класса. Цена билета одинаковая, что отсюдова, что оттудова, — объяснила кассирша и посмотрела на меня влюбленными голубыми глазами, словно я пообещал выкрасть ее и увезти в купе первого класса в будущую столицу России.

У ветреных провинциальных девиц только мечты не меняют направление.

— Если до вторника улажу все свои дела, так и сделаю, — пообещал я.

Выйдя из здания вокзала, сел к чистильщику обуви, китайчонку лет пятнадцати. Наверное, чтобы потешить свое самолюбие. Ничто не надувает спесью так легко и быстро, как человек, обслуживающий нас, стоя на коленях. Пока он двумя щетками полировал до блеска мои черные полуботинки, используя ваксу, я думал, чем заняться. Решил пройтись в торговый порт и разузнать, нельзя ли без документов, рекомендательных писем устроиться штурманом на какое-нибудь судно, пусть даже парусное. Надо вырваться из Порт-Артура, а там уже как-нибудь доберусь до Владивостока или поплыву прямо в Одессу.

В торговом порту было почти так же пусто и тихо, как на железнодорожном вокзале. Ни возле каменного пирса, ни возле деревянных причалов на сваях не было судов под грузовыми работами. Только в одном месте, где к воде спускался ступенчатый мол, стояло много «шампунек», гребцы которых, увидев меня, дружно заорали на китайском варианте русского языка, предлагая свои услуги. Услышав от меня на китайском, что не собираюсь никуда плыть, замолкли ненадолго, после чего начали тихо обсуждать залетевшего к ним, редкостного попугая, заучившего пару фраз на языке избранного народа.

Я прошелся по порту, убедился, что нигде не спрятался от моих глаз пароходик или хотя бы купеческая джонка. Последние имелись, причем несколько десятков разной величины, купеческих и рыболовных, но были вытащены на берег, где в них наделали пробоины ниже ватерлинии, явно вырубленные топорами, причем недавно, судя по светлому цвету древесины в поврежденных местах.

— Кто и зачем это сделал? — спросил я ближнего хозяина сампана, хотя уже знал ответ.

— Русский начальник приказал, чтобы мы не помогали гуйцзы, — ответил он.

Гуйцзы (привидение, нечисть) называют всех иностранцев. Через несколько десятков лет, а может, уже есть, но я пока не слышал, для японцев придумают отдельное оскорбление — гоугоужень (обитатель собачьего острова). Чем провинились собаки, не смог объяснить мне ни один китаец.

В это время в Западной гавани на большом корабле, наверное, броненосце, зазвенел сигнал, как предполагаю, боевой тревоги. Его тут же прорепетовали на других. Видно было, как на кораблях началась суета. От них к берегу и в обратную сторону рванули самые разные мелкие плавсредства. Наверное, доставляют на корабли офицеров, которых в большом количестве встречал на улицах. Вроде бы форма не сильно отличалась от советской и построссийской, но с каким чувством достоинства ее носили. Сейчас офицеры — элита страны, а у морских еще и бонус романтический.

Был прилив, значит, эскадра собирается выйти в море. Пожелал бы им удачи, но знал, что из Порт-Артура сумеют вырваться только несколько малых кораблей, которые будут интернированы в китайских портах.

8

Потихоньку врубаюсь в специфику жизни в Порт-Артуре. Как я и подозревал, бумажные деньги обесцениваются. Начали еще до войны, когда российские интенданты, покупая у аборигенов, особенно у кочевых монголов, лошадей и продовольствие, расплачивались всякими разрисованными бумажками, включая этикеты с бутылок из-под вина. На счет этикеток — это, скорее, утрирование, но дым явно не без огня. Металлические монеты ценятся сейчас раза в полтора дороже бумажных того же номинала. Серебро в слитках можно обменять у китайских торговцев и по более высокому курсу, который подрастает каждый день, так что у меня в планах проделать это перед отъездом.

Рассказал мне это портной Трахтенберг во время первой примерки в воскресенье. Глаза у него были красные, воспаленные после бессонной ночи. В субботу днем он не работал, потому что после захода солнца в пятницу и до захода солнца в субботу у «православного христианина» был шаббат. Пришлось нагонять ночью, чтобы успеть сшить костюм до утра вторника.

— Сын помогал. Он у меня очень способный мальчик: и учится хорошо, и руки золотые! — похвастался портной.

Наши дети всегда гении. Это даже не подлежит обсуждению. Узнать правду о ашкенази можно, стравив его мать и жену. Что вас рассмешит из услышанного, то и правда, а если ничего, то окажешься еще ближе к истине.

В понедельник шишка на лбу сошла и болячка отодралась, осталось еле заметное, более светлое пятнышко. Уверен, что будет неразличимо на фотографии или сойдет за типичный брак при проявке и печатании. Воспользовался услугой ближайшего ателье, над входом в который была вывеска «Фотографiя Рокеро Хига». «Нерусские» буквы и твердые знаки в конце меня уже не раздражают. Мастером был японец с непроницаемым худым лицом, довольно сносно говоривший на русском языке. Ведет бизнес, то есть шпионит, в Порт-Артуре уже четвертый год. Я сразу понял, что это синоби. Подвела его походка. Если тебя с детства приучили передвигаться бесшумно, то от этого навыка уже не избавишься. Сдавать его властям не счел нужным. Доказательств у меня никаких и печальную судьбу города не изменит разоблачение одного шпиона. Мне интереснее было узнать, как он передает информацию своим. Никита рассказывал, что китайцы сигналили японцам фонарями во время обстрела Порт-Артура. Он плохо знает, как аборигены относятся к гуйцзы.

Фотография на паспорт обошлась мне в бумажный рубль. Шпиона не волновал курс купюр, взял без разговоров. Перед камерой пришлось сидеть, не шевелясь, непривычно долго. Других клиентов не было, поэтому мастер сразу приступил в проявке пластины. Когда я вернулся часа через два, фотография уже была наклеена на картонку, на обратной стороне которой отпечатанные в типографии название ателье и адрес. Как объяснил японец, это сейчас обязательное требование. Так борются с распространением порнографии и, как говаривал какой-то советский замполит, однографии.

Фотографию я отнес в полицейский участок провинциальному секретарю, который опять что-то жевал. Наверное, не женат или еще хуже.

— Сегодня же отнесу документы в канцелярию градоначальника, — пообещал он.

— А когда будет ответ? — поинтересовался я.

— Думаю, дня через три-четыре, — ответил он.

— Нельзя как-нибудь ускорить? — спросил я. — Хотелось бы успеть на поезд в субботу.

— Лучше не привлекать внимание, иначе дело может… затянуться, — посоветовал провинциальный секретарь.

То есть, в переводе с чиновничьего, придется давать взятку еще кому-нибудь, причем сумма будет в разы выше той, что получила мелкая сошка, но и вопрос решится сразу. Русский вариант американского постулата «Время — деньги».

— Зайдите в четверг, а лучше в пятницу. Думаю, к тому времени вопрос будет решен, — продолжил он, после чего поделился новостями: — Вполне возможно, что поезда в субботу не будет. Японцы сожгли станцию Пуландян, оборвали телеграфные провода, повредили мост и отступили на восток, потому что к нам на помощь спешит Четвертая Восточносибирская дивизия под командованием генерал-майора Фока. Уже выслали ремонтные бригады, но неизвестно, когда восстановят движение поездов.

Не стал ему говорить, что эта дивизия не поможет, что впереди осада Порт-Артура, во время которой уж точно никто никуда не сможет проехать по железной дороге. Пусть живет по нашему коренному принципу «Авось, да небось, да как-нибудь».

На обратном пути зашел к портному Трахтенбергу и уведомил, что отъезд во вторник отменяется, так что может не спешить. Глядишь, костюм получится на пару швов красивее.

Да и стоит ли сейчас уезжать? Еще в первой жизни у меня выработалось правило: если что-то не прет, значит, и не надо оно мне. Оглянись по сторонам. Наверняка есть что-то более интересное, или важное, или выгодное. Вот я и повертел головой, оценил ситуацию в городе. Если не считать артиллерийские обстрелы, под которые я пока не попадал, главной проблемой были стремительно растущие цены на продукты. И это несмотря на то, что много народа уже выехало из Порт-Артура. Сказывалось и то, что комендант крепости генерал-лейтенант Стессель приказал вывести из строя все джонки, прекратив тем самым лов рыбы и подвоз товаров по морю, а по суше в арбах или на мулах много не навозишь, и то, что китайцы решили, что русские проиграют, поэтому отказывались принимать бумажные деньги или сильно задирали цену. Если наладить подвоз самого необходимого, можно нехило заработать. Деньги мне пригодятся. Из-за сильной инфляции того, что мне удалось протащить в эту эпоху, надолго не хватит. Придется устраиваться на работу и начинать сначала, даже если подамся на флот. Диплома об окончании мореходного училища у меня нет, как и денег на покупку собственного судна, на котором мне никакие документы были бы не нужны. Еще я умею воевать, но быть рядовым влом, а для получения офицерского чина надо окончить военное училище, поступление в которое возможно только при наличии аттестата о среднем образовании. Разве что с горя давать уроки древнегреческого и латыни. Говорят, сейчас спрос на преподавателей этих мертвых языков. В общем, чем ближе к моей первой эпохе, тем больше трудноразрешимых проблем. Как я понял, многие можно будет решить при наличии денег. Значит, надо их нарубить здесь, пользуясь чрезвычайной ситуацией. Перефразируя китайскую стратагему, богатей во время войны.

9

В пятницу вечером пришло сообщение, что скорый поезд номер один не смог проехать через станцию Пуландян. Пути были разобраны. Одни говорили, что сделали это наши, другие валили на японцев, а я предполагал, что подшустрили китайцы. Каждая стальная рельса — это целое состояние для бедного крестьянина.

Воскресенье оказалось удачным днем для нашего флота. В десятом часу утра я вышел на прогулку. Добравшись пешком до Торгового порта, заметил, что народ движется на Золотую гору. Как мне сказал рикша, на горизонте появились японские корабли. Поддался и я стадному инстинкту и нанял китайца, чтобы доставил и меня в нынешний вариант «открытого кинотеатра». Переться пешком на гору мне было влом. Место выбрал на галерке — немного выше и в стороне от береговой батареи, к которой не подпускали часовые. В восточном направлении увидел японскую эскадру, следовавшую в кильватерной колонне, во главе которой три больших военных корабля.

— Впереди японские броненосцы с флагманом «Ясима», — подсказал мне стоявший рядом, сорокалетний мужчина в пенсне и с короткой острой бородкой а-ля Антон Чехов, одетый в черную шляпу, помятую, словно по ней потоптались немного, и строгий черный костюм, с еле различимыми стрелками на брюках и очень заметными потертостями на локтях и коленях, благодаря которым походил на преподавателя физики.

Еще в школе я сделал вывод, что эта наука любит неряшливых, но не всех, отпустив кое-кого в писатели.

Мы представились. Господин Изотов оказался не учителем, но все-таки был связан с просвещением. Как он выразился, служил заведующим канцелярией гимназии, то есть секретаршей мужского рода, хотя сейчас это может быть вполне приличная по зарплате и потому вполне мужская профессия. Из таких получаются самые крутые диванные полководцы и по совместительству подкаблучники.

— Занятия еще продолжаются? — полюбопытствовал я.

— Если нет обстрелов, — ответил он. — Без разрешения вышестоящего начальства не можем отменить полностью, хотя некоторые преподаватели пренебрегли своим святым долгом и уехали в Иркутск, — пожаловался господин Изотов и добавил таким тоном, будто подразумевает себя: — Нам приходится работать за них.

В это момент на горе и батареи раздалось дружное ура, почти полностью заглушившее звук взрыва. Передний броненосец «Ясима» то ли налетел на мину, то ли в него попала торпеда. Я высказался за второй вариант.

— Нет, это мина, обязательно мина! — горячо заявил диванный полководец. — Вы разве не слушали, что этой ночью подорвался японский крейсер «Асама»⁈

Я не понял, как связано ночное событие с нынешним, поэтому честно признался:

— Нет.

— Прапорщик флота Дейчман с охотниками переставил буйки, которыми японцы отметили расчищенный проход в наших минных полях — и вот результат! Герой, ей богу, герой! — поведал он настолько восторженно, размахивая руками, что я порадовался, что рядом нет стульев.

Тем временем «Ясима», испуская облака пара, начала крениться на левый борт. Ее медленно несло приливом в нашу сторону. На воду спускали шлюпки, которые перевозили членов экипажа на два других броненосца, которые палили из бортовых орудий по воде. Наверное, предположили, как и я, что атаковала подводная лодка.

Подбитый корабль выровнялся. К его дальнему от нас левому борту подошел другой броненосец и, видимо, ошвартовавшись лагом, начал буксировать на юго-восток.

— Надеюсь, не дотащат до Сасебо! — злорадно предположил секретарь гимназии.

Название ни о чем не говорило мне, поэтому спросил:

— А что такое Сасебо?

— Порт японский. Там у них военно-морской арсенал, ремонтная база, — ответил мой собеседник, всезнающий военный специалист.

Третий японский броненосец встал по главе кильватерной колоны и начал поворот влево, на юго-восток, уводя за собой меньшие корабли. Издали он напоминал утку с выводком утят.

— Уходят! Уходят, черт побери! — заорал господин Изотов. — Почему наши не преследуют их⁈

Тут возле носа третьего японского броненосца вспучилась вода, поднявшись выше его мачт, и до нас долетел глухой звук взрыва.

— Ура! — завопил мой новый знакомый, а вместе с ним и другие зеваки, включая целую стайку пацанят.

Не успели они замолкнуть, как броненосец налетел на вторую мину и начал стремительно тонуть. Следовавший за ним крейсер спустил шлюпки на воду, когда над поверхность ее оставались только верхушки труб и мачт, погружающиеся медленно. За них цеплялись уцелевшие моряки. Спасти их не успели. На поверхность выбросило воздушный пузырь, который словно бы прихлопнул тонущий корабль, отправив на дно морское. Спасательные шлюпки, спешившие на помощь, резко развернулись, чтобы не затянуло в воронку, образованную им.

Следующие минут десять вершина и восточный склон горы Золотая напоминали мне футбольный стадион во время финального матча, когда хозяева на последней минуте забили решающий гол.

Повернувшись в сторону Западной гавани, где стояла наша эскадра, господин Изотов заорал:

— Моряки, братушки, вперёд! Догоните и добейте их!

Почти у всех русских кораблей из труб не шел дым, то есть паровые машины не работали.

— Эх, нет на них адмирала Макарова! Он бы показал всем, как надо воевать! — прокричал диванный полководец, глядя в сторону Западной гавани. — С этим немчурой проклятым мы никогда не победим!

Видимо, он имел в виду контр-адмирала Вильгельма Витгефта, который стал командующим эскадрой после гибели вице-адмирала Макарова.

— Они не смогут выйти, потому что прилив только начался, на входном канале слишком мелко, — подсказал я.

Часа через два, когда зеваки уже начали расходиться, из Порт-Артура вышли семнадцать миноносцев, у которых осадка была небольшая, причем один, «Новик», сразу встал на якорь в миле от берега. Остальные исчезли в тумане, который начал сгущаться над морем. С той стороны с полчаса будут доноситься звуки пальбы из пушек. Вернутся вечером ни с чем. К тому времени по всему Порт-Артуру, включая корабли в Западной гавани, будут исполнять «Боже, царя храни», и по улицам разгуливать празднично разодетый народ, поздравляя друг друга с великой победой. Если мины были японскими, что вполне вероятно, потому что обе стороны накидали их много, то можно сказать, что победили наши враги, но сами себя.

10

В новеньком костюме при галстуке темно-синем и узком по нынешней моде, и фетровой черной шляпе я кажусь самому себе непохожим на себя. У меня, начиная со школьной формы, не складывались отношения с костюмами. Они на мне смотрелись хорошо, а я в них чувствовал себя не очень. Костюм был обязаловкой, любой вид которой не переносила моя юная мятежная душа. При этом курсантская форма не тяготила, а вот китель офицера торгового флота почти все время висел в шкафу. В советские времена надевал его только на экзамены в морской инспекции и пару раз брал с собой в рейс, решив затем, что и так слишком много барахла таскаю туда-сюда. Однако время сейчас такое, когда почти все, начиная с дворников, ходят в форме. Для неохваченных какой-либо службой, уважаемых людей заменителем таковой служит приличный костюм.

Господин Милиоти тоже не узнал меня, увидев в первый раз в новом костюме:

— Совсем другой человек!

Для этого и была пошита обновка. Теперь надо было проверить ее в сложном деле. Я решил воспользоваться общей радостью от воскресной победы над врагом и в понедельник утром отправился в к коменданту Порт-Артура. Доехав до Торгового порта на рикше, я пересел в «шампуньку», которая за пятак отвезла меня в Новый город и, подождав там, доставит обратно. Штаб коменданта крепости охраняли серьезно: улицу патрулировали два разъезда казаков по пять человек в каждом, перед контрольно-пропускным пунктом стояли два солдата с примкнутыми штыками к винтовкам, а в нем самом еще два солдата, младший унтер-офицер (младший сержант) и подпоручик (лейтенант), который в глубине помещения задумчиво пил чай из стеклянного стакана в подстаканнике из белого металла.

— По какому вопросу, ваше благородие? — спросили меня унтер.

Новый костюм резко повысил мой социальный статус.

— Подать прошение на имя их превосходительства коменданта крепости генерал-лейтенанта Стесселя по поводу снабжения горожан и гарнизона продовольствием, — коротко, четко, тоном офицера доложил я.

Образованные люди, включая многих офицеров, сейчас говорят слишком многословно, длинными сложными предложениями, витиевато, я бы даже сказал вычурно. Поток информации пока жидковат, вот и заполняют пустоты необязательными словами.

Мой ответ пробудил подпоручика, который глянул на меня со смесью интереса и удивления, наверное, приняв за отставного офицера, после чего приказал одному из солдат с круглым смуглым лицом монголоида:

— Буракаев, проводи господина в канцелярию к капитану Галицинскому.

Мой провожатый явно закончил курс Ивана Сусанина, потому что долго и молча плутал по полутемном коридорам, хотя попадались рядовые, мог бы спросить, пока не привел меня в помещение, где сидели каждый за отдельным столом два, судя по одной полосе и четырем звездочкам на погонах, штабс-капитана и один, судя по одной полосе и отсутствию звездочек, капитан. Как мне объяснил господин Милиоти, который неровно дышит на офицеров, лет десять назад отменили чин майора, и его место занял капитан, уступив свое штабс-капитану.

— Вашсокбродь (видимо, сокращенное «выше высокоблагородие»), к вам! — прокричал капитану, наверное, от радости, что наконец-то нашел, рядовой Буракаев.

Галицинскому было под сорок. Высокий лоб, благодаря залысинам, лихие усы с загнутыми кверху концами. Он внимательно выслушал меня, потом не менее внимательно прочитал прошение, написанное за рубль провинциальным секретарем, когда я на прошлой неделе приходил за таможенным паспортом, который оказался внутренним со сроком действия пять лет, но дающим право на выезд заграницу, в том числе и для устройства на работу на судне под флагом другой страны. Мне нужно было разрешение на свободный выход и заход в Порт-Артур для китайской джонки, чтобы мог привозить продукты из других портов Желтого моря. Купить и отремонтировать судно собирался, если мое прошение будет удовлетворено. В противном случае доеду на поезде до Дальнего, а оттуда на любом попутном транспорте, в том числе на своих двоих, обогну место высадки японцев, доберусь до первой действующей железнодорожной станции и опять на поезде отправлюсь в провинциальный пока город Москва, а там посмотрим, куда дальше и чем заняться.

— Есть у вас какие-нибудь документ, удостоверяющий личность? — спросил капитан.

Я предъявил ему таможенный паспорт в картонной обложке с гербом Российской империи, в котором было указано, что являюсь штурманом. О том, что офицеры торгового флота, работающие на судах под российским флагом, обязаны иметь диплом, он, видать, не знал или джонка была слишком мала, чтобыподпадать под указ.

— Я передам их превосходительству, — пообещал капитан Галицинский. — Зайдите за ответом в четверг.

— А нельзя ли пораньше? — задал я вопрос. — Все-таки проблема касается большого количества мирного населения.

— Есть более важные дела, — строго произнес он и положил мое прошение в стопку других на левом углу стола.

Обратно я пошел впереди солдата Буракаева, поэтому путь оказался раза в три короче.

10

Надо признать, что в царской армии делалось всё медленно, зато в срок. Когда я пришел в четверг, капитан Галицинский вручил мне приказ за подписью генерал-лейтенанта Стесселя, согласно которому все командиры обязаны были предоставлять предъявителю сего документа (имяреку) свободный выход из порта и заход в него, если это не мешает действиям военных кораблей или других воинских частей. При этом они имели право на досмотр груза и арест запрещенного, «кабы такой будет найден».

— На днях будет обнародован приказ о свободное движение купеческих и рыболовных судов, получивших разрешение у коменданта Торгового порта. Для их выдачи будет назначен морской офицер, — сообщил капитан Галицинский.

Я в полной мере использовал инсайдерскую информацию. К тому времени уже присмотрел двухмачтовую джонку, тупорылую, с поднятыми носом и кормой, навесом от грот-мачты и почт до ахтерштевня, низкими фальшбортами, но с закрытой палубой. Трюм был тонн на сорок пять. В нем все еще воняло тухлой рыбой. Хозяин был уверен, что судно с пробитым бортом или погибнет под обстрелом, или сгниет до окончания боевых действий, или будет разобрано на дрова, оставленное без надзора, потому что хотел покинуть Порт-Артур. Он с радостью уступил мне джонку за несчастливое число четыре серебряных «копыта». Мы прямо возле товара ударили по рукам в присутствии полутора десятков свидетелей-китайцев, половина которых готова была уступить мне свое судно за меньшую сумму.

Еще семь «копыт» и несколько купюр ушло на замену проломленных досок, наращивание фальшбортов на полметра, удлинение форштевня, повторное покрытие бортов смесью из извести и пальмового масла, которая намертво затвердела через двое суток, замену тяжелых прямоугольных парусов из расщепленного бамбука и циновок на два триселя, два стакселя и кливер, хлопковые, трехслойные, покрашенные в серый цвет, и покупку других мелочей. Всё, кроме парусов (самая затратная часть), стоило очень дешево, потому что китайцы не знали то, о чем рассказал мне капитан Галицинский, продавали и работали за гроши. Приказ-разрешение для остальных обнародовали уже после моего ухода в первый рейс. Знания в умелых головах — деньги.

Порт назначения выбирать не надо было. Примерно в ста милях от Порт-Артура на южном берегу Желтого моря находился порт Чифу, открытый для международной торговли после Второй опиумной войны. При дующем сейчас летнем, юго-западном, муссоне попасть туда можно было, следуя курсом крутой бейдевинд, за неполные сутки, а обратно, курсом полный бакштаг, за световой день. У меня была русская карта Желтого моря, купленная в китайской лавке в Торговом порту. На ней красным карандашом обвел на всякий случай остров Хайлв, расположенный милях в ста двадцати восточнее Чифу. Вдруг там ждет меня тайфун, который опять перекинет в другую эпоху? Мне пока нравилось в этой, хотя к новому костюму еще не привык.

Экипаж джонки состоял из трех человек. В принципе, хватило бы и двух, но руль был подвесной тяжелый, при высокой волне один матрос не справится, и еще один должен быть на подхвате. Обходились они дешево и соглашались получать зарплату бумажными деньгами. Это в Порт-Артуре курс был невыгодный, а в Чифу, как мне сказали, купюры меняли без проблем и с маленькой комиссией в любом банке, которых было четыре: русский, английский, американский и французский. Магнитный компас, произведенный в России, мне подогнал за три мексиканских серебряных доллара ушлый китаец. Подозреваю, что стырил с какого-нибудь военного баркаса, потому что почти не торговался.

С ворами-аборигенами разбираются китайские власти. Суд короток и жесток: преступнику отрубают кисть руки, после чего ставят на колени рядом со столбом, прибив косу к нему гвоздем, зажав ноги в колодках и привязав локти к поперечной жерди. Я видел наказанного в начале мая, когда уже неплохо припекало. Часам к одиннадцати утра выбритая передняя часть головы, которую раньше защищала шляпа, уже сильно покраснела, обгорев. Не знаю, сколько дней он обязан простоять, больше там не бывал, но даже время от восхода до захода солнца покажется вечностью. Наверное, поэтому одноруких китайцев встречал часто, а вот безрукие пока не попадались.

Вышли из Порт-Артура перед заходом солнца, с отливом. Ночью у нас больше шансов проскочить незамеченными. Меня предупредили, что в этом районе много японских миноносцев и крейсеров, которые к китайским джонкам относятся с пренебрежением, но могут расстрелять от скуки. На всякий случай я захватил два флага, китайский и русский. Последний гарантировал, что судно не потопят, а захватят, и команда попадет в плен. К европейцам, особенно к благородным, к которым я себя причислю, японцы относятся с уважением. Уверен, что найду с ними общий язык — японский.

11

Порт Чифу на самом деле один из районов уезда Дэнчжоу. Британцы, привыкшие к сити (городам) и таунам (селам), выделили его в отдельный населенный пункт, чтобы занести в договор, как один из портов для свободной торговли, потому что находился для них достаточно близко (миль двести морских) от столицы Поднебесной империи и достаточно далеко для аборигенов. Теперь это европеизированный город с деловым центром, застроенным типичными британскими двух-трехэтажными каменными зданиями.

Разгуливал по Чифу я мало, не хватало времени. Первым делом узнал, что отсюда раз в неделю ходит пароход до Шанхая, где можно пересесть на другой, до Александрии, Стамбула и даже Одессы, билет в первом классе до которой стоит пятьсот рублей. Второй маршрут — на том же пароходе, но в противоположном направлении через Тяньцзинь в Инкоу — еще один порт, открытый для международной торговли и пока контролируемый Россией. Он расположен на берегу Бохайского залива в северо-западной части Ляодунского полуострова. Я собирался проложить туда маршрут из Порт-Артура, но в одну сторону пришлось бы идти навстречу муссону, а галсы там выписывать мало места, пришлось бы постоянно менять курс. Да и до Инкоу дальше раза в полтора. Также мне рассказали, что из Чифу можно добраться до Владивостока на попутном торговом судне под флагом какой-нибудь нейтральной страны, но не было точных дат отправления и цена договорная. Я подумал, что определюсь с вариантом, когда в Порт-Артуре станет невмоготу. К тому времени, надеюсь, нарублю и на первый класс до Одессы, а может, устроюсь штурманом и доберусь с приплатой.

В порту Чифу был длинный каменный пакгауз, принадлежавший американской компании «Торрес и Ко». Заправлял в нем полукровка Ян Томпсон со светло-русыми волосами и раскосыми глазами и смуглой кожей. Поскольку подчиненные-китайцы обращались к нему «мистер Ян», Томпсон — это имя. В пакгаузе хранились и продавались оптом товары, привезенные из Америки, и покупались для отправки в обратную сторону.

Я прибыл с пустым трюмом, поэтому купил дешевую пшеничную муку в бочках. Тара оказалась чуть ли не дороже содержимого. Договорились, что ее можно будет возвратить в следующий раз. В Порт-Артуре напряги с мукой. Запасы у оптовых купцов исчерпались, поэтому пекарни покупают ее у армейских интендантов. Генерал-лейтенант Стессель приказал цену не повышать, но для желающих приобрести по фиксированной товара не было. При этом лучшая мука шла армии и флоту, а мирному населению продавали старую, спекшуюся. Частенько, когда проходишь мимо частной пекарни, слышишь гулкие удары: деревянными молотками размельчают комки.

Денег у меня хватило почти на четыре с половиной тонны. Всё серебро я обменял на русские кредитные билеты в Порт-Артуре у китайского менялы по курсу процентов на тридцать выше, чем в Русско-Китайском банке. Мистер Ян без проблем взял бумажные деньги по тому же курсу, что и в местном отделении американского Национального городского банка Нью-Йорка, который позже будет известен в России, как Ситибанк. Я еще подумал, что имею шанс во второй раз стать его клиентом. Или в первый, потому что предыдущий будет только через век с лишним? Бочки с мукой перекатили к джонке и погрузили с помощью грузовой стрелы за световой день, и вечером мы отправились в обратный путь. Теперь ветер был попутным, трюм практически пустым, поэтому шли ходко. На рассвете меня, спящего на корме, разбудил вахтенный рулевой. Кают на джонке нет, даже для капитана. Впереди, лишь немного возвышаясь над уровнем моря, появилась верхушка горы Лаотешань, расположенная в южном берегу полуострова Ляодун.

Я загнал подвахтенного на фок-мачту, чтобы осмотрел горизонт. Молодой матрос взобрался с ловкостью обезьяны. Кстати, у китайцев это животное считается умным, хитрым и очень сильным, поэтому обозвать кого-либо обезьяной не является таким же оскорблением, как у европейцев. Хотя, конечно, многое зависит от ситуации, контекста. В одном случае может обозначать ушлого, бойкого человека, а в другом — баламута, пустозвона, кривляку.

Горизонт был чист, поэтому я повел джонку сразу к Порт-Артуру. Утро было чудное. Небо чистое, ветер стабильный и силой балла четыре, море с низкой волной и голубой водой, несмотря на название Желтое. Светло-коричневый цвет у него только возле Тяньцзиня, где впадает мутная река Хайхе. Мое судно, получившее традиционное для меня в Китае название «Мацзу», плавно и легко шло к порту назначения.

Вскоре мы приблизились к мысу Лаотешань, крайней юго-восточной точке полуострова Ляодун, после чего пошли на удалении около мили от берега, чтобы при взгляде с востока, где могли быть японские корабли, сливаться с ним. С полуострова Тигровый хвост нас видели хорошо, как и мы батареи на вершинах прибережных холмов, с первой по одиннадцатую, кроме второй, третьей, шестой и седьмой, которые были в глубине. После пятой поджались еще ближе к берегу, потому что там начинались минные поля. Я выставил на баке впередсмотрящего. Мины были якорные, и их постоянно срывало приливно-отливным течением. За каждую выловленную и уничтоженную дрейфующую власти Порт-Артура платили охотникам, как их называли, по двадцать пять рублей. Некоторые из них успевали получить деньги при жизни. Мористее был фарватер между тремя минными полями для кораблей с большой осадкой, который считался секретным, не знаю, правда, для кого. Безалаберность царской контрразведки поражала особенно в сравнение со сверхбдительной советской. И ведь один народ, не ведающий золотой середины.

12

Найти покупателей на муку оказалось нетрудно. По пути в гостиницу «Таврида», где собирался провести остаток дня и ночь, я заглянул в пять частных пекарен и проинформировал, что утром в Торговом порту будет распродажа оптом американской пшеничной муки хорошо качества, привезенной из Чифу, по цене три с половиной рубля за пуд, что примерно на четверть дешевле, чем у интендантов, и в два раза дороже, чем в Чифу. Приезжать со своей тарой. С хозяином ближней договорился, что за небольшую плату подгонит на время свои большие весы. Денег на покупку собственных у меня не осталось, вложил все в товар.

Господин Милиоти встретил меня, как родного. У него остался всего один жилец — геолог Раставин, молодой, суетливый и чрезмерно важный, как чиновник высокого ранга, прибывший с секретной миссией, а на самом деле, чтобы исследовал на полуострове месторождения железной руды. Ранее мы с ним встречались пару раз в коридоре и раскланивались, не проявляя желание познакомиться.

Вечером я пошел в трактир «Самоедов» поужинать по-человечески, то есть с приличным немецким пивом. Там меня и прихватил важничающий геолог. Впрочем, на этот раз он был простецким парнем, душа и карман нараспашку. Есть такие люди, называю их неэтническими китайцами, для которых ты ничто, если не нужен, и наоборот. Во втором случае вылижут тебя так тонко, что искренне подумаешь, а не ошибался ли ты раньше на их счет⁈ Вот и геолог Раставин Михаил — «Можно просто Миша!» — вдруг осознал, что я самый приятный человек на планете Земля и двух соседних, и решил со мной поужинать и распить бутылку водки. Я не стал отказываться. Любопытно было, что ему надо от меня, не богатого, не знатного, не чиновника и прочего множества «не».

После третьей рюмки водки, причем не дешевой «казенки», она же «красноголовка», названной так из-за красной крышечки, бутылка которой емкостью в шестьдесят одну сотую литра стоила сорок копеек, а «белоголовки» двойной очистки по шестьдесят копеек плюс накрутка трактира, Раставин решил, что я прогрет достаточно, и поделился последними новостями с фронта:

— Ходят слухи, что японцы прорвали нашу оборону у Кинчжоу и скоро будут в Порт-Артуре.

— Всё возможно, — равнодушно ответил я.

Перипетии Русско-японской войны я знал плохо, в основном печальную военно-морскую часть из романа Новикова-Прибоя, но помнил, что Порт-Артур продержится долго и русская эскадра будет расстреляна японской сухопутной артиллерией в гавани. Пока до этого далеко во всех смыслах слова. Гавань, конечно, уже обстреливали несколько раз, но с моря. В любом случае у меня есть «европеизированная» джонка, на которой в любой момент смогу покинуть город.

— Ты говоришь так спокойно, точно не боишься погибнуть или попасть в плен! — удивился просто Миша.

Тут он попал в точку, даже не подозревая об этом. Я уже настолько привык к своей неистребимости, что чувствую себя тараканом и предположения о возможной гибели воспринимаю с ухмылкой.

— В плен точно не попаду. Как только японцы подойдут к Порт-Артуру, умотаю в Чифу или Тяньцзинь, — сказал я.

— А в ближайшее время не поплывешь? — спросил Раствин.

Тут я и догадался, почему вдруг стал интересен ему.

— Когда привезенную муку продам, — отвтеил я и уточнил: — Может, завтра вечером, может, послезавтра.

— Возьмешь меня с собой? — попросился он.

Не был бы он ранее таким выпендристым, перевез бы бесплатно, а за гордыню надо платить, причем дорого.

— У меня не пассажирское судно, — как бы не въехав, отказал я.

— Я заплачу десять рублей, — предложил он и, не заметив радостного блеска в моих опьяневших глазах, удвоил сумму.

— Двадцать пять, — потребовал я.

Миша Раставин облегченно вздохнул (видимо, предполагал более высокую цену) и сделал красивый жест:

— За ужин плачу я!

И таки заплатил, и мы даже в обнимку, как два другана, допетляли до гостиницы, где разошлись по своим номерам.

Утром я контролировал продажу муки с джонки. На причале рядом с ней стояли большие весы, которые владелец называл немецкими амбарными. Я их знал по предыдущей эпохе, как весы Квинтенца или десятичные, потому что отношение груза к гирям было десять к одному. На предоставленных мне можно было взвесить за раз до семи пудов. Пятеро хозяев пекарен, узнав, сколько всего привез муки, поделили ее поровну. Все понимали, что этот товар будет только дорожать. Мои матросы переправляли грузовой стрелой бочку с мукой из трюма на причал, где содержимое ее пересыпали деревянными чашами в мешки, принесенные покупателями. Набрав два, взвешивали и передавали покупателю, который грузил в арбу или на ослов. Я подсчитывал сумму и получал деньги.

Занят был не сильно, поэтому обратил внимание на приличного сухощавого господина лет двадцати семи, обладателя аккуратной темно-русой бородки и еле заметных тонких усиков под длинным носом, который опирался, как на трость, на сложенный черный зонт, хотя день был сухой, ни намека на дождь. Он явно желал пообщаться со мной, но стеснялся помешать торговому процессу, ждал, когда освобожусь.

Я подумал, что хочет прикупить мешок муки, и спросил:

— Вам что-то надо от меня?

— Извините, что отрываю от важного дела, но мне сказали, что вы приплыли из Чифу и собираетесь туда вернуться… — преодолев смущение, начал он.

— Да, а что? — перебил я.

— Не могли бы вы захватить нас? — поинтересовался он. — Мою жену, меня и двоих наших маленьких детей. Мы заплатим вам столько же, сколько китайцам, по пятьдесят рублей за взрослого и двадцать пять за ребенка. С русским человеком нам будет спокойнее.

Надо же, я вчера перед сном подумал, не заняться ли перевозкой пассажиров в Чифу, а оказывается, эта услуга уже существует и даже имеет твердый тариф, и хитрозадый просто Миша Раставин, воспользовавшись моей неосведомленностью, объегорил меня на двадцать рублей минус ужин! Наверное, это мне обратка прилетела за то, что поимел непроинформированных китайцев, когда покупал и ремонтировал джонку.

— Могу взять, — согласился я, — но вы понимаете, что у меня грузовое судно, никаких удобств?

— Как-нибудь потерпим сутки! Лишь бы выбраться из этого ада! — радостно заулыбавшись, произнес мужчина, после чего уточнил: — Нам сказали, что именно столько добираться до Чифу.

— Если будет дуть ветер и ничего не случится, — уточнил я.

— Да-да, я понимаю, — сказал он и спросил: — А еще кого-нибудь можете взять? Наши соседи, приличные люди, муж горный инженер, тоже хотят уплыть.

— Могу. Приходите завтра часам к пяти вечера. Надо будет по светлому миновать минные поля. На всякий случай захватите еды на трое суток и одеяла. Ночи уже теплые, но всякое может быть, — предупредил я, посчитав, что, если успею до вечера продать всю муку, то матросы сильно устанут, так что лучше отправиться в путь на следующий день.

13

Утром я купил доски, бревна и нанял бригаду китайцев-плотников, чтобы по-быстрому сколотили в трюме подобие частично разборных, сплошных нар, как на пиратском судне. Разница была только в том, что располагались немного выше, чтобы под них можно было закатить и закрепить часть пустых бочек. Остальные разместим на главной палубе. Нары застелили соломой и накрыли запасными парусами. В носовой части сделали выгородку для ночной посудины.

Пассажиры начали прибывать в начале пятого вечера. Первым прикатил геолог Раставин Миша на двух рикшах, потому что багажа у него было много, как у купеческой дочки приданого. Наверное, менял наряды перед каждым походом в горы на поиски железной руды. Матросы помогли перенести барахло в трюм.

— Наконец-то уеду из этого чертового места! Как оно мне надоело! — искренне воскликнул он, переходя по мостку на борт джонки.

— Не торопись прощаться! — шутливо посоветовал я. — Может, нас перехватит японский миноносец, и ты еще долго пробудешь в этих краях.

— Типун тебе на язык! — как бы тоже в шутку бросил Миша Раставин, после чего спросил: — Они что, и стрелять по нам могут?

— Конечно, — подтвердил я и, поскольку не хотел видеть его на палубе, посоветовал: — Так что лучше сиди в трюме. Туда попадут в последнюю очередь.

Минут через двадцать приехала на извозчике семья горного инженера, обладателя роскошной бороды, из-за которой походил на старообрядца. У него была чопорная смуглокожая жена, напоминавшая копченую селедку, и трое детей — мальчики трех, шести и восьми лет. Вот кто радовался путешествию. Они облазили джонку от киля до клотика. У меня даже создалось впечатление, что детей на ней не меньше трех десятков. Следом за ними прибыло семейство парикмахера, щуплого мужичка, шедшего довеском к своей жене-толстушке и четырем детям, мальчиков и девочек поровну. Они прикатили на всякий случай, а если я не соглашусь, уедут, но сразу же устремились на борт джонки. Впрочем, я не возражал, потому что заплатили строго по тарифу. Последними, опоздав минут на пятнадцать, прикатил стеснительный мужчина, договаривавшийся со мной вчера. Когда глянул на его расфуфыренную жену, на голове которой шиньон из черных волос был высотой с полметра, я понял, что они прибыли очень даже вовремя, это часы куда-то спешат вместе со мной. Их сын и дочь присоединились к ватаге, уже обжившейся на джонке, и я сразу вспомнил старые добрые времена, когда командовал пиратской шхуной с открытыми бочками рома на палубе. Вместо спиртного в бочках были остатки муки, поэтому детишки вскоре напоминали крупные пельмени перед варкой.

Джонка сразу отправилась в рейс. Пользуясь слабеющим отливом, понеслась с попутным ветром по проливу сперва на внешний рейд, а потом медленнее против ветра между берегом полуострова Тигровый хвост и минными полями. Опасный участок добили уже в темноте, после чего я малость подкорректировал курс и пошли прямо на Чифу. Если не считать маневры в порту и проливе, линия Порту-Артур-Чифа — мечта экипажа. Один курс, постоянный ветер, мало работы с парусами. Детвора к тому времени выбегалась и завалилась спать в трюме. Их родители еще с полчаса стояли на высокой корме, глядя на огни в городе, фортах и на батареях, точно ждали, когда в головах перевернется страница жизни в Порт-Артуре и откроется следующая, пока чистая. После чего удалились в трюм, сперва дамы, потом мужчины. Там покачивалась на вбитом в подволок, железном крюке стеклянная масляная лампа, дававшая тусклый свет, достаточный, чтобы осветить проход между нарами и к загородке с ночной посудиной. Как там разместились пассажиры, я не смотрел. Это их проблемы. Главное, что жалоб не было. Не тот случай, чтобы требовать комфортные условия.

Я долго не ложился спать. Перед выходом мне сообщили, что с наблюдательного поста на горе Золотая видели на горизонте два японских корабля, ждали нападения. Только когда миновали гору Лаотешань, посеребренную вышедшей, стареющей луной, я решил, что южнее полуострова вражеские военные корабли вряд ли заплывут, нечего им тут делать. Расположился на тюфяке, набитом соломой, на корме под навесом. Днем уже жарко, но не очень, а ночью тепло, и дожди идут редко. Самое лучшее время суток лучшего времени года в этих краях. Сон не шел, поэтому пялился на небо, щедро усыпанное ядреными звездами, и думал, кто я есть такой и какая есть моя задача? Ответов было много и все мимо. Как только начинаешь думать о смысле жизни, появляется желание удавиться.

14

Перевозка пассажиров оказалась очень выгодной, особенно если взять их раза в три больше, сделав нары двухъярусными. Из Чифу пришлось бы брать меньше грузов, но и возни с ними тоже поубавилось бы. Жадность нашептывала, что нет стопроцентной уверенности, что наберу пассажиров на следующий рейс, поэтому на всякий случай опять купил муку в бочках. На этот раз загрузил почти двенадцать тонн, но закидали их в трюм так же быстро, как предыдущую партию, потому что у меня появились деньги на грузчиков. Рядом с пирсом постоянно тусовались с сотню китайцев, готовых за скромную плату выполнить любую работу.

В рейс вышли часа за два до вечерних сумерек. Ночью ветер подубился, но к часам десяти утра увидели гору Лаотешань, причем западнее, чем я предполагал. Наверное, течение снесло джонку. Примерно на таком же курсовом углу и расстоянии, но восточнее, увидел темный силуэт корабля, скорее всего, японского. Я взял круче к ветру, чтобы быстрее поджаться к берегу. На его фоне джонка с серыми парусами будет не так заметна. Впрочем, пока случаев нападения японцев на китайские парусники не было.

В Торговый порт прибыли во второй половине дня. Только ошвартовались, как прибыл хозяин ближней таверны, довольно рослый мужик с грубоватым лицом. Раньше я видел таких только в гренадерских ротах. Видимо, изготовления хлеба стало не менее опасным делом.

— Готов забрать у тебя весь товар. Сейчас привезут весы, — предложил он. — Больше не буду продавать на развес, а только в бочках, — сообщил я.

Слишком дешевый товар, чтобы возить его туда-сюда, создавая помехи пассажирам, и возьми много. Предполагал, что покупатели попробуют отказаться, чтобы продавить цену, но хозяин пекарни согласился сразу. Правда, он предположил, что будет, как в прошлый раз, всего четыре тонны, и больше не потянул.

— Не хочу кредит брать в банке. Время смутное, всякое может случиться, — объяснил переквалифицировавшийся гренадер.

Я нанял за пятак русского вихрастого пацаненка для доставки писем от перевезенных в Чифу пассажиров, которые, как догадываюсь, информировали своих друзей-приятелей, что добрались благополучно — запустил сарафанное радио, хотя даже последнего слова пока нет, насколько знаю. Мои матросы и нанятые помощники-китайцы до темноты перегружали бочки с мукой из трюма на две телеги и одну арбу, запряженную парой длиннорогих волов, нанятые хозяином пекарни.

Пока занимались этим, подошли приказчики из других пекарен. Я объяснил им новые правила и предложил, если согласны, приезжать утром за товаром. Так понимаю, выбора у них нет, потому что интенданты тоже продавали муку вместе с тарой, которая потом сгодится разве что на дрова, а у меня товар дешевле и качество намного лучше.

На следующее утро продолжили перегрузку бочек на транспортные средства других хлебопеков, закончив до полудня. Всё это время подходили разные люди, желавшие узнать, сколько будет стоить перевоз в Чифу и когда отправление. Наученный горьким опытом, я назначил отход на вторую половину дня. Кто первым придет, тот и уплывет. Будет гарантия, что до захода солнца уж точно снимемся.

Когда осталось выгрузить восемь бочек, уже оплаченных, ко мне подошел офицер в белом кителе, представившийся капитаном интендантской службы Павловским.

— Нам бы поговорить наедине, — тихо сказал он.

— Сейчас отдам распоряжения работникам, и сходим пообедаем в трактире, — предложил я.

На причале уже лежали дески и брусья для сооружения второго яруса нар в трюме джонки и стояли рабочие-китайцы, готовые быстро выполнить эту работу. Я выбрал из них самого смышленого с виду, спустился с ним в трюм и объяснил на китайском языке, что именно надо сделать, а своим матросам — проконтролировать, пока меня не будет,

Трактир назывался «Старый город», причем первое слово иного, более светлого цвета. Видимо, поменяли недавно. Помня китайскую методичку, что за одного пьяного делового партнера двух трезвых дают, я заказал бутылку водки двойной очистки и услышал отказ.

— Их превосходительство генерал Стессель запретил продавать белое и красное вино, только пиво-с, — объяснил половой — конопатый малый с дергающимися веками левого глаза, будто подмигивал.

Я еще подумал, что с таким тиком надо продавать резинки, как сейчас называют презервативы, прыщавым гимназистам старших классов. Кстати, резиновое изделие номер один стоит в зависимости от производителя (британские и немецкие дороже) от шести до тридцати пяти копеек за штуку. За такие деньги можно наесться. В общем, для бедняков та еще вилка. Из салатов нам предложили только квашеную капусту, а из мясных блюд — пожарские котлеты из рубленого куриного мяса с кусочком сливочного масла в середине, панированные в пшеничных сухарях. Видимо, это предки котлет по-киевски. Как сообщил половой, с другим мясом сейчас проблемы. Только конины много, но господам ее не предлагают, а кур у китайцев не пересчитать.

— Вот о мясе я и хотел с тобой поговорить, — подхватил тему мой сотрапезник, с которым еще по пути к трактиру перешли на ты. — Не мог бы поставлять нам, армии, солонину или мясные консервы? Мы заплатим хорошую цену: за фунт солонины пятьдесят копеек, за фунтовую банку консервов семьдесят.

Как во время первой примерки костюма нажаловался мне портной Трахтенберг — ходячий справочник рыночных цен — до начала войны свежее мясо стоило двадцать-двадцать пять копеек. Солонина должна быть немного дешевле. Про консервы, которые и в России называют «дохлым французом» в память об их изобретателе, портной ничего не говорил, но, наверное, порядок цен был такой же, как предложенный капитаном Павловским. После начала боевых действий всё подорожало. К моменту моего визита в ателье — раза в полтора. Предложенные интендантом оказались выше втрое. Я подумал, что взяли с прицелом на будущий рост. Всё оказалось проще.

— Но десятую часть полученной суммы придется вернуть, — закончил офицер царской армии и посмотрел напряженно, предполагая, наверное, как вариант, нервную реакцию.

— Откат нормальный, — успокоил я.

— Откат? — не понял он.

— Так в Одессе называют процесс взаимовыгодного сотрудничества с чиновниками, — на ходу придумал я объяснение.

На этот благословенный город можно списывать любые чудачества, особенно в сфере коррупции.

— Буду знать! — весело произнес он, после чего мы обсудили детали.

Расставаясь с капитаном Павловским, я подумал, что в России настоящее отличается от прошлого и будущего только названием основополагающих традиций.

15

Вечером джонка отправилась в рейс, набитая пассажирами до отказа. Нескольким мужчинам пришлось спать на парусах, расстеленных на главной палубе, используя вместо подушек кранцы из джута. Я предлагал им подождать до следующего рейса, но сказали, что как-нибудь потерпят. Не врали, никто не ныл, хотя ночь выдалась удивительно холодной, точно март решил вернуться на несколько дней. Как по мне, не такое уж и суровое испытание, хотя выросшим на перинах будет, что вспомнить. Может, этот опыт пригодится им, если доживут до революции и Гражданской войны.

Когда пришли в Чифу, там как раз швартовался грузопассажирский винтовой пароход «Сирса» с тремя мачтами и парусным вооружением, как у баркетины, принадлежавший Британо-Индийскому пароходству, который работал на линии Гонконг — Инкоу. Он стоял до утра, поэтому у привезенных мной беженцев было время купить билеты, разместиться и написать письма своим знакомым в Порт-Артуре с сообщением, как удачно всё сложилось у них. Лучшей рекламы для меня не придумаешь, поэтому пообещал, что почта будет доставлена бесплатно.

Солонину для русской армии я купил в британской фирме «Дуглас и партнеры». Обслуживал меня задумчивый шотландец Фергус Макклинток — тридцатишестилетний высокий худой мужчина с вытянутым костистым лицом, на котором темно-русые брови по длине и густоте спорили с усами, плавно переходящими в бакенбарды. Одет он был в темно-коричневый сюртук, от которого, как мне показалось, пованивало дедушкиным сундуком. После каждого моего вопроса шотландец зависал на несколько секунд, а потом отвечал подробнейше занудным тоном учителя младших классов. Стандартную бочку солонины емкостью сто шестьдесят три литра он предложил в пересчете на рубли по семьдесят семь, потом сбавил до семидесяти пяти. Получалось почти в три раза дешевле, чем купят у меня. Русские кредитные билеты Фергус Макклинток брать отказался, поэтому прогулялись с ним в британский банк «HSBC» («Банковская корпорация Гонконга и Шанхая»), довольно помпезное двухэтажное здание с колоннами, где неторопливый клерк-ирландец без разговоров обменял бумажные рубли на бумажные фунты стерлингов. Я купил почти на все деньги двадцать шесть бочек солонины, часть которых разместил на нарах, убрав на время солому и парусину. Пассажиров на Порт-Артур все равно не было.

Ночью на переходе попали в грозу. Поливало, громыхало и блымало от души. Молнии были ослепительно яркие, продолжительные и «кустистые», словно должны были запустить «щупальца» в каждую волну. Матросы, включая рулевого, сдрыстнули в трюм, не реагируя на мои ругательства и угрозы на китайском языке, и выбрались на палубу только после окончания грозы. Пришлось мне, закутавшись в кусок брезента, порулить немного, вспомнить юность. От злости собрался уволить матросов по прибытию в порт, а потом успокоился и пришел к мысли, что новые будут не лучше. Для необразованных людей молния — это что-то запредельное, божественное, чему противостоять бессмысленно и даже безрассудно. Впрочем, и для многих образованных тоже.

Кстати, на Аппенинском полуострове еще со времен римлян из деревьев, пораженных молнией, делали музыкальные инструменты. Считалось, что звучат лучше. То ли мне медведь на ухо наступил, то ли попадались подделки, но разницу не замечал.

В Торговом порту ошвартовались перед сумерками. На пирсе уже ждал капитан Павловский. Наверное, оповестили о нашем приближении с наблюдательного поста на горе Золотая. Джонка у меня приметная, не перепутаешь. Узнав, что солонина английская, капитан даже проверять не стал.

— У них поставщики не такие жулики, как наши, — объяснил он.

Мы договорились о цене и откате и что выгрузку начнем утром, после чего отправились в трактир «Старый город», чтобы обмыть сделку. Я прихватил с собой бутылку бордо, купленную в Чифу.

Сразу вспомнилась советская молодость, когда приносили с собой спиртное в столовые и кафе. Распивать там запрещалось, но, если не наглеть, никто не обращал внимания, а уборщица с радостью забирала пустые бутылки, чтобы сдать их в пункт приема стеклотары по цене двенадцать копеек штука. Там выдавали чек, на который можно было отовариться в магазине, которому принадлежал этот пункт. Обычно покупали что-нибудь дешевое и получали сдачу наличными.

Не знаю, принимают ли сейчас стеклотару в Порт-Артуре, но половой тоже обрадовался, увидев бутылку вина. Может быть, считал, что подвыпившие клиенты больше дадут на чай. Приняв заказ, он принес бокалы, откупорил бутылку, налили нам. Темно-красное вино было ароматным и вкусным.

— Черт, как мне хочется вернуться домой, в Киев, к нормальной жизни! — сделав несколько глотков, горько воскликнул капитан Павловский.

— Скоро разобьете японцев, и вернешься, — сказал я в утешение, хотя знал, что будет совсем наоборот, что те защитники Порт-Артура, которые не погибнут, до конца войны просидят в плену.

— А победим ли⁈ — эмоционально возразил мой сотрапезник. — Наши были разбиты под Кинчжоу, отступили к Волчьим горам. Все госпитали заполнены ранеными. К ним добавляются беженцы. Из Дальнего, бросая всё, люди пешком идут сюда через горные перевалы.

— Дальний уже сдали? — задал я уточняющий вопрос.

— Еще нет, но все к тому идет. Там наши основные склады. Они до отказа заполнены боеприпасами, другим военным имуществом, продуктами. Мой начальник подполковник Доставалов предлагал перевезти всё в Порт-Артур, но генерал Стессель отказал и еще обозвал паникером. Теперь наши запасы достанутся японцам! — раздраженно продолжил капитан Павловский.

Как мне объяснили, воинскими подразделениями руководят начальники, а командуют временно исполняющие обязанности. Так что привычное мне слово «командир» могли счесть оскорблением. И что я знал и раньше, в любой армии боевые подразделения считают интендантов ворюгами, а те их — кретинами. Как по мне, правы обе стороны.

— Кормить прибывших нечем, цены на рынке подскочили вдвое. Кто может, уезжают. Говорят, что китайцы за перевозку в Чифу берут по сто рублей с человека, — продолжил он.

Оказывается, я сильно демпинговал! Завтра повышу расценки вдвое.

16

Моя джонка исправно работала на линии Порт-Артур — Чифу. Туда везла пассажиров, обратно — солонину или мясные консервы. Я потихоньку богател. Со временем денег стало больше, чем требовалось для торговых операций, поэтому открыл счета в Русско-Китайском банке и Национальном городском банке Нью-Йорка. Я пока не знал, где именно осяду после Порт-Артура. Первый банк имел офисы в России и один в Париже, а второй интересовал, как американский, который, как я точно знал, не обанкротится до начала двадцать первого века.

В это время русская армия потихоньку отступала. Двадцать первого мая в Дальний пришли пятнадцать японских пароходов с десантом, сопровождаемые всего броненосцем, крейсером и пятью миноносцами. Об их подходе знали, но не предприняли ничего, чтобы помешать врагу. Такое впечатление, что русская эскадра, более многочисленная и мощная, играла в поддавки.

В тот день, закончив выгрузку бочек с солониной и проведя взаиморасчеты с капитаном Павловским, я занимался погрузкой пассажиров. Их было очень много, поэтому брал в первую очередь тех, кто с детьми. Исключение сделал только для красавицы лет девятнадцати, жены поручика, который был старше лет на семь. Она была дерзко красива и резка, а он мягок и нежен. Я еще подумал, что им бы напару сниматься в порнофильмах о садомазохизме: она в черном мундире, высоких сапогах и с хлыстом в руке, а он на коленях в чем мать родила — в одних наручниках. Сейчас она была в темно-фиолетовом, глухом и длинном, дорожном платье и черной шляпке с вуалью, а на ногах черные туфли на высоком каблуке. Переменчивая женская мода пока отставала от мужской, которая в силу консервативности стала почти той, что будет в годы моей молодости. Жена явно не хотела уплывать из Порт-Артура. Ее можно понять. В городе мужчин на порядок, а то и на два, больше, чем женщин. Любая нарасхват, включая старые, подкрашенные брандеры, как моряки называют перезрелых кокоток, а каждую красавицу, как течную сучку, должна сопровождать целая стая кобелей с высунутыми языками, с которых капают слюни.

— Поручик Энкович, Шестнадцатый восточносибирский стрелковый полк, — представился муж. — У меня к вам нижайшая просьба: отвезите мою жену в Чифу.

— Извините, больше нет мест! — сперва отказал я. — Через трое суток вернусь и возьму ее.

— Я не могу ждать так долго. Начальник полка отпустил меня всего на сутки. Утром я должен быть в части. Возможно, будет бой, — поведал он.

— Я вам честно говорю, мест нет! — повторил я.

— А в вашей каюте? — продолжил давить поручик Энкович. — Я заплачу вдвойне.

Иногда мямли бывают жутко навязчивыми.

— На джонке нет кают, даже у капитана. Дети и их матери будут в трюме, там все уже забито до отказа, а мужчины, включая меня, проведут ночь на палубе, — проинформировал я.

— Черт, как же нам не повезло! — ругнулся он, после чего предложил: — А если она тоже не палубе? Переход ведь всего сутки, не так ли?

— Если согласится, почему нет⁈ — ответил я, уверенный в обратном.

Поручик вернулся к жене, которая стояла шагах в пяти от нас и всё прекрасно слышала.

— Люси, дорогая, тут такое дело… — как-то не очень уверенно начал он на французском языке.

Видимо, из богатых дворян. Французский язык уже не так распространен среди русских, как в предыдущем веке. То есть его все еще изучают в гимназиях и других учебных заведениях для состоятельных людей, но уровень заметно просел. Разбогатевшим купцам, капиталистам да и большей части разночинцев французский ни к чему. В моду вошел английский — язык буржуазии.

— Мишель, ты хочешь, чтобы я всю ночь провела на палубе среди мужчин⁈ — оборвала она.

— Нет, конечно, нет, но следующий рейс будет только через три дня, а отправлять тебя с китайцами я опасаюсь. Потерпишь одну ночь, а потом пересядешь на пароход до Инкоу в каюту первого класса, выспишься… — начал поручик Энкович штыбовать жену.

Не знаю, как давно они в браке, но у Люси уже выработался условный рефлекс на нытье мужа. С непроницаемым, окаменевшим лицом она молча смотрела мимо него, давала выговориться. Наши взгляды встретились, и — черт меня дернул! — я озорно подмигнул. Это был поступок дворового хулигана, на которого я, надеюсь, не походил, а не человека благородного, за которого старался себя выдать. Так сказать, подкинул ей катализатор когнитивного диссонанса. Хочешь заинтересовать женщину — разбуди в ней дьявола (любопытство). Они уставилась в мои глаза с таким решительным, напряженным видом, будто наши взгляды занимались армрестлингом. Игра в гляделки продолжалась с минуту или дольше. Я выиграл. В первый раз надо обязательно переглядеть, иначе место тебе под каблуком. Когда Люси опускала глаза, я почувствовал волну яркого, щемящего чувства влюбленности. Видимо, всех предыдущих она ломала запросто, наконец-то встретив ЕГО.

— Хорошо, если я так безразлична тебе, если тебе все равно, что со мной будет, я поплыву на этом… — не закончив предложение оскорбительным сравнением, оборвала Люси монолог мужа.

Он не сразу поверил в это, продолжил уговаривать, а потом вдруг резко замолк и после паузы спросил удивленно:

— Так ты согласна⁈

— Да, — коротко бросила она. — Неси вещи, пока не передумала.

Муж рванул к двум рикшам, махая им рукой, чтобы несли багаж его жены, которая старалась не встретиться со мной взглядами еще раз, боясь, как думаю, выиграть и разочароваться.

До наступления темноты Люси Энкович сидела под навесом, непринужденно общаясь сразу с несколькими мужчинами, которые вели себя скромно, с оглядкой на жен. С наступлением темноты, когда лучшие половины спустились в трюм, число поклонников резко выросло. Забавно было наблюдать, как они бьют копытом без смысла и толка. Если мужчин два и более, они нейтрализуют друг друга. Да и Люси надо было внимание другого, который изображал из себя капитана джонки, чрезмерно занятого обязанностями. Я не спешил, давал ей время вытомиться на медленном внутреннем огне, чтобы стала мягче, податливей. В итоге все остальные были мило посланы к черту: даме надо отдохнуть. Матросы по моему приказу заранее соорудили для нее под навесом в кормовой части судна ложе из моего тюфяка и подушки. Перед тем, как лечь, Люси сняла шляпку, распустила каштановые волосы, густые и волнистые — соблазнять так соблазнять. Укрылась клетчатым сине-красным пледом, хотя было не холодно. Не спала, ждала.

— Утомили озабоченные придурки? — сев на палубу рядом, тихо спросил я на французском языке.

Мои резкие слова, произнесенные на языке любви, каковым сейчас в России считают французский, видимо, смутили ее, потому что заговорила после паузы и о другом:

— У вас почти нет акцента. Бывали во Франции?

— Прожил там несколько лет. Мой отец был представителем Торгового дома Родоканаки в Марселе, — на ходу сочинил я (о крахе три года назад этого когда-то самого богатого предприятия на юге России, созданного греком, рассказал мне господни Милиоти) и предложил вернуться к предыдущей теме: — Давай перейдем на ты и поговорим о тебе. Комплиментов не жди. Уверен, что сегодня ты их наслушалась до тошноты.

— Не от всех, — улыбнувшись, произнесла она.

— У меня еще будет возможность исправиться. Если доберемся до Чифу завтра вечером, придется ждать двое суток прибытия парохода на Инкоу и еще ночь до отправления. Мы проведем их в номере люкс во французской гостинице. Русских там не бывает: слишком далеко от порта и дорого для беженцев, — поделился я планами.

— Ты спутал меня с женщиной легкого поведения, — резко бросила она.

— Наоборот. Я считаю тебя послушной женой, которая строго выполняет наказ мужа. Он приказал тебе во всем положиться на меня. Вот и положишься, — возразил я, поиграв словом. — А меня он попросил позаботиться о тебе, как о своей жене. Неужели ты думаешь, что я поселил бы свою жену одну в дешевой припортовой гостинце⁈

— Мишель порой бывает чересчур заботливым, — улыбнувшись, сказала она.

— Каждый бы стал таким, имея жену-красавицу, — не сдержал я свое слово обойтись без комплиментов.

Уверен, что в книгу достижений, которую ведет каждая уважающая себя женщина, была внесена запись «И этот», но Люси вида не показала, поинтересовалась:

— Ты женат?

— Бог миловал! — пошутил я.

— А сколько тебе лет? — задала она следующий вопрос.

— Девятнадцать, — ответил я, не уточнив, в который уже раз.

— Мы ровесники, но у меня такое чувство, будто ты старше лет на двадцать, — призналась Люси.

Она даже не догадывается, какой шикарный комплимент сделала мне: всего-то на двадцать…

— Рано повзрослел. Мои родители и сестры умерли от холеры, когда мне было четырнадцать. Дальше пришлось самому пробиваться, — добавил я возможность посочувствовать мне.

Женщина обязательно должна иметь повод пожалеть мужчину, иначе он пожалеет.

— Прими мои соболезнования! — искренне произнесла она и продолжила допрос: — Как оказался в Порт-Артуре?

Я поведал легенду о подрыве на мине, закончив объяснением своего нынешнего положения:

— Остался без документов и почти без денег. Теперь вот зарабатываю, как умею, на обратную дорогу и учебу в университете. Хочу стать инженером-химиком. За химией будущее.

На счет учебы в университете я приврал. Без аттестата гимназии или реального училища в него не попадешь. Собирался походить на лекции неофициально, узнать, что нового в производстве взрывчатых веществ. Глядишь, пригодится, когда и если вернусь в прошлое.

— Мишель тоже мечтал стать инженером, но его отец, купец второй гильдии, настоял, чтобы поступил в военное училище, получил дворянство, — рассказала Люси.

Как я узнал, сейчас всего две купеческие гильдии, да и те дышат на ладан, потому что попер капитализм. Третью отменили лет сорок назад. Члены первой обязаны иметь объявленный уставной капитал в пятьдесят тысяч рублей, и им разрешалось вести международную торговлю, члены второй — двадцать тысяч и торговать только внутри страны. То есть семейство Энковичей было не родовитым, но далеко не бедным.

— И, по мнению отца, он обязан был иметь жену-дворянку, красивую и образованную, — сделал я вывод.

— Не угадал! — радостно возразила она. — Отец хотел женить его на дочери своего делового партнера, чтобы получил хорошее приданое. Мишель отказался, предпочел меня, дочку обедневшего дворянина. Иногда мой муж бывает очень упрям.

— Неужели он хотя бы раз переупрямил тебя, если ты этого не хотела⁈ — шутливо усомнился я.

— Я не желала уезжать из Порт-Артура, собиралась устроиться сестрой милосердия в Морской госпиталь, который был неподалеку от квартиры, которую мы снимали. Может быть, получилось бы, если бы выбрала госпиталь Красного креста. Мишель жутко ревнует меня к морским офицерам, — поведала она.

— Чем больше женщину ревнуем, тем меньше нравимся мы ей, — перефразировал я русского классика и посоветовал: — Относись к поездке, как к романтическому путешествию со случайными попутчиками, с которыми, если не захочешь, никогда больше не встретишься, и которые ничего не расскажут твоим знакомым. Это редкий случай, когда можно быть самой собой и делать всё, что пожелаешь.

17

Французский отель в Чифу назывался «Нант». Удивительно, что не «Париж». Как меня заверил господин Милиоти, в каждом русском городе, если хочет считаться таковым, должны быть гостиница, магазин женской одежды и парикмахерская, названные в честь французской столицы. Отель был длинным, двухэтажным, каменным, с толстыми стенами. Если бы находился ближе к порту, я бы подумал, что сперва возвели пакгауз, а потом стал не нужен, перепланировали. Едва оба рикши, один вез нас с Люси, второй — наш багаж, остановились перед входом, как массивная красная дверь распахнулась. В проеме стоял китаец в европейских черной жилетке поверх белой рубашки с красным галстуком, завязанным бантом, и черных брюках, но на босых ногах коричневые кожаные шлепанцы, улыбавшийся радостно, будто из морга привезли труп тещи.

— Мадам и месье, добро пожаловать! — произнес он на ломаном французском языке и прикрикнул рикшам на китайском, словно боялся, что мы передумаем и поедем дальше: — Быстро заносите вещи гостей!

Портье — пожилой француз с зачесанными на пробор посередине и напомаженными, черными с сединой волосами и мягкой улыбкой, облаченный, несмотря на жару, в черный костюм-тройку и узкий красный галстук, завязанный узлом — окинул нас быстрым и как бы абсолютно нелюбопытным, нейтральным взглядом, оценив до сантима мой кошелек и наши отношения с Люси, после чего поприветствовал и предложил на выбор:

— У нас есть свободные номера люкс за десять франков за ночь, двухместные с удобствами за семь и без удобств за четыре.

Французский франк сейчас стоит тридцать семь с половиной копеек, так что цены с поправкой на комфорт сопоставимы с порт-артуровскими.

— Конечно, люкс, — выбрал я.

— Как долго прогостите у нас? — спросил он.

— Три ночи. До отхода парохода на Инкоу. Убегаем от войны из Порт-Артура, — четко доложил я.

— Какое несчастье! — искренне воскликнул портье, после чего сухим тоном задал следующий вопрос: — Как вас записать?

Я назвал свою фамилию и достал паспорт, предполагая, что и в Китае теперь надо регистрироваться.

Портье, мило улыбнувшись, показал жестом, что не надо это делать:

— Для гостей номеров люкс формальности не обязательны! — после чего проинформировал, показав на дверь в другом конце вестибюля: — В нашем ресторане очень хороший шеф-повар из Нанта и обширная карта вин.

— Есть даже гренаш? — лукаво поинтересовался я, потому что это вино, если не смешать с другим, быстро скисает и не любит продолжительные перевозки морем.

— Не уверен, — честно признался портье и, как и каждый уважающий себя француз, проявил хорошее знание виноделия: — Но всегда в наличии похожее на него сира, с которым обычно смешивают гренаш для продолжительного хранения.

— Неплохая замена, — согласился я, — правда, не знаю, урожаи какого года считаются лучшими.

— Из имеющихся у нас, тысяча девятьсот первого, — подсказал он.

— Обязательно воспользуюсь вашим советом! — заверил я.

Хочешь наладить хорошие отношения с французом, поговори с ним о еде и особенно о вине и внимательно выслушай совет, какое выбрать. Следовать подсказке не обязательно.

Портье вручил ключ с номером один китайцу, встречавшему нас на пороге, приказал отнести багаж в номер и добавил уже вдогонку:

— Сейчас пришлю горничную, чтобы приготовила ванную для мадам.

Люси Энкович во время моего разговора с портье держалась позади меня, пряча лицо за вуалью. Я чувствовал ее напряжение, готовность сбежать, будто мы что-то украли и вот-вот будем разоблачены. Расслабилась только в номере из двух больших комнат, гостиной и спальни с широченной кроватью под балдахином, которые уже вышли из моды, и совмещенного санузла с ванной — цинковым корытом с высокими стенками на мраморном пьедестале, над которым, как и над мраморным умывальником, нависало всего по одному бронзовому крану в виде морды то ли крокодила, то ли длинноносого дракона с гребнем-вентилем. Водопровод и канализация уже добрались сюда, но горячая вода заблудилась. Электричество тоже пока не нашло дорогу, номер освещался керосиновыми лампами с нижней частью из желтого металла и стеклянной верхней. Рядом с каждой лежал деревянный коробок со спичками, толще и с головкой немного больше, чем те, к которым я привык в свою первую эпоху. На этикетке написано «Спичечная фабрика Иранда В. А. Лапшина. Безопасн ыя спички».

Я захватил керосиновые лампы в детстве. Тогда во всех городах, располагаясь на отшибе, потому что частенько горели, были каменно-деревянные будки по продаже керосина, которые называли керосиновыми лавками или попросту керосинками, как и маленькие кухонные печки на этом топливе. Обычно его разливали в специальные бидончики или трехлитровые стеклянные банки со стеклянной крышкой. Одна лавка была неподалеку от дома моего деда, и я частенько проходил мимо нее, начиная метров за двести чуять специфичный запах. Земля рядом с ней была темного цвета и ничего там не росло. Потом все частные дома в том районе электрифицировали, керосиновые лампы и примусы исчезли и будку закрыли. Через несколько лет деревянные стены потихоньку растащат на дрова, а затем и каменные на другие постройки.

Когда слуга-китаец, получив медный цянь на чай, выпулился из номера, Люси воскликнула смущенно:

— Портье догадался, что мы не супруги! Боже мой, как мне было стыдно!

— Знаешь, чем ты отличаешься от француженки? Тебя беспокоит, что о тебе подумают другие, а ее — что она подумает о других, — поделился я жизненным опытом. — У французов не принято лезть в личные дела других, особенно в любовные отношения постояльцев номера люкс, — добавил я, после чего поднял и перекинул на поля шляпки черную вуаль, пахнущую горьковатыми духами, и впервые поцеловал Люси Энкович.

Напряженные, напомаженные губы женщины расслабились не сразу, только после того, как моя все возрастающая сексуальная энергия обволокла ее полностью.

В это момент в дверь постучала горничная — китаянка средних лет, страшненькая, коротконогая, плоскогрудая и плоскозадая, с двумя небольшими ведрами горячей воды в руках. Она влюбилась в белокожую мадам с первого взгляда, даже раскатала большие темные губы от восхищения. Подозреваю, что ее влюбленные глаза лучше помогли Люси справиться со стыдом, чем мой поцелуй.

— Освежись и переоденься к ужину, а я съезжу по делам, — сказал на русском своей почти любовнице, после чего приказал китаянке на ее родном языке: — Помоги госпоже и приготовь горячую воду для меня, я скоро вернусь.

— Да, господин, — угодливо поклонившись, произнесла горничная и посмотрела на Люси со счастливой улыбкой, будто я разрешил им позаниматься любовью.

18

Французский банк «Индокитай» располагался в довольно скромном здании. В первый раз, гуляя по Чифу без цели, я прошел мимо, приняв за китайскую двухэтажную лавку, в которой на первом торгуют, а на втором живут хозяева. Только в какой-то из следующих заходов увидел, что оттуда вышел европеец, и только тогда заметил вывеску на французском языке. Внутри было намного круче, начиная с четырехлопастного электрического вентилятора, прикрепленного к потолку между двумя люстрами с электрическими лампами и довольно мощно гонявшего горячий воздух по операционному залу. Охраны не было и кассиры отделены от клиентов лишь барьером, деревянным снизу и стеклянным сверху. Возле двух окошек скучали кассиры-французы, молодые, немного за двадцать, а третий, лет на десять старше, пил чай за столом в глубине служебной части зала. Младшие обменивались мнением об отведанном в обед китайском блюде, которое называли тухлыми яйцами. У аборигенов оно числится «Столетним яйцом». Берут куриное или утиное, обмазывают смесью из глины, извести, золы, чая и соли, после чего покрывают рисовой шелухой и соломой и закапывают в землю месяца на три-четыре. В итоге белок становится темно-коричневым, полупрозрачным и упругим, напоминая подкрашенный холодец, а желток — зеленовато-черным и желеобразным, и при этом издают резкий аммиачный запах. Я пробовал, зажав нос. Вкус на любителя. Я в их число не затесался. Неочищенное яйцо может храниться несколько лет. Удовольствие недешевое даже для французов — три франка за одно, нарезанное ломтиками, напоминающими дольки апельсина, поэтому обсуждение было бурным.

— Их надо есть с устричным соусом, — вмешавшись в разговор, что у французов в порядке вещей, подсказал я.

— Что за соус? — спросил сидевший напротив правого окошка, обладатель феноменального орлиного носа, круче не изогнешь.

— Устриц долго варят, а потом бульон выпаривают, пока не потемнеет и загустеет. Иногда добавляют кукурузный крахмал и получается местный вариант бешамеля (французский соус из термически обработанной смеси муки, жира и молока), — рассказал я.

Все трое внутренне приняли стартовую стойку, точно собирались прямо сразу рвануть по указанному мной адресу, и старший, у которого кончики усов были похожи на хвост лайки, поинтересовался:

— Где его можно попробовать?

— Здесь не знаю. Ел в Шанхае, — сообщил я.

— Осталось всего-ничего дождаться, когда переведут в шанхайское отделение! — огорченно бросил сидевший у левого окошка, настолько бледный и невзрачный, что казался материализовавшимся привидением, после чего обратился ко мне: — Подходите, месье! Что желаете?

— Во-первых, обменять русские рубли на франки. Надо заплатить за отель. Мы с женой остановились в «Нанте». Во-вторых, узнать, есть ли у вашего банка отделения в Одессе? — ответил я и, зная, что большинство французов во все времена даже о географии своей страны имеют смутное представление, в основном о винных регионах, подсказал: — Это крупный русский порт на берегу Черного моря.

— Я слышал о нем, когда работал в «Лионском кредите». У них было отделение там, — вспомнил старший служащий. — У нашего банка, к сожалению, нет.

— Жаль! Так бы открыл у вас счет, — произнес я и положил в оцинкованное углубление в виде мелкой тарелки в барьере под окошком кассира-«привидения» русские кредитные билеты, две десятки и две пятерки.

Мелкие купюры других стран берут лучше крупных, потому что их реже подделывают.

— Вы не из Порт-Артура следуете? — полюбопытствовал старший.

— Да, — подтвердил я.

— Я слышал, вы воюете с японцами, — сказал он, предлагая мне или продолжить разговор, если желаю, или прекратить.

— Чем-то же надо заниматься между приемами пищи и сном! — шутливо произнес я.

— Интересное развлечение! — поддержал он.

Французы за любой шухер, кроме скучного, поэтому первые пару часов воюют здорово.

— Семьдесят восемь франков шестьдесят сантимов, — сказал кассир и отслюнявил мне банкноту в пятьдесят франков и пять пятерок и отсчитал три серебряных монеты в один франк и шесть бронзовых в десять сантимов.

Значит, взял за обмен два процента. Американцы отбирали всего один. Желание открыть счет в банке «Индокитай» у меня пропало. Когда имею дело с французами, становлюсь таким же мелочным.

19

Люси Энкович в нижней белой рубашке сидела в спальне на пуфике перед трельяжем — низким темно-вишневым туалетным столиком с высоким трехстворчатым зеркалом. Китаянка желтоватым костяным гребнем расчесывала ее влажные, потемневшие волосы плавными, аккуратными движениями. В этом процессе было больше эротики, чем в половом акте. Обе были настолько увлечены или делали вид, что не сразу заметили меня, остановившегося в дверях.

— Приготовь мне ванну, — подсевшим вдруг голосом приказал я горничной на китайском языке.

— Да, господин, — с ноткой огорчения молвила она и ушла, проскользнув мимо меня осторожно, точно боялась обжечься.

Я подошел к Люси, которая наблюдала за мной, глядя в зеркало. Вырез у рубашки был овальный и широкий, частично открывал ключицы и спину. Кожа белая — загар сейчас считается признаком черни — и теплая, и шелковистая. Раздвинув влажные волосы, я поцеловал спину сразу ниже шеи, в «кошачьем треугольнике». Люси вздрогнула от удовольствия и отклонила голову. Я продолжил целовать, делая паузы, и руками сжал ее упругие груди с набухшими сосками. Потом правую руку запустил под подол рубашки, добрался до влажных волос в низу живота и между ног. Мои движения были такими же плавными и аккуратными, как у китаянки, но доставляли намного больше удовольствия. Когда Люси завелась и сильно сжала ноги, я высвободил руку, подхватил женщину на руки и перенес на не расстеленную кровать. Скинув только пиджак, занял место рядом. Люси лежала с закрытыми глазами. Вытянутыми вдоль тела руками и немного раздвинутыми ногами. Подол нижней рубашки задрался, оголив их до середины бедер. Правой рукой я возобновил ласки, а левой торопливо расстегнул и приспустил штаны. Люси не мешала и не помогала мне. Напряглась немного, когда поднял ее ноги, согнутые в коленях, чтобы проникновение было глубже, и вошел медленно, осторожно. Первые несколько фрикций пыталась сдерживаться, потом сдалась и, когда покрывшийся смазкой член, проезжал по клитору, застонала тихо и высоко, по-детски. С голодухи я кончил раньше, поэтому довел партнершу рукой.

— Как мне хорошо с тобой! — горячо прошептала Люси в мое правое ухо и поцеловала по несколько раз в щеку, шею, ключицу.

— Ты тоже прелесть! — похвалил я в ответ, нежно касаясь ее недосохших волос.

Когда моя рука проходила в нескольких миллиметрах над теменем, моя любовница замирала, чтобы насладиться щемящим удовольствием.

— Я была уверена, что ты будешь таким же торопливым и неделикатным, как Мишель, и даже более, — поделилась она и. хихикнув, добавила: — Как я ошибалась!

— Внешность обманчива, — молвил я банальность, потому что расслабуха мешала блистать оригинальностью.

— Для своего возраста ты очень опытен, — похвалила Люси.

— У меня была отзывчивая учительница французского языка, — изрек я самое правдоподобное объяснение и пообещал: — Тебя ждут еще много приятнейших сюрпризов.

Желание завести ее завело меня. Я предложил Люси лечь на бок, расположился позади нее, целуя в «кошачий треугольник», левую руку просунул под ее телом и сжал левую грудь, правой занялся клитором, левую ногу положил между ее ног и ввел член во влагалище, еще не остывшее после предыдущего раза. Высокий темп в такой позе затруднителен да и не нужен. Она для продолжительного неторопливого релакса, женщина успевает кончить несколько раз. Во время первого Люси застонала так громко и испуганно, будто умирала. Впрочем, оргазм и есть маленькая смерть.

Наверное, эти звуки и привлекли китаянку. Я не слышал ее, но спиной чувствовал взгляд, неотрывный и наполненный наслаждением, будто ублажал одновременно и страшненькую горничную. Китайский вариант ménage a trios (фр: тройничок).

20

Два дня и три ночи пролетели, как два-три часа. Мы с Люси Энкович выползали из постели, только чтобы поесть в отельном ресторане. Нет, вру. Умудрились сходить в порт, где я купил солонину в бочках, предоставив матросам-китайцам самим заниматься погрузкой, и приобрели билет до Инкоу в каюте первого класса английского грузопассажирского парохода «Сирса». У меня появилось острое желание взять два билета и умотать отсюда с чужой женой. Был бы помоложе, так бы и поступил. Тем более, что Люси хотела и боялась этого. Но я был стар душой и знал, что стоит связаться с одной красавицей, как тут же нарисуется другая, еще краше. Хватит того, что я сильно расширил ее горизонт в сексе. Судя по скованности Люси в начале наших отношений, с мужем занималась любовью в строгой миссионерской позе, когда ноги раздвинуты, но не согнуты, а про многое другое даже не слышала. Теперь ей будет нескучно и с другими мужчинами. И им тоже, потому что один теперь не справится. Золотая середина досталась мужчинам, а женская сексуальность тяготеет к крайностям.

Прощанье было в меру слезливым. Уверен, что остальное Люси Энкович отревет в каюте первого класса. Мужу было написано сухое письмо, больше похожее на отчет бухгалтера. Билет на пароход тоже был включен в расходы, хотя купил я, но из денег, переплаченных мне ее мужем. Уверен, что приобретет на сэкономленное что-нибудь блестящее, которое будет ей светить во дни тягостных раздумий.

Моя джонка была загружена, как ни странно, более-менее правильно, и можно было отправляться в Порт-Артур, но я отложил отход до второй половины дня, чтобы подойти к полуострову Ляодун утром. Вчера оттуда прибыла китайская джонка с русскими пассажирами, которую среди бела дня и всего милях в трех от мыса Лаотешань ограбили пираты. Их здесь называют хайдао. Судя по тому, что все члены экипажа остались живы и даже не получили ни разу по морде, в отличие от некоторых пассажиров, в том числе и женщин, явно был договорняк. Забрали всё ценное. Чековые книжки не заинтересовали хайдао, поэтому пострадавшие смогли получить деньги в чифуском филиале Русско-китайского банка и купить билеты на пароход до Инкоу. Заодно передали через меня письма своим знакомым в Порт-Артуре. Уверен, что после их получения ни один русский не поплывет на этой джонке, хотя за каждую ходку экипаж зарабатывал больше, чем достанется при разделе награбленного. Как мне сказал один из пострадавших, перевоз обошлось ему в сто пятьдесят рублей, и при этом джонку заполнили так, что пассажиры спали сидя.

Мы проскочили в Порт-Артур без происшествий. Может быть, потому, что подошли к полуострову Ляодун на рассвете, когда все приличные хайдао отдыхают. К моменту ошвартовки к пирсу Торгового порта рабочий день уже был в разгаре, и нас ждал капитан Павловский, которого очень обрадовал полный трюм бочек с солониной. Не знаю, сколько обломится именно ему, но, судя по блеску в глазах, нимало по его мнению. Надеюсь, больше, чем стоит веревка, на которой, как завещал мой старый знакомый Петр который Первый, надо вешать вороватых интендантов.

Пока шла перегрузка бочек на телеги, кучерами на которых были солдаты интендантской роты, я прогулялся в расположенный неподалеку магазин «А. Витков. Товары для охоты, спорта и путешествий». Помещение было большое, но места для покупателей мало, человек семь вряд ли поместятся. Высокий, мне по грудь, барьер отделял их от приделанных к стенам полок, на которых лежали и стояли товары: оружие, как длинноствол, так и короткоствол, готовые патроны к нему и латунные гильзы, порох, капсюли, пули, дробь, картечь, жаканы; рыболовные снасти, начиная от крючков и заканчивая сетями; лыжи, коньки, боксерские перчатки; мячи разной величины и для разных игр, теннисные ракетки, биты для крикета и лапты… На звон дверного колокольчика из соседнего помещения через дверь, расположенную напротив входной, в пространство за барьером вышел бодрый блондин с круглым румяным лицом, которое можно использовать для рекламы здорового образа жизни. Концы усов были загнуты вверх и как бы поддерживали снизу пухлые розовые щечки.

Поздоровавшись, он спросил:

— Что хотите прибрести, сударь? У меня лучший выбор товаров в этом городе! Цены снижены: распродаю товар из-за закрытия магазэ́на, пользуйтесь моментом!

— Мне нужно огнестрельное оружие для защиты от пиратов. Я хозяин джонки, которая перевозит людей в Чифу. Третьего дня напали на моих конкурентов, ограбили пассажиров, — рассказал я.

— Боже мой, я собирался сегодня сходить на причал и договориться с вами о перевозке! На ловца и зверь прибежал! — радостно воскликнул продавец и, как я понял, хозяин магазэ́на, как сейчас принято называть лавку. — Можно арендовать ваш корабль для перевозки моей семьи и товаров?

— Семьи можно. Сто пятьдесят рублей за каждого взрослого, пол этой цены за ребенка, младенцы бесплатно. Мужчины плывут на палубе, женщины и дети — в трюме, — сразу выложил я расценки и условия перевозки. — На счет товаров надо посмотреть. У меня есть свободное место в трюме под нарами и на палубе, но много взять не смогу.

— Хоть что-то уже хорошо! — весело произнес он и предложил: — Давайте выберем оружие для вас, потом сходим на корабль, глянем, сколько можно будет погрузить на него и произведем взаиморасчет.

— Сначала я хотел узнать, какое оружие имею право купить и носить при себе или хранить дома, на судне? — поинтересовался я.

— Запрещено только оружие, используемые в армии. У меня такого нет. Для нарезных скорострельных ружей нужно разрешение градоначальника. Сейчас его выдают в штабе коменданта крепости их превосходительства генерала Стесселя, — ответил он, снял со стенда и положил передо мной на прилавок винтовку: — Могу предложить винчестер девяносто четвертого года под бездымный патрон. Последний, остальные разобрали, когда началась война.

— Придется долго ждать разрешение, а мне нужно прямо сейчас, — отклонил я.

— Гладкоствольные охотничьи ружья, револьверы и пистолеты можно приобретать и носить без ограничений, — сообщил он и, показывая рукой на расположенное на стендах оружие, продолжил: — С началом войны раскупили почти все. Остались шомпольные одностволки от двенадцати до двадцать восьми рублей, сделаю скидку в десять процентов, и дорогие двухстволки: «гусятница» восьмого калибра фабрики «Братья Нейман» из Льежа длиной двадцать вершков (около девяноста сантиметров), затвор тройной с круглым болтом Гринера, цевье пружинное системы Энсон, вес четырнадцать футов (пять килограмм шестьсот грамм), стоит сто десять рублей, отдам за сто; двенадцатого калибра фабрики «Зауер и сын» со стволами из стали Круппа «Три кольца», цевье Ричардса, отдам за девяносто; безкурковка двенадцатого калибра фабрики «Националь» из Герсталя, стволы длиной семнадцать вершков (семьдесят пять с половиной сантиметров), оба чок-бор (улучшает кучность дроби), затвор тройной с болтом Гринера, предохранителем и показателями, вес семь с половиной фунтов (три килограмма), последнее слово оружейной техники, все части машинной работы и заменяемы, отдам за семьдесят рублей.

— Можно посмотреть бескурковку? — попросил я.

У моего отца были две ижевского завода, двенадцатого и шестнадцатого калибра. По его словам, выбрал их потому, что курки постоянно цеплялись за одежду. Танцор (охотник) он был неважный, но не факт, что и мне курки не будут мешать. Приклад «лег» в плечо, как родной.

— Если возьмете, добавлю в подарок пачку с двадцатью патронами с «утиной» дробью, — прельстил продавец.

— Хорошо, отложите, — согласился я и спросил: — А что есть из короткостволов?

— Предпочитаете револьверы или пистолеты? — задал он уточняющий вопрос.

Последние быстрее перезаряжать и удобнее носить под одеждой, поэтому я выбрал их.

Продавец взял со стенда и положил передо мной на прилавок деревянную кобуру, покрытую коричневой кожей, в которой был железный пистолет с деревянной рукояткой:

— Рекомендую маузер С96 — лучшее оружие для защиты от пиратов. Это не самозарядный пистолет, а короткоствольный карабин. Убойная дальность до версты. На двести шагов убивает лошадь. Кобуру можно использовать, как приклад. Калибр семь шестьдесят три, обойма на десять патронов. Это модель «Люкс». Продавал за шестьдесят пять рублей. Вам уступлю за шестьдесят и дам бесплатно коробку с сотней патронов, которая стоит восемь с половиной рублей.

Я достал из кобуры оружие, которое ранее видел только в музее, прицелился в стену. Рукоятка «легла» в руку, но маузер был тяжеловат, килограмма полтора.

Видимо, продавец понял мои мысли по выражению лица и положил на прилавок два пистолета поменьше:

— Вот более легкий немецкий люггер с обоймой на восемь патронов. Это новейшая модель, в продаже с конца прошлого года, под девятимиллиметровый бездымный патрон и имеет собственное название парабеллум в честь последних двух слов латинского выражения «Si vis pacem, para bellum» (Хочешь мира, готовься к войне). Обладает высокой точностью на пятьдесят шагов. Отдам с коробкой патронов за сорок два рубля. А это бельгийский браунинг калибром семь шестьдесят пять и обоймой на семь патронов. Он в два раза легче маузера. Любимое оружие молодых людей, в том числе дам. Удобен для ношения в кармане или сумочке. С его помощью предпочитают наказывать изменщицу или изменщика и сводить счеты с жизнью из-за неразделенной любви. Уступлю с патронами за тридцать пять рублей.

Тут меня и разорвало, как мартышку между умными и красивыми: с одной стороны, парабеллум мощнее и точнее, но больше и тяжелее, в кармане не поносишь, а с другой — легкий и удобный браунинг не для серьезных разборок. После непродолжительных колебаний купил оба и вдобавок сотню патронов с картечью для ружья. Набивать гильзы самому влом, хотя еще в юности был обучен делать это.

С покупками, которые мне помог донести продавец, закрывший на время свой магазэ́н, я вернулся на джонку, где полным ходом шла выгрузка бочек с солониной, показал, где можно будет разместить товары. Оружейник заверил меня, что упакует так, что всё влезет под нары в трюме. Договорились, что следующим утром начнем погрузку.

21

У меня есть большое подозрение, что скорость распространения слухов не зависит от развития технических средств. Да, с появлением мобильников они должны разлетаться быстрее, но и количество увеличивается кратно, так что каждый отдельный доходит до всех за одинаковое время во все эпохи. Это я к тому, что по приходу в гостиницу «Таврида» с удивлением узнал от хозяина ее об ограблении пиратами китайской джонки. Насколько знаю, из Чифу мы привезли эту весть первыми. Я никому не рассказывал. Члены моего экипажа могли, но они по-русски ни бельмеса. Остается предположить, что проболтались пираты. Только зачем им лишние неприятности⁈

— Черт возьми, а я собирался уплыть в Чифу! Жена пилит с утра до вечера, что давно пора это сделать, иначе погибнем здесь! — пожаловался господин Милиоти.

Я видел его жену, полную даму с почти гусарскими черными усами, всего несколько раз мельком. Она предпочитала не смущать постояльцев своей красотой.

— Могу перевезти. На меня вряд ли нападут, — предложил я и озвучил расценки.

— Не хочу оставлять гостиницу. Три года труда и столько денег… — печально сказал он.

— Есть у меня подозрение, что японцы захватят Порт-Артур, — предупредил я.

— Для патриота своей страны странные слова, — язвительно молвил грек. — А все остальные утверждают, что этого не случится никогда.

— Видимо, я неправильный патриот, думающий. При том бардаке, который творится в городе, будет удивительно, если его не сдадут, — сказал я, не решившись сослаться на учебник истории.

Утром ту же новость я услышал от другого знакомого, господина Изотова, заведующего канцелярией гимназии. Поправив пенсне, он рассказал мне историю нападения с подробностями, которые не знали даже пострадавшие. По крайней мере, не рассказывали мне, хотя детали очень сочные, не забудешь.

— Так что одна надежда на вас, голубчик! — сделал он вывод из своего рассказа и, перекрестившись размашисто, выложил второй: — Православный не оставит в беде православного!

— Можете не бояться. Если нападут на мою шаланду, получат достойный отпор, — заверил я.

Шаландами местные русские называют джонки. По большей части китайские суда беспалубные и этим и только этим похожи на черноморские рыболовецкие, полные кефали.

— Я в этом не сомневаюсь! — радостно воскликнул он, но после того, как узнал, во сколько обойдется путешествие семьи с четырьмя детьми, сразу пригорюнился.

— Могу перевезти вас бесплатно, если окажете мне услугу, — закинул я. — Мне нужен аттестат об окончании вашей гимназии в прошлом году. Хочу поступить в университет.

Аттестат зрелости выдают только мужчинам. Женщины получают справку, которая дает право быть школьной учительницей по предметам, по которым хорошо успевала, или домашней воспитательницей и право поступления на женские учительские курсы.

— Вы разве учились у нас⁈ — не сразу въехал он, потом врубился и произнес возмущенно: — А-а, вы хотите, чтобы я сделал фальшивый⁈ За кого вы меня принимаете⁈

— За человека, которому нужно спасти себя и своих детей, — спокойно ответил я. — Если японцы захватят Порт-Артур, документы гимназии будут уничтожены. Если нет, сгорят при обстрелах, или просто потеряются, когда будет закрыта, или раньше кто-то случайно вынесет их и сожжет. Война всё спишет. Использовать аттестат я буду в европейской части России, где никто не сможет проверять на подлинность. Так что вы ничем не рискуете.

Господин Изотов подзавис на пару минут, после чего сердито, будто собственные мысли обидели его самого, возразил:

— В университете сразу поймут, что вы не учились в гимназии!

— Наоборот. Решат, что в вашей гимназии были очень хорошие преподаватели. У меня прекрасное домашнее образование, полученное во Франции, где служил мой отец. Французский, латынь, греческий, математику и физику я знаю лучше, чем ваши выпускники.

Он опять завис, на этот раз на более короткий срок, после чего опять произнес сердито:

— А как же подписи директора, инспектора, законоучителя, преподавателей⁈

— Вы уже выдали аттестаты за этот год? — спросил я.

— Нет, еще не заполнили. Выпуск завтра, но никого не поймаешь, все собираются, пакуют вещи, хотят уехать побыстрее, — сообщил он.

— Вот и дайте им на подпись чистые бланки. Якобы вы тоже слишком заняты, заполните позже. Если кто-то не захочет, подделаем, — посоветовал я.

— Думаете, получится? — не поверил он.

— Конечно. В такой опасной обстановке никто не будет обращать внимание на всякие мелочи, — заверил я, добавив: — А не получится, с вас спроса все равно не будет, — и поделился крылатым афоризмом времен постсоветского бардака: — Вы хотели, как лучше, а получилось, как всегда.

Господин Изотов не сразу врубился в афоризм. Тормозной путь у него длинноват.

— Ха-ха-ха! — радостно выхлопнул он, после чего произнес решительно: — Хорошо, я попробую. Скажите мне свою фамилию, имя, отчество, дату и место рождения, из каких, вероисповедание.

Я показал ему свой паспорт и предложил переписать данные.

— Не надо, у меня прекрасная память, — заверил заведующий канцелярией

— По закону божьему и немецкому языку можно поставить «удовлетворительно», по русскому и старославянскому языкам, истории и географии — «хорошо», по остальным — «отлично», — предложил я. — Это будет не слишком?

— Золотая середина, — ответил он.

— Вернусь из Чифу через четыре дня и на пятый опять отправлюсь туда. Если к тому времени аттестат зрелости будет готов, вы и ваша семья бесплатно получите места, сэкономив шестьсот рублей, — пообещал я.

22

Я не был уверен, что заведующий канцелярией гимназии справится с поставленной задачей. Не похож он на человека, способного на смелые поступки. Подумал, что придется сдавать экзамены экстерном в Одессе. Такое тоже возможно. Домашнее образование сейчас порой лучше государственного и даже частного. Как со мной поделился информацией капитан Павловский, когда рассчитывался за солонину, вопрос можно решить через любую частную гимназию. Обойдется это в среднем в тысячу рублей. Обычно так получают аттестаты зрелости бестолковые дети богатых родителей.

Господин Изотов встречал меня на пирсе. Аттестат зрелости на мое имя, сына разночинца, православного, уроженца города Одесса, был оформлен по всем правилам. Я закончил гимназию в прошлом году с очень приличными оценками. Теперь можно получать высшее образование и соответствующий ему социальный статус.

— Сделал, как вы подсказали. Мол, подпишите, а я потом заполню. Никто ничего не заподозрил! — радостно сообщил он.

— Если уничтожите папку с делами прошлого года, никто не подкопается, — подсказал я.

— Она уже сгорела в моей печке в тот же день, когда директор гимназии и инспектор со своими семьями, бросив остальных на произвол судьбы, уплыли в Инкоу на миноносце «Лейтенант Бураков». Жена всё допытывалась, что я там палю, — с юношеским задором поделился заведующий канцелярией.

После этого я решил продолжить традицию оплаты перевозок бартером и по пути в гостиницу «Таврида» наведался к портному Трахтенбергу, теперь уже точно самому лучшему в Порт-Артуре, потому что двух его коллег, имевших мастерские в Новом городе, я вывез предыдущим рейсом. Его сын получил табель с оценками за первый класс, но семья пока не уезжает из Порт-Артура. Портной все еще надеялся распродать запас тканей, которые шлемазл, как он себя назвал, накупил за несколько дней до начала войны. Я заказал ему летний костюм из светло-коричневой ткани, белые летние брюки и запасные из темно-серой плотной шерсти к первому костюму. Все вместе обошлось мне всего в двадцать пять рублей, как постоянному клиенту. Других все равно не было. Во время примерки я рассказал, как вывез в Чифу товары магазина «Все для охоты, отдыха и путешествий».

— Велосипеды не помещались, и мой знакомый офицер-интендант помог выгодно продать их военным для курьерских подразделений. Теперь солдаты с почтовыми сумками на боку носятся на велосипедах по горам и долам, — закончил я.

— А что, так можно⁈ — удивился господин Трахтенберг. — Я слышал, что китайцы переправляют в Чифу, но пассажиров постоянно грабят пираты, и еще миноносец «Лейтенант Бураков» ходит с депешами в Инкоу, но возит только семьи офицеров и важных чиновников. Думал, что до конца войны отсюда не выберешься.

Я заверил, что можно, потому что не желал тратить наличные, и сообщил расценки. Портной поохал, поплакался и согласился. Десять рублей станут платой за перевозку тканей, которые можно будет продать коллегам в Чифу или повезти дальше, а остальное пойдет в зачет за пассажиров. Мы договорились, что, вернувшись в Порт-Артур, я загляну на примерку, а следующим рейсом вывезу семью шлемазла, который оставит здесь всё, заработанное за полтора года. Посоветовал ему обосноваться в Харбине, который, как мне сказали, сейчас стремительно разрастается. В этом городе петлюровцы и бандеровцы не будут устраивать холокосты местечкового масштаба, как в Бердичеве. Правда, со временем придется обкитаиться, но лучше жить с прищуренными глазами, чем лежать в могиле с закрытыми.

Утром я пришел проконтролировать выгрузку солонины. Мы с капитаном Павловским стояли рядом с джонкой, наблюдали, как нанятые мной грузчики с помощью грузовой стрелы переправляют бочки из трюма на телеги и обсуждали последние новости с фронта. Японцы медленно и упорно продвигались к Порт-Артуру, несмотря на героизм наших солдат. Флот попытался уйти во Владивосток, нарвался на японскую эскадру и вернулся. Теперь время от времени выходил из порта, чтобы поддержать артиллерией нашу пехоту. Судя по боевому настрою капитана Павловского, победа будет за нами. Чем дальше от линии боевого столкновения, тем больше победителей.

— Генерал-лейтенант Стессель отправил депешу начальнику Маньчжурской армии генерал-адъютанту Куропаткину с просьбой о помощи. Скоро наши ударят по японцам с севера и прорвут осаду Порт-Артура! — пафосно произнес он.

Капитан Павловский не знает два пункта из устава советских воздушных десантников: первый — продержаться два часа до подхода основных сил; второй — основные силы не придут.

Ко мне подошел щуплый пожилой китаец без косы, одетый довольно прилично, и на плохеньком русском попросил уделить ему немного времени для важного разговора.

— О чем ты хочешь поговорить? — поинтересовался я на китайском языке.

Он вывалил ворох комплиментов по поводу моих лингвистических способностей, после чего перешел к делу:

— Маоцзы (бородачи, то есть русские) отказываются плыть на наших джонках в Чифу, боятся нападений хайдао. Нельзя ли нам присоединиться в тебе? Поплывем все вместе большой флотилией, и тогда никто не будет страшен нам.

Я тут же просчитал, что можно поиметь с этого предложения, и сказал:

— Конечно, можно. Вопрос только в том, сколько вы будете отдавать мне за покровительство.

Торг начался с двадцатой части и быстро закончился на пятой, предложенной мной, из чего я сделал вывод, что готовы были отдать треть. Решил не жадничать. Все равно получать буду практически ни за что.

— Хорошо говоришь на китайском! — похвалил капитан Павловский.

— У меня способности к языкам, — скромно произнес я.

— Если не секрет, о чем с ним говорил? — полюбопытствовал он.

Я рассказал.

— Слушай, у меня есть знакомые среди шпаков (так офицеры называют штатских из-за черных «хвостатых» фраков), которые хотят выехать, но с китайцами боятся, а на военные корабли их не берут. Могу порекомендовать им тебя, — предложил он.

— Буду признателен, — сказал я.

Раньше мне хватало тех, кто еще в день прибытия договаривались о перевозке, а теперь мест будет намного больше. Щуплый китаец заверил, что подгонит столько джонок, сколько потребуется, потому что, как догадываюсь, с каждого пассажира будет капать и лично ему.

В четыре часа пополудни из Порта-Артура в Чифу отправилась флотилия из четырех джонок. Вышел раньше, потому что остальные три шли медленнее «Мацзу», а до темноты надо проскочить минные поля и. желательно, мыс Лаотешань, возле которого нас могли поджидать пираты. Двигались плотной группой. На каждой джонке по несколько мужчин, вооруженных охотничьими ружьями или короткостволом. Видимо, у хайдао разведка налажена хорошо, потому что на нас не осмелились напасть.

В последнее время они предпочитают грабить своих земляков на суше. Много китайцев, работавших прислугой в русских семьях и магазинах или на малых предприятиях, остались без работы и потянулись в родные места, подальше от войны. Само собой, увозили заработанное. Как мне рассказал господин Изотов, который имел прекрасную память и неутомимую тягу к новостям и особенно к сплетням и слухам, воинские патрули стали часто находить в окрестностях Порт-Артура трупы китайцев, убитых мотыгами, иногда целые семьи. В Китае во все времена умели эффективно бороться с перенаселением.

На ночь на корме «Мацзу» повесили фонарь, который был виден с направления прямо по корме до шестидесяти семи с половиной градусов с каждого борта — строго по Международным правилам предупреждения столкновения судов тысяча девятьсот семьдесят второго года, которые пока не приняты, но мной не забыты. Остальные джонки ориентировались на него. До утра никто не потерялся. Когда во второй половине дня увидел берег в районе Чифу, я приказал раздернуть рифовые узлы, увеличить площадь парусов и, как следствие, скорость судна, чтобы ошвартоваться в порту до темноты.

23

Десятого июля я отправился в следующий рейс на Чифу. Вышли на час раньше, чтобы уж точно пройти опасные районы засветло. На это раз во флотилии было пять джонок. На моей, имеющей закрытый трюм, были семьи с маленькими детьми, на других — остальные желающие поскорее удрать от войны. Таким способом я вносил свой вклад в оборону Порт-Артура. Чем меньше в городе останется мирного населения, тем больше продуктов питания получат армия и флот. Самому отправиться на фронт желания у меня нет. Я бы согласился офицером, но кто меня назначит⁈ Могут взять вольноопределяющимся, то есть рядовым, к которому командиры, не все, конечно, будут относиться чуть лучше. Это при моем-то боевом опыте какой-то сопляк будет командовать мной⁈ Я не юный, романтичный Лев Толстой, в вольнопёры, как их обзывают, не согласен.

Рейс протекал спокойно. Мы без проблем миновали полуостров. Когда берег скрылся за горизонтом, и я расслабился, с других джонок, а они шли восточнее, передали по цепочке, что увидели силуэт военного корабля. Русских здесь нет, все в гавани отсиживаются, надеясь, наверное, переждать там войну. Находился вояка милях в десяти от нас и шел на сближение вплотную. Солнце уже садилось. Примерно через час станет темно. Если поменять курс, смогли бы разминуться. Моя джонка, благодаря косым парусам, способна пойти круче к ветру, но остальные — нет. Как вариант, можно лечь на обратный курс, поджаться к берегу под защиту наших артиллерийских батарей.

— Что скажите, господа? — обратился я к пассажирам, которые стояли на главной палубу и слышали предупреждение о военном корабле на горизонте. — Повернем назад или понадеемся на авось, да небось, да как-нибудь?

После короткой паузы один из них, бывший начальник метеорологической станции Порт-Артур, солидный мужик с окладистой бородой и золотой цепочкой от карманных часов поперек пуза, отец семерых детей, пробасил:

— Только вперед! Иначе не успеем на пароход до Инкоу.

Его дружно поддержали остальные.

Обычно солнце заходит как-то неприлично быстро, но на этот раз не спешило. Военный корабль, опознанный диванными специалистами, как японский миноносец, стремительно приближался к нам. Он был милях в трех от нас, когда светило нырнуло за горизонт. Пеленг на миноносец менялся на корму, значит, шел не по нашу душу. Видимо, китайские джонки его не интересовали. Постепенно начало темнеть, и я опять расслабился и опять зря.

Я не сразу понял, откуда доносятся крики. Подумал, что кто-то свалился с одной из китайских джонок, следовавших восточнее моей, ближе к вражескому кораблю.

— Какой-то болван машет белым платком и зовет на помощь! — сердито оповестил бывший начальник железнодорожной станции.

— Где? — спросил я.

— Вон там, на носу самой дальней джонки, — показал он. — Наверное, шпион японский!

С сожалением я отметил, что он видит лучше меня. Я сколько ни пялился в ту сторону, так и не заметил, чтобы кто-то махал платком, хотя, вроде бы, что-то белое мелькнуло там. Зато разглядел, что японский миноносец поворачивает в нашу сторону, и чуть не плюнул на палубу от злости. Попасть в плен к японцам в мои планы не входило. Я, конечно, не военный, и, как мне сказали, с гражданскими непростолюдинами японцы обращаются прилично, но это ломало все мои планы.

Темнело слишком медленно. К счастью, и миноносец сбросил ход, чтобы остановиться неподалеку от джонки, откуда подавали сигналы. Я еще успел разглядеть, как с него спускали шлюпку для досмотровой партии. После чего стало совсем темно, и на корабле включили прожектор. Желтоватый луч пробежался по темному морю, выхватил одну джонку, потом вторую, к которой шла шлюпка, и замер на ней.

Я приказал рулевому взять левее и матросам поработать с парусами под новый курс, чтобы набрать скорость и быстрее уйти из опасной зоны. Само собой, кормовой фонарь зажигать на стал. Теперь каждый сам за себя. По корме у нас еще долго был виден луч прожектора. Один раз он даже пробежался по широкой дуге, осветив китайские джонки и зацепив «Мацзу», но мы к тому времени оторвались от флотилии кабельтовых на три-четыре. Если даже и заметил нас, то, пока будет возиться с ближними, мы уйдем еще дальше.

— Дамы и господа, ложитесь спать. Завтра у вас будет трудный день, — как можно спокойнее произнес я.

Пассажиры погомонили немного и разошлись по, так сказать, спальным местам. Я тоже прилег часа через полтора, когда желтоватое пятнышко, в которое постепенно превратился луч прожектора, рассосалось окончательно. Когда меня разбудили на рассвете, горизонт был чист. Только во второй половине дня, на походе к Чифу, увидели рыбацкие джонки.

К моему удивлению, еще три джонки добрались до порта назначения. Японцы захватили только ту, с которой их звали на помощь. Проделал это некто Купчинский, журналист по профессии. Зачем нормальный человек захотел оказаться в плену, никто понять не мог. Высказывали самые невероятные и нелепые предположении, причем по большей части оправдательные. Они не догадывались, что слово «журналист» скоро станет ругательством. Впрочем, оно таким было с момента появления, просто не все об этом знали. В этом плане не везет обеим древнейшим профессиям.

Пассажиры тепло попрощались со мной и заверили, что напишут много лестного обо мне своим друзьям и знакомым в Порт-Артуре. Некоторые так и сделали, отправив со мной письма. Утром они погрузились на пароход «Сирса» и поплыли в Инкоу.

Я предлагал трем китайским джонкам задержаться в Чифу, взять на борт попутный груз, на котором заработали бы малость. Все три капитана отказались и ушли в ночь. Я на следующий день погрузился солониной и отправился вслед за ними. Дошли без происшествий. Первой новостью, услышанной в Порт-Артуре, была о захвате Инкоу японцами десятого июля. Если бы мы вернулись, убегая от японского миноносца, то услышали бы ее, и моим пассажирам не пришлось бы прятаться от вражеских солдат на борту английского парохода, добрались бы до своих другим путем.

24

Двадцать пятого июля японцы подошли настолько близко, что начали обстреливать Порт-Артур из осадных орудий большого калибра. Случайное это совпадение или нет, но первый снаряд прилетел, когда по городу проходил крестный ход. Я стоял возле джонки, руководил выгрузкой бочек с солониной, когда услышал пронзительный свист, переходящий в шипение и гул, а потом хлесткий взрыв в Новом городе, вдали от процессии.

— Одиннадцатидюймовый (двести восемьдесят миллиметров), — тоном опытного артиллериста произнес стоявший рядом со мной капитан Павловский.

Двадцать восьмого июля русская эскадра, оказавшаяся в гавани под обстрелом, предприняла еще одну попытку прорваться во Владивосток. Ее встретили превосходящие силы противника. После гибели в бою контр-адмирала Витгефта наши вернулись в Порт-Артур, кроме нескольких кораблей, которые продолжили путь к Владивостоку, чтобы погибнуть или быть интернированными. Остальные достанутся японцам сильно поврежденными артиллерией после сдачи крепости.

Каждый прилетевший японский снаряд добавлял по несколько десятков желающих умотать из Порта-Артура и несколько рублей к цене перевозки в Чифу. К началу августа она уже была триста рублей, потом сразу четыреста, пятьсот… Ктому времени я уже вывез в Чифу семью портного Трахтенберга и хозяина «Тавриды» Милиоти, до которого наконец-то дошло, что жизнь дороже гостиницы. Прибавилось и китайских джонок, хозяева которых хотели быстро разбогатеть, причем без выпендрежа принимали бумажные деньги. В Чифу кредитные билеты с небольшим дисконтом обменивали у китайских менял на серебряные «копыта» и «лодочки».

В середине сентября капитан Павловский обратился ко мне с просьбой:

— Интендант крепости подполковник Доставалов потребовал раздобыть свежие овощи: капусту, лук, чеснок. Много солдат и матросов заболели цингой. Привези, сколько сможешь.

Груз этот был не такой выгодный и удобный к погрузке-выгрузке, как солонина в бочках, но работать не мне, а китайцам, труд которых стоил дешево, и навар от торговых операций меня теперь не сильно интересовал, хватало дохода от пассажиров. Мои счета в банках, русском и американском, росли стремительно.

До начала ноября я перевез в Порт-Артур около пяти тонн свежей капусты, килограмм двести пятьдесят лука и пару больших корзин чеснока, опустошив склады в Чифу. В каждый приход фиксировал новые разрушения в городе. Снарядов прилетало все больше, потому что японцы приближались к городу и к их осадной артиллерии присоединялась полевая меньшего калибра. Ходили небезосновательные слухи, что в городе много вражеских корректировщиков. Попадало и по Торговому порту, из-за чего многие хозяева джонок отказались от рискованного бизнеса, остались в Чифу. К тому же, японские корабли теперь постоянно крейсировали возле Ляодунского полуострова, расстреливая китайские джонки. Пару раз и я чуть не попал под раздачу на обратном пути. Начался зимний муссон, ветер сменился на северо-восточный, и теперь до Порт-Артура приходилось идти медленно, курсом крутой бейдевинд. К тому же, возле полуострова японцы и наши накидали столько мин, что в темное время суток туда лучше не соваться.

Четырнадцатого ноября вражеская армия начали штурм горы Высокая, которая доминировала над всем Порт-Артуром. Я не знал точно, сколько продержится крепость, но понимал, что дни ее сочтены. Пора и мне завязывать со стрёмной рубкой бабла. На безбедную жизнь накопил, документы есть, так что пора сваливать в глубокий тыл, пока не поймал осколок или не попал к японцам в плен.

На следующее утро я выгрузил привезенную капусту, рассчитался с капитаном Павловским и объявил желающим покинуть Порт-Артур, что поплыву не в Чифу, а в Хулудао, расположенный на северо-западном берегу Бохайского залива, западнее Инкоу, захваченного японцами. Заодно сэкономят на английском пароходе до этого порта. Оттуда по суше добреемся до Мукдена, который наши пока удерживают, где можно сесть на поезд до Москвы. Количество мест на джонке ограничено, поэтому получат те, кто заплатит больше. Торг начался с шестисот рублей за взрослого. Четыре места были проданы по восемьсот.

Переход начался паршиво. Только с попутным ветром прошли быстро минные поля, как увидели два японских миноносца, которые шли на запад. Мы поджались к берегу возле четвертого редута, легли в дрейф на несколько часов, хотя я собирался засветло обогнуть полуостров Ляодун. Вражеские корабли вышли на траверз мыса Лаотешань и легли на обратный курс. Я приказал поднять паруса. С попутным ветром побежали на юго-юго-запад, после чего уже в темноте, благо берег был высокий, заметный, в полветра обогнули полуостров с юга и, повернув на северо-запад, пошли неторопливо курсом бейдевинд к Хулудао.

Ветер был холодный, колкий. Часть мужчин не выдержала, спустилась в трюм, где спала под нарами и в проходе. Самые стойкие расположились на главной палубе в шерстяных или драповых пальто или полушубках, укрывшись одеялами, которые я посоветовал захватить с собой, как минимум, по одному на человека. Я тоже обзавелся в Чифу английским пальто, темно-серым, с черным воротником. Лицевая сторона была гладенькая, а изнанка ворсистая с подкладкой из светло-серого сатина. Оно было тяжеловато, плохо гнулось, зато никакой ветер не страшен. На голове у меня была китайская шапка из овчины с коротким козырьком, подвернутая мехом наружу сзади и с боков, которые можно опустить. В конце этого века что-то похожее будут называть «жириновкой» в честь популярного в то время демагога. В них и покемарил на палубе несколько часов, положив под голову свернутую, китайскую, стеганую, ватную, темно-синюю куртку типа русской фуфайки, купленную вместе с черными кожаными штанами и высокими сапогами для верховой езды.

Проснулся за пару часов до рассвета. Вышла луна, и впереди справа стал виден берег — темная припухлость над водой. Значит, мы заходим в Ляодунский залив. Порт-Артур и Дальний остались за кормой. Я приказал взять круче к ветру, чтобы потом не выписывать галсы, не поджиматься к захваченному японцами берегу.

25

Хулудао оказался типичным китайским населенным пунктом с кривыми грунтовыми улицами. Только на берегу моря возле деревянного пирса было три каменных пакгауза и чуть дальше несколько каменно-деревянных двухэтажных домов, в которых жили и вели бизнес европейцы. Как мне рассказали, обычно это представители европейских или американских фирм, продающие аборигенам заморские товары и скупающие у них фарфор, гаолян (красновато-бурое сорго) и разное сырье. Чай здесь не растет и шелкопрядов не разводят, потому что холодновато.

В одном из пакгаузов заправлял белобрысый конопатый американец лет двадцати пяти, довольно хваткий малый по имени Брюс Смит. Он сносно говорил по-китайски, а ругался так и вовсе отменно. Работники у него прямо таки летали, и при этом я впервые услышал, как китайцев называют не просто лодырями, а с добавлением разных прилагательных, в том числе и английских. Я даже спросил, не работал ли он раньше боцманом на паруснике? Оказалось, что нет. Восемь лет назад Брюс Смит добрался сюда на пароходе в роли помощника кока с полусотней серебряных долларов в кармане. Теперь пакгауз принадлежал ему.

— Эти бездельники ничего не умеют делать! — очень искренне отозвался он о своих работниках.

Я с ним согласился, поэтому, наверное, за джонку получил немного больше, чем ожидал. Впрочем, предполагал, что самым вероятным вариантом будет продажа ее на дрова. При этом Брюс Смит умудрился организовать тройной бартер: я получил взамен двух верховых монгольских лошадей, низкорослых и выносливых, каждая из которых продавалась в Порт-Артуре в начале войны рублей по тридцать-сорок, и европейское седло рублей за пять, а владелец их, узкоглазый круглолицый смуглокожий кочевник — бочонок виски, стоивший не намного дороже конской упряжи и попоны.

— Мне как раз нужна шхуна, чтобы возить продукты японской армии в Баюйцюань. Желтокожие хорошо платят, — поделился Брюс Смит после окончания сделки.

Пассажиры «Мацзу» с моей помощью, как переводчика и консультанта, арендовали подводы, почти не отличающиеся от русских, с которых, наверное, и скопированы, до Мукдена из расчета рубль в день. Оплата только серебром, но по прибытию. Там есть отделение Русско-китайского банка. По словам возниц, ехать придется неделю, если не спешить. Верхом можно добраться за три-четыре дня. Брюс Смит предупредил, что на дорогах, особенно в районах рядом с боевыми действиями, шалят хунхузы (красно(рыже)бородые), как здесь называют разбойников. Видимо, основную часть их составляли истинные монголы, которые были светловолосы и голубоглазы. Я решил не рисковать, не отрываться от народа. Среди пассажиров было с полтора десятка мужчин, вооруженных охотничьими ружьями и револьверами или пистолетами. Не уверен, что они толковые бойцы, но ведь и хунхузы этого не знают.

В путь отправились рано утром. Дети и женщины ехали на подводах, сидя на собственном багаже. Мужчины шли пешком. Правда, надолго их не хватало. Как-то само собой получилось, что я продолжил быть «капитаном». Вооруженных мужчин распределил так, чтобы могли дать отпор при нападении с любой стороны. Сам, переодевшись в фуфайку, кожаные штаны и переобувшись в сапоги, скакал впереди каравана, а вторая лошадь шла на поводу за телегой, нагруженная чемоданом, саквояжем и баулом с пальто и одеялами. У меня на коричневом кожаном поясе справа кобура с парабеллумом, слева — сабля в ножнах, в подмышечной кобуре — браунинг. В чехле, притороченном справа к седлу, двустволка, заряженная картечью, слева сагайдак с луком и колчаном, сзади в седельных сумках боеприпасы и небольшой запас продовольствия, если проголодаюсь в пути. В общем, давно я не чувствовал себя таким большим и сильным.

Грунтовая дорога шириной метра четыре петляла между холмами, которые ярко выкрасила осень. Везде, где только есть возможность, разбиты поля. Выращивают гаолян, пшеницу, пшено, овощи… Урожай давно собран, но, пользуясь сухой теплой погодой, на многих участках копошились крестьяне. Завидев нас, прекращали работу и молча провожали взглядом.

В первый день привалы делали через каждые два-три часа на окраинах деревень, потому что путешественники сильно уставали с непривычки. Сперва спрашивали у крестьян коровье или козье молоко, пока не убедились, что здесь такой скот не разводят. Точнее, коровы изредка попадались в зажиточных дворах, но держали их на мясо и для производства бычков, которых кастрировали, превращая в волов — основную тягловую силу в этих краях. Зато крестьяне с удовольствием и сравнительно дешево продавали копченую свинину. Ее как раз заготавливали сейчас, забивая откормленных за лето поросят. Ночевали на постоялых дворах в больших помещениях с низкими деревянными нарами, застеленными соломой. Не знаю, кого там было больше — клопов или мышей.

Второй день дался труднее, а утром третьего все смотрели на меня так, будто предлагаю отправиться на казнь.

— Можете отдохнуть здесь до завтрашнего дня, — предложил я. — Но где гарантия, что за это время японца не перережут дорогу? Тогда попадем в плен или придется идти в обход. Продержитесь до вечера. Втянетесь, и с завтрашнего дня будет легче.

Они справились. Отдыхали, правда, на привалах дольше, но километров тридцать за день одолели. С утра четвертого не надо было никого подгонять. Теперь мужчину почти все время шли пешком и даже курили на ходу, хотя сейчас это считается дурным тоном. Старшие дети тоже начали покидать подводы, бегать вдоль каравана, смеясь. Это было самое интересное приключение в их жизни.

Видимо, мысль о перерезанной японцами дороге пришла мне в голову не просто так. На шестой день пути, ближе к полудню, я решил проехать вперед, посмотреть, где можно остановиться на привал. Проскакал трусцой с километр, после чего перевел коня на шаг. Впереди дорога поворачивала круто влево и дальше шла между низкими холмами. Я еще по старой привычке подумал, что здесь можно было бы устроить засаду, и остановился, чтобы осмотреть склоны. На топот копыт обратил внимание не сразу, потому что начал вспоминать, как в похожем месте напал на купеческий караван. В воспоминания вдруг ворвалось, что слышу эти звуки спереди, а не сзади, как обычно.

Их было трое. Наверное, разведка или конный патруль. Впереди скакал на коне «коровьей» масти, так любимой японцами, высший рядовой, судя по трем тонким красным полоскам на зеленых обшлагах, а следом, парой, два рядовых второго класса с одной тонкой желтой полоской. На головах темно-синие фуражки с высокой тульей и зеленым околышком с желтой эмблемой цветка сакуры, похожей на пятиконечную звезду, и коротким черным козырьком. У нижних чинов нет черного горизонтального узкого просвета на околышке, а у младших офицеров одни, у старших два, у генералов три. Вот где раздолье для снайперов, которых, как отдельной военной профессии пока нет. Штаны на японских кавалеристах были красные, сапоги высокие черные. Слева на поясе в железных ножнам слабозагнутый меч, который, как мне сказал капитан Павловский, называют кю гунто. Спереди — две кожаные сумки на тридцать патронов каждая. За спиной карабин системы Мурата тип двадцать два с подствольным магазином на пять патронов калибра восемь миллиметров с бездымным порохом.

Спрятавшись на склоне среди низких деревьев и высоких кустов, я позволил японскому патрулю проскакать мимо засады, после чего поразил их из лука с дистанции метров пятнадцать. Задние рядовые второго класса даже не успели понять, что произошло, поникли к шеям своих лошадей, а передний высший рядовой услышал шум за спиной, начал поворачиваться, одновременно правой рукой ловко снимая карабин. Из-за этого свалился с коня навзничь на дорогу, сломав древко стрелы. Он еще был жив, когда подошел я, пытался ослабевшими руками поднять карабин и направить на меня. Я ударом ноги выбил оружие, после чего оттащил раненого японского солдата в кусты, где и нанес удар милосердия, перерезав сонную артерию. Затем вернулся на дорогу, отвел оттуда в кусты две другие лошади с мертвыми наездниками, которых скинул рядом с первым. Сняв с трупов темно-коричневые ремни с патронными сумками и мечами в ножнах и стянув сапоги, вернулся на дорогу, где присыпал землей небольшую лужицу крови. Сейчас прохладно, трупы завоняют и будут обнаружены дня через два-три или дольше. По обломку стрелы в одном из них и форме повреждений у других сделают вывод, что убиты из луков — типичного оружия кочевников, то есть хунгузов, которые и обшмонали жертвы.

Приатачив добычу к седлам и привязав лошадей поводом к хвосту передней, я поскакал дальше по дороге, за поворот, потому что сзади слышался шум нашего каравана. Не надо, чтобы они знали об убийстве японских солдат. Тогда точно не проболтаются. Заехав за следующий поворот, где холмы по обе стороны дороги сходили на нет, я завернул в небольшой островок леса и оставил там трофейное оружие, сапоги, седла, попоны и упряжь, а лошадей перегнал через него и отпустил пастись в неглубоком длинном овраге. Кто найдет все эти богатства, тому и счастье. Или наоборот, если японские солдаты увидят их у нового хозяина.

Японские деньги может иметь любой, уликой не являются, поэтому оставил себе найденные в кармашках, пришитых к внутренним сторонам ремней, девятнадцать маленьких медных монет без дырок номиналом в один сен, название которых было отчеканено, в том числе, и на английском языке, четыре серебряных в пять сен и у высшего рядового аккуратно свернутую трубочкой банкноту в десять йен зеленовато-серого цвета со светло-коричневой, темно-серой, черной и красной раскраской. На одной стороне слева в овале изображен храм, справа — мужик в черной шапочке и с усами и бородой и везде надписи иероглифами, прочесть которые мне не по силам, на другой — в центре бегущий кабан между цифра десять на соприкосновении четырех вычурных кругов, напоминающих лепестки цветка, дальше надписи красными иероглифами, а выше рисунка крупно темным цветом на английском языке написано «Великая Япония» и ниже и мельче — «Обязывает к выплате предъявителю десять иен золотом». В одной йене сто сенов. Ее сейчас обменивают на полтора грамма золота — в два раза дороже, чем рубль. Когда я отправился в путешествие по эпохам, за рубль, который тогда презрительно называли деревянным, давали около трех йен.

Поехав еще немного по дороге, добрался до перекрестка, неподалеку от которого, восточнее, валялись конские «каштаны», свежие. Наверное, вывалил один из жеребцов японского патруля. Возле них скакали, чирикая, два воробья. Нет на них Мао Дзедуна!

Там я и дождался караван.

— Сделаем привал здесь? — спросил ехавший на первой подводе, бывший начальник железнодорожной станции Порт-Артур, облаченный в красно-оранжевую фуражку и черную двубортную шинель с расположенными поперек плеча, зелеными погонами с серебряными косыми полосками в два ряда, который за день проходил пешком от силы километр, и при этом вид у него был такой же смурной, как у лошади, которая тянула его.

Я показал на конские «каштаны» и сообщил:

— Оставил японский патруль, поскакавший в ту сторону. Так что нам надо убираться подальше и побыстрее.

Весть эта разнеслась по всему каравану. Возницы, не говорившие на русском настолько хорошо, чтобы понять мои слова, тоже догадались, что я сказал, и без понуканий начали постегивать своих малорослых лошадок. Никто не хотел застрять в этих краях надолго.

26

Мукден оказался средним городом по китайским меркам. Когда-то был столицей маньчжуров, но потом они захватили Пекин и перебрались туда. Возле железнодорожной станции находился русский поселок из одно-двухэтажных домов, по большей части деревянных, хотя попадались и гибриды — первый этаж из камня. Там были магазины, бани, парикмахерские, фотоателье, рестораны, церковь и даже гостиница «Амур», причем портье так и не смог ответить на мой вопрос, название это в честь бога или реки? Я снял номер люкс за четыре рубля, в котором были гостиная, спальня и отдельная комната с ночной посудиной и жестяным красным умывальником. Водопровод пока не добрался сюда, как и электричество. Улицы освещались газовыми фонарями. Каждый вечер фонарщик с лестницей на плече переходил от одного к другому, зажигая их, а утром тушил. Зато в гостинице была своя конюшню, причем, как постояльцу номера люкс, постой одной лошади был бесплатен, а за вторую надо было доплатить двадцать копеек в сутки.

Первым делом я сходил в русскую баню. Поскольку пришел первым из нашего каравана, а других посетителей не было, банщик успел от души отхлестать меня распаренным березовым веником. Потом подошли остальные, и я охладился в купели с холоднючей водой и отправился в ресторан, который назывался — да-да! — «Париж». Впрочем, официант во фраке, а не половой в переднике, как в трактире, заверил меня, что шеф-повар у них француз. Позже у меня были основания поверить ему. Я еще подумал, за каким чертом француза занесло в эти (е…я) далекие от цивилизации места⁈ Видимо, платили здесь намного больше, чем на его родине. Работало заведение до поздней ночи. В зале на невысоком помосте играл ансамбль из пианиста, скрипача и флейтиста. Мешали они не сильно, не сравнить с пьяными офицерами, составлявшими большую часть посетителей. Официант, достаточно гибкий для его лет пятидесяти, вручил мне толстое меню в кожаном переплете, в котором каждый вид блюд и вин был на отдельной странице с золотой виньеткой. День был постный, поэтому я, уставший от мясной пищи за время перехода, решил отдать дань религии и заодно сыграть в гастрономическую рулетку, поскольку многие названия были неизвестны мне. Под рюмку водки заказал знакомую осетрину с хреном, а вот под бутылку белого легкого сухого сотерна — загадочный борщок с дьяблями, оказавшийся французским свекольным супом, к которому подали гренки, натертые перцем и сыром, затем не менее неизвестное тюрбо отварное с голландским соусом, оказавшееся палтусом, и на десерт шарлот глясе из фисташкового мороженого — слои бисквитов с вареньем из красной смородины и мороженого. Всё это удовольствие обошлось мне с чаевыми в два рубля с полтиной — раза в два дороже, чем в недешевом порт-артуровском трактире. Порции были большие, из-за стола выбрался с трудом. До гостинцы прогулялся пешком по освещенной газовыми фонарями улице, хотя возле ресторана поджидали десятка два рикш-китайцев. Ночью мне снилось, что я завернул на перекрестке не в ту сторону и наткнулся на японцев, которые не поверили, что купюра в десять йен принадлежит мне.

На завтрак я продолжил играть в гастрономическую рулетку, заказав консоме. оказавшееся обычным куриным бульоном, с пирожками с капустой и гурьевскую кашу — похабную манку — с кедровыми орешками, запив привычным черным чая со свежим кренделем.

Поленившись побриться в номере, сперва отправился в «Парикмахерскую Паскулеску И. В.», расположенную на первом этаже соседнего каменно-деревянного двухэтажного здания, где обходительный курчавый валах, как сейчас называют румын, в белой рубашке с длинным рукавом и черных фартуке и брюках коротко подстриг меня и тщательно выбрил. Обычно я редко доверяю свою шею опасной бритве в чужой руке, но на этот раз сделал исключение и не пожалел. Рука у мастера была легкая. После опасной бритвы у меня долго «горит» кожа на шее и часто бывают порезы, а на этот раз ни одного и дискомфорта почти не было, может быть, благодаря компрессу салфеткой, смоченной теплой водой с «О-де-Колонъ (Вода из Кёльна) Освежительный товарищества Брокар и Ко» с непривычным для меня, но не раздражающим ароматом. Заодно мастер рассказал последние новости с фронта: Порт-Артур еще держится, а южнее Мукдена позиционные бои.

Следующим пунктом был расположенный рядом с железнодорожной станцией, впрочем, весь поселок возле нее, воинского склада — длинного высокого одноэтажного здания из красно-коричневого кирпича, образующего прямоугольник с арочным проездом в северной стороне, где по моей просьбе старший караула, ефрейтор, позвал штабс-капитана интендантской службы Ерёмина — сухощавого верзилу, который плавно покачивался на ходу из стороны в сторону, словно на высоких длинных волнах. Я передал ему привет от капитана Павловского, после чего быстро и взаимовыгодно продал лошадей вместе с упряжью, седлом и сумками за сто рублей и откат в червонец.

Полученные деньги стали частью оплаты билета на поезд, купленного в здание вокзала, где был большой зал с длинными деревянными скамьями и буфетом в дальнем конце и двумя окошками кассиров в ближнем, причем одно было закрыто и изнутри завешено темно-коричневой шторой. Во втором сидела смазливая девица с такими же мечтательными голубыми глазами, как у ее коллеги в Порт-Артуре. Скорый пассажирский поезд номер один на Москву стоял на запасном пути рядом с разгружающимся военным эшелоном. Мукден теперь был конечной станцией, но расписание не меняли, и отход по-прежнему был в воскресенье, то есть завтра, в час и пять минут дня по санкт-петербургскому времени. Часы на здании станции показывали именно его. Не знаю, какой здесь часовой пояс, не интересовался этим вопросом, потому что своих часов у меня до сих пор нет, отвык от них. Счастливых время не колышет. Билеты продавались во все три класса. На всякий случай я приобрел в первый, чтобы уж точно уехать. Какие-то у меня неприятные ассоциации со словом Мукден. Наверное, читал о нем плохое, но не мог вспомнить, что именно. Может, тоже окажется в осаде? Лучше в нем не задерживаться. Стоил билет на четырнадцать рублей и пятьдесят копеек дешевле, чем из Порт-Артура. Мне выдали зеленоватую картонку с текстом, частично напечатанным, частично заполненным рукой кассирши, без знаков препинания, но шрифтом разного размера и разделенным на строки по смыслу: «Билет для следования — по Восточной Китайской железной дороге — от станции Мукден до станции Москва — двадцать седьмого ноября — скорого поезда первого вагон номер один — (моя фамилия)». Назваться можно было кем угодно, паспорт не спрашивали. Место не указано, займу свободное.

Можно было купить сразу до Одессы, пересев в Москве в течение недели на любой, следующий туда, если будут свободные места, но я решил сперва провести несколько дней в будущей столице, посмотреть, что там творится. Может, укачу в Европу. Деньги у меня теперь были немалые. Война, как обычно, произвела перераспределение их, и на этот раз и в мою пользу.

27

Вагон первого класса синего цвета. Он единственный и прицеплен вторым от паровоза, сразу за багажным, куда пассажиры первого и второго класса сдают лишнюю поклажу. Имеет четыре (две по две) колесные пары, что обеспечивает уменьшение тряски. У остальных вагонов по две. Внутри два двухместных купе слева от прохода, потом салон, который пересекаешь по диагонали и еще три купе справа. В конце вагона туалет — умывальник над тумбой с оловянной миской и невысокий помост с дыркой по центру и приделанной к переборке внизу слева рукоятью, чтобы держаться за нее, когда сидишь орлом. Ни слива, ни туалетной бумаги, вместо которой сейчас состоятельные люди используют газеты, а остальные — листья, траву, солому… Освещение в проходах и салоне от подвешенных к потолку электрических ламп, которые с наступлением темноты зажигал проводник. В купе от настольной. Внутри у переборок два мягких дивана, обитых бархатом. Над ними зеркала. Еще выше сетки для легких вещей. Под узким окном маленький столик. Ни подушек, хотя в салоне на диванах есть кожаные, ни одеял, ни постельного белья. Предупрежденный заранее, я купил перьевую подушку и прихватил оба одеяла, с которыми путешествовал до Мукдена. Чтобы не было слишком скучно, накупил книг и газет.

Вагонов второго класса три. Они желтого цвета. Внутри почти, как в купейном вагоне моей молодости: два мягких дивана, оббитых сукном, а нам ними две полки, не поднимающиеся. За ними вагон-ресторан, тоже не сильно отличающийся от тех, к которым я привык, разве что стулья мягкие.

Вагоны третьего класса зеленые. Их пока пять. По мере приближения к Москве будет больше. Они похожи на плацкартные из моего прошлого-будущего. Все полки деревянные. Отличие в том, что нет столика, и полки не поднимаются, но раскладываются, образуя еще одно спальное место в проходе между ними. Три человека могут спать на первом ярусе ногами к боковым полкам, три — на втором. Боковые места с единственным отличием от будущих — верхняя полка не поднимается. Пассажиров из низшего класса не пускают без приглашения в высший. За этим строго следят проводники, которых сейчас называют кондукторами. Прогулки в обратном направлении не запрещены. Во время остановок я заглянул в желты и зеленый вагоны. В последнем табачный дым столбом, вонища, гомон, как в припортовой забегаловке. Кто-то жрет, кто-то режется в карты, кто-то тренькает на гитаре, кто-то болтает, а дети или плачут, или смеются…

Говорят, что есть еще и четвертый класс, серый, для военнослужащих. После третьего трудно представить, куда можно дальше опускаться. Разве что все места сидячие, причем прямо на полу. К счастью, к скорым поездам такие не прицепляют.

Кондуктором в синем вагоне был мужчина лет сорока, важный, как швейцар пятизвездочной гостиницы, и облаченный в черную фуражку с красным околышком и черный мундир с красными поперечными погонами и бронзовыми пуговицами, на которых были вместо привычного мне колеса с крыльями пересекающиеся топор и якорь. Если пароходы, как и паровозы, нуждались в топорах для растопки котлов, то на кой черт нужен на суше якорь⁈ Кондуктор, представившийся Петром Ивановичем или просто Иванычем, ответ на этот вопрос не знал.

Первые два купе в синем вагоне заняли бывший начальник железнодорожной станции Порт-Артур, его жена, болтливая толстушка, и два их сына четырнадцати и одиннадцати лет, по виду истинные балбесы. Оказывается, ему с семейством положен бесплатный проезд первым классом на место службы и обратно, иначе бы ехали, в лучшем случае, во втором классе. Возвращались они в Иркутск. Я занял первое купе после салона, так что почти не слышал соседей. Больше никто не ехал в нашем вагоне. Простому работяге надо полгода пахать на билет до Москвы в первом классе.

Ехали не спеша, в среднем выходило километров сорок в час. Стоянки были от двух минут на маленьких станциях до двух часов в Харбине, где паровоз отцеплялся, чтобы забункероваться водой и углем и почистить топку. Там, где стояка была продолжительной, в расписание, висевшем на стене в проходе, была пометка «Буфет». Можно было сходить в вокзальный ресторан и поесть. Цены там были ниже. Главное — вернуться в вагон с одним или двумя ударами вокзального колокола. Три оповещали: кто не успел, тот опоздал.

На станции Танхой наш поезд погрузился на железнодорожный паром-ледокол «Байкал». Построили его в Англии, в разобранном виде привезли сюда по железной дороге и склепали. Имел три паровые машины и почему-то четыре трубы. На нижней палубе три нитки железнодорожных путей, рассчитанных на двадцать пять вагонов; на главной — каюты трех классов, в которых располагались пассажиры поезда и те, кто хотел только переправиться через озеро; верхняя служила для прогулок, но день был холодный, немного ниже нуля, и ветреный, поэтому задерживались там ненадолго. Переход продолжался часа два с половиной.

Как мне рассказал кондуктор Иваныч, зимой, когда озеро покрывается толстым льдом, с которым ледокол не справляется, между двумя берегами организовывают зимник со столбами с фонарями и несколькими станциями для обогрева. Раньше перевозили только на санях, поэтому зимой один поезд ходил между Дальним и Мысовой на южном берегу озера, а второй между станцией Байкал, которая на северном, и Москвой. Прошлой зимой проложили по льду шпалы и рельсы и начали таскать по ним по одному вагону тройкой лошадей, а пассажиров и их багаж, как и раньше, переправляли на санях. Многие сильно замерзали. Сейчас строят железнодорожный участок в объезд озера с востока.

На станции Байкал поезд выгрузили, сформировали, пассажиры заняли свои места и поехали дальше по суше, чтобы часа через два застрять почти на час в Иркутске, где сошли мои соседи, и к поезду прицепили еще один вагон сразу за багажным, потому что был частным, принадлежал певице Анастасии Вяльцевой. Это имя не говорило мне ни о чем. Зато кондуктор Иваныч был от нее в восторге и всячески пытался увидеть. Сомневаюсь, что у него получилось, потому что певица не выходила из своего вагона даже на станциях, где стояли подолгу, а на вторую ночь его отцепили. Где точно, не знаю, проспал.

До Челябинска я оставался единственным пассажиром в вагоне. Там подсели два богатых купца, которые утром уходили в вагон-ресторан и вечером официанты и кондуктор Иваныч заносили их обратно. После Байкала поезд останавливался намного реже, хотя населенные пункты проносились мимо моего окна всё чаще, и только на средних или крупных станциях, где стоянки были не меньше десяти минут. Во время этой поездки я проникся огромностью России.

28

Поезд прибыл на Рязанский вокзал. В будущем я такого не знал. Унылое двухэтажное здание ничего не напоминало. Тут еще налетевшие со всех сторон носильщики и извозчики сбили с толку. Увидев, что пассажиров в вагоне первого класса всего семеро (в Уфе и Самаре подсели еще по два купца, составившие предыдущим компанию в вагоне-ресторане), большая часть ломанулась к вагонам второго класса, которые были почти полными.

Кондуктор Иваныч, проживший в Москве большую часть жизни, посоветовал мне остановиться в гостинице «Лоскутная» на Тверской улице. Я о такой не слышал, хотя пять лет учился неподалеку, на Тверском бульваре, двадцать пять, где все деревья подстригают ровно, умудрившись выскочить лохматым. Меня цепануло простецкое название, а по словам Иваныча она была шикарной, то есть дорогой. Из нее присылали на вокзалы двуконные коляски на четыре человека и багаж, и кондуктор, сопровождавший извозчика, встречал на перроне поезда, в первую очередь скорые. Он был в черной суконной поддёвке и фуражке, на околышке которой золотым шнуром были вышито название гостиницы. Я сказал, что собираюсь остановиться в «Лоскутной», после чего кондуктор, попросив меня подождать, уговорил двух моих соседей по вагону, которые немного заполдень были уже изрядно пьяны и согласны ехать, куда угодно, где наливают. Я нанял за гривенник крупного бородатого носильщика в форменной железнодорожной фуражке и фартуке поверх зипуна, на котором в районе сердца была прикреплена бляха с номером четырнадцать. Мои вещи были погружены на тележку с маленькими колесами, отвезены на привокзальную площадь, уложены в багажное отделение из железных решеток на крыше четырехместного омнибуса с литыми резиновыми шинами и накрыты брезентом.

Напротив через широкую площадь находились еще два железнодорожных вокзала. Я спросил у носильщика, как они называются, чтобы проверить свою догадку.

— Е тот, — показал он рукой на ближний, — Николаевский, на Петербург, а вон тот, — показал на дальний, — Ярославский.

Значит, Николаевский — это будущий Ленинградский, а Рязанский станет Казанским. Наверное, к моменту переименования второго и здание новое построят в восточном стиле.

Я сел в омнибусе по ходу движения, другие два пассажира напротив меня.

— А куда мы едем? — спросил вдруг один из них, лицо которого так опухло от пьянки, что даже глаза заплыли.

— Сказали, что там хороший ресторан, — икнув, ответил второй.

Россия, которую мы не потеряем.

Пока ехали до гостиницы, у меня в голове чередовалось вразнобой «это помню», «это не помню» и «помню, но не это». Единственное, что осталось неизменным — плотность потока транспортных средств, только вместо машин были самые разные конные повозки, от маленьких, элегантных, одноконных кабриолетов до длинных, тяжелых рыдванов и пассажирских конок, которые тянули по рельсам две пары битюгов. Трамваев не видел, но изредка попадались автомобили без крыши, лишь иногда складной верх над двухместным пассажирским сиденьем, и переднего стекла. Водители в кожаных шлемах, куртках и перчатках с раструбами и больших очках, закрывавших чуть ли не половину лица, ехали медленнее некоторых лихих конных троек. Никакой регулировки движения, хотя большая часть придерживалась правой стороны, но некоторые, как и в будущем, играли в шашки, маневрируя между попутчиками и встречными, не всегда успешно. Пару раз видел разборки с матом и размахиванием руками — всё, как в следующем веке.

Гостиница располагалась в самом начале Тверской, между переулками Обжорный и Лоскутный, от которого, видимо, получила название, в доме номер пять, неподалеку от Арсенальной башни Кремля, потому что улица была длиннее, начиналась до Моховой, а не от нее, как в будущем. Состояла «Лоскутная» из двух частей: левой, более старой, трехэтажной, оштукатуренной и потому серого цвета, с чугунным узорным балконом на втором этаже, средняя часть которого, опираясь на чугунные столбы, нависала над тротуаром перед парадным входом, и правой, поновее, четырехэтажной из красного кирпича. На входе стоял швейцар в красном с желтым мундире, больше похожий на генерала британской армии, чем многие, которых я встречал. Мне стало понятно, на кого пытался походить кондуктор Иваныч. Наверное, приходит сюда время от времени и любуется своим идеалом. По зову швейцара к омнибусу выбежала целая стайка подростков в черной форме и фуражках с названием гостиницы на околышке и потащила наш багаж в фойе.

Места там было много, как и кожаных диванов с подушками и кресел для постояльцев. Все дорогое и блестит в силу своей природы. Под потолком огромная люстра со стеклянными висюльками и электрическими лампочками с «капелькой» внизу, из-за которой по форме напоминали лимоны, сейчас выключенными, хватало света с улицы через высокие и широкие окна. На стойке работали сразу три портье: пожилой и два лет тридцати. Все трое улыбчивые и услужливые — патока ложками. Меня, видимо, как трезвого и непонятного социального статуса, а потому сложного постояльца, обслужил самый опытный.

— В каком номере желаете поселиться? — спросил он.

— В красном корпусе на втором этаже, — без раздумий ответил я.

В новом все должно быть не слишком старым.

— На втором этаже у нас номера люкс, и все заняты. Есть свободный люкс в этом корпусе, — сообщил он.

— Тогда на третьем этаже, — сказал я.

— Свободен полулюкс со всеми удобствами и телефоном за четыре с полтиной в день, — предложил пожилой портье.

О том, что телефоны уже вошли в быт, я знал от капитана Павловского, которого с помощью этого вида связи оповещали наблюдатели с Золотой горы о подходе моей джонки, и видел на вокзале в Мукдене приделанный к стене, громоздкий, деревянный ящик с полочкой для письма ниже раструба, в который надо говорить, с круглым железным динамиком, которую подносишь к уху, и рукояткой, которую надо покрутить, чтобы связаться с оператором. Оказывается, телефоны, по крайней мере, в крупных городах, расползлись даже по номерам дорогих гостиниц.

Как мне рассказали, работают телефонистами только незамужние девушки, как более внимательные, вежливые и редко имеющие дурные привычки. Рост должен быть не менее метр шестьдесят пять и длинные руки, чтобы дотягивалась до дальних гнезд панели коммутатора. Мужчины там не выдерживают, несмотря на зарплату около сорока рублей в месяц при восьмичасовом рабочем дне и одном выходном в неделю, как у высококвалифицированного рабочего.

— Подойдет, — небрежно бросил я и положил на стойку свой паспорт для регистрации в полиции.

— Сколько дней собираетесь гостить у нас? — со смесью удивления и настороженности поинтересовался он, открыв паспорт и увидев, наверное, место его выдачи или мой социальный статус.

— Пока не знаю. Надо уладить кое-какие дела и отдохнуть после двухнедельного путешествия на поезде из Порт-Артура, — честно признался я.

— Сейчас все только и говорят о мужестве защитников этой крепости! — с довольно искренним восхищением произнес портье.

— Да, этого у них не отнимешь, но со старшими командирами беда, одни немцы, — поделился я.

Иностранцы всегда виноваты в наших бедах, как и мы в их.

— Они везде! — улыбнувшись мне, как соучастнику, согласился он, после чего дал одному из подростков в форме ключ с номером двадцать три и проинформировал меня: — Он вас проводит. Паспорт вернем завтра. Ресторан на втором этаже, но можете заказать еду в номер по телефону, — и поинтересовался: — Умеете им пользоваться?

Я иронично хмыкнул в ответ и жестом показал пацанятам, которые занимались моим багажом, что можно начинать движение. На третий этаж поднялись на лифте немецкой фирмы «Карфлор». Кабинка была застекленной в верхней части и шахта лифта ограждена только металлической сеткой, видишь, мимо чего движешься, и людей на чугунной лестницу с замысловатыми перилами, выстеленную ковровыми дорожками красного цвета. Внутрь вместе со мной вошел только пацаненок с ключом от номера. Остальные поднимутся следующей ходкой. Внутри был еще один подросток в форме гостиницы, который сперва закрыл металлическую сетчатую дверь шахты лифта, затем деревянно-стеклянную двухстворчатую дверь кабинки.

Перед нажатием кнопки два, потому что первая была ноль, лифтер предупредил:

— Сейчас начнем подниматься.

— Мне надо испугаться⁈ — насмешливо поинтересовался я.

Рассказать бы ему, что чувствуешь, когда на скоростном лифте поднимаешься на сто второй этаж, а еще больше впечатлений при спуске оттуда.

— Нет, ваше благородие, — зардевшись от смущения, повысил он мой социальный статус.

Лифт еле полз, поэтому юный сотрудник гостиницы не удержался и полюбопытствовал:

— Ваше благородие, говорят, вы воевали в Порт-Артуре.

— Не долго. Убил всего трех самураев, — с важным видом сказал я и, порывшись в кармане штанов, достал последнюю японскую медную монету в один сен и подарил ее мальчишке, чтобы мои слова казались правдоподобнее. — Нашел у одного из них.

Не знаю, как ко мне будет относиться остальная прислуга, но, уверен, для всех гостиничных пацанов стал кумиром.

В номере, состоявшем из гостиной, спальни и санузла, было чистенько, стены с обоями, мебель из ясеня, покрытого лаком, большие зеркала в самых неожиданных местах, на окнах тюлевые занавески и бархатные темно-красные шторы. В туалете унитаз в виде чаши из желтоватого мрамора с толстыми стенками и педалью сбоку, при нажатии на которую происходил слив воды из приделанного к стене чугунного бачка, о чем мне сообщил одни из пацанят. У другой стены мраморная тумба-умывальник и вешалка с четырьмя парами идеально белых новых полотенец разной величины. Два самых больших, банных, были махровыми. На одном вышита желтыми нитками большая буква М, на другом — Ж. Видимо, первое для морды. Чуть дальше ванная с двумя надраенными, бронзовыми кранами в виде цветов с четырьмя лепестками, служившими вентилем, под которыми на полочке лежали два куска мыла, красное с ароматом роз и желтоватое с ароматом лаванды, и бронзовая пробка, которую я сразу вставил в отверстие и включил горячую воду.

Раздав пацанятам по медному пятаку, полученным на сдачу в железнодорожных буфетах и вагоне-ресторане, я разделил вещи на три части. В первой, оставленной на полу, была одежда, нуждающаяся в стирке. Вторую — чистое — разложил на полочках в объемном шкафу и повесил на деревянные тремпеля. Третью — одеяла, подушку, оружие, опустевшие чемодан и баул — поместил в большой комод расписанный под хохлому. После чего подошел к небольшому, меньше городских аппаратов в уличных будках в годы моей юности, черному железному телефону, висевшему на стене. На нем было написано желтой краской на русском языке «Шведско-датско-русское телефонное акц. общ.», а ниже латиницей «L. M. Ericsoon Co Stockholm». Сбоку на рычажке висела трубка с одним микрофоном и двумя динамиками, второй ниже, видимо, для длинноголовых. Рукоятки для кручения и вызова оператора не нашел.

Я снял трубку, тяжеловатую в сравнение с мобильного телефона фирмы «Эрикссон», услышал в динамике тихий гул, задумался, что дальше делать, и услышал милый женский голос:

— Добрый вечер! Чем могу помочь вам?

За окном, действительно, начало темнеть.

Я поприветствовал в ответ, после чего попросил:

— Барышня, соедините меня сперва с портье, а потом с рестораном.

Ответил с французским акцентом какой-то из молодых сотрудников:

— Слушаю вас, месье.

— Пришлите в номер двадцать три горничную, чтобы забрала одежду в стирку. Будет лежать на полу в гостиной, а я — в ванной, не беспокоить.

— Сейчас придет, месье! — заверил он.

Затем меня связали с рестораном, где заказал ужин через час в номер двадцать три. Выслушивать меню не стал, спросил, что посоветуют мясное. Решил не наедаться на ночь, поэтому остановился на холодном из рябчиков по-суворовски, седле английского барашка с картофелем разным (?) и салатом, мороженом пломбир (уже есть!) и бутылке бордосского красного шато грюе лафит тысяча восемьсот восемьдесят первого года.

После чего отправился в ванную, дождался, когда наберется наполовину, после чего лег в нее, не закрывая кран, пока не наполнилась почти до краев. В детстве и юности недолюбливал принимать ее. Душ мне нравился больше, но в нашей квартире, как в гостинице «Лоскутная», его не было. Так что сейчас, лежа в горячей воде, разомлевший, как бы возвращался в свою первую эпоху. Заодно корректировал свои планы на будущее. К черту заграница! Поживу в России в свое удовольствие. Денег у меня много, на несколько лет приятной жизни, а там посмотрим, чем заняться. Может, к тому времени меня опять перекинет в будущее или прошлое, и нажитое на чужом горе сгорит синим пламенем.

29

Как меня просветил гостиничный портье, извозчичьи повозки делятся на дрожки, пролетки и тарантасы, открытые или с поднимающимся, кожаным верхом, которые обычно показывали в советских фильмах, и экипажи, то есть закрытые кареты, одноконные, пароконные и т. д. От этого и зависели расценки на проезд. У каждого извозчика должна быть таблица с таксой, которую он обязан показать по первому требованию. Само собой, никто ничего не показывал, договаривались по обстановке. В Москве, как и в любом другом губернском городе, цена на извозчика начиналась с двадцати копеек. Дешевле могут довезти только до соседнего дома. Повадки наглые, как и у будущих столичных таксистов, в которых, видать, переселятся души извозчиков. Я нанял одноместные дрожки с поднятым верхом, потому что время от времени с неба сыпала сухая мелкая крупа, за два рубля на полдня, чтобы покатал меня по городу. Захотелось вернуться в будущее. Получалось скверно, хотя многие здания узнавал.

Кучер оказался болтливым и эрудированным в меру своего церковно-приходского образования, поэтому заодно был гидом, рассказывал разные истории о домах и учреждениях в них, порой интересные, но чаще смешные, или пикантные, или, не побоюсь этого слова, фривольные. Когда проезжали по Рождественке мимо доходного дома Третьяковых, кучер показал на вывеску банка «Лионский кредит», написанную на русском и французском, и поведал, что у них в подвале самые надежные стальные сейфы в Москве. Более того, на ночь подвал заливают водой из реки Неглинки, которая протекает по большой трубе неподалеку. Я прикинул, что время на заполнение и откачку будет уходить столько, что не останется времени воспользоваться сейфами, но, может, недооцениваю достижения нынешней техники. Заодно вспомнил, что у этого банка есть отделение в Одессе, и, когда дальше по пути попалось отделение Русско-китайского, приказал кучеру вернуться к предыдущему финансовому учреждению.

Перед входом во французский банк стоял швейцар в темно-синих с желтым шапке, шинели и штанах, заправленных в черные сапоги, рослый и крепкий, оправдывающий происхождение этого слова: раньше швейцарцев нанимали охранниками. Он поприветствовал меня на французском языке и открыл массивную дверь с большой бронзовой рукояткой. Внутри стоял второй швейцар в мундире и без головного убора, который тоже поздоровался со мной. Операционный зал был большой. Кассы отгорожены стеной из дерева, железных решеток и стекла. Окошек семь. Все кассиры в синих пиджаках. Возле четырех окошек стояли клиенты. По залу, где три темно-синих дивана, три столика, заваленных газетами, и пять темно-синих кресел, перемещались два молодых человека в синих костюмах, напоминавших мундиры.

Один из них метнулся ко мне и, радостно улыбаясь, обратился на русском языке с сильным французским акцентом:

— Доброе утро! Вы наш клиент или хотите им стать?

Уже заметил, что в России, особенно в больших городах, очень много иностранцев. Если в начале двадцать первого века среди них преобладали бизнесмены, желающие стать еще богаче, то сейчас беднота понаехала, чтобы жить не так плохо, как на родине.

— Скорее, второе, если у вас есть отделение в Одессе, как мне сказали. У меня счет в Русско-китайском банке, а в Одессе, куда я решил перебраться из Порт-Артура, у них нет отделений, — поведал я на французском языке.

— Да, есть, вас не обманули! У нашего банка имеются отделения почти во всех столицах европейских государств и крупных городах, а также в некоторых азиатских. Наш банк обеспечивает операции одесских зерноторговцев в Константинополе и покупателей хлопка в Каире и Александрии. Мы можем произвести межбанковский перевод за небольшую комиссию, — радостно затараторил он на родном языке, приняв меня за купца.

— Чужими деньгами расплачиваться легко! — шутливо произнес я французскую поговорку. — Лучше сам перевезу их.

— Это может быть опасно. Здесь столько грабителей! — попробовал надавить клерк.

— Если вы их не предупредите, то и не нападут, — все еще шутливо произнес я.

— Нет-нет, как вы могли подумать такое⁈ Безопасность клиентов превыше всего для нас! — приняв мои слова всерьез, горячо произнес он.

— Я пошутил, — сказал ему, иначе не умолкнет.

В Русско-китайском банке операционный зал был еще больше и кассовых окошек десять, хотя клиент был только возле одного. Там все говорили на русском. Мое желание закрыть счет, само собой, не обрадовало их, а забрать все наличными и вовсе расстроило. Не буду перечислять все способы, которыми пытались отговорить меня от такого безумного, по их мнению, поступка, но я был непреклонен, как и положено сумасшедшему, который, в отличие от них, знает, что будет со всеми российскими банками после тысяча девятьсот семнадцатого года. В конце концов, мне выдали вклад пачками по сто купюр, перехваченными накрест бумажными лентами с символикой банка, по одной пятисоток, пятидесяток и двадцатипяток, четыре сотенными и немного, так сказать, россыпью. В купюрах такого достоинства мое состояние казалось маленьким, теряющимся на дне саквояжа, купленного мной по пути в этот банк.

На выходе из него я переложил браунинг, с которым не расставался после высадки из поезда, из подмышечной кобуры в карман пальто. Кондуктор Иваныч нарассказывал мне страстей о криминальной ситуации в Москве, я даже подумал, что там сейчас так же, как будет через девяносто лет. Может, на окраине, на Хитровке, где он живет, оно так и есть, но в центре города тихо и спокойно. Кстати, Хитровский рынок, как я понял, находится внутри бульварного кольца, то есть в будущем станет самым центром города.

Кучер мигом и без приключений перевез меня на улицу Рождественка к банку «Лионский кредит». Тот же клерк встретил меня почти у двери и, когда я сказал, какую сумму собираюсь положить на счет, отвел в глухую комнату с двумя дверьми, освещенную люстрой в три электролампы, где были квадратный стол, накрытый темно-синей скатертью, и по мягкому стулу с каждой стороны. Через одну дверь зашли мы, через другую через минуту кассир лет сорока с узкой залысиной от лба и почти до затылка и очках с металлической оправой. В руках у него был сложенный мешочек из черной плотной материи, деревянные счеты с черными и белыми костяшками, лист бумаги, карандаш и бумажные ленточки. Он поздоровался, после чего не произнес ни слова, только в самом конце объявил итоговую сумму, полностью совпавшую с указанной мной. Несмотря на то, что ленты на пачках купюр не были нарушены, разорвал все и содержимое пересчитал по два раза. После первого подводил итог на счетах, после второго записывал карандашом на листе бумаги и перехватывал пачку своей бумажной лентой, не заклеивая, и бережно клал в черный мешочек. Делал это монотонно и без эмоций. Зато клерк, сидевший сбоку, между нами, облизывал взглядом каждую купюру.

Затем уже в операционном зале он оформил документально вклад и выдал мне расписку для одесского отделения. Предложил за полтора рубля получить у них чековую книжку. Она будет готова на третий день. Я отказался, потому что не знал, сколько пробуду здесь. Как-то не в масть мне была морозная погода после трех эпох в тропиках. Сделаю чековую книжку в Одессе, если будет нужна. Последние черт знает сколько лет привык оперировать наличкой.

Я дал клерку рубль на чай, и меня проводили до извозчика. Никому и в голову не пришло поинтересоваться, откуда у меня почти девяносто восемь тысяч рублей, не считая счет в американском банке и кубышку в номере гостиницы еще с пятью тысячами на мелкие расходы. Такого понятия, как отмывание денег, пока не существует. Все деньги чистые. Грязными бывают только ваши подозрения.

3

30

Прямого поезда до Одессы пока нет. Надо делать пересадку в Киеве, но билет можно купить сразу на весь маршрут, причем на первую часть его с плацкартой, то есть с указанием места, а на вторую без. Каждый день из Москвы отправляются по два поезда: скорый номер один и почтово-пассажирский номер три. Из Киева на Одессу три: скорый номер пять, пассажирский номер три и почтово-пассажирский номер триста семьдесят семь с вагонами и четвертого класса. Время между прибытием скорого поезда один и отправлением номера пять составляет пятьдесят минут. Как мне сказала кассир Курско-Нижегородского вокзала, откуда отправляются сейчас поезда на Киев, потому что Киевского вокзала пока нет, расписание составляют так, чтобы пассажирам скорых поездов приходилось ждать пересадку не более двух часов.

Вагон первого класса в поезде «Москва-Киев» отличался от того, в каком я ехал из Мукдена тем, что вместо салона были купе, и всего их, более узких, девять. Синих вагонов два, поэтому я попросил место во втором в предпоследнем купе, чтобы ехать одному, и не ошибся. Вагонов второго класса было три. Затем шел вагон-буфет, а не ресторан, и за ним микс, покрашенный наполовину в желтый, точнее, оранжевый цвет, потому что там ехали шестнадцать пассажиров второго класса, и наполовину в зеленый, потому что предназначался для шестнадцати пассажиров третьего класса. Полностью зеленых вагонов было пять.

Ехал скорый поезд так же медленно, с продолжительными остановками. В Брянске должны были стоять более часа, но прибывали туда ночью, поэтому я поужинал в вагоне-буфете. Там все было неприлично скромно в сравнение с гостиницей «Лоскутная», начиная от короткого меню с короткими, незамысловатыми названиями и заканчивая посудой из фаянса, а не фарфора, и столовых приборов из нержавейки, а не серебра для постояльцев номеров люкс и полулюкс. Кстати, гостиничный официант как-то пожаловался мне, что серебро не воруют, а вот чайные ложечки из стали и плетеные салфетки под стаканы с чаем или чашки с кофе улетучиваются в непотребных количествах.

Поскольку был предрождественский пост, который сейчас называют Филипповым, потому что начинается в день этого апостола, блюда в буфете только рыбные. Я съел винегрет из смеси кусочков малосольной семги с вареными свеклой и картошкой, и солеными огурцами, уху из стерляди, наваристую, но без картошки, запеченного судака и два бутерброда со сливочным маслом и черной икрой под чай с лимоном. С собой в купе прихватил бутылку клюквенного кваса, который раньше не пробовал, оказавшийся довольно приятным напитком.

Ночью несколько раз просыпался, когда прицеплялся вернувшийся с бункеровки и чистки паровоз. Машинист был то ли малоопытный, то ли пьяный, потому что толчки были такой силы, что я чуть не слетал с дивана. Утром позавтракал в постном буфете, а обедал на узловой станции Конотоп, где стояли почти час. Там пост блюли с учетом гастрономических предпочтений аборигенов, поэтому к запеченному свиному боку прилагалось много картошки и квашеной капусты с тмином.

В шестнадцать пятьдесят, минута в минуту, как подтвердили мои золотые карманные часы «Павел Буре», купленные в Москве, поезд прибыл в Киев, который я не узнал, несмотря на наличие реки Днепр. Город сильно изменился, как с моего пребывания в нем в составе дружины малолетнего князя Ингвара, так и в составе школьной экскурсии во времена СССР, когда был одиннадцати лет от роду. Двухэтажное здание вокзала из желтоватого кирпича было длинным, почти во всю пассажирскую платформу, и напоминало английский готический замок сразу с тремя донжонами. Зал для пассажиров первого класса был провинциально роскошен: не только лишь всё было громоздким и блестящим. В буфете меню длиннее ресторанного, даже свежие раки и немецкое пиво, которым я и посвятил минуты ожидания скорого поезда номер пять до Одессы, сидя за столиком у высокого прямоугольного окна. Мой багаж в это время находился по другую сторону стекол на тележке носильщика с нагрудной бляхой, которые дешевле московских. За двадцать копеек они готовы забрать ваш багаж из прибывшего поезда, поохранять до следующего и погрузить в него.

На посадку скорый поезд номер пять «Киев-Одесса» был подан минут за двадцать до отправления. Я успел добить пиво и раков, довольно крупных, после чего в сопровождение носильщика направился к синему вагону, оказавшемуся единственным, что навело на неприличные предположения. Если мест не хватит, придется заночевать в Киеве. Кондуктор в чистой и наглаженной, железнодорожной форме, мужчина лет тридцати с русыми гусарскими усиками и повадками жиголо, помог подняться в вагон перезрелой жопастой южанке с усиками чуть короче, после чего заулыбался мне.

— Вы как раз вовремя, осталось всего три места! — обрадовал он.

Я опять ехал в предпоследнем купе, но теперь не один. Соседом у меня был толстый губастый пожилой ашкенази с цепким взглядом полицейского. Приметил его еще во время посадки в Москве, но до Киева мы ехали в разных вагонах. Шая Лейбович Карапатницкий был почти моим коллегой — судовладельцем и заодно зерноторговцем. Возвращался из Санкт-Петербурга, где заказал две паровые машины для строящегося в Одессе на стапеле «Русского общества пароходства и торговли (РОПиТ)» парохода грузоподъемностью семьдесят пять тысяч пудов (тысяча двести тонн).

— И во сколько обойдется такой? — полюбопытствовал я, поскольку с американцем и евреем надо говорить о деньгах, но с первым, сколько он нарубил, а со вторым, сколько потратил.

— Шо тебе сказать⁈ Начинаешь — одни деньги, а чем дальше, тем больше. Думал, в семьдесят тысяч уложиться, но получится намного дороже. Одни паровые машины стоят целое состояние! Хотел одну, но главный инженер утверждает, что надо две. Зачем мне лишняя скорость за такие деньги⁈ — запричитал он.

— Дело не только в скорости. Иногда мощность спасает от беды, помогает преодолеть сильный встречный ветер или течение, — поделился я морским опытом.

— Вот и инженер так говорил. Думал, врет, мерзавец! — сказал судовладелец, а потом спросил: — А ты откуда знаешь?

— До недавнего времени был штурманом на португальском пароходе. Мы подорвались на мине возле Порту-Артура. Думал, вот не повезло, а оказалось, что судьба таким способом улыбнулась мне, — ответил я, после чего по просьбе собеседника поведал, как стал богатым, способным купить такой же пароход, какой строит он.

Правда, желания у меня такого пока не было. Менять жизнь богатого бездельника на джонку, пусть и железную, пусть и паровую — нет-нет-нет! Доживем до революции, тогда и порешаем.

И этой ночью я провел так же плохо, просыпаясь при сцепках паровоза с составом. Окончательно разбудил меня сосед, который встал ни свет ни заря и открыл дверь в коридор, отправившись в туалет. Когда он вернулся, поезд подошел к станции Раздольная, освещенной светом газовых фонарей. Здание было двухэтажным, новым или недавно оштукатуренным, небольшим и без затей, не сравнить с киевским вокзалом. Впрочем, и населенный пункт был на порядки меньше. В коридоре послушались голоса пассажиров, которые собирались перебраться по платформе в вагон-буфет, работающий с шести утра до одиннадцати ночи. Безопасных переходов между вагонами пока нет, хотя закрытые тамбуры с обоих концов каждого уже есть. Шая Лейбович Карапатницкий умотал вместе с ними. Пожрать он был горазд, ужинал часа три, причем заказывал только самое дешевое.

Стоянка была короткой. Я понял, что не успею помыться и одеться, поэтому полежал еще какое-то время и только потом решился начать новый день. Бриться в тряском поезде не отважился, только умылся. Одевшись, посидел немного, глядя в окно, за которым только начинало светать. Степь да степь кругом и еще домишки-мазанки. От скуки достал газету «Кiевскiя новости», купленную на перроне у мальчишки-разносчика за пятак (две копейки на чай). Освещения из коридора через открытую дверь купе хватало, поэтому не стал звать кондуктора, чтобы принес керосиновую лампу. Ну её, вонючую. На первой страницы в толстой черной рамке сообщалось, когда состоится вынос тела дамы с нерусской фамилией. Наверное, оставила большое наследство, потому что такое объявление стоит дорого. Рядом было пафосное сообщение, что русская армия громит врага на подступах к Порт-Артуру. При этом гора Высокая уже захвачена японцами и русский флот уничтожен. Журналисты редко дружат с географией и еще реже с логикой. Судьба у них такая, потому что хорошие отношения с этими двумя дисциплинами помогли бы им найти правильный жизненный путь. Самое интересное было в конце газеты — брачные объявления. У меня появилось подозрение, что их пишут юмористы на зарплате. «Барышня, светлая блондинка, очень хорошенькая и стройная, хотела бы выйти замуж. Предупреждает, что имеет „грех“. Кто без греха, пусть кинет в нее камень. „Унтер-офицер желал бы сочетаться брачными узами с девицей, имеющей свой капитал. Свадьба за счёт невесты“. Правильно, потому что ей нужнее замуж, вот пусть и платит. „Только что кончившая гимназию девица желает выйти замуж за холостого и бездетного вдовца с состоянием. Возрастом не стесняться“. Чьим возрастом — ее или его⁈ „Вдовец сорока двух лет желает жениться на девушке 'без прошлого“. Образованный, знает музыку. Тёща нежелательна». Не побывав на похоронах тещи, не познаешь все радости жизни…

Я оторвался от чтения, чтобы обдумать, связано ли знание музыки с нежелательностью тещи, и увидел, как мимо приоткрытой двери моего купе прошли двое молодых мужчин в черных шапках и пальто, как у железнодорожников. Оба глянули на меня и проследовали дальше. Я было вернулся к чтению газеты, как вдруг понял, что шли они из задней части вагона. Попасть туда можно было или пройдя мимо меня ранее в обратную сторону, а я их не видел раньше, или перебравшись из вагона второго класса, но все три двери в тамбуре, задняя и две боковые, были закрыты на ключ. Я ради интереса проверил это еще вчера. Хотелось плюнуть на шпалы или в столбы, убегающие назад. Наверное, у железнодорожников есть ключ-самоход, и зачем-то, рискуя жизнью, спешат к машинисту поезда или делают служебный обход. Ладно, это их проблемы.

Я как раз читал о князе девятнадцати лет с капиталом в сто тысяч рублей, который искал девицу, интеллигентную и при таком несчастье еще и с капиталом в пятьдесят тысяч, когда через одно купе от моего негромко вскрикнул мужчина. Там ехал тип с бледным бабьим лицом и грустными глазами вдовы. Я подумал, что болезный ударился выступающей частью тела об острый твердый предмет. Через пару минут мимо моего купе прошли в обратную сторону двое в черном, причем один нес саквояж из коричневой кожи. Тут я и заметил, что у них нет ни погон, ни кокард, ни пуговиц с топором и якорем.

Не знаю, что меня подтолкнуло. Явно не желание помочь жертве грабителей. Наверное, от скуки я достал браунинг из черного кожаного дорожного несессера с туалетными принадлежностями, лежавшего на сетке над моей полкой, и метнулся в тамбур.

Один из грабителей возился с замком боковой двери, а второй с саквояжем в левой руке обернулся на шум и выхватил правой из кармана массивный кастет с шипом на каждом кольце для пальцев. Увидев направленный на него пистолет, скривился и сразу опустил правую руку.

— Урони кастет и саквояж на пол, и оба поднимите руки и повернитесь лицом к двери, — приказал я, предупредив: — И не надо геройствовать, а то пристрелю.

Первый оставил в покое замок и задрал лапы кверху. Второй сперва выронил кастет и саквояж, а потом последовал примеру подельника.

От них воняло ядреным махорочным дымом и свежим пивным перегаром. У первого в кармане пальто лежал вороненый револьвер смит-вессон тридцать восьмого калибра с коротким стволом длиной три с половиной дюйма и барабаном на пять патронов, у второго — два кожаных бумажника, темно-коричневый и красный с золотой монограммой на одной стороне с замысловато переплетенными буквами М и В, набитые мелкими купюрами. В саквояже ничего интересного я не обнаружил, но и рылся недолго.

Толкнув стволом пистолета первого грабителя, приказал:

— Открывай дверь, — а когда он, немного повозившись, сделал это, потребовал: — Прыгайте.

Оба десантировались по ходу поезда и очень удачно. Видна сноровка, не первый раз делают это. Вслед им полетел саквояж, в который закинул кастет и пустые бумажники, чтобы не совсем уж зря старались. Револьвер и деньги — восемьдесят шесть рублей и мелочь — стали моей добычей. На них нет монограмм, не докажешь, что не мои. Дорогу из Москвы в Одессу (пятьдесят восемь рублей пятьдесят шесть копеек и двадцать два рубля девяносто пять копеек), включая все дополнительные расходы, я отбил с лихвой.

Оставив в своем купе пистолет и трофейный револьвер, я пошел посмотреть, что там с жертвой. Бабьелицый лежал на полке на боку, свесив ноги. Из рассеченного лба на белую подушку натекло красной крови, как из зарезанного кабана. Меня всегда удивляло, откуда во лбу столько крови? Там же только шкура и кость. Рану была жуткая, но, скорее всего, не опасная, потому что лобная кость не проломлена.

— Кондуктор! — как можно тревожнее заорал я. — Сюда! На помощь!

Обладатель гусарских усов выбрался из своей узкой коморки и, что-то дожевывая на ходу, заспешил ко мне. Через одно купе от того, где я стоял, выглянула женщина средних лет с добрым лицом, легким цветастым платком на голове и в глухом длинном темно-коричневом дорожном платье.

— Что случилось, сударь⁈ — спросил он, дожевав до подхода ко мне, увидел окровавленного пассажира, охнул, перекрестился и плаксиво промычал: — За что это мне, господи⁈

— Он живой, — успокоил я.

— А что случилось? — уставившись на меня, как на преступника, строго задал вопрос кондуктор.

— Могу только предположить, что его ограбили. По коридору в эту сторону прошли два типа в черных пальто, которых я принял за ваших коллег, и через несколько минут вернулись. Я еще подумал, откуда они взялись и куда направляются? Пошел к тебе, чтобы рассказать о них — и увидел это, — рассказал я.

— Я тоже их видела! Сразу подумала, что у них нехорошее на уме! — подтвердила женщина.

— Бог мой, нас же предупреждали о двух разбойниках! — обреченно воскликнул кондуктор.

— Его надо перевязать, а то истечет кровью, — подсказала женщина, но сделать это сама не решались.

— Сейчас перемотаю, — предложил я и взял с сетки длинное хлопковое полотенце.

— А вы умеете? — спросила она.

— Приходилось. Из Порт-Артура еду, — ответил я.

Сейчас слово Порт-Артур — пароль в сердца русских людей. По мнению обывателей, любой из этого города-крепости просто обязан уметь убивать и оказывать первую помощь.

Пока я перевязывал голову пострадавшему, который начал приходить в себя, по крайне мере, замычал от боли, кондуктор сходил в задний тамбур и, вернувшись, сообщил:

— Дверь там открыта, спрыгнули на ходу. Нас начальник предупреждал, чтобы были внимательны на перегоне от Раздельной до Одессы, потому что здесь постоянно шалят, а я проморгал, — и сделал печальный вывод: — Теперь уволят!

— Не уволят. На время переведут в третий класс, — подбодрил я.

— Это еще хуже… — печально молвил он. — Столько сил и денег потратил, чтобы пробиться в первый класс — и на тебе!

Женщина начала читать ему лекцию на тему «Что такое не везет и как с ним бороться», а я пошел в туалет, чтобы смыть кровь с рук и сказать самому себе ритуальное: «Ах, Одесса, я узнаю тебя!».

31

В сравнение с Москвой она почти не изменилась. По крайней мере, железнодорожный вокзал и площадь перед ним те же. Разве что тротуары выложены плиткой или, как улицы, брусчаткой. Извозчиков на привокзальной площади было несколько десятков. Не меньше половины их бросилось ко мне. Пассажиры первого класса добирались до Одессы быстрее остальных, потому что паровоз въезжал в тупик перед зданием вокзала и синий вагон оказывался ближе всех к нему, и обычно первыми выходили в сопровождение носильщика на площадь.

— Куда поедем, барин? — спросил самый шустрый.

Как я уже понял, любой потенциальный пассажир для извозчика — барин, а после поездки социальный статус менялся в зависимости от наличия и суммы чаевых.

— В «Бристоль», — ответил я.

Эту гостиницы посоветовал мне Шая Лейбович Карапатницкий. После того, как он описал, где находится и какая она, я понял, что это будущая «Красная», в которой моя рота отмечала окончание мореходки. Было интересно пожить в ней и как бы вернуться в молодость.

— За рубль домчу мигом! — заверил он.

— До нее ехать десять минут не спеша по прямой, так что и за двадцать копеек довезешь, — сказал я.

Одессит обязан швыряться деньгами, но экономить на мелочах.

Толпа самых наглых тут же отвалила от меня к другим пассажирам и при этом обогнула по дуге, как вшивого, моего бывшего соседа по купе, видимо, зная, что тоже не шлемазл и даже более того.

Остался только хозяин пролетных дрожек или попросту пролетки с опущенным верхом, сухощавый бородатый мужичок лет сорока пяти в заломленной на бок, шерстяной шапке-колпаке и зипуне, судя по акценту, выходец из средней полосы России:

— Садитесь, барин, отвезу за два гривенника.

Вместе с носильщиком он погрузил мои вещи, которых стало меньше. Подушку и одеяла я подарил кондуктору, у которого жизнь стала интересней. Пролетка была с черным кожаным сиденьем, старым, потрескавшимся, из-за чего казалось, что покрыто паутиной. Зато рессоры были хорошими, на брусчатой мостовой трясло не сильно.

Понурая гнедая лошаденка пропустила паровозик с высокой и как бы вздувшейся трубой, который тащил по рельсам три деревянно-стеклянных вагона-империала (с местами и на крыше) с пассажирами — наверное, местный вариант трамвая — в сторону моря, поскакала трусцой по улице Пушкинской. Почти в противоположном конце ее, на пересечение с улицей Полицейской, находилась гостиница «Бристоль». Мне показалось, что ничего здесь не изменилось: те же дома по обе стороны, те же толстые высокие каштаны, сейчас полуголые. Разве что асфальта нет и люди одеты по-другому. Возле одного дома дворник в военной фуражке без кокарды и в черном фартуке поверх старой солдатской шинели без погон сгребал в кучу разлапистые светло-коричневые листья на тротуаре, выложенном квадратными синевато-серыми плитами. Время было около девяти часов утра. Людей на улицах мало. Большая часть уже работает, служит, учится…

На перекрестке с улицей Успенской, которая после революции станет Чичерина и на которой я проживу несколько лет в экипаже мореходки, нес службу конный полицейский. Раньше мне попадались только пешие. То ли этот обеспечивал проезд какой-то важной персоны, то ли его начальство решило, что одна голова — хорошо, а две — лучше. И человек, и животное были неподвижны, благодаря чему казались памятником, сбежавшим с постамента.

На месте филармонии было другое здание, одноэтажное, с высокими арочными окнами и высоченным арочным главным входом, придающими сооружению восточный колорит. Как поведал извозчик, в нем располагается Новая купеческая биржа. Что ж, шумный базар — дело восточное.

Насколько я помню, гостиница «Красная» в советское время имела цвет названия только на первом этаже, а выше была бледно-розовая с белым, а у «Бристоля» стены желтовато-серые с белыми полосами. Белыми были и кариатиды по бокам от главного входа, поддерживавшие головами и одной рукой опоры балкончика над ним, а второй, ближней к двери, схватились за чугунные петли, из-за чего напоминали пассажиров тряского трамвая. Швейцар был в черной папахе и длинной, ниже колена, красной шинели с блестящими бронзовыми пуговицами в два ряда, из-под которой выходили черные сапоги с ровными голенищами, без «гармошки» в три-пять складок, как у щеголей-пролетариев. Убедившись, что пассажир пролетки прибыл именно к ним, швейцар обернулся к двустворчатой деревянной двери со стеклянными вставками в верхней части и длинными, с метр, рукоятками из бронзы, и молча кивнул. Тут же на улицу выбежали два подростка лет четырнадцати-пятнадцати в черных фуражках с названием гостиницы на околышке, красных коротких курточках с бронзовыми пуговицами в один ряд и черных шароварах, заправленных в короткие черные сапожки. Схватив мой багаж, понесли его внутрь мимо швейцара, державшего дверь открытой.

Я заплатил извозчику двадцать пять копеек и предложил:

— После обеда мне нужно будет покататься по городу до вечера. Заплачу два рубля.

— Обязательно приеду, барин! — обрадовался он.

Уже начиная с фойе, становилось понятно, что «Бристоль», не побоюсь этого слова, изящней «Лоскутной». Чувствовалась в нем южная наполненность светом, воздухом, яркими красками. Это при том, что в советское время гостиница казалась мне казённой, мрачной. Электричество, телефон и лифт в наличии. И прислуга вышколеннее. Несмотря на то, что я не похож на большую часть их постояльцев, как догадываюсь, купцов и биржевых маклеров, оба портье в возрасте немного за тридцать встретили меня улыбками.

— В каком номере желаете остановиться? — спросил один из них, обладатель тонких коротких черных усиков уголками вниз, хотя шевелюра у него была буйная.

— С ванной и телефоном. Лучше на третьем этаже с окнами на Полицейскую, — уверенно произнес я, прикинув, что на втором наверняка номера люкс, а зачем мне так много и дорого⁈

Пока портье просматривал список свободных номеров, его коллега с более «взрослыми» усами поинтересовался:

— Вы останавливались у нас раньше?

— Нет, знакомый посоветовал, — ответил я.

— Есть такой номер. Один остался. Три восемьдесят в день, — радостно оповестил первый портье. — Возьмете?

— Конечно, — согласился я и положил на стойку таможенный паспорт. — Пробуду у вас несколько дней, пока не найду постоянное жилье.

— Я прикажу, чтобы вам каждый день приносили «Одесский листок» с объявлениями. Там часто бывают предложения по квартирам, — пообещал второй.

Несмотря на всю вышколенность, первый портье не смог скрыть удивление, ознакомившись с записями в моем паспорте. Я подумал, что поразило его то, что какой-то штурман снимает у них номер. Оказалось, что больше заинтересовало место выдачи.

— Извините за любопытство, вы давно из Порт-Артура? — немного смущаясь, поинтересовался он.

— Выехал пятнадцатого ноября, когда японцы захватили гору Высокую и начали обстрел города не только из осадной, но и из обычной артиллерии. Оставаться там дальше было слишком опасно. На джонке, на которой я вывозил гражданских из Порт-Артура в Чифу, переправился в китайский Хулудао, оттуда по суше верхом на лошади, объезжая захваченные японцами территории, добрался до Мукдена, а дальше на поезде до Москвы и потом сюда, — подробно рассказал я и не удержался о хвастовства: — В одном переходе от Мукдена нарвался на японский патруль и убил из засады трех солдат.

Оба портье и оба мальчишки, которые принесли мой багаж, посмотрели на ружье в чехле, потом на меня, потом опять на него.

Я кивнул, подтверждая их предположение, и добавил ёмкую подробность:

— Патроны были заряжены волчьей картечью.

В общем, и в этой гостинице я получил свою минуту славы.

Номер тридцать шесть был меньше, чем в «Лоскутной», всего одна большая комната с кроватью, диваном, столом, тремя стульями и тумбочкой с телефоном и санузел с унитазом-«тюльпаном», умывальником, сидячей ванной и всего четырьмя полотенцами на вешалке. Настольный, деревянно-металлический, покрытый черным лаком телефон, раза в два больший, чем в годы моей молодости, был фирмы «Эрикссон», с такой же, как у настенного, трубкой с двумя динамиками и срабатывал после снятия ее. Рядом стоял черный высокий узкий деревянный стаканчик с двумя остро заточенными карандашами и лежали стопка маленьких листов бумаги для записей, путеводитель «Одесса и ее окрестности» тысяча девятьсот девяносто второго года издания и приклеенный в картонке лист с перечнем адресов, не меньше трех десятков.

— Что это за адреса? — спросил я у мальчишек, которые принесли мой багаж.

Оба сально ухмыльнулись, и тот, что выглядел старше, ответил:

— Для одиноких мужчин.

— Бордели, что ли? — задал я уточняющий вопрос.

— Ага! — радостно ответили они хором.

— Мне пока бесплатно дают, — не удержался я и похвалил себя еще раз.

Хвастун может быть не одесситом, но одесситу деваться некуда.

32

Питание в ресторане гостиницы «Бристоль» было на высоте и при этом намного дешевле, чем в Москве. Правда, взял я то, что в будущем будут называть комплексным обедом — стандартный набор из пяти блюд всего за полтора рубля: паштет из гусиной печени, потаж крем де валяй (суп из курицы со сливками), жареная камбала-глосса, беф-эстуфато (тушеная говядина) и чашка кофе с молоком, который я не употребляю, поэтому заменил на стакан чая с лимоном. За рюмку ледяной водки пришлось доплатить двадцать копеек и плюс чаевые — всего два рубля.

Извозчик уже ждал меня:

— Куда поедем, барин?

— Я в детстве жил в Одессе. Хочу посетить памятные места. Давай сперва на Дерибасовскую, и не спеши, — сказал я.

Все было так и не так, как раньше. Казалось бы вот оно, как в будущем, а потом вдруг бац — и неизвестное прошлое. Складывалось впечатление, что в одну Одессу нельзя приехать дважды. Поражало количество киосков, продававших все подряд, и чистильщиков обуви, будто люди здесь выходили из дома только для того, чтобы купить мороженое или газету, почистить обувь и сразу вернуться.

В доме номер четыре была канцелярия градоначальника Одессы, а в следующем по этой стороне проживал он сам. Нехило так устроился в длинном двухэтажном белом особняке с башенкой, покрытой жестью! На углу Ришельёвской начиналась конка до Ланжерона. Проезд в один конец стоил пять копеек, о чем громко кричал кондуктор, хотя все наверняка и так знали. Видимо, делал это в рекламных целях, потому что в вагоне было всего два пассажира.

Пивной бар «Гамбринус», в котором я провел много приятных часов в компании однокурсников и не только, отсутствовал от слова совсем. В здании сейчас гостиница «Франция». В годы моего курсантства бокал пива там стоил тридцать три копейки, ровно в полтора раза дороже, чем в других пивнушках города, но в нашей среде было особым шиком оттянуться в «Гамбурге», как мы называли. Может быть, потому, что в нем, единственном подобном заведении города, был туалет. Не знаю, в чем заключался скрытый иезуитский план советских властей, строивших пивные бары без туалетов. Может, хотели, чтобы отливали в своих квартирах (всё лучшее — семье!) или милиция не скучала, потому что делали это в подворотнях соседних домов, жильцы которых звонили в правоохранительные органы о злостных нарушителях общественного порядка и требовали наказать. Прилетала «канарейка», как называли машины патрульно-постовой службы из-за желто-синей раскраски, и ловила кого-нибудь или, что случалось чаще, пыталась. Милиционеры успевали заметить, как несколько курсантов возвращались из подворотни в бар, забегали следом, а там в клубах густого сизого табачного дыма, от которого резало в глазах, почти все в сине-черной морской форме, пойди угадай! Обычно появление наряда, зная, причину и чем все закончится, встречали дружным гоготом. Как ни странно, милиционеры тоже смеялись. В те времена в Одессе кто не дружил с юмором, тот рогуль, то есть понаехавшая, тупая деревенщина. Извозчик подсказал, что неподалеку есть пивной бар с таким названием. Наверное, тот, что описал Куприн, но мне туда не надо.

Мы поехали на находившуюся рядом улицу Гоголя. Я не знал, как она сейчас называется, поэтому подсказывал дорогу извозчику. Оказалось, что улица уже или все еще в честь русского писателя. Мы подъехали к трехэтажному дому номер двадцать три, где на втором этаже в двухкомнатной квартире с черного ход, отгороженной от большой коммуналки, будет жить старший брат моего отца и куда я буду приходить иногда во время самоволок. В увольнение был всего раз, после чего решил не утруждать себя и проверкой внешнего вида и получением увольнительного билета, который так и остался девственно чистым и немятым до окончания училища, уматывал в город, когда выпадала возможность и в любом виде, по большей части далеком от того, что нравился командиру роты. Скажем так, дом показался мне знакомым. Заходить во двор не стал, потому что оттуда выехала телега золотаря с большими бочками и закрепленным под углом черпаком на длинной ручке. Судя по ароматам, вывозила накопившееся в общественном сортире с несколькими, не помню точно, кабинками. В большей части Одессы все удобства пока во дворе.

Дальше мы поехали на Канатную, где на углу Карантинного спуска стояло новое, еще, как мне показалось, пахнущее краской здание Одесского училища торгового мореплавания, которое позже назовут Одесским мореходным училищем министерства морского флота. Пока есть только старый корпус и на его стене нет барельефа Героя Советского Союза подводника Александра Маринеску. Я слез с пролетки, прогулялся вдоль здания, вспомнив, что на другой стороне спуска вместо двухэтажного дома будет швейная фабрика Черноморского пароходства с большими светлыми цехами, в которых работали женщины. С четвертого этажа, где была аудитория моей группы, они отлично просматривались, и на скучных лекциях заменяли телевизор, по которому показывали сериал о швеях, перевыполнявших производственный план.

Вернувшись к парадному входу, увидел, что из здания выходят два юноши лет восемнадцати в черных флотских фуражках и шинелях. На плечах черные накидки с белой шелковой подкладкой, а на ногах черные сапоги с короткими голенищами, малость сморщенными, видимо, по молодежной моде. Один был толстым и длинным, второй худым и маленьким, словно дон Кихот и Санчо Панса поменялись весом.

— Господа, не расскажите, на кого вы учитесь? — обратился я.

— На штурманов дальнего плавания с правом управлять пароходом, — ответил худой коротышка, который, как я догадался, был в этой паре лидером.

— Сколько лет надо учиться и платно или нет? — задал я вопрос.

— Три года с ноября по март, а на лето устраиваешься на работу матросом. За каждый год надо заплатить сто двадцать пять рублей, — рассказал он.

Примерно столько же учился я, только был на полном государственном обеспечении и получал смешную стипендию в девять рублей, которой хватало на один, а если не повезет, то на пару походов в пивняк.

— Хотите поступить к нам? — поинтересовался длинный.

— Да вот думаю, надо ли мне это? У меня дядя был капитаном, натаскал меня, и я почти год проработал штурманом на португальском пароходе «Мацзу», пока он двадцать третьего апреля не подорвался на мине и не затонул возле Порт-Артура. Когда война закончится, смогу поехать к судовладельцу в Макао. Сообщил ему письмом о гибели парохода, он написал, что возьмет меня на другой, — рассказал я.

— Ух, ты! — удивленно воскликнул похудевший Санчо Панса.

— Можешь экстерном сдать, — подсказал раздобревший дон Кихот.

— Точно! У нас один капитан в прошлом году так сделал, — подхватил его друган. — Поговори с директором училища коллежским асессором Логвином Логвиновичем Гавришевым.

Коллежский асессор — это восьмой ранг, капитан по-военному, ваше высокоблагородие.

— Дальше по улице книжный магазин Минухина. В нем продаются учебники по штурманскому делу, написанные нашим директором. Здорово помогут! — подмигнув, подсказал коротышка.

— Намек понял! — улыбнувшись, произнес я и распрощался с ними.

По пути в гостиницу думал, ввязываться в эту авантюру или я и так самый умный?

33

Первым делом надо было решить квартирный вопрос. Гостиница — слишком суетное и затратное место. Хотелось поселиться рядом с морем, чтобы пешком ходить на пляж летом, и неподалеку от центра, чтобы зимой не скучно было, и в квартире со всеми удобствами, к которым я стремительно привык — восстановились дурные привычки, приобретенные в стартовой эпохе. Риэлтерских фирм пока нет или просто не попадались мне на глаза, поэтому приходилось искать самому. В газетах «Одесский листок» и «Одесские новости», которые мне приносили в номер по утрам, и я их просматривал за завтраком, попадалось по одному, редко больше объявлению. Телефон не указывался, видимо, по причине отсутствия. Приходилось ехать туда. Смотрины были короткими, потому что реальность отличалась от написанного в газете. После этого я приказывал извозчику везти на те улицы, где хотел бы жить. Иногда на воротах или стене дома висело объявление о сдаче жилья. Можно было и у дворников спросить.

В тех домах, которые интересовали меня, было по два и более работника метлы и лопаты. Точнее, один был страшим и занимался домовыми книгами, регистрацией в полиции и раздалбыванием младших, которых называют подручными. Во время исполнения обязанностей они носили фуражку с кокардой (картуз), фартук, овальную бляху на цепочке с указанием должности (старший или просто дворник), названием улицы и в центре номер дома и свистком для вызова городового. Дворники знали все предложения в нескольких соседних домах, а порой и на всей улице.

Общался с ними извозчик, который, распрощавшись с железнодорожным вокзалом, теперь дежурил у гостинцы «Бристоль», несмотря на то, что, кроме меня, его, скажем так, неброскую пролетку мало кто нанимал. Разговор с дворниками велся так, будто меня рядом нет. Извозчик вскоре знал мои требования к жилью лучше меня. Имя у него было редкостное по скрытым смыслам — Павлин.

— Барин так назвал. Мы из крепостных, — признался извозчик.

Однажды утром я открыл «Одесские новости» и увидел там на первой странице большое объявление, причем в рамке, что говорило о финансовой серьезности разместившего. «Дача Отрада. Д. Халайджогло (бывш. Томазини), по Французскому бульвару, у станции юнкерского училища. Отдаются на летний сезон и на весь год заново отделанныя квартиры о двух, трех, четырех, пяти, шести, семи, восьми и девяти комнатах со всеми удобствами, паровым отоплением, правом морских купаний, по весьма умеренным ценам. О ценах и условиях узнать там же в течение всего дня».

После завтрака я сел в пролетку Павлина и поехал узнавать, насколько отличается реальность от объявления. С Пушкинской перед железнодорожным вокзалом мы повернули налево и покатили по Порто-Франковской. Раньше эта улица была границей вольного порта Одесса, при выезде из которого надо было заплатить пошлины на все товары. В конце Порто-Франковской по правой стороне находилось Одесское пехотное юнкерское училище — одно высокое, трехэтажное, запоминающееся здание и несколько поплоще, огражденные каменным забором. В него принимают после начальной школы и за три года делают офицером. В военное училище берут только с полным средним образованием и учат два года. Мне кажется, если человек решил стать офицером, его остается только научить ходить строем.

Затем мы повернули направо, на Французский бульвар, по обеим сторонам которого были тротуары из плит, затем рельсы конки, а посередине проезжая часть, залитая гудроном, как сейчас называют асфальт. Пока это одно из немногих мест в городе с таким покрытием. Немного дальше станции (остановки конки), но ближе Мавританских ворот, которые доживут до моей учебы в Одессе, с левой стороны были в каменной стене высотой метра три чугунные ворота в два щита с калиткой в правом, сейчас открытой, над которыми простенькая деревянная арочная вывеска темно-синим на белом «Дача Отрада» и по чайке по бокам.

Извозчик, не мудрствуя лукаво, пересек рельсы и остановил коня перед воротами так, что задние колеса коляски были между колеями. На мое счастье паровозика, который, как мне сказали, называют из-за трубы Ванькой-головатым, не было видно.

— Дворник! — заорал извозчик.

Из торца одноэтажного здания, примыкавшего к стене и сложенного из неоштукатуренного ракушечника, выбежал дворник лет сорока в картузе и старой солдатской форме, с овальной бляхой на цепочке, но без фартука.

— Барин желают посмотреть кварте́ры, — проинформировал его Павлин.

Дворник тут же распахнул ворота и подсказал;

— Контора управляющего с другой стороны дома.

Дача «Отрада» представляла собой три короткие узкие — в две кареты — улочки, по обе стороны которых между деревьями находились каменные одноэтажные дома, судя по архитектуре, построенные в разные периоды, одинаковых нет. Еще один дом, поплоше, двумя третями служил жильем для дворников и последней — конторой управляющего, состоявшей из приемной, в которой сидела секретарша, пожилая и какая-то общипанная на вид, словно только что отбилась сумочкой от стаи гусей, и кабинета с полной ее противоположность — подтянутым блондином лет тридцати двух, одетым в черный костюм-тройку и белую рубашку с узким красным галстуком. На пиджаке ни морщинки, на рубашке ни пятнышка, на брюках идеальные стрелки, порежешься. Светлые, почти белые волосы зачесаны назад. Усы и короткая бородка аккуратно подстрижены и причесаны, ни одной волосины-нарушительницы. Выправка, как у штабного офицера, хотя явно из шпаков. В общем, истинный ариец, характер нордический, выдержанный. Их сейчас в Одессе навалом.

Встав из-за массивного дубового стола, он поздоровался со мной и первым делом поинтересовался с легким немецким акцентом:

— Как прикажите к вам обращаться?

— Можно просто сударь, — ответил я, после чего изложил цель визита: — Хочу снять квартиру для круглогодичного проживания. Три комнаты — гостиная, кабинет, спальня — и удобства внутри. Столовая не нужна, дома кушать не буду. Обязательны паровое отопление, электричество, ванная и телефон. Желательно ближе к морю, с видом на него из кабинета или гостиной.

— Есть у нас такая. Могу прямо сейчас показать, — предложил он.

— Поехали, — согласился я.

Увиденное превзошло мои самые смелые ожидания. Дом был крайним по третьей улице и разделенным на две части. Ближняя на пять комнат, дальняя, которую предложили мне, состояла из трех комнат с мебелью и с видом из гостиной на море, плюс небольшая кухонька и санузел с мраморными большой низкой овальной ванной, умывальником и унитазом, удивившим меня, повидавшего немало оригинального. Изготовлен он был в виде кресла с отверстием в сиденье и низкой спинкой, обтянутой, как и подлокотники, темно-красным бархатом. Деревянный съемный стульчак, тоже обернутый материей, весел на стене на специальном бронзовом крюке. О том, что по пьяне под раздачу могут попасть подлокотники и спинка, производители не подозревали. На кухне была большая чугунная печь с топкой, зольником, духовкой, плитой с четырьмя конфорками из съемных колец, две большие, две маленькие, расположенные наискось, трубой, уходящей в потолок, и приделанными к ней чугунными полками. Гостиная, как догадываюсь, служила заодно и столовой. Из окна кабинета видна лужайка с деревянной прямоугольной беседкой, верхняя часть которой была из пересекающихся планок, образующих просветы-ромбы. За планки цеплялась виноградная лоза, недавно подрезанная, несколько стеблей еще валялись на траве, зеленой с желтыми плешинами.

— Холодновато здесь и телефона нет, — нашлись у меня замечания.

— Потому что никто не живет. Кран на кухне, можно отрегулировать обогрев, как пожелаете. Пока никто не жаловался. Телефон установим и подключим сегодня, свободные аппараты у нас есть. За него придется платить станции два рубля в месяц. Я сейчас позвоню им, — объяснил управляющий Отто Августович Шефер. — Летом сдаем эту квартиру за девяносто рублей в месяц, но если на год, то девятьсот в год и сто пятьдесят залог.

— На год и, если понравится, то не один. Собираюсь поступить в университет, — поделился я планами.

— Университет — это хорошо, — похвалил он, не удержался и, как положено одесситу, пусть и нордической масти, похвастался: — Я закончил коммерческое училище, — после чего спросил: — Мебель наша или свою привезете?

— Ваша, — ответил я.

— Прислуга? — задал он следующий вопрос.

— Тоже ваша. Приходящая горничная. Уборка, стирка и глажка, когда меня не будет дома, — сказал я.

— Это еще десять рублей в месяц, — предупредил он.

— Как-нибудь потяну! — шутливо бросил я.

Немец растянул тонкие губы в подобие улыбки и задал самый важный для него вопрос:

— Заключаем договор?

— Да, — согласился я.

Этот документ сейчас заверяют у нотариуса, чтобы не было недоразумений. Впрочем, так сдают только дорогое жилье. Беднота предпочитает верить друг другу на слово. Договор был отпечатан секретаршей на машинке на трех страницах в двухэкземплярах под копирку, которая не была похожа на ту, что использовал я когда-то в будущем, слишком маркая. Прочитав его, я понял, у кого американцы переймут опыт учитывать самые невероятные случаи и доведут до маразма в десятки страниц.

34

Порт-Артур пал. Остзейский немец Стессель, который был генерал-лейтенантом и комендантом крепости, поступил чисто в духе западноевропейского рыцаря: уведомил сеньора, что без помощи осаду не выдержит, подождал, сколько мог, после чего сдался в плен, чтобы сохранить жизни, свою и подчиненных. Его сразу прокляли, объявив трусом и предателем. «Русские не сдаются» — корень нашего этноса.

Кстати, с крейсером «Варяг» сперва была такая же история. Капитана первого ранга Руднева, затопившего корабль после короткого неравного боя, объявили трусом, хотя в плен не сдался, только пообещал, что не будет принимать участие в русско-японской войне. Пока он и другие члены экипажа добирались на нейтральных судах до Одессы, австрийский поэт Рудольф Грейнц, восхищенный, по его западноевропейскому разумению, подвигом русских моряков, вступивших в безрассудный бой с многократно превосходящими силами противника, написал стихотворение «Варяг», которое вскоре было переведено на русский язык и опубликовано, а позже стало песней и неофициальным гимном российского военно-морского флота. Как обычно, заграничное мнение оказалось выше собственного — и трус превратился в героя. Несколько одесситов, узнав, что я прибыл из Порт-Артура, рассказывали, с какой торжественностью встречали в городе моряков «Варяга» и «Корейца». Командира наградили орденом Святого Георгия четвертой степени и присвоили звание флигель-адъютанта, но служить отправили на строящийся броненосец, а после окончания русско-японской войны, как я знал, по-тихому выпихнут в отставку с присвоением следующего чина контр-адмирал.

В это время Одесса готовилась к главному празднику года — Рождеству, который сейчас отмечают по старому стилю, то есть до Нового года. Везде продают елки и сосны и игрушки для них. Люди, особенно детвора, ходят в приподнятом настроении, в ожидании чуда. Правда, снега — главного признака зимы — пока нет. Выпадал пару раз и сразу таял.

Я перебрался в квартиру на даче «Отрада» и зарегистрировался в полиции. По месту постоянного жительства никакие документы больше не нужны. Таможенный паспорт, который будет годен еще четыре с лишним года, я оставил на тот случай, если вдруг надо будет срочно выехать заграницу. Заканчивать мореходку экстерном передумал. Работать под российским флагом я не собирался. Тогда зачем выкидывать деньги, как догадываюсь, немалые⁈

Они и так исчезают намного быстрее, чем я предполагал. Пришлось накупить в квартиру всякой всячины, начиная с постельного белья и заканчивая рюмками. Заодно пошил еще два костюмы и несколько пар обуви собственного фасона, точнее, копии той, что носил в будущем. Парить ноги в сапогах не собирался. В них удобно грязь месить, а в центре Одессы и на прилегающих к нему районах ее почти нет. Кстати, сейчас у одесситов в моде мужские штиблеты желтого цвета. Видимо, они послужат прототипом американских ботинок «Тимберленд»

Еще я накупил книг: практические пособия по производству разных товаров, особенно взрывчатых веществ, учебники по техническим наукам и истории. Черт его знает, куда меня занесет дальше и чем придется заниматься. Надо подготовиться к самым неожиданным вариантам. Каждый день заставлял себя прочесть хотя бы несколько страниц.

По этой же причине решил заняться военными видами спорта. Как-то мы возвращались вечером домой, и почти у ворот училища догнали роту юнкеров, вооруженных карабинами. Павлин придержал своего мерина, чтобы пропустить их.

— С учений идут, уморились, — сказал извозчик, который неровно дышал на офицеров, даже будущих, потому что его барин был майором в отставке.

— А где они занимаются? — полюбопытствовал я.

— На полях за Бугаевкой. Там у них конюшни и стрельбище, — ответил он.

— А посторонним нельзя там арендовать коня, пострелять? — просил я.

— Я поспроша́ю, — пообещал он.

— Займись этим завтра с утра. Ко мне приезжай к обеду, — распорядился я.

После моего переезда на дачу «Отрада» Павлин предложил выгодную для него сделку: будет работать на меня весь день и, если надо, ночь всего за пятьдесят рублей в месяц. Уверен, что на вольных хлебах зарабатывал он намного меньше, что нанимать каждый раз другого извозчика дешевле, но были свои трудности. Во-первых, в нужный момент дрожек не найдешь, точно проваливаются все вдруг в катакомбы, особенно возле дачи «Отрада». Во-вторых, сейчас принято громко свистеть или орать «Извозчик!», чтобы подозвать стоявшего неподалеку, что мне, трезвому интроверту, казалось вульгарным, а пьяному экстраверту западло. В-третьих, при моем богатстве пятьдесят рублей — это не деньги. К тому же, был дополнительный бонус: Павлин искренне уверен, что барин без него не справится, поэтому все переговоры с равными по социальному положению ведет сам, причем так, будто меня рядом нет, ничего не слышу, и именно он и есть «барин, их благородие». Самое забавное, что дворники, швейцары и даже городовые принимали это, как должное. Классовое неравенство блюдется четко всеми сторонами. Единственное, что я потребовал — заменить порепанную кожу на сиденье, выдав червонец вперед, что и было сделано с превеликим удовольствием.

Приехав до полудня, Павлин доложил мне, что конюшнями и стрельбищем заведует штабс-капитан Очаров, который бывает там редко, только когда приходят юнкера. Сегодня и завтра их не будет. Всё остальное время там за старшего фельдфебель (старший сержант) Губарев, с которым, как ходят слухи, договориться запросто.

35

На следующее утро я оделся в китайскую шапку и ватную куртку, кожаные штаны и сапоги и, взяв все три короткоствола, вышел из дома к поджидавшей меня пролетке, Павлин не сразу признал меня. Наверное, стану еще богаче, хотя меня и нынешнее состояние устраивает вполне.

— Вы в энтом на барина моего похожи, когда он на охоту ездил. Думал, померещилось! — признался извозчик.

— И на охоту как-нибудь съездим, — сказал я, садясь на новое черное сиденье. — Гони!

Бугаевка — это сейчас окраина города, километров шесть-семь от центра, неподалеку от Третьей заставы, которая в свое время была таможенным постом на выезде из порто-франко Одесса. Улицы с одноэтажными домами, в которые тут и там вклинился капитализм в виде промышленных зданий разной величины. Нарезали себе место и военные.

Стрельбище было огорожено со стороны подъездной дороги каменной стеной, а с остальных трех — колючей проволокой. На углах и через каждые метров сто сооружено по деревянной вышке, но часовые были только в угловых и внутри возле ворот из чугунных прутьев прогуливался солдат в шапке, шинели, сапогах и на левом плече винтовка с примкнутым штыком. Завидев подъезжающую пролетку, позвал кого-то.

Когда мы приблизились к воротам, я по широким лычкам на погонах опознал фельдфебеля Губарева, полноватого, круглолицего, с топорщащимися, темно-русыми усами, делавшими его похожим на плутоватого кота. В советской армии так выглядели прапорщики в каком-нибудь теплом месте типа гарнизонного свинарника, потому что попасть на такое могли лишь неординарные на руку.

— Барин хотят поездить на коне верхом и пострелять, — торжественно объявил Павлин,

— Открывай ворота! — скомандовал фельдфебель Губарев часовому.

Мы проехали мимо двухэтажного здания, наверное, казармы, возле входа в которое стоял еще один часовой, к одноэтажной длинной конюшне.

Фельдфебель Губарев подождал, когда я выберусь из пролетки и объявил цену:

— Рубль, — и, после того, как я кивнул, поинтересовался: — Вам лошадь поспокойнее?

— Наоборот, — ответил я. — На какой ездит самый лихой офицер училища?

— Их высокоблагородие полковник Ивлев предпочитает Урагана, — не задумываясь, ответил он и предупредил: — Очень норовистый конь. Может укусить и даже скинуть.

— Пойдем посмотрим на него, — предложил я.

Вороной Ураган был выше среднего лошадиного роста, благодаря длинным ногам. На левой передней невысокий белый «чулочек». Голова небольшая, из-за чего уши казались слишком длинными. Большие темно-карие глаза умны и насторожены. Когда я, достав из кармана и освободив от газеты, протянул ему кусок свежего ржаного хлеба, щедро усыпанного солью, жеребец сперва малость вскинул голову от испуга, потом зашевелил черными, влажными внутри ноздрями, принюхиваясь, после чего потянулся к угощению, показав крупные желтоватые зубы, осторожно снял его с моей ладони, обдав ее горячим дыханием. Я погладил Урагана по жестковатой черной шерсти на теплой шее. К моим прикосновениям отнеслись благосклонно. Животные без важной причины не нападают на того, кто их кормит.

— Давай уздечку, — сказал я фельдфебелю, открывая дверь денника.

Подождав, когда Ураган дожует, взнуздал его и повел к выходу, где уже ждал с седлом солдат, дежуривший по конюшне.

— Я сам, — сказал ему и забрал седло.

Если подпруга будет затянута слабо, наездник окажется под брюхом лошади или того хуже. Со стороны это будет выглядеть смешно. Впрочем, из-под лошади тоже, но в том положении будет не до смеха. Я затянул подпругу раз, подождал, когда хитрый жеребец ослабит специально раздутый живот, подтянул еще. Укоротил немного стремена под свои ноги, чтобы управлять и ими. Фельдфебеля Губарева малость попустило от увиденного. Наверное, предполагал, что приперся избалованный барчук, которого придется откачивать после падения с лошади.

Ураган, тоже поняв, что наездник опытный, не капризничал, а наслаждался поездкой. В деннике стоять скучно. Наверное, лошадей выгуливают каждый день, но уверен, что недолго.

Я сделал три круга трусцой, рысью и галопом по грунтовой дорожке, идущей вдоль колючей проволоки, обогнув стрельбище длиной метров семьдесят, заканчивающееся земляным валом высотой метров пять, перед которым стояли десять ржавых железных рам для мишеней. Между конюшней и стрельбищем был загон из жердей, утоптанный по краю, в котором, наверное, выгуливали лошадей, и дальше площадка метров пятьдесят на сорок с препятствия для конкура. Отправился на нее после третьего круга, когда мы с Ураганом научились понимать друг друга. Взяли легкие препятствия, перешли к сложным. Видимо, жеребца регулярно тренировали здесь, потому что почти не требовал команд, сбив лишь однажды брус на отвесном барьере. После чего я еще раз прогнал коня галопом по кругу и вернулся к конюшне, откуда за мной наблюдали солдаты и Павлин, привязавший своего мерина к коновязи.

— А есть розги, чтобы посечь саблей? — поинтересовался я.

— Нет, это к казакам надо ехать, с пару верст отсюда, — ответил фельдфебель Губарев и показал направление. — У нас пехотные офицеры, им это ни к чему.

— Тогда постреляю из винтовки. Принеси ее и двадцать патронов и поставь мишень, — приказал я и направил Урагана на площадку для конкура, где еще по разу одолели все препятствия, после чего сделали три круга, перемежая рысь с галопом, вдоль ограждения из колючей проволоки.

За это время два солдата установили в крайнюю раму черную деревянную поясную мишень высотой около метра и толщиной в дюйм и положили на позиции замызганный, соломенный мат, накрыв его толстым рядном, которые было лишь немного чище.

Винтовка оказалась легендарной трехлинейкой Мосина образца тысяча восемьсот девяносто первого года. Калибр семь целых шестьдесят две сотых миллиметра, то есть три линии (линия — десятая часть дюйма — две целые пятьдесят четыре сотые миллиметра). Магазин внутренний на пять патронов с бездымным порохом и остроконечными пулями. Перезарядка ручная. Отдача сильная в сравнение с мушкетами и охотничьим ружьем. Я выпустил три пули, сходил и посмотрел результат. Легли левее. Следующие три — правее, но ближе к центру мишени. Сделал еще одну поправку и отстрелял все остальные патроны. Разброс, конечно, был значительный. Некоторые пули собирались улететь за молоком, но зацепились за края мишени.

Фельдфебель Губарев, который пришел со мной на позицию, увидел, что я, улегшись на мат, правильно расположил ноги, гмыкнул, а потом сходил со мной посмотреть конечный результат, еще раз гмыкнул и произнес:

— Лучше, чем многие юнкера.

Даже не знаю, считать ли это похвалой или поводом для драки⁈

После чего я отстрелял по две обоймы из пистолетов и три барабана из трофейного револьвера с дуэльной дистанции в десять шагов. Результат был хуже. Есть, над чем поработать.

Заплатив фельдфебелю Губареву по рублю за коня, патроны и аренду винтовки, произнес:

— Буду приезжать время от времени.

— Завсегда рады, ваше благородие! — повысил он мой статус, обрадовавшись полученным деньгам, после чего, гмыкнув, поинтересовался: — Уж извините за вопрос, вы не учились на офицера?

— Нет, — честно признался я и нечестно добавил: — Дядя научил. Он был капитаном. Погиб в Порт-Артуре.

Морской капитан, пехотный капитан — какая разница⁈

— Царствие ему небесное! — перекрестившись, пособолезновал фельдфебель Губарев, а потом радостно гмыкнул.

Наверное, узнал ответ на самую трудную загадку: почему этот шпак так хорошо скачет и стреляет, а ходит не в ногу?

36

В первый раз я увидел ее в ресторане гостиницы «Бристоль». Голубоглазая блондинка лет восемнадцати, красивая, интеллигентная, одета со вкусом, но это была элегантная бедность. Она сидела за столиком напротив меня с мужчиной раза в два старше. Сперва подумал, что отец и дочь. Нет, слишком он дорого одет в сравнение с ней. Дочь на выданье не держат в черном теле. Да и вела она себя сухо, как на службе, а красивые женщины сейчас, за редчайшим исключением, служат лежа спине. Разным бывает только их статус: проститутка, содержанка, жена… Эта была из тех, кого в будущем назовут секс-эскортницами. Мы еще пару раз встречались в ресторане и однажды разминулись у лифта. За день до отъезда из гостиницы я увидел, как этот мужчина расплачивался за номер. Девушки рядом не было. Видимо, с ней расплатились раньше.

Сексуальное воздержание уже напрягало. Надо было срочно решить этот вопрос. Несмотря на религиозную, светскую и сексуальную кондовость российского общества во все времена, проституток сейчас валом. Как по мне, это самый яркий, если не главный, результат отмены крепостного права. Такую профессию, а точнее, образ жизни, а еще точнее, судьбу, могла себе позволить любая женщина, не зависимо от социального положения. Приходишь в полицию, пишешь заявление, чтобы выдали желтый билет вместо вида на жительство или паспорта — и вперед. Если поймают без такого документа, отправят на каторгу. На самом нижнем уровне были уличные, обычно чрезмерно напудренные и накрашенные, перезрелые, то есть старше тридцати, которых крышевали городовые. Молодые предпочитали работать в борделях, начиная с первоклассных, по мере увядания опускаясь через второ- и третьеклассные до улицы. В самых дорогих с клиента брали рублей десять-двенадцать, а с уличной можно было перепихнуться по-быстрому в подворотне копеек за тридцать-сорок. На борделях никаких вывесок или объявлений. Нет и зазывал. Внутри, как обстановка, так и девицы, по классности. Единственный запрет — вешать на стены портрет императора. Наверное, подобные действия будут разглашением государственной тайны. Бордели платят налоги, как и другие предприятия сферы обслуживания. В дорогих регулярные, обычно еженедельные, медицинские осмотры. В такие дни приходят постоянные клиенты и нанимают жрицу любви сразу после обследования врачом, чтобы уж точно не намотать на винт. На проституток у меня аллергия, особенно после римского жизненного опыта, связываться с чужой женой и кучей сопутствующих неприятностей не хотелось, а содержанку никак не мог найти. Я видел в газетах объявления с предложением таких услуг, но не обращал внимания, поскольку фотографии не прилагались, а если бы и были, печать сейчас очень скверная. Встречаться «вслепую» не в моих правилах, потому что не люблю отказывать женщинам — дурная примета.

В субботу восьмого января я поехал в Русский театр, расположенный на углу Греческой и Колодезного переулка, напротив Греческого базара. Днем, проезжая на извозчике через центр города, увидел театральную афишу. В этот день в Русском театре давали «Летучую мышь». Подумал, почему бы не сходить? Сидеть дома было скучно, а, кроме пьянки, других интересных развлечений по вечерам не было. Уже появились электротеатры, будущие кино-, но то убожество, что там показывали, я не стал бы смотреть, даже если бы платили мне, а не наоборот. Кстати, билет на сеанс минут в десять-пятнадцать, за который покажут две-три черно-белые бессюжетные короткометражки под аккомпанемент рояля, стоит почти, как билет в театр — от тридцати копеек до рубля в первом ряду. Развлечение не для нищебродов, как в будущем.

У меня сложные отношения с театрами. В каждый мой визит в них случался какой-нибудь конфуз, особенно, если я по самым разным причинам, но не в роли актера (бог миловал!), оказывался на сцене. За девять лет жизни в жемчужине у моря я ни разу не сподобился посетить один из красивейших в мире театров, который сейчас называют Одесская опера. Это при том, что время от времени нам бесплатно раздавали билеты, надеясь, что хоть кто-то из отбитых курсантов променяет в воскресный день пивнушку на высокое искусство. Я готов был на подвиг, если бы не оказывался в наряде. Обычно старшина роты в субботу на утренней проверке объявлял, кто будет нести службу в выходные. Даже если меня в списках не было, но после возвращения с занятий нам сообщали, что есть билеты в театр, я знал, что произойдет самое невероятное и воскресенье мне испортят. Поэтому и сейчас прохожу мимо Одесской оперы с ожиданием подляны. Вот и решил проверить, распространяется ли проклятие на Русский театр, в котором никогда раньше не был.

— Я вон там буду стоять, — показал Павлин на противоположную сторону Колодезного переулка, не освещенную газовым фонарями, потому что рядом с театром все было занято каретами. — Скажите швейцару, он позовет.

Я отдал в гардероб, заплатив за эту услугу пять копеек, пальто и соболью шапку, купленную в Москве, после чего прогулялся по фойе, заполненному приличной публикой, разодетой и увешанной драгоценностями. В театр сейчас ходят в первую очередь себя показать и уж заодно спектакль посмотреть. Правда, попадались и молодые люди в старых студенческих шинелях. У них не хватило денег на отъезд к родителям на зимние каникулы, которые сейчас с двадцатого декабря по пятнадцатое января, но нашлись на театральный билет. Хотя могу ошибаться. Когда подошел к кассе купить билет, которые при предварительной продаже стоят почему-то дороже процентов на десять, там два студента в потертых шинелях убеждали кассира, что помощник режиссера оставил им контрамарки за то, что они два дня назад поработали статистами на другом представлении. Тот отвечал, что закончились, надо было приходить раньше. Я догадался, что врут обе стороны. Видимо, так им интереснее жить. Как мне рассказали, каждый приличный одессит, а других не может быть в принципе, даже в центре Города, считает своим долгом посетить театр на халяву. Кстати, это слово уже в ходу. Так называют голенища, которые со старых сапог переносят на новые, сильно сэкономив.

Неторопливо прогуливаясь по фойе, я наткнулся взглядом на лицо девушки из гостиницы «Бристоль» и кивнул чисто на автомате, приученный здороваться со всеми знакомыми, соседями. Она была в черной низкой шапке с откинутой наверх вуалью, темно-сером глухом длинном платье с белым кружевным воротком и черных высоких ботинках со шнуровкой. На шее серебряная цепочка с небольшим янтарем в форме продольной половинки груши. Серое пальто с заячьим воротником было перекинуто через левую руку. Видимо, решила сэкономить на гардеробе. Узнала меня не сразу, а потом улыбнулась и изобразила что-то вроде легкого кивка. Я по инерции прошел дальше, решив завести с ней разговор на обратном пути, но тут в первый раз зазвонил колокольчик, приглашавший в зал тех, у кого места посередине ряда. Девушка последовала его призыву, но направилась на галерку, чтобы, наверное, встать в первом ряду. При ее среднем женском росте было важно не оказаться позади дылд. Я подождал второго звонка и еще немного и пошел на свое место в партере рядом с проходом, стоившее полтора рубля. Если что-нибудь пойдет не так или станет скучно до невмоготу, покину зал, не беспокоя соседей.

Я видел телеспектакль по этой оперетте, помнил сюжет и даже некоторые яркие фразы, но вживую оказалось интереснее. Может, потому, что соскучился по таким зрелищам, а может, потому, что актеры играли с душой. Они увлекли зрителей за собой в иллюзию, которая казалась реальнее жизни.

37

В антракте я пошел в буфет, в котором, к моему удивлению, не было давки. Наверное, цены отпугивали, которые здесь были на уровне шикарного ресторана, хотя подавали только холодные закуски и сладкое. Видел, как несколько зрителей жевали принесенное с собой, прогуливаясь по фойе. Я занял место за круглым столиком со скатертью в красно-зеленую клетку.

Ко мне мигом подлетел молодой официант с прилизанными, черными, короткими волосами и гусарскими усами:

— Чего изволите-с?

— Чай с лимоном и бисквит женуаз, — ответил я, не зная, подают ли здесь такой.

— Кофейный или лимонный? — задал он уточняющий вопрос.

— Принеси оба, — потребовал я, — чтобы в следующий раз знать, от какого отказаться.

— У нас все свежее, лучше не найдете нигде! — заверил он.

— Я передам твои слова шеф-повару из «Фанкони», — шутливо произнес я.

Это самое знаменитое в городе кафе-кондитерская, расположенное на Екатерининской. Я бывал в нем пару раз, обратив внимание, что там неприлично много мужчин для заведений подобного рода. Смягчало их вину то, что занимались не столько кофе и сладостями, сколько заключением сделок.

— Только не ему! — шутливо взмолился официант.

Теперь можно не сомневаться, что принесет мне лучшее. В Одессе во все времена шутка — самая ценная купюра. За них мне в суровые советские времена продавцы давали товар из-под прилавка, не для всех, и даже контролер в трамвае, в котором я ехал «зайцем», отпустил без штрафа, потому что заспешил к телефонной будке, чтобы рассказать всей Одессе новую хохму. Хоть убей, не помню, что сказал тогда, но ржал весь вагон.

Погруженный в воспоминания, я не заметил девушку из ресторана «Бристоль», встряхнувшись только, когда услышал рядом ее мелодичный голос:

— Угостите даму чаем?

— Конечно. Присаживайтесь, — пригласил я, вставая, и показал два пальца официанту, который наблюдал за нами от барной стойки.

Он кивнул: дополнительный заказ принят.

— Не сразу вспомнила, где видела вас раньше, — призналась она, сев напротив меня.

— Ничего страшного, — сказал я, после чего представился и предложил перейти на «ты».

— Стефани́, — сделав ударение на последнем слоге на французский манер, назвала она свое имя.

Наверное, зовут Стефания или даже Степанида, но тот сейчас не русский, кто не хочет, чтобы его считали французом.

— Ты не одесситка, — угадал я по говору и поинтересовался: — Учишься здесь?

— Из Кишинева. Закончила Институт благородных девиц, теперь учусь на Женских педагогических курсах, — рассказала она и добавила с горькой иронией: — Если доживу до их окончания, буду преподавать французский язык в женской гимназии.

Преподаватели гимназий, даже частных, считаются государственными служащими десятого ранга (коллежский секретарь) и получают, в зависимости от образования (с высшим — больше; женские курсы считаются средним специальным), в первые пять лет от семисот пятидесяти рублей в год при двенадцати уроках в неделю. За дополнительные часы доплата. Плюс после каждых пяти лет службы повышение оклада. Поработал пару часов в день — и получил раза в два больше, чем работяга, который пашет по десять-двенадцать. Есть шанс выслужиться, как папенька Ульянова, который Ленин, и получить потомственное дворянство. В общем, одна из самых престижных профессий в Российской империи.

Подошел официант с подносом, поставил перед нами по чашке чая, почти черного и ароматного, с желтым кружком лимона и тарелочке с парой пирожных. Посуда была фаянсовая, красиво разрисованная переплетающимися, золотыми линиями.

Пока он расставлял, я спросил даму на французском языке:

— Тебе еще долго учиться?

Радостно улыбнувшись, будто услышала голос старого знакомого, она ответила на довольно приличном, по русским меркам, французском:

— Я на втором курсе. Всего четыре, — и похвалила: — Ты говоришь так же хорошо, как наш преподаватель месье Шапеллон!

— В юности пять лет прожил в Марселе, — соврал я и предложил как бы в шутку: — Могу давать тебе уроки.

— Мне сейчас не до репетитора, сама зарабатываю этим, обучаю недорослей из богатых еврейских семей, — поделилась она и, глядя мне в глаза, произнесла многозначительно: — Я ищу ЛЮБУЮ подработку.

Я правильно понял ее и перешел на деловой тон:

— Готов продолжить наши отношения на коммерческой основе. Встречаться будем у меня, а тебе сниму комнату и буду давать на расходы тридцать рублей в месяц.

— Сорок, — потребовала она.

Видимо, ожидала меньшую сумму, поэтому проявила скромность.

— Хорошо, — согласился я, после чего чайной ложечкой из мельхиора, который сейчас называют никелевым серебром, отделил кусочек лимонного бисквита и попробовал на вкус.

Нежный, тающий во рту, с легкой кислинкой. Ничего так, а под кисловато-сладкий чай и вовсе отлично. Кофейный мне понравился меньше.

Зато моя теперь уже содержанка начала со второго. Старалась кушать не спеша, но я догадался, что очень голодна. Проблем с фигурой у нее пока нет. Значит, дело в отсутствии денег. Кстати, среди женщин уже началось повальное поветрие — похудеть любой ценой, которую выдержит муж.

38

Мы встретились со Стефани в фойе и вместе вышли из театра. Черная вуаль была опущена, придавая женщине недосказанность. Такой маленький клочок дырявой материи — и такой сильный эффект!

Морозный воздух резанул по ноздрям и выгнал из головы остатки иллюзии, вернув в суровую реальность. На площадке пред входом стояло несколько пар богачей, ожидавших свои кареты, которые подзывали швейцар и два подростка-конкурента, ругаемые им безбожно. Каждая карета старалась подъехать первой. Они сталкивались, кучера обзывали друг друга нехорошими словами. На дороге стоял городовой с шашкой на боку, регулировал движение гужевого транспорта, как умел, грозясь напихать кучерам полные пазухи и не только. Гам был, как на базаре напротив в утренние часы.

— Пойдем на Дерибасовскую. Там легче найти извозчика, — предложила Стефани, взяв меня под руку.

— У меня свой, — сообщил я, после чего обратился к одному из подростков, показав головой в сторону темной части переулка: — Позови Павлина.

— Павлина⁈ — удивленно переспросил он.

— Да, тот еще гусь, — шутливо подтвердил я.

Подросток сбежал на проезжую часть, протиснулся между парой лошадей одной кареты и задом другой и, сложив руки рупором у рта, проорал в указанную мной направлении:

— Павлин!

— Еду, барин! — послышалось оттуда.

Подросток бегом вернулся ко мне и повторил:

— Едет, барин!

Я дал ему пятак.

— Благодарствую, барин! — радостно бросил он и метнулся к другой паре господ.

Павлин посмотрел на девушку, которой я помог сесть, как на приблудившуюся дворняжку, после чего спросил:

— Куда едем, барин?

— Домой, — ответил я. — По пути остановишься возле кондитерской.

Стефани явно не наелась бисквитами, что было чревато для нас обоих. Если голоден мужчина, то превращается в садиста, а если голодна женщина, в садистов превращаются все вокруг.

Пролетка неторопливо катила по брусчатой мостовой, мелко трясясь и покачиваясь на поворотах. Стефани молча смотрела перед собой. Эмоциональный фон спокойный, ни страха, ни неприязни. Я бы охарактеризовал его, как отстраненность от собственного тела.

Мне всегда было любопытно, что чувствует женщина, когда отдается незнакомому мужчине за деньги на короткий срок. Кто-то, часто физически неприятный, навалится на нее и будет сопеть, шуруя в интимном месте. Тут просто находится рядом с некоторыми людьми невыносимо, а уж ублажать их своим телом… Ладно бы являлась сексуальной акулой, которой без разницы, с кем, лишь бы почаще. Здесь противоположный случай. Стефани с мужчинами не то, чтобы больно, но неприятно. Однако пошла на это. Понимаю брак по расчету, как один из вариантов выполнить свою природную обязанность — произвести и вырастить потомство. Но в данном случае речь идет не о детях или физическом выживании. Могла бы на время учебы на курсах отказаться от некоторых излишеств или вовсе бросить учебу и устроиться гувернанткой или преподавателем в начальную школу, для чего хватит аттестата института благородных девиц. Мне кажется, что причина не только и не столько в тяге к материальным ценностям, а, опять-таки, действует закон природы — непреодолимая тяга иметь рядом мужчину, любого, появившаяся из-за неуверенности в своей внешности, отсутствия внимания представителей противоположного пола в детстве и подростковом возрасте. Стефани, скорее всего, пошла по рукам сразу, как только вырвалась из института благородных девиц, где, как мне говорили, дисциплина жестче, чем в военных училищах, даже спать надо, положив руки поверх одеяла, чтобы не мастурбировали. Да, денег ей явно не хватает, но, уверен, если бы была богата, все равно выбрала бы этот путь, а не вышла замуж. С такими внешними данными наверняка нет отбоя от женихов. Может быть, убеждает себя, что это временно, что встретит любимого человека и изменится, не догадываясь, что проституция — это нашинкованная любовь, после которой цельная не лезет в рот.

— Слышал, что обучение в институте благородных девиц влетает в копеечку, — сказал я, чтобы прервать затянувшееся молчание.

— Для своекоштных четыреста рублей, но я была казеннокоштной. Папа успел более десяти лет проработать преподавателем математики во Второй кишиневской гимназии, поэтому для всех его детей среднее образование бесплатное. Только за новую форму для каждого класса надо было платить: платья с рукавами по локоть, белые нарукавники, перелины, фартуки, нижнее белье, обувь. В каждом классе цвет платья другой: в первом — кофейный, во втором — темно-синий, в третьем — голубой, в четвертом — белый, — подробно рассказала Стефани.

— Всего четыре класса⁈ — удивился я.

— Да, но в каждом по два года, — сообщила она.

— Твой отец умер? — предположил я.

— Несчастный случай на охоте, — сухо молвила Стефани.

— Ты не единственный ребенок? — переменил я тему разговора.

— Еще две сестры. Старшая Ирэн замужем за чиновником из городского совета Кишинева, а младшая Верони́к учится в Одесском институте благородных девиц. Завтра схожу к ней на свидание, — сразу повеселев, рассказала она.

— Можешь взять мою пролетку, повозить ее по магазинам, — предложил я.

— Какую пролетку, какие магазины⁈ — хохотнув, воскликнула она. — Свидания в специальной комнате в присутствии классной дамы. За ворота выпускают только на каникулы, причем в сопровождении близкого родственника.

— Да, весело у вас там, — сделал я вывод и поинтересовался шутливо: — И сколько ей осталось отсидеть в тюрьме?

— Она второй год в третьем классе, — ответила Стефани, после чего добавила печально: — Там не тюрьма, там еще хуже.

Теперь буду знать, что террариум красавиц — это хуже тюрьмы.

Пролетка остановилась в конце Пушкинской возле небольшой кондитерской, и я сказал:

— Куплю пирожные. Какие любишь?

— Все! В институте я была готова продать душу за любое! — радостно ответила она.

Заведение было на семь столиков. Всего один был занят пожилой женщиной, давно уже переполневшей свое платье, даже странно, что до сих пор не расползлось по швам, и худым юношей в студенческой форме, ее сыночком, судя по тому, с какой укоризной следила за тем, как он вяло ковыряется в стаканчике с розовым мороженым. У дальней стены было что-то типа барной стойки, но заставленной фаянсовыми и стеклянными широкими блюдами на низких ножках, напоминающими кокильницы для морепродуктов, на которых лежали пирожные разных видов. Некоторые были пусты, в других осталось по одному-два. Улыбчивая румянощекая пухленькая хозяйка, рекламирующая избыточным весом кулинарный талант своего мужа, руководившего пекарней в соседней комнате, знала меня, как постоянного клиента. Время от времени я закупался здесь, чтобы утром не переться в какую-нибудь харчевню, а позавтракать дома.

— Поздно вы сегодня. Ваши любимые уже разобрали, — огорченно произнесла она.

— Тогда я обижусь и заберу все остальные! — шутливо произнес я.

— Как хотите! — тут же сменив огорчение на радость, сказала она, после чего сложила оставшиеся семь пирожных в картонную коробочку, которую обвязала накрест узкой красной ленточкой.

Когда отъехали от кондитерской, Стефани поделилась мыслями, которые, как догадываюсь, мучили ее во время ожидания:

— Я думала, ты живешь неподалеку от «Бристоля».

— В центре города обитают бедняки, чтобы быстро добираться пешком до нужного места, а я достаточно богат, чтобы жить вдали от них — там, где нравится мне, — сказал я.

— И в центре много богатых, — возразила она.

— Но бедных духом, — продолжил я.

Павлин повернул к закрытым воротам дачи «Отрада» и заорал:

— Аристарх, открывай!

Мне кажется, возможность хоть кому-то приказать хоть что-то наполняет смыслом его работу извозчиком.

Из дворницкой выбежал какой-то из Аристархов, потому что на этот призыв откликалось сразу трое ее обитателей, распахнул ворота. Устроиться дворником в богатый дом — что выиграть в лотерею. Работа не слишком хлопотная, зарплата рублей двадцать в месяц у младшего, разные приработки у жильцов и подарки от них в великие праздники. Я тоже после намека старшего дворника отстегнул им пять рублей (меньше купюры не было) на Рождество, в отместку приказав ему разделить деньги поровну, а не по-братски.

— Закрывать или сразу уедете? — спросил Аристарх, увидев в пролетке женщину.

— Уедет, — тихо ответил я, а Павлин повторил громко.

Высадив нас у моего дома, он развернулся и дал коню несколько минут пощипать траву на лужайке. И животине сделал приятно, и себе, заставив дворника подождать такую важную птицу. Чем беднее человек материально и духовно, тем сильнее тяга к понтам.

39

На даче «Отрада» сейчас заняты, кроме моей, еще две квартиры на первой улице. В одной живет художник, которого я ни разу не видел трезвым или с мольбертом. Впрочем, не сторож я ему. Во второй — семья с восемью детьми и двумя служанками. Возле их домов, расположенных рядом, ночью включают электрический фонарь на столбе в придачу к тому, что в начале первой улочки. На моей только один и тот сдвинут ко второй.

Видимо, пустая и темная улочка навела Стефани на грустные мысли, потому что радостно воскликнула, когда зашли в прихожую и я включил свет:

— Как у тебя тепло и электричество есть!

— Здесь есть всё, что мне надо для жизни, — похвастался я и помог ей снять пальто, потертое на локтях.

Шапку она сняла сама в гостиной перед овальным зеркалом, висевшим на стене, и, расстегнув застежку и краем глаза фиксируя мою реакцию, неторопливо расправила длинные светло-русые волосы, собранные ранее в узел под головной убор.

— Расческа есть? — спросила Стефани, убедившись, что я заценил.

— Только маленькая в туалетной комнате, — ответил я, показав на вход в санузел. — У меня не такие длинные и красивые волосы, как у тебя, в особом уходе не нуждаются.

— Это я заметила! — улыбнувшись, произнесла и отправилась туда.

Радостного крика по поводу наличия ванной и особенно шикарного унитаза я не дождался, хотя по шуму воды догадался, что им воспользовались.

Вернувшись в гостиную, она спросила:

— Можно принять ванную?

— И даже нужно, но сперва поедим. Принеси с кухни два бокала, тарелки и ложечки, — сказал я и, поскольку начинка у пирожных была светлая, достал бутылку итальянского рислинга из селларета — напольного винного шкафа, закрываемого на врезной замок, ключ от которого носил с собой.

Купил этот предмет мебели, когда заметил, что горничная или ее хахаль отхлебывает из открытых бутылок. Не так жалко было вина, как не хотелось глотать чужие слюни.

Стефани расставила посуду, а я открыл штопором бутылку рислинга. У золотисто-желтого вина был аромат выжженных солнцем гор и сочных ягод с легким оттенком акации, из которой делают бочки для этого напитка. Вкус насыщенный, кисловато-фруктовый с продолжительным послевкусием. Самое то под сладкие пирожные. Что и подтвердила оголодавшая курсистка, умоловшая шесть из семи пирожных. Судя по тому, как ела, быстро и тщательно пережевывая пищу, работница из нее получится старательная.

Я не стал дожидаться, когда доест последнее, наполнил ее бокал доверху, взял бутылку и свой и проинформировал:

— Пойду в кабинет. Посуду оставь здесь, горничная уберет. Чистые полотенца в комоде, — после чего попросил шутливо: — Плескайся не долго, а то я засну — и станешь безработной.

— Постараюсь! — весело заверила она, выпив за раз почти полбокала.

Значит, все-таки нервничает, пытается опьянеть, чтобы приглушить предстоящие неприятные ощущения.

Дверь в кабинет оставил открытой, поэтому слышал, как наливалась вода в ванную и радостные ахи-охи. Пытался читать учебник с точно таким же названием «Общая химия», как был у того, по которому делал контрольные во время заочной учебы в Одесском высшем инженерном мореходном училище (ОВИМУ). Текст в голову не лез. Там все было заполнено голой женщиной в ванной.

Минут через двадцать Стефани проскользнула по коридору в спальню, держа в одной руке платье, белые панталоны до колена с несшитыми штанинами и черные чулки с подвязками, а в другой бокал с остатками вина. На ней остались только белая нижняя рубашка длиной немного ниже колена и черные ботинки. Тема тапочек для гостей у меня не раскрыта. Сейчас не принято разуваться в гостях, только снимают галоши в прихожей.

Стефани лежала в кровати, укрытая толстым пуховым одеялом до подбородка. Волосы красиво разложены по подушке. Они сухие, только кончики у нескольких прядей подмочены. Так сказать, товар лицом, которое у каждого разное. Платье и черные чулки поверх него лежали на комоде для постельного белья. Наверное, кто-то сказал Стефани, что мужчин возбуждает вид чулок. Разве что на ногах на контрасте с белыми голыми бедрами.

Я поставил на прикроватную тумбочку пустой бокал рядом с ее, тоже опорожненным, разлил в них остатки вина из бутылки. После чего разделся, повесив костюм и галстук в платяной шкаф, а рубашку, трусы и носки сниму в ванной комнате и отправлю в корзину для грязной одежды, чтобы горничная постирала в понедельник. Трусы сшил на заказ. Пока такого нижнего белья нет, если не считать плавки для купания в море, которые при советской власти будут называть семейными трусами. Носить модные сейчас кальсоны не хочу, да и климат не располагает.

— Снимай всё, — приказал я Стефани, отправившись в ванную.

Прямоугольное зеркало над умывальником покрыто паром по краям, а в центре размазали рукой. В костяной расческе, лежавшей на полочке под ним, пара длинных светло-русых волосин. Из двух зубных щеток из барсучьей щетины одна была мокрой — плюс в сексуальную карму моей содержанке. Пока в ванную набиралась горячая вода, я воспользовался второй щеткой и лучшим в мире зубным порошком И. Маевскаго, укрепляющим десны и придающим зубам снежную белизну, как было написано на бумажной этикетке, приклеенной к крышке круглой плоской жестяной банки. В предыдущую эпоху щетка у меня была из бамбука с коротким конским волосом и обычный мел вместо нанешнего с запахом и вкусом мяты.

В спальню вернулся в китайском темно-синем шелковом халате с красными драконами. Бокал Стефани был пуст, но волосы ее лежали на подушке так же, как раньше, словно не шевелилась. Делала вид, что не смотрит на меня голого. В первый раз смотрят обязательно. Это закон здорового любопытства.

Я ложусь рядом с девушкой. Стефани расслаблена, покорна, считая по малоопытности, что этого достаточно для выполнении договорных обязательств. Впрочем, для меня пока сойдет.

— Только не влюбляйся в меня. Наши отношения будут сугубо деловыми, — серьезным тоном предупреждаю я.

— Обещаю! — с еле уловимой ноткой насмешки произносит она.

— И никаких интрижек на стороне, — выкладываю я второе условие.

— А это тем более, — уже с ноткой раздражения говорит она и выдвигает встречное условие: — У тебя есть резиновый предохранитель? Я не хочу забеременеть.

— На счет этого не беспокойся, — в свою очередь заверяю я и спрашиваю: — Когда у тебя месячные?

— Через десять дней, — отвечает она.

— Полный цикл двадцать восемь дней? — задаю следующий вопрос.

— Не всегда. Бывает раньше или позже на два-три дня, — сообщает она и сама интересуется удивленно: — Ты врач?

— Бог миловал! — отшучиваюсь я, приняв к сведению, что сейчас может быть опасный период.

Что ж, теперь поедем, помолясь. Под одеялом провожу рукой по ее голому теплому животу и недосохшим густым волосам на лобке, убеждаясь, что приказ мой выполнила. Сиськи упругие, с мягкими пока сосками. Правый быстро твердеет между моими губами, которыми как бы сдаиваю его. Мои наслюнявленные пальцы правой руки раздвигают ее ноги, а потом и сухие большие губки, нежно, осторожно ласкают клитор. Стефани сразу начинает «фонить», излучая теплые волны удовольствия, и часто дышать. Подстраиваюсь под нее, стараюсь делать так, как она сама себя ублажает: сперва медленно и еле касаясь, потом все быстрее и нажимая сильнее. Левой рукой надавливаю на низ ее живота, чтобы шкура на лобке натянулась и увеличившийся клитор открылся больше. Вот тут она впервые всхлипывает удивленно-радостно и вскоре вздрагивает от клиторного оргазма, резко сжимает и задирает напряженные и согнутые в коленях ноги, вдавив мои пальцы в горячую вульву, заполненную вязкой, липкой, вагинальной смазкой. Я прикусывая окаменевший сосок — и Стефани стонет болезненно, как раненая, после чего медленно опускает ноги, раздвигая их.

У меня лопается терпение, ставлю прелюдию на паузу до следующего раза, начинаю ублажать себя любимого. Влагалище горячее, узкое, упругое, но, благодаря обильной смазке, захожу легко, без боли для партнерши. Действую членом так, чтобы надавливал на клитор. Когда это происходит, Стефани задерживает дыхание. Я чувствуя, как она захлебывается от ярких, незнакомых эмоций, как пытается выбраться из-под меня и делает усилие над собой, чтобы не стонать от удовольствия. Сдавливаю локтями ее бока, удерживая и заодно сдвигая в ней эмоциональную перегородку — и Стефани всхлипывает, потеряв контроль над собой, а потом с громким протяжным стоном взрывается, подавшись напрягшимся телом навстречу мне, замирает на несколько мгновений, после чего медленно как бы расплавляется и расслабляется, даже влагалище теряет упругость. Я успеваю вынуть член и кончить наружу, хотя было огромное желание осеменить ее. Опустошенный лежу на Стефани, прихожу в себя. Она нежно гладит меня по голове, как маленького ребенка. Я целую ее в щеку и чувствую соленый вкус слезной дорожки.

Мужчины такие коварные: убедит доверчивую девушку, что он недотепа на розовом пони, а стоит послать его, вдруг бац! — и превращается в принца на белом коне или наоборот. Несчастная теряется, не понимает, как не прогадать с таким негодяем.

40

Павлин приезжает ни свет ни заря, хотя знает, что я не просыпаюсь так рано. Он может сидеть часами на облучке, дожидаясь меня. Никогда не ропщет, не требует прибавку за сверхурочную работу. Впрочем, перерабатывает он редко, скорее, наоборот. Вряд ли бы он случайным извозом имел столько, сколько плачу я, и при этом выматывался бы намного сильнее, потому что нет в нем извознической (таксистской) шустрости, наглости. Видимо, сказывается воспитание в господском доме, где главное правило — не напрягаться. Хотя подозреваю, что приезжает он так рано для того, чтобы попасти коня, сэкономить на кормах. Овес нынче дорог. Лужайки между домами не косили с осени, трава подросла. Да, она сейчас по большей части желтая, сухая, но зимой и такая сойдет. Его мерин подстриг траву почти на всей третьей улочке намного лучше косарей. Газоны ведь появились в Англии, благодаря овцам. Запустили отару на лужайку — и через пару часов идеальный газон. Заодно удобрят.

Я стою у окна, жду, когда будет готова Стефани. Она, еще не отошедшая от утренних ласк, появляется из спальни в своем длинной темном платье, которое абсолютно не вяжется с ее счастливым лицом. Движется плавно, словно боится расплескать любовную истому. Остановившись рядом, ожидающе смотрит на меня. Тут я вспоминая, что, хоть она и получила больше удовольствия, платить все равно придется мне.

— У тебя есть на примете приличная комната с телефоном? — интересуюсь я.

— Возле наших курсов есть меблированные комнаты с пансионом за двадцать восемь рублей в месяц и телефоном на первом этаже. Там живут несколько моих сокурсниц, — отвечает она.

Видимо, соскучилась по террариуму.

— Поехать с тобой или сама договоришься? — без энтузиазма спрашиваю я, доставая бумажник.

— Сама справлюсь, — уловив интонацию, говорит она и просит: — Не мог бы ты дать мне деньги за месяц вперед? Мне надо с долгами рассчитаться.

Я вручаю ей «Катеньку», как называют сейчас желтоватую сторублевку с портретом Екатерины Второй.

— Оденься получше, а то выглядишь рядом со мной, как секретарша, — говорю я.

У Стефани не только щеки, но и шея становятся красными. Мужчине важно не попасть в нелепую ситуацию, а женщине — оказаться нелепо одетой.

— И купи халат, тапочки, зубную щетку и что еще тебе нужно здесь, — продолжаю я, делая вид, что не заметил ее смущение. — Сегодня занимайся своими делами. Привезешь вещи завтра. Заберу в восемь вечера, поедем ужинать. Если что-то случится, позвони заранее, — и вручаю ей визитку, на которой указан и номер телефона.

На улице легкий морозец и падает крупа. Павлин подгоняет пролетку к дому, здоровается, глядя строго на меня.

Я помогаю Стефани сесть, забираюсь сам и приказываю:

— Высадишь меня возле чайной, а потом поможешь барышне перевезти вещи и повозишь ее по магазинам, в какие скажет. Сюда возвращайся к обеду.

На эту чайную в начале Порто-Франковской я наткнулся случайно, гуляя пешком по окрестностям. Заглянул чисто из любопытства. Я меня есть правило выбирать заведения общественного питания по запаху в них. Если понравился, значит, проверю, соответствует ли «заявка» основной части, если нет, ухожу сразу. Это, конечно, если имеется возможность привередничать. В остальных случаях ем, где удалось и что дадут. В чайной пахло приятно, по-домашнему и было чисто. Я заказал чай и выпечку. Всё без выпендрежа, но вкусно, к тому же, недалеко от дачи «Отрада», поэтому наведывался к ним время от времени.

Держала заведение семья старообрядцев, которых при советской власти и позже невежды, в том числе и я, называли староверами. Первые — это раскольники, отказавшиеся признавать новые обряды патриарха Никона, а вторые — язычники, поклоняющиеся славянским богам. Отец, кряжистый, густоволосый и длиннобородый, облаченный в белую рубаху навыпуск с красной вышивкой по вороту и подолу, черную жилетку и шаровары, заправленные в сапоги, орудовал за стойкой, центральное место на которой занимал медный трехведерный самовар, а рядом были стопки белой керамической чайной посуды. Жена в белом платке, заколотом булавкой под подбородком, и белом сарафане с красной вышивкой трудилась на кухне, выглянув всего раз, чтобы посмотреть на необычного посетителя. Родителям помогали старшие дети: две дочери-погодки, старшей лет пятнадцать, простоволосые, с косой до задницы, одетые в красные сарафаны с желтой вышивкой, перехваченные желтой лентой под невыразительными у обеих сиськами, и обутые в лапти, благодаря которым передвигались бесшумно, и сын лет одиннадцати, одетый в точности, как батя, и старавшийся — до смешного — подражать ему в движениях и речах.

Зайдя в чайную, я поздоровался с порога, как здесь принято. В будни по утрам здесь пустовато, а сегодня заняты все три длинных восьмиместных стола, причем за одним даже десять человек, еще двое расположились у торцов. Видимо, рядом что-то типа молельного дома, и после богослужения пришли сюда. При этом оба четырехместных столика пустуют. Старообрядцы застряли в позднем средневековье, когда человек не существовал вне общины, не было «я», а только «мы». Они не пьют спиртное, не курят, не лапают девок, не буянят, не сквернословят, не обманывают, не бедствуют, но при этом и не шикуют, только часы носят серебряные или золотые на цепочке из того же металла. Чай пьют из блюдца, громко сёрбая, даже остывший, и вприкуску. Кусочек наколотого сахара макают в чай, потом откусывают намокшую часть и запивают. В промежутках между сёрбаньем разговоры разговаривают, в том числе заключают деловые сделки. Акцент сибирский — с четким «о». Не знаю, как они оказались в Одессе, когда правительство всячески помогает переселяться на Дальний Восток, но не сомневаюсь, что после революции вернутся туда по своей воле или не очень. Поскольку я тоже не курю, не ругаясь матом, не выпендриваюсь, не беден, не появляюсь здесь пьяным или с тяжкого похмелья, а выпивший мало — это трезвенник, меня считают своим, отошедшим по каким-то причинам от старых обрядов, но ведущим праведный образ жизни.

Я вешаю пальто на один из шести деревянных колышков вешалки, прибитой к стене, и на полку над ними кладу шапку. Едва сажусь за четырехместный столик, как возле него бесшумно материализуется старшая дочь Агафья, девка на выданье, которая с первого моего визита строит глазки, а я, тупой, не замечаю.

— Как обычно? — спрашивает она.

Я киваю молча. Если заговорю, обязательно ляпну какой-нибудь комплимент, который при непритязательной внешности девицы, низкой самооценке и полном отсутствии чувства юмора будет принят за издёвку, как уже случились в один из моих первых визитов.

Подают здесь китайский зеленый плиточный чай, но могут заварить и байховый или черный, который называют, как и китайцы, красным. Белого или желтого нет, а после того, как я спросил о них, утвердились в мысли, что я приехал сюда из их краев, а когда узнали, что из Порт-Артура, сочли чуть ли не родственником. К чаю подают разнообразную выпечку: пирожки, ватрушки, расстегаи, булочки… «Как обычно» — это расстегай с ливером и два пирожка с маком. Сёрбать из блюдца я не желаю, поэтому мне наливают чай в стакан в серебряном подстаканнике и приносят вместе с серебряной ложечкой и сахаром-песком в белой керамической сахарнице.

Я неторопливо съедаю расстегай и пирожки, запивая крепким ароматным чаем. Когда проведешь ночь с красивой женщиной, всё кажется вкусным. Позавтракав, оставляю на столике серебряный полтинник, почти треть из которого — чаевые. Пальто не застегиваю, потому что идти метров пятьдесят до «Мужской парикмахер А. Покровский».

Это было помещение шириной метра три и длиной около пяти, пропахшее табачным дымом и одеколоном, в котором у входа стояли три старых кресла и журнальный столик с несколькими газетами, а дальше три приделанных к полу, вертящихся кресла, каждое перед отдельным большим овальным зеркалом в резной раме и столиком, на котором располагались ручные машинки для стрижки волос, ножницы, опасные бритвы, салфетки, стаканчики для пены, кисти для бритья, флакончики с одеколонами… К столешнице спереди прибит одним концом кожаный ремень для правки бритвы. В противоположной от входа стене находилась дверь в следующую комнату. Мастеров было двое, а клиентов всего один, поэтому шестнадцатилетний подмастерье Станислав Цихоцкий, перебравшийся из Польши в Одессу вместе с родителями года три назад, сидел во втором вертящемся кресле, читал газету. Увидев меня, сразу отложил ее на полку и заулыбался.

В Москве я купил первую попавшуюся безопасную английскую бритву «Жилет» с помазком, стаканчиком для пены и дюжиной лезвий, уложенных в деревянную коробку, обтянутую черной кожей и с позолоченной застежкой, за десять рублей и еще дюжину запасных за два пятьдесят. В Одессе увидел германские бритвы и лезвия в два раза дешевле. И те, и другие, пока не такие безопасные, как в будущем, постоянно режусь, да и выбривает опасная лучше, поэтому иногда хожу в парикмахерскую. Сперва брился у маэстро Августа Покровского, тоже поляка, но обратил внимание, что подмастерье орудует бритвой четче, попробовал у него — и стал постоянным клиентом.

— Побреемся и подстрижемся покороче? — завязывая на мне белоснежную салфетку, спрашивает Станислав, светло-русый, с тонкими усиками под носом, одетый в чистую, наглаженную, бледно-голубую рубашку, поверх которой черный фартук, и темно-серые брюки и обутый в черные туфли, похожие на балетки.

— Да, — отвечаю я.

Подмастерье берет одну из трех ручных машинок и ножницы, начинает быстро и четко укорачивать волосы на моей голове. Мне нравится смотреть в зеркало, как элегантно он работает. Движения точные, уверенные. В детстве меня стригли такими же машинками, пока не появились электрические, так что было, с кем сравнивать. В то время большинство парикмахеров, даже в мужских залах, были женщины, потому что зарплаты маленькие и никаких чаевых. Сейчас, даже в женских, работают мужчины.

Я замечаю свежую ссадину у молодого поляка на костяшке среднего пальце, спрашиваю:

— Подрался с кем-то?

— Нет, что вы, я не драчливый, стараюсь ладить со всеми! — весело произносит он. — Меня вчера наняли открыть несгораемый металлический шкаф в «Торговом доме Левитаса». Замок сломался от старости и заклинил. Два часа провозился с ним, но справился!

— И где ты научился этому? — интересуюсь я.

— У меня ойчец был слесарь-инструментальщик, часто подрабатывал на дому, выполнял самые разные заказы, а я помогал ему, — ответил Станислав.

— С таким талантом — и в парикмахерах⁈ — удивился я.

— Здесь я даже подмастерьем получаю больше, чем ему платили на заводе, — не совсем точно поняв меня, сказал он.

Некоторые люди умудряются растолкать журавлей на земле, чтобы поймать синицу в небе.

41

После обеда я поехал по объявлению, напечатанному в газете «Одесские новости». Специалист из Кореи по имени Юна Минхо приглашал всех желающих, в первую очередь полицейских, жандармов и офицеров, на занятия по джиу-джитсу три раза в неделю днем или вечером всего за три рубля в месяц. В воскресенье проводилось пробное занятие. Как я понял, так по-русски звучит дзю-дзюцу (мягкая техника), которой я учился в бытность синоби, обогатив ее некоторыми приемами. Занятия проводились в гимнастическом зале на Порто-Франковской неподалеку от того места, где будет Привоз, которого пока нет в том виде, в котором застану в будущем. Два с лишним года назад там было много деревянных лавок, которые сожгли во время эпидемия холеры. Это был местный вариант дезинфекции. Дедовский метод оказался эффективным. Сейчас на месте пожарища пустырь, часть которого занимает «Фруктовый пассаж», состоявший из четырех каменных корпусов, между которыми торговая площадь, покрытая гравием и не накрытая куполом, как обещает название. Торгуют, опять-таки вопреки названию, в первую очередь сеном и соломой с возов, и заодно фруктами и всем подряд. По случаю выходного дня возов наехало много, часть стояла на улице, загораживая проезд. Мы протиснулись между ними с трудом и только благодаря ораторскому мастерству Павлина. Орал он мастерски.

Вход, над которым вывеска «Гимнастический зал», был со стороны пустыря, где тусовалась стая бродячих собак, облаявших нас. Это большое прямоугольное помещение с тремя стеклянными окнами в стене слева и деревянным темно-красным полом. На специальных полках между окнами стояли две керосиновые лампы и на левой стене еще две, которые сейчас не горели. В левом дальнем углу располагалась каменная грубка, рядом с которой поленница дров. Тепла давала мало. По крайней мере, у входа было прохладно. Дальше были две двери, наверное, в помещения тренера и/или кладовые. К левой стене переместили за ненадобностью гимнастические брусья и двое козлов, положив одни на другие, чтобы занимали меньше места. Под брусьями лежал сложенный шлагами толстый канат, а на тонких, которые раньше служили для гимнастических колец, висело по кожаному мешку типа боксерских груш. Видимо, раньше здесь занимались легкой атлетикой, но бизнес не пошел, поэтому сдали помещение в аренду модному виду спорта. У простенков между окнами были прикреплены к полу по две простенькие макивары — сужающиеся кверху, упругие доски высотой метра полтора, разделенные красными линиями на пять равных частей, верхняя из которых обмотана веревкой из соломы — и две посложнее, вертящиеся с закрепленными горизонтально на разных уровнях и в разных секторах, круглыми палками для отработки блоков. Из мебели была только длинная низкая скамья справа от входа под почти такой же длинной, приколоченной к стене, деревянной вешалкой, на которой висела верхняя одежда учеников, включая несколько армейских и полицейских шинелей, и котомки, а неподалеку от поленницы стоял деревянный стул, на котором висела и лежала одежда тренера. В центре зала прямоугольник из соломенных циновок. В общем, дешево и сердито, чисто для неприхотливых, брутальных мужчин.

Я припозднился, занятие уже началось. Вел его мужчина азиатской внешности в возрасте года двадцать четыре, среднего роста, сухощавый, гибкий, одетый в желтовато-белое хлопковое кейкоги, босой. На голове традиционная корейская сангту — макушка выбрита и волосы зачесаны наверх и завязаны узлом. Для остальных учеников Юна Минхо, наверное, был корейцем, но я сразу понял, что это японец. Не синоби, заметна военная выправка, что противоречит основному принципу этой профессии — быть безликим, неопасным на вид. Наверное, военный-разведчик. Потенциальных учеников было четырнадцать — на одного больше, чем надо по законам жанра — в возрасте от пятнадцати до тридцати пяти лет. Одеты кто во что горазд от борцовского трико до обычных штанов с подтяжками и рубашки с закатанными рукавами. Несколько человек были в носках, остальные в разной легкой обуви.

Заметив меня, Юна Минхо закончил разминку на месте и отправил учеников бегом по кругу, а сам подошел к входу.

— Хотите заниматься? — спросил он с сильным «гавкающим» японским акцентом, не совсем правильно ставя ударения, немного коверкая слова, но понять можно было.

— Еще не решил, — честно ответил я.

— Сейчас бесплатно. Если нравится, платите месяц, — сказал он. — Пальто снять, разуться.

— У меня есть ифу, — сообщил я.

С китайского ифу переводится, как одежда, любая, но обычно имеют в виду костюм для занятий спортом или для медитации. Это рубашка навыпуск с низким воротником-стойкой, застегиваемая с помощью шнуров, которые завязывают так, что образуют подобие пуговиц, и штаны типа шаровар с завязками на поясе и в нижней части голени. Мои ифу, купленные в Чифу, были из плотной льняной ткани темно-синего цвета.

Тренер знал значение этого слова, поинтересовался:

— Бывали в Китае?

— Прожил несколько лет в Порт-Артуре, — сказал я.

— Занимались джиу-джитсу? — задал он следующий вопрос.

— Нет, уи, — ответил я.

Уи (боевое искусство) — название рукопашного боя любого стиля во время моей предыдущей эпохи в Китае. Позже заменят на ушу, гунфу. Можно считать эти слова синонимами, различия незначительны.

— Подключайтесь к группе, — предложил Юна Минхо.

Я быстро переоделся в ифу, повесив пальто, костюм и рубашку на деревянную вешалку, и разулся, оставшись босым. Первые прикосновения подошв к холодным доскам пола были запоминающимися. Когда начну двигаться, согреются. В свое время босиком ходил по снегу. Хорошо тонизирует.

Группа из четырнадцати человек перешла на шаг, поворачивая корпус влево и вправо. Я поклонился тренеру по-китайски и пристроился за замыкающим. Решил пока не светить знания японского языка и обычаев.

За свою долгую жизнь в каких только группах каким только боевым искусствам я ни учился, но одно было неизменным — дух принадлежности к братству крутых пацанов. Ты становишься частью единого целого, где нет места соплям. После разминки перешли к отработке бросков. Это была та часть боевого дзю-дзюцу, которая, как я слышал в Порт-Артуре, уже выделилась в спортивное дзю-до. Может быть, именно ему и учил Юна Минхо. Мне дзю-до неинтересно, выступать на соревнованиях не собираюсь. К тому же, оказался без пары.

— Шифу, могу позаниматься на макиваре? — спросил я тренера.

Обращение переводится с китайского, как учитель-отец. Это немного шире, чем японское сэнсей (старший, тренер, учитель). В Китае наставник в любом виде деятельности считается вторым отцом. Так пошло от конфуцианской заповеди «Родители дали тебе тело, а учитель сделал тебя человеком (профессионалом)». Юна Минхо понял разницу и, еле заметно улыбнувшись, разрешил.

После продолжительного перерыва кэнто (суставы указательного и среднего пальцев) болят после ударов примерно столько же дней, сколько будут зудеть после прекращения тренировок. Я работаю быстро, жестко. Макивара щелкает в креплении, пытаясь догнать мой кулак на отходе, но получается редко. В один из таких неудачных моментов я отскакиваю, чтобы отдохнуть и сконцентрироваться, и чувствую какой-то напряг, что-то не так. Оборачиваюсь и вижу, что все, кто в зале, смотрят на меня, причем у кое-кого из потенциальных учеников даже рот приоткрыт от удивления. Они пришли узнать, что такое джиу-джитсу, стоит ли на него время тратить, поэтому, видать, и удивились тому, что человек лупит голыми руками по доске так, что гул стоит, и при этом не забрызган собственной кровью. Лучшей рекламы для пацанов любого возраста не придумаешь.

Юна Минхо правильно оценил произведенное на них впечатление, сказал:

— Через год вы будете так.

Они дружно, не дожидаясь окончания пробной тренировки, сообщили, что готовы оплатить обучение за первый месяц, начали обсуждать, в какие дни и какое время готовы приходить на занятия. После чего псевдокореец показал им свой запасной кейкоги, лежавший на стуле возле поленницы, объяснил, из чего сшить.

— А можно такое, как у него? — кивнув на меня, спросил бравый усач, наверное, офицер.

— Моя больше подходит для небоевых занятий, а для джиу-джитсу лучше та форма, что у тренера. Завтра себе закажу, — сказал я.

Узнав ответы на остальные вопросы, ученики потянулись к вешалке. Они сделали правильный выбор.

— Вам предложение стать моим помощником. Будете получать пятую часть от учеников, — предложил мне Юна Минхо.

— Я не бедный человек, мне не нужна постоянная работа. Более того, иногда буду пропускать тренировки. Не хочется подводить вас, шифу, — отказался я. — Когда приду, буду помогать бесплатно. Мне это не трудно.

42

К меблированным комнатам, в которые переселилась Стефани, мы приехали в семь минут девятого. Павлин дорогу запомнил, но я неправильно рассчитал время. Меня нервирует не только, когда опаздывают другие, но и когда сам задерживаюсь. По пути до меня вдруг дошло, что я не знаю фамилию своей содержанки. Как-то не додумался спросить. Может, потому, что у женщин она имеет склонность к переменам. Решил, что консьерж уж точно должен знать, кто у них поселился вчера. Не думаю, что эти недешевые меблирашки — проходной двор, каждый день по несколько новых жильцов. Проблема решилась намного проще.

Едва Павлин остановил пролетку перед трехэтажным домом напротив каменного парадного крыльца в четыре ступеньки, освещенного газовым фонарем, висевшим под жестяным навесом, как открылась дверь и выглянул пожилой смурной тип в фуражке с козырьком, похожей на военную.

— Позови барышню Соколову! — громко и властно потребовал Павлин.

— Сейчас, — покорно молвил консьерж и исчез.

Я мысленно похвалили самого себя, что не пожадничал, наняв Павлина, после чего слез с пролетки, чтобы размяться. Сидеть было холодно. К вечеру подморозило, усилился сырой ветер с моря. Прогуливаясь возле крыльца, заметил, что почти во всех окнах потух свет и кое в каких зашевелились светлые занавески или шторы. Может, и темные тоже сдвигали, но разглядеть было труднее. Так понимаю, это здоровое женское любопытство рвалось к знаниям.

Стефани Соколова вышла минут через пять, хотя нынешний этикет требовал от дамы опаздывать минут на пятнадцать. Все-таки она не на свидание пришла, а на работу. На бедной курсистке была новая шляпка из черного каракуля с вуалью, темно-серое зимнее пальто до колена с черным каракулевым воротником и накладными карманами, из-под которого выходил низ подола сиреневого платья с серебристыми полосками. На руках черные кожаные перчатки. На ногах полуботинки на меху, который был виден, потому что голенища сверху вывернуты. В левой руке темно-серый саквояж среднего размера. От девушки пахло хорошими горькими духами. Не знаю, как она догадалась, что именно такие нравятся мне, потому что в моем доме нет никакой парфюмерии.

Поздоровавшись, помог ей взобраться в пролетку, сел сам, поставив саквояж в ногах, после чего помахал рукой в сторону окон и скомандовал извозчику:

— Поехали.

— Кому ты махал? — удивленно спросила Стефани.

— Твоим завистницам, которых ты предупредила о моем приезде, — шутливо произнес я.

— Я никого не предупреждала, — молвила она, но как-то не очень твердо.

— Где хочешь поужинать? — поменял я тему разговора.

— Мне все равно, — ответила она, после чего предложила: — Давай в ресторане гостиницы «Санкт-Петербургская». Говорят, там музыканты из Испании.

— Павлин, поворачивай, — приказал я, уверенный, что извозчик внимательно слушает наш разговор, а ехать нам теперь надо в обратную сторону.

Это было трехэтажное здание, вроде бы, то же самое, что в будущем, полукруглым фасадом ограничивающее с одной стороны площадь с памятником дюку Ришелье, от которого к морю уходила знаменитая лестница, пока что не имеющая официального названия, поэтому кто-то считает ее Ришельевской, кто-то Бульварной, Каменной, Большой… но только не Потемкинской. Правое крыло, если стоять лицом к гостинице, под номером один давало начало улице Екатерининской, а левое под номером восемь находилось примерно на середине Николаевского бульвара, будущего Приморского. Мне сразу вспомнилось «Если стать на крышку люка, посмотреть на руку дюка…». Канализации пока нет, но рука со свитком и эффект в наличии. Зато рядом с лестницей уже есть фуникулер — одноколейная железная дорога с разъездом посередине, освещаемая ночью фонарями с электрическими лампами, по которой скользят навстречу друг другу два вагончика, вмещавшие до тридцати пяти человек. На бульваре деревянный ажурный павильон с контролером, а внизу каменная станция с залом ожидания и кассой.

Швейцар в желтой шинели распахнул перед нами тяжелую дверь гостиницы. Ресторан был в правой части, и у входа стоял второй швейцар в оранжеом кителе и черных штанах. Только открыл ее — и нас обволокло облако приятнейших ароматов. Стоять здесь голодным — слюной захлебнешься. На входе был гардероб, в котором работал крепкий верзила, больше похожий на вышибалу. Новое платье у Стефани было со стоячим воротником, украшенным кружевами, наклоненным наружу, как бы образуя сзади и с боков получашу, и перехваченным ярко-желтой лентой-галстуком, завязанным замысловатым узлом, приталенное, с рукавами с буфами на плечах и облегающими ниже локтя. Шапку тоже сдала в гардероб, чтобы продемонстрировать новую прическу, открывавшую уши с золотыми сережками в виде узких длинных листиков и белую шею. Волосы поправила перед зеркалом, большим, от пола и почти до потолка, дополнительно акцентировав на них внимание, мое и не только, потому что у верзилы даже рот приоткрылся от непотребного желания. Да, будь она в таком виде в театре, обошлась бы мне раза в три дороже.

— Ты само очарование! — похвалил я.

Стефани, встретившись со мной взглядом в зеркале, улыбнулась с долей злорадства. Наверное, насладилась местью за «секретаршу».

Официант, мужчина лет сорока, лысый, с крупным носом, под которым были усики «а-ля фюрер», проводил нас, по моей просьбе, к свободному столику у стены недалеко от оркестра, помог даме сесть лицом к нему, после чего взял у юного помощника — пацана лет четырнадцати со смышлеными лицом — два меню в кожаном переплете и положил перед нами.

— У вас есть «Вдова Клико», брют? — спросил я.

Русские сейчас предпочитают сладкое розовое или полусухое шампанское, поэтому другие виды бывают не везде.

— Да-с, — ответил он, улыбаясь.

Стоит оно дороже других, значит, заказ и, как следствие, чаевые будут хорошими.

— Поставьте бутылку на лёд, — распорядился я.

— Хорошо-с, — сказал официант. — Когда сделаете выбор, позовете-с,

Поняв, что Стефани никогда не пила брют и не знает, что к нему лучше идет, предложил:

— Положишься на мой вкус?

Я заказал черную икру в тарталетках, филе с трюфелями, стерлядь по-царски, сыр камамбер, фламбиер ананасовый с маседуаном, чай с лимоном, а для дамы кофе со сливками.

Пока выбирали и ждали заказ, Стефани наслаждалась испанским ансамблем, состоявшем из большой гитары, двух обычных, аккордеона и певицы. На невысоком, в полметра, полукруглом помосте они исполняли фламенко, легкие, развлекательные, как говорят испанцы, канте чико, для нетребовательной пьяной русской публики. Певица — немолодая полноватая женщина с длинными черными волосами, собранными сзади в узел и перевязанными большим алым бантом — была в традиционном платье танцовщицы длиной в пол, с глубоким декольте и длинными узкими рукавами, красном в черный горошек, и накинутой на плечи яркой, разноцветной шалью. Голос все еще хороший, но танцевать уже, наверное, сложно. В Испании ее уровень — забегаловка в рабочем квартале, а в России выступает в одном из лучших ресторанов Одессы.

Я кивком подозвал младшего официанта, дал ему пять рублей и приказал:

— Отнеси певице и скажи: «Сеньора, пор фавор, уна канте джондо».

Пацан дважды по моему требованию повторил пароль, после чего дождался паузы между песнями и подошел к помосту.

Певица наклонилась к нему, выслушала, что-то спросила, и пацан кивнул в мою сторону, с приятным удивлением посмотрела в указанном направлении, надеясь, наверное, увидеть заказчика, не смогла, но все равно приложила левую руку к груди и поблагодарила:

— Мучос грациес, кабальеро!

Она сказала музыкантам, что надо сыграть, и, перейдя на андалусский диалект, запела о гордости и чести, душено так, проникновенно. Не сразу, но зал затих. Русские, особенно захмелев, остро отзываются на искренние чувства. Ее даже наградили аплодисментами.

— Интересно, о чем она пела? — похлопав вместе со всеми, задала вопрос Стефани.

Я не стал говорить правду, потому что не в ее положении слушать о женской чести и гордости, сделал вольный перевод:

— Все песни о любви, а эта о любви к самой себе.

— Ты знаешь испанский⁈ — удивилась Стефани.

— Так получилось, — скромно ответил я, не уточнив, что это один из диалектов испанского языка.

С тем багажом знаний, который накопил, шляясь по эпохам и странам, я и в начале двадцатого века выгляжу таким же эрудитом, каким считался несколько веков назад. Разница только в том, что там я оперировал информацией из будущего, а здесь эксплуатирую прошлое.

43

После окончания зимних каникул в Императорском Новороссийском университете, как он сейчас называется, я решил съездить туда. Уже знал, что в нем всего четыре факультета: историко-филологический, физико-математический, юридический и медицинский. Предполагал, что должно быть деление на кафедры. Надо выяснить, какие. Может, ничего интересного для меня нет.

Императорский Новороссийский университет располагался на улице Дворянской, на том же месте, что и главный корпус Одесского государственного. Монументальная трехэтажка с крыльцом в три ступени и высокими арочными дверьми. На первых двух этажах окна большие арочные, а на третьем — прямоугольными маленькие, но спаренные. Возле входа гардероб, где заправлял пожилой горбун с большой головой, костистым лицом и добрыми детскими глазами.

— Гардероб платный для студентов и гостей, пять копеек, — предупредил он.

— Я похож на нищеброда⁈ — шутливо спросил его.

— Извините, сударь, я не это имел в виду! — сразу начал он оправдываться. — Люди разные приходят. Другой одет, как богач, а пятак бережет.

— У богатых свои причуды, — сказал я, положив на стойку пальто и шапку и доставая мелочь из кармана брюк.

Горбун вернулся с оловянным номерком, отдал мне, после чего получил гривенник.

— На сдачу ответь мне, куда обратиться, чтобы узнать, какие у вас кафедры и что нужно для поступления? — предложил я.

— Благодарю, сударь! — произнес он, после чего ответил на вопрос: — Приемная комиссия работает летом, но сейчас можно зайти в учебную часть — направо вторая дверь — там вам все расскажут.

В институте, где я учился когда-то в будущем, в учебной части сидели одни бабы. Сейчас была всего одна и та секретарша, бойко щелкающая длинными тонкими пальцами по клавишам громоздкой пишущей машинки, будто стреляла из пулемета по наступающим цепью студентам, извиняюсь, японцам. Остальные четыре сотрудника были мужчинами. Каждый сидел за своим столом и, попивая чаёк из стакана в мельхиоровом подстаканнике, делал вид, что работает.

Я поздоровался, изложил цель визита.

— Присаживайтесь! — предложил самый старший из них, лет пятидесяти, одетый в черный костюм-двойку, дешевый, но чистенький, и сидевший у окна, дальше всех от входной двери и секретарши.

Я устроился на стуле, стоявшем перед его столом, и спросил:

— Какие экзамены надо сдать для поступления в университет?

— Для выпускников семинарии все точные науки, а для закончивших кадетское, реальное или коммерческое училище — латынь, а если поступают на историко-филологический факультет, то еще и древнегреческий, — рассказал он. — Вы что окончили?

— Гимназию в Порт-Артуре, — ответил я и положил на стол аттестат зрелости.

— Вы приехали из самого Порт-Артура⁈ — удивленно воскликнул он.

После этих слов машинистка оборвала стрельбу на полубукве.

— Успел выскочить на шаланде за месяц до сдачи города, когда японцы начали обстреливать крепость из артиллерии прямой наводкой. Добрался своим ходом до Мукдена, где сел на поезд, — сообщил я.

Сейчас за Мукден идет кровавое сражение. В газетах пишут, что русская армия побеждает, что вот-вот…

— Как вы там оказались? — спросил он.

— Мой отец работал в «Торговом доме Родоканаки». Начинал здесь, потом стал представителем в Александрии, потом в Марселе, а когда дела у владельцев пошли плохо, уехал в Порт-Артур. Его старший брат, дядя Саша, работал капитаном на английском пароходе на линии Шанхай-Порт-Артур. Написал, что там большие возможности. Вот мы и отправились всей семьей. Отец открыл в Порт-Артуре свой торговый дом, а я и младшие брат и две сестры начали учиться в гимназии. Сперва жили в китайском домишке из самана, потом построили большой жилой каменный дом. Дядя не обманул. Дела быстро пошли в гору. Отец построил контору и пакгауз, завели слуг-китайцев, свой выезд. Летом я работал учеником штурмана на пароходе под руководством дяди. К торговле у меня душа не лежит. Дело отца должен был продолжать младший брат Вова. Позапозапрошлым летом я, как обычно, устроился на пароход к дяде. Пошли сперва в японский Нагасаки, потом в Гуанчжоу, Шанхай. В Порт-Артур Прибыли через два месяца, а там карантин из-за холеры. Умерли и все мои… — я запнулся как бы от горя и перекрестился.

Перекрестился и мой визави, произнес:

— Мир их праху!

— Мне оставался год до окончания гимназии. Я хотел бросить, но дядя настоял, чтобы я закончил обучение. Он хотел, чтобы я получил высшее образование, стал инженером. Даже уволился с парохода, поселился со мной в Порт-Артуре, чтобы я не отлынивал от учебы. Он попробовал торговать, но не получалось, поэтому продал пакгауз и товары и положил деньги на мой счет в Русско-Китайском банке, а когда я закончил гимназию, продал и наш дом. Сказал, что место несчастливое, незачем за него держаться. В то время в Порт-Артур приезжало много народа, цены были хорошие. Дядя опять стал капитаном, а меня взял штурманом. На английский пароход брали только его, поэтому устроились вдвоем на португальский, ходивший из Макао на Порт-Артур. Все было хорошо, пока не началась война. Судовладелец приказал возить грузы в Инкоу. Это другой наш китайский порт севернее. Японцы захватили его летом. В ночь на двадцать третье апреля дядя решил проскочить ночью, чтобы не встретиться с японскими кораблями, мимо Ляодунского полуострова, на котором Порт-Артур, и налетели на мину. Я спал в каюте. Вдруг как бабахнет! Меня выкинуло из койки, ударился головой так, что потерял сознание. Очнулся уже в воде, чуть в воронку не затянуло. Я плаваю хорошо, выгреб. Поплыл на свет прожектора, который стоял на восьмом редуте. Вода была холодная, еле добрался. Меня наши солдаты подобрали на берегу, довели до блиндажа, уложили спать, а утром отвезли в город. Я там почти полгода прождал. Всё надеялся, что дядя спасся. Уехал, когда стало совсем плохо. Уже отсюда написал в Макао португальскому судовладельцу, где меня найти. Вдруг случится чудо⁈ — изложил я легенду, придуманную в поезде по пути в Одессу.

— После таких испытаний вас обязаны принять в университет бесплатно! — заявил старший и поглядел на остальных так, будто решение зависит от них, а они против.

— Нет, спасибо! — отказался я. — Мне досталось большое наследство от родителей и дяди. Он был вдовцом бездетным, поэтому оставил в банке завещания на мое имя.

— Да, вы явно не коммерсант! — сделал он вывод. — Как хотите, но было бы справедливо, чтобы вы учились бесплатно, — после чего спросил: — На какой факультет желаете поступить?

— Наверное, на физико-математический. Хочу стать инженером-химиком, — ответил я. — Есть у вас такая специальность?

— Конечно, у нас есть отделение химии в естественном разряде, — проинформировал он. — По окончанию университета вы сами решите, кем быть: заниматься преподаванием в реальном или коммерческом училище, или, если покажите хорошие знания и защитите магистерскую, а потом докторскую диссертации, стать профессором в университете, или устроиться чиновником, или инженером на завод, или в какую-нибудь агрономическую компанию.

Наверное, это то, что мне надо.

— А смогу посещать лекции других отделений, разрядов, факультетов? — поинтересовался я.

— Бог мой! Да сколько угодно, если потяните! Многие даже по одному отделению осилить не способны! — насмешливо воскликнул старший секретарь, после чего объяснил: — Можете по ходу учебы перейти с одного на другое или в математический разряд — математика, физика, астрономия — или на медицинский факультет с зачетом некоторых дисциплин, потому что они совпадают. С математическим в этом плане легче всего, потому что мало кто хочет учиться на нем: трудно. В основном туда идут иудеи, — рассказал он.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— На них квота в десять процентов от всех студентов. Большинство хочет учиться на юридическом и медицинском факультетах или хотя бы на историко-филологическом и естественном разряде физико-математического, а на математическом разряде мало студентов, вот и зачисляют иудеев, порой сверх нормы, чтобы дать заработать преподавателям, — поделился секретарь внутренней информацией.

— Какие экзамены надо сдавать для поступления? — спросил я.

— Никаких. С пятнадцатого июля по десятое августа придете сюда с заявлением на имя ректора, ординарного профессора, статского советника Алексея Николаевича Деревицкого, аттестатом зрелости и его копией на обычной бумаге, и… — тут он запнулся. — У вас есть метрическое свидетельство о времени рождения и крещения, о состоянии, к которому принадлежите по происхождению, о приписке к призывному участку по отбыванию воинской повинности?

— Увы, все осталось в Порт-Артуре! Я не ожидал, что его сдадут, не похлопотал вовремя, а потом уже было поздно. Только таможенный паспорт успел получить, потому что собирался устроиться штурманом, — ответил я и дал ему свой документ.

— Этого хватит, — облегченно вдохнув, решил секретарь. — Сделаете копию первых страниц, где данные о вас, и еще нужны будут три небольшие фотографии с вашей фамилией карандашом на обратной стороне каждой, Переел началом учебного года или в первые дни оплатите обучение, выбрав не менее восьми обязательных предметов, — сообщил он, после чего похвалил: — Смотрю, у вас по латыни и древнегреческому «отлично»!

— Помогло хорошее домашнее образование. Когда жили в Марселе, отец не жалел денег, нанимал лучших учителей. Древнегреческий нам преподавал грек Демис Руссос, латынь — итальянец Андриано Челентано, английский — шотландец Пол Маккартни, французский — Эдит Пиаф. Только немецкий знаю не очень, потому что начал учить в гимназии. Отец по каким-то неведомым мне причинам не любил немцев, — прогнал я, внутренне смеясь.

— А кто их любит⁈ — весело бросил сидевший за ближним от двери столом мужчина лет тридцати с полусонным лицом и пушистыми усами.

Сидевший напротив меня усмехнулся и предложил:

— Почему бы вам не поступить на историко-филологический факультет на кафедру древних языков или французского и английского?

— Не хочу быть преподавателем в гимназии, — отмахнулся я.

— Не обязательно преподавателем. Любой диплом университета дает возможность стать чиновником. С юридическим берут в любое ведомство, но особенно хорошо в министерство внутренних дел, потому на этом факультете больше всего студентов. С иностранными языками — в министерство иностранных дел и на таможню, а с медицинским легче устроиться в здравоохранении. Есть еще статистическое ведомство, куда берут всех. Хотя, конечно, всё зависит от связей и удачи, — рассказал он. — Ладно, сами решите. Можете сейчас походить на лекции, послушать и выбрать, что нравится, или поучитесь и тогда решите. Не запрещено записываться на любые дополнительные курсы, лишь бы денег и старания хватило.

— Ношение студенческой формы обязательно? — задал я важный для меня вопрос.

— Нет, если одеты пристойно, как вы, — ответил он и пожелал: — Жду вас летом!

— Не подскажите, кого можно попросить, чтобы написал заявление и сделал копию аттестата, а то у меня почерк, как курица лапой? — спросил я. — Само собой, не бесплатно.

— Марья Степановна, — показал он на секретаршу, — с радостью поможет вам. А потом оставите их у меня, чтобы не носить туда-сюда. Остальное донесете летом.

Я отдал ей аттестат зрелости и паспорт и отправился гулять по зданию «минут десять». Шли лекция, но по коридорам шоркалось много студентов. Большая группа стояла у стенда, на котором висели списки должников. Кто-то до сих пор не заплатил гонорар преподавателю по рублю за каждую лекцию, кто-то двадцать за допуск к полукурсовому (за первые два года обучения) или выпускному экзамену, кто-то двадцать пять за полугодовое обучение. Должников было сотен семь, но некоторые числились сразу в нескольких списках.

— Что делать будем, брат? — выдохнув убойный перегар, обратился один из должников в старой студенческой темно-зеленой шинели с латкой на правом локте к другому, одетому не лучше, но с латкой на левом.

— Молиться, — ответил тот, тоже с серьезного бодуна. — Может, как в прошлом году, объявится благодетель и заплатит.

После чего оба отправились молиться дальше.

Услышав, что печатная машинка на время замолкла, я вернулся в учебную часть. Заявление и копии были оформлены. Секретарша дала мне темно-зеленую деревянную ручку со стальным пером и фаянсовую чернильницу с темно-синими чернилами. Чуть не поставив кляксу, я расписался на них и накалякал свое имя и фамилию. После чего положил на стол трехрублевку.

— Нет-нет, что вы! Я не могу взять с вас деньги! Вы столько пережили! — смутившись, попробовала она отказаться.

— Берите, у меня их много, — похвастался я, отнес бумаги старшему секретарю, попрощался и ушел.

Уже в коридоре услышал веселый голос сони с пушистыми усами:

— Он точно не коммерсант!

Кто-то бы стал спорить, а я разве буду⁈

44

Обычно я быстро схожусь с людьми, с которыми встречаюсь часто, а вот с Юной Минхо не складывается. Он держит дистанцию, опасается, наверное, что разоблачу. Поработать со мной в спарринге тоже отказывается. Это при том, что, как борец, сильнее. Я сделал вывод, что дзю-дзюцу он занимается не с детства, а последние года три-четыре, когда, как догадываюсь, попал в разведку. Скорее всего, не офицер. Слишком уж упорно обращается ко всем на «вы», что в крови у слуг. На мой вопрос, где выучил русский язык, ответил, что в детстве жил с родителями во Владивостоке, где, действительно, много корейцев, выполняющих черную работу. Только вот по тому, как он встрепенулся, услышав, что я бывал в Нагасаки, предполагаю, что он из этого порта, открытого для иностранцев. Наверное, работал слугой в русской семье, и им заинтересовалась японская разведка, обучила кое-чему, включая дзю-дзюцу, и перед войной отправила на задание в Одессу, откуда ходило много пароходов в Маньчжурию и обратно.

Как-то я задержался на тренировке, и Юне Минхо пришлось подождать, пока переоденусь и уйду, чтобы закрыть гимнастический зал на ночь. Он уже был в черном драповом пальто, перехваченном шерстяным поясом, и на среднем пальце правой руки поблескивал золотой перстень с александритом с «розой ветров», пурпурным в тусклом свете последней непотушенной керосиновой лампы. У меня даже сердце ёкнуло, когда понял, что вижу. Значит, спасательный жилет намбандзина выпотрошил кто-то из японских слуг. Судя по тому, что сохранился только перстень, украденные сокровища счастья не принесли.

Справившись с волнением, я произнес:

— Какой красивый перстень. Продай мне его. Заплачу тысячу рублей.

— Он не продается. Это семейный… — Юна Минхо запнулся, подбирая нужное слово.

— Амулет? Реликвия? — подсказал я.

— Да, — подтвердил он. — Память о маме. Приносит удачу.

Может, раньше и приносил, но после встречи с тем, у кого был украден, обязан перестать работать.

Среди тех, кто приходил заниматься джиу-джитсу, было несколько армейских офицеров. Юна Минхо уделял им особое внимание, работал с каждым дольше, чем со штатскими и даже двумя офицерами полиции. Кроме поручика (старшего лейтенанта) Суконкина, появившегося в группе с неделю назад. Мне он тоже показался странным, потому что джиу-джитсу интересовался постольку-поскольку и при этом набивался в друзья к тренеру.

По окончанию следующей тренировки я вышел из зала вслед за ним и предложил:

— Не хотите пропустить по рюмочке или бокалу пива? Я угощаю.

Поручик Суконкин посмотрел на меня снисходительно и произнес с как бы шутливой надменностью:

— Я и сам не бедствую.

— Знаю. В контрразведке должны быть хорошие оклады, — сказал я.

— С чего вы взяли, что я контрразведчик⁈ — почти искренне удивился он.

С того, что пехотный офицер, за которого он себя выдавал, счел бы такое предположение оскорбительным.

Вместо ответа я показал на свою пролетку:

— Давайте прокатимся в пивную Санценбахера. У него всегда свежее немецкое.

— Давайте, — как бы нехотя согласился поручик Суконкин.

Пивная была неподалеку. Зал узкий и длинный, с проходом посередине. Столы, накрытые почти чистыми коричневыми скатертями, и скамьи массивные, дубовые, слева от прохода на четверых, справа — на шестерых. Посетителей мало, подтянутся ближе к вечеру. Мы расположились за четырехместным вдали от остальных, повесив верхнюю одежду на деревянные колышки, приделанные к дубовым панелям, покрытым лаком.

— По пиву и брецелю, — заказал я подошедшему половому, русскому, хотя немцы предпочитают нанимать своих.

Брецель — это крендель, посыпанный крупной солью. Хорошо идет под пиво, и не сильно наедаешься. Мне еще ужинать со Стефани.

— Или хотите что-то посерьезнее? — обратился я к поручику Суконкину.

— Есть вайсвурст и братвурст, — подсказал половой.

Это колбаски: первые белые, отваренные, из телячьего фарша и немного сала, вторые коричневые, обжаренные, из свиного.

— Нет, спасибо! — отказался офицер, который казался расслабленным, но я, без сомнения, заинтриговал его.

Мы, как и по пути сюда, продолжили обмениваться мнениями по поводу военных новостей из Маньчжурии. Я делал вид, что не знаю, чем закончится эта война.

— Я слышал, вы раньше жили в Порт-Артуре? — закинул поручик Суконкин после того, как половой принес пиво в темно-коричневых керамических кружках емкостью в шоппен (кружка по-немецки, чуть менее полулитра) и брецели в широких керамических чашах с низкими бортиками.

— И еще бывал в Корее и Японии, поэтому могу отличить корейца от японца, — отхлебнув пенного горьковатого напитка, сообщил я.

— Хотите сказать, что Юна Минхо японец? — невозмутимо продолжил он, отломив кусочек брецеля и запив пивом.

— Вы и сами об этом догадываетесь, иначе бы не появились в гимнастическом зале, — сказал я.

Он хмыкнул, улыбнувшись, и похвалил снисходительно:

— А вы наблюдательны и умеете делать выводы!

— У меня по логике оценка «отлично», — шутливо молвил я.

— То, что он выдает себя за корейца, не является преступлением, Война, испугался. И джиу-джитсу, как я слышал, занимаются там не только военные, — поделился поручик Суконкин сомнениями.

— В Корее подобный вид единоборства называют тхэккен, но переименование можно списать на моду. Остается военная выправка, повышенное внимание к офицерам, кроме одного, которого раскусил, — продолжил я.

— Думаете, раскусил? — с ноткой обиды произнес он.

— И затаился, — дополнил я. — Советую вам прекратить занятия и снять слежку. Пусть решит, что прошел проверку удачно, расслабится.

— Наверное, любите читать авантюрные романы? — усмехнувшись, предположил поручик Суконкин.

Что есть, то есть. И прочитал их больше, чем написано на этот день. Жанр только входит в моду.

— Люблю, — признался я. — И еще наблюдать за людьми. Поэтому могу уверенно сказать, что Юна Минхо из бедной семьи, а поскольку вырос в Нагасаки и без отца, его мать, скорее всего, была мусме — жена на время, проститутка, обслуживающая иностранных моряков. Японцев обслуживают гейши, у которых статус чуть выше. Заключаешь с мусме договор на какой-то срок, платишь, а потом расстаетесь без последствий. Обычно она знает один иностранный язык и обслуживает моряков этой национальности. Уверен, что его мать работала с русскими. Мне рассказывали, что наши военные корабли стояли в Нагасаки месяцами. Заодно делилась услышанным с японской разведкой, благодаря чему пристроила сына на хорошую, по ее мнению, службу. Значит, он мелкая сошка, не выше унтер-офицера, и помогает кому-то более важному, которого вам надо найти.

— Черт возьми! А вы сами не из контрразведки⁈ — воскликнул шутливо поручик Суконкин.

— Куда нам, убогим! — иронично произнес я и перешел на серьезный тон: — Можете принять мои предположения, можете счесть их бредом — это ваше дело. Мне не нужны деньги, награды, чины. Хотелось просто помочь одолеть японцев. У меня свои счеты с ними.

На самом деле у меня счет только к одному из них, но это уже не важно,

— Уверен, что к вашим словам отнесутся со всей серьезностью, — заверил поручик Суконкин, добил кружку залпом и, вставая, сказал: — Извините, мне пора, служба!

Заметив, что он собирается достать деньги, остановил:

— Не утруждайтесь, я заплачу.

— До свиданья! — попрощался он и протянул через стол руку.

Я, встав, пожал ее, крепкую и теплую.

45

Увидев свой перстень на чужой руке, я подумал, не приобрести ли новый? При этом понятия не имел, зачем он мне нужен. Ставить печати перстнями теперь не надо. Последние эпохи, до того, как украли, я не носил его. Разве что пригодится в какой-нибудь следующей эпохе, как подъемный капитал, если не послужит причиной грохнуть меня. Решил зайти в ювелирный магазин и попытать судьбу: будет что-то стоящее, куплю, не будет, значит, и не нужен.

Как-то возвращаясь со стрельбища, завернули на Преображенскую улицу, где я купил в магазине «Стрелок А. Шнайдер» патроны для пистолетов и револьвера. Завернули на Троицкую, и вскоре я увидел «Ювелирный магазин братьев Шоломон», приказал Павлину остановиться. К магазину вела черная чугунная лестница в пять ступенек такой высоты, что на каждую становиться слишком коротко, а шагать через одну длинновато. Обе створки глухой, толстой, дубовой, покрашенной в темно-красный цвет двери были открыт и пристегнуты к стене железными крючками, а у внутренней в обеих створках были в верхней половине стеклянные вставки, но открывалась только правая, тревожа колокольчик, звякнувший хрипло, точно простудился. Справ и слева от двери было по большому окну с решетками из массивных прутьев, тоже покрашенных в темно-красный цвет. Торговый зал был маленький. Три шага от входа — и упираешься в прилавок-витрину во всю ширину зала с поднимающимися крышками из толстого стекла в деревянных рамах, под каждой из которых были разложены в отсеках по видам предметы из золота и серебра: часы, кольца, перстни, серьги, броши, заколки, цепочки, браслеты… Продавцами были два ашкенази: длинный и худой лет восемнадцати и страдающий отдышкой, невысокий и толстый лет пятидесяти. Они как раз охмуряли двух дам бальзаковского возраста, которых, видимо, какой-то негодяй окатил сладкими духами из ведра. Им показывали колье с мелкими изумрудами, якобы стоившее шестьсот рублей. Не ювелир я им, но украшение едва тянуло на половину этой цены.

Я подошел к отсеку с перстнями-печатками для мужчин. Света с улицы хватило, чтобы разглядеть, что ничего интересного нет. В соседних тоже лежал всякий, не скажу, что хлам, но на нетребовательного небогатого покупателя.

Я уже собирался уйти, когда молодой продавец, догадавшись, что колье покупать не будет, подошел, улыбаясь, ко мне и спросил:

— Что-то выбрали?

— А есть из чего выбирать⁈ — как положено порядочному одесситу, ответил я вопросом на вопрос.

— У нас есть и товары получше, — сообщил он. — Вас интересуют перстни мужские? Печатка или с камнем?

— Или, — сказал я.

— Борис Маркович, — обратился он к старшему коллеге, который старался улыбаться, прощаясь с дамами, которые ничего не купили, — господин хочет посмотреть дорогие перстни с камнями.

— С каким-то определенным или любым? — спросил тот.

— Или, — повторил я.

— Сейчас принесу, — заверил Борис Маркович и вместе с колье ушел боком через узкую дверь в соседнюю комнату, где, как я успел заметить, стоял в дальнем углу темно-красный высокий сейф.

Чтобы заполнить паузу, я перешел к отсеку, где лежали медальоны на цепочках. Обратил внимание на небольшой в виде золотой рыбки с короной на голове. Стефани намекнула, что янтарь на серебряной цепочки не подходит к ее золотым сережкам, поэтому не носит его. Типа я, конечно, сама куплю, но было бы лучше…

— Сколько стоит? — поинтересовался я.

— Тринадцать рублей, — не задумываясь, ответил молодой продавец, поднял стеклянную крышку и подал мне тонкую цепочку с маленькой золотой рыбкой. — Золото пятьдесят шестой пробы.

Пятьдесят шестая золотниковая — это пятьсот восемьдесят пятая метрическая или четырнадцать карат. Для такой пробы изделие показалось мне легковатым. Я перевернул рыбку, надеясь увидеть на ней пробу. Не нашел, а звенья цепочки были слишком маленькими, на них не поместится.

Поняв, что я искал, молодой продавец сообщил:

— Это изделие начинающего мастера, ему клеймо пока не положено.

Я понятия не имел, обязательна ли постановка проб на изделиях из драгоценных металлов, поэтому поверил. Пожилой принес целую деревянную шкатулку с перстнями с камнями. Сразу предложил мне массивный с бриллиантом за двести семьдесят рублей, потом скинул до двухсот пятидесяти, но я не повелся. Остальные были тоже не очень. Я заплатил за цепочку и ушел.

На Канатной повернули в сторону Куликова поля, названного так в честь владевшего им помещика Куликовского, проехали мимо здания, в котором я проживу четыре с лишним года. Впереди справа был «Ломбард Гринбойна», и я приказал Павлину остановиться. Меня не покидало нудное чувство, что развели, как тупого лоха.

Ломбард находился в полуподвале. Свет попадал через одностворчатое окно, невысокое и широкое. В метре от входной двери без колокольчика была кирпичная стена с единственным прямоугольным стеклянным окошком с двумя вертикальными металлическими прутьями, делившими его на три узкие части. По ту сторону окошка сидел седой курчавый бровастый носатый ашкенази в пенсне, рассматривал через большую лупу на деревянной ручке что-то лежавшее перед ним на узком столе.

Услышав хлопок двери на пружине, закрывшейся за мной, поднял голову и спросил:

— Что хотите заложить?

— Ничего, — ответил я, положив на полочку перед окошком цепочку с медальончиком. — Не могли бы вы проверить, какой пробы это золото. Я заплачу.

Хозяин ломбарда кинул взгляд на него и спросил:

— У Шоломона купили?

— Да, — признался я, поняв, что мои подозрения не напрасны.

— Даже не буду тратить ваши деньги, — сказал он.

— Это не золото? — задал я вопрос.

— Что вам сказать, молодой человек⁈ Золото там, конечно, есть. Я бы даже сказал, что не ниже двадцатой пробы, если бы такая была, — вынес он приговор моим умственным способностям и познаниям в драгоценных металлах.

— Сколько бы вы за нее дали? — уже из мазохизма поинтересовался я.

— Пять рублей, и только вам, как приличному человеку, — добил он меня.

Видимо, раздражение рвануло наружу, потому что я не удержался и насмешливо заметил:

— А вы неплохо укрепились!

— Знали бы вы, сколько в этом городе идиётов! — иронично произнес он.

— Сегодня стало на одного больше, — усмехнувшись, сделал я вывод и оставил на полке приготовленный заранее, серебряный полтинник. — За то, что убедили меня в этом.

— Спасибо! Заходите почаще! — весело пожелал он.

Я собирался на следующий день вернуться в ювелирный магазин «Братьев Шоломон» и швырнуть цепочку с медальоном в рожу младшему продавцу, потому что на брата владельца магазина он не тянул, но Стефани цепочка понравилась.

— Выглядит не хуже золотой пятьдесят шестой пробы. Буду носить ее. Всё равно никто не поймет, — сказала она.

Наверное, решила, что лучше такой подарок, чем ничего.

46

В получение образования я шел от сложного к простому. Первой была мореходка с казарменным положением и строжайшей дисциплиной. Шесть дней в неделю по три пары лекций и после обеда трехчасовая самоподготовка, «самочка», в аудитории учебного корпуса. Каждая пара начиналась с команды «Смирно!» и доклада дежурного по группе, кто отсутствует и почему. Преподаватель в журнале ставил пометки «н»(наряд), «б»(болен) или «н/б» (по мнению курсантов «наверное, был»). В последнем случае проводили расследование с вытекающими, порой из училища, последствиями. Самоподготовки тоже проверялись дежурным преподавателем. Если с «самочки» еще можно было на старших курсах смотаться в пивной бар по соседству и принять на грудь пару кружек, а потом заявить, что сидел в библиотеке или на унитазе, то пропустить пару без уважительной причины даже в голову не приходило. Экзамены сдавали до тех пор, пока не получишь положительные оценки. Повторные сдачи были через три-четыре дня, во время которых ты мог бы отдыхать на каникулах.

Затем я поступил в институт и поселился в общежитии вместе с бабами, которых теперь не надо было искать, бегая с высунутым языком по городу во время короткой самоволки. Впрочем, в то время я уже был женат и бегал по кругу, в центре которого находилась, как позже выяснилось, случайная половина. В институте можно было забивать на лекции, а такое понятие, как самоподготовка, и вовсе отсутствовало. Сдача проваленного экзамена переносилась на следующий семестр. Приученный к дисциплине, я редко пропускал занятия. К тому же, заметил, что многие преподаватели ревниво отслеживают, кто посещает лекции, и делают эмоциональные выводы. На старших курсах случалось так, что я приходил на первую пару, а в аудитории только преподаватель. Мы ждали минут пятнадцать и шли на кафедру попить чаек, поболтать о политике, а тогда только началась перестройка, и продвинутая научная интеллигенция радовались крушению советской системы, не догадываясь, что огребет одной из первых: доктор наук, торгующий на рынке женскими трусами, чтобы не умереть с голоду — символ середины девяностых. Поэтому многие экзамены и зачеты были для меня чистой формальностью. Иногда, выбив разрешение на досрочную сдачу, ловил преподавателя в коридоре и получал на ходу оценку «отлично».

На фоне советского института, не говоря уже о мореходке, учеба в Императорском Новороссийском университете выглядела интеллектуальным хобби. Я убедился в этом, приезжая каждый день на одну-две, иногда три-четыре лекции. Они длятся всего пятьдесят минут, но по важным предметам бывают на два академических часа (девяносто минут), к которым я привык в будущем. Занятия проходят в аудиториях-амфитеатрах. Преподаватель находится внизу, как бы на сцене, а студенты сидят за сплошными длинными партами, расположенными на ярусах полукругом от края до края. Если сел в середине ряда, не сможешь выйти до конца лекции. Кто-то ведет конспект, кто-то слушает, кто-то читает не обязательно учебник, кто-то спит. Как я догадался, главное — попасть на глаза преподу, чтобы запомнил, что этот студент бывал на его лекциях. Это и здесь помогает при сдаче зачетов и экзаменов. Конспектируют тоже не просто так. Если по теме нет учебника, с рукописи делают литографии и продают нерадивым студентам, хотя это и запрещено приказом императора Всея Руси. Некоторым этот приработок помогает оплачивать учебу и просто выживать.

Обучение продолжается четыре года, а на медицинском факультете пять. При этом можно пропустить пять семестров, которые называют полугодиями, из них три подряд, а написав заявление на имя ректора, и больше. Встречал двух оболтусов, которые учатся девятый год. При этом, как мне сказали, почти треть умудряется так и не получить высшее образование. Первое полугодие, осеннее, с двадцатого августа по двадцатое декабря, второе, весеннее — с пятнадцатого января по тридцатое мая. С учетом праздников, получалось десять-одиннадцать недель в каждом. Учатся шесть дней в неделю. Нет разбивки на курсы, группы. Нет строгой программы. Сам решаешь, что именно будешь изучать в этом полугодии, но предметы разбиты на этапы. Пока не сдашь первый, не зачтут второй. Должен выбрать и оплатить не менее восьми обязательных предметов. На первых двух курсах среди них не только по твоей специальности, но и, так сказать, для общего образования. На естественном разряде это общая химия, физика, минералогии, геология и палеонтология, агрономия, ботаника, биология, зоология. Я точно буду учиться на физмате на инженера-химика⁈ После четвертого полугодия сдаешь у «естественников» по пяти из них полукурсовые экзамены. Оценки идут в диплом. Предметы по специальности читаются в течение всех четырех лет.

Полугодичный курс по каждому предмету состоит из десяти — пятнадцати лекций (некоторые сдвоены). За каждую платишь по рублю. Дополнительные стоят столько же, но они по желанию, на получение диплома второго класса не требуются, но на первый надо не меньше двух. После оплаты тебе заносят предметы в книжку для записей студента (будущая зачетная книжка), в которой твое фото, ФИО, название факультета, разряда, отделения. Можешь посещать лекции из разных годов и даже на первом курсе за четвертый и наоборот. Второе случается чаще. Или прослушать лекции в одном университете, а экзамены сдать в другом. Не запрещено сходить из праздного любопытства на лекцию впавшего в моду профессора на другой факультет. В конце полугодия преподаватель проводит что-то типа зачета и в случае положительного результата делает запись в зачетке — «закрывает» полугодие по своему курсу. Если ты посетил большую часть лекций и сделал курсовые работы, получаешь автоматом. Надо закрыть все восемь полугодий в любом порядке и за первые четыре сдать полукурсовые испытания (три-пять экзаменов в зависимости от факультета и разряда), которые поводятся в мае и в течение следующих лет с регулярностью раз в полмесяца-месяц. После чего у тебя в кармане выпускное свидетельство, с которым сдаешь письменную работу, аналог будущей дипломной, и записываешься на аналог будущих государственных экзаменов опять таки в мае и далее, если затупил. При этом спрашивать могут по всему четырехлетнему курсу. Три оценки: неудовлетворительно, удовлетворительно, весьма удовлетворительно. Получил половину и более высших и оценку «удовлетворительно» не менее, чем по двум дополнительным предметам — станешь обладателем диплома первой степени, типа красного, и при поступлении на государственную службу получишь право на десятый ранг (коллежский секретарь), а остальным полагалась вторая степень и право на двенадцатый (губернский секретарь).

Преподаватели делятся на ординарных (штатных) профессоров, экстраординарных (помощников первых, не имеющих кафедры, но получавших оклад), приват-доцентов (магистров, читавшие лекции вместо некоторых профессоров), лекторов (приглашенных для чтения лекций по новым, не древним, языкам). У первых годовой оклад две тысячи четыреста рублей и по триста столовых и квартирных — всего три тысячи. Плюс за чтение лекций (не меньше шести часов в неделю) по рублю за каждую с каждого студента, записавшихся на них. У некоторых профессоров за год набегало лекционных больше оклада, но таких был мало. Остальные предпочитали заниматься чистой наукой, отдавая чтение лекций экстраординарным профессорам и приват-доцентам. Плюс за прием экзаменов и должность (секретарь факультета, декан, ректор). У вторых — тысяча шестьсот и два по двести столовых и квартирных — всего две тысячи рублей и остальные плюсы, как у предыдущих. У третьих, защитивших магистерскую диссертацию и ждущих, когда освободится место в штате, подрабатывая сразу в нескольких учебных заведениях, плата за небольшое количество лекций, от которых отказался профессор, проведение семинаров, практических и лабораторных работ, прием зачетов и плюс за должность, если занимает какую-нибудь (лаборант, хранитель кабинета, ассистент профессора) — всего от по сотне квартирных и столовых до сколько руководство университета пожалует, но редко больше тысячи рублей. Четвертые, обычно вышедшие на пенсию профессора или приходящие преподаватели из других учебных заведений, получают за лекции и что руководство университета отстегнет, а это может быть оклад рублей восемьсот и по сотне столовых и квартирных. Прослужив тридцать лет, профессор получал звание заслуженного, пенсию в три тысячи рублей и, если оставался преподавать, уменьшенную заплату в тысячу двести рублей, лекционные и прочие доплаты.

Что останется неизменным — типажи преподавателей. Они, как и в советском институте, делились на занудных педантов, старавшихся казаться непредвзятыми; их противоположностей — эмоциональных артистов, которые читали лекции и ставили отметки по настроению; зашоренных фанатиков, не видевших ничего за пределами науки и обижавшихся, если кто-то не следовал их примеру; ботанов, на которых ездили все, включая уборщиц; пофигистов, отбывавших синекуру, которые жили сами и давали жить студентам…

47

Предметы по технической химии преподавал заведующий кафедрой, а до зимних каникул был деканом физмата, но по выслуге лет стал заслуженным профессором и уступил место более молодому коллеге, действительный статский советник Петриев (Петриашвили) Василий Моисеевич, шестидесятилетний грузинско-русско-ашкеназский суржик, говоривший с акцентом, который можно было бы назвать грузинским, если бы не картавость, из-за чего казалось, что пародирует одновременно Сталина и Ленина. Был он среднего роста и сложения. Большая лысина спереди, а оставшиеся седые волосы подстрижены коротко. Под носом седые усы уголками вниз. Выражение лица умное и немного ироничное. Одевался в уже вышедшие из моды, черные, длинные сюртуки и брюки, цветные узкие галстуки и жилеты, предпочитая желтые, из-за чего напоминал мне логотип сотового оператора «Билайн» — не к ночи будет помянут! С утра заслуженный профессор выглядел идеально, но к полудню в одежду вносила правку научная рассеянность, начиная с белых пятен от мела рядом с правым карманом сюртука. На лекции приходил со свернутыми рулоном иллюстрациями, схемами, таблицами, которые самостоятельно развешивал на доске или стене рядом с ней. Выполнены они были разными цветами и явно профессиональным художником, а оплачены, скорее всего, профессором. Голос поставленный, речь живая. Изредка увлекался и воспламенялся ненадолго, начиная сильнее картавить. Главные его труды были о разных кислотах, но в последние годы занимался применением химии в виноградарстве и виноделии, то есть залез на соседний огород — агрономическую химию.

Попав впервые на его лекцию второго полугодия первого курса, я понял, что правильно выбрал кафедру. Теоретически я был подготовлен хорошо, кое в чем даже превосходил профессоров, что старался не демонстрировать слишком явно. Не помню, с какого класса начали преподавать химию в школе, но первую четверть я не понимал ее. Во второй въехал, что такое валентность — и всё встало на свои места. Учась заочно в высшей мореходке, самостоятельно сделал контрольные, придумав собственный символ, из-за чего меня в начале экзаменационной сессии пригласили на кафедру. Я думал, что обвинят в покупке контрольных, а такая услуга была широко распространена для заочников, и с порога заявил, что сделал сам.

— В этом никто не сомневается! — улыбаясь, сказал заведующий кафедрой химии, пожилой профессор, гроза заочников.

Некоторые курсанты сдавали ему экзамен за первый курс перед государственными, иначе не были бы допущены. Он, ничего не спрашивая, писал в зачетке «удовлетворительно» и выбрасывал ее в форточку с пятого этажа со словами: «Хоть какие-то усилия приложите для изучения химии!».

— Мне просто интересно, почему вы не использовали уже имеющийся символ? — продолжил он.

— Потому в учебнике «Общая химия», который мне выдали в библиотеке, его не было, — ответил я.

— Надо будет поговорить с библиотекарями, — сделал он вывод, но сразу махнул рукой: — Хотя остальным балбесам это ни к чему, а кто понимает, тот найдет выход!

Зато в советской школе практических занятий почти не было. Учителя не хотели рисковать своей карьерой, а то и свободой. Дети — они такие: мигом что-то взорвут или подожгут. О практическом применении этой науки тоже упоминалось вскользь.

На лекциях по технической химии все было наоборот. Теорию давали только для объяснения процессов. Остальное время уходило на изучения технологии производства, вплоть до чертежей промышленных установок и требований к ним. Не скажу, что я был полнейшим профаном по этим темам, потому что навидался многого, но на лекциях не скучал. В это время шли стачки, как сейчас называют забастовки, в том числе студентов университета, требующих перемен, как и положено людям с затянувшимся кризисом переходного возраста. Их называли политиками. Тех, кто продолжал учиться и считал, что университет — это храм науки, а не место для митингов, называли академистами. Первых было намного больше. По чисто случайному совпадению к таковым принадлежали учившиеся плохо, вечные студенты. Из-за этого на некоторые лекции набиралось всего несколько человек. Ректор университета даже издал во время каникул указ, что студентов четвертого и первого курсов, которые не будут посещать лекции, отчислит, а второго и третьего — оставит на второй год. К приказу отнеслись, как к тупой шутке. Во второй половине марта университет был временно закрыт указом министра просвещения из-за революционных волнений, но большая часть профессоров продолжала читать лекции, а меньшая часть студентов посещать их. Первым продолжали платить жалованье, и они считали не вправе брать деньги ни за что, а вторые заплатили деньги и захотели побыстрее закончить университет.

Сперва я, как не студент, садился в задних рядах и помалкивал. В те дни, когда все присутствующие помешались с большущим запасом на двух передних рядах, подсаживался к ним, потому что глупо было торчать в одиночку на последнем, как нахохлившийся воробей на коньке крыши под дождем, и начал задавать вопросы, по большей части не очень глупые. Профессор Петриев отвечал на них с удовольствием. Главная заповедь студента — блесни любопытством, дай преподавателю отзеркалить эрудицией. Однажды мы схлестнулись по поводу целлулоида, который сейчас называют искусственной слоновой костью и делают из него шары биллиардные и для настольного тенниса, клавиши роялей… Я предсказал, что за искусственными пластическими массами будущее, что они вытеснят многие природные материалы. Профессор не поверил. Сошлись на том, что если такое и случится, то не скоро. Я знал, что при его жизни точно не произойдет, даже с учетом кавказского долголетия.

После этого он остановил меня в коридоре и поинтересовался:

— Почему я не вижу вас на занятиях в нашей лаборатории?

— Не уверен, что мне туда можно. Я пока не студент. Буду зачислен в следующем учебном году. В этом опоздал из-за войны. Жил в Порт-Артуре, — подробно ответил я, эксплуатируя патриотизм, что до сих пор давало результат.

Сработало и на этот раз, несмотря на случившееся недавно отступление из Мукдена.

— Голубчик, отбросьте всякую стеснительность, приходите и занимайтесь вместе со всеми! Скажу больше, вы там будете желаннее, чем многие другие! — искренне пригласил заслуженный профессор.

Уговаривать меня не пришлось. На следующий день я уже занимался в лаборатории, чтобы получить ответы на накопившиеся вопросы. Иногда оставался после занятия. Там бесплатными ингредиентами были только те, которые нужны для данного занятия, да и их порой не хватало, если приходило много студентов, и профессор Петриев докупал за свои. Для нужных мне экспериментов я приобретал сам у лаборанта Никанора Гладышева, юноши бледного с взглядом горящим, одессита, окончившего Московский университет в прошлом году с дипломом первой степени и писавшего под руководством заслуженного профессора научную работу для получения степени магистр (кандидат наук), потому что в альма-матер защищаться неприлично, разве что работа будет из разряда выдающихся. Как догадываюсь, до университетской кассы мои деньги не доходили. Зато мне разрешалось делать, что хочу, только бы не взорвал лабораторию. Что было актуально, потому что первым делом я занялся взрывчатыми веществами. Мало ли где окажусь в следующий раз.

48

Пасха в этом году выпала на семнадцатое апреля, так сказать, средняя по сроку, а весна, вопреки примете, какая Пасха, такая и весна, была ранняя. К Пасхе почти все расстались с пальто. Дамы по вечерам надевали теплые жакеты или безрукавки поверх платья, мужчины крепились, ходили в костюмах. Деревья потихоньку выкрашивались в зеленый цвет.

Последнюю неделю Великого поста все развлекательные заведения, включая театры и бордели, были закрыты. Впрочем, строгость российских законов смягчалась необязательностью их исполнения. У Стефани как раз были критические дни, так что я получил две неприятности по цене одной. На службу не ходил. Павлина отпустил, сказав, что прогуляюсь пешком в ближнюю церковь. Вечером вышел за ворота, выдав дворникам по рублю по случаю праздника, которые предупредили, что тоже придут на службу, но ворота закрывать не будут. Я поблагодарил за заботу о постояльцах, после чего обогнул соседние дачи и вернулся в свою квартиру через заднюю калитку.

За шесть дней до этого я решил провести разведку местности возле моря. Туда вели две чугунные решетчатые калитки во всю высоту арочного проема в стене из ракушечника, ограждавшей дачу «Отрада». Одна располагалась в конце первой дачной улочки, другая — третьей, рядом с моей квартирой. Зимой ими не пользовались, поэтому обе были закрыты на замок. Ключи находились у дворников. Я взял у них от ближней и вернул только после того, как сделал в городе дубликат.

От этой калитки путь был не очень, кое-где приходилось помогать себе руками. Я специально прошелся до другой, убедился, что там в сложных местах вырубили ступени. Ниже, где наклон был меньше, обе сливались и шли между домами рыбаков, часто не огороженных. Из дворов лаяли собаки, с широкой тропы разбегались, испуганно кудахча, куры, детвора бросала свои игры и молча наблюдала за незнакомцем.

Волнорезов, что уходящих в море, что параллельных берегу, не было от слова совсем. Имелось несколько деревянных причалов, возле которых стояли деревянные просмоленные рыбацкие шаланды, баркасы. Маленькие лодки были вытащены на берег. Некоторые лежали вверх дном, ожидая, наверное, начала курортного сезоны. Напротив дачи «Отрада» была огороженная с трех сторон деревянным забором территория с таким же названием. При этом боковые заграждения уходили в море метров на пятьдесят. Видимо, это купальня, пользоваться которой я могу бесплатно. Деревянная входная калитка была закрыта на деревянный засов. Внутри слева был навес, наверное, для охранника. Дальше под высоким деревянным навесом шли деревянные лежаки, сочлененные по два-три, сейчас покрытые светло-коричневой пылью. Пляж был галечно-песчано-грунтовый. Видел такие в будущем в диких местах на окраине города. В море уходил деревянный причал с двумя вертикальными лестницами, ведущими в воду, по бокам и одна на торце, и четырьмя короткими деревянными с перилами, уходящими от берега между лежащими на дне, коричневато-зелеными, небритыми валунами.

На обратном пути увидел, что кусок склона «съехал», открыв нору, прикрытую кустами без листьев. Я сразу вспомнил о катакомбах. В будущем все входы в городе замуруют. Говорили, что останутся на Молдаванке несколько, но где точно, никто не знал. Кто же сдаст такое убежище⁈ Побывать в них можно было, только поехав на экскурсию в село Нерубайское. Курсантов возили туда в добровольно-принудительном порядке по программе военно-патриотического воспитания и рассказывали о партизанах, прятавшихся там во время Великой отечественной войны. Сейчас партизан не было, поэтому во многих дворах имелись входы. Там устраивали склады товаров, которым не страшна сырость. Заодно были любимым место преступников в розыске.

Вход был наполовину завален обсыпавшимися камнями. Крупные я откатил вбок, а мелочь разгреб руками, оправив катиться вниз по склону. Когда стало возможно пролезть на четвереньках, спустился в тоннель, уходящий вниз. Там воняло сыростью и гнилью. Без света дальше соваться не рискнул, выбрался наружу.

Я сходил домой за коробкой спичек и свечой. У меня запас их, потому что электричество на даче «Отрада» имеет дурную привычку выключаться в самое неподходящее время, иногда по несколько раз в день. Я вырос в шахтерском городе. Под моим трехэтажным домом был подвал с сараями для угля, которыми топили печки в квартирах. В него вели два входа и имелись четыре люка, для переправки угля к сараям. Внутри несимметричные проходы с тупиками. Были патроны для лампочек, но их постоянно воровали, поэтому ходили за углем со своими фонариками или свечками. Когда стал способен донести ведро угля на третий этаж, это стала моей обязанностью. Кроме этого, пацаны проводили там время зимой. По подвалу проходили трубы парового отопления дома, было тепло. У нас было несколько мест рядом с ними, где мы прятались и курили или просто болтали. Само собой, обходились без фонариков и свечек и знали подвал не хуже своих квартир. Так что мы с детства не боялись темноты. Нас как бы готовили к шахте, куда многие мои друзья детства и отправились работать, достигнув восемнадцати лет.

Держа зажженную свечу левой рукой и касаясь правой стены, шершавой и теплой, я пошел по тоннелю. Метров через десять была первая камера, большая. Из нее уходили два хода: один шел параллельно берегу, второй перпендикулярно ему. Я вернулся в тоннель, прошел еще метров пять и увидел справа вторую камеру, небольшую и глухую. В ней лежали трухлявые доски и ржавый изогнутый кусок железа, наверное, кайло. Еще метров черед семь-восемь слева начинался огромный зал, из которого уходили в разные стороны четыре тоннеля. Там тоже было много трухлявых досок, как от ящиков, так и от бочек. Я предположил, что раньше здесь был склад контрабандистов. Путешествие по катакомбам должно быть романтическим.

Дальше лезть не имело смысла. Поиски сокровищ не входили в мои планы, как и заблудиться и погибнуть. Подумал, что камера слева, глухая, может пригодиться, если надо будет спрятаться на несколько дней. Не помешает натаскать в нее досок, чтобы не лежать на камнях. Тряпки тащить сюда заранее не имело смысла, потому что слишком сыро. После нескольких минут нахождения в катакомбах возникало ощущение, что находишься в холодной парной. Я привалил вход большими камнями, чтобы не обнаружили. Мало ли, вдруг подамся в партизаны⁈

49

В первый вторник после Пасхи я приехал на тренировку в гимнастический зал, который тоже относился к увеселительным заведениям и неделю был закрыт. Входная дверь была взломана, а потом через рукоятки пропустили цепь и соединили концы ее висячим замком. Подумал, что обворовали, хотя ничего ценного там не было. К тому времени уже знал, что нет такой никчемной вещи, которую не утянут, если появится возможность. Сейчас много стрельбы по городу и ограблений. Недавно среди бела дня тряхнули два вагона пароконки. Может быть, по наводке, потому что один из пассажиров был бухгалтером багетной мастерской, вез в банк пятьсот рублей. То ли он, то ли его наниматель решил сэкономить на извозчике.

Я перешел к ближнему окну и, встав одной ногой на выступ в нижней части стены, заглянул. Спортивные снаряды были на месте. Зато дверь в тренерскую и кладовую нараспашку. Насколько я знаю, там тоже не было ничего ценного.

— Эй, ты куда лезешь⁈ — послушалось грозно за моей спиной.

Кричал невысокий толстоватый мужичок лет за пятьдесят, круглолицый и румянощекий, с редкими темно-русыми усами и бородой, одетый в ватную безрукавку поверх грязноватой белой рубахи навыпуск, серые штаны с пузырями на коленях и обутый в сапоги, давненько не чищенные.

— Хочу понять, что случилось, — ответил я. — Приехал на тренировку, а дверь на замке.

— Уже с неделю закрыто, меня наняли охранять! Съемщик оказался шпионом японским! — сообщил он радостно, будто сам разоблачил вражину. — Все эти черти нерусские одним миром мазаны! Из-за них мы и проигрываем в Маньчжурии!

Национализм — это последнее прибежище негодяев, которые не прошли дресс-код в патриоты.

— Надо же! — изобразил я удивление, после чего решил воспользоваться ситуацией: — Теперь тренироваться негде и инвентарь такой здесь не найдешь. Слушай, не отдашь мне пару приспособлений из зала? Заплачу три рубля.

— Могу, конечно, но смотря что. Вдруг оно стоит во много раз больше⁈ — начал мужичок торговаться.

Истинному националисту некогда зарабатывать деньги, но очень любит их.

— Все, что там есть, стоит червонец, а я возьму только мешок кожаный, доску и бревнышко, — урезонил его.

— Ладно, пойдем посмотрим, — согласился он.

— Павлин, иди сюда, поможешь ему, — позвал я извозчика.

Напару они сняли и отнесли в пролетку кожаную грушу и две деревянные макивары, ударную и для отработки блоков. Судя по выражению лица сторожа, он счел, что ободрал тупого богача.

— Зря вы доски покупали, — сказал Павлин, когда привезли добычу домой.

Вчера мы с ним купили четыре доски-дюймовки длиной два с половиной и шириной полметра. Я сказал ему, что нужны для изготовления макивары, а сам перенес их в катакомбы.

Вечером мы поехали в Русский театр, захватив Стефани. В нем гастролировала труппа из Санкт-Петербурга с пьесами английских драматургов: Уильяма Шекспира с его бурями в чайной ложке, Оскара Уайльда с его озлобленностью на гетеросексуалов, Бернарда Шоу с его стебом над зрителями. Попали на последнего. Пьеса называлась «Шоколадный солдатик», и я был уверен, что не видел ее. Билеты купил в первый ряд амфитеатра (одиннадцатый от сцены), потому что был выше последнего ряда партера, никто не закрывал сцену, и перед ним был проход, можно вытянуть ноги. Как только услышал, что служанку-болгарку зовут Лука, понял, что видел пьесу под другим названием «Оружие и мужчина». Английский драматург не знал, что у славян это имя мужское.

Во время первого антракта прогуливались по фойе. Стефани была в новом темно-синем костюме — коротком приталенном пиджаке поверх белой рубашки с бирюзовым шейным платком и длинной юбке. Она отъелась на отменных харчах, округлилась, потеряв девичью угловатость. В ней появилась уверенность в собственной красоте и, что важнее, сексуальный магнетизм вошедшей во вкус женщины. Увидев ее, кобели делали стойку и, если я оставлял одну ненадолго, подбегали, чтобы понюхать под хвостом, но запрыгнуть пока не получалось. Она поняла, что, кроме денег, есть еще что-то очень важное, что могут дать лишь немногие мужчины, и начала пытаться перепрограммировать наши отношения. Я не поощряю ее и не обламываю, а пунктуально откупаюсь деньгами. Из театра едем ужинать в ресторан «Пассажа», где прекрасно готовят жареных рябчиков и лосося с раковым соусом, а потом ко мне. Стефана сразу отправляется в ванную. Выходит с головой, обернутой маленьким полотенцем. Больше не надо прельщать меня красивыми волосами, а в меблированных комнатах помыть голову трудно, надо в баню идти. На ней не застегнутый халат с оранжевыми цветами на зеленом фоне поверх пеньюара телесного цвета с кружевами, которых уже два в моей квартире, второй черный. Ее вещей теперь больше, чем моих. И длинные волосы везде, несмотря на старания горничной. Когда я раздеваюсь, смотрит с таким видом, будто хочет спросить: «И что там у тебя сегодня?». Да то же, что и в предыдущие дни. Обмену не подлежит.

Я уже знаю, что ей нравится больше всего, но перехожу не сразу, подразниваю. Разогрев немного, ввожу два пальца во влагалище и быстрыми резкими движениями довожу до оргазма со сквиртом, заставляя изогнуться с протяжным стоном. После третьего раза Стефани начинает нетерпеливо елозить на спине по кровати, демонстрируя набухшую, покрасневшую, влажную вульву и тихо скуля, как голодный щенок, требуя грубой мужской силы. Я наваливаюсь на нее и действую агрессивно, как желает. Она успевает кончить еще два, иногда три раза, кусаясь яростно, будто хочет порвать меня на куски. После чего всхлипывает от счастья и быстро засыпает, свернувшись калачиком и прижавшись ко мне. Во сне иногда вздрагивает. Как-то спросил, что ей снится? Ответила, что ничего, когда со мной, а во время учебы в институте благородных девиц постоянно снилась всякая гадость. Наверное, то папенька, то маменька.

Утром просыпается раньше меня и, подперев голову рукой, смотрит неотрывно, точно хочет зачаровать. Мне кажется, что просыпаюсь именно из-за ее взгляда, а не мелодичного, напоминающего журчание ручья, серебряного будильника фирмы «Юганс». Мы опять занимаемся любовью, уже спокойнее, я бы даже сказал буднично. Быстро умывшись и одевшись, едем в Город, как сейчас говорят те, кто живет за пределами Порто-Франковской. Я высаживаю Стефани возле меблированных комнат, где она переоденется, позавтракает в буфете и пойдет на курсы, а сам еду к университету, чтобы в небольшой чайной, расположенной наискось через дорогу от главного входа, выпить большую, белую в черный горошек, простенькую, керамическую чашку крепкого чая и съесть пару пирожков с маком или капустой, по настроению. Дорогой посуды здесь нет: воруют-с. Как недавно узнал, «с» в конце — это сокращенно от «сударь».

50

Техническая химия не бывает первой лекцией. Заслуженный профессор Петриев любит поспать. Я смотрю расписание, выбирая, кого послушать. Если есть лекция по какой-нибудь другой дисциплине кафедры химия, иду туда. Если нет, на кафедру геологии, минералогии, агрономии или технической механики. Иногда ради любопытства заглядываю на другие факультеты. Как-то по ошибке попал на лекцию по латыни. Когда понял, что перепутал аудитории, было уже поздно уходить, потому что студентов всего восемь человек, и девятый не ускользнул бы по-тихому. Выпускников историко-филологического факультета берут на работу в государственные учреждения в последнюю очередь, после окончивших физмат, поэтому учатся здесь или те, кому позарез нужен диплом, но не вышел национальностью, или умом, или желанием напрягаться, а родители похлопочут об остальном, или фанаты-полиглоты, потому что образование сводится к изучению нескольких языков, начиная с древнерусского и старославянского. Лекция была о Цицероне. О том, каким профессор — взбалмошный тип со взъерошенными, седыми волосами и длинной бородой — представлял себе знаменитого римского оратора, промолчу. Каждый видит то, что хочет, особенно с расстояния пары тысяч лет, но он постоянно делал ошибки, цитируя по памяти высказывания знаменитого римлянина, или это был собственный неточный перевод.

— Труд делает нечувствительным к бедам, — сделал он очередную оплошность.

Я не удержался и поправил на латыни:

— Не к бедам, а к огорчениям. Это дает другой смысл.

Профессор запнулся и уставился на меня, как на непонятное недоразумение. Посмотрели на меня и все студенты, присутствующие на лекции.

— Вы хорошо знаете Марка Туллия Цицерона? — спросил он на латыни быстро, чтобы плохо знающий этот язык не понял и замычал в ответ, нарвавшись на смех.

— Друзьями мы не были, — шутливым тоном признался я.

— Благодарю за честный ответ! — в свою очередь пошутил он, не догадываясь, насколько был близок к истине, после чего поинтересовался: — Вы учитесь на кафедре древних языков?

— Нет, я с физмата. Ошибся аудиторий, а потом интересно стало. Если мешаю, могу уйти, — ответил я на латыни.

— С Гомером вы тоже не дружили? — поинтересовался он шутливо на древнегреческом.

— А должны были встречаться⁈ — поддержал я шутку на том же языке, вызвав смешки у студентов, и процитировал с распевом на византийский манер начало «Одиссеи», идейно совпадающее с моими странствиями и запомнившееся с тех пор, как заставлял выучить одного из своих сыновей: — «Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который долго скитался с тех пор, как разрушил священную Трою…».

— Восхитительно! — воскликнул профессор. — Какую гимназию закончили? Кто был вашими учителями?

Я рассказал легенду о житье в Марселе и частных преподавателях Демисе Руссосе из Афин и Андриано Челентано из Рима. Домашнее обучение сейчас ценится выше гимназического, не всегда оправдано.

— Тогда понятно! — радостно объявил он. — Я всем своим студентам советую съездить в Италию и Грецию, послушать живой итальянский и греческий, походить там на лекции по латыни и древнегреческому. Это помогает почувствовать эти языки, полюбить их, — и предложил: — Почему бы вам не перейти на мою кафедру?

Потому что мне нечему у тебя учиться, скорее, наоборот. К тому же, уже сейчас одесские гимназисту бунтуют, требуют отменить изучение мертвых языков под девизом из Нового завета «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов», а после революции так и сделают.

— Я пришел в университет не только и не столько за дипломом, сколько за знаниями. Мне кажется, может быть, я ошибаюсь, что латынь и древнегреческий знаю достаточно хорошо для культурного человека. Хочу и в точных науках достичь такого же уровня, — ответил я вежливо.

— Вы скромничаете, милостивый государь! Оба языка у вас превосходны, особенно древнегреческий! — похвалил профессор, после чего шутливо намекнул, что мне пора сваливать, чтобы некому было тыкать его носом в ошибки: — Что ж, не буду вас задерживать на пути к знаниям!

В коридорах главного корпуса и во внутреннем дворе было много студентов. Я сперва не понимал, зачем они приходят сюда, если не посещают лекции. Потом узнал, что полиция не имеет права даже заходить на территорию университета без разрешения ректора, которое получить очень трудно. У русской интеллигенции родовая травма — неистребимое желание покусывать сиську, которая ее кормит. По себе знаю. Поэтому возле университета постоянно околачивались мутные типы в штатском, поджидая свои жертвы, которые обтирали стены в коридорах.

Я вышел во двор, чтобы воспользоваться удобствами, которые насмешливо называют восточными, хотя и на западе, как я слышал, «унитазация» еще не набрала обороты. Сортир был каменный, добротный, на два десятка кабинок с дверцами, закрывавшими только нижнюю часть: видишь, что занято, но не сам процесс. Внутри дырка в полу, в которую, посидев орлом, отправляют и туалетную бумагу, роль которой исполняют газеты, приносимые с собой. У меня для этого есть бумажные салфетки. «Одесские новости» — «самую большую и самую распространенную на Юге России ежедневную (не менее трехсот тридцати номеров в год) политическую, литературную, научную, общественную и коммерческую» газету, на которую подписался за девять рублей с доставкой дом на весь год в их редакции на углу Ришельевской и Греческой и которую мне вручает по утрам дворник, когда подъезжаю к воротам, я, прочитав, накалываю на гвоздь, вбитый в стену на входе в сортир. Пусть используют по любому из предназначений.

Возле сортира небольшая площадка, которая не просматривается из окон главного корпуса, поэтому на ней постоянно тусуются те, кто хочет совершить что-то не совсем приличное и даже совсем неприличное. Здесь часто похмеляются бедные студенты, опустошая бутылку дешевого вина прямо с горла, заключают сомнительные сделки, дерутся, почему-то называя этот вульгарный процесс дуэлью… На этот раз стояли три студента: два худых ашкенази в штатском, явно не бедные, и русский здоровяк в форме, явно не богатый. Первых двух я видел на лекции по истории, где услышал такую ересь об Атилле, что больше не ходил. История, как и религия, ее эмоциональная составляющая — это когда немые рассказывают глухим о том, что видели слепые. Третьего встречал на юридическом факультете, который считается самым легким в плане учебы и при этом самым лучшим в плане трудоустройства. Все трое называли себя анархистами. Мода сейчас такая у студентов — слыть революционером, не важно, какой масти. Как по мне, еврей-анархист — самый короткий анекдот. Для дуэли им не хватало еще одного секунданта, на страдающих похмельем не похожи, поэтому я решил, что кто-то из них пытается что-то впарить другому, не буду показывать пальцем на этого громоздкого дурака. Оказалось, что ждали меня.

— Эй, ты, пижон! Иди сюдой! — обратился ко мне на «ты» одни из ашкенази, который был повыше и одет побогаче, хотя мы не представлены, а в университете, как и во всем российском обществе, строго блюдется обращение на «вы», даже профессоров к студентам. — Я уверен, шо ты знаешь за революцию. Так или нет?

Коренные одесситы, что в советское время, что сейчас, говорят на русском языке настолько хорошо, насколько позволяет образование и воспитание, и не отличаются от жителей других регионов империи. Могут вставить словечко на «одесском», но с таким видом, будто хотят добавить «Простите за мой французский!». Это язык быдла, которое наводнило город после революции, а его малость облагородившиеся потомки не желали, чтобы их приняли за рогулей, как в годы моей юности тут называли деревенщину. Специфичный диалект — удел недалеких понаехавших, пытавшихся выдавать себя за аборигенов, и писателей, мнящих себя талантливыми, и маменькиных сынков, играющих в крутых бандитов. Решивший напрячь меня был из третьих.

— Да, видел ее вчера ночью на Дерибасовской, приставала к мужчинам, — ответил я.

Здоровяк гыгыкнул, заценив мой ответ, а вот обоим ашкенази не понравился.

— Моня, ты слышал⁈ Он знает за шутки! — обратился длинный к тому, что пониже, достал из-за пояса штанов семизарядный револьвер системы наган калибром семь и шестьдесят две сотые миллиметра, который на вооружении у российской армии и потому запрещен к продаже населению, и потребовал на чистом русском языке: — Мы из «Комитета одесских анархистов». Собираем деньги на революцию. Ты не бедный, так что гони «катьку» на общее дело, пока не пристрелил!

Значит, знает, что угрозы на русском звучат убедительнее, чем на «одесском».

— Профессор идет! — тихо и испуганно молвил я, глядя им за спину.

Как и положено очень крутым бандитам, все трое повелись на примитивную уловку — оглянулись и увидели обычного студента, спешившего по нужде. Обладателю револьвера я заехал в челюсть с правой, его корешу — с левой, после чего поднырнул под размашистый удар здоровяка, врезал ногой ему по яйцам, заставив ойкнуть и присесть, добавил двоечку по морде и ногой в ухо. Вернувшись к первым двум, ударил носаком полуботинка по длинным шнобелям, чтобы несколько дней были за первых красавцев на своем хуторе, и более длинному дважды рубанул каблуком по правой кисти, сломав пальцы, чтобы не хватался за оружие, раз не умеет им пользоваться. Наган отнес в сортир, швырнул в дырку. Вещь, конечно ценная, но зачем мне проблемы с полицией⁈

Выйдя, увидел, что здоровяк оклемался, но не горит желанием продолжить, поэтому сказал ему:

— Револьвер в первой кабинке. Если поныряете, найдете.

— Угу, — промычал он, размазывая под носом розовые сопли.

Студент, спешивший в сортир, решил повременить, подождал, когда я пройду мимо, причем на лице была обреченность, будто тоже заслужил наказание. Есть люди, которых бьют только потому, что они ждут этого.

51

Двадцать седьмого мая заслуженный профессор Петриев провел заключительную лекцию по технической химии во втором полугодии первого курса. Она была короткой. Василий Моисеевич подвел итоги и оставил время на заполнение зачеток. На лекции присутствовало непривычно много студентов. Как я догадался, надеялись получить зачет на халяву. Авось проскочит⁈ Поскольку раньше приходило слишком мало студентов, профессор запомнил их и всем без дополнительных вопросов закрыл весеннее полугодие, сделав соответствующие записи в книжках. Остальным предложил пообщаться на темы, которые преподавал в этот период. Желающих не нашлось.

— Когда поступите в университет, оплатите это полугодие и подойдете ко мне, закрою его, — предложил мне заслуженный профессор. — Вы это заслужили и посещением лекций, и работой в лаборатории, и… — он не закончил.

В начале мая на его лекцию пришло слишком много студентов для физико-математического факультета, включая кое-кого из тех, кто напрасно приперся сегодня. Наверное, собрались со всех четырех курсов кафедры химии. Они послушали минут пять, потом начали громко переговариваться и закончили требованием прекратить лекцию и проследовать вместе с ними на сходку на Соборной площади, чтобы поддержать гимназистов и «ремеслуху», как называли учащихся ремесленных училищ. Орали громко, нагло. Профессор Петриев стушевался, не зная, как себя вести. С одной стороны интеллигентный человек обязан поддерживать студентов в сопротивлении государственной власти, а с другой — всему свое место и время, что Василий Моисеевич и попытался им объяснить, но его грубо оборвали. Возможно, они добились бы своего, если бы не вмешался я.

— Господин профессор, давайте подождем, когда уйдут эти горлопаны, и затем продолжим, — четко, чтобы поняли все, и спокойно произнес я.

Профессор Петриев сразу подбодрился, перестал уговаривать нерадивых студентов, повернулся к доске и начал поправлять плакаты, хотя нужды в этом не было. Баламуты поорали еще немного, поняли, что не выгорело, дружно снялись. Кое-кто из них пообещал мне кое-что.

— Благодарю за понимание, господа! — иронично произнес я в ответ.

Самое забавное, что ушли не все из них. К тем семи, которые почти постоянно посещали лекции по технической химии, добавились еще четверо и продолжили приходить на следующие. Первокурсники — самые дисциплинированные студенты во все времена, но и самые легко поддающиеся влиянию старших коллег, как они сразу же начинают обращаться друг к другу. Им так хочется казаться взрослыми, опытными. Видимо, в тот день они поняли, что опыт бывает разный.

Я предположил, что горлопаны исполнят обещание, встретят меня после лекции. Никого не увидел. За свои слова не отвечают, иначе бы помалкивали. Студент, видевший мою драку с «анархистами», красочно, с невероятными деталями описал, как я разделался с ними. Оказалось, что верзила по фамилии Картузов был первым «дуэлянтом» в университете, а тут какой-то залетный, полупервокурсник, отметелил его и еще двоих, вооруженных револьверами, не пропустив ни одного удара. После этого случая со мной начали здороваться незнакомые студенты и даже торопливо уступать дорогу в коридорах, как преподавателю.

Обрадованный обещанием заслуженного профессора, я решил, что на сегодня хватит, и зашел в чайную через дорогу. Там стоял телефон, чтобы преподаватели и другие сотрудники могли заказать еду с доставкой. Черный аппарат фирмы «Эриксон» висел на стене над краем барной стойки рядом с большим дубовым темно-коричневым буфетом. Я молча положил пятак на стойку, покрытую клеенкой с желто-красными цветочками на белом фоне и шагнул к телефону, собираясь позвонить в меблированные комнаты, узнать, вернулась ли Стефани с занятий.

— Не работает! — остановил меня хозяин чайной, пожилой мужчина, передвигающийся скачками, как кузнечик, и при этом никогда не расплескивающий чай.

— Сломался? — забрав монету, чисто из любопытства задал я вопрос.

— Нет-с. Барышни бастуют на всех трех подстанциях. Требуют, чтобы им платили больше и обращались лучше, — рассказал он.

— У женщин всегда противоположные желания, — сделал я вывод.

Павлин уже переехал к чайной со своего обычного места возле лавки с галантерейными товарами, хозяйка которой, жопастая вдова, иногда выходила на улицу, чтобы поболтать с ним. Значит, извозчику пока ничего не обломилось.

— Поехали за барышней, — приказал я.

Последнее время погода стоит жаркая. На даче «Отрада» сданы на лето почти все квартиры. Новые жильцы ходят в купальню. Пока только загорают и иногда, повизгивая, забираются в воду по колено. Плаваю только я, ныряя с причала. Стефани тоже купила новый купальник и решила обновить его. С первого июня каникулы и в Одесских женских педагогических курсах.

Мы подъезжали к парадному входу к меблированным комнатам, когда Павлин увидел Стефани:

— Вон она.

Девушка шла со стороны учебного заведения с тремя сокурсницами. Все четверо одеты в черные шляпки, белые блузки с отложным воротником и темные длинные шерстяные юбки. На подходе к крыльцу Стефани что-то сказала товаркам. Те заулыбались и прошли к двери, стараясь не смотреть на меня. Вот ни разу не глянуть, разве что краешком глаза.

— Узнала, что телефонистки бастуют, и подумала, что приедешь раньше, поэтому не стала задерживаться на курсах, — сообщила Стефани. — Сейчас быстро соберу вещи и переоденусь.

Правдоподобнее женского обещания переодеться быстро, только заверение сделать это очень быстро.

— Посижу в кондитерской на углу, а Павлин будет ждать тебя здесь. Всех подружек, которые хотят посмотреть на меня, отправляй туда, — шутливо предложил я.

— Они уже видели тебя в театре, — улыбаясь, сообщила Стефани.

А я их нет. Если не страдаешь манией преследования, это не значит, что за тобой не следят.

Уложилась минут в двадцать. Теперь на ней было новые черно-красная соломенная шляпа с широкими полями и красное платье с серебристо-серым шейным платком. Обедать было рано, а все хорошие рестораны находятся в центре, поэтому отправились на Дерибасовскую, чтобы погулять по Городскому саду. Сейчас это просто парковая зона без Летнего театра. Когда мы подъехали, там шел митинг. Толпа студентов и гимназистов подзуживала друг друга на активные действия. Выступало сразу несколько ораторов. Требования у них были разные. Видимо, поэтому конные полицейские, которые, разбившись на пары, расположились по периметру сада, со скукой наблюдали за болтунами.

— Пойдем посмотрим! — попросила Стефани с блеском в глазах.

— Ты случайно не бомбистка? — как бы в шутку поинтересовался я, помогая ей слезть с пролётки.

— Я не настолько смелая! — призналась она.

— Жаль! — бросил я печально.

— Почему? — удивилась она.

— Надеялся, что ты не настолько глупая, — почти шутливо сказал я и повел ее ближе к толпе.

— Странно, мне казалось, что ты авантюрист, что тебе нравятся риск, приключения, — глядя на меня так, будто увидела впервые, произнесла Стефани.

Теперь я знаю, кем должен быть мужчина ее мечты.

— Они не нравятся мне, но постоянно находят меня. Может, потому, что не сильно прячусь, — честно признался я.

— Тогда и эти найдут! — кивнув на митингующих, весело предсказала она.

— Надеюсь, что успею уехать туда, где до меня не дотянутся, — произнес я.

— Неужели тебе не хочется перемен⁈ — удивилась она.

— Хочется, но не тех, что предлагают они, — ответил я, зная, чем все закончится через двенадцать лет.

— А что тебе не нравится? — продолжила она давить, как следователь на допросе.

— Видишь ли, они хотят, чтобы не стало богатых, а я — чтобы не было бедных. Это две большие разницы и четыре маленькие, — выдал ей информацию для размышления.

Сработало. Минуты три она молчала, пока не приблизились к группе студентов, которые стояли чуть в стороне от митингующих. Наверное, это ячейка анархистов, потому что среди них были три моих «крестника». Лица у них зажили, но у одного правая кисть всё ещё в гипсе. Они увидели меня, зашушукались, бросая злые взгляды, а потом заметили мою даму и начали, улыбаясь, расправлять плечи и выпячивать грудь, позабыв о мести и революции. Предполагаю, что анархистами стали потому, что бабы им не давали.

Заметив их взгляды и телодвижения, Стефани тихо спросила:

— Ты их знаешь?

— Они меня знают, — ответил я и предложил: — Пойдем к пролетке.

Стефани заулыбалась счастливо. Мужчина нужен женщине в одной из двух ипостасей: ангел или дьявол. Вторая интереснее. Существует и третья — «муж», но о грустном в другой раз.

52

Телефонистки продолжали бастовать. На трех подстанциях их было всего семьдесят. Не понимаю, как не смогли справиться с ними, решить вопрос. Видимо, держиморды впервые столкнулись с чисто женским коллективом. Нагайкой присмирить нельзя, а ничем другим не умеют. Шаблон не был наработан, поэтому не понимали, как себя вести. Так что приходилось мне договариваться со Стефани заранее и планы не менять.

Она теперь все больше времени проводит у меня под предлогом принятия морских ванн. При этом дело с морской водой имеют только ее ноги. Всего раз видел, как зашла по пояс, а потом старательно отлепляла мокрую одежду от тела, чтобы не слишком заметны были выпуклости на теле. У Стефани сине-красный купальник типа кофточки с коротким рукавом и панталоны до колен. Рукава и штанины заканчиваются кружевами. На голове большая красная соломенная шляпа, на ногах что-то типа босоножек с плоской подошвой. Когда я рядом, не обращает внимания на фосфорирующие мужские взгляды, но стоит мне отойти, сразу скукоживается, точно голая перед одетыми. При ее статусе это непрофессионально. Впрочем, старым развратникам нравятся падшие ангелы. У других женщин, особенно в возрасте за сорок, панталоны и рукава купальников длиннее и есть юбка, а иногда и чулки. То есть Стефани типа модница-авангардистка. Отдыхающие в купальне дачи «Отрада» знают, что она содержанка, поэтому ей позволительно фривольничать. Одна блюстительница нравственности, поселившаяся на лето, потребовала, чтобы «эту порочную женщины» удалили с дачи «Отрада». Ей объяснили, что я заплатил за год вперед. Если она возместит эти деньги, пойдут навстречу. Нравственность оказалась жадной.

Мужскими купальниками сейчас служат борцовские трико со штанинами до середины бедер. Чаще однотонные темные, но встречаются в горизонтальную полоску ярких цветов или с треугольной вставкой на груди, обычно красной, из-за чего напоминают костюм супермена, которого еще не придумали. На ногах обязательно шлепанцы или туфли-лодочки без каблука. Один я хожу в длинных шелковых трусах с золотыми драконами на темно-синем фоне и босиком и своим мускулистым телом вгоняю дам, в первую очередь замужних, в греховные мечты и бешу их пузатых мужей. Ныряю с причала тоже один. Остальные не умеют или боятся.

Каждый раз, когда я иду понырять и поплавать, Стефани сопровождает меня. Говорит, что ей нравится смотреть, как я это делаю, хотя, как предполагаю, просто боится оставаться одна. Она ничего не рассказывала, но догадываюсь, что получала нескромные предложения от обитателей дачи «Отрада». Живут на ней летом люди не бедные.

Следом за нами идут два старших из четырех сыновей-гимназистов наших соседей по дому. Отец семейства, грузный и важный, служит в канцелярии градоначальника Нейдгардта. Казенный экипаж увозит его утром на место службы и вечером привозит обратно. Жена-толстушка никогда не смотрит в глаза мужчинам, чтобы, наверное, не увидели, что надо с ней сделать и тотчас. Сыновья у нее разномастные, поэтому подозреваю, что в молодости она не была такой стеснительной. Видимо, старшие сыновья пошли в нее, потому что идут следом, чтобы посмотреть поближе на почти, по их мнению, голую женщину и потом стереть рабочую руку в кровь.

Стефани как-то пожаловалась мне на них.

— Забей на прыщавых молокососов, — посоветовал я.

— Тебе хорошо, ты вырос во Франции, раскованный, а меня коробит от их сальных взглядов! — возмутилась она.

Тут она ошибалась, причем не только о месте, где я вырос. Во Франции наверняка так же кондово сейчас, как и в России.

— Такова судьба красивых женщин: нравиться всем. Неси этот крест с достоинством, — посоветовал я. — Это лучше, чем быть некрасивой, на которую даже озабоченные подростки не пялятся.

Мои слова придали ей уверенности, но не избавили полностью от стеснительности. Она становится на краю причала, чтобы не видеть свиту, следит за мной. Я подхожу по доскам, отшлифованным волнами и нагретым солнцем, к деревянному кнехту в правом дальнем углу причала, поднимаюсь на него. Короткий вздох, прыжок вверх, наклон вперед, чтобы тело образовало уголок, короткий полет и в тот момент, когда руки вот-вот войдут в воду, резкое распрямление, благодаря чему вхожу неглубоко и быстро выныриваю. У причала мелковато и на дне валуны, иногда отталкиваюсь от них, коснувшись пальцами коротких зеленых мягких скользких водорослей.

— Прыгай! — перевернувшись на спину, зову я Стефани.

Она улыбается и мотает головой из стороны в сторону: нивафто!

Я плыву кролем, брасом, баттерфляем — выпендриваюсь от души. Никто из обитателей дачи «Отрада» так не способен. Умением плавать могут похвастаться лишь обитатели домов на склоне, рыбаки и контрабандисты. Для них это возможность выжить при затоплении лодки или шаланды по самым разным причинам.

По деревянной лестнице, скользкой внизу, где заливается небольшими волнами, поднимаюсь на причал. Доски кажутся еще теплее. Оставляя мокрые следы, я иду вместе со Стефани к берегу. Там она по короткой лестнице, держась обеими руками за перила, заходит в воду по колено. Постояв пару минут, возвращается на сушу. Кто скажет, что она не купалась в море, в того кинет камень!

Наши два сочлененных стеллажа застелены покрывалом в красную и коричневую клетку, купленном специально для этого. Один в тени от деревянного навеса на темных столбах с более светлыми образцами умения писать, второй на солнце. Стефани загорать нельзя. Кожа у девушки должна быть белой, подтверждая, что не занимается физическим трудом на открытом воздухе. Я никому ничего доказывать не собираюсь, ложусь на солнце. Под солнечными лучами в организме вырабатывается какой-то там витамин, который улучшает настроение. Может, благодаря ему, у меня появляется трудно преодолимое желание заорать от счастья. Я молод, здоров, богат, лежу под мирным небом на берегу теплого моря рядом с красивой женщиной — что еще нужно, чтобы достойно прожить эту эпоху⁈

53

Чего мне не хватало в жизни, так это тренировок по фехтованию. Меня не покидает тревожное предчувствие, что опять окажусь там, где умелое махание острыми железными предметами спасает жизнь. Говорили, что в юнкерском училище дают кое-какие навыки, но мне нужен был хороший специалист. С посредственным больше потеряешь, чем найдешь. Фельдфебель Губарев посоветовал съездить к казакам, которые натаскивают свою молодежь для службы в армии. Так и сделал, посмотрев, как пацаны рубят лозу на скаку шашками. Это облеченная сабля с меньшим изгибом и эфесом без гарды, благодаря чему она легче при одинаковой длине с саблей, выше скорость рубящего удара и меньше устает рука. Зато слабее в колющих ударах. Это чисто наступательное оружие. В общем, дешево и сердито. Шашкой вооружены все кавалеристы, артиллеристская обслуга, офицеры и полицейские. Носят ее в ножнах обухом вперед, как катану, чтобы, вынимая, была возможность сразу нанести удар без дополнительного замаха. Обучают фехтовальщика шашкой трем рубящим ударам (налево вниз, направо вниз и просто направо) и четырем колющим (вниз налево и направо и вполоборота налево и направо). Лозу рубили направо вниз. Не снес ухо коню — молодец, срубил лозу — удалец. Я умею это делать более тяжелой саблей.

Обратно ехали через Молдаванку, довольно густо населенную, несмотря на то, что многие обитатели Города считали, что за улицей Порто-Франковской жизни нет. По-своему они правы: разве это жизнь⁈ Одно-двухэтажные домишки, по большей части слепленные из самана и неприличных слов. Все удобства во дворе или где успеешь. Воду привозят с Бугаевки. Арбы, запряженные парой волов и с несколькими большими бочками, едут по не мощенным улицам, и возницы орут: «Вода! Бабы, вода!». В каждом дворике есть подземная цистерна для сбора дождевой воды, стекающей с крыш. Если бы не стекла в окнах, типичное южное средневековье. Ближе к Городу дома становились выше и лучше. На первых этажах мастерские, парикмахерские, магазины, забегаловки. У пивной некого С. Ройзмана была летняя терраса на невысоком фундаменте, огражденная деревянным решетчатым барьером и защищенная от солнца брезентовым навесом. Там ближе к входу с улицы за столом, накрытом коричневой клеенкой, сидела шумная компания из пяти человек, а дальше от него — два типа. Если бы они были порознь, не узнал бы. К тому же, один из них, что-то говоря корешу, скривился так же, как и тогда, когда в тамбуре поезда увидел в моей руке пистолет. Сперва я усмехнулся про себя, вспомнив, как вор у вора украл дубинку, а потом в моей голове начали складываться пазлы: неработающие телефоны, из-за чего не позвонишь в полицию, опустевшие городские улицы из-за летней жары и постоянной стрельбы и взрывов бомб, желание рассчитаться за кидок. За это время мы проехали метров двести.

Перед следующим перекресток я приказал Павлину:

— Поверни направо, остановись там и подожди меня.

Я достал из подмышечной кобуры браунинг, без которого теперь не выходил за пределы дачи «Отрада» из-за предреволюционной обстановки в Одессе, переложил в карман легкого, летнего пиджака цвета слоновой кости, пошитого уже здесь, и пошел в сторону пивной. Опасался, что не застану там уголовную парочку. Нет, все еще допивали напиток из оловянных кружек объемом в пинту (немного более полулитра). Между ними стояла пустая оловянная тарелка, в которой затушили и оставили окурки. Красная пачка папирос с серой этикеткой, на которой рядом с четырьмя золотыми медалями, образующими крест, было написано разными цветами «Фабрика табака и папирос Конст. Иван. Месаксуди в Керчи Воронцовская ул. собств. дом». Далеко не дешевые. Как гласит реклама в газете «Одесские новости», папиросы Масаксуди курят все хороши люди. Оба хороших человека были в черных жилетках поверх синеватых рубашек со стоячим воротником, штанах и желтых штиблетах. Я присел на крепкую, дубовую лавку спиной к деревянному ограждению, лицом к входу на террасу с улицы и левым боком к бывшему владельцу смит-вессона, на которого направил браунинг, извлеченный из кармана, что не осталось без внимания.

Сидевший напротив не видел оружие, поэтому начал пускать пузыри:

— Занято! Вали за другой столик!

— Не ори, а то яйца отстрелю, — спокойно произнес я.

И тут он узнал меня и опять скривился.

Привлеченный криком на террасе, из внутреннего зала появился половой — юноша лет пятнадцати с длинными ногами, которые переставлял так, будто ниже колен протезы.

— Принеси нам по кружке, — распорядился я, а когда он закрыл за собой дверь, сказал своим соседям по столу: — Расслабьтесь, я не грабить пришел. Как вижу, вы на мели, брать с вас все равно нечего.

— Шо тебе надо? — намного тише спросил сидевший напротив, темноволосый, с мясистым носом молдаванина, хотя сейчас и в будущем людей этой национальности очень трудно найти на Молдаванке.

— Два вооруженных помощника, четырехместный тарантас с кучером и выход на барыгу, который сразу оплатит драгоценности на несколько тысяч, — спрятав в карман пистолет, коротко ответил я и сообщил дополнительную информацию: — Кучеру десятая часть, остальное делим поровну.

Я бы отдал им всю добычу, но тогда сочтут предельно мутным типом, с которым лучше не связываться.

— И шо ты собираешься хлопнуть? — спросил он.

— Ювелирный магазин, — признался я.

— Какой? — спросил он.

— Всё-то тебе расскажи! — шутливо молвил я. — Чтоб ты сам туда наведался?

— Может, меня там знают, — сказал он.

— Без обид, но что-то мне кажется, что ты не слишком известен в центре города. На всякий случай надень шейный платок и закрой им лицо, как сделаю я, — посоветовал ему.

В это время пришел половой с тремя кружками пива, забрал две пустые и тарелку и объявил цену:

— Сорок пять копеек, — а заметив мое удивление, объяснил: — У нас платят сразу-с.

На Молдаванке всегда жили исключительно порядочные люди. Я дал ему полтинник и махнул рукой: свали, сдачи не надо. Пиво было пенное и могло быть приличным, если бы доливали не так много воды.

Мои собеседники приложились от души, словно боялись, что передумаю и заберу.

— У нас таки есть всё, шо тебе надо, но мы тебя не знаем, а с незнакомыми дела не ведем, — вытерев густо покрытой черными волосами, тыльной стороной ладони пухлые темные губы сказал второй, который был по национальности наполовину «да» и, скорее всего, являлся мозгами этой пары.

— Я тоже так поступаю, но здесь у меня нет достойных знакомых, а вас я видел в деле. И вы меня видели, — сказал я. — Если вам не нужен хороший куш, предпочитаете мелочь по вагонам тырить, тогда найду других.

Они обменялись молча взглядами, после чего закурили, предложив и мне, но я мотнул головой. С вагонами, наверное, что-то пошло не так, предполагаю, что примелькались, а очень хотелось хорошо пожрать, выпить, с девками гульнуть…

— Приехал откуда? — спросил ашкенази-суржик.

— Из Порт-Артура, — ответил я и добавил шутливо: — Там по мне начали стрелять чаще, чем успевал ответить!

— Ух, ты! — воскликнул молдаванин-суржик. — Так ты повоевать успел?

Многие в Одессе относились к войне с японцами, мягко говоря, не очень одобрительно, особенно после сдачи Порт-Артура, но к участникам и жертвам обороны крепости — очень душевно.

— Только с краю, в замес не лез, — не стал я врать.

— Ладно, мы в деле, — решил за обоих мой сосед по лавке: — Рассказывай, шо и как будем делать?

Я коротко изложил свой план. Непредвиденных реакций он не вызвал. Мы уточнили детали, договорились о месте встречи, и я отвалил.

4

54

Утром, наскоро перекусив пирожками из чайной, купленными вечером, я размялся на макиварах, вкопанных в землю возле моей квартиры, попинал ногами грушу, подвешенную на нижнюю толстую ветку липы. Обычно занимаюсь незадолго до ужина, но сделал исключение. Мои соседи от скуки внимательно отслеживают мои действия. Поскольку Стефани не ночевала у меня, гимназисты понаблюдали за тренировкой, пока их озабоченная маман собиралась на море. На пляж они несут с собой жратвы на роту солдат. Это при том, что возле входа в купальню всегда стоят несколько торговок всякой снедью. Однажды видел фотографа с громоздким переносным аппаратом на треноге, предлагавшего сделать фото с видом на море. Рекламировал себя он плохо, желающих было мало. Поделился с ним опытом его коллег из будущего, посоветовав фотографировать с видом на море и обратно. Дела сразу пошли лучше.

Я поздоровался с семейством и пообещал, что скоро присоединюсь. И действительно, помывшись после тренировки, вышел из квартиры одетый по пляжному — легкие светлые брюки, белая рубашка с коротким рукавом, на голове соломенная шляпа, на ногах коричневые кожаные сандалии, как у босяков с Пересыпи. В руках у меня соломенная сумка с зеленой льняной подстилкой и чем-то еще, наверное, едой. Сейчас сходить на море и не поесть там, как вечером с ресторан с тем же результатом. Выхожу из дачи «Отрада» через ближнюю калитку, которой никто, кроме меня, не пользуется, но дворники открывают каждое утро и вечером закрывают. Спустившись немного по тропинке, сворачиваю к лазу в катакомбы, прикрытому кустом с густой листвой. Внутри темно и парко. Зажигаю свечу, дохожу до тупика справа, в котором под стенкой разложены доски, образуя прямоугольную площадку. Прилепив свечу к выступу на стене, быстро переодеваюсь в принесенное в сумке, оставляю ее и снятую одежду на досках и следую на выход.

Теперь по склону параллельно берегу идет в сторону Ланжерона юноша в новых темных хлопковых штанах, бледно-желтой ситцевой рубахе, поверх которой черная жилетка, с шейным желтым платком и темно-сером тряпичном картузе с длинным черным лакированным козырьком, надвинутым на глаза. Так сейчас одеваются пижоны из припортовых районов. В руках у меня палка, изготовленная из гибкой ветки в пару пальцев толщиной.

Четырехместный тарантас с поднятым верхом, старенький, запряженный двумя гнедыми лошадками, стоят в тени высокой толстой акации на углу Старой Порто-Франковской и Новой Рыбной. Кучером был невзрачный мужичок в широкополой соломенной шляпе, косоворотке навыпуск и черных сапогах гармошкой. На меня не обращал внимания, пока я не встал на подножку, качнув кузов, и не занял место на переднем сиденье спиной к нему.

— Э-э… — начал было отгонять нахала молдаванин-суржик, у которого было погоняло Бубен, наверное, за то, что любил бить жертв в голову, но опознал меня и ругнулся весело и смачно. — Ну, ты даешь! А я думал, шо ты точно барин! Пришел бы так вчера, договорились бы сразу!

Когда мы вчера представлялись по случаю заключения делового договора, я назвался Барином. Мне поверили. Второго моего подельника звали Хамец. Как он объяснил, это не уменьшительное от хам, как решил я, а название закваски, употреблять продукты с использованием которой запрещено на Песах. Я подумал, что ему подходят оба толкования.

Я поменялся местами с Бубном, чтобы видеть дорогу и указывать направление кучеру, и скомандовал:

— Гони до Преображенской. Там повернешь направо и придержишь коней.

На улицах пусто, даже полицейских не видно. Как вчера рассказал Павлин, который знал все городские слухи, которые не поместились в газете «Одесские новости», сегодня представители разных предприятий города проводят сходку у завода сельскохозяйственных машин Иоганна Гена, чтобы решить, объявлять всеобщую забастовку или надо было это сделать раньше. Видимо, полиция тоже в курсе.

Повернув с Преображенской на Троицкую, остановились возле последнего дома перед перекрестком с Екатерининской, откуда хорошо был виден вход в «Ювелирный магазин братьев Шоломон».

— Подождем, может, так покупатели, — сказал я.

Мои подельники, включая кучера, закурили папиросы «Масаксуди». Курили спокойно. Приятно иметь дело с опытными профессионалами.

Минут через пятнадцать, я сказал кучеру:

— Высадишь нас возле ювелирного, а потом обогнешь квартал и опять встанешь на этом месте. Увидишь, что мы выходим, подъезжай. Если кто-то захочет нанять, скажи, что барина ждешь.

Впрочем, желающих поехать куда-либо не видать. Лишь вдали по тротуару шли в сторону моря два подростка.

Тарантас остановился напротив входа в ювелирный магазин. Бубен и Хамец, на ходу натягивая шейный платок на лицо, поднялись по чугунной лестнице. У первого на правой руке был кастет, у второго в левой светло-коричневый саквояж, а в правой вороненый смит-вессон. Я закрыл платком лицо и надел кожаные черные перчатки еще в тарантасе, после чего с палкой и черным портфелем, привезенным ими, пошел следом. Кучер сразу стегнул лошадей.

Когда я зашел в магазин, звякнув колокольчиком, Хамец стоял перед прилавком и держал на мушке побледневшего от страха Бориса Марковича Шоломона, а Бубен, перемахнув через прилавок-витрину, коротким ударом в челюсть завалил молодого мошенника. Я продел палку через рукоятки обеих дверных створок и закрепил так, чтобы извне не смогли открыть. Закрыто на технический перерыв. Когда обернулся, старого мошенника тоже не было видно, потому что лежал на полу, а Бубен обыскивал его. Я зашел за прилавок через вход у левой стены, перешагнул черед лежавшего на полу молодого продавца, возле головы которого по темно-красному полу растекалась ярко-красная кровь.

Бубен разогнулся, отдал мне связку ключей, после чего поднял ближнюю стеклянную крышку витрины, начал сгребать голыми руками товар и швырять в открытый саквояж, который держал Хамец. По поводу дактилоскопии мои подельники не заморачивались.

Я прошел в следующую комнату без окон, освещенную керосиновой лампой, где в углу стоял сейф, которые в России называют несгораемыми металлическими шкафами. Это был параллелепипед высотой метра полтора, шириной около метра и глубиной сантиметров шестьдесят на четырех ножках. Покрыт темно-красным лаком. На дверце в верхней трети бронзовая прямоугольная с ушками табличка «Бр. Смирновы Москва Мясницкая, уг. Лубянской пл. Нижегор. ярм. Мебельная лин.». Чуть выше середины и ближе каждая к своему краю две сдвигающиеся вбок и вверх розетки, закрывавшие замочные скважины, и под каждой по рукоятке.

В связке было четыре ключа. Один, самый большой, подошел к левому замку, а вот ко второму не нашлось. Я сперва подумал, что Борис Маркович хранил его отдельно, в другом кармане и хотел вернуться в торговый зал, а потом решил, что должен быть где-то здесь, под рукой, иначе какой смысл его отцеплять, все равно обыщут и найдут. Нашел случайно под керосиновой лампой, которую взял, чтобы осветить полочки в углу у сейфа, на которых лежали толстые тетради. Второй замок скрипнул тягуче, вторая рукоятка повернулась легко, после чего я потянул за первую и открыл толстую дверцу. Ацетиленовых горелок пока нет, поэтому, как пишут в рекламе, между стенками не бетон, а гипс, разведенного водой, или опилки с квасцами, которые при нагревании тают и гасят первый компонент, или еще что-то, о чем пока не прочел.

Внутри лежали картонные коробки, деревянные шкатулки и футляры. Весь товар был с пробами, но в первых подешевле, во вторых среднего ценового диапазона, а в третьих на бархатной подкладке, черной или красной, по одному предмету или гарнитуру, самый дорогой. Сложил я их в портфель в обратном порядке, причем более дешевое просто пересыпал, потому что коробки не влезали в портфель.

Бубен и Хамец уже собрали все, что было на витринах в торговом зале. Оба продавца все еще лежали на полу. Наверное, уже оклемались, но прикидывались шлангами. Мы молча вышли из магазина, и я вставил палку в рукоятки двери снаружи. Она не помешает открыть дверь наружу, но посетитель может подумать, что закрыто. Когда подошел к брусчатой мостовой, тарантас уже пересекал Екатерининскую.

Маску и перчатки снял, только сев на заднее сиденье под поднятым верхом, и приказал кучеру:

— На Ришельевской направо, на Успенской налево, на Пушкинской опять направо.

Затем ногой передвинул черный портфель к Бубну:

— Тут товара тысяч на пять-шесть, и у вас еще на одну, так что меньше, чем на три, не соглашайтесь.

— Ты не поедешь с нами⁈ — удивленно спросил Хамец.

— Нет, сойду на Порто-Франковской. Встретимся завтра в девять в пивной, принесете туда мою долю, — ответил я, потому не хотел светиться перед барыгой, которые часто подрабатывают стукачами. — Вор вору должен верить.

Переодевшись в катакомбах, двинул на пляж, чтобы заиметь алиби на всякий случай. Соседи по даче запомнят, что я был в первой половине дня, но точное время прихода — вряд ли. На пляже оно, разомлев от жары, тянется медленно.

55

Стефани ночевала у меня, и ночь мы провели очень бурно. Нахватавшись утром адреналина, я был неутомим. Моя содержанка даже заподозрила, что я завел любовницу. По крайней мере, утром заметил, что обнюхивает мою одежду. Одевшись попроще, сказал ей, что еду по делу, и предложил отправиться на пляж одной. Отказалась и насупилась. Любое отклонение в поведении мужчины от обычного рассматривается, как измена, а моя верность — вопрос ее выживания.

К пивной я прибыл раньше девяти, потусовался в том районе, проверил, не ли хвоста за моими подельниками. Они были с бодуна, в благодушном, расслабленном настроении. Хамец нес черный портфель, который я вчера наполнил драгоценностями. Сев за тот же столик, что и в прошлый раз, они заказали бутылку водки, пиво и по блюду жареных бычков, которые в пролетарских районах города являются основной едой. Половой принес два бокала, но три рюмки. Дернув по первой, подельники начал есть рыбу руками, запивая пивом.

Поздоровавшись, я сел рядом с Хамцом, сразу предложившим мне рюмку водки.

— С утра не пью крепкое. Надо еще кое-что сделать, — отказался я.

Из внутреннего зала сразу появился половой с бокалом пива для меня.

Когда он ушел, Хамец передал мне черный портфель:

— Твоя доля, тысяча пятьдесят. Толкнули за три с половиной.

— Заберу с портфелем и потом выброшу его, — предупредил я.

— Как хочешь! — весело разрешил Бубен. — Мы теперь сотни таких можем купить!

— Больше не жалеете, что встретились со мной в поезде? — иронично поинтересовался я.

Оба заулыбались, и более рассудительный Хамец выдал:

— Да, такой хуцпы (наглость, дерзость) мы не ожидали!

Эмоциональный Бубен расшифровал:

— Если бы ты попался нам тогда, грохнули бы сразу!

— Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — поделился я жизненным опытом и предупредил: — Если встретите меня в городе, вы меня не знаете и я вас тоже, если сам не подойду. Наметится что-нибудь интересное, найду вас здесь.

— Или в винном погребе у Ицика. По этой же стороне улицы, дальше туда, — показал рукой Бубен. — Скажешь ему, шо ищешь нас, он пошлет за нами пацана своего.

— А ты по банкам не работаешь? — спросил Хамец.

— А что? — как положено, ответил я вопросом на вопрос.

— Есть у нас один на примете. Мужик с нашего хутора, бывший солдат, служит ночным охранником в банкирской конторе Бродского, шо на углу Ришельевской и Греческой, в доме с башенкой. Он сейчас один остался, сменщик бастует, поэтому работает каждый день — приходит под закрытие и спит там до утра. Готов за долю впустить нас, но нужен специалист, чтобы несгораемый шкаф вскрыть, — рассказал Хамец. — Ты сможешь?

— Не уверен, — ответил я, потому что Бродский пока ничего плохого мне не сделал, или не все о нем знаю, но чтобы не расстраивать их, пообещал: — Поговорю с одним пацаном. Он молод, но руки золотые. Если согласится, найду вас.

Платону я приказал ехать на улицу Ришельевскую, дом один, где находится одесское отделение банка «Лионский кредит», но по улице Греческой, чтобы посмотреть на банкирскую контору Бродского. Держать дома такую большую сумму денег неразумно. Времена сейчас смутные, революционеров-экспроприаторов, как собак нерезаных. С неделю назад на первой улице дачи «Отрада» среди бела дня, когда хозяева были на море, вынесли все ценное из семикомнатной квартиры, включая женские платья.

На Преображенской лежали два перевернутых вагона конки с выбитыми стеклами. Трубастый паровозик стоял рядом, но без машиниста. Видимо, оказался тяжеловат. Чем вагоны помешали революционерам, не знаю. Наверное, считают, что в республике конки не будет, все начнут ездить на личных дрожках.

Метров через триста от места вандализма я увидел магазин с вывеской «Т-во Сущевскаго завода несгораемыхъ шкафовъ и кухонных плитъ» и решил заглянуть. Из него как раз вывалили человек пятнадцать студентов и гимназистов, направилась в соседний мебельный «Шварца и Ко». В дверях со мной чуть не столкнулся взбешенный мужчина лет сорока трех, обладатель дорогого кремового костюма-тройки при красном галстуке и окладистой бороды, которая на вид казалась шелковистой.

— Ходят тут, народ баламутят! — рассерженно бросил он.

— Это вы мне⁈ — шутливо поинтересовался я, хотя понял, кого имел в виду бородач.

— Нет, что вы, сударь! Я про этих юнцов безмозглых! — извиняющимся тоном произнес он.

— Чего они хотели? — поинтересовался я, чтобы узнать, как сейчас развлекается молодежь.

— Чтобы закрыли магазин и присоединились к их стачке! — ответил бородач и пригласил дружелюбно: — Заходите, пожалуйста, сударь!

Вчера рабочие договорились о начале всеобщей забастовке. Полиция и казаки прибыли разогнать их. С крыш домой полетели камни и кто-то выстрелил. Казаки пальнули в ответ, убив двоих и ранив еще несколько человек. Сколько именно, установить не удалось, потому что их унесли товарищи. В больницы никто не обращался: медицинский персонал тоже бастовал.

В большом торговом зале слева от входа стояли всевозможные стальные сейфы, от маленьких, полметра на полметра, до огромных двухстворчатых высотой метра два, по правую — чугунные кухонные плиты. В каждой половине по продавцу-мужчине, одетых скромнее, но бородач, как догадываюсь, управляющий, сам решил обслужить меня. Предполагая, что не из особой симпатии ко мне, а опасаясь, что молодежь вернется.

— У нас лучший выбор кухонных плит в городе. Если вдруг захотите что-нибудь оригинальное, мы закажем на нашем заводе в Москве и доставим вам домой, — показав рукой на экспонаты справа, произнес он.

— Вы считаете, что я недостаточно богат для товаров в левой части зала? — насмешливо полюбопытствовал я.

— Нет-нет, что вы сударь! Просто перед вами был посетитель, который интересовался плитами, вот у меня из-за этих юнцов и случился конфуз! — сказал в оправдание бородач. — Вам несгораемый шкаф нужен для дома или конторы?

— Для дома, — ответил я.

— Маленький, средний, большой? — задал он следующий уточняющий вопрос.

— Тяжелый, чтобы не смогли унести, — пошутил я.

— У нас легких нет! — улыбнувшись, заверил он. — Можем за дополнительную плату вмуровать в стену.

— Боюсь, что это не поймет хозяин квартиры, которую снимаю, — отказался я.

— Тогда выбирайте, — предложил управляющий.

Я подошел к приглянувшемуся под номером двадцать четыре, хотя в зале было всего семнадцать сейфов. Видимо, это заводская классификация. Был он покрашен под красное дерево и состоял из двух отделений: верхнее с толстыми стенками и тремя отсеками, причем первый, немного меньше, закрывался на дополнительный замок, и нижнего с более тонкими стенками и двумя отсеками, который мне показался неметаллическим, постучал по нему.

— Дуб, — подтвердил управляющий. — Нижняя часть используется, как поставка, чтобы не наклоняться, и для хранения менее ценных вещей. Сочленены надежно, без хорошего инструмента не разделишь. Общая высота тридцать семь вершков (сто шестьдесят пять сантиметров), ширина пятнадцать (шестьдесят семь), глубина двенадцать (пятьдесят три). Патентованный немецкий замок «Протектор». Вес двадцать девять пудов (четыреста шестьдесят четыре килограмма). Цена двести рублей с доставкой по городу, — перечислил он характеристики и спросил: — Вы где проживаете?

— Дача «Отрада», напротив юнкерского училища, — сообщил я.

— Привезем прямо сейчас, — заверил он.

— Мне надо в банк заехать. Давайте оплачу, а когда вернусь домой, где-то через час-два, позвоню вам, и доставите, — предложил я.

— Пока погрузят, довезут, выгрузят, как раз пройдем часа два. Если что, подождут вас, сударь, — пообещал управляющий.

Я достал из черного портфеля купюры разного достоинства вперемешку, которые не пересчитывал, потому что мне было плевать, если обманули, недодали, отслюнявил две сотни и оставил свою визитку с адресом.

56

Огромный, почти на весь квартал, трехэтажный, доходный дом Бродского с башенкой на крыше на углу я проезжал много раз, не обращая на него внимания. Обычно скользишь взглядом по вывескам, не замечая их, если не вычленишь что-то интересное. Теперь присмотрелся внимательнее, особенно к банку, занимавшему небольшую часть первого этажа. Над входом вывеска «Бродский и Ко», а в окне слева от входной двери плакат с перечнем услуг «А. М. Бродский принимает денежные вклады….». Скромненько для заведения такого типа и такого богатого человека. Или это другой Бродский?

Одесское отделение банка «Лионский кредит» тоже было довольно скромным. Располагалось в двухэтажном доме по адресу Ришельевская, дом один, рядом с оперным театром. Революция добралась и сюда: два дворника сметали в кучу осколки оконных стекол и две бригады стекольщиков вставляли новые. В кассовом зале гулял легкий ветерок, что не мешало сотрудникам работать. Впрочем была всего одна старушка с тряпичным ридикюлем, украшенным разноцветными бусинами.

Меня, как важного клиента, знали, бывал не раз, поэтому ко мне сразу рванул месье Бошен — старший кассир двадцати семи лет от роду, модно одетый и щедро наодеколоненный, поприветствовал на французском языке и спросил, чем может помочь.

— Хочу пополнить свой вклад. Сейчас не время хранить большие деньги дома, — сообщил я. — Как вижу, у вас тоже не все хорошо.

— Не беспокойтесь, у нас надежные хранилища. Окна побить могут, но до сбережений наших клиентов не доберутся, — заверил он и жестом предложил пройти в комнату для важных клиентов.

Туда сразу пришел молодой кассир со счетами и темно-синим мешочком для денег, русский чахлого вида, словно его давно не поливали.

Я вывалил содержимое черного портфеля на стол, застеленный темно-синей скатертью, и сказал:

— Собрал, все, что было в квартире, не пересчитав. Должно быть более восьмисот рублей. Семьсот пятьдесят хочу положить на счет, а остальное, желательно мелкими купюрами, заберу.

Пока младший кассира пересчитывал деньги, я поинтересовался у старшего:

— Молодежь побила стекла?

— Да, молодые жиды (так на французском называют евреев). Их отцы давно уже пытаются выжить нас из Одессы, — ответил он.

— Сейчас по всему городу громят всё, что могут, — не поверил я.

— Ни один банк жидов не пострадал, — твёрдо произнес месье Бошен.

Тут я и решил, что надо восстановить революционную справедливость — принять предложение Хамца и Бубна.

— Уверен, что ваш банк переживет их всех. Иначе бы не стал вашим клиентом, — сказал я, зная точно, что так и будет, хотя все российские отделения французов все-таки конфискуют в пользу государства.

Старший кассир поблагодарил меня за добрые слова, после чего вернул сто рублей (не обманули бандиты), остальные семьсот пятьдесят приказал младшему зачислить на мой счет и проводил меня до двери.

На обратном пути, поворачивая на Французский бульвар, услышали стрельбу из нескольких револьверов на Старой Порто-Франковской. Палили отчаянно, как из пулемета. В ответ дважды гахнули из карабина, а потом с той стороны вылетел конный городовой без головного убора, часто стегавший коня нагайкой. Жизнь в Одессе становилась все интереснее.

Сейф уже ждал меня. Восемь грузчиков, отчаянно матерясь, как раз вывалили его с пароконной телеги на покрытую серыми плитами дорожку, ведущую к двери в арендуемую мной квартиру. Стефани стояла на пороге и наблюдала за ними с испугом, точно ее собирались запихать в этот железно-деревянный ящик.

— Сказали, что ты купил, а я ничего не знаю… — начал она объяснять.

— Да, все в порядке, — успокоил ее, после чего приказал грузчикам: — Заносите в мой кабинет.

Они обвязали сейф двумя толстыми веревками, после чего, взявшись за каждый конец по два человека, приподняли его и с натугой понесли. Зацепившись за порог, остановились, обменялись красочными выражениями, после чего понесли дальше. Я показал им в кабинете, в какой угол поставить. Полы подрали не сильно. Старший, лет сорока, плотный, с покрасневшим и вспотевшим от натуги лицом, вручил мне два комплекта ключей, у которых были сложные бородки, головка с ушком, по краю которой на обеих сторонах было написано латиницей на дальней полудуге «Protector», а на ближней «D. R. Patent» (Немецкое патентное бюро). Считаются сейчас самыми надежными замками.

Я дал старшему грузчику пятирублевку:

— Поделите поровну.

— Благодарствую, барин! — сказал он, услышав, наверное, как ко мне обращался Павлин.

— Зачем он тебе? — полюбопытствовала Стефани.

— Буду хранить секреты от тебя, — ответил я.

Мужчина интересен женщине до тех пор, пока не решит, что знает его, как облупленного, после чего находит другого, неразгаданного. Может, поэтому некоторые сразу выкладывают дамам все свои секреты.

57

Парикмахер-подмастерье Станислав Цихоцкий, как обычно, одет с иголочки по моде своего социального класса. Обслуживает один, потому что других клиентов нет, и хозяин мастерской ушел в свою квартиру, которая двумя этажами выше. Поляк подстриг и побрил меня, после чего наложил на лицо и шею теплю влажную салфетку. По ходу рассказал, припшекивая, последние новости: на углу Тираспольской и Старой Порто-Франковской четверо революционеров ранили конного городового; в районе университета конный патруль остановил двух студентов, один из которых метнул в них бомбу и убил полицейского и себя; на Соборной площади из проезжающей пролетки метнули бомбу в полицейских, убив Павловского, самого старого городового Одессы; вчера вечером на рейде встал на якоря броненосец «Князь Потемкин-Таврический», экипаж которого взбунтовался и перебил офицеров, потому что боятся, что корабль пошлют на Дальний Восток, где с месяц назад погиб в Цусимском сражении почти весь Второй тихоокеанский флот, а версию с червивым мясом придумали в оправдание, потому что испорченные продукты на флоте — явление обычное, не хочешь, не ешь.

— Мир катится в преисподнюю, — сделал вывод подмастерье.

— Лучше всего оказаться там, имея деньги, — подсказал я.

— Это да, — согласился он, снимая салфетку с моего лица.

— У меня есть работа для тебя. Надо ночью наведаться в одно место и открыть несгораемый шкаф. Если сумеешь, получишь столько, что хватит открыть свою парикмахерскую или послать к черту эту работу и пожить в свое удовольствие, — предложил я, глядя в глаза его отражению в зеркале.

— Только открыть и всё? — задал он уточняющий вопрос.

— Да, всё остальное сделают другие без шума и жертв. Есть договоренность. У тебя будет время до утра, чтобы справиться со шкафом. Примут участие шесть человек, поэтому добычу поделим на одиннадцать частей. Две получишь ты. Сколько именно выйдет, не знаю, но, думаю, больше тысячи, — разъяснил я.

— Согласен, — не раздумывая, произнес Станислав Цихоцкий.

— Тогда сейчас съезжу к остальным, сообщу, что ты в деле, и договорюсь о времени и месте, где нас с тобой подберут. После чего вернусь сюда. Если будешь не один, вызову на улицу якобы договориться о вскрытии моего шкафа, — сказал я.

Павлина распирало от любопытства, хотел узнать, зачем барин ездит на Молдаванку. Он предупредил, что район опасный, но это не остановило меня. Значит, я что-то важное делаю там, вернувшись однажды с портфелем, не пустым. Намекнул ему, что ищу выходы не контрабандистов, чтобы достали мне пулемет системы Максим, самый крутой сейчас, из которого хочу пострелять. Не уверен, что мне поверили.

Оставив пролетку за углом, прогулялся до пивной, в которой моих подельников не было, и дальше до винного погреба. Это было мрачное длинное помещение с арочными сводами, освещенное тремя керосиновыми лампами. Раньше здесь хранили вино в больших бочках, а после переделали под забегаловку. На освободившемся месте расположили крепкие дубовые столы и скамьи, а в дальнем конце оставили одну литров на пятьсот и рядом с ней соорудили подобие барной стойки, за которой при свете керосиновой лампы трудился пожилой худой ашкенази в ермолке и с пейсами. Ему помогал сын лет тринадцати, как раз полоскавший глиняную миску в тазике с водой, поставленном на табурет в углу возле открытого буфета с разнообразной посудой. Внутри было прохладнее, чем на улице, и воняло прокисшим вином и табачно-керосиновым дымом. Несмотря на ранний час, за двумя столами веселились компании из семи и четырех человек, дымя папиросами, наливая вино из глиняных темно-коричневых глечиков емкостью литра три в керамические кружки грамм на двести пятьдесят и закусывая хлебом и брынзой, нарезанных тонкими ломтиками. Под потолком уже висело густое облако сизого табачного дыма. Рожи у выпивох были биндюжные, под стать заведению. Увидев меня, такого исключительно неместного, замолкли и начали наливаться праведным пьяным гневом.

Я подошел к стойке, положил на нее монету в двадцать копеек из сплава серебра и меди, сказал тихо:

— Шалом, Ицик! Мне нужны Бубен или Хамец. Буду ждать их в пивной.

Пожилой ашкенази кивнул и позвал сына:

— Моня, иди сюдою.

Шагая к выходу, услышал, что он тихо инструктировал сына. Слов я разобрать не смог, как и те, кто сидел за столами. Их уже попустило. Если я веду дела с Ициком, значит, не совсем залетный и даже совсем наоборот. Пацан, обогнав меня на улице, рванул через дворики.

Я допивал вторую кружку пива, когда появились Бубен и Хамец. Оба с заспанными мордами. Наверное, гужбанили до утра. Принесенное половым пиво высушили залпом и потребовали еще по кружке. Хотели заказать и водку, но я остановил.

— Нашел медвежатника. Попробуем ночью. Сумеет вскрыть шкаф — хорошо, а на нет и уголовного дела нет, — сообщил я.

— Это хорошо! — радостно воскликнул Бубен и начал раскатывать губу: — Если получится, мы тогда… — так и не придумав офигительное «тогда», махнул рукой и согласился: — Сегодня только пиво.

— Скажите охраннику, чтобы взял с собой бутылку водки и выпил до нашего прихода. Так ему легче будет получить по голове и объяснить, почему открыл ночью дверь. Пусть скажет, что баба молодая ломилась, просила защитить. Как она выглядела и что говорила, забыл, и вообще ничего не помнит, потому что голова трещит. А вы захватите две веревки. Свяжите ему руки и ноги перед уходом, — проинструктировал я.

— Это мы запросто! — пообещал Бубен.

58

Ночь была безветренной и теплой. Мы со Станиславом Цихоцким стояли на углу Новой Рыбной и Старой Порто-Франковской и в четыре руки отбивались от комаров, слетевшихся к нам со всей Одессы. У наших ног стоит по саквояжу. Мой пустой и дорогой, кожаный, темно-коричневый с позолоченными замком и креплениями двух ручек, а подельника — из плотной ткани и с инструментами. После Гражданской войны в США южане называли саквояжниками северян, которые приезжали налегке, чтобы за гроши скупить собственность разорившихся плантаторов.

Со стороны порта несло гарью. Там что-то горело, причем очагов пламени было несколько. Всезнающий подмастерье-парикмахер рассказал, что это пылают пакгаузы и элеватор. На территорию порта ворвались революционеры и занялись тем, для чего предназначены — переделом собственности, начав с запасов спиртного.

Тарантас приехал с опозданием минут на десять.

— Там в порту такое — бери не хочу! Вся Молдаванка и даже Бугаевка поперлись туда с возами! — захлебываясь от эмоций, произнес Бубен в оправдание. — Мы подумали, может, банк на завтра перенесем?

— Сейчас вся полиция в порту, никто нам не будет мешать. Если не получится, тогда поедете в порт, — сказал я.

— И то верно, — согласился Хамец.

Улицы были пусты. Такое впечатление, что и из Города все ушли грабить порт. Цокот копыт одинокого тарантаса умножался эхом.

Мы остановились напротив банковской конторы. Бубен соскочил, качнув тарантас, подошел в массивной входной двери темно-красного цвета, тихо постучал. Видимо, нас заждались, потому что открылась почти сразу. Бубен перекинулся парой слов с охранником, после махнул рукой: заходим. Когда мы последовали за ним, тарантас поехал дальше. Чтобы покружить по городу, вернуться через час и встать за следующим перекрестком возле Театральной площади. Там во время спектакля всегда толпятся извозчики, но этой ночью будет всего один.

В операционном зале было темно. Электрический свет просачивался через прикрытую дверь из соседнего помещения. Мы не стали заниматься сейфом в кассе, где в лучшем случае хранится тысяч десять, а свет в зале могли заметить прохожие, пошли в коридор с парой комнат слева и одной справа. Первая слева — дверь была приоткрыта — похожая на узкий пенал, вмещала столик, на котором стояла пустая бутылка из-под казёнки, стопарь и лежала тряпица с остатками еды, и стул, была для охранников. Там сидел спиной к коридору сутулый мужик с наполовину седой головой. Я потребовал, чтобы охранник не видел нас с поляком. На следующей двери была табличка «Бухгалтерия», а напротив — «Управляющий». Коридор поворачивал направо и упирался в черную железную дверь с одной замочной скважиной.

— Начинай, — предложил я Станиславу Цихоцкому.

Юноша бесшумно поставил свой саквояж на мраморный пол, осмотрел замок, после чего достал связку отмычек и принялся за работу. Поковырявшись минут пять, обернулся ко мне и улыбнулся.

Дальше была лестница в подвал, еще одна черная железная дверь, потом решетчатая — примерно через полчаса мы оказались в хранилище — в небольшом прямоугольном помещении, освещаемом люстрой с тремя электрическими лампами, где стояли два высоких двустворчатых несгораемых шкафа серого цвета. На каждом по позолоченной прямоугольной табличке «Ф. Санъ-Галли С. П. Б. и Москва сущ. съ 1853 г.».

Увидев сейфы, Станислав Цихоцкий растянул губы в улыбке до ушей:

— Я открывал такой в торговом доме Собецкого. Они ключи потеряли. Заплатили мне червонец за три часа работы.

— Сегодня получишь во много раз больше, — пообещал я.

Поляк открыл саквояж и разложил инструменты на полу перед ближним сейфом. Движения были неторопливые и точные. Из парня, наверное, получился бы хороший хирург, но он родился бедным и безродным. Если сумеет вскрыть сейфы, одним недостатком станет меньше.

Чтобы не мешать ему, я сел на последнюю ступеньку лестницы, куда добивал свет от люстры, достал из своего саквояжа учебник по геологии. Появилась у меня мысль поучиться и на этой кафедре. Моя мать закончила заочно университет в Ростове-на-Дону по специальности «география и геодезия». В детстве я читал запоем и всё подряд, в том числе и ее учебники университетские, среди которых были по геологии и минералогии. Понимал не все, но было интересно.

Минут через двадцать наведался Бубен и спросил, как будто сам не видел:

— Ну, шо? Как там?

— Ждем-с, — коротко ответил я.

— Тогда мы в зале пороемся. Солдат сказал, шо в кассах деньги должны быть, — предложил он.

— Сидите на жопе ровно, а то поднимете шум и спалитесь из-за мелочи, — посоветовал я. — Жадность губит фраеров.

— Та шо, та мы ничё, — огорченно произнес он. — Пойду дальше в карты резаться.

Повозившись около часа, Станислав Цихоцкий распахнул обе дверцы и, поклонившись и указав обоими руками на сейф, как делал в парикмахерской, приглашая клиента сесть в кресло, пригласил:

— Про́ше пана!

Внутри в четырех отсеках одинаковой высоты лежали пачки по сто купюр одного номинала в каждой, обмотанные накрест черными тесемками. В верхнем лежали неполная пачка пятисоток, перевязанная только поперек, семь и одна неполная сотен и много пятидесяток. Во втором — двадцатьпятки и десятки. В третьем, набитом почти доверху — пятерки, трешки и единички. В самом нижнем — черные мешочки, восемь полных и девятый на треть, с золотыми червонцами по сто штук в каждом.

— Бубен, Хамец! — позвал я.

Они прилетели и остолбенели. После чего первый загнул предельно эмоционально на чистом русском языке с одесским акцентом длинную, витиеватую и многослойную фразу, в которой сакральные слова не повторялись ни разу.

— Так что, едем в порт или здесь продолжим⁈ — иронично поинтересовался я.

— Какой порт, Барин⁈ — облапив меня, как любимую девку, заорал Бубен. — Да с такими деньжищами со мной даже собаки здороваться начнут!

— Работай второй, — сказал я поляку, — а мы пока разложим эти на одиннадцать кучек и потом возьмем по жребию, чтобы без обид.

Начали дружно втроем, но когда дошли до третьей полки, сперва сломался Бубен:

— Да какие обиды⁈ Всем хватит! — и свалил играть в карты с охранником, а потом и Хамец последовал его примеру: — Мы тебе верим.

Со вторым сейфом Станислав Цихоцкий справился раза в полтора быстрее. Только я закончил раскладывать взятое из первого, как он с поклоном пригласил к следующему. Там лежала валюта: фунты стерлингов, французские франки, австро-венгерские кроны, немецкие марки, американские доллары, греческие драхмы, болгарские лёвы, египетские фунты. Было ее по объему раза в пять меньше, чем рублей в первом сейфе. Я знал курс фунта стерлинга, доллара и франка и предполагал, что остальные европейские валюты где-то рядом, но понятия не имел о лёвах, фунтах, драхмах. По прикидке, если в рублях, на полках лежало около пятнадцати тысяч.

— В Одессе их тратить нельзя, как и пятисотки. Сразу выйдут на нас, — предупредил я.

— Так и не будем брать, нам и русских хватит, — решил Бубен.

— Да, зачем они нам, — отказался и Хамец.

— Можно взять понемногу и припрятать, — подсказал поляк.

Оставлять здесь такую кучу денег было глупо, поэтому я предложил:

— Могу забрать их все и отвезти заграницу и там обменять, а вам взамен отдам девять тысяч рублями.

— Замётано! — согласился за всех Бубен,

В рублях мы взяли без малого сто шестьдесят тысяч. Две одиннадцатые — доля каждого из присутствующих — составляли двадцать девять тысяч. Мои подельники разобрали свои. Причитавшееся кучеру и охраннику положили в черные банковские мешки. Второй получит, если и когда выпустят из полиции. Я взял две последние доли, после чего докинул из них подельникам по тысяче в каждую кучку и заодно обменял свою мелочь на их пятисотки и немного сотен, чему все были рады: у меня добыча меньше места будет занимать в сейфе, а им не придется объяснять, откуда у голодранцев такие крупные купюры. После чего уложил в свой саквояж добычу и третьим мешком протер дверцы и полки сейфов и рукоятки дверей, хотя сам работал в перчатках.

Хамец кастетом несильно дал в лоб немного протрезвевшему и побледневшему от ожидания удара охраннику, который коротко вскрикнул и упал, завыв тихо от боли. Лоб окрасился кровью, которая закапала на мраморный светло-кремовый пол. После чего бывшему солдату связали руки и ноги и воткнули в рот кляп, но так, чтобы легко выплюнул.

Бубен вышел налегке из банка и коротко свистнул. Когда стук копыт стал слышен отчетливо, вышли остальные, быстро заняли места. Тарантас со средней скоростью поехал по пустым улицам к тому месту, где подобрал меня и Станислава Цихоцкого, ставшего отныне медвежатником. В порту горело еще ярче. Оттуда послышался залп из винтовок. Судя по слитности, стреляют солдаты по команде офицера.

— А нас там нет! — повернув голову на эти звуки и гыгыкнув, произнес Хамец.

До своей квартиры я добрался пешком, зайдя на территорию дачи «Отрада» со стороны моря через вторую калитку. Свет не включал, воспользовался свечой. Задернув плотно шторы в кабинете, переложил добычу в сейф. После чего помылся и убедился, что телефон все еще не работает. До начала забастовки Стефани заимела дурную привычку звонить по ночам, когда я отправлял ее в меблированные комнаты, и сразу вешать трубку. Как догадываюсь, проверяла, ночую ли у себя, и наверняка платила дворникам за информацию о визитерах ко мне. Ревность наполняет смыслом жизнь женщины и делает бессмысленной жизнь мужчины.

59

На следующий день в Одессе объявили военное положение, о чем сообщили расклеенные везде листовки. С десяти вчера до шести утра действовал комендантский час. По городу разъезжали конные патрули не менее пяти казаков в каждом. В важных местах стояли отряды пехотинцев от отделения и больше. Они имели право остановить и обыскать любое транспортное средство или человека. В случае неповиновения открывали огонь на поражение. Многие магазины и точки общественного питания закрылись. Поесть можно только в ресторанах при гостиницах и небольших семейных заведениях, которым простой не по карману. Резко подскочили цены, особенно на продукты. Из города во всех направлениях и на любом транспорте повалил народ.

Наверное, вдогонку им броненосец «Князь Потемкин-Таврический» после троекратного траурного салюта по похороненному днем матросу выпустил и два боевых. Один снаряд попал в чердак доходного дома на Нежинской, в центре города (ездил посмотреть), а второй угодил в дом на Бугаевке (не рискнул, потому что там бурлило, как в выгребной яме после пачки дрожжей). Никто не пострадал, но одесситы все равно напихали полную пазуху комплиментов взбунтовавшему экипажу. Перед этим на корабле подняли красный флаг «Наш», предупредивший о начале артиллерийской стрельбы. Большевики потом сляпают миф, что это был флаг революции, и Эйзенштейн в своем черно-белом фильме сделает его красным, покрасив на пленке. И на похоронах матроса, вопреки заявлениям советских историков, была не вся Одесса и даже не малая часть ее, а матросы с корабля и несколько зевак. Первые на обратном пути начнут оскорблять казачий патруль, после чего им придется хоронить еще двоих. За каждого убитого и пальнули болванками по жилым домам наугад.

В следующие дни похорон было еще больше. Никто точно не знал, сколько погибло человек в порту. Одни говорили за сотню, другие за тысячу. Многие сгорели, упившись до беспамятства. В огне погибли не только пакгаузы, но и конвейер, тянувшийся на несколько километров от элеваторов и станции разгрузки железнодорожных вагон до тех причалов, где грузились суда. Рабочие перемещали желоба и зерно сыпалось прямо в трюм. Сгорело и несколько торговых судов. По совершенно случайному совпадению пострадало, за редчайшим исключением, только то, что принадлежало русским и грекам, которые в то время были основными экспортерами зерна в Одессе, а среди революционеров-поджигателей преобладали ашкенази. Скорее всего, восторженные, романтичные юнцы помогли старым негодяям переделить зерновой рынок, отжать лакомые куски.

По случаю военного положения в Одесском институте благородный девиц каникулы начались на две недели раньше. Родителям сообщили, что могут забрать своих чад из рук в руки, как в детском саду в будущем. В одиночку девицам запрещено покидать территорию учебного заведения.

— Мне надо отвезти Вероник на каникулы к маме в Кишинев, — закинула мне Стефани утром девятнадцатого июня.

— Куплю билеты, — заверил я, догадавшись, почему завела этот разговор.

— Говорят, нет их, люди по несколько дней не могут уехать, вагоны битком, — сообщила она.

— В первом классе места есть всегда, возьму плацкарту, — пообещал я и предложил: — Можешь остаться с ней в Кишиневе до начала учебного года.

— А ты будешь здесь один? — как бы равнодушно, в порядке общей информации, поинтересовалась она.

— Я поеду заграницу. Есть там дела кое-какие, — успокоил ее.

Держать в сейфе украденное было рискованно. Мало ли, вдруг кто-то из подельников попадается и сдаст меня? Они не знают, кто я такой, но Станислав Цихоцкий в курсе, где примерно я живу. Если у меня найдут столько пятисотенных и иностранной валюты, совпадающей по ассортименту и сумме с похищенным в банке, объяснить ее происхождение будет очень трудно. Я ее перепаковал, связав белыми тесемками в пачки не по номиналу, а по стране, и заодно узнал курсы обмена. Оказалось, что греческая драхма, болгарский лёв и египетский фунт не такой же мусор, как в будущем. Первые две валюты обменивались по тому же курсу, что и французский франк (тридцать семь с половиной копеек), а третья и вовсе была привязана к английскому фунту стерлингов, как ноль целых девятьсот семьдесят пять тысячных к одному и обменивалась на девять рублей семьдесят копеек. В итоге оказалось, что я обменял девять тысяч рублей на двадцать с лишним. Подельникам не призна́юсь в этом, не поверят в доброту моих намерений.

Павлин отвез Стефани, высадив меня у чайной раскольников, в Одесский институт благородных девиц, чтобы предупредила сестру, что завтра утром уезжают, была готова в полвосьмого, потому что поезд в девять двадцать пять, после чего отправилась в меблированные комнаты упаковать вещи и сообщить, что покидает их до конца августа. Вечером мы поужинали в ресторане гостиницы «Бристоль», где впервые встретились, после чего поехали ко мне, чтобы оставить ее вещи, которые не будут нужны в Кишиневе, и заодно, так сказать, застолбить место на следующий учебный год.

Стефани завела будильник на шесть часов и сразу, неприласканная, метнулась в ванную. У нее чувство времени отсутствует практически полностью, поэтому боится опоздать, выезжает задолго до назначенного срока и при этом каким-то чудом умудряется не успеть. Я сказал ей, чтобы завела для меня будильник на восемь и отрубился. Сквозь сон слышал, как она, ожидая прибытие Павлина, который задерживался из-за комендантского часа и проверок, металась по квартире, проверяя, всё ли взяла?

Будильник прозвенел в половину восьмого. С началом каникул отвык просыпаться так рано, поэтому пожелал Стефании счастливого пути, но в другую сторону, выключил его и полусонный поперся в ванную. Холодная вода привела меня в чувство. Побрившись и умывшись, отправился на вокзал пешком, удивив дворника.

— Газету не привозили? — спросил на всякий случай.

— Нет, барин, бастуют, — доложил Аристарх или как там его.

— Так им и надо, — без злости пожелал я.

На вокзале было людно. Такое впечатление, что вся Одесса подалась в бега. Я хотел купить билеты вчера, но оказалось, что продажа на поезд номер два «Одесса-Кишинев-Корнешты» начинается за два часа до отправления. Есть еще вечерний номер четыре, с которым та же ситуация. Так что, если сестры не уедут сейчас, то будут гостить у меня до вечера или даже следующего утра. Для пассажиров первого класса отдельная касса. Очереди к ней не было. Кассиром был пожилой мужчина в пенсне и с бородкой, видимо, выслужившийся проводник.

— Есть два билета до Кишинева? — спросил я.

— Да, сударь, — обрадовал он.

— Два с плацкартой, — попросил я.

— В этом поезде все билеты с плацкартой. С вас десять рублей шестьдесят две копейки, — потребовал он.

Я дал одиннадцать, получил два билета и сдачу и отправился в зал ожидания первого класса, где, как меня заверили, в буфете подавали отменное немецкое пиво, предупредив швейцара на входе, что вот-вот должны подъехать мои сестры:

— Сразу узнаешь: они красивее меня.

Пиво оказалось, действительно, превосходным. Попробовав, я тут же заказал второй бокал и вареных раков и сразу расплатился, потому что большие настенные часы с белым циферблатом и красными цифрами и стрелками, показывали без десяти девять.

Стефани влетела в зал ожидания через двадцать минут, когда я, расправившись с последним краснопанцирным, допивал второй бокал. Предполагаю, что не опоздала, только благодаря Павлину, который загнал коня. Увидев меня, расслабилась и пошла медленнее.

— Есть билеты? — первым делом спросила она.

— Конечно, — ответил я.

— Тогда пошли быстрее, а то опоздаем, — потребовала она.

— Не опоздаешь, не надейся, — пошутил я.

Стефани не врубилась и насупилась.

Возле выхода из зала нас поджидал здоровенный косолапый носильщик с двумя фанерными чемоданами, обшитыми тканью, и небольшим тряпичным саквояжиком на тележке и красивая девушка лет пятнадцати, похожая на среднюю сестру разве что цветом и густотой волос и ростом. Глаза у нее были бирюзовые и побольше, а сиськи просто больше и ноги длиннее или так казалось из-за высоко приталенного длинного серого платья, простенького, не для первого класса. Пожалуй, я бы отдался ей.

Вероник смотрела на меня, как маленький ребенок на пьяного Деда Мороза. Не знаю, что ей рассказала сестра на свиданиях в присутствии классной дамы, но явно что-то из-под одеяла.

— На свободу с чистой совестью? — спросил младшую сестру.

В смысл, вложенный мной, Вероник, конечно, не въехала, потому что из другой эпохи, и ответила, как примерная школьница:

— Я аттестована по всем предметам.

— Она у нас парфетка, — сообщила средняя сестра и, увидев удивление в моих глазах, объяснила: — От французского parfait (прекрасный, совершенный).

— Если бы у меня были такие же красивые глаза, я бы тоже был парфеткой, — отвесил я комплимент и заодно пошутил, смутив Вероник и рассмешив Стефани. — А как называются противоположности?

— Моветки, от mauvais (дурной) и еще девочек из младшего класса называют кофушками, потому что у них платья кофейного цвета, — ответила средняя сестра.

Перед багажным вагоном стояли весы, на которых взвешивали чемоданы пассажиров. Носильщик помотал головой на немой вопрос весовщика, и мы прошли без остановки. Каждому пассажиру разрешено без доплаты провозить шестьдесят фунтов (двадцать четыре килограмма), детям вдвое меньше. В багажный вагон сдали оба чемодана. Я заплатил двугривенный и получил две квитанции, которые передал Стефани. Еще одну такую же монету вручил носильщику возле входа в первый вагон, синий.

Купе было предпоследним. Значит, слухи об отсутствии билетов не безосновательны. Представляю, что творится в третьем классе. Двухместное купе скромнее, чем в поезде «Киев-Одесса», не говоря уже о транссибирском, но на дам, ранее путешествовавших только в зеленых вагонах, произвело впечатление. Ехать им всего восемь часов.

В годы моей советской молодости электричка добиралась в два раза быстрее, но и не стояла от десяти минут до полчаса на станциях, чтобы пассажиры второго и третьего классов сбегали в вокзальный туалет и буфет. Курсанты всех одесских мореходок — тогда форму носили в «вышке», трех «середухах» (торгового, рыбного и технического флотов) и двух профессионально-технических училищах, называемых «шмоньками» по предыдущему их названию школа морского обучения (ШМО) — ездили бесплатно в первом вагоне, заполняя его до отказа. У двух контролеров не хватало безрассудной отваги и сил, чтобы высадить черных (цвет формы) «зайцев», поэтому даже не заходили, а отыгрывались, поймав одинокого в других вагонах.

Я положил саквояжик сестер на сетку над диваном, подсказал, где туалет, как посетить вагон-ресторан.

— Мы взяли еду с собой, — сообщила Стефани.

Живя за свой счет, надо быть экономной.

Мы с ней вышли в проход, где я дал четвертной:

— На обратную дорогу и одень сестру получше. Когда вернусь, пришлю телеграмму с поздравлением с новым учебным годом без подписи. Позвонишь мне, встречу.

Стефани кивнула, подтвердив, что информация принята, и спросила:

— Тебе понравилась Вероник?

— А не должна была? — задал я встречный вопрос, после чего поцеловал в щеку, пожелал обеим счастливо добраться и вышел из вагона.

Предстояла самая тяжелая часть прощания — стоять на платформе напротив их купе и делать вид, что эта содержанка не одна из многих, а что-то значит для меня.

С вокзала я поехал в университет, где отдал старшему секретарю, который сидел в учебной части в компании секретарши, три подписанные фотографии.

— Уеду из Одессы до начала учебы. Может, к тому времени затихнем, — объяснил я.

— Правильно делаете! Я бы сам уехал, если бы не служба, — похвалил он. — На счет документов не беспокойтесь. Все будет передано в срок.

60

Грузопассажирский трехпалубный пароход «Россия» был длиной почти девяносто восемь метров, шириной одиннадцать и три десятые, осадкой шесть и три, водоизмещением четыре тысячи двести тонн и паровой машиной в тысячу семьсот пятьдесят лошадиных сил. Фок-мачта перед белой надстройкой, расположенной в центральной части, за которой остались следы от грот-мачты и бизани. Черная труба около миделя. Корпус тоже черный. Построен пароход в Англии тридцать три года назад. Брал тридцать шесть пассажиров первого класса, тридцать два — второго и двести — третьего. Последние путешествовали ниже главной палубы в помещениях, напоминающих купе в поездах, открытых со стороны коридора и со спальными местами в два яруса. Сейчас пароход «Россия» работал на линии Одесса-Яффа, возил паломников в Палестину.

Погрузка пассажиров началась в пять часов вечера. Производилась в Карантинной гавани, которая не пострадала от пожара. Во время беспорядков в порту начальник Карантинного округа доктор Дамаскин разместил находившуюся в его подчинении роту стражников с оружием в тех местах, где можно было проникнуть на подведомственную ему территорию, и отдал приказ стрелять на поражение, как в случае попытки нарушить карантин. Служба в этом подразделении приносила, кроме хорошего жалованья, разные льготы и побочные доходы, поэтому стражникам плевать было на революцию. Стрелять им не пришлось. Поняв, что цацкаться с ними не будут, грабители решили не связываться.

Паломничество на Афон и Иерусалим хорошо налажено. В Одессе этим занимаются подворья афонских русских монастырей Андреевского, Ильинского и Пантелеймоновского. Они предоставляют путешественникам приют и пропитание бесплатно, то есть, кто сколько может пожертвовать, выправляют заграничные паспорта, помогают с покупкой билетов, сопровождают буквально до борта парохода. К моему приезду паломников в гавани набралось не меньше сотни. Были целые семьи с маленькими детьми.

Павлин высадил меня возле временного погранично-таможенному пункту, расположившемуся под полотняными навесами рядом с пароходом «Россия». Я попрощался с кучером, подарив червонец на дорогу. Павлин собирался за время моего отсутствия перевезти в Одессу свою семью из деревни. В предыдущие годы он работал в городе зимой, а к началу посевной возвращался домой. Теперь у него была высокооплачиваемая по его меркам и круглогодичная работа, поэтому решил продать свой земельный надел и дом и купить жилье в городе. Бывшая барская прислуга за землю не держалась, предпочитала легкие деньги.

Два матроса в бескозырках в белом чехле и с черной лентой с надписью «РОССИЯ» золотистым цветом, белых фланелевках с отложным синим воротником с тремя белыми полосками у края и надписью на груди синим цветом «Р. О. П. Т.» и штанах, подрабатывавшие носильщиками, подхватили мои два кожаных чемодана, саквояж и сагайдак с луком и стрелами, понесли к столу паспортного контроля, на ходу оповещая, что обслуживают пассажира первого класса. Я специально разложил вещи в два чемодана, спрятав в них пачки с деньгами, чтобы не попались на глаза во время поверхностного досмотра, оставив в саквояже только египетские фунты, ведь еду в те края, где они в ходу, а без лука в путешествия по морю не отправляюсь: мало ли что…

Руководил постом поручик пограничной стражи с зелеными полосками на погонах, лет двадцати восьми, с хорошей армейской выправкой. Эта ведомство числится по кавалерии, но подчиняется министру финансов. В него стараются перейти армейские офицеры, отслужившие положенные три года после юнкерского училища или пять после высшего военного, потому что здесь больше платят и быстрее повышение по службе. Территория империи до войны с Японией постоянно увеличивалась и росла нужда в пограничниках.

— Пропустить господина, — коротко приказал поручик мордатому унтер-офицеру, проверявшему документы.

Тот глянул на фото, после чего пролистал, не читая, до страницы отметок и шлепнул штампиком с деревянной, заеложенной рукояткой.

Руководитель таможенного поста, щекастый мужчина лет сорока, махнул рукой моим носильщикам, чтобы шли сразу к трапу. Наверное, решил, что я тоже паломник, а в святые места не возят контрабанду из России, и уж тем более пассажиры первого класса, берут с собой только все остальные грехи. Я выдохнул облегченно и последовал за матросами.

На верхней палубе надстройки возле трапа нас встретил стюард средних лет с аккуратно зачесанными назад и прилизанными черными волосами и черными усами, загнутыми концами вверх, на контрасте с которыми белые щеки казались напудренными. Впрочем, именно так могло и быть. Сейчас в моде стиль декаданс, поклонники которого любят наносить макияж под покойника. Посмотрев билет, стюард провел нас к одноместной каюте первого класса.

В сравнение с купе поезда она была просторнее. Справа от входа широкий и высокий, до подволока, рундук, покрытый темно-красным лаком, с двумя створками и высоким ящиком внизу, в котором поместились один на другом мои чемоданы. Дальше был укороченный на треть, темно-коричневый, кожаный дивана, на переборке над которым приклеена литография иконы святого Николая, покровителя моряков. Слева находилась застеленная кровать с высоким бортиком, чтобы не сразу вылетел во время шторма. Белая подушка стояла на одном из углов, напоминая пирамиду и что-то из детства, никак не мог вспомнить, где часто видел такое. У дальней переборки между кроватью и диваном под прямоугольным иллюминатором из толстого стекла в деревянной раме приделана к переборке одной стороной небольшая деревянная темно-красная столешница, противоположную сторону которой поддерживали стальная ножка, прикрепленная тремя шурупами к деревянной палубе. Это роскошество до Стамбула или Константинополя, как этот город упрямо называли в конторе компании «РОПиТ», обошлось мне в пятьдесят восемь рублей.

Матросы, получив рубль на двоих, умчались на причал в надежде заработать еще чуть-чуть, а стюард вручил мне ключ с грушевидным деревянным брелком от каюты номер один и предупредил:

— Если пойдете куда-нибудь надолго, лучше закрыть каюту на ключ.

Видимо, если следуешь в паломничество, одним грехом больше, одним меньше, уже не важно, отмолишь все.

— Где гальюн и ресторан? — спросил я.

— Гальюн и умывальники там, в конце коридора. Для кавалеров справа, — показал он в сторону кормы, — а ресторан палубой ниже. Буфет уже работает.

— Пока не голоден, — отказался я и, когда стюард закрыл за собой дверь, снял туфли и завалился одетым на кровать.

Знал бы, что шмона не будет, не тащил бы с собой так много вещей, а вместо них прихватил бы остальные фунты стерлингов и доллары, которые оставил в сейфе. Взял самую малость, чтобы количество этих валют в сейфе не совпадало с украденным в банке. Умная мысля приходит опосля.

61

Пароход «Россия» рассекает Черное море со скоростью тринадцать узлов. Я провожу большую часть времени в каюте, читаю книги, которые взял в дорогу. Такое впечатление, что опять вернулся в детство, когда читал запоем. Выходил только в ресторан, чтобы поесть, и в гальюн, который довольно примитивен, для любителей позы «горный орел», что при качке делало процесс увлекательным.

Перед обедом прошелся по прогулочной палубе, которая начиналась за надстройкой. Публика, даже в первом классе, подобралась кондовая во всех смыслах слова. Такое впечатление, что они решили, что пароход, следующий в Святую землю — это тоже как бы храм, и вели себя соответственно.

Члены экипажа появлялись на пассажирских палубах строго в форме. У офицеров она сейчас летняя из белого полотна. Китель со стоячим воротником, на передних частях которого по якорю со звездочками из желтого металла у штурманов и белого у механиков, если полагались по должности. У капитана были три звездочки, у старшего помощника и старшего механика — две, у второго помощника и третьего механика — одна. Я помалкивал, что одной крови с ними. К собрату по счастью относятся хуже, чем к пассажиру первого класса.

К вечеру усилился ветер. Мне сразу стало не то, чтобы страшно, однако некомфортно. Как-то вот очень сильно не хотелось покинуть эту эпоху, в которой устроился так удачно, и оказаться черт знает где и с непредсказуемыми стартовыми условиями. На всякий случай я перепаковал вещи, добавив к сагайдаку взятые с собой золотые монеты, браунинг, парабеллум и патроны к ним. Если закинет в далекое прошлое, буду какое-то время самым крутым, если в будущее, получу срок за хранение без разрешения. Впрочем, во втором случае постараюсь выкинуть или отбрешусь.

Долго не мог заснуть, отрубился после часа ночи. Приснилась Мацзу, которая скользила по верхушкам волн в открытое море. Я позвал ее, но не обернулась, что меня сильно расстроило. Проснулся мокрым от пота. В каюте при закрытом иллюминаторе было душно, а при открытом холодно, потому что на наветренном борту.

В Босфор зашли утром второго дня и около полудня встали на якорь неподалеку от Галатского моста, соединяющего берега бухты Золотой рог. Стоять здесь будет двое суток. Мы еще маневрировали, а к пароходу слетелись лодки со всех сторон. Предлагали свои услуги для переправки на берег. Паломников предупредили, что за ними приплывут монахи из подворий всё тех же Андреевского, Ильинского и Пантелеймоновского монастырей и перевезут на берег бесплатно. Как только экипаж приспустил трап к воде, возле него образовалась толчея из лодок. Турки принялись перекрикивать друг друга, как будто тот, кто громче орет, быстрее довезет. Некоторые пытались взобраться на трап, но здоровенный матрос, не цацкаясь, отправлял их в обратном направлении, иногда в воду.

Когда я и два матроса с моим багажом начали спускаться по трапу, лодочники подняли такой гам, что невозможно было разобрать ни слова. Я остановился в паре ступенек от конца и громко проорал на турецком языке несколько слов, которые в культурном варианте были аналогом «Я убью тебя, лодочник!». Стало так тихо, что можно было различить плеск волн между лодками.

Я выбрал ту, у которой на дне под рыбинсами было меньше воды, показал ему серебряный русский полтинник и спросил:

— Ойле ми (Да?)

— Эветь, — согласился он и начал расталкивать коллег, подплывая ближе к трапу.

Остальные, пропустив его, принялись орать с прежней силой, хотя больше никто не собирался спускаться к ним. Видимо, для турок главное не заработать, а поорать от души.

После того, как я расплатился с матросами и перебрался на лодку вместе с багажом, турок быстро повез меня к таможенному посту на южном берегу бухты за Галатским мостом. Был еще пост на северном, неподалеку от Галатской башни, но мне туда не надо. Мост оказался деревянным. Под ним сильно воняло гнилым деревом и плавала дохлая кошка кверху раздутым брюхом.

На деревянно-каменном причале возле таможенного поста меня поджидала толпа крикливых носильщиков и извозчиков. Турецкий маркетинг сейчас такой вот. Со временем станет немного тише, но все таким же назойливым. Я показал пальцем на самые приличные двухместные дрожки и, когда выяснил, кто их хозяин (тощий длинный турок в грязноватых коричневых рубахе и шароварах), показал второй серебряный полтинник и назвал пункт назначения — вокзал Сиркеджи, который находился неподалеку. Турок попробовал поторговаться, но, услышав от меня сакральную фразу на родном языке, тут же подхватил мои чемоданы. Саквояж я понес сам. Пусть думают, что самое дорогое именно в нем. Из одноэтажного каменного здания таможни вышел толстый турок весь в белом и с револьвером в черной кожаной кобуре, висевшей на черном кожаном ремне слева. Может быть, левша, но мой паспорт, в который я демонстративно положил серебряный рубль, взял левой. Как мне сказал стюард, у турок пока нет бумажных денег, поэтому берут иностранные с неохотой, лучше расплачиваться монетами. Таможенник улыбнулся во всю круглую усатую морду, метнулся в контору и через пару минут вернул мне документ со штампом с полумесяцем зеленного цвета и показал жестом, что могу катиться, куда хочу, таможня дала добро.

Железнодорожный вокзал Стамбула, расположенный почти в центре города, был миксом востока и запада. Как по мне, неудачно взболтали, потому что отдельные элементы, особенно во внутренней отделке, очень даже ничего. Главным его достоинством было отсутствие аборигенов, за исключением обслуживающего персонала в синей униформе. Всех остальных охранники-турки отгоняли палками, не церемонясь. Сейчас вокзал обслуживает только поезда бельгийской «Международной компания спальных вагонов», которой принадлежат экспрессы исключительной комфортности. Сюда приходил один из них, известный, как «Восточный экспресс», связывающий столицу Турции со столицей Франции.

62

Одноместное купе до Парижа стоило пятьсот восемьдесят пять франков (двести девятнадцать рублей тридцать семь копеек), дешевле всего на одну пятую, чем от Порт-Артура до Москвы, но расстояние было в три раза короче. Маршрут проходил через Софию, Белград, Будапешт, Вену, Мюнхен и Штутгарт. В оплату с удовольствием взяли египетские фунты, в которых цена (всего двадцать три без малого) выглядела очень даже по-божески, и дали сдачу турецкими монетами, которые я тратил на чаевые аборигенам. В В поезде всего четыре синих пассажирских вагона с одно- и двухместными купе, вагон-ресторан на двадцать четыре посадочных места, работающий круглосуточно, но ночью только шведский стол, вагон-салон отдыха, вагон для обсуживающего персонала, потому что за каждым купе закреплен стюард, и багажный. Всего четырнадцать пассажиров отбивают все затраты на рейс, который длится шестьдесят семь часов, а каждый следующий идет в прибыль. В зале ожидания с довольно красивыми разноцветными восточными витражами в круглых окнах я насчитал сорок два человека, так что оставалось только порадоваться за акционеров компании.

Носильщик-турок в синей униформе и кепке с черным лакированным козырьком довез мои чемоданы до багажного вагона, где передал их приемщику-французу в синей форме, а тот взамен выдал мне две квитанции, не потребовав оплату за второй, чему я приятно удивился. Затем мой саквояж был перевезен к первому пассажирскому вагону с литерой «А» (у вагонов буквенные обозначения), где его подхватил стюард в синей форме, но без головного убора, молодой парень, представившийся Эммануэлем, гибкий и ловкий, с тем врожденным лакейским выражением на лице, которое свойственно французам, даже на высоких должностях. Многие их президенты будут выглядеть так, словно хотят спросить «Чего изволите-с?». Подождав, когда я дам турку чаевые (оплата носильщика тоже входила в цену билета), стюард поднялся в вагон первым, а проводник, постарше и покрепче, в синей форме и головном уборе поддержал меня под локоть, помогая одолеть железные ступеньки, не такие крутые, какие будут в советских поездах.

В проходе был застелен чистенький ковер. На стенах из красного дерева в промежутках между большими широкими окнами висят, чередуясь, картины и зеркала. На двери моего купе в стеклянный кармашек была вставлена белая карточка с написанными красивым почерком черными чернилами фамилией и именем. Войдя в купе, стюард щелкнул включателем в виде поворотного тумблера — и под потолком зажглись две электрические лампочки в небольшой хрустальной люстре. Он поставил мой саквояж в шкаф для одежды, который был слева от двери, после чего вышел в коридор, пропустив меня. Дальше слева была кровать с бархатной синей шторой, сейчас сдвинутой к бархатной синей оконной занавеске. Под окном столик, под которым в свою очередь покрашенный в синий цвет, чугунный радиатор парового отопления, сейчас, надеюсь, не работающий, и так душно. По другую сторону от столика диван с тисненной черной кожей с логотипами компании и двумя бархатными подушками красного цвета и дальше тесная кабинка с зеркалом на двери. Стюард открыл ее, продемонстрировав четыре полотенца разной величины на бронзовой вешалке на внутренней стороне ее и внутри помещения с полом из светло-серой кафельной плитки — мраморный белый унитаз и умывальник с горячей и холодной водой и зеркалом над ним. Так много зеркал на квадратный метр я больше нигде не встречал, но и на фабриках по их производству не бывал.

— Показать, как им пользоваться? — показав на унитаз, спросил он.

— Не надо, — отказался я и уставился на картину, висевшую над диваном, которая показалась мне знакомой.

— Эжен Делакруа «Клеопатра и крестьянин», — подсказал Эммануэль.

Художник сильно польстил фараонше, поэтому я и не мог вспомнить название.

— Копия? — поинтересовался я.

— У нас только оригиналы, — хвастливо, будто поезд принадлежал ему, заявил стюард.

Я подумал, что если украсть картины со всего поезда, то лет через сто был бы мультимиллионером.

— Проводить вас в ресторан или салон отдыха? — спросил он.

— Нет, я поужинал в ресторане вокзала. Можешь идти отдыхать. Через час принеси мне чай без молока, с лимоном и два пирожных на твой вкус, но разных, — разрешил я.

— Будет сделано, месье. Если вдруг понадоблюсь в любое время суток, и меня не будет в вагоне, обратитесь к проводнику, он вызовет по телеграфу, — сказал Эммануэль.

Видимо, я должен был ахнуть от удивления, но всего лишь кивнул, потому что пожил в те времена, когда телеграфом перестали пользоваться, перейдя на мобильные телефоны.

Поезд тронулся осторожно, плавно. Не картошку везут за такие-то деньги! Я переоделся в халат, переобулся в тапочки и завалился на диван. В зале ожидания на вокзале мне дали самую свежую, трехдневной давности, французскую газету «Фигаро». Под перестук колес с интересом прочитал, что, по мнению французов, творилось в Одессе. Автор статьи явно надеялся, что пламя революции охватит всю Россию. Так и будет, но через двенадцать с лишним лет, и в конечном итоге французы пожалеют об этом, особенно после того, как у СССР появиться ядерное оружие.

Через час появился стюард с чаем и пирожными, такими маленькими, что я пожалел, что не заказал шесть. Посуда была фарфоровой, сахарница из хрусталя с серебром, ситечко, щипцы для сахара и чайная ложечка серебряные. Эммануэль сервировал стол и сразу приготовил по моей просьбе постель.

— Посуду заберешь утром, — распорядился я.

— Хорошо, месье, — сказал он, после чего предупредил: — Если не хотите, чтобы вас ночью разбудили пограничники, лучше оставить свой паспорт у проводника.

— Да, отнеси, — согласился я и отдал ему документ.

Проглотив оба пирожных и выпив чай, я в тесном санузле почистил зубы мятным порошком, после которого во рту еще долго было послевкусие, ополоснулся теплой водой. Перина на кровати показалась мне слишком мягкой после матраса на пароходе, может, потому долго не мог заснуть. Перестук колес казался мне победным маршем. Опять молод, здоров, богат и почти дома в том смысле, что до моей первой эпохи осталось совсем чуть-чуть: уже родился мой дед по отцу и через шесть лет появится на свет дед по матери. Больше никаких морей, чтобы опять не переместиться из роскошной жизни черт знает куда.

63

Я называю таких женщин пчелками. Они незаметно, без шума и скандалов опыляют сразу несколько пестиков, перелетая с одного на другой. Никаких ненужных слов, разборок. Прилетела, насытилась нектаром, отправилась к следующему. Пестики догадываются о существовании других и не возникают. Такой вид ни к чему не обязывающих отношений их полностью устраивает, как и пчелку. Может быть, это не нравится хозяину улья, но сам виноват, плохо старается.

Я обратил на нее внимание еще в зале ожидания. Лет двадцати пяти, черноволосая, кареглазая, среднего женского роста, не красавица, но женственная, сексапильная, как и большинство француженок, и замужем за богатым, иначе бы ездила обычным поездом. С ней дочка лет шести, пухленькая и подвижная, голосистая, не в маму, и бонна — сухая женщина бальзаковского возраста со строгим костлявым лицом, скорее всего, старая дева. Они ехали в следующем вагоне в двухместном купе. Мать и дочь спали на кроватях, а бонна — на верхней полке, которая опускалась на ночь. Когда я шел на завтрак, дверь была открыта, все одеты, и я притормозил, лихорадочно придумывая, как законтачить.

— Сейчас поезд остановится, и пойдем в ресторан, — успокаивала мама в маленькой черной шляпке с искусственным стебельком белых ландышей спереди, приколотой к собранным вверх волосам, и неброском бардовом дорожном платье капризничающую дочку, одетую в розовое широкое типа бального.

Переходы между вагонами уже есть, но в них стремно, особенно на поворотах, даже мне, как-то проехавшему несколько часов в тамбуре набитого до отказа, общего вагона летнего крымского поезда.

— Могу вас проводить, — предложил я.

— Ах, что вы, не надо! — отказалась мама, но как-то не очень твердо.

— Мне не составит труда помочь такой красивой женщине, — отвесил я дежурный комплимент, без которых у французов разговор между мужчиной и женщиной считается ссорой. — Я тоже иду в ресторан.

— Мне так неудобно вас утруждать, — произнесла она, выходя из купе.

— Мадам, утруждайте, сколько хотите. Я весь в вашем распоряжении, — глядя ей в глаза, произнес я.

Она правильно меня поняла, улыбнулась еле заметно и позвала дочь:

— Жюли, иди за мной! Дай руку!

Первой я переправил бонну, утянув за собой, потом перенес на руках повизгивающую от счастья девочку. Предложил второй вариант и маме.

— Нет-нет! — весело отказалась она и протянула мне руку, маленькую и теплую.

Когда она уже была на подрагивающей площадке следующего вагона, оба тряхнуло, жестко лязгнули железяки, женщина вскрикнула и инстинктивно прижалась ко мне, и я схватил ее левой рукой за низ талии или верх упругой ягодицы, ощутив, что под платьем только рубашка, панталон нет. Меня вставило — и дама это почувствовала.

— Без вас я бы упала! — с наигранным испугом произнесла она и при этом опустила глаза, чтобы не встретиться взглядами.

— Нам еще три опасных перехода, так что давайте перейдем на «ты», — предложил я и представился.

— Маэли Юбер, — назвалась она.

Имя совпадало с написанным на карточке на двери купе и было бретонским, поэтому я поинтересовался:

— Из Бретани?

— Родители оттуда, а я выросла в Париже. Сейчас живу в Каире. Мой муж, майор кавалерии, служит там. Летом в Египте слишком жарко, поэтому с дочерью едем в Париж, — рассказала она, идя по коридору вагона «С», и сама поинтересовалась: — Ты из России?

— Так получилось, — шутливо произнес я.

— Говоришь на французском очень хорошо, я даже подумала, что ты из Прованса, — похвалила Маэли.

— В детстве пять лет прожил в Марселе, — соврал я.

После вагона «D» был салон для отдыха — довольно роскошное помещение, примерно треть которого занимал изолированный салон для курения, а на остальном пространстве без перегородок стояли кресла, канапе, столики для игр, шкаф с книгами, полки с газетами на разных языках, ящик с игрушками и даже пианино. Там уже отдыхало несколько человек, успевших позавтракать.

При пересечении последнего перехода, что давалось нам с каждым разом все легче, Маэли сказала:

— Теперь я уже сама смогу перейти между вагонами. Если позавтракаешь быстрее, подожди нас в салоне.

Вагон-ресторан был, как в высококлассном отеле, разве что размешен на маленьком пространстве. Расписной потолок с хрустальными люстрами, большие окна, четырехместные столики по одну сторону прохода, застеленного ковром, двухместные — по другую. Льняные белоснежные скатерти и салфетки. Посуда и приборы — фарфор, хрусталь, серебро. Вышколенные официанты в белых шапочках и куртках, похожих на армейский китель, и синих штанах.

Свободного двухместного столика рядом с четырехместным не было, поэтому я прошел дальше, почти к кухне. Меню довольно обширное и имелась возможность заказать, чтобы приготовили, что угодно еще. Я по утрам ем мало, поэтому выбрал устриц, «японский жемчуг» — крупный рис. отваренный в консоме — осветленном курином или говяжьем бульоне, цветную капусту гратен (запеченная до золотистой корочки) и стакан свежевыжатого апельсинового сока с английским шоколадным печеньем дайджестив. Поскольку официант заверил меня, что устрицы с юго-запада Франции, попросил к ним белое вино совиьон блан из Пуйи-Фюме, у которого легкий запах дыма. Типа сидишь на берегу моря у костра…

Само собой, поел я быстрее дам, поэтому отправился в салон для отдыха, взял газету «Файнэншл Таймс» пятидневной давности и расположился неподалеку от детской игровой зоны, где орудовали два английских джентльмена лет пяти и восьми. Их мама, тучная конопатая женщина в шляпе с широкими полями, на которых был огромный букет искусственных цветов, болтала с другой англичанкой, тоже толстой и рыжей и с похожим аэродромом на голове, а гувернантка, лет двадцати двух, довольно симпатичная и больше похожая на леди, чем ее работодательница, сидела в кресле и вязала на спицах, не особо реагирую на крики детей. Возле курительного салона играли в карты трое молодых мужчин, представители, как и я, самой модной сейчас профессии «богатый бездельник». Они символ золотого века буржуазии, который закончится после Второй мировой войны, уступив место похабному капитализму.

Минут через двадцать подтянулась мадам Юбер, дочка которой мигом построила английских пацанов, заставив удовлетворять ее капризы, пока довольно скромные и приличные. Французская бонна села рядом с английской коллегой, посмотрев на нее неодобрительно. Та улыбнулась в ответ. Им бы поменяться национальностями…

— У меня голова заболела, пойду в купе, — сказала мадам Юбер бонне. — Меня поводит месье, а вы дождитесь станции и перейдите по перрону.

У русской женщины голова болит, когда не хочет, а у француженки наоборот.

Мы быстро добрались до ее купе в вагоне «В». В нем сделали уборку, заправив постели, подняли верхнюю полку. Маэли зашла первой и остановилась перед столиком спиной ко мне, передавая инициативу. Может, неправильно поняла мои намерения, и я всего лишь сексуальный пародист. Я закрыл за нами дверь, после чего обнял Миэли сзади, взявшись за обе груди, великоватые и не очень упругие, поцеловал в длинную шею ниже темных завитых волоском, выбившихся из зачесанной наверх пряди. Есть женщины, которые даже пахнут плотским желанием. Столбняк рвал штаны, поэтому довольно бесцеремонно наклонил Маэли, положив грудью на столик, задрал выше белой округлой попки подолы темно-бордового льняного платья и нижней белой шелковой рубашки. На талии был черный шелковый пояс с подвязками, которые придерживали черные шелковые чулки. На контрасте верхняя часть бедер и ягодицы казалась еще белее, а черные курчавые спутанные волосы в промежности — как бы частью наряда. Я вошел сразу, резко. Влагалище рожавшей женщины, потерявшее упругость, уже было мокрым и горячим. Наверное, всю дорогу до купе представляла, что будет дальше. Маэли тихо и сладенько всхлипнула и расслабилась, отдавшись наслаждению. Кончала быстро и при этом кусала сжатую в кулак руку, чтобы приглушить стоны. Сделав это в последний раз одновременно со мной, завела руки назад, дотронулась до моих ног и надавила, чтобы не высовывал, постоял так. Прикосновение ее теплых рук, наполненных энергией, опять возбудило меня. Почувствовав это, Маэли тут же вернула левую руку, сжатую в кулак, на столик, ко рту, а правой принялась дирижировать, задавая прикосновениями пальцев темп и глубину проникновения. Вскоре я понял, что ей больше нравится сильный нажим на переднюю стенку в самом начале влагалища, улетала после нескольких коротких фрикций. Отстрелявшись во второй раз, почувствовал, что у меня подрагивают ноги от напряжения и удовольствия. Похлопав нежно по мягкой теплой попке, отвалил, начал натягивать брюки, сползшие к моим ступням.

Маэли, повернувшись и опустив подолы рубашки и платья, обхватила меня за шею, поцеловала в губы, а потом прошептала горячо в левое ухо:

— Мне никогда не было так хорошо, как с тобой!

Интересно, она это всем говорит?

— Сейчас отдохну немного — и повторим, — предложил я.

— Нет. Слышишь, поезд замедляется? Значит, скоро станция, придет Жюли, а мне надо привести себя порядок, — отказалась мадам Юбер. — После ужина уложу дочку спать и приду к тебе.

64

По совету Маэли Юбер я поселился в отеле «Риц» — старом трехэтажном здании с мансардой. Во-первых, в нем было электричество, телефон, лифт, водопровод, ванные комнаты, канализация и один из лучших ресторанов, что большая редкость даже в центре города. Как я слышал, Санкт-Петербург и Москва пока обгоняют Париж по электрификации. Впрочем, сквалыжные французы всегда экономят на удобствах в жилье. Даже в двадцать первом веке в столице Франции были дома без парового отопления. Во-вторых, располагался он в Первом округе на Вандомской площади, из которой выходила короткая улочка Кастильоне, где ближе к саду Тюильри в одном из домов была квартира Юберов. Иногда во время прогулок по саду я встречал ее дочь Жюли с бонной. В отеле были самые разные варианты размещения от одной спальни, как сейчас называли обычный номер с удобствами, до апартаментов в несколько комнат. Я выбрал спальню и кабинет на третьем этаже окнами в сад за четырнадцать франков в сутки. К моему удивлению, номера с окнами на площадь и доносящимся оттуда шумом стоили дороже.

— Хороший выбор для делового человека, — похвалил пожилой портье, оформлявший меня.

Француз даже врага похвалит, а потом убьет.

— Прислуга и электричество оплачиваются отдельно, — предупредил он.

Француз всегда сообщит о дополнительной оплате в тот момент, когда отказаться сумеет только его соотечественник, да и тот отъявленный.

Я оставил ему визитку, чтобы правильно записал в книгу постояльцев. Сделал полсотни их перед поездкой, как советовали посещавшие Западную Европу, где паспорта не в ходу. На прямоугольном кусочке белого картона на русском, французском и немецком языках написаны мой адрес и должность «студент». Ее может занимать и дворянин.

В гостинице «Лоскутной» всё было шикарнее и при этом дешевле, хотя номер у меня там был покруче, с большой гостиной, а не маленьким кабинетом. Письменный стол был хорошим и расположенным так, чтобы свет из окна падал слева, как я привык. На краю столешницы стоял телефон все той же фирмы «Эриксон». Ванная оказалась узкой, не повертишься. Краны в виде плывущих лебедей. Полотенца персикового цвета — впервые вижу такие в эту эпоху в отеле.

Я позвонил мадам Юбер, сообщил, в каком номере остановился, чтобы могла связаться со мной через отельный коммутатор, и договорился завтра пообедать в ресторане отеля. По вечерам Маэли положено быть в театре или дома принимать гостей и рассказывать о житье-бытье в Египетщине. Видимо, так ревнивый муж надеялся предохраниться от рогов или я такой же тупой, как и он. Когда заканчивал разговор, пришла горничная, забрала вещи в стирку.

Я принял ванну, переоделся. До ужина было время, поэтому прогулялся пешком до сада Тюильри. Раньше это была территория за пределами городских стен. Здесь добывали глину, а в карьеры сваливали мусор и казненных преступников. Сейчас все красиво, чинно, пристойно. Днем гуляют дети с боннами, вечером — парочки. Самое важное — пока нет негров, срущих на газонах среди бела дня.

Оттуда, как и с любой другой части нынешнего Парижа, была видна Эйфелева башня. Мадам Юбер рассказала мне, что творческая интеллигенция была против ее строительства, а сейчас требовала снести немедленно, обзывая чернильной кляксой. На то она и творческая, чтобы завидовать чужим успехам, на то она и интеллигенция, чтобы уподобляться неграм на нематериальных газонах.

Около сада Тюильри станция метро с таким же названием. Пока в Париже три линии, но сейчас строится четвертая с проходом под Сеной. Метро залегает неглубоко и проходит под проезжей частью улиц, иначе пришлось бы выкупать подвалы под домами. Перегоны короткие. Вагоны деревянные, делятся на два класса: в первом сиденья кожаные, мягкие, и проезд стоит двадцать пять сантимов, во втором без излишеств и всего за пятнадцать. Я прокатился туда-сюда, наменяв мелочи на чаевые и для извозчиков. Конных экипажей много, несмотря на то, что есть еще и трамвай, приводившийся в движение паровой или пневматической машиной. В последнем случае работал от сжатого воздуха из баллона, которые меняли на конечных станциях.

В отель вернулся в половине девятого. В ресторане было многолюдно. Пожилой метрдотель в темно-синем мундире с желтыми кантами был похож на отставного генерала и голос имел командный. Все-таки внешность сильно влияет на наш жизненный путь. Если похож на генерала, то будешь кем-нибудь руководить, не дивизией, так официантами.

— Хотите столик в зале или на террасе в саду, где музыка? — спросил он.

Тут я и понял, почему номера с окнами в сад стоят дешевле.

— Пожалуй, в зале. Не уверен, что оркестр правильно подберет мелодии под мой заказ, а сам в музыке не силен, — с серьезным видом ответил я, чем, судя по недоумению на лице метрдотеля, вогнал его в непонятное.

Каждый столик обслуживал отдельный официант, среди которых не видел ни одного моложе тридцати лет. Моему не повезло, потому что с одного получит меньше чаевых, чем его коллега с четырех, двух кавалеров и двух дам, гужбанивших за соседним.

Официант, поклонившись, положил передо мной меню в красной тисненной коже с логотипом отеля — короной с цветком спереди над вычурным щитом, на поле которого вверху на горизонтальных бороздах три лилии с королевского герба, отмененного революцией, а внизу на косых — какой-то странный гриб или пляжный зонт с непропорционально большой шляпкой, и тихо спросил:

— Не желаете даму для компании?

— Нет, не смешиваю приятное с полезным, — отказался я.

Пусть сам решает, кто из них второе.

Обнаружив в карте вин любимый гренаш, заказал бутылку прошлого года, потому что сравнительно быстро стареет и мутнеет, а к нему, как главное блюдо, тушеную баранину, чтобы вспомнить времена, когда был бригандом. Поел всего на шесть франков без малого и дал официанту семь, чтобы рабочий день был не совсем ущербным для него. Недопитые полбутылки вина оставлены на мое имя и будут поданы по требованию. Французы не поощряют легкомысленное обращение с деньгами, особенно в ресторане.

65

Моя жизнь в Париже потекла так же размеренно, как в Одессе. С утра занимался делами. Обедал с Маэли Юбер в ресторане отеля «Риц», а затем поднимались в мой номер и занимались сексом. Судя по взглядам официантов и другой отельной прислуги, все отлично знали о наших отношениях, но, как и в «Восточном экспрессе», никто не подавал вида и уж тем более не обвинял в аморальности. Она не ночует у меня, мы не демонстрируем чувства на людях, то есть ведем себя прилично, а что делаем в номере после сытного обеда — это никого не касается. Может, стихи декламируем, свои собственные, чтобы пища быстрее утрамбовалась. Проводив даму, возвращался в номер и читал газеты, журналы или научную литературу. После ужина тусовался по центру города, навещая разные заведения.

На второе утро после завтрака отправился в банк «Лионский кредит» с новым черным портфелем, набитым купюрами разных стран. Находилось кредитное учреждение неподалеку от моего отеля, во Втором округе, по другую сторону от Гранд-Опера, на Итальянском бульваре. Неторопливый извозчик докатил меня туда минут за десять. Это было большое здание в пять этажей, если считать и мансарду, причем первый был раза в два выше остальных и имел окна почти во всю высоту. На стене на уровне четвертого и пятого этажей над главным входом располагались большие часы с голубым циферблатом, охраняемые по бокам двумя парами кариатид, а над ними был фронтон с человеческими фигурами, что-то, наверное, обозначавшими, и на крыше — башня в виде усеченной четырехугольной пирамиды. Кассовый зал представлял собой длинную светлую галерею под стеклянно-металлической крышей, расположенной на высоте метров двадцать от пола. Никаких перегородок, все и всё на виду. Клерки обслуживали клиентов за отдельными столиками. Ко мне сразу подошел поджидавший возле входа блондин лет двадцати в темно-синем костюме. Я почему-то был уверен, что богатство и роскошь тяготеют к горячим цветам, в первую очередь к красному, но в «Восточном экспрессе», «Рице» и вот теперь в «Лионском кредите» убеждают в обратном.

Поздоровавшись, молодой клерк спросил:

— Вы по какому вопросу, месье?

— Хочу поменять валюту разных стран на франки и положить их на счет, — ответил я.

— У вас есть счет в нашем банке? — задал он уточняющий вопрос.

— Да, но в Одесском отделении и в рублях, а хочу здесь иметь срочный вклад во франках, — проинформировал я.

— Прошу, следуйте за мной, месье, — предложил он и провел к столику, за которым сидел сухонький пожилой плешивый мужичонка в очках в костяной оправе, и быстро повторил ему цель моего визита.

— О какой сумме идет речь? — после обмена приветствиями и приглашения присесть спросил тот.

— Общая будет более восьмидесяти тысяч франков, — поставил я в известность.

Судя по тому, как заерзал на стуле плешивый клерк, меня резко зауважали.

— Сперва расскажите, какие у вас проценты по срочным вкладам, — попросил я.

— От полугода до пяти лет начисляем три процента в год, от пяти до десяти — три и двадцать пять сотых, десять и более — три с половиной, — рассказал он.

В Одесском отделении давали столько же. Я собирался перевести сюда и большую часть вклада в рублях, но резко передумал. Там я могу снять деньги в любой момент. На всякий случай оставлю здесь только украденное.

Клерк по-своему понял мои раздумья и посоветовал:

— Мы можем разместить ваши средства в долговых обязательствах разных стран или предприятий. Там от четырех процентов в год и выше.

— Но и риска больше. Готов заплатить за спокойствие, — отказался я, хотя на самом деле мне надо было просто «отмыть» украденное и сделать нычку на непредсказуемое будущее.

— Таким же был девиз основателя нашего банка месье Анри Жермена! — радостно сообщил он.

После чего начал пересчитывать принесенное мной. Там были и русские пятисотенные. Привез их сюда на тот случай, если в банке Бродского их номера переписали, и в России могли быть в розыске. Проверив купюры одной страны и переведя во франки, а курсы он знал на память, клерк откладывал сумму на счетах и потом проверял и записывал карандашом на листе бумаги, после чего, нажав на кнопку звонка, вызывал коллегу, который уносил деньги куда-то, наверное, в кассу или сразу в хранилище. От усердия у него даже очки запотели, протер их серым мятым носовым платком.

— Всего с учетом комиссии банка восемьдесят одна тысяча семьсот девяносто шесть франков и сорок семь сантимов, — объявил плешивый клерк общую сумму.

— Восемьдесят тысяч положу на год, а остальное потрачу в Париже, — решил я.

— Как прикажите, — произнес он, после чего оформил вклад и лично принес остаток.

— Возможно, продлю еще на год или дольше, — сказал я. — Смогу сделать это через одесское отделение вашего банка?

— Конечно. У нас постоянная телеграфная связь. Мы сообщим о вас в одесское отделение, — заверил кассир.

Теперь у меня есть две надежные закладки на черный день: одна в США, вторая во Франции. Что бы дальше ни случилось со мной в России, у меня будет, куда отступить и с чем начать.

66

На следующее утро я поехал в Пятый округ на противоположном берегу Сены в Сорбонну. Университет был закрыт на каникулы, но меня интересовал не он, а книжные магазины, торгующие научной литературой, которые, как предполагал, должны быть неподалеку. Продавец вынужден лезть под ноги покупателю. Я нашел такой, довольно большой, с галереей. Вдоль стен были деревянные полки, заставленные книгами. Продавцу и, наверное, хозяину магазина было под шестьдесят. Седая борода, как у Робинзона Крузо в моем детском представлении, примерно такое же пренебрежение к одежде, подслеповатые глаза, но очками или пенсе не пользовался. Когда я зашел, он читал книгу, сидя за столом у входа, и не следил за двумя парнями, один из которых брал книги по одной, пролистывал несколько страниц и ставил обратно, а второй читал выбранную, сидя на верху деревянной стремянки. Меня заметил только после того (колокольчика на двери не было), как я, подождав у стола, поздоровался.

— Какие книги вас интересуют? — ответив на приветствие, спросил продавец.

— Научные. В первую очередь по химии, — ответил я.

— Есть у меня немного, но советую съездить в магазин возле Лаборатории практической химии и промышленности, который в Шестом округе на улице Мишле, дом не помню, вам любой подскажет. Там выбор лучше. Если не найдете нужное, возвращайтесь ко мне, я сделаю заказ, привезут черед неделю, — предложил он.

С такими коммерческими навыками и все еще не разорился⁈

В магазине на улице Мишле, который был меньшего размера, продавцом был длиннорукий тип с отстраненными глазами и постоянно дергавшейся головой, зато одет в чистый белый костюм. Я сперва подумал, что это медицинский халат, с помощью которого удалось улизнуть из дурочки, и скоро прибегут санитары и зафиксируют его. Книг не только по химии, но и по другим точным наукам было много, причем не только на французском, а еще на английском и немецком. Прямо рай для недоучек. Три дня я приезжал туда, как на работу. Отобрал по несколько заинтересовавших меня номеров журнала «Американского химического общества», французского «Анналы химии и физики» и английского «Труды Королевского химического института». В первом предпочитали публиковать статьи по практическому применению химии, второй налегали на теорию, а третий болтался посередине. Также купил почти полсотни книг по химии, геологии, минералогии, агрономии. Начиная со второго дня, глаза продавца при виде меня начинали подключаться к реальности, потому что сделал ему, как догадываюсь, месячную выручку. Позже оказалось, что треть книг купил зря. Кроме пары статей, там нечего было читать. Решил, что подарю их Императорскому Новороссийскому университету.

Когда Маэли Юбер встала на текущий ремонт, поехал в Орлеан, где, как прочитал в рекламном объявлении, напечатанном в газете «Фигаро», был завод по производству анилина — красителя для тканей и соды. Мне захотелось посмотреть, каков сейчас уровень химической промышленности во Франции.

Поезд отходил от вокзала Орсе, расположенного через реку напротив парка Тюильри. Интересное здание, наводившее на мысль, что Средневековье еще живо в сердцах французов. Я купил за девять франков десять сантимов билет первого класса без указания поезда и места. Сел на утренний, хотя мог и на обеденный или ночной. Вагон был разделен перегородками на отсеки, в каждом из которых два трехместных дивана, разделенных проходом. Оббиты коричневым плюшем, потертым, особенно места у окна. В вагоне было всего десятка полтора пассажиров, причем одна компания из шести человек заняла первый отсек, поэтому в остальных сидело по одному-два человека. Я расположился у окна по ходу поезда в пустом купе, разместив саквояж под диваном. После отправления поезда проводник в серой форме прошел по вагону, пересчитал пассажиров. Судя по довольному выражению его лица, никто не сбежал.

Париж закончился неприлично быстро. В районах, которые в двадцать первом веке будут считаться чуть ли ни центром города, были фермы с полями, на которых собирали урожай, и лугами с коричнево-белыми коровами, не обращавшими внимания на проезжающий мимо поезд. Франция заселена гуще, чем Россия. Намного реже попадаются леса и неугодья.

Поезд ехал со скоростью километров сорок-пятьдесят, но подолгу стоял на станциях. В итоге через пять с лишним часов добрались до Орлеана, который я в очередной раз не узнал. Извозчик отвез меня в самый лучший, по его словам, Гранд-отель, наверное, потому, что находился неподалеку от железнодорожного вокзала и переезд не стоил одного франка. Это было трехэтажное старое здание, уже начавшее крошиться. Внутри тоже поседевшая шикарность. Остались только дешевые номера на третьем этаже, маленькие с узкими окнами и одной широкой кроватью и большим дубовым шкафом. Разделся, переночевал — и будь здоров. Все удобства в коридоре. Зато в центре города и цена всего пять франков в сутки. Мне было влом искать что-то получше. Как-нибудь потерплю.

Я пообедал в ресторане через дорогу, который выглядел лучше отельного и более приятные ароматы приносились оттуда ветерком. Заказал свежие устрицы, омара и жареную миногу с отварным картофелем и салатом из свежих овощей. Помидоры и картофан уже рулят, пусть и не так круто, как лет через сто. От вина отказался, чем вогнал в уныние официанта, коротышку лет тридцати шести в оранжевой курточке и зеленых штанах. Получив хорошие чаевые, он простил мне всё.

После обеда потусовался по городу, нашел позеленевшую от скуки, бронзовую Жанну д’Арк на коне. Не хватало рядом памятника тем, кто отдал ее на расправу англичанам. Прошел мимо якобы ее дома, хотя она там бывала только гостем. Разглядывая прохожих, у меня появилось чувство, что живут здесь те же самые люди, которых встречал много-много лет назад, может, не во времена Юлия Гая Цезаря, но в Средневековье точно. Разве что одеты по-другому.

Утром поехал на извозчике на северную окраину города, где находился химический завод, точнее, мастерские по производству красок для тканей и соды. В Одессе я бывал на таком же предприятии. Из двадцать первого века у меня остались в памяти комбинаты с большими корпусами и высоченными металлическими ректификационными колоннами на нескольких гектарах. В Одессе все было скромно и помещалось в деревянно-каменных сараях. В Орлеане оказалось не намного лучше, разве что на территории было чище и росли на клумбах цветы, привядшие то ли от жары, то ли от химических испарений. Подозреваю, что их использовали в роли индикатора: если увяли окончательно, значит, пора людей эвакуировать.

Разочаровавшись, я не стал напрашиваться на экскурсию по мастерским, вернулся отель, собрал вещички, рассчитался и переместился на железнодорожный вокзал, успев на поезд, отходивший в полдень. К вечеру был в «Рице», опять попросив номер с кабинетом, но теперь уже более дорогой, с окнами на площадь. Мои вещи, ожидавшие в камере хранения отеля, были доставлены в него вместе мной. Прислуга относилась ко мне хорошо, причем не столько за щедрые чаевые (многие давали больше), сколько за то, что ко мне приходит благородная дама в шляпке с вуалью. Во Франции уже сложился культ суперсамца и суперсамки. Главное, точно определить, кто из них перед тобой.

67

Как-то перед обедом, дожидаясь Маэли Тюрбо, я пролистывал купленную по пути в отель газету «Фигаро» и наткнулся на статью о России, в которой рассказывалось, что беспорядки там прекратились, что отменено военное положение во многих городах, что император издал указ об учреждении Государственной думы — и мне резко захотелось вернуться в Одессу. Вот уж не думал, что меня накроет ностальгия. Перед отъездом заграницу были планы посетить Англию и Германию. Первая отпала после того, как посвежела погода на Черном море и накрыла мысль, что могу переместиться, вторая — после посещения мастерских в Орлеане. Как бы и в Германии не увидел всего лишь улучшенный вариант русских и французских мастерских. К тому же, немецкий язык знаю слабо, не хватит для чтения научной литературы, да и строем ходить разучился. Лучше вернуться до десятого августа и убедиться, что мои документы приняты, зачислен в университет.

Я позвонил на Северный железнодорожный вокзал, спросил, когда отправляется «Северный экспресс», как гордо компания «Международное общество спальных вагонов» называла скорый поезд «Париж-Санкт-Петербург». Он ходил два раза в неделю из Парижа и три раза из Берлина. Оказалось, что следующий отсюда завтра в одиннадцать сорок пять. Я заказал одноместное купе до Санкт-Петербурга. Можно было взять до Вильно и там пересесть на пассажирский до Минска, а потом доехать до Жлобина, где делает остановку прямой курьерский из столицы России до Одессы. Так получилось бы дешевле, но не быстрее, не говоря уже о комфорте. Одноместное купе стоило триста восемьдесят шесть с половиной франков (сто сорок пять рублей). Время в пути — пятьдесят два часа.

Маэли Юбер не сильно расстроилась, узнав, что я завтра уеду. Мы отменно пообедали, а потом покувыркались в моем номере. В порядке исключения она соизволила пройтись со мной пешком по тротуару до своего дома. Обычно я нанимал и оплачивал извозчика, хотя ехать всего минут пять. Наверное, это должно было обозначать печаль по поводу расставания со мной.

— Нам ведь было хорошо вместе, — то ли подвела итог, то ли спросила Маэли Юбер, прощаясь.

— Мне ни с кем не было так восхитительно, как с тобой! — произнес я, поцеловав ее руку, чтобы не увидела в моих глазах правду.

Она улыбнулась, сжала мою правую руку в запястье и торопливо, словно боялась, что догоню и остановлю, направилась к входной двери в свой подъезд. Может быть, даже поплачет, зайдя в квартиру, а может, вздохнет облегченно, что рассталась без скандала. Насколько хорошо я понимал Маэли во время секса, настолько же плохо всё остальное время. Наверное, потому, что считал ее пчелкой, а насекомые не плачут.

Пассажирские вагоны «Северного экспресса» были коричневого цвета. Предполагаю, что это маскировка, чтобы немцы, по землям которых придется ехать долго, приняли за своих. За мой багаж, к которому добавились две плетеные из лозы корзины с книгами и журналами, пришлось доплатить семнадцать франков. Ввоз книг на иностранных языках в Российскую империю запрещен без предварительного разрешения, но, как обычно, строгость глупых указов смягчалась необязательностью их исполнения.

Стюард по имени Жан, молодой и задорный француз с крючковатым тонким носом, одетый в коричневую форму, проводил меня к купе — точной копию того, в каком ехал в Париж, даже вставка с моей фамилией была написана похожим почерком, но картина была другая, пейзаж, не стал спрашивать, чей. До середины девятнадцатого века Франция была страной писателей, а теперь стремительно превращалась в художественную студию. Во второй половине двадцатого перестроится ненадолго в киностудию, после чего разменяется на рекламу и далее на интернет-мемы.

— Показать, как работает… — начал было стюард, открыв дверь в санузел.

— Я ездил в «Восточном экспрессе», — остановил его. — Иди отдыхай. В десять приготовишь постель.

— Хорошо, месье, — то ли кивнув, то ли поклонившись, молвил Жан и исчез.

Я не стал переодеваться, почитал до обеда захваченные с собой научные журналы. В вагоне-ресторане было битком. Я уже собирался вернуться в салон отдыха и подождать, когда освободится столик, но официант остановил меня, показав, что уходит пожилая семейная пара, русские, явно не дворяне, несмотря на то или именно потому, что каждый был ходячей ювелирной выставкой. На столике поменяли скатерть, после чего дали мне меню. Я выбрал соленую осетрину, густой суп с курицей, филе говядины с картофелем-шато — слегка обваренным в кипятке и потом обжаренным до золотистой корочки, шоколадный пудинг и чай с лимоном. Самовар на шишках дымил на столике возле входа на кухню. Из спиртного заказал только рюмку русской водки под холодную закуску: в Россию еду!

При пересечении границы с Германией в вагон зашли два немецких пограничника в синей форме. Как мне объяснили в Орлеане, синяя краска для одежды самая дешевая, поэтому ее так любят государственные структуры и предприниматели-скряги. Оба пограничника были мордатые, усатые и смотрели на всех, как на потенциальных контрабандистов. Я собирался оставить паспорт проводнику, чтобы меня не беспокоили, но тот отказался, предупредив, что немчура обязательно припрется, иначе случится непорядок и Германия рухнет. Оба долго рассматривали фотографию, сличая с оригиналом, послу чего сделали отметки в паспорте и пожелали счастливого пути. Точно такую же процедуры проделали два других пограничника, похожих на предыдущих, как братья-близнецы, перед границей с Россией

Мне было интересно, как компания «Международное общество спальных вагонов» решает проблему разной ширины колеи в Западной Европе и Российской империи. Оказалось, что используют два поезда. Следующий из Парижа останавливался на пограничной прусской станции Эйдкунен, где пассажиры переходили в точную копию его, стоявшую на русской колее по другую сторону платформы. Стюарды переносили вещи и таблички с дверей, перегружали багаж, после чего движение продолжалось. Пассажиры, едущие из Санкт-Петербурга, делали то же самое на пограничной российской станции Вержболово.

Как только поезд поехал дальше, проводник прошел по вагону, собрал паспорта пассажиров. Что немецкому пограничнику по плечу, то русскому по… пониже.

68

Поезд прибыл на Варшавский вокзал. Накрапывал так обожаемый питерцами дождь, но платформы и пути были под стеклянной крышей. Пережидать непогоду у меня не было времени, потому что курьерский на Одессу отходил в семнадцать тридцать, через час сорок пять после прибытия экспресса, теперь уже меньше, от Царскосельского вокзала. Где находится этот вокзал, я понятия не имел. При советской власти такого не было. Выйдя под дождик на привокзальную площадь, я нанял за полтинник ближние дрожки с поднятым верхом, в которые погрузили мои чемоданы и корзины с книгами и журналами, и приказал погонять. Ехали от силы минут пятнадцать. Город показался все таким же серым, снулым, каким будет и через сто лет. В сухую погоду выглядит, наверное, лучше, но где она, а где Питер⁈

В курьерском поезде номер один вагоны были только спальные двухместные первого класса и четырехместные второго. С билетами никаких проблем. В августе все нормальные люди едут с юга на север, а в обратную — остальные. В первом классе плацкарта стоила пятьдесят семь рублей девяносто одна копейка. За превышение веса багажа мне пришлось доплатить четыре рубля семнадцать копеек и за каждую квитанцию по десять копеек. Вес засчитывается с шагом в десять фунтов (четыре килограмма). На полфунта больше — платишь за десять.

Проводниками были мужчина лет сорока и юноша лет семнадцати. Первый решал вопросы, а второй выполнял его приказания. Старший проверил мой билет, после чего младший взял у меня саквояж и проводил до пятого купе. Место было по ходу поезда, как я и попросил кассира, за что оставил ему копейки из сдачи. Я уже думал, что поеду один, когда в купе за пару минут до отправления влетел запыхавшийся, грузноватый офицер с «буденовскими» усами под мясистым носом и щеками, покрасневшими из-за быстрой ходьбы. Ему лет сорок пять. Фуражка с красной тульей и бронзовым гербом и черным лакированным козырьком, сине-серые китель и штаны, заправленные в высокие черные сапоги. На левом боку шашка обухом вперед. Погоны с двумя красными продольными полосками и без звездочек — полковник. У подполковника три большие звездочки, а у капитана, бывшего майора, ни одной, только красная продольная полоска. Пытаюсь выстроить логическую цепочку и не могу.

Поздоровавшись, он объяснил раздраженно:

— Денщик, сукин сын, забыл погрузить в карету один чемодан! Пришлось гонять извозчика туда-сюда, но сдать в багаж все равно не успел!

Прием багажа заканчивается за десять минут до отправления скорого поезда. Если опоздал, поедет на следующем, и придется доплатить за хранение в течение суток на станции.

Зовут старшего офицера Мефодий Петрович Старуков. Первым делом он поинтересовался, кто я есть такой и какая есть моя задача. Узнав, что я поступил в Новороссийский университет, полковник посмотрел на меня, как говно на муху. На всякий случай, чтобы он ночью по недоразумению не нашинковал меня шашкой, как капусту, я повозмущался погромом в порту. Перед моим отъездом заграницу это было признаком хорошего тона. Одесситов, особенно живущих в Городе, испугали события в порту. Многие вдруг поняли, что революция — это не только и не столько свобода, равенство и братство.

Мефодия Петровича сразу попустило, и он поведал, зачем ездил в столицу. Война с японцами показала, что не хватает резервистов. Армия мирного времени была слишком раздутой, обременительной, а в военное — недостаточной. Со следующего года собираются уменьшить срок срочной службы и увеличить срок нахождения в резерве. Сейчас служат шесть лет и состоят в запасе первой очереди четыре года и второй — пять лет. Первых призывают по надобности с началом войны, вторых — если она продлится дольше года. В генеральном штабе решили, что служить будут в пехоте и артиллерии три года, в кавалерии, на флоте и технических подразделениях — четыре, и срок нахождения в запасе увеличат до семи лет для первой очереди и восьми для второй.

Поскольку чашу сию могли втюхать и мне, расспросил, сославшись на жизнь заграницей, как проводится набор в армию. Оказалось, что призывают мужчин всех сословий с двадцати одного года до сорока трех лет, годных по состоянию здоровью и не имеющих отсрочек, которые дают студентам училищ до двадцати двух лет, университета — до двадцати восьми. Не призывают вообще единственного ребенка или кормильца в семье, по другим семейным обстоятельствам и многим важным причинам, среди которых первое место занимала взятка. Остальных в двадцать и более лет собирают, заносят в список и проводят что-то типа лотереи: в стеклянном барабане вертят записки с номерами и вытаскивают по одной. Чей номер выпадет, тот и пойдет служить. Остальных больше не беспокоят, если не случится тяжелая, продолжительная война. Выпускник вуза, гимназии, реального или коммерческого училища, духовной семинарии, оказавшись среди неудачников, по новому закону будет служить два года, вместо одного, причем может записаться вольноопределяющимся и сократить этот срок вдвое. Вольнопёр освобождался от всех хозяйственных работ, а если поступал на службу на собственном содержании, мог ночевать дома. Через полгода получал чин унтер-офицера и время для подготовки к экзаменам на звание офицера, после сдачи которых и окончания службы становился прапорщиком запаса (тринадцатый ранг), но без права на личное дворянство. Если продолжал службу, сразу производился в подпоручики и через три года — в дворяне. Я подумал, что, если мне не повезет, послужу еще год на собственном содержании и опять стану прапорщиком (младшим лейтенантом) запаса.

На ужин в вагон-ресторан мы отправились вдвоем. То ли пришли слишком рано, то ли поздно, однако половина столиков была свободна. Мы расположились за двухместным, заказали на двоих триста грамм водки, по соленой севрюге, запеченной свиной рульке, которая казалось покрытой глазурью, с хреном и свежими овощами и под пиво — свиные уши, сваренные, порезанные соломкой и обжаренные во фритюре. Если бы не полковник, так бы и не узнал о такой классной закуске к пенному напитку. На счет всего, что касается спиртного, военные всегда были большими знатоками.

На следующий день я делал вид, что читаю учебники на французском языке, чтобы не слушать старого балабола, как это вынуждены делать его подчиненные. Он нашел свободные уши в соседнем купе, где ехала семейная пара, его ровесники. Компанию ему составлял, только во время походов в вагон-ресторан, потому что полковник был настоящим — знал толк в выпивке и еде.

Когда утром второго дня поезд прибыл без пятнадцати семь в Одессу, Мефодий Петрович пожалел, прощаясь, что все три его дочки уже замужем, иначе бы одну сплавил мне. Если они лицом в папу, то во время поездки вел я себя очень плохо.

На привокзальной площади меня ждал Павлин. Я отстукал ему «телегу» из зала ожидания Царскосельского вокзала, сообщив, когда прибуду в любимый город, но не был уверен, что получит. Адрес был домовладельца, где извозчик жил раньше. Перевезя семью, Павлин собирался снять квартиру получше. К тому же, у меня были сомнения, согласится ли его жена покидать деревню и переться в неизвестное.

— Я здесь, барин! — заорал он, встав на подножке во весь рост, когда я с носильщиком вышел на привокзальную площадь.

Скажу честно, я был рад ему, как близкому родственнику, которого давно не видел.

69

Поезд «Корнешты-Кишинев-Одесса» прибыл в десять минут одиннадцатого ночи. На перроне, освещенном электрическими фонарями, было всего несколько встречающих, все мужчины, носильщики, сотрудник железной дороги в форме и городовой с шашкой на ремне слева и кобурой с наганом справа. Военное положение в городе не отменили. Полиция несла службу усиленно и на улицах можно было встретить казачьи патрули. Я ждал возле первого вагона, пока из него не вышли все шесть пассажиров, после чего вспомнил, что женщины легко тратят деньги, пока платит мужчина, но если сперва попали к ней, то стали нажитыми непосильным лежачим трудом, посему расходуются очень экономно.

— Иди за мной, — позвал я носильщика, косолапого битюга в коротковатом для его роста фартуке и с начищенным до блеска нагрудным жетоном с цифрой семнадцать.

Сестры Соколовы ждали меня возле вагона третьего класса. Теперь было понятно, почему они боялись ехать ночным поездом, прибывающим в Одессу утром. В первом классе это безопасно, а вот в третьем публика разнообразнее. Там даже курить разрешено, чтобы проводников реже избивали за некорректные замечания. Стефани ответила сразу, как только получила телеграмму с поздравлением с началом учебного года, написав, что приедет вместе с сестрой дневным поездом.

Рядом с девушками стояли на перроне два чемодана и два саквояжа, на которых лежали два больших узла. Так понимаю, прибыли со всем приданым. Не хватало только перин и подушек. Обе в маленьких черных шляпках и простеньких закрытых темных платьях — под класс вагона. Стефани ждала, что упрекну за нецелевое расходование денег, выданных на обратную дорогу. Вероник вся в предвкушении, как пройдет встреча любовников после долгой разлуки. Я разочаровал обеих, спокойно поздоровавшись и приказав носильщику грузить их барахло на тележку.

— Мы побоялись ехать ночным поездом. Теперь надо пристроить Вероник в недорогую гостиницу, хотя там опасно оставлять юную девушку одну… — начал объяснять Стефани.

— Переночует у меня, постелешь ей на диване в гостиной, — сказал я то, что от меня ждали.

На привокзальной площади нас ждали Павлин, который повез девушек, и еще один извозчик, на котором поехал их багаж и рядышком я. В квартире сестер Соколовых ждала большая коробка пирожных, чай к которым я заварил, вскипятив воду с помощью самодельного электрокипатильника. Изготовил этот прибор, вспомнив студенческие годы. Розеток пока нет по причине отсутствия электроприборов. Есть только включатели для ламп. Переплетенные два медных провода, покрытых гуттаперчей, идут под потолком, их пока не вмуровывают. Держатся на фаянсовых изоляторах, прибитых к стене или потолку. Провода кладут во впадину на нем с двух сторон, а за ним туго переплетают, благодаря чему не спадают. Я заказал в посудной мастерской, нарисовав чертежи, пару розеток и штепсель из фаянса, а у медника — гнезда, стержни к ним и пластины для нагрева. В студенческом будущем пластинами служили обычные лезвия для безопасной бритвы. Договорившись с управляющим дачей, в большом железном ящике, закрываемом на навесной замок, отключил самостоятельно рубильник, через который шел электрический ток на мою улочку, чем удивил всех несказанно. Сейчас электричество — удел избранных. После чего я сделал в своей квартире два отвода от общего провода, один на кухне, второй в гостиной, к розеткам, приделанным к стене. С помощью штепселя, двух медных проводов и пластин с крючками я изготовил прибор, который быстро кипятил воду. Наливал ее в большую фаянсовую кружку емкостью около литра, вставлял две пластины так, чтобы не соприкасались, включал в розетку — и через пару минут вода начинала шуметь, как ветер в соснах. После чего выключал прибор, вынимал пластины и переливал воду в фарфоровый заварной чайник с типичным русским узором из синих листьев, в котором был китайский красный чай. Белого в Одессе не нашел. Для сестер Соколовых мое обращение на «ты» с электричеством было сродни колдовству.

Стефани пошла принимать ванну, а Вероник, сняв шляпку и распустив длинные густые светло-русые волосы, расставила фарфоровую посуду для чая, переложила пирожные на три блюда поровну и села напротив. При этом старалась делать вид, что не хочет мне понравиться. Скоро ей возвращаться в казарму, то есть в дортуар, а там любой мужчина кажется идеалом, потому что не дотянешься. Пирожные ела аккуратно и стараясь не показать, что нравятся даже больше, чем я.

— Я не буду, а твоя сестра боится потолстеть, так что можешь съесть все сама, — пододвинув к девушке свою порцию пирожных, предложил я.

Стефани боится потолстеть не от пирожных, но младшей сестре это знать ни к чему.

— В институте часто дают их? — поинтересовался я,

— На Рождество и Пасху, — ответила Вероник.

— Балуют вас! — пошутил я. — А достать каким-нибудь нельзя?

— Можно через прислугу, но стоят намного дороже и, если классная дама узнает, целый день будешь кушать стоя, — рассказала она.

— Не такое уж и тяжкое наказание, — решил я.

— Стоя кушают только падшие женщины, поэтому девочки отказываются, — поделилась секретом Вероник.

Советская зона-малолетка с тысячами западло отдыхает!

Я достал из бумажника червонец, положил рядом с ее чайной чашкой и сказал шепотом:

— На пирожные. Спрячь и сестре ни в коем случае не говори. Это будет наш с тобой секрет. Когда будешь голодать, стоя у обеденного стола, вспомнишь меня.

Она густо покраснела, но предложение было таким романтичным, что после непродолжительного замешательства свернула купюру и засунула в узкий рукав платья,

В курсантские годы я прятал в рукав шинели бутылку вина, засовывая сверху горлышком вниз. При неплотно прижатом к телу плече она была незаметна.

Видимо, мой неординарный поступок подвиг ее на такой же, спросила шепотом:

— Ты женишься на Стефани?

— У нас чисто деловые отношения. Это был ее выбор, — ответил я.

Только в женских романах и голливудский фильмах жанра «сопли с сахаром» миллионеры женятся на проститутках. В жизни они меняют одних на других, посвежее.

— К тому же, мне еще учиться в университете не меньше четырех лет, а студентам, как ты знаешь, жениться запрещено, — добавил я.

Студентам и сожительствовать нельзя, могут исключить, но, как мне сказали, в последние годы на это перестали обращать внимание, потому что аморальные типы учатся усерднее несчастных, чтобы побыстрее узаконить отношения и стать такими же, но вдвоем.

Мой ответ понравился девушке, заулыбалась и налегла на пирожные.

Когда Стефани вышла из ванной намотанным на голове, как чалма, полотенцем, половина пирожных уже была съедена. Оставив сестер разделываться с пирожными, я переоделся в халат и пошел мыться.

— Я быстро, — предупредил их, — а потом Вероник сможет плескаться, сколько душе угодно.

Уверен, что полная ванна горячей воды будет для девушки в новинку.

Утром Вероник старательно избегала встретиться со мной взглядом. Стефани ночью выдала всё, что накопила за лето. Уверен, что ее протяжные стоны были слышны даже в ванной комнате… соседнего дома.

— Можете пожить у меня до начала учебного года, — предложил я.

— Нет-нет. Пока не все приехали, можно снять лучшую комнату, надо поспешить, — отказалась Стефани, явно ревновавшая меня к младшей сестре и потому зачищавшая охотничье угодье, убирая конкурентку подальше.

70

Двадцатое августа в этом году выпало на субботу. Занятия в этот день были для первокурсников ознакомительными. После третьей лекции я зашел в учебную часть, получил зачетку. В ней на каждый семестр целый разворот. В левой половине, которая называется «Запись на лекции и практические занятия. Осеннее полугодие…. (место для года)» графы «Отдел (кафедра)», «Наименование предметов», «Наименование (именно так) профессора», «Число часов лекций», «Число часов практич. занятий», «Отметка канцелярии факультета», «Отметка казначея», а на правой «Зачеты:» — «Отметки по испытаниям», «Отметки по практическим занятиям», «Подпись профессора». Я перечислил, какие предметы в нее записать. Надо было выбрать не менее восьми из обязательных, что и сделал, добавив дополнительные предметы по физике, механике, геологии и агрономии. Пустыми остались всего две строки и самая нижняя, вполовинуу́же. Нагрузка будет по две-три лекции в день, причем большая часть продолжительностью всего пятьдесят минут. После трех пар в советском вузе это казалось сущей ерундой.

— Вы собираетесь посещать все эти лекции⁈ — не поверил инспектор естественного разряда физико-математического факультета — грузный, прихрамывающий мужчина лет пятидесяти, скорее всего, бывший преподаватель гимназии.

— Постараюсь. Если не потяну, в следующем семестре сокращу список, — ответил я и подсказал: — И еще один предмет на странице второго полугодия.

— Когда начнется, придете, заполню, — сказал он.

— Мне его уже зачел профессор Петриев, — сообщил я.

Следующей была касса, где казначей подсчитал, сколько я должен заплатить (двадцать пять за полугодие и по рублю за каждую лекцию, всего двести семнадцать), и спросил:

— Заплатите сразу за все?

— Да, — подтвердил я и выложил три сторублевки, позаимствованные в банке Бродского.

У одного из предыдущих студентов, стоявшего в очереди впереди меня, казначей взял «катеньку», не проверив номер. Значит, можно расплачиваться ими спокойно. На всякий случай у меня были и более мелкие купюры.

В понедельник третьей лекцией была вводная по технической химии. Собрался весь курс — тридцать четыре человека. У парней пока щенячий восторг. Они вырвались из-под родительского контроля, стали коллегами друг другу, чем безмерно гордятся и о чем постоянно напоминают в первую очередь самим себе. Заслуженный профессор Василий Моисеевич Петриев рассказал о том, как будут проходить лекции и практические занятия, что будем изучать в весеннем полугодии, чем заниматься в лаборатории, после чего перешел к любимой теме — производству кислот.

После лекции я подошел к нему и напомнил о весеннем обещании.

— Да, я помню. Пойдемте на кафедру, подпишу закрытие, — предложил он.

По пути я сообщил, показав номер журнала:

— Вот купил в Париже «Журнал Американского химического общества» со статьей о производстве пироксилина, а в ней интересный вид центрифуги, отличный от той, что вы нам показывали. Может, вам будет интересно?

— Конечно, интересно! — обрадовался он. — Только вот английский у меня не очень.

— Я переведу. Там текста полторы страницы, а чертеж и так понятен, — пообещал я.

Располагался кабинет отделения химии на третьем этаже. Довольно скромное помещение с одним длинным столом и двумя маленькими, книжным шкафом во всю длину правой от входа стены и стеллажом для свернутых в рулоны визуальных пособий у левой. За одним из маленьких столов просматривал какие-то списки преподаватель общей химии, ординарный профессор Павел Иванович Петренко-Критченко, сорока одного года от роду, невысокого роста и некрепкого сложения, с заметно поредевшими спереди темно-русыми волосами, карими глазами в глубоких глазницах, крупноватым носом, короткими усами и бородкой, одетый в черный костюм-тройку. Я посещал его лекции в весеннее полугодие.

— Вот один из моих лучших учеников решил оказать мне честь — перевести статью из «Журнала американского химического общества», — немного смущаясь, сказал профессор Петриев. — Послушаем вместе?

— Не откажусь! Такую честь нам редко оказывают! — шутливо произнес профессор Петренко-Критченко.

Я прочитал им статью, сразу переводя на русский язык. Застрял всего раз, потому что не знал, как переводится научный термин, но он и так был понятен преподавателям.

— Этот способ производства пороха американцы у Менделеева украли, — сделал вывод профессор Петриев.

— В смысле? — не понял я.

— Наши военные попросили Менделеева придумать бездымный порох. Дмитрий Михайлович изобрел пироколлодий. Пока наши чиновники волокитили несколько лет, какой-то шустрый американец запатентовал изобретение на свое имя у себя на родине. Теперь мы покупаем этот порох у них, — рассказал он.

— Да, янки — ребята шустрые, палец в рот не клади, — согласился я. — Оставлю журнал вам. Мне он больше не нужен, собирался подарить библиотеке.

— Спасибо! Я отдам художнику, чтобы нарисовал плакат со схемой, после чего подарю журнал библиотеке от вашего имени, — поблагодарил профессор Петриев и предложил: — А не могли бы вы сделать перевод этой статьи на русский язык? Мы бы опубликовали ее в наших «Записках естествоиспытателей». Как раз доберем следующий номер.

Он имел в виду альманах «Записки Новороссийского общества естествоиспытателей», который выходил не периодично, а когда накапливалось достаточное количество научных статей со всех кафедр. Есть еще «Записки Императорского Новороссийского университета», в которых публикуют в основном отзывы о магистерских и докторских диссертациях и административные статьи.

— Запросто, — пообещал я.

— Давайте вашу книжку для записей, — и объяснил коллеге: — Закрою ему второе полугодие. Он посещал мои лекции, работал в лаборатории.

— Он и на мои лекции ходил. Мы даже как-то поспорили по поводу ньютония. Молодой человек поддерживает теорию Менделеева, — припомнил профессор Петренко-Критченко.

— Наверное, он признает авторитет выдающегося ученого, — предположил профессор Петриев, заполняя перьевой ручкой с зеленым древком мою зачетку.

— Для меня авторитеты в науке закончились вместе с мухой Аристотеля, — признался я. — Действительно считаю, что так называемый ньютоний, который Менделеев разместил на нулевой позиции, существует. Доказать, как и он, не могу, чисто интуитивная уверенность.

На самом деле я наблюдал этот элемент в действии, иногда самому получалось использовать, но слепым невозможно объяснить, как ты видишь. Иногда мне приходит мысль, что электричество, суть которого так и не была разгадана даже в начале двадцать перового века — и есть одно из проявлений этого самого ньютония.

— А давайте и я вам зачту второе полугодие. Вы ходили чаще и демонстрировали более глубокие знания, чем остальные, — предложил профессор Петренко-Критченко.

Когда я пришел к инспектору физмата, чтобы заполнил графу по предмету общая химия за весеннее полугодие, тот произнес удивленно-иронично:

— Такими темпами вы университет закончите за год!

После чего выдал мне входной билет студента, в котором была моя фотография и записаны мои данные — ФИО, факультет, разряд, отделение, домашний адрес — и предупредил, что я должен иметь его при себе постоянно и показывать по требованию любого преподавателя или инспектора. Что-то я не видел, чтобы кто-то требовал его или проверял заходящих в университет. Второй документ, полученный от инспектора, был свидетельством на жительство, необходимое для предъявления в полицию, чтобы там изменили мой статус со штурмана на студента, и для приписки к призывному пункту. Ходить в эти заведения не обязательно. Сперва я отдал свидетельство дворнику, и через день мне его вернули, после чего отправил по почте в призывной пункт и через неделю получил в письме со штампом Военного министерства вместо марки. Теперь следующие четыре года меня не будут беспокоить вояки. После чего смогу продлить срок, если к тому времени не закончу университет. И так до двадцати восьми лет, после чего отсрочку не дают, а отправляют на службу, если выпадет жребий. В общем, все почти так же, как будет в СССР.

Казначей тоже удивился, но всего лишь хмыкнул и попросил, увидев сторублевку:

— А нет ли у вас купюры поменьше? Я сдачу не наберу.

— Нет, — ответил я и поинтересовался: — Много среди должников-студентов, которые хорошо учились, но никак не найдут деньги на выпускные экзамены?

— Конечно! Таких тьма! — радостно поведал казначей, словно от наличия должников зависело его личное благосостояние.

— Давайте помогу четверым, по двадцатке каждому, и сдачи сразу хватит, — предложил я.

— Как прикажите, — с долей огорчения произнес он. — Сказать им, кто оплатил, чтобы вернули долг по возможности?

— Ни в коем случае, — отказался я.

Это будет мой подоходный налог с украденного в ювелирном магазине.

71

Старший клерк одесского отделения банка «Лионский кредит» месье Бошен, как обычно, одетый с иголочки и наодеколоненный из бачка, рванулся ко мне, завидев входящим в операционный зал. Может быть, подвиг его к этому черный портфель в моей руке, явно не пустой. Кто к нам с деньгами придет, тот лучше татарина.

После обмена приветствиями, он сообщил:

— Из нашего парижского отделения пришло сообщение, что вы открыли там солидный счет во франках и что будете управлять им отсюда.

— Да, недавние события в Одессе навели меня на мысль, что не помешает разложить яйца по нескольким корзинам. Я закрыл счет в одном из российских банков и большую часть денег перевел в Париж. Остальные хочу поместить в вашем отделении, но не на бессрочный счет, а вложить в ценные бумаги. Надеюсь, вы поможете мне сделать правильный выбор, — объяснил я цель своего визита.

— Буду рад! — заверил он. — Как бы вы хотели разместить их: под небольшой процент, но с высокой надежностью, или предпочитаете получить как можно больше дохода?

— Надежность для меня на первом месте, — ответил я.

— Тогда лучше всего купить государственные облигации. Мы сейчас помогаем российскому правительству разместить внутренний пятипроцентный займ на сорок девять лет от двенадцатого марта этого года. Выплата по купонам два раза в год. Предложение уже само по себе очень выгодное, но для более быстрого размещения сейчас действует дисконт в четыре процента, то есть купите их дешевле, тем самым повысив доходность. Есть номиналом в сто, двести, пятьсот, тысяча и пять тысяч рублей, — рассказал месье Бошен.

— Я смогу быстро продать их, если вдруг потребуются деньги? — поинтересовался я.

— Конечно. Мы выкупим их в любое время, но стоимость может отличаться от номинала, как в сторону уменьшения, так и увеличения. Если не произойдет ничего чрезвычайного, как события этого лета, то колебания незначительны, в пределах пяти процентов, — объяснил он.

Видимо, поэтому и продают сейчас облигации с дисконтом. Я знал, что бардак скоро закончится, и следующий форс-мажор наступит через девять лет, когда начнется Первая мировая война, а полный мажор — еще через три года.

— Если куплю их сейчас, то через месяц получу по первому купону? — уточнил я.

— По первому уже не успеете, осталось меньше месяца до погашения его. Если бы купили на двенадцать дней раньше, то получили бы за последний месяц, — ответил старший клерк. — Также и вам будет заплачено за следующий купон, если решите продать раньше погашения, за прошедшую часть полугодия.

Я прикинул, что деньгами в одесском отделении можно и рискнуть. Чем будут лежать без дела на текущем счете под два процента годовых и приносить доход французскому банку, лучше помогу императору всея Руси. Тем более, что облигации на сто тысяч будут давать две с половиной тысячи каждые полгода. Столько пока не трачу, как ни стараюсь.

— Пожалуй, куплю двадцать пятитысячных облигаций, — решил я. — Есть у вас столько?

— Конечно, — подтвердил месье Бошен. — Хотите получить на предъявителя или именные? В первом случае вы сможете расплачиваться ими так же, как кредитными билетами. Во втором придется идти в банк или отделение казначейства.

Вопрос, конечно, интересный. Если бы знал, что облигации будут действительны все сорок девять лет, то оформил бы на предъявителя. Чем черт ни шутит, глядишь, в следующей эпохе пригодились бы, если перекинет в будущее. Однако мне известно, что через двенадцать лет они превратятся в разрисованные фантики.

— Оформим именные, — сказал я.

— Подобрать номера по порядку? — задал он следующий вопрос.

— Желательно, — ответил я, хотя разницы не видел.

— Будете хранить их у нас? — уточнил старший клерк.

— Нет, у меня дома отличный несгораемый шкаф. К тому же, они именные. Как понимаю, никто другой не сможет продать, — без колебаний заявил я.

Принесенные мной деньги проверили только на подлинность. Я был готов, что сторублевки объявят находящимися в розыске, и придумал легенду о выигрыше их в карты у случайного попутчика в поезде. Оказалось, что французский банк абсолютно не интересуют проблемы банковского дома Бродского, как, наверное, и любого другого российского. Где клиент взял деньги, им все равно, лишь бы принес много.

Мои облигации начинались с номера триста двенадцать тысяч семьсот сорок три. На лицевой стороне на серо-зеленоватом фоне с красными цифрой пять и символом процентов и ниже цифрами года — тысяча девятьсот пять — дана черным цветом разными шрифтами информация на русском языке, а на обороте на бледно-желтом поле — на французском. К каждой прилагался лист таких же цветов и с короткой информацией о займе и девятнадцатью отрывными купонами под порядковыми номерами. Первые были отрезаны. Через девять с половиной лет по предъявлению облигации получил бы следующий лист с двадцатью купонами, но надеюсь, что успею продать их хотя бы на год раньше.

72

Двадцать третьего августа был подписан позорный мирный договор с Японией. Россия потеряла большую часть Маньчжурии, южную половину острова Сахалин и влияние в Корее. Делегацию на переговорах возглавлял председатель комитета министров Сергей Витте, выпускник кафедры математики Императорского Новороссийского университета. За заключение этого мира он получил от царя титул, а от народа прозвище, и стал графом Полусахалинским.

За время скитаний по эпохам и странам я сделал вывод, что правитель может быть каким угодно уродом, делать, что вздумается, но не имеет права проигрывать войны. Лучше не начинать, чем проиграть. Во время войны люди в тылу и на фронте начинают действовать иррационально, вопреки собственным интересам, логике, здравому смыслу и терпеть любые лишения ради победы. Только у последней черты начинает работать инстинкт самосохранения этноса, да и то не всегда. Может быть, при игре в долгую это выигрышный вариант: с победителем стараются не связываться. Если война проиграна, происходит смена правителя или урезание его прав. Маленькую войну проиграл — маленькие уступки, большую — значительные, вплоть до устранения. Беспорядки в России начались после падения Порт-Артура и постепенно затихнут после подписания мирного договора, но царю придется поделиться властью, создав Государственную думу, и дать больше свободы народу. Проигрыш был где-то далеко, на периферии империи, поэтому Николай Второй усидел на престоле. Следующее поражение, точнее, не победа в войне, окажется для него роковым, как и для его коллег из Германии, Австро-Венгрии и Турции.

Двадцать седьмого августа университетам было возвращено право самим выбирать ректора. Восьмого сентября новым стал Занчевский Иван Михайлович, сорокачетырехлетний декан физико-математического факультета, ординарный профессор кафедры механики, статский советник, кавалер трех орденов за научные труды и одновременно сын польского ссыльного повстанца из Омска и, как предполагаю, лютый враг России. На вид приятный мужчина с недлинными русыми волосами на пробор сбоку, высоким лбом, открытым, дружелюбным лицом, усами и короткой бородкой, всегда чистый и наглаженный, без научной расхлябанности. Я и весной, и сейчас посещаю его лекции, довольно толковые. Деканом физико-математического факультета опять стал Петриев Василий Моисеевич — нет худа без добра.

Я исправно езжу на лекции каждый день. Если ночую один, то завтракаю дома, вечером купив что-нибудь, что не испортится до утра. Если со Стефани, то выезжаю вместе с ней и завтракаю у старообрядцев или чаще в чайной напротив университета, чтобы уж точно успеть на первую лекцию. Моя содержанка уверена, что со мной не опоздает, как бы ни тянула время, поэтому ела не спеша, под болтовню. В итоге я постоянно опаздывал. Поняв это, стал выезжать раньше и голодным. Подвозил Стефани к меблированным комнатам, чтобы переоделась и позавтракала там, после чего отправлялся к университету, расположенному неподалеку, где ел сам.

В то утро выехали по ее просьбе еще раньше, потому что ей надо было подготовить материал для первой лекции. Обычно в чайной возле университета по утрам половина столиков пустует. Студенты, начиная со второго курса, не любят вставать рано. В этот день заняты были все. Только за угловым сидел один человек, мой «крёстник» Картузов. Видимо, никто не решался составить ему компанию. Здоровяк жевал толстый кусок серого хлеба с тоненьким кусочком брынзы, что здесь не подают, запивая чаем из большой фаянсовой чашки

— Не возражаешь? — чисто ради приличия произнес я, садясь за его столик.

Картузов перестал жевать и напрягся.

— Расслабься, — посоветовал я. — Рад, что ты еще жив и не на каторге. Это я на полном серьезе, без подколок.

— Какое тебе дело, где я⁈ — насупился он, однако без агрессии.

— Да просто обидно было наблюдать, как тебя используют втемную, выполняешь грязную работу ради блага других. Думал, ты до конца лета не дотянешь: или подорвешь себя вместе с каким-нибудь несчастным околоточным, или только его и отправишься по этапу, — сказал я.

Подошел половой, довольно крепкий белобрысый малый, и поставил передо мной полный заварной фаянсовый чайник, красный в белый горошек, небольшую чашку на блюдце и с ложечкой, сахарницу с кусковым рафинадом и тарелку с шестью бутербродами типа бургеров, приготовленными по моему рецепту — свежие пухлые румяные булочки разрезаны вдоль и начинены слоями из пластинок твердого сыра и кружочков нарезанной копченой колбасы. На моего соседа по столику он смотрел с опаской. Значит, знают друг друга не понаслышке.

Я подвинул тарелку на середину стола и предложил Картузову:

— Угощайся.

— Меня никто не использует, — упрямо молвил он.

— Если ты так считаешь, значит, я был о тебе слишком хорошего мнения, — сделал я вывод и повторил приглашение: — Ешь, не стесняйся. Я богатенький и не жмот.

Налив себе чая чашку, добавил в нее кусочек сахара, помешал и взял бутерброд. Мягкая, еще теплая булочка смялась и легко вошла в мой рот. Все натуральное, вкус бесподобный, особенно поутру на пустой желудок.

Картузов не удержался и последовал моему примеру. Судя по тому, как глотал, почти не жуя, живет очень экономно.

— Летом заработал хоть немного? — поинтересовался я.

— Именно, что немного, — ответил он, взяв второй бутерброд. — Прошлым летом я на ипподроме помогал «жучкам», почти три сотни сколотил, а этим скачки отменили из-за военного положения. Немного поездил на бицикле (велосипеде), рекламировал их, но там деньги не те, всего сорок рублей в месяц. Еле хватило оплатить курс.

— Ты на каком? — полюбопытствовал я.

— На четвертом, но весенний семестр за третий не закрыт, некогда было, — ответил он. — Ничего, у меня память хорошая, наверстаю.

— В порту был? — спросил я.

Он замялся.

— Не бойся, я не стукач, — успокоил его. — Просто хотел узнать, понял ли ты, что там на самом деле произошло? Что предприниматели евреи, благодаря вашим поджогам, устранили своих конкурентов, греков и русских, и теперь деньги от торговли зерном потекут к ним?

— Там всё не так было! Мы боролись за свободу! — пламенно возразил он, даже забыв о еде.

— Революцию делают романтичные идиоты, а плодами ее пользуются умные негодяи, — спокойно произнес я. — Ты же на юридическом учишься. Разве тебя не научили задавать вопрос «Кому это выгодно»?

— Там все пострадали, не только русские, — упрямо произнес он.

— Пусть будет по-твоему, — не стал я спорить. — Только вот жизнь у тебя одна. Стоит ли ее загубить ради восторженных взглядов революционерок? Без обид, но я на тех девиц, что были с вами, в голодный год не полез бы.

Тут он гмыкнул, улыбнувшись.

— Как я понял, твои дружки не из бедных, а ты не из богатых. Если вы попадетесь, родители их отмажут, вывезут заграницу учиться, свалив все на тебя. И оправишься ты лет на пятнадцать-двадцать в места не столь отдаленные, и будешь там валить сосны и кедры пилой «Дружба-два» — каждый тянет на себя, потому что профессии у тебя никакой нет и денег тоже, и выбор у тебя на каторге будет между страшненькой революционеркой и безграмотной деревенской девкой. Вернешься в Одессу без зубов, с отмороженным членом, никому не нужный. С волчьим билетом тебя даже в дворники не возьмут, а уж молодые и красивые девки будут стороной обходить, — пованговал я, догадавшись, что у парня проблемы с женским вниманием.

— Мне обещали помощь, если что, — возразил Картузов.

— Я тоже обещаю жениться, и есть дуры, которые верят, — поделился я жизненным опытом.

Он гыгыкнул и спросил:

— Та, красивая, с которой ты был в городском саду, тоже дура?

— Нет. Она умная, на содержании. Обходится мне дороже, чем ты будешь получать после университета первые лет пять, — признался я. — Мой тебе совет, скажи своим дружкам, что ты должен сперва окончить университет, чтобы было, чем на каторге зарабатывать, а потом отдашь себя полностью революции. Когда получишь диплом и устроишься на службу, вдруг обнаружишь, что многие красивые девушки горят желанием связать свою жизнь с таким видным и образованным парнем, и решишь тогда, стоит ли их променять на замухрышек? — После чего посмотрел на часы — до лекции семь минут — и сказал, упреждая его возражения: — Я пошел учиться. Доедай-допивай, все оплачено.

Пусть спорит сам с собой: в любом случае победит.

73

Дача «Отрада» пустеет, становится всё тише, спокойнее. Бабье лето уже вскрыло бочки с желтой краской, но пока действует очень избирательно. Я единственный хожу купаться в море. Купальня закрыта, лежаки и столики перенесены в сарай, охраны нет, заходи, кто хочет. Иногда по выходным гуляю вдоль берега до Ланжерона. Оттуда отправляюсь в Александровский парк, будущий имени Тараса Шевченко, в котором по пятницам курсанты моей мореходки проводили строевые занятия, а по выходным бухали в «Трех пескарях», как называли летний ресторан и две разливочные, расположенные в ряд, и отправлялись отплясывать на расположенную неподалеку танцплощадку с традиционным для Украины народным названием мест для подобных развлечений — Майдан. Прохожу мимо колонны с двуглавыми орлами и шапкой Мономаха наверху в честь Александра Второго, соизволившего «быть парку имени его», как написано на бронзовой мемориальной таблице. Коммуняки уберут атрибуты империи и посвятят памятник другому Александру — Суворову. Широкая брусчатая дорога с электрическими фонарями делит парк на две неравные части. Правая (со стороны моря) больше и менее облагороженная, а левая обжита основательно. Стадиона и Зеленого театра пока нет. Вместо «Трех пескарей» несколько ресторанчиков и кофеен, летних и круглогодичных. Есть большая детская площадка и что-то типа велотрека, по которому носятся бициклисты, среди которых попадаются девушки в шароварах под укороченной юбкой и с личиками, порозовевшими от этого способа публичной женской мастурбации.

На летней террасе ресторана «Александровский» стояли четыре бильярдных стола, на одном из которых гонял шары в одиночку мой бывший парикмахер Станислав Цихоцкий. Сейчас заведение общественного питания без бильярдного стола, как воинская часть без плаца. Поляк был без черного пиджака, висевшего на трехпалой деревянной вешалке, только в красной жилетке поверх белой рубашки с золотыми запонками на манжетах. От черной пуговицы к жилетному кармашку для часов провисала золотая цепочка. Увидев меня, заулыбался, как раньше, когда я был клиентом.

Поздоровался с ним за руку, причем Станислав ждал, пока не убедился, зачем протягиваю ее, что считаю его, своего бывшего парикмахера, ровней, после чего пожал крепко.

— Сбацаем партейку? — предложил я. — Только с условием, что дашь мне хоть немного поиграть, а не закончишь сразу.

Люблю смотреть, как играют спецы, обожаю сложные удары, но сам не ахти.

— Обещаю! — заверил он, польщенный.

Проигрывал я медленно, умудрившись закатить аж два шара. За это время узнал, что Станислав съездил на родину, где разместил в каком-то (не уточнил) варшавском банке большую часть украденного, после чего вернулся в Одессу. Теперь прожигает жизнь.

— Если появится что-нибудь интересное, ты в деле? — поинтересовался я на всякий случай.

— Конечно, — сразу согласился он.

— Как тебя найти? — спросил я.

— Пока тепло, я здесь до обеда почти каждый день, а по вечерам и когда похолодает весь день в застекленной веранде кафе Либмана, что напротив Соборной площади. Если вдруг не застанешь, скажи маркеру, когда придешь в следующий раз, он передаст мне, — ответил Станислав Цихоцкий.

Я пешком возвращаюсь на дачу «Отрада». В кабинете меня ждет новая печатная машинка. Потихоньку вспоминаю, как на ней работать. Все-таки черт знает сколько лет не занимался этим. К тому же, много лишних букв. Я уже привык ставить твердый знак в конце слова на согласную, но в парах букв «и» и «ф» пока путаюсь. Впрочем, для этого есть корректоры и в редакции университетских «Записок», ради статьи в которых и я купил машинку, и в редакции газеты «Одесские новости», где под псевдонимом А. В. Тор публикуют мои критические статьи. Псевдоним слепил из своих инициалов и имени скандинавского бога с разящим молотом. Мол, покажу вам торкину мать.

Еще во время летних каникул я купил для Стефани и Вероник месячный абонемент в Русский театр. После спектакля их встречал Павлин и доставлял в ресторан, где ждал я. Мы ужинали, мой извозчик отвозил младшую сестру в меблированные комнаты, где она жила до начала учебного года в институте благородных девиц, а потом меня и среднюю сестру — на дачу «Отрада». До конца воспользоваться абонементом Вероник не успела, потому что начались занятия. Пришлось мне ходить вместо нее, хотя я предлагал Стефани взять подружку-курсистку. Таковых не оказалось. Видимо, предположила, что могу пригласить на ужин и подружку, а та окажется подколодной.

В Русском театре гастролировала труппа из Московского художественного. Ставили пьесы Чехова, который умер в прошлом году. Я попал на последнюю — «Вишневый сад». Если бы знал, что будет идти именно она, отказался бы. Еще в школе достала, а потом и в институте пришлось препарировать бедную пьесу. Дотянув до антракта, вышел со Стефани в фойе. Предполагал сослаться на расстройство желудка и остаться в буфете. Она идти туда не хотела, потому что в очередной раз ни с того ни с сего решила похудеть, а впереди маячил ужин в ресторане. Мы прошлись по фойе, людей посмотрев и себя показав, остановились возле двух типов под пятьдесят, худого добродушного и толстого желчного, которые обсуждали пьесу, причем не постановку, а текст. Судя по разговору, видели или читали ее много раз. Обоим не нравилось, что персонажи не всегда отвечают на поставленный вопрос, говорят что-то другое. Мол, Акелла состарился и промахнулся.

— Извините, что вмешиваюсь в ваш разговор, но хотел бы защитить драматурга, — влез я и изложил мысль, которая придет мне в голову лет через почти девяносто: — А вы не пробовали представить, что персонаж в это время думает о чем-то другом и отвечает на свой собственный вопрос, а не на тот, что ему задали? Еще интереснее угадать по ответу, чем именно была занята его голова.

Оба скривились, когда я встрял в их разговор, но, дослушав меня, переглянулись с отрытыми от удивления ртами, и начали хором, а потом толстый уступил, дав договорить худому:

— Вы театральный критик?

— Не приведи господь! — отшутился я. — Всего лишь студент университета, причем даже не историко-филологического факультета, а физико-математического. Видимо, поэтому люблю поверять алгеброй гармонию, — и представился.

— У вас это хорошо получается. Спорно, однако интересно, — сказал худой добряк и тоже назвался: — Балабан Алексей Семенович, редактор отдела «Театр и музыка» газеты «Одесские новости».

Второй оказался писателем и журналистом Манычем Петром Дмитриевичем.

— Не хотите ли опубликовать свои соображения о пьесе в нашей газете? — спросил редактор Балабан. — У нас хорошие гонорары.

— Я не бедствую. Разве что из любопытства, чтобы узнать о себе много нового от читателей и профессиональных критиков, — усмехнувшись, ответил я.

— Это вы точно подметили! Ушаты грязи выльют! — весело накаркал журналист Маныч.

— Не отпугивай молодого человека, — наехал на него Алексей Семенович и протянул мне свою визитку. — Если решитесь, приходите в редакцию, спросите меня.

Я решился, купил машинку и отстукал, что думаю о пьесе. Постарался быть ироничным, но добрым, будто дедушка говорит о шаловливом внуке. Отвез ее в редакцию, которая располагалась в Пассаже на углу Дерибасовской и Преображенской. На входе сидел охранник — довольно кабанистый тип, едва помещавшийся в отведенном ему закуте.

— Дать объявление? — спросил он.

— Нет, статью принес в отдел «Театр и музыка», — ответил я и показал визитку редактора.

— По коридору последняя дверь справа, — произнес охранник, не соизволив, как это обычно делают, показать направление рукой.

За первыми двумя дверьми справа строчили пишущие машинки, не меньше роты. На обеих никаких табличек, как и на последней с этой стороны коридора, на стук в которую последовало изнутри приглашение войти. Внутри стояли три стола, заваленные рукописями, наверное, но в наличии был только Алексей Семенович Балабан, дымивший вонючей папиросой, затягиваясь так, словно это косяк.

— Принесли? — после обмена приветствиями спросил он и сам ответил: — Вижу, молодец! Давайте сюда. Присаживайтесь.

О существовании курсов по скорочтению я пока не слышал, но редактор явно владел им, потому что пересек по диагонали обе страницы машинописного текста и вынес вердикт:

— Подходит. Отдам корректору, чтобы исправил грамматические ошибки, перепечатаем — и в субботний номер.

— Долго жил заграницей, отвык от русского языка, — произнес я в оправдание своей малограмотности.

— Это поправимо. Главное, что слог у вас легкий и мысли умные. — утешил он и проинформировал: — Жду другие статьи на любое культурное событие в нашем городе и не только: спектакли, концерты, новые романы…Гонорар платим через неделю после публикации, но лучше придти через две. Касса напротив.

— Не к спеху. Принесу еще что-нибудь, заберу гонорар, — сказал я.

Надо же, когда в годы советского студенчества были нужны деньги, бегал с высунутым языком по редакциям журналов и газет, чтобы тиснуть хоть что-нибудь и получить пару копеек, а тут сами предлагают. Все-таки в царской России образованному человеку намного легче жить. В Западной Европе, да по всему остальному миру, так и останется до начала двадцать первого века, как минимум. Только в СССР и постсоветской России без диплома о высшем образовании не устроишься дворником.

74

Мне пришло в голову, что получать образование человек должен лет после двадцати-двадцати пяти, когда пошляется по жизни, поймет, чего от нее хочет и с каким образованием легче достичь этого. Сразу после окончания школы точно знают это только те, кто родился стариками. Первое образование я получал как-нибудь, а второе и следующие — со смыслом и упорством. Подозреваю, что возраст поступления в профессиональные учебные заведения вскоре повысят, но по другой причине — затянувшегося инфантилизма.

Вот и сейчас я исправно хожу на лекции, посещаю лабораторные и практические занятия. Иногда, чтобы меня уж точно запомнили, терроризируя профессоров умными, по моему мнению, вопросами, никогда не поправляя тех, кому сдавать экзамен. В советском дипломе у меня был всего один трояк, полученный за то, что дважды за семестр обратил внимание профессора на его ошибки. Научные знания сейчас где-то на уровне выпускника советской средней школы, может, первых двух курсов института, так что учиться мне легко.

Учебе время от времени мешают активные придурки. Императорский Новороссийский университет бурлит. Студенты создали Коалиционный совет и начали собирать деньги и закупать оружие, в чем им помогают некоторые профессора. Отдохнувшие за лето активисты со второго и третьего курсов, которым влом ходить на лекции, а чем-то ведь надо заниматься целый день, постоянно митингуют в коридорах, аудиториях, во внутреннем дворе… К ним постоянно приходят «реалисты», семинаристы, гимназисты, рабочие, всякие мутные типы, которым надо укрыться от полиции. Как-то незаметно одним из главных требований стало отсоединение от Российской империи и образование независимого государства. Названий было несколько. Предполагаю, что выбрали бы «Израиль». Разжиревший и обнаглевший анкеназский капитал рвался к власти, созданию собственного государства.

Однажды утром активисты не поленились встать пораньше и заполонить все пространство внутри главного корпуса перед входной дверью, не пропуская внутрь ни студентов, ни преподавателей, ни лаборантов, ни обслуживающий персонал. Я зашел через второй корпус, где была химическая лаборатория, в которой в шкафчике лежал изготовленный мной целлулоид. Собирался поработать с добавками, чтобы снизить его легкую воспламеняемость и повысить твердость. Забрал бо́льшую часть того, что хранилось в шкафчике, завернул в лист плотной бумаги и пошел через двор к главному корпусу. С этой стороны плотность революционеров должна быть ниже.

Неподалеку от входа курил папиросу студент Картузов, которого, как позже выяснил, зовут Игнат. Левая рука перебинтована. Наверное, поэтому в последнее дни не видел его в университете.

— Что с рукой? — поинтересовался я,

— Да вот решил проверить то, что ты мне посоветовал, и в шутку сказал, что на год отойду от революционных дел, чтобы на каторге зарабатывать в какой-нибудь конторе. Ты бы слышал, какой ор начался! Меня даже пообещали убить. У самих кишка тонка, нашли дурочку с пистолетиком. Она стелилась под меня, а я отказал. Мол, студентам не положено иметь подруг. Вот она и отомстила, да еще в людном месте. Скоро будет суд, — показав перебинтованную руку, поведал он с горькой иронией.

— Судите их по делам их, — процитировал я библейское выражение.

— Больше я к ним ни ногой! — со злостью пообещал Игнат Картузов.

Самый опасный враг — преданный тобой друг.

— А я загляну к этим придуркам, объясню, что ученье — свет, а неученым — тьма, — кивнул я на дверь в корпус и попросил: — Дай спички.

В школьные годы одним из любимых моих развлечений были дымовушки, которые делал из треснувших шариков для настольного тенниса, линеек или любого другого целлулоида. Заворачиваешь в бумагу, поджигаешь, после чего бросаешь на пол и придавливаешь подошвой, чтобы сбить пламя. Реакция продолжится с образованием большого количества дыма и специфичным резким запахом горящей пластмассы. Я толкнул ногой дымовуху — и она заскользила по полу в толпу бунтовщиков. Дым выделялся быстро и в большом количестве. Кто-то попытался затушить, потоптавшись, но только ускорил процесс. Те, кто не видел, откуда он берется, начали паниковать. С разных сторон послышались крики «Пожар! Спасайтесь!». Тупое стадо отреагировало быстро и безрассудно. Большая часть выпулилась через главный вход, меньшая — во двор, а кое-кто рванул вверх по лестнице, чтобы, если бы был действительно пожар, потом сигать с крыши, а здание довольно высокое. Через несколько минут никто никому не мешал.

Я появился в дверном проеме главного входа, словно материализовавшись из дыма, который быстро рассеивался, и пригласил столпившихся на улице студентов и преподавателей:

— Заходите, господа! Пожара нет, дым не опасен при низкой концентрации.

На обратном пути подобрал еще теплый, подпаленный бумажный сверток с остатками горения, выбросил его в урну во дворе, где было место для курения.

Отдав Картузову спички, позвал его:

— Пойдем учиться.

— Как ты это сделал? — сразу спросил он.

— Достанешь целлулоид, научу, — ответил я.

У меня первой лекцией была общая химия, которую преподавал профессор Петренко-Критченко.

— Судя по запаху, кто-то сжег в коридоре целлулоид. Это не вы сделали? — спросил он меня, когда зашел в аудиторию.

— Не сжег, а провел реакцию разложения целлулоида без доступа кислорода. Так больше дыма образуется, — ответил я и пошутил: — Познакомил народные массы с пластическими.

— Знакомство оказалось эффективным, — сделал вывод профессор Петренко-Критченко, после чего сказал: — Собирался сегодня прочитать лекцию о солях щелочных металлов, но, раз уж так случилось, поговорим сперва о пластических массах.

75

Тридцатого сентября в Одессе отменили военной положение. Двенадцатого октября по всему городу начались забастовки. Первыми были железнодорожники, которые жили намного лучше рабочих частных предприятий, присоединившихся к ним позже. Бастовали даже низкооплачиваемые сотрудники управы. Все требовали повышения зарплаты. Каждый из нас доволен своими деловыми качествами, но обижен зарплатой. Четырнадцатого сентября школота опять забила на занятия, принялась расхаживать по улицам, бить витрины магазинов и призывать к всеобщей забастовке. Возле женской гимназии (ради кого все затевалось!) толпу беспредельщиков остановил отряд казаков и объяснил им нагайками, что надо вести себя прилично. Обиженные пацаны побежали жаловаться на них старшим братьям в университет. Там объявили всеобщий митинг на следующий день. В субботу занятий не было, потому что главный корпус и двор были заполнены студентами и посторонними, которые несколько часов убеждали друг друга, что надо быть смелыми, идти до конца — создать Черноморско-Дунайскую республику, где все вдруг станут богатыми и свободными.

До городских властей наконец-то дошло, что надо принимать срочные меры, иначе город захлестнет анархия. В воскресенье утром университет был оцеплен солдатами. Они выпускали всех, но никого не впускали. Бунтари разбрелись по соседним улицам и принялись возводить баррикады. В город ввели дополнительные войска — и начались уличные бои. Стрельба и взрывы бомб слышались в основном за пределами Города. Полиция арестовывала стрелков и бомбистов, большая часть из которых оказалась гимназистами. Вечером в городской управе посовещались и приняли наимудрейшее решение освободить их с формулировкой «они же дети», после чего даже трусливые ботаны решили, что им можно всё.

В понедельник семнадцатого октября император Николай Второй пошел на уступки, чтобы усидеть на троне после поражения в войне — был опубликован «Высочайший манифест об усовершенствовании государственного порядка». Народу были дарованы неприкосновенность личности, свобода совести, слова, собраний и союзов, избирательное право для всех сословий и принятие законов только после одобрения Государственной думой. Правда, император имел право разогнать Думу, которая откажется принять нужный ему закон, что, как я помнил, Николай Второй и будет делать на свою голову, пока, оставшись без трона, не получит пулю в нее. До одесситов эта новость дошла во второй половине дня. Во вторник занятия в Императорском Новороссийском университете отменили, потому что все, студенты и преподаватели, начали праздновать победу над самодержавием. По городу расхаживали толпы с хоругвями, иконами, имперскими или красными флагами, распевали «Боже, царя храни!», поздравляли друг друга с освобождением от гнета. При этом больше всех радовались те, кто по службе занимался угнетением.

К вечеру начались погромы. В первую очередь били студентов и гимназистов с красными лентами, большинство из которых были ашкенази. Постепенно погромы переместились в районы, где жил средний класс. Нищие ашкенази никому не мешали, а богатых охраняли отряды самообороны. Не сомневаюсь, что это был ответ на погром в порту. «Православный» капитал возвращал отнятое у него летом. Толпы идиотов, подстрекаемые обеими сторонами, уничтожали и грабили друг друга, но осенью православные оказались более организованными. Пострадавшие летом сделали правильные выводы, провели работу над ошибками, лучше подготовились к схватке. К тому же, власть была на их стороне. Если в июне полиция и армия сперва бездействовали потому, что были захвачены врасплох, растерялись, не сразу поняли, что надо предринять, то в октябре самоустранились намеренно. Подозреваю, что был договорняк «православного» капитала с властью, тем более, что четкой границы между ними не было, и чиновники высокого ранга заодно являлись акционерами многих успешных компаний.

Во вторник утром я отвез Стефани в ее меблирашку и заглянул в университет. Не поучусь, так позавтракаю. В чайной было малолюдно. За дальним столиком сидел Игнат Картузов, доедал принесенный с собой бутерброд с брынзой, запивая купленным здесь чаем. Я заказал половому большую тарелку бургеров и подсел к новому приятелю.

— Думаешь, сегодня будут занятия? — спросил его.

— Вряд ли, — ответил он. — Зашел сюда по пути. Мне предложили охранять магазин колониальных товаров на Греческой. Платят по три рубля в день.

— Бывшие друзья подогнали заработок? — поинтересовался я.

— Какие они мне друзья⁈ Сначала убийцу подсылают, а как припекло, сразу предложили помириться, чтобы охранял их, даже наган обещали подарить! — злобно произнес он.

— Наверное, дом какого-нибудь богатого еврея предлагали защищать? — задал я вопрос.

— Нет, свои дома они сами охраняют, а мне предложили побыть до конца погромов в Бессарабско-Таврическом банке. Обещали снабжать едой и платить по десять рублей в день. Послал их к чертовой матери! — довольно эмоционально поведал Игнат Картузов наверное, потому, что оказался на растяжке между червонцем и трешкой в день.

— Неужели в банке нет собственной охраны⁈ — удивился я.

— Была, но перевели ее на защиту домов хозяев. За свою жизнь они трясутся больше, чем за деньги! — рассказал он.

Подошел половой, расставил мой заказ. Я подвинул тарелку с бургерами на середину стола, предложил собеседнику угощаться, что тот с радостью и сделал.

— Как учеба? — налив ему и себе чая, сменил я тему разговора.

— Потихоньку. Хожу на лекции, делаю вид, что записываю. Преподавателям это нравится. На самом деле мне записывать не надо, память хорошая. Иногда слово в слово повторяю то, что услышал на лекции несколько месяцев назад, — похвастался Игнат.

— Это здорово! Мне бы такую! — похвалил я.

Обычно к началу лекция возле главного входа собираются студенты. Сегодня всего пара человек тусовалась, наверное, первокурсники. Поняв, что занятий не будет, я подвез Игната Картузова до большого магазина заморских специй и пряностей на Греческой рядом с базаром и приказал Павлину ехать в Александровский парк.

День был теплый, и Станислав Цихоцкий играл в бильярд на открытой террасе с каким-то таким же расфуфыренным пижоном. Я кивнул ему и молча прошел в закрытый зал, пустой, где велел пожилому официанту принести кружку немецкого пива.

— Санценбахера или «Клестер браун» Енни? — задал он уточняющий вопрос.

— Енни, — ответил я, хотя основатель этого завода был швейцарцем.

Если центральна часть парка ассоциируется у меня с вином, то эта — с пивом. При советской власти в начале улицы Энгельса, ныне Маразли, будет пивной бар без названия. Мы частенько забегали туда с самоподготовки и по выходным дернуть кружку, а перед баней, расположенной в Сабанских казармах, куда нас водили раз дней в десять, затаривались в банку трехлитровую, чтобы распить после процедуры омовения. Располагался пивной бар в полуподвале, куда вели три ступеньки, поэтому трезвые называли его «Раз, два, три», а пьяные — «Раз-з-з!».

Поляк подошел минут через пять и тоже заказал пиво Енни.

— Есть одно интересное место. Ночью там не должно быть охраны, а если будет, попробую решить вопрос, — сообщил я. — Надо будет сперва открыть входную дверь.

— Открыть смогу, а насколько быстро — зависит от замка, — предупредил он.

— И нужен надежный извозчик. Можно взять того же, что в прошлый раз, но придется делить на четверых и ему десятую часть, а так на двоих разобьем, — выдвинул я второе условие.

— Знаю толкового хлопака, мой краян (земляк), работает извозчиком на хозяина. Хочет вернуться домой, как только денег заработает, — сказал Станислав.

Мы договорились, где и когда встретимся, после чего я вернулся домой. В обед съездил в ближайший ресторан, после чего отпустил Павлина. Вечером позвонил Стефани. В Одесских женских педагогических курсах тоже отменили занятия. Девицы сидели по домам, боясь попасть под раздачу. Я сказал, что вечером ездить опасно, что заберу ее к себе завтра утром, а сейчас пусть не выходит из комнаты, хотя на еврейку не похожа и в центре Одессы погромов нет.

76

Бессарабско-Таврический земельный банк располагался в двухэтажном здании на улице Херсонской, дом двадцать пять, рядом с Императорским Новороссийским университетом. Ночью это довольно тихое место, а сейчас и вовсе безлюдное и темное. Газовые фонари не горели на всех улицах южнее Преображенской. Наверное, потому, что юго-восточнее, в кварталах рядом с Молдаванкой, время от времени стреляли из короткостволов и иногда из охотничьих ружей. Шел интенсивный передел собственности, сопровождавшийся расчисткой жизненного пространства. Пока ехали сюда со Старой Порто-Франковской, где подобрали меня, не увидели ни одного полицейского, не встретили ни одного казачьего разъезда. Значит, управа дала добро.

Извозчик высадил нас напротив главного входа в банк и поехал дальше, чтобы вернуться через пятнадцать минут. Так и будет приезжать сюда с противоположной стороны каждые четверть часа, стоять пару минут возле соседнего дома и отправляться на следующий круг.

Дверь главного входа имела два врезных замка. Пока Станислав Цихоцкий ковырялся в них, я стоял рядом с парабеллумом в правой руке и двумя саквояжами (второй — извозчика) в левой. Поляк справился с замками минут за пять. Запоров типа щеколды, бруса не предусмотрели. Видимо, расчет был на внутреннюю вооруженную охрану, которая этой ночью отсутствовала. Видимо, директор банка счел ее ненадежной, способной открыть дверь грабителям, как это случилось с банкирской конторой Бродского. Я вставил в массивную бронзовую дверную рукоятку ножку стула, принесенного из операционного зала. Теперь с улицы ее не смогут открыть без помощи лома.

Внутри было темно, тихо и воняло кошачьей мочой. Сегодня банк не работал, поэтому, видать, и не делали уборку. Я зажег свечу и отправились искать дверь в подвал. Нашли не сразу. Сперва Станислав открыл отмычкой дверь в большую кладовую с деревянными стеллажами, на которых лежали папки с какими-то документами, разглядывать их некогда было. Во второй раз вышли в коридор, который вывел к двери во двор. В подвал попали неприметную, за которой, как я думал, находится кладовка для инвентаря уборщиц. Каменная лестница в два пролета спускалась к массивной металлической двери с двумя врезными замками. Станислав провозился с ними минут десять. За ней была решетчатая — еще минут пять. Дальше было прямоугольное помещение с двумя однотипными двустворчатыми несгораемыми шкафами той же фирмы, что и купленный мной.

— Работал такие? — спросил я поляка.

— Да, — коротко ответил он, зажег две свечи, установил их на полу у краев ближнего сейфа, расстелил между ними узкий прямоугольный кусок белой хлопчатой ткани, на которую принялся выкладывать инструменты, как хирург перед операцией.

Движение были четкие, инструменты ложились на одинаковом расстояниидруг от друга.

Я поднялся наверх и сел на принесенный из операционного зала стул там, откуда мог просматривать дверь главного входа и коридор к черному. Свечу потушил. С темнотой я на ты и она со мной тоже. В крови все еще бушевал, постепенно затухая, адреналин, который выплеснулся, когда открывали входную дверь. Если бы внутри была охрана, пришлось бы стрелять. В лучшем случае не на поражение, только отпугнуть, чтобы у нас было время убраться подальше, а в худшем кто-то бы погиб из-за того, что мне стало скучно вести жизнь богатого студента.

Станислав Цихоцкий провозился часа два с половиной, но открыл оба несгораемых шкафа, причем в каждый был из двух автономных половин. В ближнем одна половина, меньшая, была пустая, а во второй лежали пачки купюр от пятидесяток и ниже. Видимо, все самое ценное спрятали в другом месте и это не соседний сейф, потому что тот был заполнен ценными бумагами: акциями, облигациями, закладными…

— М-да, ждал добычу побогаче, — огорченно молвил я.

— Эта тоже хороша, — не согласился поляк.

После чего приступили к разделу добычи. Ценные бумаги не интересовали нас. Начали с крупных купюр: это мне, это тебе, а каждая десятая — извозчику. Пачек оказалось больше, чем смогло влезть в наши саквояжи, но остались пачек сорок купюр по три рублю. Насовали себе в карманы и накидали, не считая, в саквояж извозчика, увеличив его долю примерно на четверть. Всего унесем около ста десяти тысяч.

— Может, найдем мешок и сложим в него, а потом поделим? — предложил Станислав Цихоцкий.

— Не будем жадничать. С саквояжами мы путешественники, которые едут на железнодорожный вокзал или с него, а мешок будут выглядеть подозрительно, — сказал я.

— Тогда уходим? — предложил он.

До прибытия извозчика оставалось двенадцать минут.

— Сможешь быстро открыть дверь черного хода и закрыть оба замка входной двери? — спросил я и объяснил: — Хочу сделать мышеловку, перекинуть подозрение на других.

— Запросто! — усмехнувшись, произнес поляк.

Взяв несколько пачек купюр, я раскидал их от открытых сейфов по лестнице в подземное хранилище до двери черного входа, с которой Станислав справился играючи и по моему указанию оставил приоткрытой, чтобы дворник или любой другой человек увидел это, заглянул внутрь и поиграл в казаки-разбойники, только стрелочками будут деньги.

Мы вышли на тихую темную улицу в тот момент, когда на ней послышался цокот копыт. Пока Станислав Цихоцкий закрыл дверь на оба замка, я вышел на проезжую часть и тихо свистнул. Громко все равно не умею. Извозчик услышал меня и подъехал как раз в тот момент, когда его земляк закончил работу. После чего на средней скорости поехали на север.

Меня высадили на Старой Порто-Франковской возле тропы, которая вела к морю. С саквояжем в одной руке и пистолетом в другой пошел по верхней части склона к даче «Отрада». Внизу время от времени лаяли собаки, учуявшие меня. В домах, которые они охраняли, не светилось ни одного окна. На даче тоже все спали, включая дворников, хотя управляющий днем распекал их, чтобы всю ночь не смыкали глаз, защищали квартирантов, среди которых не было ни одного ашкенази. Железная калитка открылась и закрылась без скрежета и скрипа. Днем я смазал замок и петли, как и на входной двери в свою квартиру.

Как говорят дети, чик-чик — я в домике. Меня не взяли с поличным, значит, шансов отправиться в Сибирь намного меньше. Кстати, сейчас заключенные, дав честное слово, что не сбегут, могут ехать туда на извозчике и ночевать в гостиницах, оплачивая из своего кармана.

77

В пятницу двадцать второго октября в Одессе опять ввели военное положение. Листовки об этом были развешаны утром по всему городу. Войскам давалось право открывать огонь без предупреждения по всем вооруженным людям, как погромщикам, так и отрядам самообороны. В городе сразу стало непривычно тихо.

В понедельник я приехал в университет на лекции, уверенный, что их не будет. Ошибся. Все преподаватели прибыли на свои рабочие места, но студентов было мало, и ни одного ашкенази. Щенячий восторг, охвативший всех после выхода императорского манифеста, сменился испугом, растерянностью. До многих дошло, что революция — это в первую очередь смерть, и не им решать, кого она выберет.

После первой лекции я отправился на практическое занятие в Геологическом кабинете, который располагался в соседнем корпусе. Во дворе увидел Игната Картузова, курившего в компании двух четверокурсников. Я тормознулся, поздоровался с ними.

— Обсуждаем, кто и как обчистил Бессарабско-Таврический банк, — сказал Игнат.

— А его ограбили⁈ Надо же! — изобразил я искреннее удивление. — И много взяли?

— Говорят, что только наличными миллион двести тыщ и ценных бумаг еще на три миллиона, — ответил сухощавый малый в старой студенческой форме.

— Кто-то из служащих банка дал им ключ от двери черного хода, а дворник провел к ней. За это ему, простофиле, заплатили именными облигациями на сто тысяч! — весело улыбаясь, добавил второй, полноватый и одетый в темно-коричневый костюм-тройку из не самой лучшей ткани.

— Не было там миллиона наличными. Банк никогда столько не хранил, боялись ограблений, — возразил Картузов.

— Если все было застраховано, значит, украли именно столько, как говорил нам профессор Палаузов! — шутливо произнес сухощавый.

— Я тоже подумал, что это инсценировка, чтоб страховку получить, и полиции это сказал, — поддержал его Игнат.

— Охранять в банк в тот день должен был ты, — напомнил я.

— Ночью ограбили, — поправил он и добавил: — Теперь понятно, почему мне предлагали по десять рублей за каждые сутки.

— Целую десятку⁈ И ты отказался умереть за такие деньги⁈ — подначил полноватый.

— И попытались повесить на меня это дело. Вчера утром полиция вломилась в комнату, разбудила. Я отсыпался после четырех суток дежурства. Теперь хозяйка комнаты смотрит на меня, как на преступника. Хорошо, что было алиби — не подкопаешься: всю ту ночь провел в магазине, есть свидетели — охранники из соседних; мы выходили в общий двор покурить, поболтать. Фараоны, когда услышали это и узнали, что я на юридическом учусь, сразу отвалили, — рассказал Игнат Картузов.

— У подозреваемого было железное алиби: во время вменяемого ему преступления он грабил банк в другом городе, что подтвердили свидетели, — пошутил сухощавый.

Геологию преподавал магистр, исправляющий должность экстраординарного профессора Ласкарев Владимир Дмитриевич, тридцатисемилетний худощавый высоколобый мужчина, лохматые усы которого были длиннее бородки клинышком. Одевался в темные костюмы-тройки, застегивая пиджак только на верхнюю пуговицу, и белые рубашки со стоячим воротником и черным галстуком-бабочкой. Лекции читал с некоторой заунывностью, отчего клонило в сон не только меня. Оживлялся, когда брал в руки какой-нибудь минерал, словно подзаряжался от него. Заметно было, что работа в поле ему интереснее, чем преподавание.

Во время первого занятия в кабинете я остановился перед шкафами со стеклянными дверцами, в которых на наклонных полках были разложены по ячейкам минералы. Узнал те, из которых когда-то добывали медь. Открыв дверцу, взял зеленый кусочек малахита, сросшегося с медной лазурью.

— Знаете, что это такое? — послышался за моей спиной голос профессора Ласкарева.

Я ответил и добавил:

— Из обоих добывают медь.

— Правильно, только лазурь имеет научное название азурит, — произнес он. — А что скажите об образцах, которые лежат рядом с ними?

— Они все содержат медь, но знаю только ненаучные названия двух — медного колчедана и медного блеска, — показав на эти два минерала, ответил я.

— Халькопирит и халькозин, — подсказал он. — Бывали на медных рудниках?

— Только, как любопытный турист, — соврал я.

— Это лучше, чем ничего! — шутливо похвалил преподаватель.

Он начал выделять меня из студентов первого курса, а после того, как подарил профессору два сравнительно свежих номера журнала «Бюллетень Французского геологического общества», и вовсе назначил в фавориты, то есть я обязан был первым отвечать на его вопросы. Это было не трудно, потому что тему следующей лекции он сообщал в конце предыдущей, и я читал ее в учебниках. Плюс знания из будущего и прошлого. Все-таки я много чего насмотрелся и чему научился, скитаясь по эпохам и континентам.

78

У каждого этноса, как и у человека, есть свои сильные и слабые стороны. Если он жив, значит, они сбалансированы. Находится этнос среди других, имеющих собственный набор достоинств и недостатков, и вступает с соседями в разные виды отношений: если базовые принципы дополняют друг друга, то происходит слияние, если дополнение частичное — разные промежуточные варианты сосуществования в зависимости от степени совместимости, если нет — конфликт, который в конечном итоге заканчивается уничтожением или вытеснением более слабого. Еврейский этнос — рациональный интровертный. Главный базовый принцип чисто женский — нацеленность на накопление материального богатства любым способом, кроме слишком рискованных для жизни, своей и, что важнее, собственных детей, ради которых и стараются, и пониженное стремление к власти, предпочтение роли теневого лидера. Для этого веками отработана система воспитания и образования, которому уделяют повышенное внимание. Еврей — в семье не без урода — может быть шлемазлом, но образованным шлемазлом. Когда их историческую родину захватили арабы-мусульмане, иррациональный эстравертный этнос, часть евреев слилась с ними, приняв мусульманство и позже получив название палестинцы, а остальные или подчинились, изолировавшись, или разбрелись по миру.

Те, кто оказался в Западной Европе, где обитали рациональные этносы, заточенные на власть и материальные ценности, вступили в разной степени полезное для обеих сторон сожительство, признавая верховенство аборигенов, но конкурируя за жизненные блага и не сливаясь. Как покажет популяционная генетика в двадцать первом веке, тридцать-сорок процентов (показатель явного доминирования) сефардов, как их назовут, будут относиться в гаплогруппам J, то есть останутся прямыми наследниками иудеев. Они будут чисто по-женски, бережно относиться к странам, которые их приютили, соблюдать законы, когда слишком опасно поступать иначе, богатею немного быстрее, чем аборигены. Время от времени будут наглеть, покушаясь на власть или действую слишком уж беспринципно, за что будут биты, но по большому счету сосуществование будет взаимовыгодным. Даже Гитлер не будет убивать их: богатым разрешит выкупиться и уехать, а бедных закроет в трудовых лагерях, где, работая на благо рейха, дотянут до конца войны. Уничтожать будут тех, кто живет в Восточной Европе, причем руками аборигенов. Немцы в расстрелах участия не принимали, но и не запрещали делать это своим холуям.

Та ветвь, которая окажется в Восточной Европе и Азии, где преобладают иррациональные этносы, получат название ашкенази. Во время скитаний они будут сильно метисироваться, добравшись до двадцать первого века только с тремя процентами представителей гаплогруппы J, из-за чего сефарды не будут пускать их в свои синагоги, даже в те времена, когда еще не было популяционной генетики, видимо, почуяв инстинктивно, что это чужие, несмотря на общую религию и систему воспитания. За время скитаний ашкенази позаимствуют у соседей чисто мужской недостаток — стремление к доминированию, экстравертность, но без противовеса в виде ответственности за того, кого подчинил. Получилась активная лесбиянка, заточенная на завладение материальными ценностями. Там, где ей удавалось, не обязательно напрямую, прорваться к власти, навязать свои ценности (Хазария, Польша), образовывалась этническая химера: оба этноса, подхватив от напарника вирус, от которого не имели иммунитета, начинали производить манкуртов с качествами обоих, не обязательно, но чаще действовавших во вред себе и другим. Будущие обитатели кибуц тоже выродки, но взявшие только «положительные» противовесы и потому не такие опасные для окружающих. Хотя, кто знает⁈ Может, со временем они помогут уничтожить сразу всех. Страна заливалась кровью, самоуничтожалась, разваливалась, становясь легкой добычей соседей, а ашкенази, пользуясь пожаром, грабили ее, после чего, если успевали, оставляли там потомство, свое и чужое, на самоуничтожение и перебирались с добычей в другую, чтобы при первой возможности повторить успех.

В Российской империи тоже почуяли в ашкенази врага, поэтому обложили их всяческими ограничениями, начиная от черты оседлости и заканчивая квотами на прием в высшие учебные заведения. Пришлые стали местечковым мелким бизнесом и пролетариатом. Если кому-то удавалось разбогатеть, пробиться в купцы первой гильдии, или получить высшее образование, с него снимали ограничения. Система работала до тех пор, пока капитализм не набрал обороты. Активная лесбиянка накопила силы и начала прорываться к власти, средствам массовой информации. Иррациональному пассивному русскому этносу, для которого духовное выше материального и даже жизни, начали навязывать культ богатства любой ценой. В обмен молодые ашкенази получили презрение к деньгам и жизни, с которыми можно и нужно расстаться ради идеи. Манкурты обоих этносов слились в едином порыве, образовалась этническая химера — и понеслось.

Как я знал, в результате их действий Российская империя рухнет, а на ее месте образуется из-за большого количества не желающих обогатиться самим и позволить это сделать другим религиозная антисистема, коммунистическая, которая первым делом примется уничтожать манкуртов, в результате чего потеряет энергия, развалится и зайдет на второй круг этнической химеры в лихие девяностые, но сравнительно быстро вылечится и вернется к своим базовым ценностям. Ашкенази с награбленным разбегутся по другим странам и, где почуют слабину (Украина, США, Израиль; может, и еще где, не увидел, убыл раньше), примутся за дело. Если в стране девизами стали обогащение любой ценой, отказ от традиционных ценностей, своего этноса, сексуальные девиации, то скоро она умоется кровью и будет разграблена.

До начала декабря в Одессе был период малозаметного бурления. Богатые ашкенази, кто поумнее, поняв, что скоро грянет, и они потеряют больше, чем получат, отправились в более спокойные страны, в основном в США и Западную Европу. Оставшиеся без их денежной подпитки манкурты разных национальностей и мастей приуныли и притихли. Потом их, видимо, начали подкармливать те, кто считал, что недостаточно богат, и собирался нажиться во время пожара. Оружие в магазинах раскупалось, как горячие пирожки. Ходили слухи, что в город постоянно прибывают контрабандой наганы и винтовки, запрещенные к продаже населению.

В это время в Севастополе эпилептик-шизофреник с манией величия, как установила медицинская комиссия за несколько лет до того, трижды уволенный с флота, как по болезни, так и за поступки, порочащие честь офицера (украл и пропил судовую кассу — две с половиной тысячи рублей, но дядя-сенатор отмазал от тюрьмы), лейтенант запаса Шмидт, нарядившись в мундир капитана второго ранга, объявил себя командующим Черноморским флотом и поднял мятеж на крейсере «Очаков». Большевики сделают из него символ революции тысяча девятьсот пятого года. Какая революция, такие и символы, а какая при коммунистах будет власть, такими станут и дети лейтенанта Шмидта, официально женатого на петербургской проститутке. Впрочем, дети будут не его, как стригущие лохов в СССР, так и — утверждают злые языки — рожденные супругой.

Шестого декабря анархисты кинули три бомбы в людей, собравшихся на Соборной площади отметить тезоименитство (именины) царя. Было убито и ранено шестнадцать человек, включая одного из террористов Якова Брейтмана, который не успел метнуть бомбу достаточно далеко. Бессмысленная жестокость, не оправдываемая ни христианством, ни иудаизмом. Двенадцатого числа началась всеобщая забастовка. Агитаторы убедили люмпен-пролетариат, что повышать зарплату и уменьшать рабочий день им обязаны через каждые несколько месяцев. Семнадцатого в кофейню Либмана анархисты закинули пять бомб, убив и ранив почти пятьдесят человек, обычных обывателей, не имеющих никакого отношения к власти. Сидели себе люди, пили кофеек, ели пирожные, а тут какие-то уроды решили, что имеют право решать, кому жить, а кому умереть или стать калекой. Террористов сразу поймали. Ими оказались молодые ашкенази, уверенные, что они анархисты. Их примеру последовали другие. Взрывы продолжали греметь по всему городу. У манкуртов, застрявших в переходном возрасте и борьбе с родительской тиранией, появился новый и такой громкий способ доказать свою значимость.

79

Первый семестр закончился как-то быстро, а даже разогнаться не успел. Может быть, потому, что учиться было легко. В последнюю неделю почти все преподаватели закрыли осеннее полугодие студентам, которые часто ходили на лекции, ничего не спрашивая. На первом курсе таковым было большинство. Еще боятся сачковать и не умеют решать вопросы с инспектором, который отмечает посещаемость, но не всегда и не всех прогулявших. Цена вопроса — от двугривенного.

Исключениями стали два преподавателя. Первым был ординарный профессор математики Слешинский Иван Владиславович, пятидесятиоднолетний польский шляхтич из Киевской губернии. Он отличался способностью ходить по коридорам на автопилоте, с затуманенными глазами, быстро и без нарушения правил дорожного движения ускользая от столкновений в самый последний миг. Носил очки в золотой оправе, хотя в моде сейчас пенсне. Одевался дорого и при этом как-то не то, чтобы неряшливо, но не покидало впечатление, что он по ошибке натянул чужой костюм. Задав студентам вопрос, поглаживал большим и указательным пальцами правой руки, испачканными мелом, русые усы и короткую бородку, из-за чего они частенько были белыми. Он устроил всем студентам, пришедшим на последнюю лекцию, небольшую контрольную, посадив нас в первых рядах и раздав старые, потертые карточки с заданиями, которые у соседей не совпадали.

— Кто закончит, сразу сдает работу вместе с книжкой для записей. Правильное решение закрывает полугодие, — сказал профессор Слешинский.

Задачи были на уровне восьмого-девятого класса советской школы. Я пощелкал их на раз-два и первым подошел к столу. Профессор читал немецкий «Журнал по чистой и прикладной математике», который обычно называют «Журналом Крелле» по фамилии основателя. Слешинский перед защитой докторской диссертации стажировался в Берлинском университете.

— Уже⁈ — произнес он удивленно, после чего перевел взгляд с текста на меня и поразился еще больше.

На его лекциях я вел себя скромно, вопросы не задавал, записи не делал, потому что материал знал. Иногда даже читал книги по другим предметам.

Профессор Слешинский пробежал взглядом решения, кивнул, после чего резко макнул, чмокнув, ручку с темно-синим древком в белую чернильницу с темно-синими чернилами, посмотрел с неодобрением на перо, которое мне показалось нормальным, и сделал корявую запись в моей зачетке.

— Думал, что математика вас абсолютно не интересует, — произнес он, возвращая ее открытой, потому что чернила еще не высохли, а промокательной бумаги у него с собой не было.

Надо же, а я был уверен, что он не замечет, сколько в аудитории студентов и есть ли они вообще.

— Неинтересен этот уровень, — сказал я.

— Понятно! — улыбнувшись и кивнув, молвил он.

Вторым исключением стал ректор института Занчевский, преподававший основы механики. В начале семестра к нему записались тринадцать человек, включая меня, а после избрания ректором — еще человек тридцать. Двенадцати из первых он зачел осеннее полугодия сразу, а меня, тринадцатого апостола, назначил Иудой, заставив сдавать с теми, кто посетил не все его лекции. Бо́льшая часть их сдрыстнула, чтобы подготовиться и сдать позже, во втором полугодии. Я подождал, когда он коротко опросит и аттестует остальных, чтобы не стали свидетелями нашего разговора. По большому счету мне плевать, зачтет он мне семестр или нет, У меня и так хватает дополнительных предметов. За один, не самый интересный для меня, перестану платить. Сев отвечать, почувствовал, что настолько не нравлюсь ректору, что ему приходится сдерживаться, чтобы не лишить зачета без причины.

Профессор Занчевский начал с простого — материальной точки. Я ответил. Предыдущим студентам этого хватало, чтобы получить зачет. Мне задали следующий вопрос о системе материальных точек

Поняв, что вопросов будет много, сказал:

— Господин ректор, я могу ответить и на этот вопрос, и на все следующие, но стоит ли нам терять время? Вы хотите меня завалить, поэтому считайте, что я не знаю тему. Для диплома первой степени мне хватит других зачтенных предметов.

Он смутился, слегка покраснев, и произнес фальшиво:

— С чего вы взяли, что хочу завалить⁈

Я не стал отвечать.

— Пытаюсь понять, почему вы, молодой и неглупый человек, выступаете против изменения существующей… формы правления? — нашелся он.

— Может, потому, что знаю, чем все закончится? — задал я встречный вопрос.

— И чем, по вашему мнению? — чисто по-одесски повторил ректор мой маневр.

— Русским бунтом, бессмысленным и беспощадным, в сравнение с которым трагедия в кофейне Либмана покажется детской шалостью, — ответил я.

Этот террористический акт сочли слишком жестоким даже самые отъявленные революционеры.

— Я прожил пять лет во Франции, бывал в Голландии, Англии. Для меня республиканский строй, свобода и равенство сословий, национальностей, вероисповеданий и полов естественны. Но я знаю, как проходили революции в этих странах, и предполагаю, что в России все будет намного кровавее, поэтому выступаю за постепенное, мирное изменение существующего строя, — продолжил я.

— На это уйдет слишком много времени, а изменения нужны прямо сейчас. Надеюсь, что все будет не так, как вы предполагаете, — уверенно заявил он.

— Да-да. Выйдут люди в белом и чистыми руками разгонят черные силы… — подсказал я. — Не мне объяснять вам, ученому-механику, насколько опасны теории, которые противоречат аксиомам, полученным практическим путем.

После моих слов взгляд его потерял враждебность, хотя сомневаюсь, что переубедил оппонента. Если бы не советский бэкграунд, мы были бы соратниками, но, к счастью, у меня таки есть, на что облокотиться.

— Что ж, будущее покажет, кто из нас прав! — оптимистично произнес ректор Занчевский и зачел мне полугодие со словами: — За умение отстаивать свою точку зрения.

Интересно, вспомнит ли он мои слова, когда победившая революция поведет на расстрел этого вечного борца за справедливость, или к тысяча девятьсот тридцать седьмому году поумнеет и угомонится?

80

Сидеть в Одессе во время зимних каникул у меня не было желания. Каждый раз, заходя в ресторан, я выбирал столик рядом с укрытием, чтобы успеть спрятаться, если очередные придурки решат закинуть в зал пару бомб. Затем стал посещать только те, где были кабинеты. Так выходило дороже, зато спокойнее. Стефани и Вероник Соколовых я отправил в Кишинев к маме, а сам уехал первым классом в Санкт-Петербург, чтобы там пересесть на «Северный экспресс» до Парижа. Оттуда собирался отправиться в Альпы, чтобы покататься на лыжах и заодно положить бо́льшую часть украденного в Бессарабско-Таврическом банке на счет в каком-нибудь швейцарском. Правда, понятия не имел, развит ли сейчас зимний туризм. Если нет, прокачусь по Европе. Все интереснее, чем во время еды ждать, когда подадут бомбу.

Вагон первого класса был заполнен всего на четверть. Перед Рождеством путешествовали только по крайней надобности. Кстати, в Западной Европе, которая живет по Григорианскому календарю, оно уже прошло. Там встречают Новый год. Так что мне предстоит путешествие на несколько дней в будущее, а потом возвращение в прошлое. Будет материал для романа о попаданцах во времени.

В вагоне-ресторане по случаю поста подавали только постные блюда. Впрочем, рыбу сейчас употребляют часто и готовить ее умеют очень хорошо. Попробовал первый раз в жизни солянку московскую рыбную и винегрет из осетрины. Такое себе, на любителя.

Когда отъезжал из Одессы, там еще не было снега, а в Черкассах уже лежал тонким слоем, который становился все толще по мере продвижения на север. Отвык я от настоящих зим. В вагоне было тепло, а в начале ночи, когда проводники основательно протапливали печь березовыми дровами, становилось душновато.

В Санкт-Петербург падал колючий снег. Резкий, пронизывающий ветер умудрялся забраться под высокую стеклянную крышу, гоняя мелкие снежинки по перрону, иногда закручивая в воронки. На вокзале полно полицейских. Из газет я знал, что в столице тоже постоянно взрывают бомбы где попало и расстреливают чиновников. Возле вагона первого класса стоял мужик с густой бородой-лопатой, облаченный в черные шапку и шинель с бронзовыми пуговицами в два ряда и вышитым желтыми нитками на левой стороне груди адмиралтейским якорем, над которым полукругом слово «Большая», а под ним — «Северная».

— Желаете остановиться в лучшей гостинице столицы-с? — обратился он ко мне. — Доставим омнибусом.

Гостиниц Санкт-Петербурга я не знал. Предполагал, что извозчик отвезет в самую дорогую и самую лучшую.

— В ней есть электричество, телефон, горячая вода? — задал я встречный вопрос.

— Обижаете, господин хороший! — воскликнул он. — У нас есть всё и даже больше!

Мне стало интересно, что такое «больше всего», поэтому произнес весело:

— Уговорил!

— Ванька! — крикнул зазывала в шинели стоявшему неподалеку носильщику с тележкой, кривоногому, словно долго ездил на ней верхом. — Возьми багаж господина и отвези к нашему омнибусу!

Других постояльцев он не нашел, поэтому двуконный омнибус с кожаными сиденьями повез меня одного в гостиницу «Большая северная», которая располагалась на Знаменской площади, в будущем Восстания, напротив Московского вокзала. В годы советской власти ее переименуют в «Октябрьскую». Я как-то по наивности собрался переночевать в ней, но для простых смертных свободных номеров не было.

Сейчас она намного шикарнее. По обе стороны от входного тамбура по чучелу медведя, вставших на задние лапы. Стены в фойе с лакированными дубовыми панелями. Мраморный пол застелен коврами. Хрустальные люстры, надраенная бронза, кожаные диваны и кресла, картины в рамах под золото… На ресепшене три вышколенных мужчины в черных костюмах-тройках, белых рубашках и желтых галстуках-бабочках. На левой стороне груди вышит желтый вензель «СБ» по бокам от адмиралтейского якоря. Я выбрал номер из спальни и кабинета на третьем этаже за два рубля девяносто пять копеек в сутки.

Старший портье с набриолиненными, поблескивающими, тщательно уложенными, черными волосами, получив мой паспорт, поинтересовался:

— Как долго прогостите у нас?

— До утра. Поеду «Северным экспрессом» в Париж, — ответил я.

Этот поезд уходил из Санкт-Петербурга по средам и субботам в восемь утра. Завтра суббота.

— Можем забронировать место, — предложил он.

— Будьте так любезны, одноместное купе, — согласился я, потому что собирался спросить, можно ли где-нибудь поблизости купить билет или придется ехать на Варшавский вокзал.

Портье записал мою фамилию и вернул паспорт:

— Регистрировать не будем, — после чего проинформировал: — Омнибус на Варшавский вокзал отправится в семь часов, будут еще два пассажира, — и спросил: — Во сколько вас разбудить?

— В шесть тридцать. Завтракать не буду, — ответил я.

Номер был круче, чем в «Лоскутной» или «Рице», потому что при всех равных на полу лежал красный бухарский ковер и в туалете имелось мраморное биде рядом с унитазом. Шляться по улицам в компании с вьюгой и бомбистами я не хотел, поэтому до ужина почитал свежие газеты, доставленные по моему звонку в номер: «Санкт-Петербургские ведомости», «Петербургская газета», «Русский инвалид», «Земледельческая газета», «Новое время» (утренний выпуск).

На ужин в ресторане гостиницы съел суп из раков, форель финляндскую натуральную, заливное из ершей и на десерт мороженое. Обслуживал меня сутулый официант в черном фраке, в котором напоминал скворца со сломанными крыльями. В зале играл оркестр из трех скрипачей, виолончелиста и пианиста. За длинным столом гужбанила компания из одиннадцати мужчин не старше сорока, скорее всего, молодая поросль капиталистов. Вели себя, скажем так, очень раскрепощено. О таких сейчас говорят, что они едят спаржу с ножа.

Утро меня разбудили по телефону. Я быстро побрился, умылся, оделся, запаковал вещи и спустился на лифте в фойе. Там уже ждала семейная пара, хотя семи часов еще не было, с которой должен был ехать в омнибусе. Оплатив приготовленный заранее счет, я потарахтел с ними по булыжным мостовым, освещенным газовыми фонарями, на Варшавский вокзал.

Билет на мое имя был выписан, осталось только заплатить за него сто сорок пять рублей. Сдал чемодан в багажный вагон минут за двадцать до отправления. На этом поезде перестают принимать за пару минут, чтобы приемщик усел выписать квитанцию и закрыть дверь. Кондуктор был русским в зеленой форме железнодорожника, а стюард — француз по имени Поль в коричневых тужурке и штанах. В тамбуре первого вагона у дальней двери лежали аккуратно сложенные, березовые поленья. В коридоре и купе с белыми карточками на дверях, заполненными на русском и французском языках, было тепло. Я приказал Полю принести чай и пару бутербродов с соленой осетриной после того, как поезд тронется, после чего переоделся в темно-синий кашемировый халат и завалился на диван, чтобы при свете электрической лампы прочитать купленный на вокзале вчерашний вечерний выпуск газеты «Новое время». Радио и телевизоров пока нет, так что вторым после сплетен источником информации являются печатные издания.

Главной новостью было убийство начальника уголовного отдела полицейского участка, не имевшего никакого отношения к политике. Шестеро манкуртов, вооруженных револьверами, вломились вечером в квартиру и, несмотря на плачь и уговоры жены и трех детей, вывели его во двор и расстреляли. Надо полагать, это заметно приблизило свободу, равенство и братство.

81

В Париже я переночевал в отеле «Риц», где меня не забыли, предложив поселиться в том же номере. Утром отправился на Лионский вокзал, не позавтракав, потому что проснулся поздно. В итоге приехал на извозчике раньше времени. Вокзал новый. Построен, как и Эйфелева башня, к Всемирной выставке в тысяча девятисотом году. На углу башня с часами, похожая на Биг Бен. Для пассажиров первого класса была отдельная касса, у которой ни одного человека, в отличие от расположенной рядом для второго, в которую была небольшая очередь. Я купил билет до Лиона за тридцать четыре франка. Кассир, пожилой мужчина в пенсне, проинформировал меня, что для пассажиров первого класса отдельный, комфортный зал ожидания, вход в который по предъявлению билета. Я не рискнул проверить это, пошел в бистро, чтобы выпить чая. Есть легенда, что название заведения получили, благодаря русским солдатам, которые во время оккупации Парижа в тысяча восемьсот четырнадцатом году подгоняли официантов «Быстро! Быстро!». Рядом был большой ресторан, но там все будет степенно и долго. Заказав бармену чай без молока и пару круассанов, сел за столик, открыл утренний номер «Фигаро», купленный за полфранка, потому что мельче монет не было, а от сдачи отмахнулся, у вихрастого пацаненка в клетчатой кепке и коротковатом темно-сером пальтишке, торговавшего, громко зазывая покупателей, газетой с руки перед входом в вокзал.

Через пару минут зашла миловидная брюнетка лет шестнадцати в красной шляпке с черной лентой на тулье и стареньком, но выглядевшем на ней элегантно, красном, длинном пальто с черными стоячим воротником, манжетами и поясом. Великоватый тонкий носик с горбинкой не портил ее, а придавал незащищенность, вызвавшую симпатию, желание пожалеть, приласкать. Из багажа у нее был небольшой матерчатый саквояж с деревянной рукояткой. Она заказала чашку кофе и спросила, сколько стоит круассан. Услышав, что два су (французы до сих пор монету в пять сантимов называют су), решила, наверное, продолжить худеть.

К моему столику подошел молодой рыжеватый официант с тонкими длинными бледными пальцами пианиста, переставил с черного деревянного подноса на столик скромненькую белую фаянсовую посуду для чая и тарелку с двумя круассанами.

— Еще два круассана девушке, — показав головой, тихо произнес я, — но не говорите от кого, и счет.

— Хорошо, месье, — заговорщицки улыбнувшись, молвил он.

Я закрылся газетой и принялся за круассаны, запивая крепким черным чаем.

Вскоре послышались шаги официанта, а потом испуганный голос девушка:

— Я не заказывала!

— Это подарок, — успокоил он.

— От кого? — поинтересовалась она.

— Понятия не имею! — шутливо ответил он.

Кроме меня, в бистро больше не было никого, но я прятался за газетой.

После чего официант подошел ко мне и сообщил:

— С вас один франк и три су, месье.

Я дал два франка и жестом отказался от сдачи.

— Благодарю, месье! — радостно произнес он.

Допив чай, я сложил газету и, старательно не замечая девушку, вышел из бистро. Рядом с входом меня поджидал носильщик с моими вещами на тележке. Когда я подъехал к вокзалу, он предложил за один франк не только доставить мои вещи на перрон, но и поохранять их до начала посадки. Все равно пассажиров, желающих воспользоваться услугой носильщика, было меньше, чем предлагающих ее. Девушка пошла было за мной, но, увидев, что направляюсь к ближнему из двух серо-красных вагонов первого класса, повернула к третьему классу.

Проводник в темно-синей кепке с черным лакированным козырьком и шинели с одним рядом бронзовых пуговиц проверил билет, глянул на мой багаж (один чемодан и одну ручную кладь можно провозить бесплатно, за остальное по два с половиной франка за место до Лиона) и пригласил:

— Заходите, месье!

Носильщик донес поклажу по моей просьбе до отсека в середине вагона, хотя занят был только первый двумя дамами в широких черных шляпах, которые почти соприкасались, хотя сидели женщины напротив друг друга на коричневых бархатных трехместных диванах. Остальные «первоклассники» заняли места в первом вагоне, чтобы, наверное, быстрее доехать. Мой чемодан носильщик засунул под диван по ходу поезда, а саквояж положил на сетку над противоположным, чтобы я не упускал из вида свою собственность. Еще во время поездки в Орлеан меня предупредили в кассе, что в поездах воруют. Я отвалил труженику два франка, потому что никто так ненавязчиво, как французы, не дает понять, что достоин щедрых чаевых. В вагоне было холодновато, но после того, как тронулись и проводник закрыл дверь, начало постепенно теплеть, и я снял пальто. Вагон-ресторан в поезде отсутствовал. Дверь для перехода в вагоны второго класса закрыта, а в соседний первого — нет. Туалет всего один и в противоположном конце от купе проводника.

Поезд иногда разгонялся километров до семидесяти-восьмидесяти в час. Какой француз не любит быстрой езды! Дочитав газету, я смотрел на пейзажи за окном. Все поделено, огорожено, ухожено. Во Франции традиционен культ землевладельца. Если русский, приподнявшись, первым делом покупают дачу, то француз — виноградник, о чем будет ставить в известность всех знакомых и не очень с несвойственной для этой национальности навязчивостью. И еще о том, что чиновник, если является таковым. Второй пункт роднит французов с русскими. Кстати, по количеству чиновников на тысячу душ населения Российская империя сейчас сильно отстает от ведущих стран мира. Больше всего от Франции — почти в три раза, но я помнил, что в чём-чём, а в этом обязательно догоним и перегоним.

5

82

Где-то через час поезд остановился в Мелёне. Я помнил этот город с римских времен, когда он назывался Мелодунумом. Узнал по острову посреди Сены с храмом Нотр-Дам, построенным в Средние века, до того, как я стал бригандом. Ярко светило солнце, стоянка была десять минут, поэтому я вышел без верхней одежды на перрон, чтобы прогуляться, купить газету или журнал. Книги, взятые с собой из Одессы, были прочитаны, а больше заняться нечем. В газетном киоске приобрел еженедельное иллюстрированное приложение газеты «Пти журналь» (вечерняя «Маленькая газета» с самыми большими тиражами в стране).

Едва отошел от него, как услышал милый женский голос:

— Месье, благодарю за круассаны!

Отказываться было глупо, а соглашаться не хотелось, поэтому поменял тему:

— Сегодня хорошая погода, солнце решило порадовать нас.

— Да, на перроне теплее, чем в вагоне, — согласилась она.

— Третий класс не отапливается? — поинтересовался я.

— Нет, — сообщила она.

— Не хотите перебраться в первый? Я доплачу разницу, — предложил ей.

— Вы это серьезно, месье⁈ — удивилась девушка.

— Конечно. Кроме меня, там две пожилые дамы, которым хватает общения друг с другом, мне даже поговорить не с кем, — ответил я. Заметив ее колебание, добавил: — Это ни к чему вас не обяжет. Просто доеду быстрее, потому что хороший собеседник сокращает дорогу в два раза, — и распорядился: — Идите за своим саквояжем. Надо успеть до отправления поезда, потому что переход в первый класс закрыт.

Проводнику своего вагона я сказал:

— Мадмуазель поедет с нами, доплачу разницу.

— Хорошо, месье, — согласился он и спросил у девушки, которая подошла с дешевым саквояжем в руке: — Докуда едете?

— Лион, — ответила она.

— С вас двенадцать франков, месье, — сказал проводник.

Я отслюнявил указанную сумму, после чего забрал у девушки багаж и поддержал ее под острый локоток, помогая подняться в вагон. Площадка была немного выше перрона.

— Как здесь тепло! — радостно воскликнула она, добравшись до моего отсека.

Я поставил ее саквояж рядом со своим, представился и предложил перейти на ты.

— Лилиан Годар, — назвалась девушка.

Не родственница ли будущего известного кинорежиссера? Если вдруг встречусь с ним в будущем, обязательно спрошу.

— Ты из России? — полюбопытствовала она.

— Акцент выдает или несерьезное отношение к деньгам? — задал я встречный вопрос.

Расточительность делает русских самыми желанными гостями в Западной Европе, хотя уже сложилось отношение, как к второсортным, потому что только дикари могли постоянно побеждать первосортных напомаженных грабителей. В этом отметился даже некий Карл, который Маркс, причисленный коммуняками к лику их святых, а его толковую работу по экономики объявили Библией.

— Ты очень хорошо говоришь на французском, как образованный человек, — ушла она от прямого ответа в комплимент.

— Ты из Лиона? — в свою очередь проявил я любопытство.

— Из Анси. Это город возле Альп, — ответила она.

Не стал говорить, что бывал в ее краях, задал следующий вопрос:

— Зачем ездила в Париж?

— Искала работу. В столице девушке легче найти что-то приличное, чем в Анси. Перед Рождеством люди делают много покупок, нужны продавцы, платили хорошо. Потом попробовала утроиться на постоянную работу. Брали в магазин, продающий одежду для богатых. Там, как мне сказали девушки, очень хорошие чаевые, но надо иметь несколько новых платьев и часто менять их, а Париж такой дорогой город, ни на что не хватает денег! — рассказала Лилиан Годар и сама поинтересовалась: — А ты куда едешь?

— В Женеву по делу, а потом, может, задержусь на несколько дней, покатаюсь на лыжах, — сообщил я.

— Из Анси ходит поезд в Женеву, и у нас тоже детвора катается на лыжах со склонов, — похвасталась она.

— Высокие склоны? — спросил я.

— Сразу возле города не очень, а дальше высокие горы, особенно Папрмелан, — поведала она.

— Может, приеду к тебе в гости, покатаюсь на лыжах, — шутливо молвил я.

Она поняла мои слова по-своему и спросила якобы чисто из любопытства, но на самом деле, чтобы знать, насколько раскатывать губу:

— Ты женат?

— Помолвлен, — соврал я, чем сильно разочаровал девушку. — Учусь в университете, а студентам в моей стране запрещено жениться.

— Почему? — удивилась она.

— Потому что женатые быстро глупеют, — с серьезным видом произнес я.

На ее гладеньком белом лобике появились две еле заметные складки, обозначавшие, скорее всего, интенсивнейшую работу мозга, что вызвало у меня улыбку.

— Ты пошутил! — воскликнула Лилиан Годар радостно, потому, наверное, что избавил ее от неразрешимой задачи.

Дальше болтали с ней о всякой ерунде. Я рассказывал о России, она — об Анси. Когда согрелась, сняла пальто, оставшись в глухом черном платье с белым кружевным воротником. Да, в такой одёжке можно работать в лавке, но в магазин дорогих товаров не возьмут. Там продавец — часть роскошного интерьера. Должна нравиться, притягивать покупателей.

В Жьене, где стоянка была пятнадцать минут, потому что паровоз заправлялся водой, я сходил в вокзальный буфет и купил бутылку местного белого вина, названного, как и город, два бокала и дюжину разных пирожных вместе со стеклянным зеленоватым блюдом, на котором они лежали. Заплатил, не торгуясь, чем очень обрадовал буфетчицу — пухлую даму с высоченным шиньоном из черных волос и нарумяненными щеками.

Дальше дорога стала веселее. Лилиан разулась и разместилась на диване с ногами, накрыв их пальто. Поглощая пирожные и облизывая пальцы, принялась рассказывать самые разные истории о себе. Некоторые были не то, чтобы вульгарные или постыдные, нет, она была хорошей девочкой, но я бы таким не стал делиться.

83

В Лион поезд прибыл в седьмом часу вечера. Уже начинало темнеть. Со стороны Альп дул холодный, пронизывающий ветер. На крышах домов и кое-где на улицах белели островки снега. Я нанял закрытую кареты за три франка, приказав кучеру отвезти в лучшую гостиницу города. Наверное, переплатил, потому что ехали меньше десяти минут: сперва вниз к реке Роне, потом вдоль ее берега до каменного моста, по которому переправились на противоположный берег, где и была гостинца «Cour des Loges (Двор из домов)» — четырехэтажное пошарпанное древнее здание с толстыми стенами. Если это лучший отель города, то в Лионе сейчас все очень плохо. Ездить по незнакомому городу и искать место для ночлега получше не хотелось. Швейцара не было. Вместо него, увидев подъехавшую карету через стеклянную вставку в массивной двери, выбежал юноша лет пятнадцати с черной шапкой курчавых волос, одетый в голубую ватную безрукавку поверх серой рубашки. Я помог Лилиан выйти из кареты, расплатился с кучером, напомнил, что завтра жду его в семь пятнадцать утра, зашел с ней в небольшой вестибюль, освещаемый двумя газовыми фонарями.

На подъезде к Лиону, узнав, что Лилиан собирается ночевать в зале ожидания вокзала, дожидаясь утреннего поезда на Анси, я предложил:

— Могу снять номер на двоих.

— Как хочешь, — без выпендрежа молвила она, заталкивая в свой и так туго набитый саквояж, ненужные мне бокалы и блюдо из-под пирожных.

Портье — мужчина с головой похожей на грушу хвостиком вниз из-за тонкой длинной бородки и тоже в голубом теплом жилете поверх серой рубашки — как раз забежал за стойку, дожевывая на ходу.

— Надолго хотите у нас остановиться? — сразу спросил он.

— На одну ночь. Утром уедем в Анси, — ответил я.

Поезд на Женеву отправлялся на двадцать минут позже.

— Могу предложить номер люкс… — затараторил портье.

— Номера отапливаются? — перебил я, зная, что у скупых французов сложные отношения с холодом в домах.

— Жаровня за дополнительную плату, один франк, — сообщил он.

— Тогда номер с одной спальней. Его легче обогреть, — решил я.

— Три с половиной франка, — назвал цену портье.

— И жаровню, — добавил я.

— Всего четыре с половиной, — подсчитал он и уставился на меня.

Не сразу дошло, что ждет оплату вперед. Видимо, утром вместо этого бьют морду. Я положил десять франков, получил сдачу.

— Симон, проводи гостей, — распорядился портье.

Гостиница была из четырех корпусов, ограждавших небольшой прямоугольный дворик, защищенный сверху стеклянной крышей. Наверное, потому и получила такое название. Начиная со второго этажа, вдоль внутренних стен шли открытые галереи, на которые выходили двери номеров. Вслед за Симоном, который тащил мой чемодан, а мы несли свои саквояжи, поднялись на третий этаж по крутой чугунной лестнице, закрученной вокруг толстой круглой каменной колонны, прошли по галерее и оказались возле номера тридцать один.

Открывая дверь большим ключом, к которому и брелок не нужен, незаметно не унесешь, юноша показал в дальний конец галереи и проинформировал:

— Туалет и умывальник там, но я принесу и ночную посудину. Если вдруг заблудитесь, покричите, я приду.

Совет показался мне смешным.

Юноша зашел первым, зажег спичку, открыл боковую дверцу стеклянного газового фонаря, прикрепленный к стене на высоте метра полтора и «сделал» свет. Судя по запаху, газ получали при конверсии каменного угля. Симон положил коробок со спичками на деревянную полочку под лампой. Напротив входа у дальней стены во всю ширину прямоугольного помещения стояла двуспальная кровать, застеленная двумя темными одеялами без пододеяльников, а сверху две подушки в желтых наволочках. Над кроватью на стене икона с девой Марией. Ближе к двери стоял деревянный комод с ровной крышкой, на который Симон переставил с каменного пола мой чемодан. Рядом в углу — табуретка с круглой дырой в сиденье, под которой пока нет ночной посудины. В номере, как я и подозревал, было так же холодно, как и на галерее.

Словно угадав мои мысли, юноша сказал:

— Сейчас сделаю жаровню и принесу.

— Две жаровни. Я доплачу. А мы пока сходим поужинаем, — решил я, отдав ему еще один франк. — Где здесь поблизости хороший ресторан?

— Вон там, — показал он на противоположный корпус, — через двор на первом этаже.

— Такой же хороший, как этот номер? — пошутил я.

Юноша улыбнулся и весело произнес:

— Нет, лучше!

Ресторан, несмотря на то, что находился на уровни земли и освещался четырьмя газовыми фонарями, казался подземным. Может быть, из-за арочного свода, сложенного из больших блоков ракушечника. Восемь столов, причем половина шестиместные, и стулья были дубовые, основательные, такими не подерешься. Пять были заняты, причем явно не приезжими, что меня порадовало. В отстойное место аборигены ходить не будут.

Официант с грубым, рубленым лицом, больше похожий на одесского биндюжника и одетый в белый фартук, как ходят в России половые в трактирах, принес меню в картонном переплете и предупредил:

— Если хотите со скатертью, то еще один франк.

В этом франке вся культура Франции.

— Хочу, — ответил я.

Лилиан предложила мне сделать выбор. Я остановился на закуске под названием клакрет или «Мозги ткача» (заодно узнаю, чего и сколько в черепе у представителей этой профессии), жареном каплуне, коровьем сыре сен-марселен, каннеле (местный вариант ром-бабы) и кофе для дамы. Вино заказал местное красное божоле-ново урожая прошедшего лета, продажа которого по закону Франции разрешена с третьего четверга ноября.

Официант постелил скатерть, расставил приборы и минут через десять подал вино и закуску. У ткачей вместо мозгов творог, смешанный с белым вином, оливковым маслом, луком-шалотом, чесноком и, скорее всего, еще чем-то, что я не смог вычленить. Как ни странно, это блюдо хорошо шло под молодое вино, абсолютно не терпкое, с насыщенным малиновым вкусом. Каплун — он и в Лионе каплун. Сыр подали в специальных глиняных темно-коричневых сырных тарелках диаметром с блюдце и ровными бортика высотой сантиметров пять. По структуре похож на густой крем и такой же нежный. Каннеле с хрустящей корочкой и пористой, карамельной серединой мне тоже понравились. Все эти удовольствия обошлись нам всего в шесть с половиной франков, плюс за скатерть и полфранка на чай, чему официант, не избалованный, видимо, аборигенами, очень обрадовался.

На обратном пути немного поплутали, потому что я повернул налево, а не направо, и направились к двери в другой корпус, похожей на нужную мне, но быстро понял ошибку, вернулся к входу в ресторан и оттуда проложил правильный курс. В номере было тепло и пованивало гарью, благодаря двум жаровням — прямоугольным железным ящикам на ножках с круглыми отверстиями в верхней крышке, заполненным дотлевающими древесными углями. По мне лучше угореть, чем замерзнуть.

У француженок четкое отношение к своему телу и деньгам: ничего не дается даром, так что, если разрешила, чтобы на тебя потратились, надо отработать, иначе больше ничего не получишь. Лилиан легла со мной в постель как-то буднично, без стеснения, как делает жена после нескольких лет совместной жизни. Я был уверен, что она давно уже, как говорят французы, закинула чепчик за мельницу, поэтому, когда решил завести ее по-быстрому двумя пальцами, отстреляться и заснуть, был удивлен, наткнувшись во влагалище на податливое препятствие. Или французская провинция все еще не сдается, считая девственность частью приданого, или девушке просто не повезло встретить напористого парня. Пришлось перестраивать свои планы, действовать медленно и нежно. Меня ведь запомнят на всю жизнь в отличие от многих следующих. Когда делал очень приятно, Лилиан, не сдерживаясь, радостно стонала, а кончая, выгибалась всем телом, прилипая к моему, и часто и нежно колотила меня теплой ладошкой по спине, как кролик лапкой.

— О-о-о! — протяжно и счастливо выдала теперь уже женщина, когда я, уставший и удовлетворенный, перевалился с нее, после чего полезла целоваться, обслюнявив мне все лицо.

Проснулся я до звонка будильника. Сказывался сдвиг на два часовых пояса. В номере было темно и холодно. Утренний столбняк рвался в бой, мочевой пузырь требовал немедленно отправиться в туалет, а другие органы советовали не высовывать даже нос из-под одеяла. Лилиан тоже не спала и, как догадываюсь, решала подобные проблемы, кроме первой. Я обнял ее, теплую и податливую, поцеловал в губы, приласкал торопливо и вошел в миссионерской позе, чтобы член загибался и надавливал на клитор, обхватил женщину в районе талии, взявшись левой рукой за запястье правой, ладонью которой, нажимал на теплую попку, подсказывая, что делать, и задавая темп. Послушная ученица быстро поняла, что от нее требуется, подмахивала с энтузиазмом неофита. Улетела немного раньше меня, поколотив лапкой. Потом хотела приласкаться, но мой мочевой пузырь дал понять, что он за себя и меня не отвечает, а разгоряченное тело уже не боялось никакого холода, поэтому, чмокнув Лилиан в щеку, я на ощупь добрался до ночной посудины — высокому и широкогорлому глиняному кувшину под табуреткой, наполненному водой, судя по звукам, наполовину. Отливал сидя, чтобы не забрызгать весь номер. После чего опять-таки на ощупь нашел спички и зажег газовую лампу. Ее свет выпнул из номера романтику.

Я собрался было вернуться в теплую постель к теплой женщине, но тут затрезвонил будильник. Лилиан сразу встала, начала натягивать узкое платье, напоминая извивающуюся змею. Воспользоваться при мне ночной посудиной постеснялась, пошла, накинув пальто на плечи, в туалет — три кабинки с дверьми, закрывавшимися на крючок, и дырками в полу. Всего два года моей жизни назад, до перемещения, такой вариант казался мне верхом прогресса, да и при советской власти шел на «ура», а сейчас нос ворочу.

На вокзал нас привезла карета за полчаса до отправления поезда на Анси. Я купил в кассе первого класса два билета: для Лилиан в одну сторону, для себя в другую, после чего пошли в кафе, расположенное в здании вокзала, который называется Перраш. Зал был небольшой, уютный и обогреваемый камином, в котором потрескивали дубовые дрова. Рядом с ним был двухместный столик без скатерти, за которым мы и позавтракали по-быстрому, выпив чай с круассанами.

Прощаясь с Лилиан у ее вагона, сказал ей:

— Жди телеграмму.

Мы договорились, что, как только закончу дела в Женеве, приеду в ее город, покатаюсь там на лыжах. Все равно горнолыжных курортов пока нет, даже название Куршавель никому ничего не говорило, да и как лыжник я не ахти, так что покатаюсь в Анси в компании Лилиан, а потом отвезу ее в Париж, помогу устроиться на работу. Мы в ответе за тех, кому сломали.

84

Швейцария во все времена отличалась тем, что свято чтила традиции, но при этом быстро внедряла в жизнь все новшества. Не знаю, как на окраинах, а в центре города улицы были вымощены брусчаткой, фонари электрические. В четырехэтажной плюс мансарда «есенинской» гостинице «Англетер (с фр. Англия)» в двухкомнатном — спальня и гостиная — номере был телефон, ванная с горячей водой и унитаз. Стоил он семь с половиной франков в сутки. Поскольку швейцарский франк сейчас равен французскому, меня предупредили, что везде можно расплачиваться валютой любой из этих стран. Гостиница расположена на набережной, из окон номера видно Женевское озеро.

Помывшись, побрившись и переодевшись, я спустился в отельный ресторан тоже с видом на озеро. Столики застелены белыми скатертями с двумя парами широких серых узорчатых полос, пересекающихся под прямым углом. Был полдень, но в зале пока пусто. Официант в черном фраке — мужчина лет тридцати, подтянутый и серьезный, как новобранец на утренней проверке — принял меня за баварца и поздоровался на немецком языке, но после того, как я ответил на французском, перешел на этот язык.

Получив довольно толстое меню в темно-коричневом переплете, я спросил:

— Что у вас в меню местное, чего нет в других странах?

— Вы имеете в виду блюда из кошки? — задал он уточняющий вопрос.

— Нет, не настолько оригинальное! — улыбнувшись, отказался я, хотя были ситуации, когда в Средние века, заказав кролика в трактире, у меня из-за необычного вкуса появлялось подозрение, что перед забоем он даже мяукнуть не успел.

— Могу предложить папэ водуа — густой суп из картофеля и колбасы из свинины и капусты; кордон блю — котлеты с кусочками ветчины и сыра, запеченные в духовке; брускитти — мелко нарезанная говядина, которую тушат со специями несколько часов; рёшти — картофельный блин; фондю — расплавленный, горячий сыр; на десерт вишневый пирог и бизе; из спиртных напитков кирш — крепкий из черной черешни, — перечислил официант.

— Давайте суп, кордон блю, рёшти, фондю и пирог с чаем, — заказал я. — Остальное, как и спиртные напитки, оставим на ужин. У меня после обеда деловая встреча.

В первом блюде вкусной и непривычной была колбаса, второе оказалось выше всяких похвал, третье напомнило мне большой белорусский драник, четвертое — небольшая чаша, называемая какелон, с сыром, расплавленным со специями и вином, в которую с помощью специальной вилки типа спицы с рукояткой я макал маленькие кусочки пшеничного хлеба. Вишневый пирог с чаем — он и в Швейцарии такой же вкусный. Счет — чуть более четырех франков. Официант принес сдачу с пятерки.

— У нас не приняты чаевые, — назидательно произнес он.

Банк «Ломбар Одье и Ко» первым попался мне по пути. Располагался он в старом приземистом трехэтажном здании и казался устойчивым во всех смыслах слова. Над массивной входной дверью с бронзовой косой рукоятью были высечены на каменной стене цифра тысяча семьсот девяносто шесть. На второй век зашли, молодцы. Массивный бородатый швейцар в красном мундире поздоровался со мной на немецком и распахнул дверь. Внутри было тепло и тихо, ни одного клиента. Видимо, все нормальные в это время обедают. Операционный зал был разделен на две части: в большой стояли черные столики, кожаные кресла, а меньшая была отделена деревянным барьером из красного дерева, поверх которого была решетка высотой метра полтора, а за ней стенка из прямоугольных толстых стекол в деревянных рамах с пятью арочными окошками внизу, только перед одним из которых сидел скучающий, плешивый кассир. Позади него у стены стояли два несгораемых двустворчатых сейфа, похожих на те, из которых я взял деньги, привезенные сюда. Слева из двери, которую я только сейчас заметил, торопливо вышел мужчина лет двадцати шести, альбинос с редкими волосами, настолько белыми, что казались седыми, и красноватыми белками глаз и щеками, облаченный в темно-серый костюм-тройку с темно-синим галстуком-бабочкой. И этот поздоровался со мной ан немецком языке.

Я поздоровался на французском и проинформировал:

— Я русский.

— О, извините, месье! Из вашей станы у нас бывают редко, принял вас за вюртембергца. Многие наши клиенты оттуда, — произнес он.

Королевство Вюртемберг со столицей в Штутгарте сейчас как бы независимое, но входит в Германскую империю.

Клерк представился:

— Старший специалист Корсин Штайнер. Присаживайтесь, — показал на ближнее кресло, занял расположенное напротив и задал вопрос: — Чем наш банк может быть полезен вам?

Чуть не утонув в мягком кресле, изложил я цель своего визита:

— Хочу обменять русские рубли, — похлопал по своему черному портфелю, — на франки, приобрести на них надежные ценные бумаги швейцарских эмитентов и оставить у вас на обслуживание.

— Именно швейцарских? — задал он уточняющий вопрос. — Можем предложить более доходные и не менее надежные инструменты других стран.

— У меня на первом месте надежность, а у Швейцарии нейтральный статус. Это гарантирует, что мой вклад не сгорит в случае войны, — объяснил я.

— Какой войны⁈ Люди уже поумнели, не хотят убивать друг друга! — иронично усомнился беспросветный оптимист.

— Давайте вернемся к этому разговору лет через десять, когда весь мир сойдет с ума, — усмехнувшись, сказал я.

— Как скажите, — сразу согласился старший специалист. — Какую сумму хотите вложить?

— Первый транш будет сто тысяч франков, — ответил я.

Корсин Штайнер сразу внутренне сделал стойку, как охотничья собака, учуявшая крупную дичь, и сказал почти обворожительно:

— Можем предложить вам сорокалетние облигации нашего кантона с одним четырехпроцентным купоном в год. Они сейчас продаются на шесть десятых процента ниже номинала. Ничего надежнее вы не найдете во всем мире. Но если хотите что-нибудь более прибыльное и рискованное, то у нас есть бумаги многих швейцарских компаний с доходом от пяти до двенадцати процентов.

Продажа ниже номинала ясно говорила об отношении покупателей к облигациям кантона, но я знал, что в Швейцарии до, как минимум, начала двадцать первого века финансовых кризисов не будет, поэтому решил:

— На сто тысяч я приобрету облигации кантона Женева, а второй транш, который переведу из «Лионского кредита» в июле — восемьдесят две тысяч четыреста минус плата за транзакцию — и все следующие, включая ежегодный доход по купонам, передам вам в управление для создания портфеля из бумаг частных компаний среднего уровня риска.

— Очень разумное вложение, — похвалил старший специалист. — У вас есть какой-нибудь документ, удостоверяющий личность? И скажите адрес, на который присылать вам ежегодные отчеты.

Я вручил ему паспорт и визитку.

— Займусь составлением договора, а к вам пришлю кассира, чтобы принял деньги, — сообщил он.

— Мне не трудно подойти к окошку, — сказал я и объяснил такое пренебрежение статусом богатого человека: — Насиделся в поезде, хочется двигаться.

— Я вас понимаю! — заверил Корсин Штайнер, хотя по красноватым глазам было видно, что сам бы с места не сдвинулся, заставил бы обслуживать себя, как султана, и приказал кассиру: — Месье Нери, примите у нашего клиента русские рубли и переведите во франки на сто тысяч.

Привез я тридцать восемь тысяч рублей купюрами от неполной пачки сотен и вниз до десяток. Плешивый кассир быстро пересчитывал их по два раза, откладывая сумму на счетах с деревянными светло-коричневыми костяшками с таким усердием, что на лысине выступили капли пота. Закончив, удержал полпроцента за обмен.

— То, что больше ста тысяч, вернуть в рублях или франках? — спросил кассир Нери.

— Давайте во франках, — сказал я, уверенный, что еще не раз приеду сюда, и спросил: — Где тут неподалеку можно попить чая, пока будет готов договор?

— Я могу позвонить, чтобы вам принесли, — предложил он помощь. — Что именно хотите?

— Черный чай без молока с лимоном и какой-нибудь десерт к нему, — заказал я.

— У них очень вкусный карак, — подсказал кассир.

Я не знал, что это такое, поэтому не стал сильно рисковать, заказал всего один.

Минут черед пять в операционный зал влетел юноша лет пятнадцати, худощавый, с костистым лицом, словно собранным из треугольников, в не застегнутой, черной, короткой курточке с покрытым золотистым лаком подносом в руках и перекинутой через левую скатертью. Поздоровавшись, поставил поднос на соседний столик, застелил скатертью тот, за которым я сидел, расставил на нем приборы для чая, белые с золотыми полосками и каемками, и блюдце с круглым песочным пирожным, покрытым сверху зеленой глазурью.

— Сколько? — спросил я.

— Один франк двадцать два сантима, включая доставку, — ответил юноша.

Значит, скатерть в счет не входит.

Пирожное оказалось тарталеткой, начиненной ганашем — смесью из шоколада, сливочного масла и молока — и покрытой глазурью на основе абрикосового джема. Есть можно.

Я допивал вторую чашку чая, когда появился Корсин Штайнер с отпечатанным на машинке на французском языке договором на трех страницах в двух экземплярах. Внимательно прочитал документ, не нашел скрытых ловушек, после чего подписал. Интересно, если меня перекинет с этим документом лет на сто десять вперед, будет ли существовать банк и, если да, сколько к тому времени накопится на моем счете и какие доказательства от меня потребуют, чтобы не отдавать такие деньжищи?

85

Поезд из Женевы добирался до Анси почти полтора часа, хотя расстояние между городами километров сорок. Ехал он быстро, но стоял подолгу на каждом полустанке, выгружая и загружая почту. Вагон первого класса с сильно потертыми плюшевыми диванами был пуст. Я еще подумал, кто их так испортил, если пассажиров нет? Видимо, на эту линию ссылают старые с загруженных. Ни швейцарских, ни французских пограничников я не увидел ни по пути в Женеву, ни обратно. Видимо, на коротких местных линиях они не предусмотрены. Знал бы, захватил с собой Лилиан Годар, у которой не было паспорта. С тех пор, как пересек франко-германскую границу, этот документ потребовался мне только в банке, где речь шла об очень крупной сумме.

Лилиан Годар на платформе не было. Я отправил ей вчера, как договорились, телеграмму из Женевы со словом «Четверг». Этот день недели сегодня. Поезд оттуда приходит один, и он не опоздал. Я подождал минут десять, посмотрел на белые почти до подошв горы. На полях вокруг города снег попадался местами, хотя температура была ниже нуля. Как-то мне перехотелось кататься на лыжах. Узнав, что поезд на Лион отправляется через два часа, пошел в вокзальный ресторан, где расплатился с носильщиком — сутулым суетливым пожилым мужичком с бравыми набриолиненными усами, который поставил мой чемодан и саквояж возле столика. Зал небольшой и холодный. Официант был в черной вязаной шапке и теплой коричневой куртке. До полного счастья ему не хватало только перчаток. Обедать в такой обстановке не хотелось. Я заказал рюмку кирша, который крепкий, как водка, хорошо разгоняет кровь. Дернув его залпом, сидел и думал, ждать поезд или отправиться в отель и завтра уехать утренним? Оба варианта казались плохими.

— Привет! — послышался за моей спиной женский голос.

У Лилиан Годар выработалась дурная привычка пикировать на меня сзади.

— Уже решил, что ты передумала, собрался ехать в Лион, — пожаловался я.

— Телеграмму получила мама и не сказала мне. Я случайно узнала, встретив почтальона на улице. Хотела предупредить, что жду важную телеграмму, а он сказал, что приносил вчера, и вспомнил, что было написано. Я сразу побежала на вокзал без вещей, думала, не успею, — рассказала она.

Губы девушки расползлись в улыбке, вспучив малость покрасневшие от бега щечки, а в светло-карих глазах стояли слезы.

— Успела, — успокоил я и жестом подозвал носильщика, который прятался в зале ожидания от холодного ветра с гор.

Извозчик довез нас до отеля «Савой», расположенного в центре Анси. Впрочем, город маленький, здесь всё в центре, включая железнодорожный вокзал. Многие дома построены несколько веков назад. Такое впечатление, что попал в Средневековье. Меня не покидало чувство, что был здесь раньше, но не мог вспомнить, так ли это и когда именно. Как рассказала Лилиан, раньше здесь была резиденция графов Женевских, а позже герцогов Савойских, замок сохранился. Не припомню, чтобы был знаком с первыми или вторыми, хотя пересекаться с кем-нибудь из них мог.

По словам Лилиан, отель был лучшим в городе. У нас с ней разное представление о комфорте. Трехэтажный «Савой» был маленьким, уютным и не таким холодным, как лионский, в котором мы ночевали. Удобства тоже в коридоре, но путь до них был намного короче и теплей, чем по открытой галерее. Лучший и самый дорогой номер аж за четыре франка был на втором этаже и имел две маленькие комнаты: спальню с широкой кроватью, большим шкафом для одежды и маленьким прямоугольным окном и гостиную с таким же маленьким окошком, диваном, овальным столом, застеленным бардовой скатертью, и четырьмя стульями с мягкими бордовыми сиденьями. Главным достоинством номера был камин, за поленницу дров к которому надо было доплачивать франк, а за ведро каменного угля — семьдесят пять сантимов. Я заплатил за дрова и приказал протопить, пока мы пообедаем. В отеле ресторана не было, только буфет, где подавали кофе с круассанами или бокал местного молодого вина, красного или белого. Могли что-нибудь приготовить по особому заказу с предоплатой.

Ресторан был наискось на противоположной стороне улицы в доме с аркадами на первом этаже. Этот архитектурный элемент здесь в почете. Видимо, летом в промежутке между аркадами и закрытым помещением выставляли четыре прямоугольных стола, которые сейчас расположили у стены двумя парами, один на другом вверх толстыми ножками. Внутренний зал небольшой, отапливаемый горящим в камине каменным углем неплохого качества, но наполняющего помещение специфичным запахом. Тут уж что-то одно: или от холода страдаешь, или от ароматов.

Обслуживал посетителей хозяин ресторана, упитанный мужчина с круглым, лоснящимся, улыбчивым лицом, который всем своим довольным видом рекламировал заведение. Я заказал на пробу пьершо, который оказался чем-то типа шашлыка из баранины, и тартифлет — картофельную запеканку с кусочками копченого свиного окорока, сыром, сметаной и белым вином — который подали в белых прямоугольных фаянсовых формочках с «ушками» на коротких сторонах и дополнили тарелкой с маринованными овощами. Как я понял, савойская кухня — это сыр и картошка. Можно еще что-нибудь добавить, но не обязательно. Два главных сыра — том и реблошон из коровьего молока. На десерт взяли савойский пирог с лесными ягодами, которые запасают летом и хранят в лёдниках. Есть местное молодое вино, белое и красное, но хозяин ресторана посоветовал женепи собственного изготовления — настойку альпийской полыни. Это не абсент, как уточнил он. Напиток был крепок, как водка, желтоватого цвета, сладковатый, с пряным ароматом. Пьется легко и вставляет тоже. Лилиан добавила его даже в кофе — так принято у жителей этого региона. На двоих обошлось всё, включая чаевые, от которых здесь не отказываются, в четыре франка. Если начнутся проблемы с деньгами, переберусь сюда жить.

После еды погуляли по городу. Лилиан была гидом. Расположен Анси на берегу одноименного озера, довольно чистого. Сейчас у его берегов был тонкий припой прозрачного льда. Через город проложен канал Тью, соединяющий озеро с рекой Фьёр. Наверное, в будущем Анси назовут савойской Венецией, как будут делать с любым населенным пунктом, в котором есть хотя бы один канал (не путать с организацией «Водоканал»). Рядом четыре горы высотой полторы-две тысячи метров. На холме в центре Анси, как бы нависая над городом, светло-коричневый замок герцогов Савойских с прямоугольными башнями с четырехскатными темными крышами. Построен в восьмом веке и достраивался и усовершенствовался до конца четырнадцатого. Еще один замок первой половины двенадцатого века, намного меньше, находится на островке на канале Тью. Этот построили не для жизни, а для выживания. С одной стороны стены сходятся под острым углом, похожим на нос корабля, из-за чего кажется, что замок плывет. Местные называют его Дворцом на острове. Шесть лет назад объявлен историческим памятником, став музеем. Лилиан предлагала посетить его, посмотреть тюрьму, которая выполняла свои функции до второй половины прошлого века. Я отказался. В отличие от девушки, насмотрелся такого добра вдосталь и даже посидел в подобной тюрьме. Еще один замок Ментон-Сен-Бернар находится в нескольких километрах от города на холме возле озера. Возведен в десятом веке и потом неоднократно перестраивался, последний раз в прошлом веке. Теперь служил чисто для жизни. С тринадцатого века в нем обитает бургундский дворянский род Ментон, главой которого сейчас является Анри де Ментон, Местные называют его Графом.

Как-то совершенно случайно мы оказались на площади перед большим двухэтажным магазином и Лилиан напомнила:

— Ты обещал подарить мне платье.

Вообще-то, я собирался сделать это в Париже, но здесь, как уже понял, обещание обойдется намного дешевле.

На первом этаже продавали одежду и разные аксессуары для мужчин, на втором — для женщин. Одежда — не водка, мужчина за ней в такую даль не попрётся. Мне, правда, пришлось подняться на второй этаж, чтобы своим видом подтвердить платежеспособность девушки. Там работали ее ровесницы или немного старше, возможно, подруги или одноклассницы, знающие, что не богачка.

— Выбери платье и все остальное к нему: шляпку, нижнее белье, чулки, обувь, — распорядился я, после чего вернулся на первый этаж в отдел чемоданов.

Самые красивые продавщицы всегда работают в отделах товаров для мужчин. В этом плане Анси ничем не отличался, разве что средний уровень красавиц был намного ниже, чем в Париже. Видимо, исключительные экземпляры сбегают в столицу. Меня обслуживала смазливенькая продавщица лет восемнадцати, явно засидевшаяся в девках. Наверное, много предложений, никак не определится. Она и мне построила глазки, хотя видела, что пришел с дамой. Может быть, знала, кто мне Лилиан. Я выбрал кожаный чемодан с замком. Как вспомню дешевенький старый саквояж Лилиан рядом с моим шикарным, сердце кровью обливается. Распорядился отнести его на второй этаж, чтобы сложили в него остальные покупки, расплачусь за все вместе. Все равно налички у меня не хватает, надо обменять рубли.

Отделение банка «Лионский кредит» было на другой стороне площади. Маленький зал, барьер высотой около метра двадцать и сверху стеклянный барьер высотой с полметра в деревянных рамах и с двумя кассовыми окошками, причем одно было закрыто картонкой. Возле работающего старушка, одетая по моде начала девятнадцатого века, обналичивала чек, присланный сынок, нахваливая его, сильно шепелявя, потому что зубов не осталось. От нее сильно воняло нафталином, который сейчас используют для борьбы с молью, не подозревая, что для человека опаснее, чем для насекомых. Кассиром был тип лет двадцати двух с приплюснутой головой, покрытой короткими курчавыми волосами, в очках в коричневой роговой оправе, чудом оседлавших широкий нос с вывернутыми ноздрями, из которых выглядывали черные волосины.

После того, как он обслужил старушку, мы обменялись приветствиями, и я сообщил цель визита:

— Хочу обменять российские рубли на франки, — и положил на стойку пачку пятирублевок, перевязанных тесемкой.

— Русские рубли? — переспросил он.

— Да, — подтвердил я.

— Подождите, месье, — попросил кассир и громко позвал: — Месье Леру, подойдите, пожалуйста!

Дверь в соседнее помещение открылась, и в пространство за барьером вошел, как догадываюсь, управляющий отделением — вальяжный тип с шапкой красивых черных волнистых волос, холеным лицом, одетый с иголочки — классический тип героя-любовника, которых заводят богатые перезрелые дамы, не любящие собак.

— Месье хочет обменять русские рубли, — жалобным тоном сообщил ему кассир.

— Русские рубли? — задал управляющий тот же вопрос.

Поняв, что для них это экзотическая валюта, предложил:

— Могу выписать чек на отделение вашего банка в Одессе.

— Одесса — это в России? — спросил он.

— Да, — подтвердил я. — У меня есть счет и в парижском отделении вашего банка, но срочный.

— Месье, не могли бы вы назвать свою фамилию, чтобы я связался с Парижем и уточнил? — попросил управляющий. — Поймите правильно, у нас редко бывают иностранцы, а из России впервые за все время моей службы в банке.

После того, как я назвался, он вернулся в свой кабинет.

— Не тратьте время зря, пересчитайте и переведите во франки с учетом комиссии, чтобы мне потом не ждать, — посоветовал я кассиру, придвинув к нему пачку купюр и подсказав нынешний курс обмена.

— Хорошо, месье, — согласился он, развязал тесемку, полюбовался верхней купюрой, после чего убедился, что в пачке сто штук, произвел расчеты.

Еще минут через пять появился улыбающийся управляющий, с порога кивнувший кассиру и поливший меня словесным елеем:

— Извините за задержку, месье! У нас маленький город, редко бывают такие богатые клиенты, как вы! Мы с радостью примем у вас наличные или чек! — и приказал кассиру: — Антуан, обслужи уважаемого клиента!

— Я уже посчитал по курсу два франка шестьдесят шесть сантимов за рубль и вычел комиссию за обмен, — доложил тот.

— Всё правильно, — подтвердил управляющий, после чего заверил меня: — Больше такое не повторится! Вы всегда будете для нас желанным клиентом!

Когда я вернулся в магазин, Лилиан разрывалась между двумя платьями — красным и лиловым.

— Бери оба, — разрешил я.

Остальные покупки уже лежали в чемодане. Заплатил за всё сто семнадцать франков и добавил один, чтобы отнесли чемодан в гостиницу. В Анси высококвалифицированные рабочие получали в месяц меньше, чем я потратил в магазине за раз. Уверен, что к вечеру весь город будет знать о богатом придурке из России.

86

В годы моего детства зимы в Донбассе были холодными, снежными. Снег ложился месяца на три, и мы катались на лыжах в балке неподалеку от моего дома. Трасса была длиной всего метров сто, но наклонена круто, и в нижней части находился холмик, который служил трамплином. Опытным горнолыжникам она показалась бы смешной, а детворе — самое то. Помню лет в двенадцать пришел туда с пацанами и девчонками со своего двора уже по темноте. Дул холодный ветер. Начало лыжни освещал фонарь, висевший на столбе неподалеку. Овал света перемещался по верхней части склона, и укатанная, заледеневшая лыжня поблескивала. Остальные забоялись, даже на санках, а я рискнул. Простенькие деревянные лыжи с ремешками-креплениями скользили легко. На склоне я разогнался так, что ветер свистел в ушах и сердце колотилось от страха. Появилось нехорошее предчувствие, что трамплин не пройду. Летел высоко и планировал, как мне показалось, слишком долго. Это жуткое и восхитительное чувство полета запомнилось мне на всю жизнь. Приземлился удачно и выкатился за зону, где обычно останавливался, уходя на поворот. Скорость была слишком высока, лыжи не слушались моих ног, свободно ходивших в кожаных петлях, из-за чего оказался на целину, где торчали светлые тонкие стебли тростника, росшего вдоль берега ручья, протекающего по дну балки. Стебли ломались с хрустом, им подпевал снег под лыжами. Остановился я у проитвоположного склона. Ехать больше не хотелось. Сняв лыжи, вскарабкался наверх и предложил вернуться домой. Наверное, испугался, что не удержусь и сделаю вторую попытку, которая будет не такой удачной. С тех пор меня каждый раз тянуло съехать на лыжах в разных стрёмных местах, а инстинкт самосохранения удерживал от этого. Чем-то эти чувства напоминали желание и страх прыгнуть, когда стоишь на краю крыши многоэтажного дома.

В этом месте склон горы Семноз был пологий. Я доехал сюда на извозчике, которых в Анси можно пересчитать по пальцам, потому что мало кто пользуется их услугами, предпочитают ходить пешком, экономя деньги. Поднялись по накатанной дороге до лесопилки — длинному бараку с высокой каменной трубой, из которой поднимались вверх дым и пар, испускаемые паровым двигателем, крутившим две пилы. Они работали то вместе, то порознь, визжа от натуги. Прибывшая со мной Лилиан осталась на краю дороги, а я заскользил на таких же, как в детстве, простеньких лыжах между редкими кривыми деревьями к открытому пространству, где лес был вырублен. Оттуда помахал девушке, чтобы ехали вниз, встречали меня там.

Снег был подмерзший, похрустывал и вминался слабо. Высота слоя сантиметров двадцать, а в ложбинах и выше. Само собой, лыжни не было. Кроме меня, никому больше в голову не приходило кататься здесь. Местная детвора предпочитала съезжать с невысокого холма на окраине города. Я счел ниже своего достоинства присоединиться к ним. Сперва заскользил под углом. Двигался слишком медленно, приходилось отталкиваться палками. Тогда развернулся и покатил прямо вниз. Скорость набирал постепенно, поэтому не сразу понял, что разогнался немного чересчур, что надо бы подвернуть и притормозить.

Не успел, потому что левая лыжа врезалась то ли в камень, то ли в пень, громко хрустнула, ломаясь — и я кувыркнулся, удивившись тому, как закрутился заснеженный склон, меняясь местами с небом. При падении больно ударился правой ногой и услышал хруст еще раз, а потом въехал мордой личика в холодный колючий снег.

В свою первую эпоху я в девятнадцать лет сломал ногу, неудачно погуляв по карнизу в Алупке, где жил во время практике в Ялтинском портофлоте. Решил, что повторил тот подвиг, хотя моему телу сейчас где-то за двадцать, точно не знаю. Осторожно перевернувшись на спину, стер снег с лица, сел. После чего проверил обе ноги, начав с правой. Лыжи на ней не было. Болела стопа, когда сгибал. Кости, вроде бы, целы. Облегченно вздохнув, высвободил левую стопу из кожаной петли сломанной лыжи и, опираясь на палки и утопая по середину голени в снегу, побрел вниз по склону. Всё равно интересней, чем в Одессе.

Лилиан не видели моего позора. Пролетка стояла на дороге у подножия склона, кучер отсоединял трос-тормоз, который блокировал заднее левое колесо, чтобы лошадь не понесла.

— Где лыжи? — поинтересовалась девушка.

— Там, — показал я на склон. — Скользили неправильно.

— А что с ногой? — спросила она, заметив, что прихрамываю.

— Споткнулся и подвернул, — соврал я.

Больше Лилиан ничего не спрашивала. Наверное, догадалась, что случилось, и поняла, что в ее положении лучше не топтаться на больной мозоли.

— Зато удовлетворил желание покататься на лыжах. Завтра поедем в Париж, — сказал я.

Найди в своем промахе что-нибудь положительное — и ты опять самый умный.

87

По моему мнению, выражение «Увидеть Париж и умереть» придумал хронический лузер. Мой девиз — «Увидеть Париж и оттянуться». Что я и сделал в компании Лилиан Годар. Приехали мы в столицу Франции из Анси с пересадкой в Лионе поздно ночью. Остановились в отеле «Риц». Пожилой портье, узнавший меня, даже бровью не повел, увидев, что поселюсь не один.

— Тот же номер, месье? — спросил он.

— Пожалуй, на этот раз я бы остановился в том, где есть еще и гостиная, чтобы меня не отвлекали. Есть такой с окнами на площадь? — спросил я.

— Конечно, месье. восемнадцать франков в сутки, — ответил пожилой портье.

— Моя знакомая снимает комнату на окраине за двадцать пять франков в месяц, — поделились Лилиан, когда мы вслед за носильщиками шли к лифту.

Мне кажется, французы, включая богатых, потому такие сквалыжные, что все родом из бедности. Так сказать, родовая травма.

На следующее утро после завтрака в ресторане отеля Лилиан отправилась искать работу, а я съездил в банк «Лионский кредит», оставил им письменное распоряжение, куда перевести деньги, когда истечет срок договора. Не самое приятное для них распоряжение, но продолжили улыбаться и заверять в любви с искренностью брошенной кокетки. После чего посетил книжный магазин на улице Мишле, где в очередной раз порадовал продавца с дергающейся головой, накупив свежих научных журналов.

Ужинать мы пошли в кабаре «Мулен руж (Красная мельница)». На крыше красного здания, в котором оно расположено, красный деревянный макет круглой мельницы с четырьмя крыльями без полотна, из-за чего показалась мне обгоревшей. Насколько я помню, заведение таки сгорит. Надеюсь, не сегодня. Сейчас в Париже, да и не только в нем, кабаре, как кинотеатров в будущем. «Мулен руж» пока не самое крутое, находится в тени «Элизе-Монмартр», однако выживет только оно. Подозреваю, что виноват в этом виконт Антуан де Тулуз-Лотрек, изобразивший кабаре на многих своих полотнах. Говорят, он пропадал здесь каждый вечер, приставая ко всем танцовщицам по очереди, которые обдирали коротышку, как обычного клиента. Труд рекламщиков пока не ценят по достоинству. На входе висят две его картины, изображавшие танцовщиц. Такая себе мазня. Даже хуже Поля Гогена. Если бы не был виконтом и не умер молодым, проскочил бы незамеченным.

В кабаре есть зимний зал и летняя площадка, которая сейчас закрыта. На ней высится огромный, выше крытой сцены, слон из алебастра. В зимнем зале столики стоят плотно, как принято в дешевых заведениях. Официант в белом фраке, черных штанах и выражением всезнайки на вытянутом лице, словно защемленном в двери во младенчестве, предложил нам столик у сцены.

— Мне не нравится, когда грязь с подошв летит в тарелку, — отказался я.

Всезнайка то ли не ведал, что подошвы бывают грязными, то ли просто не любил, когда с ним не соглашались, то ли, что скорее, лохи, которые садились у сцены, давали больше чаевых, но изогнул сомкнутые губы в скобку уголками вниз. Обида прошла, когда я начал заказ с розового шампанского за два франка. Конкуренция между кабаре сейчас жесткая, поэтому цену не ломят. В «Рице» все намного дороже. Впрочем, там и качество напитков и еды выше. К шампанскому выбрал устриц, нисуаз (салат из анчоусов, вареных яиц и разных трав), омара, сыр с оливками и суфле. Устрицы сейчас считаются афродизиаком. В подобных заведениях их жрут тоннами, поэтому трудно нарваться на несвежие.

Представление было так себе, на уровне тайских трансвеститов. Выступали не только женщины, но и мужчины. Пели, плясали. Главный номер — канкан (с французского — гам). Шесть длинноногих кобыл сбацали, задирая ноги и подолы длинных платьев так, что порой были видны не выбритые лобки. Кое-кто из представителей так называемого сильного пола ахал с подвыванием, как сексуально озабоченный подросток. После чего этих девиц растащили по столикам те, кто угостит щедрее. Это только за посидеть рядом. Все остальное за дополнительную плату. Немного завидую примитивным людям: им так мало надо для счастья.

Лилиан Годар представление очень понравилась:

— Как я хочу выступать так же!

— И в чем дело⁈ — удивился я. — У тебя длинные стройные ноги. Возьмут запросто.

— Я не такая красивая, как они, — огорченно молвила девушка.

— Ты красивее, — заверил я. — И для канкана главное не лицо, а то, что выше и между бедрами. Так что наведайся сюда завтра, поговори. За спрос денег не берут.

Она сходила и была принята. Правда, первые две недели училась танцевать без оплаты, что было не трудно, потому что жила и питалась за мой счет. До дебюта Лилианы Годар я не дожил, уехал в Одессу, потому что заканчивались каникулы. Дал девушке сотню франков подъемных и оплатил извозчика, который отвез ее на Монмартр, нынешнюю окраину столицы Франции, за которой начинались виноградники. Там Лилиан Годар будет жить с двумя товарками в квартирке в мансарде, пока не найдется состоятельный мужчина и снимет ей отдельную. Если бы не я, могла бы, повидав Париж, остаться порядочной девушкой, выйти замуж, нарожать детей и умереть в Анси. Не знаю, что хуже.

88

Я счастливый человек: с радостью уезжаю надолго из дома, с радостью возвращаюсь. В Одессе все еще стреляли и взрывали, хотя уже не так часто. На нашем хуторе, как я называл дачный район, в котором жил, и вовсе был тихо и спокойно зимой. Кроме меня, остался только художник, вечно пьяный, вечно молодой. Не знаю, на что он живет, потому что не видел с мольбертом. Может быть, работает только в студии. Несколько раз видел, как к нему приходили женщины днем и ненадолго, скорее всего, натурщицы. Или он тупо пропивает наследство, как и я, согласно легенде.

Стефани приехала в воскресенье утром, на следующий день после отправки мной телеграммы. Сообщила ответной, что купила билеты на ночной поезд в первый класс, в Одессе будут в девять сорок пять утра. Я пообещал, что встречу их. Подозреваю, что решила так потратиться из ревности. Когда я провожал сестер в Кишинев, она догадалась, что у нас с Вероник есть какой-то секрет. Видимо, младшая сестра раскололась, поэтому приедут утром, чтобы не оставаться на ночь у меня. Обе были в новых фиолетовых платьях и черных пальто с рыжим лисьим воротником. Это, наверное, чтобы я сразу увидел, что данные мной деньги на обновки для обеих потрачены по назначению. Стефана ни на миг не оставляла нас с Вероник одних. Впрочем, напрягаться ей пришлось недолго, пока не добрались вслед за носильщиком до привокзальной площади, где поджидал Павлин. Там она увидела на сиденье подарок — три французские шеллаковые пластинки для граммофона. У кого-то в меблированных комнатах есть это звуковоспроизводящее устройство, довольно хриплое, но девицы слушают его с упоением и даже, по словам моей содержанки, устраивают танцы шерочка с машерочкой. Стефани расслабилась от радости и упустила момент, когда я сжал теплую ладошку Вероник, оставив в ней свернутую трубочкой десятку. Павлин повез их в меблированные комнаты, а я пешочком прогулялся до дачи «Отрада». Для середины января день выдался солнечный, теплый, градусов пять-семь выше нуля.

Вечером мы пошли в Русский театр на пьесу Бернарда Шоу «Человек и сверхчеловек». Раньше не видел, поэтому согласился составить компанию. Пьеса сейчас в моде у интеллигенции, которая пытается свалить собственную импотенцию на царя, потому что главный герой анархист, а как по мне, такая же пародия на революционера, как Рахметов из вымученного опуса «Что делать». Видимо, поэтому цензура и пропустила пьесу.

Обе мои дамы были в новых платьях: Стефани в серебристом, Вероник в бирюзовом. Обе пользовались вниманием сильного пола. Обе прямо-таки таяли под заряженными мужскими взглядами. А я делал вид, что обе порядком надоели мне, чтобы позлить и жертв, и охотников, которые не догадывались, что играют противоположные роли.

Пьеса — английская пародия на роман Тургенева «Отцы и дети» — показалась мне так себе. Может, потому, что режиссер тужился сделать из нее легкую комедию, но юмор — дело очень серьезное. Уж у Бернарда Шоу точно. Да и игра актеров была не ахти. Главный герой казался слишком уж сумасшедшим, то есть революционным, а главную героиню играла молодая красивая актриса, на чем ее таланты и заканчивались. Вместо того, чтобы тонко сыграть пассивную одноногую росянку, выложила саму себя — активную двуногую хищницу. К тому же, пьеса понравилась всем дамам, не только моим, что было окончательным приговором.

Потом мы отправились в ресторан «Татарский», который находился в здании гостиницы «Большая Московская», построенной года полтора назад на Дерибасовской напротив Городского сада. Дамы поехали на пролетке, а я прогулялся пешком. В ресторане перед Рождеством появился новый шеф, татарин по национальности, и заведение стало модным. В Одессе легко стать, но тяжело остаться.

Большую часть меню составляли обычные блюда русской и европейской кухонь, но был несколько татарских, точнее, кочевнических, которые я ел еще до появления этого племени. Наковырял из меню несколько таких блюд: тутырму (колбаса из конской печени с рисом), шурпу из баранины, манты, кыстыбый (обжаренные лепешки с пшенной кашей) и к ним итальянское белое пино-гриджо, а на десерт к чаю яблочную пастилу и уруму (хворост) с медом.

— Мне тутырму подать холодной под рюмку водки, а дамам — горячей, — объяснил я официанту.

Когда он принес водку и колбасу, сообщил, улыбаясь:

— Шеф спросил, не татарин ли вы?

— Поскреби русского — найдешь татарина, — процитировал я савойского графа Жозефа де Местра, «Санкт-Петербургские вечера» которого купил в Женеве и прочитал в «Северном экспрессе» по пути в Санкт-Петербург, где всё ещё вечерело.

Стефани, видимо, жестко проинструктировала младшую сестру, потому что та почти не говорила со мной, только короткие ответы. Зато с сестрой с восторгом обсудила пьесу. Послушав их, понял, чего надо избегать в статье для газеты «Одесские новости». Когда закончили трапезу, Вероник сразу заторопилась в меблированные комнаты, и Стефани пошла со мной, чтобы проводить ее до пролетки. Мне даже пришлось предупредить официанта, что мы не удираем по-английски.

Вернувшись за столик, моя содержанка спросила:

— Тебе что, пьеса совсем не понравилась?

— Несколько шуток были превосходны, — коротко ответил я.

— А исполнительница главной роли⁈ Разве не красавица⁈ — удивилась она.

— Не мой типаж, крикливо-броская, — объяснил я.

— Не понимаю я вас, мужчин. На вашем месте я бы все отдала, что завоевать ее, — заверила она.

Самые щедрые — те, у кого ничего нет.

— И зачем⁈ — в свою очередь удивился я. — Чтобы убедиться, что у нее тоже вдоль, а не поперек⁈

Стефани поняла не сразу, а потом, сдержав смех, выдала комплимент:

— Ты пошляк! — и на всякий случай подсластила: — Но остроумный.

Приехав ко мне домой, она отправилась принимать ванну, а я — в кабинет, где, пока не ушли мысли, отстукал с массой ошибок (все равно откорректируют и перепечатают) свои впечатления о пьесе и ее театральном воплощении, закончив выводом, что Бернарду Шоу незачем было тягаться с Зигмундом Фрейдом, потому что тот тянет от себя.

89

Занятия в университете начались в понедельник шестнадцатого января. После третьей лекции я зашел в кассу, чтобы оплатить второе полугодие. Там было пусто. Начиная со второго семестра учебы в университете, студенты не спешат расставаться с деньгами. Кроме восьми обязательных, я оплатил те же, что и в прошлом полугодии, а из «химических» только за агрономическую, хотя до поступления посещал лекции весеннего полугодия. Преподававший ее, заслуженный профессор Петр Григорьевич Меликов не проявил инициативу, а я не стал навязываться.

Закрывая мне осенний семестр, он удивился, увидев, что дополнительно изучаю необязательные «агрономические» предметы:

— Собираетесь посвятить себя сельскому хозяйству?

— Пока нет, но кто знает, как жизнь повернется⁈ — ответил я, помнивший, какую важную роль играло сельское хозяйство в предыдущие тысячелетия. — Лишних знаний не бывает, их может только не хватать.

— Как я с вами согласен! — воскликнул он. — Я вот тоже собирался посвятить свою жизнь чистой химии, кислотам, но, благодаря тому, что изучал еще и агрономию, получил сравнительно быстро место экстраординарного профессора из-за внезапной смерти предшественника. Других кандидатов под рукой не было, а я числился на кафедре приват-доцентом.

После того, как казначей подсчитал общую сумму, оказавшуюся намного меньше, чем за осеннее полугодие, я спросил:

— Картузов, студент с юридического, заплатил уже?

— Нет-с! Они всегда платят с задержкой! — язвительно ответил он.

— Оплачивает восемь обязательных предметов? — продолжил я проявлять любопытство.

— Куда ему больше⁈ — усмехнулся казначей.

— Посчитайте, сколько он должен за лекции и сдачу экзаменов, и приплюсуйте, — попросил я.

— Как прикажете-с, — согласился он. — И не говорить, от кого?

— Ни в коем случае! — потребовал я и объяснил шутливо: — Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, а если сохранится в тайне, то, может, проскочу!

На самом деле Игнату Картузову я отстегнул малость за наводку на Бессарабско-Таврический банк. Мы пересечемся в четверг во дворе, когда буду возвращаться в главный корпус на лекцию по электричеству. Это сейчас отдельный курс физики. Картузов курил в компании однокурсников, но оставил их, чтобы поздороваться со мной, перекинуться парой слов.

На чисто риторический вопрос «Как дела?» Игнат ответил подробно и хвастливо:

— Во время каникул устроился охранником в одну политическую организацию. Им сам император покровительствует. Платили по три рубля в день, как во время погрома. Я приглянулся, пообещали взять к себе, когда окончу университет, и, ты не поверишь, оплатили за меня весь семестр и сдачу экзаменов. Я был уверен, что не смогу закончить в этом году, денег не хватит, только прошлогоднее полугодие добью, а тут такая удача. До этого мне всего раз помогли на втором курсе, оплатили лекции за три предмета. Я сходил к ним, поблагодарил, а Аристарх Иванович, их руководитель, говорит, что это не он помог. Ну, ты сам понимаешь, порядочные люди не хвалятся таким!

Они таки, действительно, порядочные, потому что не взяли на себя чужие грехи, но кто ж им поверит⁈

— Вот видишь, как только ты перестал маяться дурью, взялся за учебы, тебе сразу начали помогать, — подсказал я.

— Это я уже понял. Теперь поднапрягусь и, если не справлюсь до лета, досдам осенью. Надоело мне учиться, — твердо заявил Игнат Картузов.

После следующей лекции по агрономической химии я подошел к профессору Меликову, пятидесятишестилетнему армянскому дворянину, склонному к полноте, но руки при этом оставались сухими, словно принадлежат другому телу. У него наполовину седая и на четверть полысевшая спереди голова с короткими черными волосами, широкие густые усы под длинным носом и округлая борода средней длины. В темно-карих глазах печаль всего армянского народа, которую я часто встречал у его соплеменников. Время от времени их бьют жестоко и по делу из-за поведения элиты, чересчур хитрозадой и беспринципной, даже по азиатским меркам.

Профессор Меликов как раз заканчивал складывать в коричневый кожаный портфель с сильно потрепанной ручкой литографии лекции, отпечатанные крупным шрифтом, в которые иногда заглядывал во время чтения ее.

— Какие-то вопросы по лекции? — спросил он.

— Не по этой. Я в прошлом году, еще до поступления в университет, прослушал этот курс. Хочу договориться с вами, чтобы назначили удобное для вас время для зачета его, — попросил его.

— Я помню вас, как и остальных хороших студентов, и с удовольствием закрою это полугодие без проверки! — улыбнувшись, согласился профессор и поинтересовался: — Это ведь вам Павел Иванович и Василий Моисеевич уже закрыли его?

— Да, — признался я.

— Тогда тем более! — произнес он и добавил благое пожелание: — Все бы так учились!

Если бы у остальных был такой же багаж знаний и денег, как у меня, возможно, они бы действовали похоже. Впрочем, кому-то дана тяга к знаниям, кому-то только к диплому, чтобы получить теплое местечко, а кому-то, рожденному пофигистом, летать влом.

90

Благодаря вложению денег в облигации, зачислению на срочный счет и красивым жестам, в начале февраля вдруг обнаружилось, что налички у меня осталось маловато. Если ужаться, то дотяну до двенадцатого марта, когда будет выплата по купону, только вот экономить не хотелось. Я решил перетащить в Россию свой вклад в Национальном городском банке Нью-Йорка, он же Сити-банк. Все равно плыть в США, которые сейчас называются Североамериканскими соединенными штатами (ССШ), или куда-либо еще не собирался. Мне в этой эпохе очень понравилось. На черный день теперь есть вклад в швейцарском банке — как звучит, а, для бывшего совка⁈ Тем более, если окажусь в будущем, не смогу доказать, что вклад принадлежит именно мне, сохранившему молодость в течение нескольких десятков лет, придется мутить какую-то схему с завещанием без гарантии на успех, а если в прошлое, то и вовсе говорить не о чем.

Месье Бошен, который, как я подозревал, в отличие от своего будущего соплеменника Алена Делона, одеколон пьет и делает это неаккуратно, обливая костюм и другую свою одежду, внимательно выслушал меня, посмотрел договор на английском языке.

— Хотите перевести деньги именно на это отделение нашего банка? — задал он уточняющий вопрос.

— Да. Что-то оставлю на счете, что-то, скорее всего, вложу в облигации, — ответил я.

— Такое возможно, только займет много времени и придется потратиться, не думаю, что сильно. По-любому это будет дешевле и быстрее, чем самому плыть туда, — мило улыбаясь, произнес он, а это предполагало, что таки обдерут. — Сейчас мы с вами составим прошение к нашему банку сделать такой перевод. Позже я свяжусь с головным офисом, уточню детали и по телефону проинформирую вас о сроках и сумме затрат.

Он позвонил мне домой в конце рабочего дня и сообщил, что операция займет не меньше месяца. «Лионский кредит» удержит триста двадцать четыре франка за сопровождение этой операции, пересылку документов и другие формальности и комиссию за обмен долларов в рубли, а американский банк — комиссию за перевод денег. Я согласился.

Где один месяц, там и два, поэтому у меня появилась идея, как быстрее раздобыть деньги. Во французском химическом журнале я прочитал о получении ацетилена из карбида кальция, а в американском — о получении последнего путем прокаливания негашеной извести с коксом в электрической печи. Такая, небольшого размера, имелась в физической лаборатории университета. Лаборантом там был Стоянов Федя, прошлогодний выпускник университета, работавший над магистерской диссертацией. В университете заведено давать эту неутомительную и хорошо оплачиваемую должность талантливым, но бедным выпускникам, решившим посвятить себя науке. Физическая лаборатория находилась рядом с химической, в которой я часто задерживался после занятий, а он в своей, иногда заходя в гости к коллеге Никанору Гладышеву, поэтому стали приятелями. Договориться с ним, как и достать негашеную известь и кокс, не составило труда. Феде было даже интересно поучаствовать в изготовлении неизвестного ему продукта, который был нужен мне якобы для опытов с целлулоидом. Много на такой печи не напечешь, но мне и нужно было на первый раз всего грамм двести-триста.

Стальные газовые баллоны с латунными вентилями, трехлитровый для кислорода и пятилитровый для ацетилена, и шланги для них я достал без проблем. Все это продавалось в магазине скобяных товаров неподалеку от Нового рынка. С изготовлением резака тоже все было просто. Я зашел в небольшую мастерскую с собственной кузницей на границе Города и Молдаванки, на вывеске которой было написано, что работают с любым металлом, где заправлял кряжистый мужик, от которого разило ядреным потом, с подпаленной темно-русой бородой и точками от ожогов на лице и руках, облаченный в брезентовые шапку с наушниками и фартук, внимательно выслушал меня, посмотрел на принесенный мной чертеж, выполненный в меру моих посредственных способностей в рисовании и черчении.

— Для чего нужна будет эта штука? — спросил он.

— Для проведения химических опытов в лаборатории, — соврал я. — В нее будут поступать два разных газа под высоким давлением, которые будут смешиваться и выходить тонкой струей. Я должен иметь возможность регулировать напор каждого, чтобы отслеживать, как будут реагировать на изменение смеси другие материалы. Газы могут загореться, поэтому наконечник должен выдерживать высокую температуру.

— Для науки, значит, — сделал он вывод и пообещал: — Сделаем, как надо.

Изготовил даже лучше, чем я ожидал, всего за два дня. Правда, и плату, с учетом моих вентилей и фитингов, получил солидную — тринадцать рублей.

Труднее всего оказалось заправить баллон чистым кислородом, хотя компрессоров по заполнению сжатым воздухом в Одессе хватало, потому что сейчас много механизмов работает на нем. Я начал вспоминать, на каком производстве нужен кислород? Первым в голову пришло восстановление железа. Нашел маленькую домну, где получали чугун из железорудного окатыша и металлолома и отливали из него небольшие партии изделий на заказ. Не ошибся, они таки использовали кислород, но из больших, литров на пятьдесят, баллонов, которые заправляли на химическом заводе, расположенном на Бугаевке.

91

«Завод анонимного общества химических продуктов и маслобоен» Александра Абрамовича Бродского находился рядом с сахарорафинадным Александровского товарищества Льва Израилевича Бродского, и оба являлись однофамильцами или дальними родственниками обчищенного мной банкира Александра Михайловича Бродского. Предприятие было солидным. Со слов профессора Петриева, имело пять паровых машин, водяные и воздушные помпы, большую печь для получения сульфата, свинцовые камеры для производства кислот, котлы для повышения их концентрации, фосфатный цех… Главным продуктом были калийные и фосфатные удобрения, в том числе для подкормки сахарной свеклы, которой засевались принадлежащие владельцу соседнего завода Бродскому Л. И. тысячи десятин пашни по всему югу России. Для этого нужна была серная кислота, которой и производили из калийной селитры около тысячи тонн в год, а заодно соляную, уксусную, азотную, медный купорос, соду, кислород. Кстати, азотную кислоту сейчас называют крепкой водкой. Интересно было бы послушать мнение о ее крепости тех, кто пил.

Въезд на территорию завода был через распашные кованые ворота из железных прутьев. Одна створка была открыта, и возле нее стоял охранник — мужчина немного за пятьдесят, бывший солдат, судя по выправке и бравым усам.

— Барин хочут баллон заправить кислородом, — сказал ему Павлин.

— Вон компрессорная, — показал ему охранник на дверь в торце дальнего из трех, длинного, производственного здания с небольшими оконцами почти под крышей, а потом на двухэтажное административное с высокими арочными: — но сперва туда, заплатить в кассе, — и отворил нам вторую створку ворот.

Крыльцо было три ступени, широкое, с перилами и под навесом из оцинкованного железа. Я слезал перед ним из пролетки, когда со стороны ближнего производственного здания подошел быстрым шагом мужчина лет пятидесяти двух без головного убора и в темно-синем халате вместо пальто. Подтянутый, белобрысый, с еле заметными конопушками на щеках — в общем, истинный ариец, даже если русский по национальности. Лицо показалось мне знакомым, и я кивнул, пытаясь вспомнить, где видел раньше.

Он кивнул в ответ и подсказал с немецким акцентом:

— Иногда встречаемся в ресторане гостинцы «Санкт-Петербургская». Вы там бываете с красивой дамой, — после чего представился: — Шютц Матиас Карлович, главный инженер завода.

Я назвал свое имя и добавил:

— Студент кафедры химии Императорского Новороссийского университета.

— На каком курсе? — спросил он, предложив жестом зайти в здание, потому что на свежем воздухе было холодновато, немного ниже нуля.

— На первом, — ответил я.

— Мой сын учится на третьем, — сообщил он, открыв входную дверь и предложив мне, как гостю, зайти первым.

— Миша Шютц? — догадался я.

— Да, Михаэель, — подтвердил он, остановившись в коридоре, который уходил в обе стороны, возле чугунно-деревянной лестницы на второй этаж. — Знаете его?

— Пересекались в химической лаборатории, — сообщил я.

— К нам на экскурсию? — спросил он.

— Нет, баллон заправить кислородом. Нужен для опытов, — соврал я.

— Что исследуете? — поинтересовался главный инженер.

— Целлулоид. Создаю разных цветов, — продолжил я развивать легенду.

Я действительно занимался изготовлением разноцветного целлулоида. Сперва захотелось получить окраску «под малахит», какими будут корпуса у аккордеонов, баянов, гармошек. Сейчас их делают из дерева. Пытался добиться смешивания цветов, добавляя краски по очереди, а потом додумался изготовлять разных цветов, мелко нарезать и переплавить. Иногда получались очень интересные варианты. Правда, их нельзя было повторить, но, может, это и к лучшему, каждый образец будет оригинальным.

— О, так это, видимо, о вас мне рассказывал сын! — радостно произнес господин Шютц. — Если не спешите, давайте пройдем ко мне в кабинет, поговорим о целлулоиде. Меня он тоже интересует.

— Не спешу, но надо оплатить заправку баллона и дать распоряжение кучеру, чтобы потом не ждать, — сказал я. — Где у вас касса?

— Пойдемте, я распоряжусь, чтобы вам заправили бесплатно, — предложил он.

В приемной у него скучала за столом с пишущей машинкой и телефонным аппаратом секретарша в сером глухом платье, мымра лет сорока — редкие волосики и сопля из носика, для которой, судя по кислому лицу старой девы, все мужчины — враги, потому что не способны разглядеть ее внутреннюю красоту. То-то им достанется, если такое вдруг случится!

— Мариэтта Петровна, приготовьте нам… — он повернулся ко мне: — Кофе, чай?

— Чай с лимоном, — ответил я.

— … а мне, как обычно, — продолжил главный инженер. — Потом позвоните в компрессорную, пусть возьмут баллон с дрожек, что возле крыльца, и заправят кислородом.

Кабинет у него был большой. Кроме Т-образного стола с телефоном и стульями по обе стороны длинной ножки, еще журнальный столик, на котором находилась шахматная доска с незаконченной партией, два кресла и два книжных шкафа. Возле двери деревянная вешалка на четырех лапах, на которой висели черное пальто с серым каракулевым воротником и серая каракулевая шапка. Главный инженер Шютц Матиас Карлович снял и повесил на свободный крючок рабочий халат, оставшись в дорогом темно-сером костюме-тройке, чистом и наглаженном, осторожно переставил шахматы на рабочий стол, после чего пригласил меня занять кресло и сам сел во второе.

— Почему вас заинтересовал именно целлулоид? — начал он.

— Потому что за пластмассами будущее, — предсказал я. — Кто сейчас войдет в этот бизнес, тот и снимет сливки.

— Собираетесь завести свое дело? — полюбопытствовал он.

Такая мысль у меня была, но, когда денег стало больше, чем успевал тратить, как-то привяла. После этого вопроса опять постучала снизу или сверху, пока не понял.

— Почему нет⁈ — произнес я. — Если работаешь на других, богатеют они. Так что лучше работать на себя.

Зашла секретарша с подносом, поставила на журнальный столик чашку кофе для своего босса, мне чай и посередине — хрустальную конфетницу на ножке, заполненную почти до верха.

Мы поблагодарили, и она удалилась с видом выполненного не менее трех раз супружеского долга.

— Есть на это деньги? — отпив кофе, поинтересовался главный инженер.

— На такой завод, как ваш, нет, конечно, но на каменное здание, небольшую установку по производству целлулоида и пресс для изготовления продукции найду. Летом я купил в Париже журнал, в котором описана новая линия, более производительная, дешевая и простая в изготовлении. Уверен, что наши машиностроители справятся с таким заказом, а значит, обойдется дешевле. Кислоты, серную и азотную, буду покупать у вас. Сперва займусь тем, что попроще: пуговицы, расчески, портсигары, оправы для очков, футляры, пеналы, линейки, треугольники, лекала… Появятся прибыль, перейду на корпуса для музыкальных инструментов, детские игрушки: кукол вместо матерчатых, набитых опилками, солдатиков вместо оловянных, ванек-встанек, погремушек, автомобильчиков, аэропланов… Да много что можно производить. На этот счет у меня много идей, — поделился я планами, возникшими прямо сейчас.

— Что за журнал? Не дадите посмотреть? — спросил он.

— «Американского химического общества». Номер не помню. Я подарил его университетской библиотеке. Пусть Михаэль поймает меня между лекциями, сходим вместе, покажу, какой, — предложил я.

— А что за опыты вы проводите с целлулоидом? — спросил Матиас Карлович.

— Научился окрашивать его в разные цвета, делать многоцветным, в том числе под малахит, мрамор. Мне кажется, изделия такой расцветки будут покупать лучше, — сообщил я.

— Да, красивый, привлекательный вид — это очень важно для обычных покупателей, — посмотрев на меня оценивающе, согласился главный инженер.

Два дня назад преподаватель по технической химии, заслуженный профессор Петриев поинтересовался, чем я занимаюсь в лаборатории, проводя там прямо таки неприлично много времени для студента. Знать бы, какая сволочь настучала⁈ Про карбид рассказывать нельзя, поэтому я поделился своими результатами по окраске целлулоида.

— Не могли бы вы изложить все это в письменном виде: последовательность процессов, дозировка, результат? — спросил заслуженный профессор Петриев. — Опубликуем в альманахе «Записки Новороссийского общества естествоиспытателей», а то от нашей кафедры давно ничего не было. Научная работа студента первого года обучения — это очень большой плюс для всех нас!

— Вы считаете, что мои опыты достойны внимания ученых⁈ — удивился я.

Никак не привыкну, что химия только набирает обороты, смотрю с высоты двадцать первого века.

— Молодой человек, в сравнение с тем, что в последнее время публикуют в альманахе, особенно с историко-филологического факультета, ваша работа по технической химии будет тянуть на магистерскую диссертацию! — похвалил он. — Жаль, что нельзя получить привилегию на это изобретение.

Привилегия — это, видимо, патент.

— Почему нельзя? — полюбопытствовал я.

— Потому что, согласно закону от тысяча восемьсот девяносто шестого года, привилегию на изобретения в химии не дают, чтобы способствовать развитию нашей промышленности. В итоге иностранные жулики воруют наши изобретения, а мы потом покупаем у них придуманное нами, как было в случае с бездымным порохом, — грустно поведал он.

Видимо, такой закон специально приняли в Российской империи десять лет назад, чтобы моя фамилия не осталась ни в каких официальных документах, повлиявших на историю. Я должен быть бойцом невидимого фронта. В Порт-Артуре проскочило с документами, может, потому, что архивы были сожжены нашими или японцами.

Я пересказал главному инженеру Шютцу свой разговор с профессором Петриевым.

— Сам сталкивался с этим. Пришлось через поручителей получать патент в Германии, переплачивать, — пожаловался он и предложил: — Пейте чай, а то остынет.

Конфеты были в фольге, на которой вытеснен номер тридцать четыре. Так сейчас продают шоколадные, положив в красивые картонные или жестяные коробки, стоившие дороже содержимого. Судя по вкусу, это конфеты «Мишка косолапый», которые я обожал в детстве. Они уже есть, и картинка на коробке похожая.

Затем главный инженер поменял тему разговора, поинтересовался, кто я по жизни, как учусь, как отношусь к студенческим бунтам, летним и осенним событиям.

— Свобода — она не снаружи, а внутри тебя. Пока что меня все устраивает, кроме бомбистов. Если станет еще хуже, перееду заграницу, — изложил я свою жизненную позицию. — На данный момент меня здесь ничего не держит, значительную часть жизни провел вне России, знаю несколько языков, деньги есть, так что иммиграция для меня не проблема.

— Молодым легко уехать в другую страну, — поделился личным опытом Матиас Карлович Шютц.

92

Первые испытания ацетиленового резака я провел в катакомбах, чтобы испытание проходило в условиях, приближенных к боевым, притащив туда в мешках два баллона, трехлитровый с кислородом и пятилитровый почти полный воды, шланги, кусок стали толщиной миллиметра четыре и жестяную банку с карбидом. В отсеке зажег свечу и прилепил ее к уже подгнившей доске, принесенной сюда летом, зарядил карбид в баллон с водой, успев бронзовым ключом закрутить крышку с вентилем до того, как пена полезла через край, подсоединил шланги. При этом вспоминал, как в детстве, стырив куски карбида у коммунальщиков, ремонтировавших постоянно рвущиеся трубы водопровода или канализации, делал бомбы, затолкав его в шахтерскую алюминиевую флягу, которые в Донбассе валялись на мусорниках, завинтив крышку и отправив в шлам — отстойник для воды, выкачанной из шахты — в надежде оглушить рыбу. Взрывы были не очень, как и рыба в шламе. Главное, что бабахнуло. Если в детстве ничего не взрывал, значит, ты девочка, а если продолжаешь делать это взрослым, значит, все еще мальчик.

Открыв оба вентиля на резаке и услышав шипение газов, поднес к соплу горящую спичку. Полыхнуло сразу, но пламя было жиденьким. Я добавил ацетилена и убавил кислород. Стало лучше. Покрутив вентили, добился того, что струя пламени стала узкой и синеватой. Прислоненный к щербатой стене лист стали первое время никак не отреагировал. Я уже думал добавить еще ацетилена, когда увидел, что металл начал краснеть, становиться ярче. Вскоре появилась узенькая дырочка, капельки красного, стекающего металла. Я повез резак вниз, преследуя желтовато-красную «слезу». Точно смирившись с неизбежным, металл перестал сопротивляться. Я вырезал кривой прямоугольник, второй и третий побольше, а четвертый, самый большой, не довел до конца. К тому времени отсек был заполнен дымом, глаза резало, а в горле першило. Я вышел в коридор, отдышался, посмотрел на часы, вспомнив, что не засек время начала испытания. Ладно, это не важно. Главное, что одной небольшой зарядки карбида хватит на то, чтобы прорезать не меньше двух дыр в несгораемом шкафу. Я перетащил баллон с водой и осадком — гашеной известью — в большее помещение, где вылил содержимое. Куски порезанной стали разбросал по проходам. В такой влажности они через пару недель превратятся в ржавчину.

В воскресенье утром, позавтракав у раскольников, я поехал на Молдаванку. Оставив Павлина в переулке, прогулялся к пивной. Летняя веранда была пустой. Думал, что и в помещении будет так же, но там сидело аж три компании, причем в одной из пяти человек были Бубен и Хамец. Первый сидел лицом к входу, увидел меня. Я кивнул еле заметно и вернулся на веранду.

Подельники появились через минуту.

— Думали, ты уже свалил с Одессы, — сообщил Хамец.

— Не дождетесь! — шутливо произнес я.

— Да мы и не ждали! — на полном серьезе заверил Бубен.

— Значит так, — начал я без раскачки, — медвежатник уехал на родину, поэтому банки отпадают, нужен несгораемый шкаф с драгоценностями на хорошую сумму: ювелирный магазин или мастерская.

— А шо не так с деньгами⁈ — удивился Хамец.

— Они бумажные, сгорят, — объяснил я. — Увидишь, когда буду вскрывать, сам поймешь.

— Таки есть одна! — радостно вспомнил Бубен. — Осенью Хаим Кривой со своими взял ювелирку на углу Кузнечной и Тираспольской. Там дворник ночной та еще пьянь! Подсунули ему бутылку казенки, он и отрубился. Они взломали дверь черного хода, почистили мастерскую по мелочи, сотни на две всего, а шкаф ни взломать, ни утащить не смогли, хотя работали впятером. Говорил, что еле-еле с места сдвинули.

— Сходите разведайте там всё. Если можно зайти без проблем, сработаем в ночь на следующее воскресенье, — предложил я

— Лучше на субботу. Хозяин мастерской — иудей, будет шаббатить, — иронично посоветовал Бубен.

— Таки да, — подержал Хамец.

— А ты не будешь? — подколол я его.

— Не всем же быть праведниками, кто-то должен страдать за весь наш народ! — ухмыляясь, ответил мой подельник.

Мы договорились встретиться здесь в среду после обеда, когда у меня закончатся занятия, уточнить детали. Бубен и Хамец вернулись в пивную, где сидели на хвосте у своего коллеги, ночью щипнувшему лебедя — обворовавшего пьяного, прикорнувшего в сквере на скамейке, а я поехал домой, чтобы написать очередную рецензию для газеты «Одесские новости» о пьесе, которая, как было написано на афише, с восторгом встретила московская публика, и которую без восторга посмотрел вчера вместе со Стефани. За годы жизни в будущей столице у меня сложилось мнение, что московская публика — это свита голых королей. Так вот она уже́.

Рецензию на постановку «Человек и сверхчеловек» заведующий отделом культуры Балабан прочитал по диагонали, хмыкнул и сказал:

— И от других слышал нелестные отзывы о постановке. Теперь точно не пойду.

Через несколько дней после выходы номера с рецензией Алексей Семенович позвонил мне и рассказал забавную историю. Градоначальник Одессы генерал-майор Григорьев Аполлон Гаврилович, которому принадлежит крылатое выражение «Есть только две мировые партии: сытые и голодные», запретил постановку, поскольку главный герой — революционер, а прочитав мое мнение о ней, отменил свое решение со словами «Пусть смеются над этим идиотом». Теперь на пьесу аншлаг, причем билеты проданы на месяц вперед.

— Надо же, отрицательный отзыв оказался лучше положительного! — весело сообщил завотделом.

— Реклама не бывает хорошей или плохой. Она или сработала, или нет, — подсказал я.

— Вот об этом я и хочу поговорить, — продолжил он. — Директор театра предлагает вам контрамарку до конца сезона. Можете писать что угодно, но почаще.

— Передайте ему, что я хожу с дамой, поэтому мне нужны две билета в середине первого ряда амфитеатра и полнейшее инкогнито, чтобы никто из театральных не знал, кому они выданы, — потребовал я, надеясь, что оставят меня в покое.

Не тут-то было! Алексей Семенович позвонил на следующий день и предложил зайти и забрать билеты, которые доставили в редакцию, благо идти недалеко. Что ж, теперь буду уважающим себя одесситом, который ходит в театр бесплатно. За это приходилось писать статьи чаще, чем мне хотелось.

93

Ювелирная мастерская занимала анфиладу из четырех комнат на первом этаже. Мы зашли с черного хода и попали сразу в кабинет хозяина, довольно скромный, с одним окном, причем решетка из толстых прутьев была перед стеклами, а не снаружи, как делают обычно. Сляпано грубо, но надежно. Из мебели только стол с бронзовой чернильницей с двумя чашами для чернил, закрытых откидывающимися крышками с женскими головками наверху, высокий стул с мягкой матерчатой подушкой, на которой лежала еще одна, кожаная и сильно смятая, и узкий шкаф со стеклянными дверцами в верхней половине, в которой на полках стояли книги на идише, а в нижней лежали папки с документами, сшитые суровой ниткой квитанции, штук по сто в каждой пачке. В следующей комнате находился большой сейф той же фирмы, что и мой, и четыре рабочих стола ювелиров, работающих с камнями, судя по шлифовальным кругам и каким-то станочкам неизвестного мне назначения. В третьей работали с драгоценными металлами, потому что на каждом из шести столов были весы, маленькие паяльные лампы, тигли, еще какие-то приспособления для плавки и отливки, тисочки, наборы плоскогубцев и круглогубцев, керны, лобзики… Здесь все еще воняло керосиновой гарью. В четвертой комнате или первой от главного входа была приемная, разделенная деревянным барьером на две части. В большей для посетителей стояли два дивана и два журнальных столика с газетами, а в меньшей — длинный стол у барьера и два стула, возле одного из которых стояла стеклянная чернильница с положенным на нее пером темной ручки и деревянный стаканчик с запасной ручкой пером кверху и тремя заточенными карандашами, а у стены — шкаф, почти пустой, только початая пачка писчей бумаги, карандаши, ручки, бутылка с чернилами, ластики.

Я вернулся к сейфу во второй комнате, где Бубен и Хамец заканчивали завешивать окно плотным темно-зеленым одеялом, принесенным ими. Я прикрыл двери в соседние комнаты не до конца, чтобы выходил дым. Перетащил один стол от сейфа, зажег свечу, прилепил ее горячим воском к деревянному полу так, чтобы свет падал на боковую стенку, покрашенную в темно-серый цвет.

Подождав, когда освободятся подельники, потребовал:

— Следите внимательно. В следующий раз будете делать вы, — и начал собирать аппаратуру.

Им было интересно, потому что не понимали, как я с помощью двух баллонов собираюсь открыть сейф. Разве что взорву его.

Закинув карбид в баллон с водой, закрутил крышку, после чего соединил шлангами с резаком. На боковой стенке сейфа нарисовал мелом овал, лежащий на боку. Если не ошибся, в этом типе нет внутренней перегородки, поэтому с этой стороны будет удобнее вытаскивать содержимое. Надев солнцезащитные очки со стеклами янтарного цвета (других сейчас нет), приказал подельникам, чтобы открыли вентили.

Тихо зашипев, газы вырвались из сопла. Я поднес его к алому язычку пламени свечи — и, пыхнув сердито, появилась узкая синеватая струя. Мне показалось, что сейф вздрогнул, когда она коснулась его стенки. Завоняло горелой краской, которая вспучивалась и вспыхивала. Стенка была толщиной миллиметра три, поэтому потекла быстро. Я вел резак слева направо по верхней белой дуге, нарисованной мелом, а потом справа налево по нижней.

Когда овальный кусок стали упал на пол, Бубен выразился предельно красочно и эмоционально.

— Закрывайте вентиля, — приказал я. — И в следующий раз делайте это сразу, как вырезанное отвалится.

Между стенками был слой асбеста толщиной сантиметров пять. Я предполагал цемент или кирпичи, поэтому захватили молотки и зубила. Выковыряли быстро, после чего я опять зажег резак и сделал отверстие во внутренней стенке. Оно получилось немногоу́же, потому что работать через первое было труднее.

В нижнем отделении было пусто, если не считать деревянную коробку со стальными клеймами. Бубен долго скреб по полке деревянной лопаточкой, как у крупье, пытаясь найти еще что-нибудь, после чего выматерился во второй раз, но короче и ёмче.

Я изнутри померил расстояние до средней полки, отложил его на внешней стороне, после чего выше нарисовал мелом второй овал. Сработал его немного быстрее. На этот раз облом прошел мимо. На средней полке лежали аккуратно завернутые в листы бумаги слитки золота, прямоугольные, невысокие, каждый весом в три фунта (один килограмм двести тридцать грамм), всего шесть штук. Если из каждого отлить золотые червонцы, которые весом восемь целых и шесть десятых грамма, то получится сто сорок три штуки. Все вместе тянули тысяч на восемь рублей, о чем и сказал подельникам. Реакция Бубна была предсказуемой, а Хамец выразился спокойнее, но тоже фигурно. По-любому, мы не зря залезли сюда.

Я отмерил расстояние, нарисовал овал и предложил Хамцу:

— Давай ты.

Он начал с опаской, а потом втянулся и довольно сноровисто вырезал первый овал, а потом и второй. Я наблюдал за ним от двери, чтобы меньше глотать дыма, который наполнил помещение. Бубен стоял на подхвате и выковыривал асбест. Не догадывается чувак, что минерал этот очень опасен для здоровья.

На верхней полке лежали готовые изделия в картонных коробках с черной бархатной подкладкой: золотое колье с двенадцатью бриллиантами круглой огранки разной величины, по краям маленькие, а в центре побольше, второе с пятью изумрудами, два золотых перстня с рубинами и пачки денег на сумму восемьсот девятнадцать рублей. Драгоценности тянули еще тысячи на три, о чем я и сказал подельникам.

— Соглашайтесь не меньше, чем на семь тысяч, — предупредил их.

— А меньше никак не получится! — весело произнес Хамец.

— Заберу восемьсот рублей. За остальным зайду в пивную в понедельник после обеда, — предложил я.

— Замётано! — быстро согласился Бубен.

Я предложил им самим разобрать аппаратуру, после чего сказал Хамцу:

— Пусть у вас будут. Раскрутишь большой баллон, выльешь воду и осадок. Это гашеная известь. Можешь отдать ее бабам, пусть стены побелят. Если что, скажешь, что нашел на пустыре в кустах. Фараоны не поверят, что у тебя хватит ума собрать и воспользоваться таким.

Они высадили меня на Порто-Франковской возле Толкучего базара. Я прогулялся пешком до того места, где стояли извозчики, и нанял за двугривенный до Старой Порто-Франковской. Возле железнодорожного вокзала разминулись с разъездом из трех казаков. В Одессе все еще военное положение. Одинокий пассажир не заинтересовал их.

На дачу вернулся через калитку, что возле моего дома. Она тихо скрипнула. В домах по соседству жильцов нет, поэтому не счел нужным смазывать. Закинув деньги в сейф, помылся и завалился в кровать. Долго не мог заснуть, потому что адреналин все еще штормил.

Утром мне позвонили из «Лионского кредита», уведомили, что деньги из Сити-банка зачислены на мой рублевый счет. Могу воспользоваться ими в любой момент в пределах рабочего дня. Сказал, что зайду, когда придет время обналичить купоны по государственным облигациям. Другой бы с такими деньгами сидел и не рыпался, а я ищу приключения на пятую точку. Отвык жить, как все.

94

Ограбление ювелирной мастерской стало большей сенсацией, чем даже обнос квартиры градоначальника Григорьева, случившийся немного раньше. Специалисты понимали, что в криминальном деле произошла техническая революция. Раньше вскрыть сейф могли только специалисты высочайшей квалификации, которых по пальцам пересчитать во всем мире. Возможность резать железо — пока непонятно, как, выдвигались разные способы, в том числе и ацетиленовый — резко расширяло круг тех, кто сможет сделать это. Заслуженный профессор Петриев сказал в начале лекции, что изобретатель способа быстрой резки металлов достоин докторской степени по химии. Один из его студентов тихо плакал от горя, что не сможет быстро стать доктором наук. Поскольку способ был высокотехнологичным по нынешним меркам, заподозрили заграничных специалистов или наших, прошедших там обучение. Доморощенные лапотники на такое не способны. Главное подозрение пало на эсеров (социал-революционеров), которые, как люди глубоко практичные, предпочитали экспроприации, как они называли вульгарные грабежи, метанию бомб. Среди них и искали, арестовав несколько человек. Преполагаю, что полицию больше интересовало не кто, а как?

В четверг девятого марта во время перемены ко мне подошел Михаэль Шютц или просто Миша, как его называли однокурсники, более длинная и свежая копия своего отца:

— Отец и его друг хотят поговорить с тобой по делу. Предлагают в субботу пообедать вместе в ресторане гостинцы «Санкт-Петербургская». Что скажешь?

У меня появилось нехорошее предчувствие, что Шютц-старший догадался, зачем мне был нужен кислород. Доказать он ничего не может, значит, хочет доступ к технологии. Посмотрим, что у них на руках, от этого и спляшем.

— Почему не поговорить с деловыми людьми⁈ — шутливо произнес я и добавил серьезно: — В два часа дня их устроит?

— Думаю, что да, — ответил он. — Завтра сообщу ответ.

— Пусть позвонит мне. До восьми вечера буду дома, — предложил я и дал визитку с номером телефона.

Встретились в отдельном кабинете, куда меня провел метрдотель, похожий на школьного учителя математики с больным зубом, когда я сказал, с кем встречаюсь. Третьим участником встречи был Бабкин Матвей Яковлевич, купец первой гильдии, личный почетный гражданин (не потомственный, свободен от рекрутского набора, подушной подати, телесных наказаний, имеет право занимать городские общественные должности, то есть чуть выше купца, но не дворянин) — толстоватый тип с густой шапкой волнистых русых волос, круглым благодушным лицом с как бы заплывшими глазами, глядящими со смесью доброты и лукавства, густыми и непокорными, пшеничными усами и двойным подбородком, облаченный в темно-коричневый костюм-тройку с красным галстуком-бабочкой и толстой золотой цепочкой на выпуклом пузе. По случаю Великого поста заказали севрюгу с хреном, буйабес из рыбы, осетрину по-царски, судака о’гратен и парфе мандариновое с буше (пирожные с кремом из мандарин). По моему совету заказали белое сухое сладковатое вино фалангина из Кампаньи, которое я пил еще в те далекие времена, когда был перегрином. Все трое были отменными едоками. Когда добрались до десерта, отослали трех официантов, обслуживавших нас, и мои сотрапезники, испросив у меня позволения, закурили, достав из золотых портсигаров папиросы «Герцеговина Флор», которые уже, наверное, любит товарищ Сталин, но не имеет возможности купить, потому что стоят тридцать копеек десять штук. За такие деньги можно приобрести сто двадцать папирос «Тары-бары» или «Тройка».

— Мы с Матвеем Яковлевичем решили организовать акционерное общество и построить химический завод по производству товаров из целлулоида. Я буду заниматься производством, а он сбытом. Мы предлагаем вам присоединиться к нам. На вас будут научные разработки, создание новых товаров, — перешел к делу Матиас Карлович. — Уставной капитал сто тысяч рублей. Вы внесете, сколько сможете, а мы остальное.

— Для меня тридцать три тысячи триста тридцать три рубля и тридцать три копейки не проблема, — шутливо сообщил я, произведя на собеседников приятнейшее впечатление, и продолжил серьезным тоном: — Меня больше интересует, что на первом этапе собираетесь построить и какое оборудование закупить и хватит ли на это денег? Вы уже составили бизнес-план? — и, поняв, что они не знают такое выражение, сказал другими словами: — Вы подсчитали примерные расходы? Может, надо сразу заложить больше денег или быть готовыми сделать это?

— Вот этим мы и хотели заняться совместно, если договоримся. Как я заметил, вы в курсе всех новинок, а нам хотелось бы построить самый технически передовой завод, — ответил господин Шютц.

— Я бы начал с дизель-генератора переменного тока, работающего на тяжелой нефти. У него выше КПД и дешевле топливо. Такие делают в Германии, а три года назад изготовили и поставили на торговый корабль в Санкт-Петербурге. Здание построить сразу на два с общим пультом распределения, но второй прикупить позже, когда появятся деньги. К тому времени мощности первого наверняка не будет хватать, да и два надежнее. Потом построить цеха и закупить агрегаты для производства серной и азотной кислот. Они уже будут приносить прибыль, за счет которой будем развиваться дальше. Можно сразу создать цех для производства целлулоида, но я бы посоветовал начать с камфоры, которая для этого нужна. Возить ее из Юго-Восточной Азии дорого. Видел американские и немецкие чертежи агрегатов по изготовлению ее из живицы (скипидара), но могу предложить свой вариант, который вобрал лучшие стороны обоих, большей производительности и стоить будет дешевле. Камфору тоже можно будет продавать, спрос на нее очень высокий. И уже в последнюю очередь построить цех по производству целлулоида и второй по его окраске и штамповке потребительских товаров, — поделился я соображениями, которые пришли в голову после того, как Шютц-старший сказал по телефону, что разговор в ресторане будет о целлулоиде.

Мои будущие компаньоны переглянулись, после чего Матвей Яковлевич изрек, словно я не слышу:

— Да, парень, действительно, толковый.

— Я сделал предварительные расчеты, но с паровым генератором и без производства камфоры. Сто тысяч должно хватить и вместе с ними. Если что, возьмем кредит или докинем, — сказал Матиас Карлович и задал главный вопрос: — Так вы готовы вступить в акционерное общество?

— Конечно, — без раздумий ответил я и дал еще один совет: — Счет лучше открыть в банке «Лионский кредит». У них есть отделения в Санкт-Петербурге, Москве и Берлине, где будем покупать оборудование, и в Александрии, откуда будем возить длинноволокнистый хлопок, и по всей Западной Европе, куда будем продавать свою продукцию.

— Вы думаете, нас там ждут⁈ — иронично улыбаясь, произнес Матвей Яковлевич.

— А мы у них спрашивать не будем. Предложим хороший товар — сами прибегут, — заверил я.

— Тогда выпьем за акционерное общество… — он задумался, подбирая название.

— «Одесский целлулоид», — подсказал я.

— Точно! — согласился он, а третий компаньон кивнул. — Официант, шампанское!

95

В мае вышел альманах «Записки Новороссийского общества естествоиспытателей» с моей статьей об окрасе целлулоида в разные цвета, в том числе смешанные. Напечатанной там, статья и мне показалась вполне себе научной. Все-таки текст в журнале или книге смотрится совершенно по-другому, чем в рукописи, как бы облагораживается. Во вступлении декан физмата, заслуженный профессор Петриев указал, что написан сей шедевр студентом первого года обучения. Мол, не судите строго, как подумал я. Остальные сочли, что так он похвастался: студенты кафедры химии — самые крутые. На пару дней я стал университетской знаменитостью. Со мной стали здороваться уборщицы.

Вечером мы со Стефани пошли в Русский театр. Приходилось отрабатывать билеты. Там гастролировала труппа из «Комеди франсез» или почти. Мы попали на «Соломенную шляпку», которую я видел в варианте советского фильма. С одной стороны наши сыграли лучше и фильм давал больше возможностей рассмешить, с другой при переводе кое-что теряется, особенно игра слов, фразеологизмы. Так было и на этот раз. Игра актеров тоже была посредственная. Они брали, я бы сказал, водевильностью, чисто французским, кажущимся легкомысленным отношением к жизни. Решил написать в рецензии, что постановку обязаны посетить все, кто хочет весело отдохнуть пару часов и кому нужна практика по французскому языку. Остальные все равно не придут.

В антракте мы со Стефани вышли в фойе, где столкнулись с поручиком Суконкиным. Точнее, теперь он был штабс-капитаном, поэтому я узнал не сразу, только после того, как он, заулыбавшись, подошел ко мне и протянул руку. Звездочки на погонах новые, не потускнели, значит, повысили недавно. На груди красный крест ордена Святого Станислава третьей степени с мечами, то есть за боевые заслуги. Это самый младший из орденов. Награждают ими последовательно: Святого Станислава третьей степени — Святой Анны четвертой и третьей степени — Святого Станислава второй степени — Святой Анны второй степени — Святого Владимира четвертой и третьей степени — Святого Станислава первой степени — Святого Владимира второй степени — Святой Анны первой степени — Святого Владимира первой степени — Белого Орла — Святого Александра Невского — Святого Александра Невского с бриллиантовыми украшениями. Орден Святого Георгия был вне этого списка. Им награждали только за выдающиеся боевые заслуги. По статусу приравнивался к Святому Владимиру, а по правилам ношения следовал за Андреем Первозванным. Награжденный орденом Святого Станислава третьей степени получал личное дворянство, ежегодную пенсию в восемьдесят шесть рублей и до одного года сокращался срок повышения в следующий чин.

— Поздравляю с наградой и четвертой звездочкой на погонах! — сказал я, представил его и Стефани друг другу (офицер назвался Алексеем) и поинтересовался: — Ходили слухи, что в Одессе арестовали японского шпиона. Это не ваших рук дело?

— Наших! — улыбнувшись, признался штабс-капитан Суконкин. — Взяли целую сеть шпионов. Не только в Одессе, но и в Санкт-Петербурге, Москве и даже Варшаве, — и добавил: — Не без вашей помощи. Поэтому приглашаю вас обоих отужинать со мной. Отказы не принимаются!

Я и не собирался отказываться, потому что заметил, что между штабс-капитаном и моей содержанкой пробежала искорка. Они дуальная пара, должны притягиваться. Стефани уже надоела мне, как, догадываюсь, и я ей, потому что не собираюсь делать предложение. Не расставались потому, что не было достойной замены. Впрочем, я особо и не искал. Стефани стала привычкой, а без привычек мы такое же ничто, как и они без нас. Ждал, когда окончит курсы и уедет в родной Кишинев учительствовать, тогда и зашевелюсь.

— Какой ресторан предпочитаете? — спросил штабс-капитан Суконкин, встретившись с нами после спектакля в фойе.

— Гостиницы «Бристоль», — ответил я.

Где началось, там пусть и закончится.

По приезду он заказал полусладкое шампанское и предложил перейти на «ты». Я согласился со вторым пунктом. К первому выбрал якобы французскую фуа-гру из гусиной печени, которую первый раз попробовал еще в Древнем Египте, а потом ел в Древнем Риме, и еще говядину по-итальянски, котлеты из кур а-ля Палкин и фруктовый шербет.

Пока ждали заказ, Стефани спросила Алексея Суконкина:

— Как именно Але́кс (так на французский манер, с ударением на последний слог, называла меня) помог вам? Мне все равно не признается.

— Он рассказал об особенностях японской культуры, что очень помогла нам, — туманно ответил штабс-капитан. — Он очень эрудирован.

— Это я знаю. Мне даже интересно, есть ли хоть что-то, чего он не знает? — произнесла она, улыбаясь как-то не очень тепло, давая, видимо, понять Суконкину, что я не совсем тот, кто ей нужен.

Женщины, за исключением безмятежных дурочек, более практичны, знают свой уровень и ищут счастье на нем или соседних, выше, ниже, но не слишком далеко, насколько смогут подтянуться или присесть и почувствовать себя комфортно в этом состоянии.

— Есть. Понятия не имею, как удовлетворить женское любопытство. Задал этот вопрос богу, но он признался, что собирался спросить у меня, — отшутился я.

Во время еды вели легкий треп. Перед десертом я ушел минут на пять в туалет, чтобы они смогли договориться или хотя бы сблизить позиции. Судя по тому, как старались казаться безразличными друг другу, прогресс был. Облом случился в конце ужина, когда я выразил надежду, что встретимся еще не раз.

— Увы! Завтра уезжаю на Кавказ, — сообщил штабс-капитан Суконкин.

Подлец! Мы со Стефани так на него понадеялись!

— В Поти на торговом корабле нашли три тысячи винтовок «краг-йоргестен», которые стоят на вооружении американской армии. Наверное, предназначались горным племенам. Американцы пытаются взбунтовать Кавказ, — продолжил он.

— Янки слишком тупы для таких многоходовых операций. Как говорят арабы, если два соседа подрались, значит, у одного в гостях побывал англичанин, — подсказал я.

— Думаешь, англичанка гадит? — с сомнением спросил он.

— Даже не сомневаюсь. Англия живет так хорошо, благодаря награбленному в колониях. Добычу перевозит по морю. Все, кто хотя бы потенциально может угрожать этим перевозкам, должны быть уничтожены, причем чужими руками. Как только у России увеличился флот, большая часть его тут же был затоплена во время Крымской войны. Если бы император Николай Первый не согласился на джентльменское соглашение не развязывать каперскую войну, мы бы раздали патенты всем желающим и победили самое большее через пару месяцев. В итоге мы поступили, как джентльмены, а джентльмены — как грабители. Войну с Японией тоже они организовали, чтобы обескровить обе страны. Сейчас у Германии флот растет стремительно. Значит, скоро она будет воевать с Россией и Францией, чтобы англичане и дальше спокойно грабили весь мир, — прочел я лекцию по политической экономии.

— Надо же, никогда не думал, что всё так сложно! — воскликнул Алексей Суконкин. — Значит, буду искать английский след!

— Обрати внимание на всех неместных, не обязательно англичан, которые по роду своей деятельности будут шляться по горам. Это может быть и дервиш, и купец, и ученый-ботаник из Португалии. Он выведет тебя на резидента, который будет находиться легально в крупном городе с хорошей связью: Поти, Батуми, Тифлисе, Баку. Скорее всего, под дипломатическим прикрытием или сотрудником какой-нибудь международной организации типа Красного Креста — английского клоповника, чтобы быстро и не вызывая подозрений отправлять зашифрованные отчеты руководству, — посоветовал я.

Штабс-капитан Суконкин внимательно выслушал меня, после чего попытался свести к шутке:

— Тебе надо служить в контрразведке! Хочешь, поговорю со своим руководством? Тебя возьмут на офицерскую должность.

— И оказаться вместе с тобой в Поти⁈ — отмахнулся я. — Нет уж, лучше ты к нам в Одессу!

— Обязательно вернусь! — пообещал он.

Как догадываюсь, эти слова были предназначены в первую очередь Стефани. Надеюсь, он получит то, что заслужил, не знаю, правда, за какие тяжкие грехи.

96

Публикация статьи в «Записках» помогла мне и при закрытии весеннего полугодия. Все преподаватели сделали это без дополнительной проверки моих знаний, включая ректора Занчевского. Некоторые даже называли меня коллегой. Троллят, наверное. Правда, лекции я посещал регулярно, сдав все курсовые и практические работы в числе первых и вопросы задавая в жилу, не прикопаешься. На последнем занятии по геологии исправляющий должность экстраординарного профессора Ласкарев предложил всем желающим присоединиться к его экспедиции в Бессарабию. Они будут зачислены рабочими с зарплатой один рубль пятьдесят пять копеек в день на хозяйских харчах и бесплатном проживании в палатке. При шестидневке выходило около сорока рублей в месяц. Для студента неплохие деньги. За лето можно нарубить на оплату следующего учебного года. Столько же можно получить и в статистическом ведомстве и жить не в полевых условиях, поэтому желающих на моем курсе не нашлось.

Только я подошел к профессору и спросил:

— Владимир Дмитриевич, а нельзя ли присоединиться в роли ассистента без зарплаты? Даже могу нанять вместо себя рабочего из местных.

— Конечно, присоединяйтесь, и никого не надо нанимать! — обрадовался он. — Просто у многих студентов ограниченные финансовые возможности, поэтому даем им возможность и попрактиковаться, и заработать.

Я сообщил своим компаньонам, что на лето покину Одессу. Они не возражали, потому что химический завод находился на стадии строительства корпусов. Уже был готов административный, заканчивали внутреннюю отделку его, складской, для дизель-генераторов. Корпус для производства камфоры построен на три четверти, для кислот — наполовину, а остальные — на начальном этапе.

Стефани мои планы на лето не обрадовали. Наверное, надеялась досидеть на зарплате до конца месяца, когда надо будет забрать Вероник на каникулы. Я дал денег на дорогу в купейном вагоне до Кишинева и обратно, чтобы ей не так обидно было. Уверен, что поедут третьим классом, а сэкономленные деньги Стефани оставит на приданое.

За два дня до отъезда прогуливался утром вдоль моря до Ланжерона, а потом через Александровский парк до Старой Порто-Франковской. Купаться не пошел, потому что вода была холодная, около десяти градусов. Время от времени она поднимается из глубин Черного моря, омрачая жизнь курортникам на два-три дня.

В парке по аллеям гоняли пацаны на роликовых коньках, ездили бициклисты, в том числе девушки с алыми щеками и округленными от удовольствия глазками. Только я вышел из сада и повернул в сторону дачи «Отрада», как увидел на террасе небольшой пивной Бубна и Хамца. Они неторопливо потягивали пиво. Увидев меня, сразу оживились.

— Я же говорил, что он где-то здесь живет! — радостно произнес Хамец, когда я подошел к ним.

— От вас не спрячешься! — шутливо произнес я, пожав им лапы, и показал официанту — пухленькому коротышке с розовыми оттопыренными, как у поросенка, ушами — чтобы принес мне бокал пива. — Так понимаю, у вас что-то срочное.

— Таки да! — заявил Бубен. — Надыбали мы один склад, где — ты не поверишь! — хранится больше пуда золотого песочка. Его контрабандой отправляют туркам. Если разрежем несгораемый шкаф, они даже не заявят — представляешь⁈ Можно в ночь на воскресенье наведаться.

— Да, это здорово, только я послезавтра уезжаю, уже договорился, не могу подвести людей, — огорчил их.

— Так это, мы можем и без тебя провернуть, только дай нам ту фигню, которую в баллон надо засыпать, — нашелся Хамец. — А мы тебе долю отдадим без базаров. Там куш будет знатный!

Если там пуд золота, то барыга отвалит за него тысяч десять рублей, три из которых получу я, ничего не делая и имея стопроцентное алиби. У меня осталось карбида на пару таких операций. По возвращению изготовлю еще.

— Завтра утром привезу, — пообещал я.

Ушел с террасы после них и направился опять в Александровский парк, отслеживая, не ли «хвоста». Вроде бы, за мной не следили. После чего вернулся домой через калитку со стороны моря. Не хочу, чтобы подельники знали, где живу. Не то, чтобы не доверял Бубну и Хамцу, но могут запросто проболтаться по пьяне в кругу корешей, среди которых наверняка есть стукач. Если бы не болтливость и хвастовство воров, полиция раскрывала бы преступления, только при явке с повинной.

97

Больше бардака, чем при перемещении нашей геологической экспедиции из Одессы в Хотинский район Бессарабской губернии, я видел только в советской армии. Довольно громоздкий багаж привезли на вокзал за час до отправления поезда «Одесса-Киев», но погрузку закончили за пару минут до отправления. Профессор Ласкарев пришел в купе вагона первого класса, в котором мы ехали вдвоем, когда поезд уже тронулся. Говорить он не мог, потому что сорвал голос. Остальные члены экспедиции, не пожалевшие доплатить и перебраться в вагоны классом выше, ехали в третьем, включая бывшего лаборанта кабинета геологии, а со следующего учебного года ассистента профессора, Алексея Тонгудова, который выполнял роль заместителя. Такого понятия, как начальник геологоразведочной партии, пока нет. Наверное, потому, что, как я помнил со времен работы на научно-исследовательском судне, на эту должность будут назначать исключительно тупых дебилов, которые только и умеют, что долбать белых, пушистых и непорочно-трезвых подчиненных в хвост и гриву, а профессора типа Ласкарева явно не тянули на эту роль из-за неубедительного владения ненормативной лексикой.

У меня с собой были две бутылки белого вина и любимые пирожные, а профессору жена нагрузила в соломенную корзинку провианта дня на три, так что время в дороге пролетело незаметно. Через почти семь часов поезд прибыл на станцию Слободка, где мы высадились. Стоянка была всего двенадцать минут, поэтому мата и суеты во время выгрузки багажа экспедиции было лишь немного меньше, чем в Одессе. Ночевали в двухэтажной привокзальной гостинице, где номера делились на двух-, четырех- и восьмиместные. Самый дорогой стоил восемьдесят копеек за ночь. На этаже есть умывальник с бронзовыми кранами и цинковыми мойками. Остальные удобства для обоих полов во дворе в каменном строении без перегородок с четырьмя дырами в полу. Впрочем, в экспедиции были только представители сильного, всего восемь человек, включая меня и профессора. Остальных наймем на месте.

Утром погрузили имущество экспедиции в багажный вагон почтово-пассажирского поезда «Слободка-Новоселицы». Процесс прошел намного спокойнее, чем при выгрузке. Как пассажир второго класса (первого не было), я сдал в багаж свой рюкзак, пошитый на заказ, и двухместную палатку. Все остальное — сагайдак, который всегда беру с собой, отправляясь далеко и надолго, охотничье ружье в кожаном чехле, спиннинг, пока не ведомый одесситам и не только им, и собственный геологический молоток — разместил на полках над кожаными сиденьями, не знаю, чем набитыми, но жестковатыми. Вагон второго класса был почти пустой. От третьего, где были только деревянные скамьи, разделенные проходом посередине, отличался еще и тем, что проход был сбоку, и купе с двумя трехместными диванами были разделены перегородками, но не имели дверей.

Через восемь с половиной часов мы выгрузились на станции Липканы, расположенной на левом берегу реки Прут на границе с Румынией. По расписанию стоянка была всего шесть минут, но поезд простоял столько, сколько потребовалось, чтобы выгрузить все имущество экспедиции. Количество матерных слов при этом было минимальным. Как заметил, чем меньше станция, тем больше на ней порядка.

Переночевали в пристанционной гостинце, состоявшей всего из трех номеров: двух-, четырех- и восьмиместного. Все удобства во дворе. Все клопы — в номерах. Давно меня не настигало такое счастье.

Утром профессор Ласкарев снял комнату у местного богача, а студенты, включая меня, перебрались на берег ручья, впадавшего в реку Прут, и встали там лагерем из трех палаток. Я поставил свою двухместную палатку быстрее, чем они вшестером восьмиместную для жилья. Затем вместе занялись третьей, самой большой, для имущества экспедиции. После чего я заставил выкопать противодождевые канавки, а потом в овраге неподалеку — узкую длинную яму для отхожего места. Как-то само собой получилось, что руководством нашим лагерем перешло ко мне.

Вместе с нами туда прибыла повариха — женщина лет сорока, черноволосая, смуглокожая, но с серыми глазами, согласившаяся поработать на нас за полтора рубля в день. Нанял ее профессор Ласкарев, который казенные деньги тратил легко. Как я узнал в Липканах, у здешних крестьян полтинник в день считается очень хорошим заработком. Ладно, деньги все равно не мои, пусть женщина подзаработает. В обед выяснилось, что Аглая, как ее звали, стоит их.

После чего студенты были разбиты на три пары и отправлены в трех направлениях. Я пошел в четвертом, а профессор поехал в пятом. В поезде он проболтался, что деньги на экспедицию выделил Геологический комитет Горного департамента Министерства государственных имуществ. Цель — разведать наличие полезных ископаемых в северных районах Бессарабской губернии. Заниматься такой ерундой — не царское (профессорское) дело. Для этого есть выпускники Горного института или студенты университета. Настоящий ученый должен посвятить себя исторической геологии, стратиграфии (определение относительного возраста пород), палеонтологии. Только вот деньги дают на решение приземленных задач — разведку полезных ископаемых. Поэтому Ласкарев занимался своим делом, а студенты отбивали казенное бабло.

Я мог бы тоже забить и чисто отдохнуть на природе, но мне было интересно шляться по окрестностям с геологическим молотком и пытаться найти что-нибудь полезное. Этот процесс чем-то напомнил мне собирание грибов в лесу, где много поганок и мало съедобных. По крайней мере, так было в Хотинском районе, где мы обосновались, не шибко богатом на полезные ископаемые. Теперь смотрел под ноги совершенно по-другому. Если раньше места были ровные или не очень, сухие или мокрые, поросшие растительностью или голые, то теперь я делил на породы и вспоминал, какие ископаемые должны в них встречаться.

К полудню мы возвращались в лагерь, где показывали добычу Алексею Тонгудову, который отбирал интересные образцы и предъявлял приезжавшему в вечерние сумерки профессору Ласкареву, и тот решал, где стоит поискать тщательнее. После обеда был тихий час, пока жара не спадет. Первые дни после отдыха шли разведывать дальше, а потом догнали, что руководителя экспедиции наши находки интересуют постольку-поскольку, и начали заниматься своими делами. Кто-то шел в Липканы пить прошлогоднее, подкисшее, домашнее вино, кто-то девок охмурять, за что двое были биты, причем серьезно, кто-то (я!) купался в реке или (опять я!) ловил рыбу. В Пруте хорошо брал окунь, щука, сазан, язь, хариус и даже изредка попадалась стерлядь. За пару часов я ловил столько рыбы, что не успевали съедать всей оравой. Остальное забирала Аглая и взамен приносила на следующий день вино в глиняных кувшинах с узким горлом, заткнутым початком кукурузы, которая теперь стала главной сельскохозяйственной культурой в этих краях.

98

Кто ищет, тот обязательно что-нибудь найдет, но не всегда то, что искал, а если не знаешь, что именно ищешь, то любая находка будет за счастье. Рядом с селами Крива и Дрепкауцы, ребята нашли залежи гипса. Профессор Ласкарев особого интереса к этому минералу не проявил, но я подсказал ему, что надо бы пробить несколько шурфов, определить площадь месторождения, толщину пластов, примерный объем запасов, пригодность для промышленной разработки.

— Пробьем, возьмем пробы, опишем. Рядом город, где можно нанять много рабочих, не обеспечивая их едой и жильем, и денег на них потратить по ведомости, а то будет выглядеть, точно мы ничего не делали. Месторождение, вроде бы, богатое. Даже если больше ничего не найдем, скажем, что потратили много времени на него, и к нам не будет претензий, — закончил я.

— Поражаюсь вашей практичности! — произнес он. — У меня постоянно неприятности из-за того, что не могу подать результаты экспедиции так, как нужно чиновникам. Они люди приземленные, им подавай материальные ценности. Что ж, предоставим им это месторождение.

На следующее утро, воскресное, я пришел в Липканах на местный базар. Как обычно, возле входа стояло несколько человек, желающих подзаработать. Заготовка сена уже закончилась, а сбор зерновых еще не начался.

— Кто готов потрудиться за рубль в день? — громко спросил я, хотя по смете мы могли платить на пятьдесят пять копеек больше.

— Что надо делать? — почти в один голос спросили человека три.

— Мы геологи, ищем всякие полезные ископаемые. Нужно копать ямы глубиной метров пять-семь. Не могилы, — ответил я. — Кто желает, приходите рано утром с кирками, лопатами, ведрами на длинной веревке и своей едой к селу Дрепкауцы. Там вам подскажут, где наш лагерь. Работаете до захода солнца, получаете по рублю и идете домой. Скажите всем своим знакомым, кто хочет заработать. Чем больше вас придет, тем лучше.

В первый день из Липканов пришло девять человек. К ним присоединились шестеро сельчан. Пробили вместе с нашими ребятами три шурфа два метра на полтора и глубиной семь-восемь. До конца пласта гипса не добрались ни в одном. Рабочим выдали пять трехрублевок, потому что мельче купюр не было, и заставили расписаться в разных ведомостях, чтобы после проставить разные даты. Предыдущие дни мы ведь тоже не дурью маялись. Семеро поставили кресты. Здесь все еще Средневековье, особенно в селах, и в лучшем случае Позднее.

На следующий день из города привалило почти три десятка желающих заработать рубль, к которым присоединилось столько же жителей близлежащих сел. На третий день копала почти сотня. Начиная со второго дня, студенты больше не рыли землю, а руководили работами, брали образцы, складывая их в специальные ящички, и описывали стенки шурфов. Гипса в слое было процентов до девяноста с добавкой ангидрита. Профессор Ласкарев приехал на бричке на второй день, убедился, что работа кипит, оставил деньги для рабочих и умотал заниматься высокой наукой.

Организовав утром процесс, я шлялся по окрестностям в поисках фосфоритов. Во дворе одного из домов в Дрепкауцах я увидел возле кошары небольшую кучку минералов, светло-коричневых с белым. Двор был неогорожен, собака отсутствовала, поэтому зашел, посмотрел. В этот момент из дома с тростниковой крышей вышел сутулый хозяин с длинными черными усами под длинным носом с широкой переносицей и давно не бритыми щеками и подбородком, одетый в мятую желтоватую льняную рубаху и серовато-черные, застиранные штаны длиной до середины щиколотки.

— Мэй, положи на место! — сердито крикнул он с молдавским акцентом.

— Не бойся, не украду, — спокойно молвил я. — Где ты его нашел?

— Не твое дело! Иди отсюда, ворюга, а то сейчас вилы возьму! — пригрозил он.

Тут я и сказал ему на молдавском языке, куда он сейчас пойдет вместе с вилами, воткнутыми ему в точно такое же место. У бедолаги даже небритый подбородок отвис от удивления. Дальше спрашивать его было бы беспринципно. Я прошел до конца сельской улицы, но больше не увидел во дворах этот минерал. Спросил у попавшегося по пути крестьянина, у кого можно купить каменный фосфорит, удобрение, но он то ли не понял, что я имею в виду, то ли не захотел понимать. В итоге пришлось самому поискать.

Нашел только после того, как мы, закончив с месторождением гипса, пошли на восток, в сторону реки Днестр. Сперва перенесли лагерь к Бричанам, потом к Окнице. Вот там неподалеку от берега реки я и нашел в длинном овраге или короткой балке выход фосфоритов. Слой был высотой метров шесть, причем чем ниже, тем темнее, до черного. Местами его перемежали тонкие светлые слои доломитов и известняков. Во многих местах склоны балки изрядно поковыряли аборигены, причем, как я понял, нужны были не только удобрения, но и пирит на роль огнива, кремня для ружей.

Фосфорит — это более ценный минерал, чем гипс. Перемолотым, он служит отличным удобрением для кислых почв и в смеси с навозом — для нейтральных и щелочных. Россия сейчас — ведущая сельскохозяйственная держава, экспортирующая разное зерно, крупы, растительные масла, сахар во многие страны мира. Удобрения ей нужны позарез.

Вечером я сходил в Окницу, где снимал комнату профессор Ласкарев. Он сидел за столом на веранде каменного двухэтажного дома, принадлежавшего местному оптовому торговцу сельскохозяйственной продукцией, и, попивая красное местное винишко, что-то записывал в толстую общую тетрадь при свете керосиновой лампы, к которой слетелись крылатые насекомые со всей Бессарабии.

— Фосфориты с доломитом, кальцитом и пиритом. Обычно встречаются в кайнозойский и палеозойских отложениях, — сразу определил он.

— Надо бы проверить это месторождение, — подсказал я и пошутил: — Если окажется пригодным для промышленной разработки, вам простят все предыдущие и последующие недоразумения с чиновниками!

— Делайте, как считаете нужным, — согласился он и вспомнил: — И это, в фосфоритах часто попадаются окаменелости — кости, ракушки, растения. Если найдете какие-нибудь, привезите мне.

— Если пообещаем премию за такие находки, копеек по пять-десять, результат будет, — предложил я.

— Так и сделайте, — согласился профессор Ласкарев.

На обратном пути я зашел в две забегаловки, которые назвать даже трактиром язык не поворачивался, и объявил выпивавшим там, что нужны работники. К тому времени слухи о богатых и щедрых геологах уже разлетелись по всему уезду. Аборигены были уверены, что я начальник экспедиции, Алексей Тонгудов — кассир, а профессор Ласкарев — государственный инспектор, принимающий и оплачивающий работу.

Мы набили шурфов на большой площади, найдя границы месторождения фосфоритов. Занимало оно площадь в несколько квадратных верст. Слой был не очень толстый, метров от трех до восьми, зато содержание пятиокиси фосфора колебалось от шести до семнадцати процентов. В обычных осадочных породах его десятые доли. Вторым плюсом, важным для акционерного общества «Одесский целлулоид», была сравнительно большая примесь пирита, который сейчас является основным сырьем для получения серной кислоты. В Одессу его возят с Донбасса. Отсюда раза в два ближе. Для профессора Ласкарева главной удачей было то, что рабочие нашли несколько десятков самых разных окаменелостей. Среди них была огромная кость животного. Даже если это бедренная, тот, кому она принадлежала, имел рост метров пять. Профессор предположил, что принадлежала она динотерию. Мне было все равно. Палеонтология интересует меня так же, как его месторождения полезных ископаемых.

После чего мы начали перемещаться верст на двадцать южнее, останавливаться на два-три дня, изучать окрестности, и двигаться на запад. Так, челноком, прочесали значительную территорию. Еще раз задержались севернее города Сороки, где нашли небольшое месторождение кальциевой селитры. В общем, экспедиция, по мнению, Геологического комитета должна считаться очень удачной. За два с половиной месяца мы нашли два крупных месторождения и два не очень — кроме селитры, еще и чистые, технологические известняки, которые используют при производстве сахара для осветления и очистки от примесей диффузного сока: сахарный раствор пропускают через углекислый газ, полученный в результате обжига извести.

Пора было возвращаться на учебу. Мы наняли подводы до ближайшей железнодорожной станции Могилев-Днестровский. Там погрузились на поезд и доехали до станции Слободка, где пересели на киевский до Одессы.

99

Пока мы шлялись по Бессарабии, вышел указ о новых правилах приема в университеты. Выпускникам военных и ремесленных училищ отменили экзамены по латыни, если поступали на физико-математический факультет. Изменился и статус Одесских женских педагогических курсов, которые отныне стали Высшими педагогическими курсами Императорского Новороссийского университета. Так что Стефани после окончания получит право преподавать не только в женских гимназиях, но и в мужских школах до четвертого класса включительно, и будет получать, как преподаватели-мужчины с высшим образованием.

Встретив утром сестер Соколовых и отправив их на пролетке в меблированные комнаты, сказал Павлину, куда потом приехать за мной, и поехал на извозчике на Молдаванку. Кто-то обещал мне отстегнуть тысячи три из добычи. В пивной их не было, как и винном погребе, где на этот раз сидели всего два смурных типа и лениво посасывали бело винцо. За стойкой был тот же пожилой ашкенази, но его сын Моня отсутствовал.

Я положил на прилавок двугривенный и произнес пароль:

— Шалом, Ицик! Мне нужны Бубен или Хамец. Буду ждать их в пивной.

Пожилой ашкенази посмотрел на монету, вздохнул, подвинул ее ко мне и произнес печально:

— Вынужден сказать за этих двух поцов, шо они в начале лета залезли на склад с красками и зачем-то подожгли его вместе с собой. Вся Одесса смотрела этот пожар. К утру он потух, и там нашли два закопченных скелета возле целого несгораемого шкафа, а надо было наоборот. Кто теперь мне вернет их долг в полтора рубля⁈

Я положил на прилавок еще два рубля и приказал:

— На сдачу угостишь их друзей. Пусть помянут пацанов.

Значит, с неожиданными приработками придется завязать. Видимо, пора стать взрослым.

Дождавшись Павлина в том месте, где ранее оставлял его, когда приезжал сюда, отправился на химический завод «Одесский целлулоид». Строительно-монтажные работы там шли полным ходом. В цехе серной кислоты заканчивали крепление поглотительной башни — последнего элемента производственной цепочки для получения олеума, из которого потом делают конечный продукт нужной концентрации. Руководил работой лично директор Шютц Матиас Карлович, облаченный в черную кожаную кепку и темно-синий рабочий халат, из-за чего походил на моего школьного учителя по труду.

Увидев меня, он поздоровался и гордо сообщил:

— Заканчиваем. На следующей неделе запустим. Будем продавать серную кислоту вместе с камфарой, пока не закончим целлулоидный цех, пойдет прибыль…

— Это здорово! — порадовался и я.

— Как прошла экспедиция? — приличия ради спросил он.

— Отлично! — похвастался я. — Особенно для нашего акционерного общества.

— В смысле? — не понял директор завода.

— Мы нашли между Окницами и Могилевом-Днестровским месторождение фосфоритов с большим содержанием пирита. Я сделал копию карты. Рядом берег Десны. Можно на месте дробить и сортировать вручную. Есть у меня задумка механизма для этого. Потом грузить на баржи и доставлять в Одессу. Пирит используем сами, а фосфориты продадим, как удобрения, — рассказал я.

— Кто владеет этими землями? — сразу заинтересовался мой компаньон.

— Большая часть — неугодья казенные, а меньшую можно выкупить. Народ там бедный. Если подойти умело, обойдутся недорого, — сообщил я.

— Надо будет поговорить с Матвеем Яковлевичем. У него в тех краях есть контора по закупке зерна, масла, кож, шерсти, — решил Матиас Карлович. — Что еще нашли?

— Много гипса, из которого серу выделять слишком дорого, и немного технологических известняков, которые позарез нужны сахарным заводам. Можно и их возить сюда, — ответил я.

— Известняки далеко от фосфоритов? — задал он уточняющий вопрос.

— Далековато, но рядом с железнодорожной станцией. Можно будет возить в вагонах, — ответил я.

— Давай в воскресенье пообедаем втроем и обсудим вашу находку, — предложил он.

Встретились мы в ресторане гостиницы «Санкт-Петербургская». Поели, поговорили, решили заняться разработкой месторождений вплотную.

— Подадим прошение в Управление государственными имуществами. Выдают разрешение на один участок площадью одна квадратная верста. Надо будет подмазать, чтобы рассмотрели быстро и выдали на несколько участков на разные минералы. Если землей никто не владеет, казенная, то платить за нее ничего не надо, кроме небольшой горной подати, когда начнется добыча. Если частные, придется выкупать и потом платить оброк, средний за три предыдущие года. После получения разрешения надо будет в течение первого года начать подготовительные работы, а через три — разработку, — доложил Шютц Матиас Карлович.

— У меня в Могилеве-Днестровском есть закупочная контора. Управляющий там из местных, толковый мужик. Через него выкуплю участки, которые скажете, — сообщил Бабкин Матвей Яковлевич.

— Нам нужны только те, где технические известняки. С фосфоритами можно не спешить, если цену начнут гнуть. Участков на казенных землях должно хватить лет на десять, — подсказал я и предложил свои услуги: — Могу следующим летом отправиться туда и организовать добычу, отгрузку продукции и фрахтование барж и буксиров. Для добычи фосфоритов хватит построить деревянный барак под небольшую паровую машину, дробилки, сепаратор и склад и пристань на берегу реки, а на известняках только помещение для дробилки и хранения инструментов.

— Я договорюсь с управляющим, поможет тебе, — пообещал купец первой гильдии.

На этом деловую часть закончили и перешли к личным вопросам.

— Кто та девушка красивая, с которой видел тебя здесь на той неделе? Невеста? — поинтересовался Матвей Яковлевич.

После того, как стали компаньонами, он обращался ко мне на «ты». Немец продолжал «выкать», как догадываюсь, потому, что все еще слабо разбирался в тонкостях русской культуры и боялся ошибиться с местоимением.

— Нет, и никогда ей не будет, — коротко объяснил я свои отношения со Стефани.

— Это хорошо, — сделал вывод купец первой гильдии. — В следующее воскресенье у моей жены именины. Приезжай один к двум часам на мою дачу на Куяльницком лимане.

Его не интересовало, согласен ли я. Такое приглашение должно быть честью для молодого и не очень богатого, в сравнение с ним, человека. Поскольку именины будут у жены личного почетного гражданина, значит, меня зачислили в список «достойных партий» для одесских девиц из приличных семей. То, что мне еще учиться три года, не проблема. Для знатных и богатых руководство университетов делает исключения, позволяя жениться во время учебы. Нынешний Председатель совета министров и министр Внутренних дел Столыпин женился, будучи студентом Императорского Санкт-Петербургского университета.

Кстати, двенадцатого августа на него совершили очередное покушение во время приемного дня на даче. Два террориста, переодетые в жандармов, принесли в приемную бомбу в портфеле. Тридцать человек погибли, еще около семидесяти получили ранения. Среди последних были двое детей Столыпина. Правительство долго цацкалось с манкуртами, пыталось их вразумить, наказывая мягко, но всему есть предел. Покушение на премьер-министра стало красной линией. Царь Николай Второй понял, что следующим будет он, если беспредел не остановить. Через неделю в восьмидесяти двух губерниях, находившихся на военном положении, включая Херсонскую, в состав которой входила Одесса, были введены военно-полевые суды для совершивших тяжкие преступления. Приказом командира гарнизона из строевых офицеров назначали председателя (старшего офицера) и четырех судей. На основании данных, предоставленных жандармерией или полицией, без участия адвоката и прокурора, в течение сорока восьми часов суд выносили приговор, который в следующие сутки приводился в исполнение. Военных расстреливали, гражданских вешали. Примерили «столыпинский галстук» и трое террористов, убивших людей в кафе Либмана, а еще двое получили по семнадцать лет каторги. Поставленное на поток уничтожение манкуртов сразу дало результат: в Одессе всё реже взрывали бомбы и стреляли в полицейских и чиновников.

100

В осеннем полугодии я продолжил исправно посещать лекции и лабораторные и практические занятия. В мае придется сдавать экзамены по пяти предметам, и оценки пойдут в диплом. Надо, чтобы это были «весьма удовлетворительно». Мне захотелось получить диплом первой степени.

После лекции по курсу технической химии я подошел к заслуженному профессору Петриеву. Выглядел Василий Моисеевич не очень хорошо. В конце прошлого года он где-то подхватил туберкулез. Может быть, и раньше болел, сумев залечить, а теперь организм ослаб, начался рецидив.

— Я тут статейку написал о собственном варианте агрегата по производству камфоры. Взял за основу немецкий, добавил кое-что от американского, кое-что свое. Она установлена и работает на химическом заводе «Одесский целлулоид». Выдает процентов на пять больше немецкого и на десять-двенадцать — американского. Не знаю, будет ли это интересно «Записок Новороссийского общества естествоиспытателей»? — рассказал я.

— Без сомнения будет! Давайте! — радостно произнес он.

Я вручил ему рукопись.

— Это новый завод, который строится на окраине неподалеку от сахаро-рафинадного? — поднеся ко рту белый мятый платочек и покашляв глухо, спросил заслуженный профессор.

— Да, — ответил я. — Уже запустили производство камфоры и серной кислоты. Через пару недель будет готов агрегат азотной кислоты, а потом и целлулоидный цех.

— Вы сотрудничаете с ними? — поинтересовался он.

— Компаньон, младший, — поскромничал я. — Буду заведовать там химической лабораторией.

— Я думал, вы посвятите себя науке, — произнес он.

— Одно другому не помешает. Я оговорил условие, что не буду торчать там целый день, пока учусь и если устроюсь преподавателем. К тому же, будет своя лаборатория, и стабильный заработок не помешает, особенно в первое время после окончания университета, — поделился я планами.

— Это точно, — согласился он, вспомнив, судя по выражению лица, что-то грустное, наверное, собственные мытарства, пока не стал ординарным профессором.

Пересекая двор, чтобы попасть на занятия в физическую лабораторию, увидел в месте для курения Игната Картузова, облаченного в студенческую форму и курившего папиросы «Рекорд» по шесть копеек за десять штук, на пачке которых нарисована колесница с кучером, скакавшая по ипподрому. Видимо, выбрал эти не самые дешевые из любви к скачкам.

— Не видел тебя с начала учебного года, думал, ты уже закончил, — обменявшись рукопожатиями, сказал я.

— Еще нет. Надо пересдать государственное право, в мае завалили. Думал, что знаю всё, не стал повторять, а профессор Ренненкампф взъелся на меня, сволочь! Он в друзьях у родителей моих бывших «однопартийцев», — презрительно ухмыляясь, сообщил Игнат Картузов. — Ничего, на этот раз принимать будут другие. Мои покровители договорились.

— Важные люди? — полюбопытствовал я.

— Очень! Один звонок вчера — и мне на сегодня назначили пересдачу! — похвастался он. — И службу мне подыскали на зависть. Я думал в полицию пойти, а они договорились, чтобы меня приняли на обучение в Отдельный корпус жандармов.

— Я слышал, туда только офицеров берут после шести лет службы, — не поверил я.

— Так и было раньше, а сейчас у них стало слишком много работы, набирают и выпускников университетов, но только по рекомендации влиятельных людей, — поведал он.

— Дай угадаю: твои покровители из «Союза русского народа» или «Михаила-архангела»? — решил проверить я свои аналитические способности, вспомнив, что людям присуще кидаться из одной крайности в другую.

Игнат Картузов смутился и засопел.

— Расслабься, они сами по себе, а ты будешь сам по себе. Если не ошибаюсь, жандармам не положено состоять в политических партиях, — произнес я и поинтересовался: — Они знают, что ты раньше был анархистом?

— Нет, — ответил он.

— Это ты думаешь, что нет. Поэтому не ври, а то выгонят сразу: раз соврал — два соврешь. Скажи, что по молодости и глупости примкнул к анархистам, хотелось романтики, приключений, а потом понял, кто они такие, и ушел, несмотря на то, что грозились убить и даже покушались. Жандармы знают, что один битый стоит двух небитых, — посоветовал я.

— Ладно, — как-то не очень уверенно произнес Игнат Картузов, выкинул бычок в каменную урну и произнес решительно: — Пойду сдавать экзамен!

— Ни пуха, ни пера! — пожелал я, как охотнику.

— К черту! — традиционно послал он.

Больше мы не встречались, но от общего знакомого узнал, что Игнат Картузов получил диплом и уехал в Санкт-Петербург. Если пройдет отбор и подготовку, то до тысяча девятьсот семнадцатого года будет жить хорошо, а после, если не сгинет в Гражданской войне, или будет повешен, или окажется в эмиграции.

101

Куяльник уже стал грязевым курортом. На обоих берегах лимана расположены дачи и лечебницы, в которых можно снять номер на любой срок и кошелек. Туда ходит поезд несколько раз в день. Я доехал на пролетке. День был приятный во всех отношениях. На Одессу теплой женской грудью навалилось бабье лето в желто-красном сарафане.

Раньше я бывал только на Пересыпи, которая отделяет Куяльник от моря. Курорт не интересовал меня ни грязями, ни минеральной водой. Мы приезжали в женские общежития, в которых жили работницы многочисленных заводов, расположенных на там. Заходили с риском для жизни через окна второго-третьего этажей, что делало мероприятие намного интереснее, а частенько это был единственный увлекательный момент. Жили девушки по несколько, до шести, человек в комнате, и желания у них не совпадали. Те, кто был без пары, боролись, как умели, за справедливость: так не достанься же ты никому!

Адрес я не знал, зато прохожие без раздумий показывали Павлину, куда надо везти барина. Это был длинный двухэтажный дом с высокими стрельчатыми окнами, рядом с которым находились одноэтажный поменьше для прислуги и конюшня. Территория огорожена черными стальными прутьями-пиками на каменном фундаменте, замысловато скрепленными металлической виноградной лозой с маленькими листочками. Ворота нараспашку, но в проезде стояли два охранника: один красномордый ростом и в плечах под два метра, другой поменьше с картонной папочкой в руке. Последнему Павлин назвал мою фамилию.

Тот, заглянув в папочку, проверил по списку, после чего спросил кучера:

— Сразу уедешь?

— Нет, буду ждать барина, — ответил Павлин.

— Тогда стань рядом с конюшней, — распорядился охранник.

Крыльцо главного входа было полукруглым в четыре ступени из белого греческого мрамора под жестяным навесом зеленого цвета. В вестибюле, обшитом дубовыми панелями, седой старик в зеленой ливрее принял у меня шляпу. Другой, помоложе, открыл дверь в зал.

Внутри было роскошно, но не ахти. Разве что две большие позолоченных люстры с висюльками из кварца производили впечатление. Публика — десятка три человек, разбитых на группы по интересам — тоже не сливки общества. Так понимаю, здесь второй или третий эшелон одесской буржуазии. Нувориши поколение первое. Все в возрасте от тридцати пяти. Я уж подумал, что неправильно понял, зачем меня сюда позвали, когда увидел через окно в противоположной стене двух девиц, игравших в бадминтон на зеленом газоне.

Матвей Яковлевич представил меня своей жене Агафье Никаноровне, полной даме в свободном бирюзовом платье и с выкрашенными хной волосами, зачесанными наверх под башню из чужих ярко-рыжих. Я поздравил ее с днем ангела. Она окинула меня оценивающим взглядом, как щенка от внеплановой вязки, пытаясь, наверное, понять, пошел ли я в породистую маму, а если нет, то кто был моим папашей. Не знаю, что она решила, но протянула для поцелуя пухлую руку с тремя золотыми перстнями, два с рубинами и одним с янтарем, пахнущую лавандой. Пришлось приложиться.

— Иди в сад, молодежь там, — предложил хозяин дома.

Я взял у лакея с подноса бокал с шампанским и вышел черед другую дверь на коротко подстриженный, зеленый, плотный газон, пружинивший под ногами, по периметру которого подстриженные кусты и фигурно подрезанные туи. Кроме двух девиц-бадминтонисток, подпрыгивавших так, чтобы подолы светлых платьев подлетали и открывали их лодыжки как можно выше, присутствовали еще три в компании трех юношей, среди которых был Михаэль Шютц.

— Александр, иди к нам! — позвал он.

В костюме юноша выглядел не так выразительно, как в студенческой форме, в которой я привык видеть его. Как подозреваю, из него не получится ни бизнесмен, ни даже инженер-химик, ни, тем более, ученый, но после окончания университета будет вынужден помогать отцу, пока не подрастет младший брат, который учится в гимназии в предпоследнем классе.

Михаэль Шютц представил меня, назвав лучшим студентом на отделении химии, сестрам-гимназисткам Илларионовым, Маше лет шестнадцати и Кате лет четырнадцати, невзрачным мышкам, что лицом, что телом, старшая из которых не собиралась унывать по этому поводу, как минимум, на людях, а младшая передразнивала унылость, и Кларе Пфефель, в этом году избавившей преподавателей гимназии от своей персоны и ожидавшей, когда осчастливит еще и родителей, удачно выйдя замуж. Это была завитая голубоглазая блондинка с плотно сжатыми пухлыми губами и двумя изрядно выпирающими полушариями, собравшимися порвать оранжевое платье, если вдруг девушка кашлянет. Ее достоинства примагничивали взгляды всех трех кавалеров, причем смотрели по очереди, словно боялись, что взгляды столкнутся. Девушка отслеживала каждый, в том числе и мой. Я задержался на препятствии, прикидывая, пятый номер или больше? Почувствовал, что дама напрягается, и перестал пялиться. Напряжение сперва спало, а потом опять начало расти, причем даже быстрее.

Один из юношей, Андрей Марков — кареглазый блондин, только начавший бриться, был собран, будто приготовился отразить удар в спину. Обычно такие получают удар в псину. Одет в юнкерскую форму — двубортный пехотный мундир с погонами унтер-офицера и бронзовыми пуговицами. Учился на собственном обеспечении, то есть приезжал только на занятия и наряды, что, как он сказал, случалось всего два-три раза в месяц. В моей мореходке так учились одесситы, начиная с третьего курса.

— Ты ведь живешь в «Отраде», проезжаешь по утрам на пролетке мимо моего училища? — спросил он.

— Не знал, что так популярен! — шутливо ответил я.

— Не совсем ты. Наши поспорили, кто та красивая дама, которая иногда едет с тобой: жена или… или нет? — смутившись поведал он.

— Ты тоже? И на что поставил? — усмехаясь, поинтересовался я.

Андрей Марков смутился еще больше.

— Значит, ты выиграл, — сделал я вывод.

— Половина нашего училища влюблена в нее. Собираются с биноклями у окон третьего этажа, чтобы посмотреть, — признался он.

В курсантские годы мне тоже все женщины по ту сторону окна экипажа казались неотразимыми.

Второй, Василий Куравакали, был озорным юношей, горбоносым, со смуглой кожей, учащимся последнего класса Первой гимназии. Он хочет поступить в военное училище, как Андрей, или на физмат, как Михаэль, но не на отделение агрономии, как хочет отец, крупный оптовый торговец зерном.

— А у меня дополнительные предметы по агрономии, — признался я и объяснил шутливо: — Со знаниями, которые там дают, никогда не умрешь с голода.

— Ну, голод мне не грозит! — весело отмахнулся юноша.

— Как знать. Путь вниз всегда намного короче и легче, чем нам хотелось бы, — поделился я жизненным опытом, прекрасно зная, что через одиннадцать лет его отец потеряет если не всё, то очень многое. — К тому же, как показывает практика, дело не в дипломе, а в человеке. Столыпин по образованию агроном, но сейчас на должностях премьер-министра и министра внутренних дел сажает преступников вместо пшеницы.

Вскоре к нам присоединились бадминтонистки, Ангелина Лаврикова, рослая, мужиковатая блондинка, с туго перетянутой грудью, льстиво-улыбчивая, как горничная, и Валентина Зубчевская, шатенка с всепрощающим взглядом и сочными, влажными, алыми губами шлюхи. Обе гимназистки выпускного класса. Они бы и дальше играли, но с любопытством не поспоришь.

Мне было интересно, ради кого приглашен, или местный женский совет еще и сам не определился, устроил общие смотрины? Посадили меня рядом с Кларой Пфефель. Ее отцу-немцу (мама русская) принадлежат три паровые мельницы на Пересыпи возле порта и пакгауз, где хранилась мука перед погрузкой на суда. Видимо, одна мельница пойдет в приданое к сиськам, которые надо было срочно пристроить, пока не стали еще больше. Девушка вскоре перестала нервничать из-за того, что я не обращаю на них внимания, перестала сжимать плечи, чтобы казались меньше.

Кормили у Бабкиных отменно: паюсная икра, холодные вареные телячьи языки, ветчина со слезой (выступившим соком на разрезе), салат оливье, уха тройная с пирожками с разной рыбной начинкой, суп-пюре из дичи, баранина с лапшой, филе ренессанс (куриное филе с томатным соусом), рябчики, бифштекс по-гамбургски, бефстроганов, а на десерт секрет дагмары (маленькие бисквитные пирожные с мармеладом внутри), пироги с фруктами, мороженое, варенья, свежие фрукты, чай, кофе, сельтерская, содовая, лимонад из свежих плодов. Из спиртного — коньяки, водка, вина самые разные. Мне понравились наливка из черной смородины, изготовленная, как заверил хозяин, в Херсонской губернии. Надо будет купить несколько бутылок. Хорошо пойдет зимой, напоминая, что лето близко.

После обеда, который продолжался часа три, гости с трудом выбрались из-за стола. Теперь понимаю, почему буржуазию не загонишь на баррикады. Дамы отправились в салон потрындеть за жизнь, часть мужчин перебралась в курительную комнату, остальные расположились за карточными столами. Молодежь пошла в танцевальную залу. Там оркестр из пианиста, двух скрипачей, гитариста и аккордеониста наяривал шлягеры, как будут говорить в будущем. Я отказался, сославшись на то, что не умею танцевать.

— Совсем-совсем⁈ — не поверила Клара Пфефель.

— Юность провел в Китае, а там не принято танцевать, — соврал, разочаровав девушку, уже решившую, что я именно тот самый герой, для которого важна ее душа, а не сиськи.

Я предпочел поболтать с Шаей Лейбовичем Карапатницким, бывшим попутчиком в поезде «Киева-Одесса». Как я понял, он ведет дела с Бабкиным и другими оптовыми торговцами зерном. В Одессе Шая Лейбович слыл легендарной личностью: несколько раз члены экипажей его пароходов вытряхивали в прямом смысле слова, подняв за ноги, из хозяина свою зарплату. Он вспомнил меня и даже сделал комплимент, заявив, что сразу понял, что далеко пойду. Спринтеров в этот дом не приглашали.

— Во сколько в конечном итоге обошелся новый пароход? — поинтересовался я.

— Сто две тысячи, — тяжело вздохнув, сообщил он. — Поставил его на линию Одесса — Пирей. Туда возит зерно, а обратно — мрамор.

— Мрамор — очень опасный груз, может перевернуть судно, — предупредил я.

— Пароход застрахован. Утонет — так ему и надо, — отмахнулся Карапатницкий. — Если бы вложил потраченные на него деньги во что-нибудь другое, зарабатывал бы больше.

Заодно сэкономит на зарплатах утонувшего экипажа, и трясти будет некому.

К нам подошел хозяин дома и, выдыхая аромат дорогих папирос, сказал:

— Собирался вас познакомить. Вы почти коллеги. Мой компаньон раньше был морским штурманом.

— Знаю. Мы с ним два года назад в одном купе ехали из Киева, — сообщил Шая Лейбович.

— Подумал, а не построить ли нам буксир и две баржи? — произнес я. — Будет, на чем доставлять грузы с Днестра.

— Я могу перевезти, — сразу встрял Карапатницкий. — А что за грузы?

— Пока не о чем говорить, — сказал Матвей Яковлевич. — Достроим завод, тогда и будем решать этот вопрос.

Ему, может, и не о чем говорить, а меня эта идея зацепила. Моряком побыл, грабителем и вором-медвежатником тоже, попробую себя в судовладельцах. Из «американских» денег осталось почти одиннадцать тысяч. Плюс за два купона облигаций, мартовский и сентябрьский, привалило еще пять. Не помешало бы распорядиться деньгами с умом. Тем более, что буксир — имущество «движимое». Его можно перегнать в другую страну, когда начнется революция.

102

Главная контора «Российского общества пароходства и торговли (РОПиТ)» находилась на улице Ланжероновской, дом один, на краю обрыва, откуда открывался прекрасный вид на порт. Здание это называют дворцом графа Витта. Оно доживет до моего первого прибытия в Одессу. В нем три этажа, но верхний типа башни. Такое впечатление, что сперва строили средневековый замок, а потом вдруг узнали, что защищаться не от кого, и бросили недостроенным. Попасть на территорию можно через две решетчатые кованные калитки или ворота арочные. На входе служивый в форме пароходства. Судя по бравым седым усам и громкому голосу, бывший боцман.

— По какому вопросу изволите-с? — спросил он.

— Хочу заказать постройку буксира, — ответил я.

— Тогда вам сперва надо к главному инженеру. Его кабинет налево от входа в самом конце, — подсказал охранник.

Здание снаружи выглядело недавно обновленным. Наверное, в начале лета сделали косметический ремонт. Внутри, вроде бы, ничего не делали. По крайней мере, в коридорах стоял запах пересохшего дерева. Перед вводом в кабинет главного инженера Штерн Ф. В., как значилось на надраенной бронзовой табличке на двери, сидела за столом с пишущей машинкой смазливая пигалица с темно-русыми волосами, которые по бокам свисали волнистыми локонами, напоминавшими пейсы, концами ложась на белый кружевной воротник темно-коричневого платья. Она явно вспоминала что-то сладкое, как леденец, потому что алые губки были приоткрыты и между ними проглядывал кончик розового язычка. Увидев молодого посетителя, сразу распрямила худые плечи и заулыбалась.

Обменявшись приветствиями, я изложил цель визита.

— Сейчас доложу Феликсу Вальдемаровичу, — радостно прощебетала она и отправилась в кабинет.

Судя по фамилии и отчеству, главный инженер из обрусевших немцев.

— Заходите, — пригласила секретарша, выйдя из кабинета.

Помещение было большим. Кроме Т-образного стола, обе части которого были одной длины, и девяти стульев с мягкими темно-красными спинками и сиденьями, было три дубовых шкафа с книгами и свернутыми в рулон то ли плакатами, то ли чертежами. На стенах висели разноцветные картины с парусниками и черно-белые фотографии пароходов, включая «Россию», на которой я добирался до Стамбула. На широком подоконнике стояли три глиняных горшка с геранью. Хозяин кабинета был толст и лыс, если не считать виньетку из седых волос. Видимо, остальная растительность стекла в длинные седые усы и бакенбарды, делавшими лицо бульдожьим. Одет в черный мундир с бронзовыми пуговицами, на которых пересеченные якоря, и на воротнике по якорю и широкой золотой полоске.

После обмена приветствиями, меня пригласили присесть и изложить, что именно хочу построить. Говорил хозяин кабинета без акцента.

— Мне нужен речной дизельный двухвинтовой буксир-толкач мощность около ста пятидесяти лошадиных сил, с плоским двойным дном и электрическими генератором, лебедкой, брашпилем и прожектором и речная баржа грузоподъемностью двадцать тысяч пудов, с двойным плоским дном, двумя трюмами, электрической лебедкой для поднятия крышек и электрическим брашпилем, — коротко изложил я и передал ему папку с чертежами.

— Что значит толкач? — поинтересовался главный инженер, взяв папку.

— Буксир будет, жестко сочленившись, толкать баржу перед собой, что намного производительнее, но возможен и вариант буксировки на тросе. Видел такие в Америке, — не моргнув глазом, соврал я.

На американцев сейчас можно сваливать любое непотребство, в том числе и со знаком плюс. Они сейчас выполняют для европейцев роль мастеровитых недоумков. На самом деле видел буксиры-толкачи на Дунае в советское время. Несколько моих однокурсников попали на них по распределению. Когда года через два мое судно зашло в порт Рени, я встретился с ними. Погудели вместе, вспомнили молодость. Они побывали на моем корыте, я посетил их жабодавов, как моряки называют речные суда. Чисто из любопытства посмотрел, как толкачи сочленяются с баржами. Там была автоматическая система сцепки, но меня устроит и механическая.

Штерн Феликс Вальдемарович внимательно изучил чертежи, несколько раз хмыкнув удивленно, после чего спросил:

— Кто разработал этот проект?

— Я, — заявил, глядя ему в глаза.

Главный инженер даже не попытался скрыть, что считает меня отбитым вруном, ехидненько поинтересовавшись:

— Вы закончили кораблестроительный факультет Морского инженерного училища императора Николая Первого или даже Николаевскую морскую академию?

— Нет, но знания есть. Меня учил дядя-капитан. Вдобавок много читал специальной литературы на разных языках, и год проработал штурманом на пароходе. Сейчас студент физико-математического факультета университета, — спокойно выложил я.

— Вы хотите сказать, что в одиночку сделали все расчеты и чертежи⁈ — насмешливо произнес он.

— Нет, не в одиночку. Чертежи делал профессиональный чертежник. У меня руками получается хуже, чем головой, — честно признался я. — Могу дать его адрес, проверьте.

Главный инженер смотрел на меня и пытался понять, трепло перед ним или гений? Ни то, ни другое. Просто настолько опытный в кораблестроение человек, насколько это возможно за десятки жизней.

— В данном случае так ли важно, кто сделал расчеты⁈ — пришел ему на помощь. — Я предлагаю вашей компании заказ, плачу деньги. Сможете выполнить — хорошо, не готовы — обращусь к вашим конкурентам.

— Конечно, сможем. Дело не в этом, — сказал он. — Если это ваш проект, тогда вас надо назначить на мое место.

— Не обижайтесь, но ваше место меня не интересует. Предпочитаю заниматься химией, — отказался я.

— Есть успехи? — полюбопытствовал Феликс Вальдемарович.

— Учусь всего второй год, но скоро в университетских «Записках» выйдет моя вторая научная статья, точнее, инженерно-научная, — поведал я.

— Я знаком с вашим ректором Занчевским. Мне понравилась его работа по теории винтов, — сообщил он.

К судовым винтам эта теория имеет косвенное отношение.

— И мне, — соврал я. — Ректор хорошо знает меня, потому что у нас диаметрально противоположные мнения по поводу… прошлогодних событий.

— У меня тоже! — улыбнувшись, признался он, после чего посмотрел на меня, как на гения, и произнес: — Что ж, буду рад претворить ваши идеи в жизнь! Тем более, что, как и вы, считаю, что будущее за двигателями внутреннего сгорания.

— Вы сможете заказать их и электрический генератор в Санкт-Петербурге или мне надо самому съездить? — спросил я.

— Мы сделаем, это не трудно. Не знаю только, есть ли у них разработанная модель в семьдесят пять лошадиных сил. Свяжусь с ними, выясню, — ответил он.

— Можно больше. И хотелось бы, чтобы вы сперва подсчитали, во сколько мне обойдется этот проект, и тогда буду выбирать двигатели по оставшимся деньгам, — попросил я.

— Да, это разумно, — согласился он. — Я прямо сейчас передам ваши чертежи на обсчет. Где-то дней через… Зайдите лучше через неделю. К тому времени уже точно будут готовы все цифры, и от них примите решение.

103

На мой день рождения сгорел Русский театр. Пожар заметили в три часа ночи и справились с ним к девяти утра. Когда я ехал на занятия, гарью воняло по всему центру города. Нашли три обгоревших трупа — двух студентов юридического факультета, которые подрабатывали в театре ночными сторожами, и околоточного надзирателя. Высказывалось мнение, что эти трое напились не в меру, и кто-то из них заснул с горящей папиросой или случайно опрокинул керосиновую лампу. Правду теперь не узнаешь, поэтому похоронили их по-тихому.

Первым рассказал мне о происшествии Андрей Марков, который по пути на занятия заехал к пожарищу, удовлетворил здоровое любопытство и припозднился. Раньше мы с ним не встречались у ворот юнкерского училища. Он как раз расплачивался с извозчиком, когда мы проезжали мимо.

Я приказал Павлину остановиться, поздоровался, представил юнкера Стефани, назвав другом, и ее — ему. Девушка сидела слева, ближе к юноше, который смотрел на нее, как на богиню, снизу вверх и с придыханием, смутившись и потеряв дар речи, Мне пришлось клещами вытягивать из него подробности о пожаре.

Юнкера, стоявшие в наряде на проходной, вышли полюбоваться дамой. К ним присоединялись подъезжавшие на занятия. Наверное, еще больше пялится на нее через бинокли, стоя у окон. В общем, первый урок сегодня будет сорван. Стефани прямо таки пёрло от внимания такого количества молодых людей. Хочешь, чтобы у девушки сорвало крышу от вспучившегося самомнения, приведи ненадолго в казарму. Если пробудет до утра, ее потом не выгонишь.

— Давай выезжать пораньше и останавливаться здесь поболтать с Андреем, — шутливо предложил я.

— Не ревнуй, — потребовала она.

Не стало ее разочаровывать. Пусть тешит себя иллюзией, что значит для меня столько, сколько хотелось бы ей.

На место пожара заезжать не стали, потому что опоздаем на занятия. Стефани, скорее всего, после лекций сходит с однокурсницами посмотреть. Я видел столько пожарищ с сотнями погибших, что перегружать свою память не счел нужным. Только принял к сведению, что мои билеты в Русский театр накрылись головешками и пеплом. Теперь не надо будет писать статьи для газеты о постановках в нем, но придется покупать билеты в другие. Если честно, Русский театр мне порядком надоел. Любой театр — тот еще клоповник, но в этом кровососущих насекомых было слишком много. Наверное, место гиблое. Нельзя строить храм рядом с рынком.

После лекции по механике ректор Занчевский тормознул меня и сообщил:

— Мне позвонил вчера Феликс Вальдемарович Штерн, главный инженер «РОПиТ», спрашивал о вас. Сказал, что вы принесли им чертежи буксирного корабля с двигателем внутреннего сгорания, настолько толковые, что он не поверил, что вы сделали сами, не имея специального образования.

— У меня много скрытых талантов, — ответил я шутливо.

— Это я заметил, — произнес он таким тоном, будто узнал, что я не только реакционер, но еще и конченый поддонок, если это не одно и то же. — Не могли бы вы показать мне эти чертежи?

— Могу, как только мне их вернут, а это будет не раньше, чем через пару недель, — ответил я, понадеявшись, что забудет и отстанет.

Не хотелось мне углублять с ним отношения, даже несмотря на то, что в последнее время они заметно потеплели.

— Ничего, я подожду, — заверил он.

— Там ничего интересного. Я видел что-то похожее, только с паровым двигателем, в Америке. Так сказать, потрогал взглядом. Изучить внутри не пустили. Вот и решил воссоздать, — сделал я вторую попытку отбиться.

— Принесите, а я посмотрю и решу, интересно или нет, — сказал он приказным тоном.

Став ректором, Занчевский быстро обзавелся повадками знатного богача. Ради этого и подаются в революционеры.

104

Через неделю я наведался в «РОПиТ» во второй раз. Охранник на входе запомнил меня и только поздоровался, ничего не спросив. Секретарша тоже не забыла.

— У Феликса Вальдемаровича посетитель, подождите немного. Как только освободится, я доложу о вас, — шепотом сообщила она и показала на стулья у окна, где на подоконнике тоже стояли глиняные горшки с геранью, но всего два.

— Ничего страшного. Посижу, глазки вам построю, — сказал я.

Девушка сперва приоткрыла ротик от удивления, видимо, парадоксы не были ее сильной стороной, а потом улыбнулась, и щечки заалели. Я представился. Она назвалась Софьей. Без фамилии. У девушек эта маркировка переменная, поэтому сразу намекают, что готовы к любой другой.

— Феликс Вальдемарович очень хорошо отзывался о вас, говорил, что надо переманить к нам на работу, — видимо, прельщенная моими намерениями, поделилась она внутренней информацией.

— Я бы занял его кабинет, чтобы иметь такую красивую секретаршу, — откомплиментил в ответ.

Она порозовела от счастья и молвила огорченно:

— Главным инженером вас так сразу не поставят.

— На меньшее не согласен! — продолжил я дурковать.

Из кабинета вышел тощий тип с кислым лицом. Он шевелил губами, наверное, беззвучно выражал самые лучшие пожелания своему начальнику. Подозреваю, что вставили ему по самое не балуй, потому что, даже не глянув в мою сторону, поскакал почти вприпрыжку по коридору.

Секретарша проводила его жалостливым взглядом. Видимо, штатный козел отпущения.

Она зашла в кабинет и почти сразу вышла и сказала мне:

— Заходите. Вам чай или кофе?

— Чай без молока, с лимоном, — потребовал я.

— Феликс Вальдемарович тоже не пьет с молоком, — выдала она еще одну служебную информацию.

Главный инженер поздоровался со мной за руку и предложил сесть на ближний к нему стул.

— Я еще раз очень внимательно изучил ваши чертежи. Там столько новинок, столько интересных решений! — похвалил он. — Особенно мне понравился механизм открытия крышек трюма. Вы сами придумали или где-то видели?

Я решил поставить на трюма баржи простенький вариант крышек МакГрегора, причем одна лебедка, установленная на высокой площадке между ними, будет работать с обеими. Пока таких, вроде бы, нет, что подтверждают и слова господина Штерна. Уж он-то обязан быть в курсе всех новинок на флоте.

— Как вам сказать. Однажды я смотрел в порту, как работает конвейерная лента. На ней перемещали ящики. Один вывалился к краю и встал на попа. Тут я и подумал, что, если поставить по бокам направляющие, можно так кантовать что угодно, а когда начал проектировать баржу, вспомнил, — на ходу придумал я.

— Вы уже оформили привилегию на это изобретение? — поинтересовался он.

— Еще нет. Сначала надо решить вопрос с постройкой буксира и баржи, а потом уже пойду сражаться с чиновниками. Подозреваю, что там сил и здоровья потребуется больше, чем с вами, — шутливо произнес я.

— Да, мы с ними натерпелись! Сколько раз было: пока добьемся привилегии, иностранцы уже получат патент у себя! — пожаловался главный инженер. — Но деваться некуда, иначе отстанем от них. Поэтому у нас предложение к вам: уступите права на это изобретение.

— За сколько? — поинтересовался я.

— Три тысячи рублей, — ответил он.

— Во сколько обойдется мне постройка буксира и баржи? — задал я вопрос.

— Минимум в двадцать три тысячи, если поставить двигатели по восемьдесят пять лошадиных сил, меньших у петербуржцев нет, но по ходу строительства могут всплыть дополнительные затраты, — ответил он.

Значит, три накинули сверху, чтобы запросто уступить.

В этом момент в кабинет зашла его секретарша с подносом, на котором были голубоватые фарфоровые приборы для чаепития. Она расставила посуду, налила нам чая и сразу ушла. Напиток был крепкий и с приятным ароматом.

— Цейлонский чай? — поинтересовался я.

— Да. Капитаны привозят мне, — подтвердил Феликс Вальдемарович. — Бывали в тех краях?

— Доводилось, — сообщил я и вернулся к предыдущей теме: — Вы на моем заказе заработаете десять тысяч.

— Нет, намного меньше, — возразил он,

— Но все-таки заработаете, — сделал я вывод. — Готов заплатить четырнадцать тысяч наличными и уступить вам права на изобретение. Все дополнительные затраты будут за ваш счет.

Очень не хотелось мне продавать облигации займа, что собирался сделать, чтобы заплатить «РОПиТ», но и сокращать расходы тоже, а до следующей выплаты по купонам более пяти месяцев.

— Хорошо, — согласился главный инженер. — Вы готовы прямо сейчас заключить оба договора?

— Конечно, — ответил я.

Он записал карандашом на листе бумаги мои ФИО, домашний адрес, добавил еще что-то, наверное, цифры, после чего позвонил в небольшой бронзовый колокольчик, стоявший на краю стола.

Отдав зашедшей секретарше исписанный лист, приказал:

— Отнесите нашему юристу и скажите, пусть поторопятся, мы ждем.

Я собрался заверить, что никуда не спешу, что, так и быть, подожду ради девяти тысяч, а потом дошло, что имели в виду не только и, наверное, не столько меня.

— Есть еще одна проблема. Спасибо, что расхватили меня ректору Занчевскому, но он хочет посмотреть чертежи. Наверное, собирается что-нибудь опубликовать в университетском альманахе от отделения механики. Наши профессора любят похвастаться своими студентами. Мол, не зря учим этих бестолочей. Как понимаете, я не рискну отказать ректору. Придется вам это сделать, — перекинул я стрелки.

— Когда выйдет альманах? — спросил Феликс Вальдемарович.

— Как наберут статей на номер. Обычно в конце полугодия, но могут раньше или позже, в следующем году, — рассказал я.

— Лучше позже, хотя… — он улыбнулся хитро, — … можно попросить Ивана Михайловича, чтобы указал в конце статьи, что на изобретение оформляется привилегия. Вы не возражаете?

— Мне все равно. Это будет ваше изобретение, так что делайте, как вам удобнее, лишь бы он не обиделся на меня, — признался я.

105

Потратившись на буксир и баржу, мне пришлось немного подсократить расходы. Все процессы в природе имеют волновой характер, в том числе и уровень жизни. Одно время волна поднимается, доходы увеличиваются, потом опускается, тратишь больше, чем получаешь. Видимо, я оказался в ложбине. Нет, не бедствовал, но стал реже посещать рестораны со Стефани, только ужинал с ней в те дни, когда оставалась у меня ночевать. Само собой, содержанка перестала получать незапланированные подарки и переплаты и оказалась без халявного театра. Я объяснил ей, что походы в оперный мне запрещены свыше, не знаю, за какие грехи. Или это скрытая награда⁈ Теперь Стефана ходит туда одна, покупая билет в партер. В тех шикарных нарядах, которыми обзавелась за время жизни со мной, стоять на галерке неприлично.

Чтобы улучшить свое материальное положение, написал для газеты «Одесские новости» несколько рецензий под девизом «Каков поп, таков и приход» на «подмаксимников», как называли писателей издательства «Знание», которым руководил Максим Горький. Последнему предрек, что будет одним из первых, кого клюнет буревестник.

Придумал оба выражения, когда в институте сдавал экзамен по русской литературе Серебряного века. Именно об этом издательстве был первый из трех вопросов экзаменационного билета. Преподаватель был из «артистов». Если находился в хорошем настроении, то есть слегка выпивши, устраивал театральное представление, блистая чужими крылатыми фразами, если в плохом… В предыдущем году он принимал этот экзамен в состоянии тяжкого похмелья, что случалось частенько, и многим из тех, кто зашел первыми, пришлось пересдавать. Потом сел отвечать сынок одного окололитературного функционера высокого уровня. В институт парень попал по блату, знаниями не блистал, поэтому заранее купил бутылку дешевого портвейна, чтобы сразу залить горе, и засунул ее во внутренний карман пиджака. Пузырь выпирал заметно и силуэт имел узнаваемый.

— Что у вас там? — спросил преподаватель.

Студент замычал невразумительно. Папа, конечно, отмажет, но проблем будет много.

— Идите за мной! — потребовал профессор.

Повел не к ректору, как предполагал погрустневший студент, а в пустую аудиторию, где они напару распили потфешок из горла под сигареты. Я попытался представить на его месте профессора императорского университета. Дальше экзамен пошел намного быстрее, и преобладала оценка «отлично».

К нам на экзамен профессор пришел трезвым. Предыдущий день тоже, видимо, был неудачным. Слушал всех, в том числе и меня, в пол-уха, девочкам ставил «хорошо», мальчикам — «удовлетворительно». Последняя оценка меня не устраивала, потому что нужна была повышенная стипендия. Вот я и подкинул преподу пару веселых фраз для его театральных выступлений. Он заценил и поставил «отлично», даже не став слушать ответы на остальные два вопроса.

Во вторник двадцать первого ноября, в день Собора архистратига Михаила и прочих бесплотных сил небесных, прошло освящение и официальное открытие химического завода «Одесский целлулоид». Обряд провел епископ Хрисанф, глава Елисаветградской викарианской епархии, штаб-квартира которой находилась в Успенском мужском монастыре на Большом Фонтане. Не знаю, во что это нам обошлось. Договаривался Матвей Яковлевич Бабкин. Епископ был облачен, в добавок к обычному одеянию священника, в золотую митру с иконой Троицы наверху, омофор (нарамник) и панагию (золотой круглый образ Богоматери на золотой цепи), и вместо рясы вышитый золотом саккос, не соединенный по бокам, и вместо набедренника красно-фиолетовая палица — квадратный платок с кисточками на углах, кроме верхнего, за который подвешен на правом бедре. Все здания и большие агрегаты были омолены и окроплены. Досталось даже пегой собачонке, которая не признала пастыря и облаяла. Обрызганная святой водой, она удрала, трусливо поджав хвост, как и все черные силы, прокравшиеся ранее на территорию завода и в мою жизнь, потому что с этого дня буду числиться заведующим химической лабораторией с окладом полторы тысячи рудей в год. Мелочь, но приятно. После официальной части был банкет в доме купца первой гильдии Бабина, на котором мне наверняка посунут очередную непривлекательную девицу, поэтому уехал, сославшись на важную лекцию в университете.

В первый день зимы вышел альманах «Записки Новороссийского общества естествоиспытателей» с моей статьей об агрегате по производству камфоры. Предисловие написал заслуженный профессор Петриев. Со мной опять здороваются уборщицы.

106

Все преподаватели зачли мне автоматом осеннее полугодие. На лекции и практические занятия ходил исправно, вопросы задавал, в лабораториях работал — что еще нужно от студента⁈

На зиму никуда не поехал. Несколько раз смотался на судостроительно-судоремонтный завод «РОПиТ», посмотрел, как идут работы по постройке моих судов. Хорошо шли. Суда небольшие, заклепок требуется мало. Сварки пока нет. Буксир и вовсе строят с опережением графика. Корпус уже склепан, дизельные двигатели и электрогенератор установлены. Занимаются надстройкой, главной палубой, буксирными дугами на корме, чтобы трос скользил по ним на поворотах, не цепляясь ни за что. Как мне сказал руководитель проекта, выпускник Николаевской морской академии, инженер Востряков Павел Георгиевич — тридцатидевятилетний мужчина с квадратной фигурой штангиста и раскатистым басом, который был слышен по всему заводу, несмотря на грохот сотен молотков клепальщиков — им всем интересно посмотреть, что в итоге получится.

Первый раз я приехал, когда прибыли двигатели внутреннего сгорания и дизельный электрический генератор, изготовленные в Санкт-Петербурге на «Балтийском судостроительном и механическом завода Морского ведомства». Инженер и его подчиненные смотрели на меня, как на мошенника, кинувшего их самым подлым образом, потому что слишком молод для такого замысловатого проекта. За мной следили, ожидая прокола, после чего подняли бы на смех в своем кругу. Открыто смеяться над клиентом не положено. Я делал вид, что не замечаю этого. Знали бы они, насколько больше них я знаю!

Когда с помощью парового подъемного крана, который передвигался по рельсам, установили на фундамент первый двигатель, инженер Востряков как бы между прочим спросил:

— Не слишком ли близко к дейдвуду? Трудно будет сальники набивать.

— Да, мотористу будет тесновато, но ведь не каждый день занимаются этим, если валы отцентрованы идеально, — согласился я и подмигнул заговорщицки.

Он улыбнулся в ответ и заверил:

— Постараемся!

Заодно я попросил дополнительно поместить электрические провода в резиновые трубки там, где будут соприкасаться с корпусом, и подумал, что можно поработать над материалами для изоляции проводов и электроприборов. В будущем это будет очень перспективное направление.

Остальное время проводил в лаборатории завода «Одесский целлулоид», занимался формами новых товаров для прессов. У нас был довольно широкий ассортимент. Изготовляли небольшие партии, раскидывали по магазинам и ждали реакцию покупателей. Что продавалось быстро, запускали в массовое производство. Пока самым ходовым товаром были изогнутые, разных цветов, женские гребни для волос.

Во время зимних каникул я вместе со скульптором разработал дизайн кукол трех размеров — большую, среднюю, маленькую. Каждый из них имел четыре варианта — блондинка и брюнетка с карими или голубыми глазами — на любой вкус. Руки, ноги и голова съемные. Волосы были покрашенной, выпуклой, волнистой частью целлулоидной головы. Вклеивать человеческие или искусственные оказалось слишком трудоемко. К тому же, они быстро выпадали. Лысая кукла могла травмировать нежную психику ребенка. Для раскраски наняли женщин, закончивших начальную школу. В первых классах рисование — один из главных предметов, уступает по количеству часов только закону божьему. Пробная партия разлетелась за два дня. Видимо, столько времени потребовалась девочкам, чтобы допечь родителей просьбой «Папа, подари, папа, подари, подари мне эту куклу!». Половина завода тут же была перепрофилирована на изготовление этой игрушки. Самое забавное, что вскоре швейная мастерская, которая изготовляла наряды для наших кукол, наладила выпуск других фасонов, продавая отдельно и по более высокой цене. Полет их фантазии поражал. Вскоре в отделах игрушек появились подотделы с нарядами. У богатых девочек кукла имела больший гардероб, чем хозяйка.

Половина второй половины занималась изготовлением игрушек для мальчиков — целлулоидных солдатиков: пехотинцев, гусаров, драгунов, артиллеристов с пушкой. Делали их одноцветными: красными, синими, зелеными, черными. Они получались намного дешевле оловянных или деревянных и тверже картонных. Сперва продавали порознь, а потом стали делать картонные коробки с наборами по пятьдесят, сто, двести солдатиков разных родов войск и двух цветов, свои-чужие. Розницу раскупала беднота, мелкий опт — дети богатых.

Одну маленькую куклу я дал Стефани для Вероник:

— Пусть ребенок побалуется. Будет лучик света в темном царстве института благородных девиц.

— Она уже взрослая, не будет с ней играть! — весело отказалась моя содержанка, повозилась немного с куклой и попросила: — Подари и мне такую.

Как ни прячь в себе ребенка, он все равно где-нибудь да выглянет.

107

В марте я получил доход по купонам государственных облигаций и вздохнул облегченно. Когда можешь тратить деньги, не сильно задумываясь, жизнь становится легче.

В это время Стефани начала заводить разговоры о том, что скоро закончит Высшие педагогические курсы, что надо будет менять жизнь. Я сперва делал вид, что не понимаю намеки, но она тоже не понимала, тогда прямо сказал, что женитьба на ней в мои планы не входит, что договор есть договор, что я свои обязательства выполнял исправно, чего жду и от нее.

— Моя помощь тебе больше не потребуется, так что поезжай в Кишинев, устраивайся на работу, выходи замуж, рожай детей — в общем, живи, как все, — посоветовал я.

Жить, как все, она явно не хотела, но и что-либо требовать от меня не имела права. Подулась несколько дней, а потом смирилась с неизбежным и начала планировать свою жизнь без меня. Пару раз я звонил в меблированные комнаты и не заставал там Стефани, чего раньше не случалось. Может быть, специально не отвечала, чтобы приревновал и изменил решение, может быть, уходила на свидание с другим. Мне было без разницы. Я мысленно уже расстался с ней.

В начале апреля вышел альманах «Записки Новороссийского общества естествоиспытателей», в котором была моя статья о закрытии крышек трюмов методом, который когда-нибудь запатентует Мак-Грегог и назовет своим именем. По требованию заведующего кафедрой физики ординарного профессора Николая Петровича Кастерина к чертежам пришлось добавить теоретические расчеты, причем он объяснил, как это сделать лучше. Публикация прошла с его предисловием и по кафедре физики, причем меня заверили, что ее хватит для получения магистерской степени, не говоря уже о том, что будет зачтена, как письменная (дипломная) работа, если вдруг надумаю перейти в математический разряд, что мне настоятельно посоветовали сделать.

В среду двадцать пятого апреля буксир-толкач «Альбатрос» и баржа «Чайка» были спущены на воду со стапеля кормой вперед. Поскольку дно у обоих судов плоское, завалиться на борт, не говоря уже об оверкиле, слишком трудно, интриги в мероприятии не было. Шампанское тоже не разбивали о борт перед спуском. Не потому, что такой традиции на торговом флоте пока нет или во всей Одессе невозможно найти девственницу, достаточно взрослую, чтобы сильно швырнуть бутылку на веревке. Буксир и баржа малы, размах небольшой, а шампанское в бутылках из толстого стекла. Шансы, что разобьется, слишком малы. Даже при «крещении» больших кораблей не всегда получается, а это дурная примета. На всякий случай выбирают бутылку с дефектом и/или надпиливают в нескольких местах стеклорезом. Я не стал это делать, как и нанимать священника для крещения. Буксир и баржу ошвартовали к пирсу завода, где на первом продолжилась доводка ходовой рубки и жилых помещений в настройке, а на второй — установка крышек трюмов. Пообещали закончить все работы к середине мая.

По пути домой на Таможенной площади я увидел на тротуаре жандарма в темно-синей форме со штанами навыпуск поверх черных полусапожек, который, наверное, поджидал извозчика. На плечах красные погоны с одной тонкой полоской и двумя маленькими звездочками, на правой стороне груди аксельбант серебряного цвета, справа на ремне наган в кобуре, слева — драгунская шашка. Лицо показалось мне знакомым, поэтому приказал Павлину остановиться.

— Здравия желаю, корнет (лейтенант) Картузов! — поприветствовал я. — Вас подвезти?

— Не откажусь! — поприветствовав, ответил он.

Пролетка начала неторопливо взбираться по Польскому спуску, будущему спуску Кангуна.

— Так понимаю, жизнь удалась⁈ — иронично спросил я.

— На службу взяли, а дальше посмотрим, — улыбаясь, ответил он.

— Еду обедать в «Бристоль». Составишь компанию? — предложил я и, заметив его колебания, добавил: — Я угощаю, а всё, что можно съесть за раз, взяткой не считается.

Он согласился, после чего поведал, что сейчас служит в городском жандармском управлении, занимается контрабандистами.

— Служба не хлопотная. Если б еще результаты были! — закончил он.

В зале ресторана было многолюдно. Большая часть едоков — брокеры с биржи, поглощавшие комплексные обеды. Завидев жандарма, напряглись, а потом стали работать лодками-вилками намного быстрее и, доев, сразу умотали. Приятно смотреть, как едят люди с чистой совестью.

Мы выпили по рюмке холодной водки под телятину с ланспиком (бульон, вываренный до состояния желе с кусочками мяса), затем под десертную мадеру были черепаховый суп, ризотто с куриной печенью, жареный налим со спаржей, московик (фруктовое желе, края которого заморожены, а середина нет).

Мой сотрапезник, быстро захмелев, рассказал в общих чертах, как обучался на курсах. Детали не разглашал, а остальное мне было не интересно.

— На одном из собеседований тобой интересовались, — припомнил корнет Картузов. — Спрашивали, помогал ли ты другим студентам оплачивать обучение и кому именно? Я сказал, что ты человек состоятельный и не жадный, так что мог себе такое позволить, а кому — понятия не имею. — После чего, глядя мне в глаза своими посоловевшими, спросил: — Это ты заплатил за меня?

— Не помню! — шутливо ответил я. — Обычно спрашиваю казначея, кто хорошо учится, но стеснен в средствах, и по мере возможностей помогаю. Так что все вопросы к нему, — и поменял тему разговора: — Если не секрет, расскажи, как ловишь контрабандистов.

— Да ничего интересного. Жду сообщений филеров. Как дадут наводку на какой-нибудь пароход или рыбацкую шаланду, делаем обыск, но пока ничего серьезного не задержал, — рассказал он.

— Филеры на окладе или получают часть от арестованного? — поинтересовался я.

— Они в штате, но получают небольшую премию, если дадут ценную наводку, — ответил корнет Картузов.

— Так может им более щедрые премии платят за то, что молчат? — подсказал я.

— Ты думаешь⁈ — удивился он.

— Обрати внимание на своих филеров, кто живет не по окладу, и проследи за ними, узнай, кто им платит и за что. Привлеки для этого их коллегу из полиции, пообещав ему освободившееся место, — посоветовал я.

— Ты всегда даешь дельные советы! — радостно похвалил он.

— Совет не бесплатный. Мне навязывают девицу из богатой семьи, а я отбиваюсь. Может, ты за меня пострадаешь? Глядишь, подойдете друг другу — и жизнь твоя станет намного лучше, — шутливо попросил я.

— Она не уродина? — спросил корнет Картузов.

— Нет, — заверил я и, расположив ладони с растопыренными пальцами сантиметрах в тридцати от груди, добавил: — И у нее вот такой интеллект!

— Мне нравятся сисястые! — обрадовался он

— В воскресенье я приглашен на обед. Позвоню, спрошу на счет тебя. Если не будут возражать, поедем вдвоем, — предложил я.

Мы обменялись телефонами (у жандармского офицера был служебный), после чего я подвез Картузова до железнодорожного вокзала, где он поймал извозчика и поехал в сторону Молдаванки. Пока что его жалованья — семьсот пятьдесят рублей в год и по сотне квартирных и столовых — хватает только на маленькую квартирку на границе с Городом.

108

Отношение к жандармам в Российской империи, как к КГБ в СССР. Если полицию недолюбливают все слои общества, даже те, кто служит в ней, то к жандармерии отношение двойственное. С одной стороны там служат не держиморды, что признают все, включая отмороженных революционеров, а с другой никто не любит органы правопорядка. Когда я сказал, что хотел бы приехать со своим приятелем-жандармом, Матвей Яковлевич Бабкин в восторг не пришел, но отказывать не стал. Видимо, предположил, что тупого служаку я уж точно не приведу в дом компаньона. Купец первой гильдии уже перебрался на дачу. Его жене прописали лечебные грязи и теплую минеральную воду. По мнению врачей, каждый богач — полное собрание хронических заболеваний, а бедняки исключительно здоровы.

Корнет Игнат Картузов ловко щелкнул каблуками во время знакомства с хозяевами и приложился к руке Агафьи Никаноровны с ловкостью провинциального парикмахера. Видимо, в юности один из них был ее мечтой, потому что из серых глаз прямо таки полилась симпатия на молодого человека. Офицер, пусть и жандармский, и при этом выпускник университета, высокий, стройный, сильный, с грубым мужским лицом и утонченными, по ее мнению, манерами — ни одно сердце приличной дамы не устоит.

Имел он успех и у девушек, которые тусовались с парнями в саду, причем сразу у всех. Заметив, с каким восхищением корнет Картузов смотрит на ее выпуклости, Клара Пфефель, вопреки привычке, расправила плечи, увеличив свое достояние еще сантиметров на пять. Андрей Марков и Василий Куравакали сразу прекратили баловство, поняв, что не им тягаться с таким кавалером. Тем более что он был старше юнкера по званию, офицером, пусть и не военным.

— Вот тебе еще один пример, — сказал я Василию Куравакали. — Игнат закончил юридический факультет университета, а служит сейчас в жандармерии. В будущем может оказаться в другом министерстве с повышением, даже стать градоначальником Одессы. Главное, получи хоть какое-нибудь образование, докажи, что ты серьезный, целеустремленный человек.

Про градоначальника я, конечно, загнул. За оставшиеся десять лет существования Российской империи Картузов до такой должности не дорастет, но остальные об этом не знают.

— Если бы не Александр, я был бы вечным студентом, а то и каторжником. Он мне вовремя подсказал, что надо расстаться с анархистами, — поведал бравый корнет.

— Ты был анархистом⁈ — ахнули в один голос девицы.

Всё, теперь он для них еще и романтический герой.

— Да, связался ними по глупости, приключений захотелось, — признался он.

— А командование знает об этом? — строго спросил Андрей Марков, которого явно задело, что теперь внимание девушек и заодно сердца отданы другому.

— В моей организации знают всё обо всех, — важным тоном ответил Игнат Картузов.

Я оставил молодежь токовать, отправился к почетному гражданину и купцу первой гильдии Бабкину, чтобы рассказать, что примерно через три недели мои суда будут готовы взять на борт груз и отправиться в Могилев-Днестровский. Повезут туда три небольшие паровые машины, три дробилки, разобранный конвейер, металлические детали грузовых стрел и другие инструменты, необходимые для добычи фосфоритов, пиритов, технического известняка и гипса. Разрешение на разработку последнего получили недавно. Продукция нашего завода расходилась настолько хорошо, что решили расширить его, построить еще по одному цеху по производству серной кислоты, целлулоида и штамповочный. Пока недостающую серную кислоту будем покупать на соседнем химическом заводе, который производит сложные фосфатные удобрения, продавая взамен нужные им для этого фосфориты и гипс. До начала работы карьеров буксир и баржа будут возить из Могилева-Днестровского в Одессу зерно прошлогоднего урожая.

— Я смотрю, твой приятель понравился девицам, — выслушав меня, сказал Матвей Яковлевич. — Он из каких будет?

— Из небогатых провинциальных разночинцев, — ответил я. — Пока величина незначительная, но упорный, перспективный. При толковом руководстве пойдет далеко.

— Моя жена тоже так сказала, — поделился он.

— В России капитал обязан жениться на власти, если хочет выжить. На двух ногах легче стоять и богатеть, — подсказал я.

— Тут ты прав! — согласился купец первой гильдии.

Не знаю, прислушались ли к моему совету, или Агафья Никаноровна сама сделала правильный вывод, что Клара Пфефель меня не интересует и вообще достойна лучшего, или девушка сама подсуетилась, но во время обеда сидела она рядом с корнетом Картузовым. Молодые люди быстро нашли общий язык. Когда я сказал Игнату, что собираюсь уезжать, он заявил, что не поедет со мной, доберется на поезде. Он ведь, в отличие от меня, обладает важным талантом — умеет танцевать, поэтому не может оставить даму без партнера.

— Их благородие ждать не будем? — спросил Павлин.

— Он за барышней приударил, — сообщил я.

— Дело молодое, куда ж без этого⁈ — философски произнес кучер и стегнул своего мерина кнутом.

109

Поучившись в самых неожиданных местах, я сделал глубокомысленнейший вывод, что не только студенты делят преподавателей на типы, но и преподаватели студентов. На самом низу тупые, которых учить бесполезно. Значительную долю среди них занимают мажоры разных мастей, которым надо дать хоть какое-то образование и посадить на теплое место. Не мешают преподавать — и слава богу. Усердным и мажорам ставят низший проходной бал, остальных рубят. Есть болото, в нижней части которого хоть что-то понимают, а в верхней чуть больше. Этим ставят оценку по настроению, но редко высокую. Над ними находятся целеустремленные середняки, которые недостаток ума компенсируют усидчивой задницей. Как ни странно, именно из таких выходит большая часть преподавателей университетов. Они обслуживают своего наставника, подбирая крохи с его научного стола, из которых лет за пять-десять клепают магистерскую, а потом докторскую, и годам к тридцати пяти-сорока становятся профессорами, объясняя такой натужный карьерный рост кознями конкурентов. Выше расположились отличники, которым знания даются легко. Они радость преподавателей, им помогают, но в меру симпатии. На самом верху талантливые или те, кого сочли таковыми. Этим большая часть преподавателей помогает во всем, включая выдачу стипендий и перевод на бесплатное обучение, чисто из классовой солидарности, не зависимо от того, с какой студент кафедры, факультета, университета… Класс этот — ученые.

За два года обучения в университете три мои статьи были разобраны в «Записках». Преподавателям с других кафедр, особенно ботаникам и зоологам, мои труды были малопонятны, но они сделали вывод, что этот студент одной крови с ними, а своим надо помогать. Остаться при университете для подготовки к профессорскому званию можно только с диплом первой степени. Чтобы получить его, половина оценок должна быть «весьма удовлетворительно». Да, по непрофильным предметам студент не всегда вытягивает на такую, но так ли это важно⁈ К тому же, сегодня они помогут таланту с кафедры химии, завтра поддержат их протеже.

Сдача полукурсовых экзаменов началась десятого мая. В экзаменационную комиссию по каждому предмету входили председатель (ординарный профессор) и два преподавателя, среди которых могли быть и экстраординарные, и лекторы, и приват-доценты, и изредка ассистенты. Вопросы в билетах и дополнительные были по всем лекциям за два года. Если завалили, можешь сделать вторую и иногда третью попытку до конца мая, потому что, в зависимости от количества студентов на отделении, принимали два-три дня через разные промежутки времени. Кто-то попробует пересдать осенью, или следующей весной, или через год и даже два. Главное — уложиться в два года, но можно и еще год выклянчить, сходив на поклон к ректору. Обычно разрешает. Нельзя убивать в человеке тягу к знаниям.

Девятого мая я случайно встретился в коридоре с ректором университета Занчевским, который сказал, что ждет меня завтра на экзамене. Я собирался сдавать теоретическую механику самой последней. Был уверен, что мне не поставят выше или ниже удовлетворительно, что не страшно, потому предмет был дополнительным, по нему можно иметь такую оценку, но она могла повлиять на других преподавателей. Подхалимов среди них хватает. Решат, что ректор намекнул, что меня надо гасить, и подшестерят.

Взяв билет, я пошел ва-банк, заявив, что готов сдавать без подготовки, чтобы получить на балл выше.

— Кто бы сомневался! — весело произнес Занчевский и обратился к двум другим членам комиссии, приват-доцентам, которые читали лекции по курсу «Основы механики» после того, как он стал ректором: — Уверен, что вы знакомы с его работой, опубликованной в последнем номере нашего альманаха, так что не будем зря терять время, — и написал в моей книжке студента «весьма удовлетворительно».

Остальные преподаватели намек поняли. Единственный напряг был при сдаче физики, когда меня попытался завалить приват-доцент Кислевский, который вел курс «Электричество» и порой нес такую пургу, что я не сдерживался, поправлял. Даже появилась мысль, что надо было поступить на отделение физики: с моими познаниями в электричестве быстро бы стал научным светилом. К счастью, председатель ординарный профессор Кастерин урезонил его. В итоге в моем дипломе будет стоять оценка «весьма удовлетворительно» по обязательным и дополнительным предметам «Органическая химия», «Зоология и сравнительная анатомия животных», «Анатомия и физиология растений», «Морфология и систематика растений», «Физическая география и метеорология», «Минералогия», «Геология и палеонтологии», «Агрономия», «Основы механики», «Математика», «Физика».

Уже после второго курса у меня больше оценок, чем вообще надо иметь выпускнику университета (не менее восьми на диплом второй степени и десяти на первой), но нет пока полного курса по какому-нибудь предмету, который и определит мою специальность. Начиная с третьего курса, обязательными предметами будут только профильные, так что пока можно без проблем поменять отделение и, с небольшой досдачей, разряд на математический. Я не ищу легких путей, поэтому решил остаться на естественном разряде, но изучать сразу три предмета — кроме химии, еще геологию и агрономию.

110

Двадцать девятого мая, с опозданием дней на десять, была закончена доводка буксира-толкача «Альбатрос» и проведены ходовые испытания. На них прибыл главный инженер Штерн Феликс Вальдемарович и пара чинов пониже из головного офиса. На ходовом мостике места всем не хватило, поэтому свита расположилась на главной палубе в носовой части буксира. Внутри, кроме главного инженера и меня, были капитан Сватов Петр Феодорович и старший помощник Куликов Мартын Саввич. Оба раньше работали на пароходах «РОПиТ», старпомом и вторым помощником соответственно, бороздили моря и океаны, а потом женились и решили подыскать такую работу, чтобы чаще бывать дома. У предыдущего нанимателя не нашлось, а я предлагал оклад не ниже, чем получали ранее. Первому двадцать восемь лет, черноволос, скуласт, крепко сложен, молчалив. Второму двадцать шесть, белобрыс, худ и мягче, что лицом, что телом, что характером, что языком. За штурвалом пятидесятидвухлетний боцман Паскулеску Роман Ионович, кряжистый, длиннорукий, с наполовину седыми черными курчавыми волосами и мощным носом. Еще один матрос и кок-матрос стоят на главной палубе у кнехтов, ждут, когда поступит команда отшвартоваться от пирса, а потом ошвартоваться к барже «Чайка» и заняться сцепкой. Два механика, тоже с опытом работы на пароходах (свободных дизелистов не нашел) и два моториста находятся в машинном отделении, где уже с полчаса стучат главные двигатели, прогреваясь. Переходы по морю от Одессы до Днестровского лимана будут короткие, часа два-три, а на реке ходовую вахту стоять будут только днем. Как мне сказали, на Днестре нет буев с огнями, только вешки где-нигде. Все члены экипажа в темно-синей форме, пошитой за счет судовладельца. У офицеров кителя, у рядовых курточки с золотыми нашивками на рукавах согласно должности, какие введут в будущем.

Всего у меня девять работников. С таким количеством — от семи до десяти при использовании двигателей — попадаю в шестой из восьми разрядов промышленных предприятий. Промысловый налог будет двадцать пять рублей и пятипроцентный дополнительный сбор с прибыли, которая будет определена с моих слов, поскольку не обязан к публичной отчетности. В пятом придется платить пятьдесят и такой же дополнительный. Во втором, где числится сейчас «Одесский целлулоид» — от двухсот до пятисот рабочих — тысяча рублей, плюс налог с акционерного капитала в пятнадцать сотых процента, плюс сбор с прибыли по публичной отчетности: при величине ее до трех процентов на основной капитал не облагалась, выше трех до десяти — шесть процентов, выше десяти — шесть и еще пять процентов на то, что более десяти. Благодаря куклам, у нас прибыль колеблется между двадцатью и тридцатью процентами.

— Отдать швартовы, — командую я.

Несколько рабочих из полусотни, собравшихся посмотреть на маневры каракатицы, как они называют буксир-толкач за необычный дизайн, бросаются к кнехтам на пирсе, чтобы скинуть гаши послабленных концов.

Я перевожу рукоятку правого двигателя на электрическом телеграфе на сектор «Малый назад». В машинном отделении раздается трезвон, который обрывается, когда и там на телеграфе переводят рукоятку на такой же сектор. Правый двигатель начинает урчать надсаднее, глуше. Между бортом судна и пирсом протискиваются голубовато-серые струи с белой пеной, и последний как бы начинает уплывать назад и вбок.

Когда форштевень равняется с торцом пирса, я говорю боцману:

— Полборта лево! — и перевожу на телеграфе рукоятку правого двигателя в сектор «Средний назад», а после того, как в машине выполнят команду, левого двигателя в сектор «Самый малый вперед» и, выждав немного, приказываю рулевому: — Право на борт!

«Альбатрос», быстро потеряв инерцию заднего хода, начинает разворачиваться почти на месте. Даю ему возможность крутануться на триста шестьдесят градусов, продемонстрировать свои качества, останавливаю, а потом перевожу на самый малый передний ход правую машину и веду буксир-толкач к барже «Чайка». Отойти от пирса может каждый, а вот красиво ошвартоваться только опытный. Я почти три года не занимался этим, но, как говорится, навыки не пропьешь. Стукнули баржу носом в корму мягко, благо у буксира впереди и у баржи сзади деревянные кранцы — толстые бревна прямоугольного сечения, закрепленные пропущенными через них, длинными, стальными, законтрагаенными болтами.

— Хорошо швартуетесь! — похвалил главный инженер Штерн.

— Дядя-капитан научил, — скромно произнес я.

Мы ждем, когда матросы под руководством боцмана сцепят «Альбатрос» с «Чайкой». Процесс не сложный, но требует времени. Обмениваемся мнениями о маневренных качествах судов с двумя винтами. Я делюсь знаниями, просвещая в первую очередь своих работников. Перед этим два вечера читал им лекции по плаванию по морю и реке на судах с плоским дном, способах маневрирования и швартовки по течению и против него.

Когда сцепка была закончена, я сказал капитану Сватову:

— Командуйте. Меня на мостике нет.

Это для меня нет, а для него еще и как есть. Я вижу, как он старается не показать, как волнуется, как переводит сперва слишком резко, а потом слишком медленно рукоятки телеграфа, как осипшим вдруг голосом отдает команды рулевому. Буксир-толкач отходит от пирса, медленно разворачивается носом на выход из гавани. Капитан начинает успокаиваться. Дальше будет легче, пока не вернемся сюда и будем швартоваться.

— Пойдемте в кают-компанию, — приглашая я главного инженера, его помощников и инженера Вострякова. — Когда подойдем к мерной линии, нас позовут.

Мы спускаемся по трапу на палубу, где четыре офицерские каюты, потом на следующую, где обитает рядовой состав и находятся камбуз и кают-компания, совмещенная со столовой. Это помещение с двумя намертво приделанными к палубе столами, один четырехместный, второй шестиместный, и стульями с вертящимися сиденьями. Свет попадает через три круглых иллюминатора, глухих, потому что расположены всего на сорок сантиметров выше ватерлинии. При небольшой волне будет заливать. Мы садимся за больший стол, чтобы поместились все. Он уже накрыт: водка в графине, паюсная икра, соленая осетрина, тонко нарезанная ветчина, хлеб пшеничный и ржаной высшего сорта. Как ни странно, дешевый хлеб до сих пор с «песочком».

Обслуживает нас кок — мужчина с лицом бледным, будто покрытым белилами, из-за чего кажется бабьим, облаченный в белый колпак и курточку. На собеседовании сказал, что работал коком на парусниках, потом устроился в ресторан Складариса на Греческой улице. На суше платили немного больше, но половина зарплаты уходили на съем жилья рядом с местом работы, потому что трудился допоздна, а ночью опасно разгуливать по Одессе, особенно за пределами Города. Решил подзаработать у меня. Видимо, копит на собственный трактир. Я плачу меньше, зато жилье и кормежка бесплатные. Ресторан Складариса, скажем так, заведение второго уровня, в такие не хожу, поэтому не стал проверять. Все равно готовить кок будет для экипажа — людей неприхотливых. Начнут жаловаться, найму другого.

Мы выпиваем за новые два судна, чтобы они жили долго и счастливо, потом за «РОПиТ», чтобы и дальше строил хорошо и быстро, потом за автора необычного проекта и инженера, воплотившего все это в жизнь… Гости закуривают, и вскоре помещение наполняется дымом. Я терплю, благо мучиться пришлось недолго. Прибежал матрос и доложил, что подходим к мерной линии.

Это две пары створов, расположенных на берегу на удалении три мили друг от друга. Есть больше, до десяти миль, которые точнее, но мой буксир не будет ходить в океане по счислению, особая точность не нужна. Тем более, что ветер и течения будут вносить поправку, которую учесть без прибора трудно, а индукционных лагов пока нет, используют ручные, механические (опускают вертушку за борт и по количеству оборотов определяют пройденной расстояние) и электромеханические (вертушка при каждом обороте замыкает цепь и передает по проводам на мостик количество оборотов-замыканий. Именно такой стоял на крейсере «Варяг». Жаль, я забыл устройство индукционного лага, а то бы запатентовал. Говорили мне в мореходке: «Учи матчасть!».

«Альбатрос» толкал «Чайку» в балласте в одну сторону со скоростью двенадцать и девять десятых узлов, а обратную — двенадцать и две. Решили принять среднюю скорость в балласте равной двенадцати узлам. Значит, в грузу будет идти около десяти. От Одессы до Днестровского лимана добежит часа за три. Это хороший показатель. За такой короткой срок буксир с груженой баржей, выйдя по хорошей погоде, вряд ли будут застигнуты штормом на переходе по открытому морю, разве что началом его. На всякий случай я объяснил капитану, что в первую очередь спасать надо буксир-толкач, который стоит дороже.

Вернувшись в порт Одесса, сразу встали под погрузку, которая начнется утром. Количества груза увеличилось. Во-первых, мой компаньон Бабкин Матвей Яковлевич решил отправить в Могилев-Днестровский не только оборудование для карьеров, но и продукцию нашего завода. Он уверен, что гребни, расчески, линейки, куклы и солдатики там пойдут так же хорошо, как и в большом городе. Во-вторых, узнав, что по результатам успешной прошлогодней геологической экспедиции профессору Ласкареву выдели деньги на продолжение исследований в Бессарабии, я предложил бесплатно и, главное, без спешки и суеты, перевезти имущество в город Сороки. Оно там будет ждать прибытие на поезде геологической партии, в которую в этом году набралось в три раза больше желающих, причем были и с других отделений. Студенты узнали от побывавших в прошлом году, что работа будет не тяжелая, на хозяйских харчах, с большим количеством вина и широким выбором приключений по вечерам на любую задницу. Плюс благожелательное отношение преподавателя на экзамене по геологии.

6

111

Я предполагал, что расставание со Стефани выльется в скандал, но ошибся. Вечером она собрала и упаковала свое барахлишко. Мы довольно бурно позанимались любовью в последний раз. Я все ждал, что вот-вот начнется, и незаметно заснул. Утром Стефани сообщила, что выходит замуж.

— Совет да любовь! — искренне пожелал я.

— Тебе не интересно, за кого⁈ — удивилась она.

— Абсолютно, — честно признался я.

Мужчины такие тупые. Не понимают, что самая важная в жизни информация — это кто на ком женился, кто с кем развелся, кто у кого и от кого родился.

Павлин отвез ее в последний раз в меблированные комнаты, а потом меня на железнодорожный вокзал, на киевский поезд до станции Слободка. Переночевав там, утром пересел на навоселицкий до Могилева-Днестровского.

Уездный город расположен на левом, низком берегу Днестра, между рекой и высокими, скалистыми, покрытыми лесом холмами, благодаря которым в нем особый микроклимат — температура немного выше, чем в соседних районах. Назван так в честь основателя, молдавского господаря Иеремии Могилы. Проживает в городе около двадцати двух тысяч жителей. Много греков и сербов, предки которых бежали сюда от турок. Каменное здание вокзала, расположенное на северной окраине, одноэтажное и ухоженное. Работники железной дороги получают высокие по местным меркам зарплаты, поэтому держатся за свои места. Выход в город через здание. Извозчик стоит гривенник до любой точки. От вокзала к центру ведет булыжная мостовая. Вымощены еще две улицы, идущие параллельно реке, остальные грунтовые. Много домов с плоскими крышами и деревянными жалюзи, привнесенными сюда турками. В той части, где проживает много армян, которые специализируются на производстве очень тонкого сафьяна, стоит густой кислый запах закваски, в которой обрабатывают кожу. Овечьи и козьи шкуры замачивают несколько дней в чанах или цементных ямах в известковом растворе, а когда размякнут, добавляют собачий и/или голубиный помёт и держат еще несколько недель. Поэтому в городе несчитано собак и голубей. Еще много павильонов с решетчатыми стенками, в которых сушат виноград на изюм. Само собой, почти в каждом дворе своя винодельня. Из более серьезной промышленности шесть свечных заводиков, чугунолитейный, сахарный, пивоваренный и винокурня, в которой гонят спирт из разного зерна, виноградного жмыха. Есть свой театр и бронзовый бюст Николая Гоголя на каменном постаменте. Говорят, что жители скинулись на памятник после того, как здесь впервые поставили пьесу «Ревизор». Актер, исполнявший роль Городничего, настолько правдоподобно спародировал местного главу, что был бит последним прямо на сцене.

Я остановился в двухэтажной каменной гостинице «Смагард». Все удобства во дворе. Освещение керосиновыми лампами. Двухкомнатный «люкс» на втором этаже окнами во двор стоил рубль и десять копеек в день. Клопы бесплатно. Питался в трактире по этой же стороне улицы через дом. Принадлежал он сербу Ранко Вукичу — пожилому мужчине с длинными, наполовину седыми усами и массивным подбородком, покрытом многодневной щетиной всегда одной высоту, несмотря на то, что триммеров пока нет. Кормили там просто, вкусно, сытно и дешево. С местным вином обед обходился в районе полтинника.

Могилев-Днестровский стал моей базой. Из нее я на новоселицком поезде ездил в Окницу, рядом с которой на высоком берегу Днестра заканчивали строительство деревянного причала и склада с двумя бункерами, большим под фосфориты и меньшим под пириты, и общим для них лотком, выстеленным жестью и защищенным деревянным коробом, по которому минералы будут скатываться прямо в трюм баржи; в Бричаны, рядом с которыми добывали фосфориты, и следил, как в уже построенном деревянном цехе устанавливали паровую машину и дробилку и собирали конвейер, с которого рабочие будут вручную выбирать пирит (к сожалению, этот минерал не реагирует на магниты, а ничего умнее я не смог придумать); в Липканы, неподалеку от которых в уже построенных, деревянных цехах дробилки, работающие от паровых двигателей, измельчали гипс и технические известняки, затем отвозимые на арбах на железнодорожную станцию и отправляли в Одессу в деревянных на железной раме полувагонах, открытых сверху, четырехосных, длиной от четырех до четырех метров шестьдесят сантиметров, шириной два десять-два двадцать три, высотой метр десять, грузоподъемностью от восьми до двенадцати с половиной тонн и двухстворчатыми дверьми, открывавшимися наружу, или одностворчатыми, поднимавшимися вверх. Помогал мне в этих делах Атанас Христофорович Спанос — сорокадвухлетний грек, у которого крючковатый нос был лишь немногоу́же вытянутого лица, а борода шире. Даже в жару он ходил в черной шляпе и костюме-тройке и, хотя не хромал, не расставался с черной тростью с белым костяным набалдашником в виде головы собаки с прижатыми ушами — заведовавший в Могилеве-Днестровском закупочной конторой купца первой гильдии Бабкина. Это он выкупил несколько земельных участков, приобрел разрешения на разработку минералов и до моего прибытия построил большую часть необходимых нам строений.

Одиннадцатого июля мы вместе с ним поехали на поезде в Бричаны и от станции на извозчике до фосфоритного карьера. Там уже началась разработка. Одни рабочие кирками откалывали куски пласта, другие совковыми лопатами грузили в тачки, а третьи отвозили на эстакаду высотой метра два и скидывали в бункер, почти полный к нашему приезду. Паровая машина, расположенная у цехе и работавшая на дровах, была готова к пуску.

Я дал отмашку. Одновременно загудели щековая дробилка и конвейер. В первую из бункера по желобу покатились куски минералов, и она как бы зарычала радостно, начав измельчать их. Принцип ее работы прост: одна вертикальная, немного наклоненная наружу, металлическая щека неподвижна, а вторая верхним концом крепится на шатуне, который вертит паровая машина, и производит колебательные движения, с силой прижимаясь к первой. Руда, попадая между ними, крошится всё мельче по мере оседания и высыпается через щель внизу, ширину (диаметр) которой регулируют. Маленькие кусочки падают на ленту конвейера с поперечинами, плавно уходящего вверх, по разные стороны которого и на расстоянии около полутора метров сидят на стульях две женщины с деревянными лопаточками и выбирают куски пирита, кидая их в тачки, которые меняет грузчик по мере наполнения. Оставшиеся размельченные фосфориты, поднявшись на высоту метра два, падают в бункер, из которого будут ссыпаться в телеги с высокими бортами и отвозиться на склад на берегу реки. Пирит, которого намного меньше, складывают отдельно и отправляют, когда наберется партия. Работать будут шесть дней в неделю по десять часов, а зимой меньше, только светлое время суток. Никаких отпусков, пенсий и прочей лабуды, разлагающей души настоящего труженика, а не лодыря. Оклад от двадцати двух рублей у женщин до сорока у управляющего и премия за пирит после его доставки в Одессу. Для этих мест очень высокая зарплата, даже без премии.

112

Через шесть дней в Могилев-Днестровский прибыл «Альбатрос» с «Чайкой», привез несколько ящиков с товарами нашего завода, которые выгрузили за пару часов. К моему удивлению игрушки и здесь расходились очень хорошо, особенно дешевые. На что только не пойдут родители, чтобы любимое дитятко заткнулось. Впрочем, в этих краях хватало и богатых людей, которые вели себя скромнее, не светились, Наверное, потому, что в маленьких городках и так все знают, кто есть кто, незачем тратиться на пыль в глаза.

Рано утром, не позавтракав, я прибыл на буксир-толкач. Дизеля уже тарахтели. Я был одет неприлично для этих мест, как минимум, для состоятельного человека — в желтоватую соломенную шляпу, светло-серую рубашку с коротким рукавом и без галстука, серые штаны и черные босоножки без носков. Последний пункт был привилегией бедноты. Капитан Сватов посмотрел на меня неодобрительно. Я расположился со спиннингом на корме. Кок принес оловянную чашку чая и тарелку с парой бутербродов с сыром. Пока я перекусывал на скорую руку суда пошли вверх по реке, распугивая водоплавающих птиц, которых здесь тьма. Я пожалел, что оставил в Одессе охотничье ружье, а в гостинице «Смагард» — сагайдак.

Почти до конца прошлого века Днестр был мало пригоден для судоходства, но государство вложило более миллиона рублей и основательно расчистило реку. Разрыли мели, взорвали динамитом пороги и крупные подводные камни, раскидали завалы из топляков… В итоге вложения окупились сторицей. Туда-сюда мотаются по реке десятки речных пароходов, буксиры тянут баржи, сплавляют плоты. Теперь вот первый теплоход появился.

Места здесь красивые. Оба берега пока покрыты лесами. Много птиц, зверей, рыбы. Живи — не хочу! Поэтому здесь постоянно воевали. Скоро опять будут.

Я приготовил спиннинг, закинул блесну под правый берег, где глубже. Она еще не дошла до дна, как «стукнуло». Я подсек, начал вываживать. Выберу слабину — попущу малость, опять помотаю катушку — наклоню спиннинг к воде. Судя по сопротивлению, предположил, что попалась щука или судак на кило, не меньше. Вытащил небольшого, грамм на триста, темно-зеленого окуня с черными полосками, который загнул хвост почти перпендикулярно туловищу, не желая покидать воду. Второй раз блесна упала почти у обрывистого берега, даже подумал, что зацепится за кусты, потеряю ее. Опустил почти до дна и только начал потихоньку выбирать шелковую леску, как клюнуло. Вываживать было легче, хотя рыба оказалась крупнее, на полкило. Попался хариус. Это очень пугливая рыба. Странно, что работа винтов и шум двигателя не испугали его. Наверное, совсем оголодал. Дальше были окуня и щуки. Одна потянула кило на три. Так польстил мне кок. Он сперва с юмором отнесся к моим словам, что на обед будет свежая рыба. Когда где-то через час вышел из надстройки и увидел, что палуба на корме завалена уловом, сразу приуныл. Тяжело вздохнув, он сходил на камбуз за ножом, разделочной доской и большой кастрюлей. Расположившись неподалеку от меня, принялся быстро шкерить рыбу. Каждый раз, когда я вытягивал следующую, кок становился всё грустнее.

На причале нашего погрузочно-складского комплекса уже ждали два работника. Они приняли швартовы, накинули на деревянные кнехты, которые были продолжением свай, вбитых в дно. Матросы открыли крышки второго трюма. Рабочие тросами завели поворотная часть желоба. Одни свистнул — и вскоре зашуршали кусочки фосфоритов, скользящих по жести. Первые падали в пустой железный трюм громко, с эхом. Когда покрыли дно, шума стало меньше. На палубу, надстройку, причал полетела желтоватая пыль.

Глотать ее у меня не было желания, поэтому с носа баржи помахал рукой проплывавшей мимо лодке с двумя гребцами и рулевым, везущих корзины с яблоками, и предложил:

— Подвезите до Могилева, заплачу рубль!

Простые, искренние слова нашли отклик в черствых сердцах лодочников. Судя по тому, что были похожи друг на друга, за рулевым веслом сидел отец лет за пятьдесят. длинноусый и с седой многодневной щетиной, а на веслах — сыновья, тоже усатые, но с выбритыми подбородками. Все трое в черных вязаных шапках-блинах, белых рубахах и штанах из поскони, босые. На дне лодки хлюпала водица. Я сел на носовую треугольную банку. Попробовал из ближней корзины яблоко, крупное, красно-желтое, оказалась мягким, сочным, сладким. После чего полулег, поместив ноги на узкий планширь, накрыл лицо шляпой и попробовал прикорнуть, слушая, как отец и сыновья обсуждают меня на местном диалекте молдавского языка, уверенные, что я не понимаю. Быстро пришли к выводу, что я тот самый богатый, мягко выражаясь, чудак, который живет в гостинице и сорит деньгами. Так уж и сорю⁈

113

Вернулся в Одессу поездом двадцать седьмого июля, в пятницу. Компаньоны выдали мне двести рублей премии за организацию процессов добычи и поставки минералов в Одессу. К тому времени пирит еще не привозили, но гипс, известняки и фосфориты поступали исправно и продавались хорошо.

В понедельник заглянул в университет, чтобы узнать, не вернулась ли геологическая экспедиция. Нет, еще работают где-то южнее Кишинева, в котором проживает профессор Ласкарев. По крайней мере, оттуда он прислал телеграмму в середине прошлой недели. Заодно узнал новость, не удивившую меня: в день моего возвращения Занчевский Иван Михайлович, статский советник, кавалер двух орденов и медали, получавший от государства оклад ординарного профессора в две тысячи четыреста рублей, надбавку за ректорство в полторы тысячи, три сотни столовых и казенную квартиру, снят с должности и находится под следствием по обвинению в принадлежности к партии социалистов-революционеров (эсеров). То ли ему недоплачивали, то ли без зазрения совести брал деньги у врагов и гадил им на всю зарплату. Администраторы университета в панике: до пятнадцатого августа продолжается набор абитуриентов, а подписывать бумаги некому. Из отпуска срочно отозвали проректора Васьковского Евгения Владимировича, ставшего ординарным профессором юридического факультета только в прошлом году и тогда же избранного на высокую должность за активную поддержку студенческого движения. В то время революционеры были в моде.

Сейчас, когда бомбистов вешают пачками и становится всё спокойнее, маятник полетел в другую сторону. Двадцатого августа новым ректором, точнее, временно исполняющим обязанности, стал заслуженный профессор Петриев Василий Моисеевич. Так понимаю, выбрали его потому, что в порочащих связях с политикой замечен не был и при этом являлся ученым с именем, поэтому «наверху» одобрят. Только вот со здоровьем у Василия Моисеевича становилось все хуже, поэтому он сказал, что послужит, пока может, но просит быстрее выбрать и согласовать с министерством просвещения другую кандидатуру.

После лекции по геологии мы с профессором Ласкаревым поболтали о летних мероприятиях. Он рассказал о результатах экспедиции, которая дала много материалов по геологическому строению Бессарабии и палеонтологии. К тому же, так сказать, был и побочный продукт — нашли немного кальциевой селитры, нефти, глины для гончарного производства. В этом плане губерния была бедновата.

— А как вы провели лето? — поинтересовался профессор.

— Наладил добычу гипса, технического известняка, фосфоритов и пиритов, найденных нами в прошлом году, — коротко доложил я.

— Вы практик, у вас это хорошо получается. В экспедиции мне очень не хватало ваших организаторских способностей, — похвалил он и предложил: — Почему бы вам не написать статью об этих месторождениях и в конце добавить, как именно добываете их? Я дам вам прошлогодние материалы.

— Давайте попробую, — пришлось мне согласиться, хотя особого желания не было.

Мне хватало работы в химической лаборатории на заводе, где пытался получить пластик, не такой горючий, как целлулоид. Теперь у меня в штате два лаборанта — студенты химического отделения, решившие поработать год, чтобы накопить на дальнейшую учебу в университете, что сейчас в порядке вещей среди малоимущих. Я пообещал, что в качестве премии завод оплатит им все предметы за следующий учебный год. На самом деле оплачу я, но им знать это не обязательно. Теперь мне не надо самому проводить сотни опытов. Я давал лаборантам задание, что, с чем и в каких дозировках смешивать, а потом просматривал результаты. Если было что-нибудь интересное, проверял сам.

Вдобавок пописывал критические статьи для «Одесских новостей». Поскольку Русский театр еще не восстановили после пожара, хотя работы шли полным ходом, переключился на литературу. Прочитаю какую-нибудь графоманию, а уровень ее зашкаливал, как повторится в девяностые этого века — накалякаю на нее пасквиль. Издатели поняли, что плохой рекламы не бывает, или есть, или нет, поэтому отстегивали газете за подобные статьи и присылали бесплатные экземпляры, а та давала их мне и, может, еще какому-нибудь критику и делилась деньгами, увеличив гонорар почти вдвое. Я еще подумал, что, если бы был малоимущим студентом, мог бы за счет газетных публикаций оплачивать учебу и жить скромненько.

Но самым доходным способом убивать свободное от учебы время была логистика — управление речными грузовыми перевозками. На Одессу груз был всегда. Если не накопилось достаточного количества фосфоритов и пирита, грузились в Могилеве-Днестровском зерном для купца первой гильдии Бабкина, благо урожай уже собрали и засыпали в элеваторы. Более того, однажды приехав в порт к приходу своих судов, с удивлением обнаружил, что с них выгружаются пассажиры, причем не только с ручной кладью. Оказалось, что экипаж имел нехилую подработку. Сделал капитану Сватову втык, предупредив, что еще раз попадется — лишится хорошей работы и получит черную метку, но, понимая, что соблазн слишком велик, договорился, что будут отдавать мне половину денег с попутных пассажиров и грузов не больше десяти пудов. Во избежание махинаций пассажирам выдавались квитанции, которые надо было хранить до выхода с территории порта, чтобы я мог сделать выборочную проверку. Иногда приезжаю и останавливаю «попутных» перед тем, как зайду на «Альбатрос» за деньгами и для отдачи распоряжений. Пока без замечаний.

Зато до того, как набрал постоянных клиентов, грузы на днестровские порты надо было искать. Иногда помогал компаньон, которому надо было перевезти товары в Бендеры, Тирасполь или Могилев, где у него были конторы. Случалось это не так часто, как мне хотелось бы, да и партии были небольшие. Я дал рекламу в газете «Одесские новости», оплатив ее из гонорара, и в порту развесил объявления. Пока билбордов нет, но есть щиты для объявлений на служебных зданиях и люди, готовые заработать, расклеив на них листовки. Недостатком этого метода было то, что у меня нет офиса в порту (зачем он мне⁈), приходилось указывать домашний номер телефона. Несмотря на то, что требовал звонить по будням с трех часов до семи пополудни, беспокоили меня в самое неожиданное время. Слава богу, появилось небольшая очередь из клиентов, нужда в рекламе пропала, беспокоить перестали.

114

Телефон зазвонил в начале восьмого вечера. Я работал над статьей о результатах прошлогодней геологической экспедиции в Северную Бессарабию и способах разработки найденных там месторождений. Профессор Ласкарев дал мне почитать две диссертации, на похожие темы: докторскую о геологическом строении одного из районов на Урале и магистерскую о промышленной разработке месторождения малахита. Благодаря им, понял, как придать наукообразность своей статье.

Я решил, что звонит очередной грузоотправитель, невнимательно прочитавший мое давнишние объявление и довольно холодно произнес в трубку:

— Алло.

— Привет! Это Игнат!

— Привет, корнет! — шутливо срифмовал я.

— Приглашаю тебя поужинать в ресторане «Бристоля», — радостным голосом сказал он. — Приходи со своей девушкой, а я со своей…

— Мы с ней расстались. Она замуж вышла, — сообщил я.

— За кого? — удивленно спросил Игнат Картузов.

— Понятия не имею, кто этот неудачник, — честно признался я.

— Так уж и неудачник⁈ — не поверил он. — Ладно, приезжай один. Жду в восемь.

Ждать пришлось мне. Игнат Картузов и Клара Пфефель опоздали на четверть часа. Дама держалась уверенно, плечи не сжимала. Под руку с таким видным парнем-офицером у девушки не может быть недостатков. Метрдотель, предупрежденный мной, сразу показал им, к какому столику идти.

— Извини, немного задержался… — начал было оправдываться корнет.

— Это по неопытности. Если хочешь куда-то попасть вовремя, надо говорить даме, что встреча назначена на полчаса раньше, — посоветовал я.

— Запомню! — весело согласился он и первым делом распорядился, чтобы официант приготовил бутылку полусладкого шампанского.

— Что отмечаем? — поинтересовался я, угадав ответ по счастливому лицу Клары — и промахнулся.

— Задержание большой партии контрабанды и премию в двести восемьдесят семь рублей! — победным тоном доложил корнет. — Начальник Одесского управления полковник Безсонов перед строем похвалил меня, привел в пример другим и пообещал, что следующий чин получу за отличие на год раньше!

Мы сделали заказ, и Игнат Картузов рассказал, как он заработал «плюшки»:

— Как ты посоветовал, я договорился с филером из полиции, чтобы последил за моими. Он и нашел одного, которому приплачивал чаеторговец Тейтельбойм. Проследили за ними и в начале августа ночью взяли шаланду в районе четвертой станции Большого Фонтана с двадцатью большими ящиками по пуду индийского цветочного чая в каждом. Заодно сделали обыск на его складе и обнаружили еще шесть ящиков, не прошедших через таможню. Товар конфисковали, продали. Тейтельбойм попался во второй раз, к тому же не имел свидетельств на зарубежную и оптовую торговлю, поэтому был оштрафован на полторы тысячи рублей и выселен из приграничной зоны. Вообще-то ему грозило лет пять каторги. Наверное, с судьей договорился.

В Российской империи пошлины на чай — один из главных источников дохода казны. За дешевые сорта надо заплатить по одиннадцать с половиной рублей с пуда, за дорогие — тридцать один с половиной. Контрабандисты закупали его в Румынии или Болгарии, перепаковывали в большие ящики, чтобы были похожи на другой товар, и переправляли тайно в Россию.

Клара Пфефель, наверное, слышала эту историю раз пять, если не больше, но все равно восхищалась, как в первый. Пока замуж не вышла, рот надо затыкать себе, а не ему.

— Поздравляю! — искренне произнес я, ведь был как бы соавтором задержания контрабанды.

Официант принес заказанные нами холодные закуски и мы начали трапезу, болтая о всякой ерунде. Теперь больше говорила Клара, которая, как я понял, берегла фигуру, поэтому поклевала креветок и осьминога под шампанское, после чего перешла на кофе и штыбовку наших ушей. Я съел соленого лосося, нарезанного тонкими красновато-оранжевыми ломтиками, утку с яблоками, сыр камамбер, мороженое с темным шоколадом.

К концу трапезы Игнат Картузов поставил меня в известность, что через воскресенье они с Кларой Пфефель венчаются, и пригласил на это торжественное мероприятие.

— Извините, друзья! Я рад за вас, желаю вам счастья, но у меня строгое правило: не хожу на свадьбы и похороны, даже на собственные, — отказался я.

— Почему? — удивилась невеста.

— Путаю, когда надо горевать, а когда радоваться, — ответил я.

Клара Пфефель поверила. Наверное, прохожу у нее по разряду чудаков. Ведь разве может нормальный мужчина не пялиться на ее сиськи⁈

115

Я всегда с удовольствием заезжаю в редакцию газеты «Одесские новости». Не только потому, что получаю там деньги. Мне нравится беседовать с заведующим отделом «Театр и музыка» Алексеем Семеновичем Балабаном. Он хорошо разбирается во всех видах искусства, но пиетет перед людьми творческих профессий мешает ему быть объективным. Редактор уверен, что каждый из них наделен божьим даром, надо только разглядеть, в чем именно. Если к таланту относить и умение убеждать в собственной талантливости, что является козырем большинства известных представителей богемы, то Алексей Семенович, безусловно, прав. Единственный напряг в общение с ним — это не ляпнуть мнение о том, чего еще нет. Как-то мы обсуждали творчество Куприна, и я заявил, что лучше всего у этого писателя получается описывать быт проституток, подразумевая повесть «Яма».

— В каком именно произведении? — спросил удивленно редактор.

Тут я понял, что забежал в будущее, поправился:

— Уверен, что Куприн скоро напишет о проститутках сборник рассказов или повесть, и «жареная» тема сделает его известным

После чего перевел разговор на умение разрекламировать себя. По моему твердому убеждению количество таланта и пробивных способностей в человеке составляют в сумме сто процентов. Чем больше одного, тем меньше другого. Абсолютные гении абсолютно непрактичны и наоборот.

Увидев меня в дверях своего кабинета, куда я заглянул после визита в кассу, Алексей Семенович сразу заявил, передавая мне конверт:

— В воскресенье Русский театр возобновляет работу. По случаю открытия после пожара антреприза из бывших актеров театра Комиссаржевской представит лирическую драму Александра Блока «Балаганчик» в постановке Всеволода Мейерхольда. Для вас лично прислали два билета на места в амфитеатре в середине первого ряда, как вы любите. Собирался вечером позвонить, сообщить об этом.

— Даже не знаю, идти ли? Я и так не очень высокого мнения об этом поэте, за исключением стихотворения «Незнакомка». Боюсь, что после пьесы оно изменится не в лучшую сторону. Плохо, когда сапоги тачает пирожник, — поделился я сомнениями, взяв конверт, чтобы отдать билеты кому-нибудь.

— В Санкт-Петербурге постановка была главным событием прошлого сезона. Мнения разделились, причем очень сильно, — сказал он.

— Мейерхольд — выпендрёжник, конструктор зрелищ, для которых пьеса, да и вообще драматургия не важна. Ему нужен скандал, внимание к своей напыщенной особе. Надо подсказать ему, чтобы сделал постановку Библии. Скандалище будет такой, что станет всемирно известным, — высказал я свое мнение.

— Вот и напишите об этом! — радостно воскликнул редактор. — Нашей газете всегда интересны оригинальные точки зрения. Я даже поговорю, чтобы вам повысили гонорар.

Видимо, последний аргумент безотказно действует на авторов. Я даже прикинул, как сильно отразится на моем бюджете лишняя пара рублей. Наверное, от счастья уйду в загул. Редактор думает, что я студент из обеспеченной семьи, не догадываясь, что могу купить газету вместе с редакцией или завести собственную.

Вечером я поехал ужинать, решив по пути подарить кому-нибудь этот конверт. Возле входа толпилось много людей, спрашивали лишний билетик. Это были представителю среднего класса и внешности. Первым я не подаю, не бедные, вторым искусство все равно не поможет. Выискивал среди них студентов не самого неопрятного вида, чтобы не шокировали тех, кто будет сидеть рядом с ними. Вдруг наткнулся на довольно таки красивую блондинку в черной шляпке с опущенными вниз полями и черном шерстяном костюме с красными полосками, которые на жакете с длинными рукавами были косыми, а на юбке вертикальными, Между лацканами выглядывало красное кружевное жабо. Наши взгляды встретились — и блымнул разряд, острый, щемящий. Обоим природа выдала одинаковую подсказку: «ОНА(ОН)». Это единственный случай, когда все остальное меня уже не интересует. Девушка улыбнулась — и я узнал Вероник Соколову. Надо же, только сейчас «разглядел» ее. Может, потому, что раньше были помехи, выставляемые сестрой.

Поздоровавшись, признался честно:

— Не сразу узнал тебя. Богатой будешь.

— Сильно изменилась? — кокетливо спросила она.

— Стала еще красивее. Не думал, что такое возможно, — откомплиментировал я и, подождав, когда насладится вволю, спросил: — Ждешь Стефани?

— Нет, она уехала с мужем в Санкт-Петербург. Его направили учиться в военную академию, — рассказала Вероник и пожаловалась: — Я хотела попасть на спектакль, даже пришла за полчаса, а тут аншлаг. Решила подождать, может, кто-нибудь продаст билет, но здесь столько желающих…

— Ты одна? — на всякий случай уточнил я.

— Да, — ответила она.

— Не хотел идти на этот спектакль, собирался подарить билеты, но красивая девушка должна быть при кавалере, — сказал я. — Отпущу кучера и вернусь.

До начала спектакля оставалось минут десять. Мы прошлись по фойе под руку. Я кивками приветствовал знакомых. В основном это были университетские преподаватели и богатые студенты, но встретил и сестер Илларионовых с родителями. Обе скривились, увидев мою спутницу.

Вероник отследила это и спросила:

— Знаешь их?

— Да. Профессиональные невесты, дочери друзей моих компаньонов, — доложил я.

— Стефани говорила, что ты совладелец химического завода, на котором делают игрушки, — сказала она и воскликнула: — Ой, забыла поблагодарить за куклу! Спасибо! Она такая лапочка! Скрасила мне жизнь в институте. Я делилась с ней своими радостями и бедами, как с подружкой. Поговорю — и сразу легче становилось.

— Значит, не зря потратил жизнь, — сделал я вывод.

— Ты так много всего делаешь, не то, что я. Стефани всё время хвалила тебя, — возразила она.

— Давай будем говорить не о ней, а о тебе, — попросил я. — Учишься?

— Да, курсистка, как и старшие сестры. Только они учили французский язык, а я выбрала зоологию, как ты советовал, — рассказала девушка.

Хоть убей, не помню, когда это сделал, но вполне мог, потому что знал, что после революции в эмиграции окажется много знающих французский, но мало зоологов, легче будет найти работу.

116

И пьеса, и постановка оправдали мои самые худшие ожидания. Решил, что назову статью «Много шума из-за ничего». Ругать сильно не буду, потому что встретил Вероник, а хвалить не за что. Напишу, что стоит посмотреть, чтобы потом выдавать себя за эстета, который проникся высоким искусством, непонятным быдлу. Уверен, что таковыми считает себя большая часть обитателей Города, которые подтвердят это, сходив на балаган, и директор театра опять будет присылать мне билеты.

Вероник, не ломаясь, согласилась вместе отужинать. Пока что это ни к чему не обязывает. Повез ее в ресторан гостиницы «Санкт-Петербургская». Оттуда ближе к меблированным комнатам, в которых, наверное, живет, как раньше Стефани. Метрдотель и официанты, судя по восхищенным взглядам, одобрили мою новую даму. К огорчению официанта, нам обоим было не до еды. Кое-как поковырялись в тарелках и даже не допили шампанское. Мы обменивались ритуальными фразами, говоря невпопад, потому что думали о другом, если вообще думали, а не захлебывались от эмоций. Когда наши взгляды встречались, мое тело наполняла щемящая теплота, медленно стекающая в пах и тающая там. Мы замолкали, замирая от наслаждения.

На крыльце гостинцы, вдыхая теплый осенний воздух, наполненный запахами моря и сухих листьев и травы, я спросил, волнуясь, как юноша на первом свидании:

— Отвезти тебя домой или поедем ко мне?

— Как хочешь, — тихо молвила Вероник.

Очень хочу. Удивительно чисто, возвышенно и при этом удивительно первобытно, на уровне инстинкта.

Мы сели в пролетку. Я левой рукой сжал ее правую, маленькую, теплую и податливую, и почувствовал, как в меня перетекает покалывающая струйка энергии. Наверное, и моя сейчас наполняет девушку. Мы отдаем избранному противоположного пола отрицательную энергию, которая для него положительная.

Войдя в мою квартиру, Вероник остановилась перед зеркалом и медленно сняла шляпку и расправила густые светло-русые волосы, как когда-то сделала ее сестра. Может быть, повторяла услышанное от Стефани, может быть, сказалось родство, может быть, чисто женское — привлечь, пленить. Она добилась своего — обнял и поцеловал в губы. Девушка прильнула ко мне всем телом, обхватила руками за шею. Меня пробило так, что забыл все навыки обольстителя, тупо поднял ее на руки и понес в спальню, где вместе рухнули на кровать. Я стремительно, не жалея пуговиц, раздел ее и себя и без прелюдии вошел в миссионерской позе. Вероник оказалась девственницей, но быстро вошла во вкус, вскрикивая-всхлипывая удивленно-радостно. Кончая, попыталась выскользнуть из-под меня, протяжно заскулив, как маленький щенок. Я тут же последовал ее примеру, словно упав в глубокую «воздушную» яму, после чего придавил ее размякшее горячее тело своим, таким же. Сил не было, даже пошевелиться. При каждом движении по телу разбегались покалывающие пузырьки, как а затекшем, онемевшем теле, но не болезненные, а приятные.

Вдыхая тонизирующий запах ее волос и касаясь губами маленького теплого ушка, прошептал:

— Я люблю тебя!

Вероник всхлипнула и, тыкаясь, как слепой щенок, начала касаться влажными губами моего лица, а потом произнесла со слезами в голосе:

— Я ждала этого с тех пор, как мы встретились первый раз на вокзале!

Умом понимал, что после женской тюрьмы под названием «Институт благородных девиц» любой мужчина кажется принцем на белом паровозе, видимо, для этого и было задуманы данные заведения, но хотелось быть счастливым — верить в услышанное.

117

Проснулся я от пристального взгляда. Вероник, как раньше ее сестра, лежала на боку, подперев голову кулачком, и смотрела неотрывно в мою сторону, но в полумраке не был уверен, что ее глаза видит меня, а не что-то или кого-то внутри себя. Лицо у нее было, как у блаженной.

— Зачаровываешь? — шутливо спросил я.

— Нет, — ответила она, слегка раздвинув губы в материнской улыбке, наполненной жертвенной любовью. — Когда спишь, ты совсем другой. Мягкий и беззащитный, как ребенок.

— У меня много недостатков, — согласился я.

— Это другое, — сказал она. — Как будто видишь незнакомого человека и думаешь, а вдруг он, проснувшись, не вернется в прежний образ?

— Тогда ты тоже заснешь и проснешься другой, — подсказал я.

— Не хочу быть другой! — отказалась она.

— Вот и не думай о всякой ерунде, — порекомендовал я, подвинул ее к себе и поцеловал в сухие мягкие губы.

Как будут советовать одесские проститутки, не бери дурное в голову, бери в рот: легче выплюнуть,

Будильник зазвенел в самый неподходящий момент. Дребезжал настырно, с явным намерением обломать любой ценой. За что и поплатился. Я долбанул его, не глядя, но всего лишь сбил на пол, где эта гадость продолжила издеваться над нами. Вероник нежно погладила меня по спине, успокаивая, но я чувствовал, как ее тело мелко трясется от беззвучного смеха. На меня накатила волна бешенства и быстро схлынула, вернув желание продолжить. К тому моменту и будильник заткнулся, издав что-то среднее между скрежетом и хрюканьем. Мне захотелось сделать больно Вероник, и продолжил напористо, думая только о себе. К моему удивлению, она сразу подстроилась, застонав громче и с животной радостью, Перед тем, как захочешь наказать женщину, подумай, какое удовольствие доставишь ей.

Выбравшись с кровати, нашел на полу будильник. Это кайфолом тикал, как ни в чём ни бывало, и показывал, что у нас на сборы двенадцать минут, иначе я опоздаю на первую лекцию.

Я сказал это Вероник и добавил:

— Позавтракаешь в кафе между парами. Я дам денег.

— Я с тобой не ради денег, — обиженно заявила Вероник.

Значит, обойдется еще дороже.

— Это не должно лишать меня удовольствия заботиться о тебе, — напомнил ей.

Одеваясь, Вероник обнаружила, что на жакете не хватает пуговицы, вырванной «с мясом». Так и не нашли ее.

— Вернусь с занятий, посмотрю еще раз, — пообещал я. — В пролетке никто не заметит, а дома переоденешься.

Заметив, как погрустнела Вероник, сделал вывод, что этот костюм, если не единственный «пасхальный», то самый красивое, и предложил:

— После занятий заеду за тобой, пообедаем вместе, а потом купим новый костюм. Я порвал, поэтому обязан возместить ущерб.

— Я не покупаю готовые, шью на заказ, — сообщила она.

— Закажу новый. Договорись с портнихой, — согласился я.

Проезжая мимо юнкерского училища, увидел Андрея Макарова, помахал рукой. Он козырнул, как положено курсанту, и проводил мою спутницу взглядом. Теперь у пацанов в училище будет новый объект обожания.

— Кто это? — спросила Вероник.

— Поклонник твоей сестры, — шутливо ответил я.

— Стефани всегда нравилась военным и замуж вышла за офицера, — поведала она.

— В каких он чинах? — полюбопытствовал я.

— Ты разве не знаешь⁈ — удивилась она. — Ты же сам познакомил их.

Я перебрал в уме наших общих знакомых-офицеров. Припомнилась только одна кандидатура.

— Неужели штабс-капитан Суконкин⁈ — предположил я.

— Да, — подтвердила Вероник.

— Сразу понял, что они подходят друг другу, — поделился я и пошутил: — Пора мне устраиваться свахой. За последние полгода повенчал две пары.

— Тебе не обидно, что она с другим? — не унималась Вероник.

— Мне обидно, что не додумался встретиться с тобой в начале каникул, — сказал я.

Видимо, это были именно те слова, которые она хотела услышать, потому что взяла меня под руку, прижалась, положив голову на мое плечо, и надолго замолчала

Я смотрел, как дворники метут на тротуарах разлапистые желто-красные листья каштанов, и думал, как иногда мало надо для счастья. Впрочем, и для несчастья не больше.

После занятий я забрал Вероник возле здания Одесских высших женских педагогических курсов, как она просила. Наверное, чтобы показать подружкам, какого парня отхватила. На ней серая шляпка с белыми искусственными цветочками на узких полях, бирюзовое платье, в котором была, когда встречал ее из Кишинева, с бежевым шейным платком и серая жилетка с короткими рукавами. Духи такие же, как были у сестры и нравились мне. Учтены все мелочи.

Мы пообедали в ресторане гостиницы «Бристоль», потому что был по пути к портнихе. Чтобы не ждать заказ, взяли по комплексному обеду из пяти блюд: соленые опята, уха из стерляди с расстегаями с ней же, жареные дупеля, мягкий сыр реблошон из Савойи и свежий ананас. Оба ели с аппетитом, восстанавливали калории, затраченные ночью и утром.

Ателье «Мадам Женевьева Бертран» находилось на первом этаже соседнего дома на Полицейской улице, прошлись пешком. По обе стороны от входной двери по два арочных окна. Внутри они завешены белями тюлевыми занавесками и темно-красными плотными шторами, открытыми и пристегнутыми ремешками к стене со светлыми обоями с разноцветным цветочным узором. В фойе стояли диван и два кресла с темно-красной бархатной обивкой. В одном сидела пожилая толстая дама с маленьким песочно-белым пучеглазым чихуахуа. Видимо, я не понравился хозяйке, и собака, свободная от человеческих правил приличия, почуяла и озвучила это.

На ее лай к нам вышла портниха — сорокалетняя русская женщина со спрятанными под косынку волосами и сосредоточенным, не ведающим улыбок, невыразительным лицом и нескладной фигурой, которую не облагораживало даже элегантное черное платье с белым кружевным воротником и длинными рукавами с белыми кружевными манжетами.

— Вы заказать костюм, да? — спросила она Вероник.

— Два, — подсказал я, — и вечернее платье.

Моя спутница собралась было возразить, но я опередил:

— Нам на следующей неделе идти в гости к моим богатым компаньонам. Там надо выглядеть на высоте, — после чего сказал: — Так понимаю, это надолго, ждать не буду. Поеду домой, надо кое-что сделать. Позвонишь мне, скажешь сумму, и я с кучером передам деньги. Потом он повозит тебя по магазинам, подберешь аксессуары к новым платьям.

На самом деле пригласили только меня, а ей дорога заказана, пока отношения не будут оформлены официально.

Выходя, услышал за спиной голос портнихи, довольно громкий, чтобы я хорошо разобрал:

— Какой щедрый у вас муж!

Уверен, что она знает семейное положение Вероник, точнее, полное отсутствие такового, но у богатой клиентки все должно быть в рамках приличия.

118

По окончанию осеннего полугодия ректор университета, заслуженный профессор Петриев Василий Моисеевич сдал полномочия и убыл в Карловы Вары лечить туберкулез. На освободившееся место был избран по приказу сверху Левашов Сергей Васильевич, выпускник Санкт-Петербургской медицинской академии, действительный статский советник, ординарный профессор, декан медицинского факультета, потомственный дворянин, активный член Союза русского народа и вдобавок довольно толковый хозяйственник. Было ему пятьдесят, темные густые волнистые волосы, пенсне на длинном носу, аккуратные короткие усы и борода, одет с иголочки, врожденная привычка командовать. После его назначения революция в отдельно взятом учебном заведении закончилась. Всех причастных к любой нелегальной политической организации и даже состоявших на подозрении в жандармерии исключали по малейшему поводу, благо у таких хватало проблем с обучением.

Как моему удивлению, новый ректор хорошо относился ко мне, причем не только, как к подающему надежды студенту, но и считал своим политическим единомышленником после случая с дымовухой. Он даже пригласил меня присоединиться к Союзу русского народа. Я отказался, сославшись на занятость: учеба на трех отделениях, научные исследования, управление, полное и частичное, двумя предприятиями, сотрудничество с газетой «Одесские новости».

— Если не секрет, под каким псевдонимом публикуетесь? — поинтересовался новый ректор и, услышав ответ, воскликнул: — Надо же, я всегда с интересом читаю ваши рецензии, но был уверен, что на такой глубокий и порой парадоксальный анализ способен лишь мой ровесник или даже старше!

Тут он прав, но признаваться в этом я не стал.

Во время зимних каникул я проводил опыты в заводской лаборатории, пытаясь получить новую пластмассу, не такую легковоспламеняющуюся, как целлулоид. Скоро их будет много. Жаль, что в свою первую эпоху не поинтересовался, как их получают.

Как-то незаметно Вероник Соколова перебралась жить ко мне. Я заметил, что почти каждую ночь проводит у меня, и решил, что нет смысла оплачивать меблированную комнату. Эта почетная обязанность тоже перешла ко мне. Теперь девушка якобы снимает у меня комнату, хотя это верх неприличия в нынешнем русском обществе. Впрочем, у революции был и положительный эффект: на многие замшелые правила перестали обращать внимание. Студентам все еще не разрешалось жениться, но и не запрещалось. Наверное, кто-то умный подсказал правительству, что у женатого студента не останется времени и сил на учебу и революцию одновременно, придется делать выбор, который ему накукуют ночью.

В конце февраля вышла моя работа по геологии в альманахе «Записки Новороссийского общества естествоиспытателей». Исправляющий должность экстраординарного профессора Ласкарев заверил, что это готовая магистерская диссертация. Как только окончу университет, смогу защититься и стать его коллегой, как минимум, приват-доцентом, потому что на отделении геологии и минералогии не хватает преподавателей. Исправляющий должность экстраординарного профессора отделения агрономии Набоких Александр Игнатьевич, читавший лекции по курсам технологии минеральных и органических веществ, сказал, что, поскольку работа касается получения удобрений, мне зачтут ее, как письменную на выпускном государственном экзамене.

Я даже задумался, отчего мне такая пруха в этой жизни, да и не только? Дело ли в знании истории? Или в статусе «вечного капитана, воина, контрабандиста, преступника, ученого (нужное подчеркнуть)»? Или добавляется богатейший жизненный опыт, позволяющий обходить острые углы в делах и с властью и отдельными людьми, хотя порой поступаю очень неразумно и рискованно? Наверное, все вместе, но выделил бы оружие стариков — не заморачиваться идеями, а выживать любым доступным способом. Я не считаю себя великим ученым, не заморочиваюсь идеей получить Нобелевскую премию (свою фамилию в списках лауреатов не встречал), поэтому беру, что есть — знания и на всякий случай магистерскую диссертацию, которую, можно сказать, склепал на коленке из говна и палок, а потом, если получится, докторскую. Глядишь, пригодятся.

Молодым это не дано. Редко кто из нас рождается стариком. Я как-то пересекся с Алексеем Тонгудовым, ассистентом Ласкарева, с которым у нас были прекрасные отношения во время геологической экспедиции, рассказал, что мне светит за публикацию в «Записках Новороссийского общества естествоиспытателей», и посоветовал написать магистерскую диссертацию по месторождениям полезных ископаемых всей Бессарабии, а не только северной части.

— Станешь приват-доцентом или даже исправляющим должность экстраординарного профессора, потому что преподавателей на отделении геологии и минералогии не хватает, — нарисовал я перспективу.

— Предпочитаю заниматься чистой наукой, — высокопарно повторил он слова своего наставника.

Что ж, если помогать читать лекции исполняющему должность экстраординарного профессора — это чистая наука, флаг ему в руку. Пусть и дальше перебивается зарплатой ассистента и ждет, когда Ласкарев напишет и защитит докторскую диссертацию и поможет ему с магистерской. Это если успеет до войны. Иначе попадает на фронт и погибнет или резко поумнеет. Нигде так, как на войне, не учат добиваться результата, используя только то, что есть.

119

В январе я начал работать с вискозой, благо завод изготовлял сырье для нее — высококачественную целлюлозу из тонковолокнистого хлопка. Изобрели синтетическую нить лет пятьдесят назад, а в тысяча девятьсот втором запатентовали три английских химика, как синтетический шелк. Еще один их земляк наладил выпуск химической ткани. Текстильная отрасль меня не интересовала, но решил на основе вискозы изготовить менее горючий пластик. Перепробовал самые разные добавки, пока в конце апреля не додумался использовать глицерин. Получилась прозрачная пленка, которая легко гнулась, сворачивалась, шурша, и, если с трудом надорвешь, дальше расходилась запросто, из-за чего напомнила мне целлофан. Возможно, это он и есть. Для изготовления игрушек он не годился. Разве что на упаковку, которая нам пока не нужна. Решил использовать открытие чисто в научных целях.

Я принес целлофан в кабинет химического отделения, показал трем профессорам — заслуженному Клименко Евфимию Филимоновичу и ординарным Петренко-Критченко Павлу Ивановичу и Меликову Петру Григорьевичу — и спросил, не знают ли они, есть ли что-то подобное, потому что в научной литературе упоминаний не нашел. Может, пропустил, а они больше в теме. Профессора как раз гоняли чаи. Угостили и меня. Подстаканник и ложечка серебряные. К чаю были сушки с маком в чаше из красноватого стекла. Наверное, добавили оксид меди. Пока они рассматривали пленку, я выдул стакан крепкого чая и слопал треть сушек.

— Как вы его получили? — спросил ординарный профессор Петренко-Критченко.

— Добавил в вискозу в качестве пластификатора глицерин, — ответил я.

— Ни о чем подобном я не слышал, — признался он.

— Я тоже, — поддержал заслуженный профессор Клименко и шутливо добавил: — Как обычно, все гениальное просто! Если бы у меня в свое время под рукой оказался глицерин…

— Я тоже в бытность магистром повозился с вискозой, сделал вывод, что там ничего интересного, время зря трачу, — грустно сообщил ординарный профессор Меликов.

— Решили, как назовете и где эту пленку можно использовать? — поинтересовался Павел Иванович.

— Может, целлюлон? — с сомнением произнес я, прикинувшись не определившимся. — И где ее использовать, тоже не знаю. Пока на ум приходит только красивая обертка для дорогих подарков или букетов цветов.

— Название и применение — это дело технарей. Для вас главное, что это открытие тянет на докторскую диссертацию, — подсказал Петр Григорьевич.

— Согласен, — опять поддержал Евфимий Филимонович и подковырнул: — А мы уж решили, что вы перебежали на отделение геологии!

— Нет, я там гость. Геология для меня — хобби. Химия больше нравится, — открестился я. — Предлагают защитить магистерскую у них. Наверное, соглашусь. Может, где-нибудь предложат кафедру геохимии, если получу доктора по химии.

— Мудрое решение, — поддержал ординарный профессор Меликов.

— Уверен, что для вас найдется место и у нас, — со значением произнес заслуженный профессор Клименко. — Оформите открытие в виде статьи, принесите мне. Отдам в «Записки Новороссийского общества естествоиспытателей». Только следующий номер выйдет в конце года или в следующем. Некому писать научные статьи, все заняты политикой. Эта работа будет вашей письменной для экзамена, а потом докторской диссертацией. Если Василий Моисеевич не вернется к преподаванию, я буду вашим руководителем. Не возражаете?

— Конечно, нет! — радостно согласился я и задал уточняющий вопрос: — Сразу докторской, минуя магистерскую?

— Да, такое разрешено в исключительных случаях, как ваш, — ответил он.

В очередной раз я искал одно, а нашел другое, не менее ценное. Заодно восстановил отношения с отделением химии. Не учел, что преподаватели ревниво относятся к хитрым маневрам студентов.

120

В воскресенье первого июня в ресторане гостиницы «Санкт-Петербургская» в отдельном кабинете прошло заседание совета директоров акционерного общества «Одесский целлулоид». Сперва мы отобедали, а потом подвели итоги предыдущего финансового года. Чистая прибыль была почти шестнадцать процентов и продолжала расти. В этом году мы начали экспорт кукол, неваляшек и погремушек, пока в Румынию и Болгарию.

— Ты был прав: сами прибежали и купили, — сказал Матвей Яковлевич Бабкин. — Сейчас веду переговоры с турками, греками и сербами, а там, глядишь, до Франции доберемся

— Если французы не наладят собственное производство, — возразил я. — Патента у нас нет, так что украдут идею и не поперхнутся.

— Это да, — согласился со мной Матиас Карлович, — но нам и русского рынка хватит. Заказы уже идут с Урала. Скоро до Дальнего Востока доберемся.

— А что с корпусами для гармошек и баянов? — поинтересовался я.

— Наладили отношения с тульской фабрикой гармоней «Братья Киселевы» и ливенскими мастерами-кустарями, ждем ответ из Вятки, Саратова, Череповца, Вологды, — перечислили купец первой гильдии и лукаво добавил: — Мои люди сказали, что с нашими корпусами гармошки расходятся лучше, но мастера хитрят, хотят скидку. Нам спешить некуда, подождем, когда примут нашу цену.

— Давайте решим главный вопрос — будет расширяться или часть прибыли поделим? — предложил директор завода.

— И то, и то хорошо, но мне нужны деньги на постройку нового буксира-толкача и баржи. Они приносят больше прибыли, чем завод, — высказался я.

— Вот об этом мы и хотели с тобой поговорить, — встрепенулся Бабкин. — Сколько они принесли тебе за год?

— При цене в двадцать три тысячи дали без малого четыре с половиной, то есть девятнадцать с половиной процентов. И это при том, что я не сразу нашел грузоотправителей в ту сторону. Большая часть грузов у меня не выше Могилева, до которого река глубже, поэтому хочу построить буксир в два раза мощнее и баржу в два раза больше, чтобы перевозили за раз тысяч сорок пудов. Чертежи уже готовы, с «РОПиТ» договорился. Стоить будут около тридцать пяти тысяч, но приносить намного больше прибыли. Если все пойдет хорошо, закажу третью пару, — рассказал я.

— У тебя и так забот много: учеба, наша лаборатория и ты парень молодой, хочется погулять. Давай мы выкупим твой корабль и закажем новый по твоим чертежам, за которые тоже заплатим, а потом сделаем еще несколько? Цену дадим хорошую, с учетом прибыли, — предложил он. — Грузами на Одессу обеспечу я, и откроем контору в порту, посадим управляющего, который быстро найдет, что везти на Днестр. По реке перевозки намного дешевле, чем по железной дороге. Уж я-то знаю! А не будет хватать, можно на Днепр и Буг отправить. В ту сторону грузов еще больше.

Видимо, в этой эпохе заниматься бизнесом мне не положено.

— Ладно, покупайте, — согласился я.

Мы сошлись на тридцати тысячах с учетом чертежей на новые суда, обмыли сделку шампанским.

— Видел тебя с другой девушкой, тоже красавицей, — как бы между прочим произнес Матвей Яковлевич.

Поняв, что вопрос задан не просто так, сообщил подробно, чтобы от меня отстали с девицами на выданье:

— Младшая сестра предыдущей. В прошлом году окончила Институт благородных девиц, теперь учится на Высших педагогических курсах. Если ничего не случится, женюсь на ней, когда получит диплом.

Купец первой гильдии одобрительно гмыкнул и предложил:

— Приезжай с ней ко мне на дачу в следующее воскресенье.

— Будет ли удобно? — на всякий случай задал я вопрос.

— Если вы помолвлены, то по нынешним временам вполне прилично, — ответил он. — Это в годы моей молодости нравы были строже.

Так понимаю, Агафья Никаноровна лопается от любопытства, поэтому приличия можно немного нагнуть. Чай, не дворяне.

121

Вероник отнеслась к приглашению настолько серьезно, что мне стало не по себе. За пять дней было пошито новое платье, куплены шляпка, туфли и даже нижнее белье — кружевные панталончики с разрезом между ног.

— Кому ты там собираешься их показывать? — шутливо поинтересовался я.

Она обиделась. За три дня мы поругались дважды. Угомонилась немного только после того, как я пригрозил, что больше никуда не возьму ее с собой.

— Мне абсолютно безразлично, что они о тебе подумают. Это не мои родители, а всего лишь компаньоны, причем доли у нас равные, и я для них важнее, чем они для меня, — сообщил я, приврав, конечно, потому что мотором в нашей троице был Матфей Яковлевич Бабкин.

Мне кажется, купец первой гильдии, даже попав в Сахару без копейки денег, тут же организовал бы продажу песка аборигенам.

Выехали минут на двадцать раньше, чем следовало бы, потому что мне надоело смотреть, как суетится Вероник. Она через каждые две-три минуты подходила к зеркалу и оглядывала себя со всех сторон. На ней темно-бордовая шляпка среднего размера, напоминающая скомканную вверх чалму с опушкой, серо-фиолетовой платье с рукавом до локтя, перехваченное в талии матерчатым ремешком, с вертикальными широкими полосами вишневого цвета от ключицы до талии и на рукавах, разделенными по горизонтали парами кружочков, и на подоле еще двумя рядами таких же, коротких и под ними средних, которые пары кружочков разделяли по вертикали, из-за чего казалось, что это буквы i, но с двумя точками. Платье сидит идеально и красиво. У Вероник врожденное чувство стиля.

— Барыня нарядная! — похвалил Павлин, что можно считать крутейшим комплиментом, потому что Стефани называл пренебрежительно барышней.

Собравшиеся на даче Бабкиных тоже оценили красоту моей спутницы и ее наряд. Агафья Никаноровна даже напялила на мясистый нос изящное пенсне с золотой оправой, которое обычно покоилось без дела на мощной груди, пристегнутое тонкой золотой цепочкой к перламутровой пуговице.

— Что тут скажешь⁈ При такой яркой внешности и умении одеваться не обязательно иметь хорошее приданое, — сделала она вывод, как мне потом передал ее муж.

Значит, моя спутница не зря старалась. У баб свои бои без правил: кто лучше оделся, тот и победил. Теперь ей открыт вход в этот дом. Когда я передал Вероник слова купчихи первой гильдии, мне была прощена нервотрепка, устроенная не мною в предыдущие дни.

Судя по кислым физиономиям сестер Илларионовых, они не ожидали от меня такой подляны. Теперь на них уж точно не будут смотреть два ученика последнего курса коммерческого училища Иоган Куртц и Валерий Очеретный, оба прыщавые и бесцеремонные, как цыгане на конской ярмарке. Так оно и случилось. «Коммерсанты», позабыв о богатых невестах, вертелись возле Вероник, будто собирались увести ночью с пастбища.

Оказалось, что моя девушка шапочно знакома с Ангелиной Лавриковой и Валентиной Зубчевской, учится с ними на одном факультете, но разных отделениях: первая на математическом, вторая на ботаническом. Супругов Картузовых не было. Клара в интересном положении. Как сказала Агафья Никаноровна, бог одобрил их брак, которому она поспособствовала.

Андрей Марков и Василий Куравакали старались делать вид, что не влюбились в Вероник с первого взгляда. Впрочем, у юнкера это был уже второй, если не считать в бинокль из окна.

— Ты почему не в офицерской форме? — полюбопытствовал я.

— Еще летний лагерный сбор обязан пройти, только тогда получу звание, — ответил он.

— Подпоручика? — задал я уточняющий вопрос.

— Так точно. Закончил по первому разряду. Зачислен в Симферопольский сто тридцать четвертый полк и получил триста рублей подъемных на пошив формы, экипировку, — доложил он.

— А по второму разряду какой чин присваивают? — спросил я.

— Тот же, но не ранее, чем в следующем году и при наличии вакансии, а тем, кто получил лишь свидетельство об окончании за дурное поведение или плохую успеваемость — черед год после того, как произведут всех из второго разряда его выпуска и освободится место, — рассказал юнкер.

— В военном училище всё так же? — продолжил я расспрашивать, пока Вероник налаживала отношения с другими обитательницами этого террариума невест.

— Есть отличия. У нас среднее образование, а там дают высшее и учатся по большей части дворяне, которым делают много поблажек. Первому разряду, как и у нас, присваивают звание подпоручика, но лучших берут на годичный испытательный срок в гвардию и, если выдержат, зачисляют. Второму разряду дают прапорщика. Третьему — портупей-юнкера на полгода и потом без экзаменов и сверх вакансий производят в офицеры. Выпускник юнкерского может служить только в пехоте или кавалерии, а они везде. Нам надо сдавать экзамен в военную академию, если захотим расти дальше, им нет, а без нее выше подполковника не поднимешься и потомственное дворянство не получишь. При переходе на гражданскую службу некоторые должности для нас закрыты, — поведал он.

— Почему ты не поступил в военное училище⁈ — удивился я.

— Родители были против. Ее уговорил, чтобы отдали в юнкерское. Надоели мне эти древние языки в гимназии! К тому же, я своекоштный, жил дома, было легче учиться, чем остальным. Не понравится служба, уволюсь в любой момент, а личное дворянство останется, — подробно ответил он.

— В университете на физико-математическом факультете отменили латынь, — подсказал я.

— Знаю. Уже думал об этом, — признался Андрей Марков.

Тут слуга пригласил всех к столу. Восемь перемен за три часа. Подаваемые гостям черная икра и наливки измерялись, наверное, ведрами, все остальное — тазиками. После обеда мы с Вероник откланялись. Я не умею танцевать, поэтому и она тоже. У каждого из нас свои достоинства, но общие недостатки.

122

В конце июля в Карловых Варах умер заслуженный профессор Петриев Василий Моисеевич. Похоронили его в Одессе. К счастью, я узнал об этом только двадцатого августа, в первый день занятий, поэтому совесть не мучила, что не пришел на похороны. В феврале прошлого года, когда почил Дмитрий Иванович Менделеев, мы начали лекцию по технической химии с минуты молчания, после чего Василий Моисеевич сказал как бы в шутку, что теперь и ему можно умереть, и не ошибся. Мне кажется, мы знаем, когда придут за нами, но боимся поверить в это.

В Одессе перестали взрывать бомбы и стрелять в полицию и чиновников. Стоило повесить по всей России всего-то неполных семь сотен манкуртов и раза в два больше отправить на каторгу, как остальные свалили заграницу или попрятались, затаились. Если бы не Первая мировая война, империя имела шанс постепенно и без крови преобразоваться в конституционную парламентскую монархию, а со временем и в республику. В университетской среде именно такой точки зрения и придерживаются сейчас. Они не знают того, что знаю я, и живут счастливо. Иногда, глядя на них, мне хочется рассказать, что их ждет, чтобы подготовились хотя бы, но знаю, что мне не поверят, сочтут психом, от которого надо держаться подальше.

Я исправно ходил на лекции, работал в заводской химической лаборатории, придумывал новые игрушки, наблюдал за постройкой буксиров-толкачей с более мощными, два по сто пятьдесят лошадиных сил, двигателями и барж грузоподъемностью шестьсот тонн, по выходным ездил на стрельбище, где подкармливал мятежную часть души, чтобы не сорвалась раньше времени. Жизнь стала размеренной, скучноватой. Вероник все еще не надоела мне, поэтому не хочу перемен. Они и так ждут впереди.

В феврале вышел альманах «Новороссийского общества естествоиспытателей» с моей статьей об изобретении целлюлона (целлофана). Профессора, даже с других отделений и факультетов, принялись называть меня коллегой, и я перестал подозревать их в тонком троллинге.

В начале июня я получил на руки диплом первой степени. Это лист дорогой, плотной бумаги без обложки размером пятьдесят сантиметров на сорок, который складывали двое, с двуглавым орлом в верхней части, а под ним крупными буквами слово «ДИПЛОМЪ» и ниже текст: 'Предъявитель сего (ФИО), сын разночинца, вероисповедания православного, родившийся (дата), в бытность студентом физико-математического факультета ИМПЕРАТОРСКОГО Новороссийского университета подвергался полугодовому испытанию, на котором оказал следующие успехи: (перечень предметов и оценки). По зачете определенного уставом числа полугодий на названном факультете, поотделению естественных наук, подвергался испытанию по предметам государственного испытания: а) в бытность в Университете, при чем оказал следующие успехи (перечень предметов и оценки); и б) в Физико-математической испытательной комиссии при Новороссийском университете в апреле и мае месяцах 1909 года, при чем оказал следующие успехи: (перечень предметов и оценки).

Посему на основании ст. 81-й общего устава ИМПЕРАТОРСКИХ Российских университетов 23 августа 1884 года г. (фамилия) удостоен в заседании помянутой комиссии 27 мая 1909 года диплома первойстепени со всеми правами и преимуществами, поименованными в статье 92-й устава и в V-м пункте ВЫСОЧАЙШЕ утвержденного в 23-й день августа 1884 года мнения Государственного Совета. В удостоверение сего и дан этот дипломг. (имя, фамилия) за надлежащею подписью и приложением печати Канцелярии Попечителя Учебного Округа.

Одесса 10 июня дня 1909 года.

Подписи Попечителя Одесского учебного округа, Председателя Физико-математической испытательной комиссии, Правителя канцелярии. Печать. Номер'.

Отныне при поступлении на государственную службу я стану чиновником десятого ранга (коллежский секретарь). Первый шаг в этом направления мне предложил ректор Левашов — остаться при университете для получения профессорского звания. Штатный преподаватель — государственный чиновник.

— К сожалению, у университета не хватает денег на стипендию для вас, и сейчас нет ни одной свободной должности ассистента, заведующего кабинетом или хотя бы лаборанта, но, как только освободится, сразу получите, — признался он.

— Мне не нужны стипендии, должности, отдайте их малообеспеченным кандидатам, — отказался я.

— Предполагал, что вы так и скажите, и рад, что не ошибся! — похвалил он. — Тогда с началом учебного года будете зачислены на двухмесячный курс по подготовке к чтению лекций, чтобы после защиты магистерской диссертации сразу получили возможность преподавать.

Я согласился, хотя у меня были другие планы на следующий учебный год. Подумал, что появились казнозарядная нарезная артиллерия, из которой стреляют совершенно не так, как я умел. Надо бы подучиться, тем более, что условия льготные, всего год, причем половину срока в звании унтер-офицера, и с ночевкой дома. К тому же, осенью будет жеребьевка рекрутского набора, появится шанс загреметь на службу без льгот на три года или придется откупаться, что, конечно, не проблема для меня.

123

Кабинет полковника Мефодия Петровича Старукова по размеру немного не дотягивал до баскетбольной площадки. Кроме Т-образного стола с длиннющей перекладиной, с каждой стороны которой стояло по двенадцать стульев с черными кожаными сиденьями и вогнутыми невысокими жесткими деревянными спинками, были еще три стола с шестью стульями каждый, а также шесть шкафов с закрытыми глухими деревянными створками и три деревянные вешалки с круглыми подставками и дюжиной рогов сверху, напоминающими чашечку росянки.

— Не сразу вспомнил, кто вы такой. Адъютант передал ваши слова, что мы ехали в одном купе из Санкт-Петербурга, но я там бываю по несколько раз в год, всех попутчиков не упомнишь, — признался он, погладив усищи указательным пальцем правой руки. — По какому вопросу пришли?

Ответ читался на его лице: просить отсрочку.

— Не хочу ждать жребий. Готов поступить вольноопределяющимся, — улыбнувшись, четко доложил я.

Судя по удивленному лицу собеседника, от меня не ждали такого безобразного нарушения традиции. В этот кабинет ходят с прямо противоположными просьбами, подкрепленными кредитными билетами.

— Хотите поступить на службу⁈ — не поверил он.

— Чует мое сердце, что скоро будет большая война, и лучше попасть на нее офицером, — подтвердил я.

— Нет, в ближайшие годы мы ни с кем воевать не будем! — уверенно заявил полковник Старуков.

— Давайте вернемся к этому вопросу лет через шесть и посмотрим, кто был прав. Пари́на бутылку шампанского? — предложил я.

— Принимаю! — радостно согласился он и перешел к делу: — Итак, вы хотите поступить на воинскую службу вольноопределяющимся и, наверное, в кавалерию?

— Нет, в артиллерию. Закончил физико-математический факультет университета по первому разряду, тяготею к точным наукам, — объяснил я.

— Это хорошо! В артиллерии не хватает офицеров резерва, — сообщил он и спросил: — Вы уже договорились с начальником дивизиона?

— Именно за этим и пришел к вам, чтобы объяснили, что мне надо сделать, чтобы поступить на службу, — объяснил я.

— Надо получить согласие начальника воинской части, в которой желаете служить. Пусть он подаст рапорт на мое имя, что готов принять вас, — рассказал полковник Старуков. — Есть у вас знакомый начальник артиллерийского дивизиона?

— Увы, пока нет, — признался я, — Надо будет поспрашивать знакомых. Постараюсь успеть. Когда крайний срок?

— За два месяца до жеребьевки, но лучше раньше, — проинформировал он. — А знаете что, давайте я позвоню своему бывшему однокурснику, полковнику Джанелидзе, начальнику четвертого артиллерийского дивизиона, который базируется в Одессе.

— Буду признателен! — пообещал я.

Он связался по телефону с дивизионом и, пока ожидал, когда соединят с абонентом, спросил:

— Служить будете на своем содержании?

— Конечно, — ответил я.

— Это хорошо! — повторил он.

Когда полковник Джанелидзе поднял трубку, они обменялись приветствиями, поинтересовались здоровьем друг друга, состоянием дел (у обоих все было хорошо), после чего полковник Старуков сказал, что есть один выпускник физмата университета, который мечтает послужить в артиллерии вольноопределяющимся на своем содержании. Парень толковый, патриотично настроенный и так далее. В ответ, наверное, сказали что-то типа «Харашо, дарагой, для тэбя всё, что пожелаэшь! Тэм более, такую малость!». Им ведь позарез нужны офицеры резерва, иначе получат при мобилизации каких-нибудь необученных уродов. После того, как полковнику Джанелидзе сообщили мою фамилию, имя и отчество, последовало заверение, что рапорт будет написан вот прямо сейчас и доставлен завтра, или послезавтра, или по оказии. Это уже было не важно.

— Вот и уладили! — обрадовался полковник Старуков. — Сколько вам потребуется времени на подготовку к службе?

— Осталось пошить форму. Сегодня закажу ее, — ответил я.

— На противоположной стороне улицы мастерская портного Вайсмана. Прекрасный мастер! Всегда заказываю у него, и мои офицеры тоже. Можете сослаться на меня, тогда сделает быстро, — посоветовал он.

Портной Вайсман оказался сорокавосьмилетним ашкенази, таким тощим, будто все остальное мясо ушло со значительным уплотнением на формирование хрящей носа, который делал похожим на птицу-ту́пика.

— Вам нужна форма вольноопределяющегося! — торжественно произнес он, когда я вошел в мастерскую.

— Как вы догадались⁈ — удивился я, предположив, что источником сообразительности является нос.

— Сразу видно, что вы человек образованный, и пролетка поджидала вас возле военного присутственного места (будущие военные комиссариаты), а потом сразу ко мне поехали. Наверное, их превосходительство господин полковник посоветовал. Прекраснейший человек! Заказывает у меня форму уже столько лет! — признался он в склонности к дедукции.

Меня обмерили вместе с помощником, судя по носу, внуком, и заверили, что полный комплект летней формы будет готов через неделю, а зимнюю сделают позже — не к спеху ведь, да?

124

Четвертый стрелковый дивизион сейчас приписан к Пятнадцатой артиллерийской бригаде и состоит из трех пеших батарей, хотя пушки, боеприпасы и прочее имущество перевозят лошади. Во время участия в Русско-японской войне имел пять, но четвертая осталась на Дальнем Востоке, а пятая, входившая в укрепленный район Инкоу, была расформирована после окончания боевых действий. В каждой пешей батарее под командованием подполковника в военное время должно быть восемь трехдюймовок (семьдесят шесть миллиметров), разделенных на две полубатареи под командованием капитанов и нескольких (от одного до трех) младших офицеров, в каждой из которых по два двухорудийных взвода под командованием унтер-офицеров, шестнадцать повозок с зарядными ящиками, двести тридцать четыре человека и сто шестьдесят лошадей. В мирное время количество пушек и зарядных ящиков сокращено в два раза, людей — до ста восьмидесяти шести, лошадей — до сорока девяти.

Начальнику дивизиона полковнику Джанелидзе Василию Николаевичу пятьдесят пять лет. Типичный грузин, усатый, шумный, дружелюбный и непоседливый, несмотря на возраст. Он окончил Кутаисскую гимназию, Второе Константиновское военное училище и Офицерскую артиллерийскую школу. До пенсии осталось два года (надо прослужить тридцать пять лет, включая учебу в училище и школе), когда и получит, как заведено, следующий чин, генерал-майора. Раньше, как догадываюсь, не светит, потому что после проигранной войны не повышают кого попало. Поэтому полковник живет в свое удовольствие и дает жить другим.

Второй батареей, в которую попал я, командовал подполковник Шкадышек Михаил Федорович. Сорок один год. Окончил Московской кадетский корпус и Третье Александровское военное училище. Среднего роста и сложения. Темно-русые волосы с залысинами спереди по бокам, из-за чего посередине образуется смешной хохолок. Зато усы и короткая борода густые. Хочет стать генералом до пенсии, поэтому роет землю.

Начальником единственной полубатареи был тридцатичетырехлетний капитан Кретилин Михаил Петрович, уроженец Херсонской губернии, потомственный военный — сын лейтенанта флота, погибшего в Русско-турецкой войне. Окончил Владимирский (в Киеве) кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище по первому разряду. В боевых действиях не участвовал. Форма сидит на нем, как влитая. Флегматичен, неразговорчив. Лицо напряженное, словно постоянно решает какой-то очень важный вопрос. Серые глаза с поволокой. Усы подстрижены очень коротко, как будто обязан иметь по статусу, но очень хочет сбрить.

Самым младшим офицером в батарее был поручик Рыбаков Борис Степанович двадцати пяти лет от роду, окончивший Тульскую гимназию и Михайловское артиллерийское училище. Высок, толст, причем пузо выпирает так, что пуговицы на кителе стоят рубом. Лицо круглое румяное, густые русые брови нависают козырьками над голубыми глазами, усы пушистые, а под ними пухлые, алые, всегда влажные губы. Оставленный без присмотра, что-нибудь жрет.

Еще один важный пока для меня человек — двадцативосьмилетний фельдфебель Якимович Антон Иванович, коротко стриженая голова которого была похожа на покрытый пушком персик. Светло-русые усы короткие, в форме низкого равнобедренного треугольника. Приметлив, исполнителен, хитроват. С командирами ладит, поэтому имеет должность и чин не по возрасту. Он сразу дал понять, что напрягать меня не будет, чего ждет и от меня, если вдруг останусь на сверхсрочную или буду призван по мобилизации. Не знаю, что рассказал нижним чинам Павлин, который привозит меня утром и ждет, когда освобожусь, болтая с нарядом на воротах, но относятся ко мне с уважением, причем не только из предусмотрительности.

— Господин вольноопределяющийся (так ко мне обращаются все, включая командира дивизиона), а правда, что вы в Порт-Артуре воевали? — как-то поинтересовался фельдфебель Якимович.

— Воевал — это громко сказано! — отмахнулся я. — Так, болтался на гаубичной батарее на Золотой горе, помогал нашим, пока начальник дивизиона не прогнал, и по пути в Мукден расстрелял конный разъезд из трех японцев.

На Золотой горе я действительно бывал, и командир дивизиона меня прогонял, когда начали стрелять по японскому миноносцу, так что сказал почти правду.

— Тогда понятно, откуда вы службу знаете! — сделал вывод фельдфеьель.

Он имел в виду мой уровень строевой подготовки и владения оружием. В первый же день меня погоняли по плацу, убедились, что знаю, где лево и право, умею делать разворот через плечо, отдавать честь за четыре шага и есть начальство глазами, после чего был освобожден от строевых занятий.

С оружием получилось еще интереснее. Через два дня батарею повели на стрельбище, то самое, на котором я оттягивался почти каждое воскресенье. Располагалось оно неподалеку. Старшим назначили поручика Рыбакова. Он мог отправиться верхом, но день был жаркий.

— Вы можете поехать на пролетке, — разрешил поручик, — и заодно меня подвезете.

Я согласился. Мы доехали быстрее. Караул узнал пролетку, поэтому без вопросов открыл ворота. Внутри нас встретил фельдфебель Губарев. Отдав честь поручику, он удивленно уставился на меня, одетого в солдатскую форму, правда, из тонкой льняной ткани, с белым ромбиком с синим крестом выпускника университета на правой стороне груди, пока не разглядел черно-желто-белый кант по краям погон, который положен вольноопределяющимся.

— Решили стать офицером, ваше благородие? — обратился он ко мне не по чину.

— Так точно! — признался я.

— Прикажите принести вашу винтовку? — предложил фельдфебель Губарев.

— Да, — согласился я.

— Откуда знаете его⁈ — удивленно спросил поручик Рыбаков.

— Иногда по выходным приезжал сюда отвести душу, — ответил я.

Само собой, стрелял я намного лучше остальных, что из винтовки, что из нагана.

— На дуэль вас лучше не вызывать! — пригладив пушистые усы, сделал вывод поручик, который решил потягаться со мной в стрельбе по мишени с десяти шагов.

За участие в поединке обоих приговаривают к виселице, но часто заменяют на разжалование в рядовые или каторгу.

125

В воскресенье шестого июля я отправил Вероник к маме в Кишинев, потому что через четыре дня отправлялся на летний лагерный сбор неподалеку от Очакова. Участие хотя бы в одном таком мероприятии — обязательное условие для получения офицерского чина. Отправились своим ходом, верхом и на повозках. Каждую пушку со стальным лафетом и деревянными колесами, но без бронещита, тянула шестерка лошадей. Зарядные ящики с восьмьюдесятью восьмью снарядами в каждом — четверка. Мне разрешили ехать на пролетке. К концу третьего дня добрались до места назначения.

Полигон располагался рядом с берегом Березанского лимана и был длиной верст десять и шириной около четырех. Имелись несколько построек из красного кирпича: командный пункт, склады, подсобные помещения, кузница, столовая, конюшни, общежитие для офицеров. Солдат размещали в палатках по тридцать человек. Кто хотел из офицеров и единственный вольноопределяющийся, могли жить за пределами полигона в чем-то типа одноэтажной гостиницы без названия, в которой имелись двухкомнатные номера со всеми удобствами во дворе по цене семьдесят копеек в сутки, включая утренний чай или молоко с баранками. Коровы были свои и умели дурную привычку мычать в самый сон.

После завтрака отправлялись на стрельбы. Позиции были оборудованы много-много лет назад, их только поправляли в первый день. Рядом стояли деревянные вышки с четырехскатными крышами, чтобы отцы-командиры могли отслеживать результат, а впереди располагались командные наблюдательные пункты (КНП), из которых командиры батарей управляли стрельбой по трем парам телефонов. На каждую пару катушка с проводом длиной двенадцать верст. Есть еще сигнальщики флагами, если произойдет обрыв. По команде «К бою!» расчет готовил пушку: наводчик снимал чехол с прицела и устанавливал панораму; замковый, правильный, заряжающий помогают ему, снимая с лафета все лишнее, откидывают правило, предназначенное для поворота пушки; ящичные достают снаряды; коноводы уводят лошадей. Трехдюймовка била на восемь верст, но мишени располагали на расстоянии от трех до семи. Начинали со стрельбы прямой наводкой с открытой позиции, переходя с увеличением дальности до цели к непрямой с закрытой, что в русской армии стали делать только лет пять назад, с привязкой к местности и без.

Я научился пользоваться артиллерийской буссолью системы полковника Михайловского. Это тот же компас с пеленгатором, только разбитый не на градусы, а на шесть тысяч делений, каждое из которых будет равно одной тысячной радиуса, измеренного нами. В результате мы может намного легче, быстрее перевести градусы в метры: на одну тысячу делить удобнее, чем на три шестьсот. Вскоре запросто делал привязку к местности, расчеты на карте, составлял схему переносов огня, пользовался панорамным прицелом Герца — механизма для наведения пушки в горизонтальной и вертикальной плоскостях — и оптическим дальномером Петрушевского, основанном на принципе вычисления высоты равнобедренного треугольника, когда известна длина основания (расстояние между окулярами) и острый угол напротив него. Кстати, это Василий Фомич Петрушевский изобрел динамит, а Альфред Нобель, учившийся у него химии, поменял один компонент, запатентовал и разбогател. Я увидел, как военные используют прозрачный целлулоид в виде изготовленного немцами круга, разделенного на шестьсот частей (каждая равна десяти делениям буссоли), и треугольником-линейкой, и подумал, что и нашему заводу не помешало бы освоить их производство. Показали мне, как и без приборов делать примерные расчеты, используя ладонь со сжатыми пальцами, растопыренными, согнутыми, карандаш, спичечный коробок…

Несмотря на то, что настрелялся из пушек в предыдущие эпохи и прочитал всё, что имелось по теории на данный момент, я с радостью отправлялся по утрам на полигон. Мне вставляло привязывать огневую позицию и КНП к точкам местности, наносить их на карту, определять расстояния до ориентиров, исходную установку уровня, буссоль целей, составлять список ориентиров, схему переноса огня… Офицеры батареи, у которых это всё уже сидело в печенках, с радостью перепоручали мне свои обязанности. Через неполный месяц, к концу сборов, я мог запросто заменить любого из них, а нижние чины настолько привыкли выполнять мои приказы, что обращались ко мне «Ваше благородие».

Отметил мои старания и полковник Джанелидзе:

— Уверен, что у вас не будет проблем со сдачей экзаменов на офицерский чин.

После обеда мы отдыхали, готовились к вечерним бесхитростным мероприятиям. Кто-то с наступлением сумерек ехал на извозчике в Очаков — захолустный городишко с пыльными улицами, тихий и сонный. Активное население отсюда высасывалось крупными городами. В Очакове был зачуханный публичный дом, где трудились потасканные проститутки, вышедшие из тиража в Одессе, Николаеве, Херсоне. Имелось несколько ресторанчиков с незамысловатой кухней. Остальные развлечения были для солдат. Я объехал город в первый же вечер, понял, что делать там нечего, и отпустил Павлина в Одессу, договорившись, что приедет сюда к окончанию лагерного сбора.

Во второй половине дня я отправлялся на охоту на уток и/или рыбалку, для чего арендовал у местного крестьянина маленькую лодку. Предложил ему в оплату отдавать весь улов. Хитрозадый крестьянин решил, что я такой же умный, как он, потребовал деньги. Сошлись на рубле в неделю. Когда он увидел, сколько я привез рыбы в первый день, сделал вывод, что обхитрил сам себя. Я брал с собой и охотничье ружье, и спиннинг, и донки. В южной части лимана, где он соединяется с морем протокой шириной метров четыреста, хорошо брали бычки разных видов (кнуты, кругляки, рыжики, зеленчики), камбала-глосса, иногда заплывала кефаль, а в северной, разделенной песчаной косой на два залива, в западный из которых впадала река Сосик, а в восточный — Березань, преобладала пресноводная рыба: карп, щука, сазан, окунь. На середине лимана, где глубины были три-пять метров, лучше ловилась рыба, а ближе к берегу часто под выстрел садились утки. Я откладывал снасть, бил птицу, после чего возобновлял рыбалку.

Вечером крестьянин, у которого арендовал лодку, разжигал возле нашей «гостиницы» костер из дров акации и сухой виноградной лозы, из которых образуются более жаркие угли, чем из дуба, а его жена и две дочки потрошили пойманную рыбу и общипывали убитую птицу, которую замачивали ненадолго в местном дешевом вине и запекали на гриле — железной решетке из тонких прутьев, которую сковал за рубль полигонный кузнец. На аромат печеного мяса и рыбы подтягивались офицеры — и начинались чисто армейские посиделки без понтов и особых манер. В Одессе каждый из них был сам по себе. Иногда отмечали вместе праздники, но обычно в кругу равных. Здесь тоже сперва вели себя сдержанно, а потом, так сказать, расслабили поясные ремни и расстегнули верхние пуговицы на гимнастерках, отдыхая душой и телом. Время от времени к нам захаживал даже начальник дивизиона, обладавший чисто грузинским талантом быть компанейским парнем и при этом держать дистанцию. Мяса и рыбы было много, местное вина, простенького и дешевого, еще больше. Ешь-пей — не хочу! Если бы не комары, прямо таки рай земной. Благодаря моему хлебосольству, к концу летнего сбора дивизион превратился в спаянный коллектив, хоть завтра в бой.

126

Седьмого августа Четвертый стрелковый артиллерийский дивизион вернулся в Одессу. Павлин повез меня и капитана Кретилина, снимавшего квартиру в доме в конце Канатной улицы, неподалеку от дачи «Отрада», с Пересыпи сразу домой, а остальные проследовали в расположение части. По улицам шли молодые и не очень женщины в красивых и не очень нарядах. Цивилизация била по ушам скрипучими голосами из патефонов, которых в Городе стало несчитано, и в ноздри — ароматами изысканных духов. У меня появилось впечатление, что вернулся из рейса.

Дома, наполнив ванну горячей водой, я отмокал часа два, после чего загорелая кожа начала слезать под жесткой мочалкой. Рядом на табуретке стояли бутылка белого десертного сотерна и бокал, из которого отхлебывал время от времени. После очаковской кислятины французское вино казалось нектаром.

На следующий день съездил в часть, поболтался там до обеда, а потом отправился на завод, где от директора Шютца узнал, что дела идут хорошо. Запустили линию по производству разработанных мной игрушечных автомобильчиков с крутящимися колесиками. Продажи были выше самых оптимистичных прогнозов.

Настоящие автомобили уже появились на улицах Одессы, причем не только легковые, но и грузовые. Все были без ветрового стекла и в лучшем случае с крышей, причем над головой водителя могла отсутствовать, поэтому рулил, одетый в кожаную шапку и куртку и в больших ветрозащитных очках. Цены на заграничные легковушки начинались с двух тысяч рублей. Говорят, российские марки «русо-балт» стоят дешевле, но до Одессы они еще не добрались.

Оба новых буксира-толкача исправно возят зерно нового урожая с портов Днестра в Одессу и разные попутные грузы обратно, а старый продолжает доставлять фосфориты и пирит. Мы стремительно богатеем вместе со страной.

Во время нашего разговора позвонил купец первой гильдии и личный гражданин Бабкин. Узнав, что я в кабинете, пригласил отобедать вместе со своей девушкой завтра у него на даче. Я заверил, что, как минимум, наполовину исполню его просьбу, потому что не знаю, приедет ли сегодня Вероник. Я отправил ей телеграмму два дня назад, что пора возвращаться в Одессу, но ответ пока не получил.

Телеграмму от Вероник вручил мне дворник, поимев гривенник на чай. Вечером мы встретили ее на вокзале. Я по привычке хотел было идти сразу в конец поезда, но заметил девушку в окне вагона первого класса. Когда увидел ее, подумал: «Черт возьми, неужели эта красавица моя⁈». Да, улыбается в ответ, рада мне. Я вдруг понял, что мечтал именно о такой — красивой, женственной, элегантной, образованной и в то же время не зацикленной на эмансипации, понимающей и принимающей свою природную роль.

На Вероник были новые широкополая соломенная шляпа с синей лентой вокруг тульи и летнее бело-голубое платье с короткими рукавами и красно-желтым шейным платком. В руке закрытая темно-синяя парасоль — легкий зонтик для защиты от солнца. Большие тяжелые зонты для защиты от дождя дамам не положены. С такими могут ходить простолюдинки, которые вынуждены в плохую погоду топать по улицам, потому что нет денег на извозчика. Уезжала с одним чемоданом, вернулась с двумя. Значит, с умом распорядилась деньгами, выданными на пошив нарядов.

В пролетке я крепко сжал ее маленькую теплую руку и, вдыхая приятный аромат горьковатых духов, прошептал на ушко:

— Я считал каждый час до встречи с тобой!

Почти не соврал. Как отправил телеграмму, так и начал отсчет. На полигоне вспоминал Вероник только в кровати перед сном, потому что место рядом пустовало, а хотелось…

Зайдя в квартиру, я подождал, когда Павлин занесет чемоданы, отпустил его до утра и сразу направился к Вероник, которая сняла перед зеркалом шляпу и распустила волосы. Всем своим видом она показывала, что сделал это без всякого умысла, но, когда моя рука крепко сдавила ее ягодицу и подтолкнул к спальне, улыбнулась еле заметно и пошла к кровати.

— Подожди, я разуюсь и сниму… я сама… я… — успела она пролепетать до того, как оказалась на кровати с задранным вверх подолом платья, открывшим белые ноги и низ живота с покрытым светлыми короткими волосками лобком.

Обняла меня крепко, словно боялась, что упадет, и застонала радостно и протяжно, как не делала раньше. В первый раз кончила быстро, вцепившись зубами в мою грудь через рубашку, как я советовал, но без одежды, чтобы потом мышцы щек не болели. Раньше почему-то стеснялась делать так. Во второй раз растягивала до последнего, чтобы вместе со мной. Тогда кровать уплывает под нами.

Вероник поплакала, а потом призналась:

— Я думала, что мы больше не увидимся. Почему ты не писал мне⁈

— Потому что во время стрельбы из пушки закладывает уши, в них звенит до следующего утра, а я не могу писать, если не произношу текст про себя и не слышу его, — придумал я.

Чем невероятней вранье, тем скорее в него верят.

— Ты что, произносишь про себя, когда пишешь⁈ — поразилась она.

— А ты разве нет⁈ — в свою очередь удивился я.

Вероник зависла, вспоминая.

— Наверное, да. Ты знаешь, никогда раньше не обращала на это внимания, — призналась она.

— Потому что пушки рядом не стреляли, — подсказал я.

— Не дай бог! — пожелала она и попросила: — Но в следующий раз напиши хоть пару слов, чтобы я знала, что ты не забыл меня.

— Это несерьезная причина, потому что тебя нельзя забыть, — отклонил я просьбу и принялся целовать ее размякшее от счастья лицо.

— Подожди, я сниму туфли и разденусь! — взмолилась Вероник.

Разуться таки успела.

127

Шестнадцатого декабря в час дня состоялась защита моей докторской диссертации «Получение пластической массы целлюлон». Проходило мероприятие в аудитории, присутствовать и задавать вопросы имел право любой из причастных к университету и науке. Пришли и заняли первые ряды ректор Левашов, профессора и приват-доценты с кафедры химии, исполняющий обязанности экстраординарного по геологии Ласкарев, и десятка три студентов с разных курсов и отделений физмата, расположившись на галерке. Последние, видимо, мечтали в свое время защититься, перенимали опыт.

Первым выступил заслуженный профессор Евфимий Филимонович Клименко, представил меня, как своего ученика, что было правдой лишь отчасти, потому что лекции он не читал, но принимал у меня экзамены, рассказал о других моих работах по химии и даже по геологии и агрономии. Мол, личность многогранная. Затем я прочитал диссертацию и показал на специально нарисованном плакате, как проходит процесс и что получается в итоге.

К тому времени все, кто хотели, прочитали статью в «Записках Новороссийского общества естествоиспытателей», повторили описанный там процесс и получили то же вещество, так что особых дебатов не было. Только один студент поинтересовался, как мне пришло в голову добавить глицерин? Я ответил, что это вещество приснилось мне. Решил, что сон в руку — и так оно и оказалось. Байка о том, что Менделееву приснилась таблица элементов, уже в ходу, хотя Дмитрий Иванович всячески опровергал ее, утверждая, что бился над этой задачей двадцать лет. Мне с радостью поверили. Люди обожают фантастические истории. После чего Евфимий Филимонович спросил, есть ли еще вопросы? Их не было, поэтому объявил, что защита докторской диссертации состоялась, поздравил меня, себя, отделение химии, физико-математический факультет и Императорский Новороссийский университет с появлением нового ученого.

Это на историческом отделении, где я однажды побывал на защите магистерской диссертации, баталии могут продолжаться до вечера и хрипоты. Там у каждого своя точка зрения, но никто ничего не может доказать, поэтому побеждают количеством. Диссертант просто должен привести как можно больше сторонников своей теории, чтобы переорали оппонентов.

Решение Ученого совета будет отправлено на утверждение в Академию наук и Министерство просвещения. Обычно ответ приходит в течение полугода. При положительном ответе я стану доктором наук, чиновником восьмого ранга (коллежский асессор, а в армии — капитан, ваше высокородие) и получу личное дворянство. Если в придачу займу должность экстраординарного профессора, как предложил мне заслуженный профессор Клименко, которому влом было читать лекции по технической химии вместо умершего Петриева, то перепрыгну сразу в шестой ранг (коллежский советник, полковник). Прослужив в ней два года, могу стать ординарным профессором, чиновником пятого ранга (статский советник). Выше только ректор университета — четвертый ранг (действительный статский советник, генерал-майор) и потомственное дворянство.

По окончанию мероприятия я пригласил всех присутствовавших на защите преподавателей отобедать в ресторане гостиницы «Пассаж», расположенной на углу Дерибасовской и Преображенской. Согласились все, даже ректор, который поехал со мной на пролетке.

— Вы не перестаете меня удивлять, — признался он. — Ваше решение пойти служить вольноопределяющимся было настолько неожиданным, что я решил, что хотите посвятить себя военной службе или преподаванию в военном училище, а только что Евфимий Филимонович сказал мне, что вы согласны в следующем учебном году занять вакантную должность экстраординарного профессора, будете помогать ему.

— Отправиться на службу в армии, стать офицером запаса я решил потому, что есть у меня предчувствие, что скоро будет война, очень большая, кровавая. Грядет передел мира между великими державами, и Россию ждут тяжелые времена, когда солдат станет нужнее профессора, — изобразил я доморощенного пророка.

— Вы знаете, меня тоже беспокоит происходящее в империи. Народ, что высшее сословие, что низы, ведут себя, как тяжелый больной, который, вместо того, чтобы срочно лечиться, убеждает себя, что все хорошо, и ведет разгульный образ жизни. Нам бы собраться, объединить усилия, найти компромиссные решения, но нет, каждый думает только о себе, одна болтовня! Вся надежда на Столыпина! — пламенно произнес он.

Не стал говорить ректору Левашову, что надежды юношей питают; что премьер-министра скоро чужими руками застрелят свои и именно потому, что мешает разгулу; что империя рухнет, а в том, что образуется на ее развалинах, не будет места членам партии «Союз русского народа», которую советские историки старательно извозят в грязи, превратив из патриотов-государственников в гопников-антисемитов.

128

Перед Рождеством, по выслуге положенных шести месяцев, мне присвоили звание младшего унтер-офицера (младшего сержанта). Начальник Четвертого стрелкового артиллерийского дивизиона полковник Джанелидзе сообщил мне, что теперь я могу сдавать экзамены на офицерский чин по мере готовности и желания. Для подготовки мне выделялся срок до окончания службы, во время которого я мог не появляться в расположении части. Договорись, что начну после Нового года. Надо будет проявить «достаточные знания» по артиллерийскому делу, фортификации, тактике, топографии, уставу строевой службы пешей артиллерии. Уровень достаточности будет определять экзаменационная комиссия из трех офицеров: председателя — командира дивизиона или командира батареи — и двух членов в звании не ниже капитана.

Я готовился сразу ко всем экзаменам, но собирался сдавать по одному, чтобы не перенапрягаться. У меня впереди еще почти полгода. Лучше было бы, конечно, уложиться до начала учебного года в университете, потому что я записался на двухмесячный курс по подготовке к чтению лекций. По большому счету это формальность. За четыре года обучения студент успевает насмотреться разных вариантов, как читать лекции, и выбрать подходящий для него или выработать свой. Мне придется каждое утро появляться в кабинете отделения химии, чтобы в случае аврала подменить какого-нибудь преподавателя. Такое случается частенько. Руководить моей подготовкой будет заслуженный профессор Клименко Евфимий Филимонович, который приходит в университет, чтобы попить чайку и поболтать с коллегами за науку, хотя иногда с большой неохотой подменяет приват-доцентов, которые по каким-то причинам в этот день не могут прочитать лекцию.

Первой решил сдавать топография, как самый легкий предмет, потому что за время учебы в университете освежил знания по картографию и геодезии, частью которых она является. Экзамен принимали полковник Джанелидзе Василий Николаевич, командир второй батареи подполковник Шкадышек Михаил Федорович и командир первой князь подполковник Кропоткин, но Петр Васильевич, а не Петр Алексеевич, идеолог русского анархизма, который сейчас прячется в Англии.

Во время учебы в институте я делал о нем доклад по предмету история философии, чтобы не читать всю остальную муть. Академик, коммунист-антисоветчик (чего только не было в антисистеме!), ставил на экзамене оценку, ничего не спрашивая, только по посещаемости: ходил и делал доклад — отлично, ходил, но не делал или наоборот — хорошо… У Кропоткина не было научных и каких-либо других трудов — на кой они анархисту⁈ — поэтому доклад свелся к биографии и констатации, что в данном случае философией был образ жизни, то есть типа русский вариант Конфуция. Что помню, так это отрицательное отношение князя Кропоткина, который Алексеевич, к террору. Так что не знаю за всех, но одесские анархисты явно пошли не в своего идейного папашу.

Экзамен начался с вопроса, заданного строгим тоном полковником Джанелидзе:

— До меня дошли слухи, что вы перед Рождеством защитили докторскую диссертацию по химии. Так ли это?

— Да, — ответил я. — Жду утверждения. Говорить до этого — дурная примета.

— Вай мэ! Боитесь сглазить, да⁈ — радостно произнес грузин, узнав, что я не проявил уважение к нему по уважительной причине.

— Это, видимо, как погоны нельзя покупать до присвоения следующего чина, — подсказал князь Кропоткин, который Васильевич и всё никак не станет полковником, скорее всего, из-за мутного родства, но виновата, конечно, какая-нибудь примета.

— Я уверен, что будущий профессор отлично разбирается в теории — топографии, фортификации и тактике, а познания по Уставу и артиллерийскому делу мы видели на летних сборах, так что не будем мучить его всякими вопросами. Он уже доказал на деле, что достоин быть офицером и частью нашего дружного дивизиона! — провозгласил полковник Джанелидзе, которому осталось служить до пенсии полтора года, а после него в дивизионе хоть потоп.

Остальные, которым до пенсии далеко, но ведь, по их мнению, и войны в ближайшие семь лет, когда я буду в запасе, не предвидится, тоже не стали напрягать меня. Тем более, что, как они и предполагали, были приглашены отужинать со мной в отдельном кабинете ресторана гостиницы «Санкт-Петербургской», отметить сдачу экзаменов. Поскольку старшим офицерам неприлично сидеть за одним столом с унтер-офицером, я заехал домой и переоделся в штатское. Оттуда позвонил в ресторан, зарезервировал столик и велел поставить на лед три бутылки полусладкого шампанского, которое считается сейчас мерилом успеха и победы — пробки в потолок!

После окончания срока службы мне будет присвоено звание прапорщик (младший лейтенант), которое ничего не дает вне армии, даже личное дворянство, положенное любому офицеру. Зато, если останусь служить или меня призовут, получу подпоручика и всё полагающееся с этим званием плюшки.

129

В конце апреля пришел диплом из Санкт-Петербурга — прямоугольный лист плотной бумаги со сложной красивой виньеткой: «Под высочайшим покровительством всепресветлейшего, державнейшего великого государя Николая Второго, императора и самодержавца Всероссийского и прочая, прочая, прочая. Императорский Новороссийский Университет. Сим свидетельствует, что… (ФИО)… защитив публично и с совершенным успехом перед Советом университета… господином министром народного просвещения утвержден пятого апреля тысяча девятьсот десятого года в степени Доктора Химии с присвоением всех прав и преимуществ… Дата, подписи (золотыми чернилами), текстурная печать». Вместе с дипломом мне выдали в университете бумагу для полиции, что отныне я дворянин на службе в Императорском Новороссийском университете. Ректор Левашов подтвердил, что в силе наш разговор после защиты диссертации — со следующего учебного года я буду зачислен в штат на должность экстраординарного профессора, о чем я и написал ему прошение, которое было тут же завизировано и отдано секретарше, довольно смазливой даме двадцати семи лет. Видимо, я недооцениваю господина Левашова, считая только хозяйственником и политиком. В мои обязанности будет входить чтение лекций по курсу технической химии вместо почившего профессора Петриева и ленивого профессора Клименко, возможно, каких-нибудь еще, если кто-то из приват-доцентов откажется. Некоторые ординарные профессора предпочитают заниматься «чистой» наукой, то есть жить на оклад, больше ничего не делая. Жена покойного, согласно его завещанию, передала на кафедру литографии лекций и наглядные пособия: схемы, чертежи, рисунки, макеты… Так что мне даже не пришлось делать собственный конспект, лишь добавил сведения, появившееся за последние два года.

Вторым следствием получения звания доктор наук было предложение руки и сердца Вероник Соколовой. Я убедился, что способен терпеть ее и дальше. Этому способствовало то, что занимаясь с ней любовью, мне не надо было вспоминать других женщин, чтобы получить больше удовольствия или наконец-то добраться до него. Во время этих процессов я был именно с ней и только с ней.

Седьмого мая утром мы довольно эмоционально покувыркались в постели, после чего Вероник заняла туалетную комнату, а я приготовил чай в электрическом чайнике, изготовленном по моему проекту. Хотел его запатентовать, но, как мне сказали на отделении физики, это уже сделали ушлые американцы лет двадцать пять назад. Подозреваю, что не один скитаюсь по эпохам.

Во время легкого завтрака — чай и бутерброды со сливочным маслом и соленой семгой — я положил на стол, накрытый белой скатертью, рядом с Вероник картонную коробочку, обклеенную черным бархатом:

— С днем рождения!

Внутри в специальный паз, украшенный красным атласом, был вставлен золотой перстень с бриллиантом овальной огранки в полтора карата.

— Ах, какая прелесть! — воскликнула Вероник, потом посмотрела на меня и спросила напряжено: — Это?… — и запнулась, боясь услышать не тот ответ.

— Да, — подтвердил я. — По правилам Западной Европы с сегодняшнего дня мы помолвлены.

Пока что в России такого обычая нет. Действуют по-старинке: сватаются, просят руку у родителей девушки, договариваться о приданом, совершают рукобитие, которое можно считать помолвкой, оглашают трижды в церкви имена желающих связать себя семейными узами, чтобы каждый, кто знает что-то мешающее этому, сообщил, проводят брачный обыск (не состоят ли в родстве, не в браке ли кто-то из них…), который подписывают поручители, и только потом происходит венчание в приходе, в котором проживаешь, а если в другом, то нужна справка о том, что в своем регулярно посещал службы, исповедовался…

— Ты просишь моей руки? — все еще не веря или ради приличия, задала она уточняющий вопрос.

— Я сделал это года три назад на крыльце гостиницы «Санкт-Петербургской», — ответил я и добавил шутливо: — Напомнить, что ты ответила⁈

— Я не забыла, — смутившись, молвила она.

— В конце июня, когда закончу службу в армии, получим заграничные паспорта, поедем в Швейцарию и там поженимся. Российское законодательство не признает светский брак, поэтому там ты будешь считаться моей женой, а здесь — незамужней, сможешь продолжить учебу, — выложил я свой план.

— А вдруг признают и здесь и выгонят меня? — усомнилась она.

— И что⁈ К тому времени у тебя будет богатый муж, продолжишь учебу в Швейцарии. Все равно мы переедем туда самое позднее в четырнадцатом году, — пообещал я.

— Почему? — поинтересовалась она.

— В Порт-Артуре жила китаянка-ясновидящая. Меня на нее вывел матрос-китаец. С аборигенов она брала продуктами, а с русских деньгами, не больше полтинника. Наши редко к ней обращались, потому что не знали китайский язык. Я сходил в январе четвертого года, дал серебряный рубль и попросил, чтобы рассказала не обо мне, не хочу это знать, а что будет дальше в мире. Она и поведала, что Порт-Артур захватят японцы следующей зимой, а в конце лета четырнадцатого года начнется большая война в Европе. В России свергнут царя и примутся убивать друг друга, после чего, как она сказала, те, кто был никем, станут всем и наоборот. В тридцать девятом начнется еще одна мировая война. Только в маленькой стране в горах, где все прячут деньги, будет мир. Дальше мне знать не надо, потому что в первый раз море отпустит меня, а во второй нет, — выдал я творчески обработанный текст из учебника истории. — Само собой, я решил, что наговорила ерунды, пожалел потраченный рубль, но недели через три неожиданно началась война с японцами, в апреле мой пароход подорвался на мине и я едва спасся, в декабре сдали Порт-Артур. Теперь плаваю в море только у берега и часть денег храню в швейцарском банке, а к лету четырнадцатого собираюсь перевести все остальные и поселиться там.

— Я бы обязательно расспросила ее о себе, — выслушав с приоткрытым от удивления ротиком, заявила Вероник.

— Чтобы узнать, что суженый урод будет у ворот? — подковырнул я.

— Суженый не может быть уродом, — возразила она.

Слушая ее, все больше проникаюсь мыслью, что институт благородных девиц — очень мудрая придумка.

130

До отъезда заграницу я успел доработать совместно с инженерами «РОПиТ» чертежи нового судна с двумя дизельными двигателями, двумя электрогенераторами и тремя трюмами общей грузоподъемностью две тысячи тонн. При этом я настоял, чтобы стальные детали скреплялись электросваркой. Ее придумал русский Николай Бенардос, умерший пять лет назад. Сейчас электросварку используют в основном при ремонте паровозов. Инженеры «РОПиТ» согласились поэкспериментировать за наш счет. Если попытка окажется неудачной, отвечать не им.

Идею о постройке сухогруза закинул еще зимой купец первой гильдии Бабкин. Ему так понравились наши буксиры-толкачи, которые исправно возили в Одессу не только фосфориты и пирит для завода, но и зерно для него из портов Днестра, Южного Буга и Днепра, что решил замахнуться на поставки последнего на экспорт. Ранее он продавал зерно с доставкой к борту судна, которое отвозили в Грецию или другие страны, наваривая немало. Мы могли бы сами получить эту прибыль и еще сэкономить на доставке длинноволокнистого хлопка из Александрии для нашего завода. Производство расширялось, сырья требовалось всё больше. Раньше проблема было в том, что Матвей Яковлевич несведущ в морских судах и перевозках, а теперь появился компаньон, который очень хорошо разбирался в этом. Акционерное общество «Одесский целлулоид» заплатило мне за разработку проекта пятьсот рублей и «РОПиТ» купил за тысячу, собираясь запустить серию дизельных сухогрузов. Не стал их предупреждать, что скоро начнется война и почти весь их флот будет заперт в Черном море или арестован в иностранных портах.

Швейцарский банк управлял моим вкладом настолько хорошо, принося около семи процентов прибыли, что я решил избавиться от российских пятипроцентных облигаций внутреннего займа. У меня теперь две зарплаты — полторы тысячи в год за заведование лабораторией на заводе и две будут за профессорство — и за чтение лекций что-то капнет, и приработок в газете «Одесские новости», и случайные гонорары, как за разработку проекта судна, так что должно хватить на жизнь. Оказалось, что облигации подорожали. У меня их выкупили на две десятые процента дороже номинала. Прошлой осенью в Одессе отменили военное положение, и народ воспринял это, как окончание революционного бардака, занялся бизнесом, вложением денег в ценные бумаги. Полученное от продажи облигаций было переведено в швейцарский банк «Ломбар Одье и Ко». Перед этим отправил им письмо, что приеду в конце июня или начале июля, попросил до моего приезда денежный перевод, который придет, подержать на счете, чтобы я сам распорядился им, и заодно, в качестве личной услуги, сообщить мне, какие документы нужны для заключения брака в их кантоне. В Швейцарии в каждой кантону́шке свои погремушки. Вскоре из Женевы пришел ответ из банка: а) мои указания на счет денег будут исполнены; б) для заключения брака иностранцам нужно предоставить паспорт либо иной документ, содержащий указание на гражданство, и справку о том, что холост, или свидетельство о разводе или смерти супруга(-и).

Заодно я собирался получить там патент на целлюлан под названием целлофан, но в конце мая узнал в университете, что это уже сделал шустрый швейцарец Жак Брандерберген. Наши решили, что он, как это принято в цивилизованном мире, слямзил русскую идею, узнав о ней из альманаха «Записки Новороссийского общества естествоиспытателей». Может быть, они правы. Тогда получается, что я изобрел целлофан в прошлом потому, что знал о его существовании в будущем.

Паспорта мы получили в канцелярии градоначальника, заплатив по пятнадцать рублей за каждый. Из этих денег полтинник шел в казну за паспортную книжку, девять рублей пятьдесят копеек в фонд помощи инвалидам и пять рублей Российскому обществу Красного креста. Причиной отъезда указали туризм. Это слово уже прижилось и даже появились туристические агентства. Заграничный паспорт, в отличие от таможенного, оказался, так сказать, одноразовым. Для следующей поездки придется получать новый. Указанный в них срок в пять лет — это сколько ты можешь находиться заграницей, если не продлишь в посольстве. Документы принимал в небольшой комнатенке с одним окном, столом и стулом за барьером пожилой чиновник с красной, обгоревшей лысиной между взлохмаченными седыми волосами. Он старательно выводил буквы красной деревянной ручкой с железным пером, шевеля при этом губами.

Прочитав справку из призывного участка, в которой указывалось, что я два дня назад отбыл службу в качестве вольноопределяющегося, чиновник улыбнулся искренне, по-детски и произнес счастливо:

— Как приятно выдавать документы такому сознательному молодому человеку! Нынешние юноши не хотят служить Отечеству, норовят только взять с него! Вам, как никому другому, полагается съездить заграницу, отдохнуть после армейских тягот!

Самая главная моя тягота за время службы стояла рядом со мной и улыбалась вместе с ним. Чиновник пообещал, что нам паспорта будут сделаны без очереди, сможем забрать через день.

Из канцелярии градоначальника мы поехали в церковь, расположенную на улице Екатерининской рядом с Одесскими высшими женскими педагогическими курсами, которую Вероник посещала постоянно. Там она, сказав, что собирается выйти замуж в другом городе, по месту жительства мужа, и пожертвовав три рубля, быстро получила «Предбрачные сведения» — два листика-четвертушки, на которых было указано, что девица находится в здравом уме и твердой памяти, исправно посещает службы и исповедуется, со стороны причта никаких препятствий в совершении брака не усматривается. На втором листике ниже даты и подписи священника стояла синяя церковная печать.

С этим документом мы поехали на Старую Порто-Франковскую к переписной мастерской, расположенной в небольшой передней комнате полуподвальной квартиры. У окна, часть которого находилась на полметра ниже уровня тротуара, выложенного плитами, за прямоугольным деревянным столом, застеленным зеленой скатертью и заваленным папками и разной толщины стопками исписанных чернилами листов, сидел в дешевой белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей и черной жилетке худощавый белобрысый мужчина лет тридцати с васильковыми, невинными глазами и редкими усиками, которым безуспешно пытались придать бравый вид,

Поздоровавшись, я сказал:

— Наш общий знакомый Станислав Цихоцкий как-то говорил мне, что вы можете помочь с разными документами. Мне нужны «Предбрачные сведения» из любой церкви, даже вымышленной. Типа вот такого, — показал я выданные Вероник.

— Давно его видели? — с еле заметным польским акцентом спросил мужчина.

Я попытался припомнить и не смог, признался честно:

— Давненько! Последний раз тут, неподалеку, в парке Александровском. Он играл сам с собой в бильярд на террасе кафе. Обыграл меня на пиво!

Поляк кивнул, согласившись, наверное, что я не вру, и предложил:

— Если срочно, то пять рублей. Будут готовы завтра.

— Очень срочно, — сказал я и положил на стол документ Вероник, свой старый таможенный паспорт и купюру в десять рублей.

— Погуляйте часик, — попросил он.

Мы отправились в то самое кафе в Александровском парке, где на террасе возле незанятых зеленых бильярдных столов моя будущая жена съела мороженное, а я выдул два бокала прекрасного немецкого пива с высокой горьковатой пеной.

Через час у меня были «Предбрачные сведения» не хуже, чем у Вероник, через день у нас появились загранпаспорта, а через два дня мы ехали в двухместном купе вагона первого класса курьерского поезда «Одесса-Санкт-Петербург».

131

«Северный экспресс» прибыл в Париж в четыре часа дня. Мы наняли извозчика, которому я приказал повозить по городу. Ночной поезд на Лион отходил в девять сорок пять вечера и прибывал на станции назначения в семь десять утра. Оттуда через сорок минут уходил дневной на Женеву, добиравшийся за три часа с небольшим. Можно было бы пересесть в Берлине, но экспресс прибывал туда в одиннадцать ночи без нескольких минут, через час после отхода поезда на Цюрих с другого вокзала. Пришлось бы ночевать в гостинице и утром ехать дальше почти сутки, а потом делать пересадку и тарахтеть до Женевы еще почти семь часов на сидячих местах. Лучше уж добраться в суперкомфортном «Северном экспрессе» до Парижа и потусоваться по нему пять с половиной часов. Правда, хватило нас всего часа на два с половиной. После чего отправились на Лионский вокзал.

Я купил без очереди, поскольку ее не было, в кассе для пассажиров первого класса два билета в спальное двухместное купе, которые стоили раз в пять дороже, чем сидячие в третьем классе. С ними нас пропустили в зал ожидания первого класса, напоминавшего гибрид ресторана с салоном для игры в бридж, плюс курительная комната. В специальном месте носильщик оставил наш багаж под присмотром пожилого коренастого мужчины с мордой корсиканского пирата, облаченного в темно-синюю форму железнодорожника. Официант — лет двадцати, рослый, смазливый, явно пользующийся спросом у бальзачек, как я называю увядающих женщин — проводил нас к столику, вручил меню и, догадавшись по акценту, что мы русские, посмотрел на Вероник так, будто минут пять назад перепихнулся с ней по-быстрому в туалете.

— Привыкай к таким клоунам. Они уверены, что их голая задница интересна не только старухам, — сказал я на французском языке довольно громко, чтобы поставить этого придурка на место, потому что у западноевропейцев деньги являются мерилом всего, и они искренне не верят, что может быть как-то иначе.

— Зачем ты так грубо⁈ — упрекнула Вероник на русском.

— Чтобы ты сразу поняла, что французы, за редким исключением — это всего лишь обнаглевшая прислуга, — объяснил я.

Метрдотель тоже услышал мои слова и что-то коротко, четко и тихо сказал молодому наглецу. Значит, я не первый, кому не понравилось его поведение. Глядишь, выгонят и найдет более достойную работу — станет альфонсом.

По моему кивку к столику вернулся совершенно другой человек — льстивый и скромный, как и положено слуге.

— Начнем с устриц, — сказал я. — Откуда они?

— Есть шарантские, нормандские, бретонские и ирландские, — перечислил официант от, по моему субъективному мнению, посредственных к лучшим.

— Ирландские каких номеров? — задал я следующий вопрос.

— Нулевой, первый, третий, четвертый и шестой, — ответил он, следуя тому же принципу, теперь уже по общему мнению.

Нулевой номер — это самый большие, кое-где называют конским копытом, поэтому их обожают иностранцы, особенно русские, и самые безвкусные, поэтому французы едят только термически обработанными с приправами. Шестой номер — самые маленькие, так сказать, детский размер, и со слабым, ненасыщенным вкусом. Лучшими считаются третий и четвертый с ярко выраженным вкусом и размером «под глоток вина».

— По полудюжине ирландских, для мадам четвертый номер, мне третий. К ним соус нормандский, гренки и сливочное масло. Вино белое шардоне позапрошлого года из Бургундии, желательно из Шабли. Потом принесете марсельский рыбный суп буйабес, щуку под соусом бешамель, жюльен с грибами и сыр рокфор, — сделал я заказ.

Пока что нет вина торговой марки шабли, которое будет ассоциироваться устрицами.

В Одессе я очень редко заказывал устриц, как во Франции не буду есть камбалу-глоссу или утку по-пекински, поэтому Вероник не знала, как их употреблять. Когда официант принес нам по блюду с выложенными по кругу на колотом льду нижними половинками раковин, а в центре стояла чашечка с яблочным уксусом и мелко нарезанным луком-шалотом, я объяснил.

— Сперва понюхай и капни на нее соус. Устрица должна пахнуть морем и шевелиться там, где обожжет уксус. Любые другие есть неразумно. Затем ножичком отдели ее от створки с боков и снизу, подцепи вилкой и съешь. Можешь полить соусом и проглотить сразу, что рекомендуется новичкам, можешь пожевать без добавок и почувствовать вкус. У этих, — я попробовал, — сперва солоноватый, а потом становится сладковатым с привкусом зеленого яблока.

— Мне говорили, что они пищат, когда жуешь! — сморщив личико в гримаске, произнесла она.

— Видимо, мне медведь на ухо наступил, потому что ни разу не слушал, — признался я.

Первую она проглотила, сделав над собой усилие. Ничего не поняла. Со второй попытки тоже. Пятую пожевала немного, но тоже не въехала, поэтому, наверное, дальше будет употреблять время от времени из снобизма и повторять чужие слова о моллюсках. Как по мне, устрицы — это не про вкус, а про мечту стать грозным половым разбойником по кличке Неутомимый. Любой съедобный морепродукт полезен для здоровья и потенции.

132

Документы на бракосочетание принимал чиновник мэрии Фларин Кун — подтянутый мужчина в поношенном, но аккуратном черном костюме-тройке, сидевший за массивным столом в небольшой комнате с узким окном с видом в сторону озера. Ему лет сорок восемь. На носу очки с круглыми стеклами в стальной оправе. Густые светлые усы подстрижены и приглажены, ни одной непослушной волосинки. Остальные части строгого лица тщательно выбриты. Оно вытянутое, костистое, какие бывают у скандинавов.

Их предки, прозванные норманнами или викингами, топали за добычей со Скандинавского полуострова в Италию, остановились на привал в этих краях, осмотрелись и решили не переться дальше, а затем позвали сюда родственников, друзей, приятелей… Здесь были такие же горы, как на родине, но климат теплее, мягче. В итоге со временем появилась Швейцария, состоявшая из кантонов — разросшихся нормандских родов, занимавших долины и ущелья, как на исторической родине.

В паспортах наши имена даны на трех языках, включая французский и немецкий, которые считаются здесь государственными, а вот предбрачные сведения пришлось переводить и заверять у нотариуса, который абсолютно не знал реалий России, как и переводчик, консультировавший его, благодаря чему, документы стали выглядеть солиднее. По крайней мере, на Флориана Куна они произвели хорошее впечатление, несмотря на то, что ему очень понравилась Вероник, поэтому не хотелось, чтобы выходила замуж за другого. Наверное, вдовец.

— Если у вас есть какие-либо сомнения, могу предоставить поручителей, — предложил я, положив на стол визитку Натана Мозера, директора банка «Ломбар Одье и Ко». — Они управляют моими капталами уже четыре года.

Эту помощь мне предложил старший специалист банка Корсин Штайнер, когда я зашел к ним, чтобы уведомить, что прибыл в Женеву, что займусь размещением недавно переведенного сюда капитала после того, как решу личные дела — женюсь.

— Вдруг по каким-то причинам здесь не получится, тогда придется перебраться в другой кантон, — без всякой задней мысли, чисто в порядке информирования выложил я.

Банковский служащий понял по-своему и побежал к руководству, чтобы предупредить, что могут потерять клиента, у которого на счету без малого шестьсот тысяч франков. Вернулся с визиткой директора и просьбой сразу позвонить, если вдруг возникнут недоразумения с чиновниками мэрии.

Флориан Кун внимательно ознакомился с визиткой, после чего спросил:

— Не возражаете, если я позвоню?

— Конечно! — согласился я. — Для того ее и дали мне.

Чиновник поднял трубку довольно громоздкого темно-коричневого аппарата все той же фирмы «Эриксон», попросил барышню соединить именно с Натаном Мозером, директором банка «Ломбар Одье и Ко», хотя на визитке был указан номер, и, когда ответили, объяснил, по какому вопросы беспокоит. Я не слышал, что ему сказали. Судя по тому, как быстро сползла строгость с лица Флориана Куна, я думаю о себе хуже, чем другие.

Положив трубку на аппарат, чиновник важно заявил:

— Ваши документы успешно прошли процедуру проверки. Вы можете вступить в брак не ранее, чем через десять дней, и не позже, чем через три месяца, иначе придется начинать сначала и еще раз платить пошлину в восемь франков. Если желаете, можете прямо сейчас выбрать удобную дату.

— Какая ближняя? — задал я вопрос.

— Двенадцатое июля, понедельник, — ответил он, не воспользовавшись календарем.

— Понедельник — тяжелый день, тринадцатое — несчастливое число. Пожалуй, можно на среду четырнадцатого, — перебрал я и спросил Вероник: — Ты не против?

— Нет! — ответила она, улыбнувшись, видимо, все еще не веря, что скоро станет женой.

— Значит, я записываю вас на четырнадцатое июля, — сказал чиновник, открыв толстый талмуд в кожаном переплете. — Девять утра вас устроит?

— Да, — подтвердил я.

— Приходите с двумя свидетелями, — предупредил он.

— Если не затруднит, просветите меня еще по одному вопросу. Как получить гражданство вашей страны? — спросил я. — В России в последнее время стало слишком много революционеров. Боюсь, как бы не случилось, что и во Франции век назад.

— Это сейчас общая беда. У нас тоже смутьянов развелось немало. Работать не хотят, требуют всяких незаслуженных благ. Наверное, слышали, как у нас двенадцать лет назад итальянский анархист убил Элизабет, императрицу Австро-Венгрии? — с радостью подхватил он тему, после чего просветил: — В нашем кантоне по закону надо прожить десять лет, чтобы получить гражданство, но в некоторых случаях срок может быть сокращен вдвое. Один из них — это значительный вклад в экономику кантона, как у вас. Директор банка сказал мне, что четыре года назад вы купили облигации Женевы на сумму сто тысяч франков и еще владеете акциями некоторых наших предприятий, так что через год можете подать прошение на гражданство. Оно будет рассмотрено в ускоренном порядке. Мы с радостью принимаем в кантон состоятельных и законопослушных налогоплательщиков.

Ударение на слове «состоятельных». Швейцарских банкиров никогда не интересовало, откуда у человека деньги. Если они есть и он не в тюрьме, то по протестантской логике этот человек под божьим покровительством, с которым не им тягаться.

133

Мы решили дождаться мероприятия в Женеве, а потом поехать в Париж в свадебное путешествие. Как по мне, приезд сюда — тоже часть этого путешествия. Первые дни с утра мы нанимали извозчика и ездили по городу: по старой части возле холма с собором Святого Петра, который начали строить в двенадцатом веке и закончили через сто пятьдесят лет, простого, скромного, как и когда-то служивший в нем Кальвин; по набережной Монблан до Английского сада, где находятся Цветочные часы — стрелки установлены на невысоком склоне, засаженном цветами — и мавзолей герцога Брауншвейгского, почившего здесь тридцать семь лет назад и оставившего городу двадцать четыре миллиона швейцарских франков, на два миллиона из которых и была построена усыпальница, спроектированная под веронскую Скалигеровскую гробницу, а на остальные — несколько общественных зданий, включая Большой оперный театр — двухэтажное здание из белого или выкрашенного в белый цвет камня на площади Нев, в котором мы побывали на представлениях дважды, больше я не выдержал; по новой части города на противоположном берегу реки Роны, переехав туда по мосту Монблан (самое популярное название в Швейцарии); просто вдоль берега Женевского озера, которое француза называют Леман, любуясь утками и белыми лебедями, которых здесь охраняют лучше, чем людей, небольшими пассажирскими пароходами, двухмачтовыми грузовыми барками с латинскими парусами и корпусами, как у голландских тьялков. Места, конечно, красивые. Я заметил, что это помогает Вероник постепенно примиряться с мыслью, что придется жить здесь, вдали от родины.

Однажды мы переехали по мосту через реку Арве и оказались в Каруже, пригороде Женевы. Небольшое поселение, которое начали расширять богачи, желающие жить подальше от назойливой бедноты. В одном месте строилось что-то типа элитного поселка. Земля по обе стороны улицы, по которой прокладывали трубы для водопровода и канализации и на которой вкапывали столбы для подведения электричества, была разделена колышками на участки. На трех уже закладывали фундаменты. В начале и конце поселка стояли деревянные щиты на двух ножках с плакатами, призывающими купить и построиться, с последним помогут. Неподалеку от первого стояла деревянная будочка — так сказать, полевой офис. В нем сидел за столом с телефоном усатый итальянец лет тридцати в светло-кремовом, как и у меня, костюме, но мой был из более дорогой ткани. Это было сразу отмечено, и ко мне обратились со всем уважением, а к Вероник — со всем восхищением. Поскольку я знал, что итальянцы лучше рассказывают о своих любовных подвигах, чем их совершают, иначе бы давно передохли от перегрузок, отнесся к его воздыханиям с юмором.

— Сколько стоит участок? — поинтересовался я.

— Это зависит от расположения, кто будет соседями, будем ли мы строить или кто-то другой… — начал он штыбовать мне уши.

— Назовите вилку от и до, — оборвал я.

— Две тысячи франков и выше. Это вам придется обсудить в нашем главном офисе в Женеве, — сообщил он.

— Какие номера у этих участков? — показал я на два примерно посередине поселка.

— Семь и восемь, — ответил он, после чего назвал адрес офиса и пообещал позвонить туда, предупредить о нашем приезде.

Главный офис «Женевской строительной компании» располагался в двухэтажном здании в итальянском стиле на берегу Роны. Кабинет директора Роберто Мойера, к которому сразу проводили меня, был на втором этаже. Вероник оставил в кофейне неподалеку, иначе, как я понял, деловой разговор не получится, всё внимание будет направлено на нее. Швейцарки, как и француженки, в лучшем случае, всего лишь симпатичные, до русских девушек им далеко.

Большой кабинет был обставлен богато и со вкусом. Директору немного за пятьдесят, полноват, лысоват и, хотя внешне походил на итальянца, неэмоционален. Одет в белый костюм и рубашку и красный галстук-бабочку. Поздоровавшись, сперва посочувствовал мне, что приходится ездить по такой жаре, а на улице было градусов тридцать пять. Поскольку в кабинете было всего-то около тридцати, он имел на это право.

— Видите ли, именно сейчас дом не нужен мне. Собираюсь переехать сюда года через четыре, но хотелось бы застолбить землю, — объяснил я. — Можно ли купить сейчас участки семь и восемь, а где-то года через три начать строительство, чтобы было закончено к июню четырнадцатого?

— Можно. Сейчас оплатите землю, ограждение ее, подведение коммуникаций, разработку проекта, закладку фундамента, а месяцев за десять-двенадцать переведете две трети суммы на наш счет в банке «Ломбар Одье и Ко», и мы начнем строительство. К вашему приезду дом будет готов, после чего заплатите последнюю треть, — подробно ответил Роберто Мойер.

— У меня счет в том же банке, — проинформировал я.

— Тогда совсем хорошо, — сказал он, после чего пригласил архитектора Леонарда Стахели — высокого мужчину лет сорока, который переставлял длинные ноги, как ножки циркуля.

Я объяснил, что мне надо: двухэтажный особняк с винным погребом, сухой кладовой, лёдником и прачечной в подвале, с кухней, столовой, гостиной, кабинетом, санузлом на первом и с пятью спальнями и еще одним санузлом на втором, а также гараж на три машины и над ним квартиру для слуг. Никаких архитектурных излишеств, в протестантском духе.

134

Эскизы были готовы через два дня. Мы с Вероник посмотрели их, внесли небольшие правки. Она попросила сделать окна большего размера, я потребовал увеличить гараж, расширить въезды в боксы и площадку перед ними. Видимо, архитектор слабо представлял, как управляют автомобилем. Их в Женеве не так уж и много. Город небольшой, старые улицы узкие, особо не погоняешь. После чего мы подписали договор, и я перевел первый транш в оплату за участки, подведение к ним коммуникаций и фундамент.

За день до того я побывал в банке «Ломбар Одье и Ко», где меня заверили, что у акционерного общества «Женевская строительная компания» прекрасное финансовое положение и уведомили, что я владею небольшим пакетом акций ее. Заодно я посмотрел, во что вложены остальные мои деньги. Доли были маленькие, поэтому список был длинным. Увидел в нем три химические компании: «Гейги», «Химический завод Сандоза», «Компания химической промышленности Базеля». Решил именно в них вложить деньги, полученные от продажи российских облигаций.

— Хотел бы увеличить свои доли в этих компаниях до девяноста тысяч франков в каждой. Пусть это будут портфельные инвестиции, — попросил я и объяснил: — За химией будущее. Это знакомая мне область. Я доктор химических наук.

Корсин Штайнер, с которым мы обсуждали это, посмотрел на меня с подозрением. В Швейцарии, как я узнал, доктором наук становятся годам к тридцати пяти, а чаще после сорока. Чтобы это случилось раньше, уезжают в Германию, Франции или Англию. Нет пророка в отечестве.

— Можете проверить, написав в Императорский Новороссийский университет, где в новом учебном году буду служить профессором на отделении химии, — предложил я.

— Нет-нет, я вам верю! — произнес старший специалист, но по лицу было видно, что обязательно проверит.

— Вы женаты? — спросил я, меняя тему разговора.

— Обручен, — ответил он.

— Не могли бы вы помочь мне и в личном деле? — обратился я.

— Если это будет в моих силах, — уклончиво ответил Корсин Штайнер.

— У меня регистрация брака в ратуше в следующую среду. Нужны два свидетеля. Не могли бы вы со своей девушкой стать ими? — попросил я. — С вашей стороны не будет никаких расходов. Я оплачу извозчика, который довезет вас обоих туда и обратно.

— Только регистрация в ратуше? — уточнил он. — Потому что я протестант. Неудобно будет присутствовать на венчании в храме другой конфессии.

— Только светская часть. Венчаться мы будем на родине, — заверил я

— Я поговорю с директором и со своей девушкой. Скорее всего, они не будет возражать, — согласился старший специалист.

Богатому клиенту надо помогать, поэтому в среду Корсина Штайнера отпустили на три часа с работы, когда к банку подъехал извозчик с его девушкой Манон — симпатичной, белобрысой, одетой в простенькое желто-зеленое платье, то есть явно из бедной семьи. Наверное, для нее выйти замуж за старшего сотрудника банка — предел мечтаний.

Процедура в ратуше — в старинном здании с открытыми арочными переходами между крыльями в самом центре Женевы — была короткой. Провел ее другой чиновник, толстый и потому важный или наоборот, в помещении побольше, чем у Флориана Куна, в котором было два стола. За вторым сидела секретарша — вобла, что в фас, что в профиль, но с красивым почерком. Прочитав короткую инструкцию, чиновник объявил нас мужем и женой, заставил расписаться вместе со свидетелями в книге регистрации и брачном договоре, составленном в двух экземплярах. Швейцарцы — люди предусмотрительные, поэтому при заключении брака надо выбрать одну из трех форм брачного договора на случай развода: имущество, нажитое в браке, делится поровну, а приобретенное ранее нет; общим становится всё или чье-то одно и потом делится пополам; каждый остается при своём. Я выбрал русский вариант — третий. Пусть думают, что Вероник — богатая невеста, а она делает всё, чтобы сохранить семью. Затем мы обменялись обручальными кольцами. Я надел жене широкое золотое, а она мне — серебряное узкое, как сейчас принято в России. Свидетелей и чиновника удивило, что на правую руку. Католики и протестанты носят обручальное кольцо на левой, а на правой после развода или овдовев. Секретарша заполнила от руки бланк свидетельства о браке — лист плотной бумаги размером сантиметров десять на пятнадцать. Текст был в красивой золотой виньетке. Этот документ нужен для венчания, если мы пожелаем. В отличие от России, здесь светский брак выше церковного, без первого второй недействителен. Все было так буднично, что я не поверил, что в очередной раз стал мужем.

Когда мы вышли во двор, Манон, сломав две спички от счастья, сожгла венок из флердоранжа, который был на невесте в момент бракосочетания — единственный ритуальной элемент, потому что платье было обычное, фата отсутствовала. У швейцарцев пока не принято швырять его в толпу на удачу, но считается, что сжегшая чужой скоро и сама примеряет. Женятся здесь поздно, когда добьются чего-либо. Видимо, девушка заждалась. При этом свидетели в два голоса пропели свадебный гимн, слов которого мы не знали.

Извозчик, нанятый за десять франков на полдня, отвез нас в ресторан отеля «Англетер». Там мы распили бутылку французского шампанского брют «Вдова Клико» под десертные закуски. Затем извозчик отвез Корсина Штайнера на работу, а его девушку домой.

Когда мы поднялись в номер, там на столе стояла корзина с цветами и карточкой от администрации отеля с пожеланиями долгой и счастливой семейной жизни. Понятия не имею, как они узнали, ведь мы никому не рассказывали. Увидев цветы, Вероник разревелась. Так понимаю, наконец-то поверила, что стала женой, что три года стараний в подвешенном состоянии не пропали даром, что участь средней сестры миновала ее.

135

В Париже мы провели всего две недели, причем инициатором преждевременного отъезда была Вероник. Видимо, ей не терпелось поскорее похвастаться перед родными и друзьями переменой семейного положения. Жилы в гостинице «Риц», но на этот раз в трехкомнатном номере: спальня, гостиная, кабинет. В последнем я написал несколько статей о театральной жизни в Женеве и Париже и вышедших в прошлом году романах Жозефа Рони «Борьба за огонь» и Джека Лондона «Мартен Иден», которые мне нравились в юности. Оба прочел на языке оригинала, купив в книжном магазине на улице Мишле, куда заглянул за научной литературой. Если первый роман еще можно каким-то боком прислонить к науке, то второй, наверное, попал сюда потому, что был на английском языке.

Самое главное — мы сфотографировались на фоне Эйфелевой башни. Фотография была цветная. Для этого нам пришлось долго стоять, не моргая и не шевелясь, пока в специальном аппарате велась съемка на фотопластину размером восемь на двадцать четыре сантиметра с тремя цветоделенными негативами. Потом их наложили друг на друга — и получилось то, что получилось. Стоило это удовольствие двадцать франков. Зато теперь никто не усомнится, что мы увидели Париж и остались живы.

В «Северном экспрессе» Вероник начала штыбовать меня, что приедем задолго до начала учебы, поэтому будет время наведаться в Кишинев к ее маме, хотя бы на пару дней. Жизненный опыт научил меня откладывать знакомство с тещей до ее смерти. Уговоры продолжались и в курьерском поезде «Санкт-Петербург-Одесса» и по возвращению на дачу «Отрада». Отмазы не канали. Я сдался, оговорив условие, что пробудем две ночи и одни день. Мол, работы выше крыши, надо готовиться к началу учебного года, помогать компаньонам.

Во Франции я накупил литературы по производству пленки для киноаппаратов и предложил выпускать ее в принятом в прошлом году, международном формате тридцать пять миллиметров с четырьмя отверстиями по обе стороны каждого кадра. В России уже есть несколько киностудий, которые называют себя ателье или мастерскими. Одна со знакомой мне фамилией «А. Ханжонков и Ко». Клепают кинухи на пленках зарубежного производства, очень дорогих. Если мы предложим на четверть и даже на треть дешевле, наша продукция все равно будет с очень высокой добавленной стоимостью. Компаньоны приняли мое предложение, попросили наладить производство.

Кишинев и в советское время был захолустьем, а сейчас и вовсе большая деревня. Хотя трехэтажный железнодорожный вокзал производил приятное впечатление. В городе попалось еще четыре трехэтажки. Более высоких зданий не заметил. Одноэтажный каменный дом, в котором жила моя теща, находился в новой части города, застроенной после присоединения к России. Придем, настроим, разовьем, облагородим, а нам потом из благодарности плюнут вслед и начнут вылизывать наших врагов, презирающих плюгавых аборигенов. В доме кухня, столовая, она же гостиная, кабинет, превращенный в библиотеку, две спальни, взрослая и детская, и закуток без окон для служанки Глаши — пожилой женщины, покорной и суетливой. Теще Светлане Владимировне Соколовой сорок восемь лет, но выглядит моложе. Она из ягодок опять. Старшую дочь пока не видел, но обе младшие пошли в маму, все еще красивую. Когда знакомились, подумал, что вдул бы ей. Теща «услышала» меня. И Вероник тоже. И каждый из нас понял, что другие поняли, что он понял…

Светлана Владимировна нашлась первой, прервав неловкую паузы:

— Представляла вас совсем другим.

— Я тоже рад, что вы оказались красивее, чем предполагал, — честно признался я, заставив ее смутиться еще больше.

— Мама, мы проголодались с дороги, — пришла на помощь Вероник.

— Да-да, мойте руки, проходите к столу. Глаша сейчас накроет, — засуетилась Светлана Владимировна.

Когда ночью мы с Вероник легли в детской комнате на широкую кровать, пахнущую девичьими снами, на которой сестры раньше спали втроем, жена задала вопрос тоном учительницы:

— Мама понравилась тебе?

— Почему спрашиваешь? — задал я встречный. — Ты ведь знаешь ответ.

— Интересно, что ты скажешь, — произнесла она.

— Если хочешь знать, как будет выглядеть твоя жена лет через двадцать, посмотри на тещу. Ты будешь выглядеть очень привлекательно, — вывернулся я из надвигающейся ссоры, после чего приласкал ее так, что Свете и Глаше тоже было не до сна.

Утром обе старались не встретиться со мной взглядом. Зато Вероник смотрела затянутыми поволокой глазами, словно я продемонстрировал такое впервые. Наверное, для нее важно было, чтобы мама поняла, почему увела меня у сестры, хотя вполне хватило бы и того, что я не беден.

Обедали мы в самой престижной сейчас гостинице «Швейцарской», расположенной на углу улиц Московской и Семинарской, в кругу родни — тещи и семейства Антиохиных: мужа Андрея Исааковича, тридцати двух лет, окончившего юридический факультет Императорского Новороссийского университета и служившего помощником городского головы; жены Ирэн (Ирины) Юрьевны, в девичестве Соколовой, двадцати девяти лет; их десятилетнего сына Николя (Коли), который в этом году начет учебу в гимназии; семилетней дочери Мэри (Маши). Есть еще двухлетний Жан (Иван?), оставленный дома с няней. Как догадываюсь, французские вариантами имен появились в семьях после того, как дочери Соколовы попали в Одесский институт благородных девиц. Их мама, закончившая гимназию в Кишиневе и сразу выскочившая замуж за одного из своих учителей, этим не страдала. Мой свояк стремительно полнел, причем в первую очередь лицом, круглым и улыбчивым, с длинными казацкими усами. На замечания жены не реагировал от слова совсем. Свояченица не так красива, как ее мама, желания не вызывала. Скорее всего, пошла лицом в папу. Впрочем, я видел его только на пожелтевшем фото, висевшем на стене, на котором он с густыми темно-русыми усами и бородой. Если эту растительность поместить на лица средней и младшей дочерей, то тоже будут в папу. Коля и Маша разглядывали меня с детской непосредственностью. Видать, что-то подслушали из разговоров родителей о моей связи по очереди с обеими их тетями.

Я заказал полусладкое шампанское для дам и местное каберне для себя и свояка. Дальше каждый выбирал по своему вкусу. Я, как обычно, попробовал местные блюда: яйца, фаршированные грибами и куриной печенью; суп чорбу на борше (кислом квасе), в котором маленьких кусков баранины было больше, чем всего остального вместе взятого; токану — рагу из кусочков говядины, свинины и курятины, которые долго томят с томатами, паприкой и другими специями; сармале — голубцы из завернутой в виноградные листья, рубленой телятины с рисом; титимеи — колбаски без кожуры из баранины и говядины, типа кебаба; бабу нягре (черную бабку) — пухлый, как омлет, шоколадный пирог. Маша смотрела с неподдельным любопытством, как я умолачивал все это, и, наверное, пыталась понять, почему я до сих пор не такой толстый, как ее папа.

Андрей Исаакович Антиохин был сыном головы Могилева-Днестровского и знал моего компаньона, купца первой гильдии Бабкина, с которым, как я догадался, его отец мутит дела. Так что, если будет нужна помощь в Кишиневе, всегда пожалуйста. В ответ я пообещал, что помогу Коле, если надумает учиться в университете. К тому времени, когда пацан окончит гимназию, уже будет не до университета. Так и помощь в Кишиневе нам не нужна.

Засиделись допоздна, потому что все были обязаны выслушать, как мы расписывались в Женеве и о самом городе, а потом впечатления о Париже. Каждый интеллигентный человек обязан побывать в столице Франции или хотя бы послушать рассказы тех, кто сподобился этой чести.

136

Не скажу, что сильно волновался, когда шел читать первую лекцию не под присмотром старшего коллеги. Успокаивала мысль, что, если не получится, так тому и быть, займусь чем-нибудь другим, благо выбор есть. Зашел в аудиторию, увидел десятка три первокурсников, пришедших на первое занятие по технической химии, и мне стало почему-то смешно. Они, наверное, думают, что профессора в университете отличаются от гимназических преподавателей в лучшую сторону, а тут всё еще более запущено. С трудом справился с собой, поздоровался с ними серьезным тоном. Рассказал, чем именно мой предмет отличается от других, изучаемых на отделении химии, перешел к первой теме — технологии неорганических веществ и как-то незаметно увлекся и проболтал до звонка на перемену — дребезжания обычного колокольчика, с которым, отчаянно тряся его, расхаживал дежурный по коридорам. В общем, преподаватель — этот тот, кто любит поболтать, но чтобы его не перебивали. Сразу вспомнил свое капитанство в британском военном флоте.

— Как прошло боевое крещение? — иронично спросил ординарный профессор Петренко-Критченко, когда я пришел в наш кабинет.

— Незаметно, — коротко ответил я.

— Тогда это ваше, — сделал он вывод.

В университете я был занят шесть-восемь часов в неделю, а потом ехал в заводскую лабораторию или в порт, чтобы посмотреть, как строится наш теплоход. С помощью сварки процесс продвигался намного быстрее. Если бы клепали, то закончили бы месяцев через пятнадцать, а так обещали уложиться в десять, максимум двенадцать. Уже привезли два дизельных двигателя мощность пятьсот сорок лошадей каждый и два дизельных генератора.

В лабораторию на нас трудились один штатный сотрудник и четыре студента, решившие передохнуть годик, накопить денег на учебу. В университете уже знали, что тем, кто проработает у нас год, завод, то есть я, дополнительно оплатит обучение на двух семестрах. Мне нужны были помощники, которые не просто выполняют указания, а понимают, что и зачем делают.

Меня беспокоила изоляция электропроводов на судах. Обычно использовали каучук, который расплавляли и окунали в него провод, или промасленную бумагу. Первый тек при нагревании провода, а вторая ломалась при механическом воздействии и со временем начинала промокать. Вот я и занялся разработкой чего-нибудь более надежного. Работал с ацетатными волокнами, полученными из ацетилцеллюлозы и придуманными до меня. В итоге получил триацетатные гидрофобные нити — более надежный электрический изолятор, гибкий, устойчивый к воде и даже щелочам. Заодно придумал, как окрашивать их в разные цвета, чтобы электрику не надо было прозванивать каждый, а сразу видел, где плюс, где минус, где земля. Использовал для этого собственные варианты азокрасителей, разработанные ранее для целлулоида, и свой процесс крашения в мягкой воде в присутствии ализаринового масла.

Мы изготовили с запасом медные провода с новым разноцветным изоляционным покрытием и передали их в «РОПиТ», чтобы использовали на нашем строящемся судне. Там их высоко оценили и обратились к нам с предложением изготовлять и для них. Затем к судостроителям присоединились фирмы, которые занимались электрическими приборами. Пришлось нам строить дополнительный цех и выпускать разноцветные провода, оказавшиеся довольно выгодным товаром.

Поскольку изобретение относилось к химии и патентованию не подлежало, а рано или поздно его освоят и другие, я решил застолбить хотя бы свое первенство и написал научную статью. Альманах «Записки Новороссийского общества естествоиспытателей» выходил в последнее время всего раз в год. Ждать так долго не хотелось. Отправил статью в конце ноября в «Журнал Русского физико-химического общества», образованного при Императорском Санкт-Петербургском университете, который выходил каждый месяц, кроме трех летних. В журнале было два раздела — «Часть физическая» и «Часть химическая», в каждом из которых по два отдела — российских авторов и переводы иностранных. Сейчас главным редактором был ординарный профессор Фаворский Алексей Евграфович (знакомая фамилия по будущему), преподававший, как и я, техническую химию, что и указал в сопроводительном письме. Ответ пришел недели через три. Главный редактор Фаворский благодарил коллегу за интересную научную работы и обещал, что статья выйдет в апрельском номере.

137

В конце зимних каникул мне позвонил ректор университета Левашов Сергей Васильевич и спросил, не хочу ли я преподавать общую химию на Высших женских педагогических курсах? После того, как курсы стали высшими, их как бы присоединили к университету, хотя числились самостоятельным учебным заведением. Многие предметы теперь преподавали наши профессора и доценты.

— А доцент Лапицкий отказался? — удивился я, потому что этот недалекий, но умеющий обрабатывать начальство, смазливый тип тридцати четырех лет от роду, так и не удосужившийся до сих пор накропать и защитить докторскую диссертацию, постоянно жаловался на нехватку денег.

— Ему пришлось сделать это по требованию жены, — насмешливо произнес ректор.

— Как я ее понимаю! — весело поддержал я.

— А вы у нас неженатый. Может, счастье свое там найдете, — продолжил Сергей Васильевич.

— Я не против, но вынужден признаться вам, что состою в светском браке, зарегистрированном прошлым летом в Женеве, с одной из курсисток. Пришлось поступить так, чтобы она не сомневалась в серьезности моих намерений и могла продолжить учебы. Формально по российскому закону она считается незамужней, — сообщил я.

— Надо же, а я собирался познакомить вас с дочерью своих друзей! — со смехом произнес он, после чего спросил: — На каком она факультете и курсе?

— Отделение зоологии, последнее полугодие, — ответил я.

— О-о, тогда не проблема! — сделал вывод ректор Левашов. — Надеюсь, у вас не будет из-за этого недоразумений с женой, тем более, что формально вы не женаты.

— У нас нормальная семья, поэтому муж всегда в чем-нибудь виноват, — пошутил я. — Чуть больше, чуть меньше — уже не важно.

— Теперь буду знать, что у меня тоже нормальная семья! — поддержал он.

Мы договорились, что я поеду завтра на курсы и согласую, когда буду читать лекции, чтобы не было накладок с университетскими.

— Кто звонил? — спросила Вероник, выйдя из спальни, где примеряла платье, пошитое к весеннему полугодию.

— Ректор. Сказал, что у вас какая-то пикантная история случилось с приват-доцентом Лапицким, преподававшим общую химию, — ответил я.

— Я разве не рассказывала⁈ — удивилась она. — Там такие страсти были! Одна первокурсницы влюбились в него, а он игнорировал. Тогда одна попыталась покончить с собой, наглоталась таблеток и написала письмо, что Лапицкий соблазнил ее. Родители заявили в полицию. Оказалось, что она девственница. После пришла жена приват-доцента и закатила скандал в кабинете директора Богоявленского, заявив, что курсистки пристают к ее мужу. Кому он нужен, кроме той дурочки⁈

— Ты бы на ее месте так не поступила, — предположил я.

— Конечно, нет, — уверенно подтвердила она.

— Это очень хорошо, потому что мне предложили читать у вас лекции вместо него, — услышав то, что хотел, проинформировал я.

— Ты будешь читать у нас лекции⁈ — не поверила Вероник.

— А что тебя удивляет⁈ Я это делаю в более солидном учебном заведении, а уж у вас-то и подавно справлюсь, — пообещал я.

— Ну, не знаю. Привыкла, что у нас все преподаватели в возрасте, никому не интересные… — произнесла она и посмотрела на меня, как городовой на подозрительного типа.

— Значит, курсистки все-таки пристают к преподавателям, — сделал я вывод. — Но ты сказала, что не будешь устраивать скандалы в кабинете директора.

— Нет, конечно, — повторил она и, глядя мне в глаза, пообещала: — Я выцарапаю этим гадинам глаза!

С директором Одесских высших женских педагогических курсов Сергеем Ильичем Богоявленским я встретился на следующее утро. Ему сорок один год. Среднего роста и сложения. Черный мешковатый костюм-тройка с черным галстуком-бабочкой и длинные темно-русые волосы и борода делают его похожим на попа-расстригу. Говорит мягко, словно опасается громко произнесенным словом обидеть собеседника. Получает он оклад в тысячу двести и восемьсот рублей столовых в год и живет в казенной квартире при курсах.

Узнав, что я буду преподавать общую химию вместо приват-доцента Лапицкого, смирено вздохнул и спросил с надеждой:

— Вы холосты?

— Нет, но не переживайте. Моя жена пообещала, что устраивать вам скандалы не будет, сама разберется, — успокоил я.

— Не уверен, что этот вариант лучше, — еще раз смирено вздохнув, произнес он.

138

Девиц оказалось легче учить. Они реже сачковали, слушали внимательно, старательно конспектировали и работали в лаборатории. Доходило до них медленнее, но оседало основательно. К тому же, я старался показывать им, где именно и в каком виде присутствует химия в их жизни на примере мыла, косметики, приготовления пищи… Разве что глазки порой строили, но это, видимо, от скуки. На первом же занятии я предупредил, что женат. На ком, не говорил, но это была та еще тайна. Трудно скрыть, если мы с Вероник по вторник, когда у меня была на курсах первая пара, приезжали вместе, а по пятницам после последней уезжали. К тому же, женщина никогда и никому не расскажет то, что надо хранить в тайне, разве что по секрету всему свету. Уверен, что уже в первый день весеннего полугодия все курсистки знали, что Вероник сочеталась светским браком с богатым профессором университета. Нравы стремительно легчали, надзор за личной жизнью учащихся ослабевал. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не метало бомбы.

В апреле вышел «Журнал Русского физико-химического общества» с моей статьей, а в следующих номерах были письма читателей с положительными отзывами. Публикация в столичном издании считается более престижной без связи с научной ценностью. В Императорском Новороссийском университете теперь никто не сомневался, что я достоин степени доктора наук по химии, хотя мой вклад в науку ничтожен, «провинциален». Впрочем, для Одессы этого было достаточно. В университете не хватало профессоров, потому что все стремились в Санкт-Петербург и Москву. Мне предлагали читать лекции по агрономии и геологии, потому что там не хватало даже приват-доцентов. Я отказался. Деньги у меня не на первом месте, а в преподаватели уже наигрался. Сказал ректору Левашову, если найдут приват-доцента для чтения лекций на Одесских высших женских педагогических курсах, с радостью уступлю.

В конце мая, когда Вероник сдавала выпускные экзамены, спустили на воду теплоход, который по предложению купца первой гильдии Бабкина назвали ее именем. До середины июня на судне закончили работы, и оно встало под погрузку зерном на греческий порт Пирей. «РОПиТ» подождал, убедился, что сварные швы не текут, после чего заложил на стапеле второе по моему проекту, но уже для себя.

Мне вполне хватало светского брака, но Вероник хотела, чтобы всё было, как у людей, поэтому в конце июня мы повезли в Кишинев ее свадебное платье. Перед отъездом я заказал поляку-переписчику новые фальшивые «Предбрачные сведения», а Вероник получила настоящие в Свято-Пантелеймоновском храме, расположенном напротив железнодорожного вокзала, в который стала ходить по моему совету с осени прошлого года. Кстати, в честь этого культового сооружения улицу Новую Рыбную два года назад переименовали в Пантелеймоновскую. Поселились мы в гостинице «Швейцарской» — символично — на втором этаже в трехкомнатном номере люкс за три рубля двадцать копеек в сутки. Там были все радости нынешнего уровня прогресса: лифт, телефон, ванная с горячей водой, унитаз. Жить у мамы Вероник не захотела — с чего бы это⁈ — хотя выходить в свадебном платье из номера, в котором до этого две недели жила с женихом, сейчас считается верхом неприличия, несмотря на то, что мы состоим в светском браке. В Российской империи он ничто без церковного.

Венчались в церкви Рождества Пресвятой Богородицы, в которой Вероник знали с детства, поэтому особо с розыском не напрягались, положились на привезенные нами «Предбрачные свидетельства». Объявили трижды о предстоящем браке, чтобы каждый, кто знает причину, мешающую этому, высказался. Таковых не нашлось. На венчании присутствовали обе старшие сестры с семьями. Стефани приехала с мужем за два дня до мероприятия, поселились на третьем этаже гостинцы «Швейцарская». Алексей Суконкин уже капитан, служит в Киеве. У них родилась дочь, но умерла через год.

Если честно, на венчании мне было скучно. Столько раз уже женился, что скоро аллергия начнется. Наблюдал за Вероник, которую переполняли эмоции. Как бы в обморок не грохнулась. Священник был стар и дряхл, с трясущимися руками. Ему бы пора на покой, но что-то, видимо, мешает. Он привычно отбубнил ритуальные фразы и, как мне показалось, вздохнул облегченно, что справился, не подвел. На выходе из церкви Вероник заплакала, наклонив голову, чтобы не заметили это. Значит, весь год не верила, что все-таки замужем. В пролетке вытерла слезы платочком, который достала непонятно откуда.

Отмечали в банкетном зале гостиницы «Швейцарская» в семейном кругу. Не потому, что мне жалко было денег. В банкетный просто не вмещалось больше, а сдать весь ресторан администрация отказалась. Заботились об остальных постояльцах.

На следующее утро дамы отправились по магазинам, а мы с капитаном Суконкиным зашли в винный погреб неподалеку от гостиницы. Вниз вела каменная лестница из двенадцати крутых ступеней. Представляю, сколько клиентов поплатилось на ней здоровьем из-за неумение пить. Внутри было так прохладно, что меня в пот бросило. Зал был разделен на две части: в правой находились большие бочки, на тонну, не меньше, положенные на бок, а в левой — шестиместные, тяжелые, дубовые, под старину, столы и скамьи. При этом помещение освещалось двумя трехламповыми люстрами. Юный половой, черноволосый и смуглолицый, одетый в чистый белый передник, сразу поставил перед нами две глиняные тарелки с нарезанным большими кусками пшеничным хлебом и тонкими — брынзы, после чего предложил по карте вин.

— Мне каберне прошлого года, — сразу сказал я.

— Давай и я попробую, чтобы знать, что тебе нравится! — иронично произнес свояк.

Вино было тяжелое, терпкое, густо насыщенное танинами, сушило нёбо и оставляло привкус черной смородины. Вообще-то, мне нравятся сладкие вина. Каберне — единственное исключение, появившееся еще в молодости, когда я не шибко разбирался в спиртных напитках. Для капитана Суконкина оно оказалось открытием.

— Надо же, какой интересный вкус! — молвил он восхищенно.

Я бы удивился, если бы было иначе. У нас ведь вкусы совпадают, особенно на женщин.

— Как служба на новом месте? — завел я разговор.

— Скучновато. Я теперь не занимаюсь оперативной работой, все больше в кабинете сижу, анализирую информацию, добытую другими, — рассказал он.

— Столыпин не собирается к вам в гости? — поинтересовался я.

— Нет, а что? — задал он встречный вопрос.

— На него будет совершенно покушение в театре, — сообщил я.

— На него уже было десять покушений! — весело отмахнулся свояк.

— Это будет последним, успешным, — предсказал я, — потому что направлять убийцу будут из дворца.

— Откуда ты знаешь⁈ — удивленно спросил он.

— Одна бабка сказала! — отшутился я. — Если будешь передавать эту информацию, на меня не ссылайся и учитывай, что знающих слишком много отправляют слишком далеко.

— Вероник рассказала Стефани, что китайская провидица открыла тебе будущее. Так это? — зашел он с другой стороны.

— Да, — признался я.

— Не поделишься со мной? — предложил он.

— Запросто! Ты все равно не поверишь! — улыбнувшись, заявил я. — Летом четырнадцатого начнется война, которую позже назовут Первой мировой. В результате нее развалятся четыре империи: Российская, Германская, Австро-Венгерская и Турецкая. В семнадцатом в России случатся сразу две революции: в феврале капиталистическая, в октябре социалистическая. Власть перейдет к рабочей партии большевиков. Начнется гражданская война, которую они выиграют, после чего национализируют все богатства страны и загонят стадо в такое стойло, в сравнение с которым крепостное право покажется раем. Так что в феврале семнадцатого, когда станешь свободен от присяги царю, которого расстреляют вскорости, собирай вещички и двигай в Швейцарию, где будем жить мы. Помогу обустроиться на новом месте.

— Ты это серьезно говоришь⁈ — как я и предполагал, не поверил капитан Суконкин.

— Серьезней не придумаешь, — ответил я. — Надеюсь, это дойдет до тебя после убийства Столыпина в киевском театре.

— Не дойдет! Не хочу и не могу даже слышать такое! — заявил он.

Да, нормальному человеку в это трудно поверить. Я вот тоже думал, что СССР будет вечен, что так и умру в тюрьме народов.

139

С нового учебного года я избавился от лекций в Одесских высших женских педагогических курсах, передав их новоиспеченному приват-доценту, защитившему весной магистерскую диссертацию, а Вероник устроилась преподавателем зоологии в частную еврейскую гимназию. Работа там не считалась государственной службой, да и деньги небольшие, поэтому соглашались только совсем уж отчаявшиеся или, как в нашем случае, скучающие богачки.

Первого сентября в киевском театре на спектакле «Сказка о царе Салтане» застрелили Петра Аркадьевича Столыпина. Оружие ему выдали в охранном отделении, потому что был их тайным агентом. По совместительству, наверное: с полуночи до полудня — революционер, а вторую половину суток — филёр или наоборот. Не знаю, сообщил что-либо своему начальству капитан Суконкин и был наказан за многиязнания или это просто совпадение, но через два месяца его отправили с повышением в должности ловить японских шпионов на острове Сахалин. Перевестись оттуда, если начальство не хочет, можно только через пять лет.

В начале зимы я нашел интересное развлечение. Раньше много раз видел воздушные шары, парящие над Одессой. Были они разноцветные, напоминали елочные игрушки. С год назад наблюдал полеты биплана — решетчатой этажерки с крыльями. Аэродром, если можно так назвать грунтовую площадку, располагался неподалеку от дачи «Отрада», на четвертой станции Большого Фонтана, возле ипподрома, на котором в дни полетов собиралась вся Одесса. В последние время появился несколько монопланов, не далеко ушедших от предыдущего летательного аппарата.

Кстати, первый аэроплан и первый полет в России случились в Одессе, благодаря купцу первой гильдии Артуру Антоновичу Ана́тра, коренному одесситу, потомку итальянского капитана. Его дед Анжело Анатра, приплывавший сюда напарусниках из Италии, решил осесть на берегу и построил несколько лодок, чтобы переправлять грузы с рейда на берег. Со временем раскрутился и стал одним из богатейших людей города. Его дело продолжили четыре сына, которые организовали компанию «Братья Анатра», занимавшуюся судоходством, экспортом-импортом, владевшую самой большой в свое время мукомольной паровой мельницей, несколькими доходными домами. Артур-Виктор, внук от старшего сына Антонио, окончил Третью Одесскую гимназию и в тысяча девятьсот третьем году, всего-то за семь лет — отделение химии в Императорском Новороссийском университете с дипломом первой степени и был оставлен сверхштатным лаборантом без содержания для подготовки к профессорскому званию. Я пересекся с ним пару раз во время неофициального обучения, когда он забегал в университет на пару минут, чтобы отметиться и поболтать. В то время это был пухлый двадцатишестилетний мажор с тщательно выбритым, не по-итальянски круглым лицом, только мощный загнутый нос выдавал национальные корни, чистенький, прилизанный, одетый дорого и вычурно, с множеством блестящих предметов на разных частях одежды и тела. Я сразу понял, что ученый-химик из него уж точно не получится, несмотря на то, что парень неглупый и с хорошими организаторскими способностями. Слишком он непоседливый, готовый заниматься сразу всем, что интересно, и ничем долго. Это Артур Антонович Анатра закупил во Франции оборудование и открыл первый в Одессе кинотеатр на Гаванной улице, организовал и принял участие в первых в России автомобильных гонках, стал соучредителем «Одесского акционерного общества автомобильного сообщения», членом правления двух банков, председателем «Новороссийского общества почтово-голубиного спорта», вице-президентом «Новороссийского общества поощрение рысистого коннозаводства», в сферу которого и входил ипподром, ставший первым аэродромом города, с которого сперва запускали воздушные шары…

Теперь он организовал первую в России школу летчиков, в которой сперва бесплатно учил военных, а с лета этого года начал набор на платные курсы для всех желающих. Цена вопроса — шестьсот рублей. Это годовое жалованье моей жены. Объявление об этом разместили, в том числе, и в газете «Одесские новости», о чем мне и рассказал редактор Балабан, когда я принес очередную рецензию на спектакль в Русском театре.

— Издатель ищет добровольца, владеющего пером, чтобы описал обучение в этой школе и впечатления от полетов. Готов оплатить половину расходов, — добавил Алексей Семенович.

И я подумал, а почему не попробовать? Что-то скучновато мне стало. Да и новая профессия не помешает. Я ведь по жизни из категории «Хочу всё знать». Отношения с высотой у меня двойственные. С одной стороны стараюсь не выходить на балкон, начиная этажа с седьмого-восьмого, из-за закона притяжения пропасти — труднопреодолимого желания сигануть, а с другой в самолетах чувствую себя превосходно. К тому же, привык, что опасно для меня море, а кому суждено утонуть, тот не погибнет при крушении аэроплана.

Обучение проходило в большом брезентовом ангаре, где стояли французские монопланы — три новые двухместные, привезенные на пароходе и собранные здесь с месяц назад, два «Антуанетт-семь» и один «Блерио» — и расположенном рядом каменном здании, где были кабинеты директора и преподавателя, большая комната с двумя тренажерами — местом пилота и рычагами и педалями для управления рулями намного меньшего размера, чем оригинальные, и аудитория с шестью школьными партами в два ряда и черной доской на стене. Впрочем, теорию почти не преподавали, потому что сами не знали. Пришлось мне вспоминать, что знал о воздухоплавании, и учить учителей и других учеников, которых в то время было еще пять, уже заканчивавших курс. Сказал, что прочитал в разных журналах, французских, английских и американских, забыл названия и куда подевал их, потому что не собирался учиться на пилота. Убедившись, что я знаю хоть что-то, преподаватель-инструктор Владимир Николаевич Хиони — двадцатидевятилетний одесский грек, невысокий, худощавый, с копкой густых волнистых черных волос на голове, широкими и длинными усами, параллельными горизонту, темно-карими глазами и оттопыренными ушами, закончивший во Франции на деньги Артура Анатры летную школу «Антуанетт» и получивший лицензию за номером двести пятьдесят (во всем мире летчиков сейчас сотен шесть) — тут же позвонил своему покровителю и сообщил об обнаружении уникального типа, университетского профессора, который знает о воздухоплавании больше, чем все вместе, с кем он когда-либо имел дело. В итоге через день, чтобы я успел изготовить наглядные пособия, мне пришлось прочитать лекцию для всех, причастных к авиашколе.

Артур Антонович Анатра прибыл на красном праворульном «роллс-ройсе». У автомобиля была черная кожаная крыша и лобовое стекло, а также переднее, боковые и заднее в двухместной кабине для пассажиров. Шоферу в кожаных шлеме, куртке и штанах, зачем-то нацепившего большие очки, защита от ветра с боков не полагалась.

Когда инструктор Хиони представил меня владельцу школы, тот узнал и удивился:

— Вы уже профессор университета⁈

Разведя руки в стороны и подняв плечи, я произнес виновато:

— Так получилось…

Он засмеялся, дружески приобнял меня за плечи и повел к зданию школы со словами:

— Друг мой, я был уверен, что вы добьетесь этого, но не ожидал, что так быстро!

В аудиторию набились все причастные к авиационной школе, пришлось даже дополнительные стулья принести и поставить в проходах и у двери. Я развесил на стене плакаты со схемами и рисунками будущих самолетов, которые вызвали наибольший интерес.

— Возможно, я буду говорить что-то, что вы уже знаете. Не перебивайте, пожалуйста, чтобы не сбился с темы. Когда закончу, отвечу на все ваши вопросы, — начал я лекцию.

Рассказал все, что знал о влияние ветра и погоды, аэродинамике, глиссаде, «коробочке» — полетах по прямоугольнику над аэродромом, о двигателях толкающих (расположенных в корме) и тянущих (спереди), КПД которых выше, и предсказал, как, по моему мнению, будут развиваться самолеты: монопланы с одним-двумя-четырьмя винтами на носу или крыльях, закрылки, элероны, киль с рулем направления и стабилизаторы с рулями высоты на хвосте, закрытые кабины пилотов, а когда поятся мощные двигатели, начнут делать из алюминия с корпусом, как в гондолах дирижаблей, и будут так же перевозить пассажиров и грузы. Мои пророчества слушали с горящими глазами. В помещении собрались люди, помешанные на воздухоплавании. К тому же, это сейчас самая модная профессия, даже круче, чем шофер.

Затем я долго отвечал на вопросы, которых было много и почти все о будущем. Настоящее не очень интересовало их. Отвечал, как умел, стараясь не забегать вперед слишком далеко, иначе сочтут трепачом. Чтобы мои слова звучали правдоподобнее, сказал, что уже летал в качестве пассажира в Париже, не уточнив, когда это было и на каком самолете. В двухпалубный «аирбас» с четырьмя турбореактивными двигателями и восьмьюстами пятьюдесятью пассажирами на борту они не поверят.

По окончанию лекции слушатели разбились на группки и продолжили обсуждение того, что услышали, а Артур Антонович Анатра подошел ко мне, похвалил и сделал щедрый жест:

— Я решил вернуть вам деньги за обучение. Вы заплатили своей лекцией. Это лучшее, что я слышал об авиации за все время!

— Для меня триста рублей тоже не проблема, — попробовал отказаться я. — Вторую половину заплатила редакция газеты «Одесские новости», как гонорар за цикл статей о вашей школе, обучении в ней.

— Так вы будете еще и продвигать воздухоплавание в народ⁈ Тогда с вас ни копейки! Завтра же вам вернут всё! — решил он.

140

Когда я приехал на занятие, разминувшись по пути с электрическим трамваем, который с прошлого года начал ходить и мимо дачи «Отрада», начальник школы Харлампий Федорович Стаматьев, подполковник, заместитель командира Одесского батальона морской пехоты, вручил мне три «катеньки» от господина Анатра. Я не стал выпендриваться, взял их.

Мы перекинулись с подполковником парой слов. Я сообщил, что являюсь прапорщиком артиллерии в запасе, отслужив год вольноопределяющимся, чем значительно повысил свой статус в его глазах и еще трех офицеров, заканчивавших курс обучения. Они все служили в разных воинских подразделениях, размещенных в городе и окрестностях. Написали рапорта о желании освоить новую военную профессию, и им дали разрешение отсутствовать на службе пять месяцев с сохранением зарплаты и зачетом выслуги. Сейчас офицер может взять отпуск только на месяц раз в год или на два раз в два года. При более продолжительной отлучке, которая возможна по разным причинам, деньги не платят, выслуга не идет, должность отдают другому, и по возвращению надо будет ждать, когда освободится такая же.

День выдался холодноватый, но с легким ветром, поэтому курсантам разрешили полетать. Из ангара выкатили «брелио-11» версии два-бис и два «антуанетт-7».

Первый был более старой моделью. Размах крыльев с деревянной, обтянутой снизу тканью, покрытой лаком, из-за чего имела желтоватый цвет, и длина были почти одинаковыми — около семи метров. Каркас прямоугольного сечения из сосны. Обшита фанерой только передняя часть, где установлена стальная моторама с семицилиндровым звездообразным двигателем мощностью пятьдесят лошадиных сил, двулопастным винтом длиной два метра тридцать сантиметров и шасси с двумя колесами. В хвостовой части только костыль. За двигателем располагались баки с топливом и касторовым маслом, а за ними два кресла рядом для пилота (справа) и пассажира. Рулем высоты управляли с помощью длинной рукоятки, рулями направления — педалями, поперечное управление — специальной рукояткой, изгибавшей задние части крыльев одновременно в разные стороны — вверх-вниз (гошение), двигателем — простой дроссель, регулировавший подачу топлива. В кабине установлены спидометр, тахометр и авиагоризонт. Разгонялся в воздухе километров до восьмидесяти. Из-за расположения сидений в ряд его использовали для натаски начинающих учеников.

«Антуанетт-7» более свежая модель и при этом более медленная. Длина одиннадцать с половиной метров, размах крыльев двенадцать и восемь. Корпус почти треугольного сечения, полностью обшитый фанерой. Двигатель восьмицилиндровый V-образный мощностью тоже пятьдесят лошадей, но разгоняющий всего километров до семидесяти. Управление похожее, приборы те же. Хотя сидений два, расположенных одно за другим, летают по одному, потому что с пассажиром плохо отрывается от земли, только против сильного ветра, и набирает высоту.

Пилоты в кожаных шлемах, куртках и очках. Шиком считаются пошитые в Швеции. Там знают толк в сильных сырых ветрах. На мне такие же, только новенькие, купленные сразу после зачисления в школу и сегодня надетые впервые. На шее длинный шарф. Это не понты, а суровая необходимость, потому что время от времени надо вытирать очки, которые заляпывают капли масла, топлива и прочая грязь. Касторовое масло создавало и второе неудобство. При продолжительном полете оно срабатывало, как слабительное. Так что пилот, выпрыгивавший из только остановившегося аэроплана и рысью скакавший к ближнему сортиру, снимая на бегу штаны — суровая реальность.

— Слетаем? — спросил меня инструктор Хиони.

— Запросто! — согласился я.

Я занял место справа и на уровне вдруг ожившего инстинкта поискал, как в автомобиле, ремень безопасности, но не нашел.

— Мы не пристегиваемся, — проинформировал, догадавшись, пилот.

— Трусливые французы требовали, — произнес я в оправдание.

Двигатель запускался вручную в прямом смысле слова.

— От винта! — предупредил один из учеников и резко толкнул лопасть винта, успев убрать руку, когда он завертелся. Два техника придержали хвост, не давая аэроплану двигаться, дожидаясь, когда двигатель прогреется, и отпустив, когда пилот добавил оборотов и махнул рукой. «Брелио-11» покатился по земле, подскакивая на кочках, причем, как мне показалось, по очереди то левым, то правым колесом. Я увидел, как инструктор Хиони потянул на себя рукоятку управления рулями высоты, и вскоре аэроплан перестало трясти, потому что незаметно оторвался от земли. Набирали высоту медленно, неохотно. Я понимал, что уже летим, но земля была очень близко. Это был самый неприятный момент полета.

Постепенно мы поднялись выше, и я успокоился. В лицо дул холодный ветер, малость обжигая. Такое впечатление, что едешь на мотоцикле. Благодаря очкам, глаза не слезились, и я принялся рассматривать Одессу с высоты. Совершено другой город. Найдя знакомый ориентир — Пантелеймоновский храм, определил дачу «Отрада», но дом со своей квартирой вычленить не смог.

— Попробуешь поработать рулем высоты? — крикнул мне пилот Хиони.

— Да! — кивнув, крикнул я в ответ.

Рукоять была тугая. Наверное, специально сделали такой, чтобы не совершали резких движений. На самолете, как и на судне, между поворотом руля и началом действия есть временной лаг, к которому надо привыкнуть. Неопытные, не заметив мгновенную реакцию, продолжают перекладывать руль, а потом, поняв ошибку, в обратную сторону так же круто, совершая вторую. У меня был навык, поэтому медленно снизился, поднялся, снизился. Мы закончили полет по кругу, направились в сторону «аэродрома». Инструктор, протерев за это время очки, дал понять, что дальше сам, повел аэроплан на посадку. Сели сравнительно мягко, хотя рессор на шасси нет, подпрыгнув пару раз. Аэроплан, теряя скорость, потому что обороты были сбавлены до минимума, покатился к брезентовому ангару, где стояли зрители.

Полет бы коротким, касторка не успела накопить нужный эффект, поэтому оба, выбравшись из кабины, не рванули к деревянной будке сортира.

— Как слетали? — спросил подполковник Стаматьев.

— Нормально. Видно, что не первый раз, имеет навыки, — доложил пилот Хиони.

— Это хорошо! — похвалил начальник школы.

Вернувшись домой, я написал под своим именем восторженную статью о полете на аэроплане, как будто это первый в моей жизни. Впрочем, на таком примитиве, действительно, раньше не летал.

141

В начале февраля я вернулся к преподаванию в Одесских высших женских педагогических курсах, потому что приват-доцент неосмотрительно пожалел и откликнулся на домогательства несчастной некрасивой курсистки, но жениться, подлец, не захотел. Мамаши девицы пришла к директору и… с начала февраля общую химию опять преподаю я. Директор Богоявленский на этот раз вздохнул облегченно.

— Ваша супруга была прилежной, воспитанной курсисткой, — объяснил он.

Не стал его разубеждать, посвящать в семенную хронику.

Девицы не приставали ко мне. Может, потому, что знали, на ком женат, может, считали, что у меня и без них хватает воздыхательниц, потому что богат и еще пилот. Статьи в газете «Одесские новости» о воздухоплавательной школе сделали меня популярным во всем городе. Даже новый градоначальник Иван Васильевич Сосновский соизволил прислать мне приглашение на пасхальный обед в воскресенье двадцать пятого марта.

Мы познакомились на строительстве новой воздухоплавательной школы. Артур Антонович Анатра в январе частично выкупил, частично получил в дар от города по распоряжению императора Николая Второго большой участок земли рядом со стрельбищем, которое я посещал по выходным, и начал строить там каменные ангары, учебные и жилые здания, каменно-деревянную смотровую вышку пятнадцатиметровой высоты. Аэродрому дали название «Школьный» в честь воздухоплавательной школы. Насколько я помню, он сохранится, и рядом будет жилой микрорайон с таким же названием. В начале марта туда перегнали два аэроплана «антуанетт-7», на которых к тому времени летал и я. Сорокачетырехлетний градоначальник Сосновский, приехавший посмотреть, как идут дела, был высок ростом и крепок телом, с бравыми, гусарскими усами, и в мундире чиновника смотрелся кадровым военным, хотя закончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Впечатление немного портили пенсне и странная походка. Сосновский болен радикулитом, поэтому и оставил пост архангельского губернатора, перевелся с понижением в Одессу, чтобы лечиться грязями в Куяльнике.

Вероник сразу начала подготовку к визиту, заказав новое платье, шляпу и туфли. Все эти дни я скрывался в кабинете, чтобы не слышать жалобы на бестолковую портниху, шляпницу, сапожника. Все трое счастливо улыбались, когда я приехал оплачивать работу.

Метров за сто до двухэтажного дома градоначальника на Дерибасовской уже стояли кареты, ожидавшие отправившихся на поклон господ. Павлин высадил нас напротив парадного входа, который охраняли два полицейских при карабинах и шашках, и отправился искать свободное место.

В вестибюле слуги приняли верхнюю одежду, а потом мажордом в белом парике, ярко-красной с золотом ливрее и белых, обтягивающих панталонах спросил мое имя и должность и, открыв дверь в гостиную, громко объявил:

— Коллежский советник, экстраординарный профессор (имярек) с супругой!

Мы троекратно полобызались с градоначальником и его супругой Любовью Семеновной, приятной женщиной, довольно рослой, крупноватой для своего пола, одетой в фиолетовое платье с красными треугольными вставками спереди, одна до пояса, а вторая ниже, соприкасавшимися острыми углами, которая была на четырнадцать лет моложе и при этом во втором браке. Он сообщил жене, что я еще и будущий пилот, после чего Любовь Семеновна простила мне красавицу-жену. Мы отправились дальше, к гостям, разодетым в мундиры с орденами и обвешанным драгоценностями, целуясь, с кем попало. Правда, чаще прикладывались к розовым щечкам моей жены, которая прямо таки лучилась от счастья, что попала в высший свет города.

Я взял бокал шампанского у официанта в белом парике, красной ливрее и белых панталонах, и встал у стены, чисто по-научному исследуя эту ярмарку тщеславия. В отличие от жены, мне от них ничего не надо, даже внимания, поэтому и не суетился. Меня тоже разглядывали ненавязчиво. Я новый фаворит новой метлы в довольно высоком для своего возраста чине. Чем черт, то есть градоначальник, не шутит! Завтра запросто могу занять кабинет кого-нибудь из них. Надо присмотреться, найти слабое место.

Этим мелким интриганам даже в голову не приходит, что более ушлые игроки, англосаксы, уже сколотили Тройственный союз с Россией и Францией, чтобы натравить их на усиливающегося конкурента Германию и одним махом ослабить и врага, и союзников. Через пять лет от всего, в чем и ради чего они жили, накроет военно-политическое цунами и утащит за собой на дно, выкинув потом на разные берега, кого живым, а кого не очень.

Не то, чтобы я переоценивал императорскую Россию, не видел изъянов, которых было слишком много даже для такой большой страны, но это пока что лучшая ее версия из тех, в каких я успел побывать. Может быть, я тоже во время скитаний по эпохам (или родился таким?) стал манкуртом, человеком будущего, как уверяли в двадцать первом веке, который вне семьи, национальности, страны, религии — чистейший индивидуалист, думающий только о себе, конечная точка развития, после чего устремившая резко вверх гипербола должна рухнуть к горизонтальной оси, к небольшой сплоченной стае-семье, выживающей охотой и собирательством, где абсолютно всё общее. Именно поэтому переходное положение России на пути к чистейшему капитализму устраивает меня больше всего. Умному человеку сейчас не надо подаваться в подлецы или бандиты, чтобы нормально устроиться. Здесь всё еще строго блюдется такое абстрактное и потому хрупкое понятие, как честь, поэтому высший и средний классы живут очень хорошо, да и низший, кто умеет работать и не пьянствует, тоже. Скоро Россия сделает рывок в сторону индивидуализма, отказавшись от собственности, национальности, религии и даже самой себя, точнее, подменив эти понятия суррогатами — и окажется на противоположной стороне, где все будут неразличимыми частичками большого стада, одинаково бедными и бесправными, нахваливающими то, чего не имеют, и даже господа станут рабами своих рабов.

142

Через три дня после Пасхи я досрочно окончил курс обучения в Одесской школе воздухоплавания, сдав выпускной экзамен — самостоятельно взлетел на «Антуанетт-семь», поднялся на высоту метров пятьсот, после чего сделал «восьмерку» и, медленно снижаясь, три большие «коробочки», а потом благополучно и плавно приземлился, пробыв в воздухе тридцать четыре минуты. В сортир не побежал, потому что в двигателе использовалось масло, изготовленное из мазута по технологии, разработанной мной, если так можно назвать воспоминания о будущем.

Я задумался над этой проблемой сразу, когда столкнулся с ней. У касторового был еще один, более значимый недостаток — загрязняло движок нагаром и смолистыми отложениями, из-за этого приходилось через каждые восемь-десять часов полета разбирать и чистить двигатель. Я уговорил компаньонов соорудить на заводе небольшую установку по вакуумной дистилляции мазута. Сырья оставалось много на нефтеперегонных заводах, как малоиспользуемого остатка. В итоге мы из мазута получали моторное масло и гудрон. Последний использовался для изготовления асфальта, облагородив внутренний двор и прилегающие улицы. Моторное масло очищали концентрированной серной кислотой, остатки которой нейтрализовали щелочью. В результате получалось чистенькое, янтарного цвета, достаточно вязкое и при этом намного меньше загрязнявшее двигатель. Стали использовать его на своих судах и продавать в аэроклуб со значительной скидкой, чем облегчали жизнь мотористов в разы. Они с тех пор сперва делали для меня, а потом для остальных учеников. Зато с владельцев автомобилей и мотоциклов, которые быстро оценили новый продукт, мы драли три шкуры, компенсируя предыдущие потери.

Заодно я послал статью со схемой установки и описанием процесса изготовления моторного масла в «Журнал Русского физико-химического общества». Главный редактор Фаворский сообщил письмом, что статья очень интересная и полезная для общества, поэтому будет опубликована в майском номере. Еще он поинтересовался, не ли у меня желания перейти в Санкт-Петербургский университет, когда на отделении химии появится свободная вакансия ординарного профессора? О таком предложении мечтают многие, даже ординарные профессора из других высших учебных заведений. Если бы не знал, что через два года начнется Первая мировая война, принял бы предложение с криком «ура!». Я написал, что это большая честь для меня, но сырой и холодный климат столицы вреден для моего здоровья. Такой отказ уж точно не сочтут обидным.

О получении лестного приглашения рассказал Вероник и коллегам. Первая взвизгнула от радости, а потом пригорюнилась, когда я объяснил, что свободные вакансии появляются в Санкт-Петербургском университете раз лет в десять. К тому времени мы будет жить в Швейцарии. Коллеги, наверное, позавидовали молодому и шустрому, но вида не подали. Кто-то из них поделился этой новостью с ректором Левашовым.

Однажды мы пересеклись с Сергеем Васильевичем в коридоре учебного корпуса, и он тоном обиженной девицы, заподозрившей ухажёра в неверности, поинтересовался:

— До меня дошли слухи, что вас переманивают в Санкт-Петербургский университет. Так ли это?

— Да, но я пока не принял решение, — сказал ему не всю правду, чтобы больше ценил.

— И не делайте это. Заслуженный профессор Клименко сказал мне, что ему уже трудно служить, годы берут свое, поэтому по окончанию весеннего полугодия уйдет в отставку. К тому времени у вас уже будут необходимые два года стажа в должности экстраординарного профессора, поэтому займете освободившееся место ординарного, — сделал ректор щедрое предложение.

Положительное решение экзаменационной комиссии авиашколы было отослано в Санкт-Петербург в представительство Международной воздухоплавательской федерации «Императорский Всероссийский аэроклуб». Почти через два месяца мне вручат присланный из столицы синий, картонный, складывающийся сертификат соответствия, внутри на правой стороне которого моя погрудная фотография, печать, захватывающая левый нижний угол ее, и левее «Подпись пилота» (мои каракули), а справа шапка с названием МВФ «сим удостоверяющей, что (имярек), родившийся в гор. Одесса в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году, православный, получил звание пилота-авиатора, дата, подписи председателя и секретаря, номер шестьдесят два».

Я заказал на вечер трактир «Неклюдов и сыновья», расположенный неподалеку от старой школы, куда приглашу всех, причастных к воздухоплаванию. Шампанского выставил столько, что потолок был весь в отметинах от пробок. Народ потребовал чего-нибудь покрепче — и получил коньяк и водку. К ночи я убедился, что рожденный летать умеет ползать.

Не обошлось без мордобоя. В трактир затесался некто Уточкин Сергей Исаевич, тридцатишестилетний тип плотного сложения с темно-русыми волосами, зачесанными на пробор посередине, и четырехугольным туповатым лицом с трехдневной щетиной. Он вертелся возле школы, выпрашивая разрешение полетать на халяву или деньги на наркоту, но ему отказывали, потому что был негативом Артура Анатры. Если бизнесмен добивался во всем успеха, то Уточкин, тоже занимаясь десятком дел сразу, перепробовал себя во всех видах спорта, побывав велосипедистом, мотоциклистом, автомобилистом, полетав на воздушном шаре и одним из первых в России на аэроплане, причем два года назад был очень популярен, устраивая чёсы по стране, где собирал деньги с любопытных, взлетая на несколько минут, вместо трех-пяти заявленных продолжительных полетов с пассажиром, ни в чем не добиваясь успеха, всегда оказываясь вторым, третьим и т. д., но при этом выпендривался, как первый. В придачу разбил два аэроплана, сильно покалечился и подсел на кокаин и гашиш. Уточкин был из тех, кто живет, чтобы находиться в центре внимания любой ценой, платить которую обязаны другие. Его жалели, как бывшего коллегу, подавали на выпивку и наркотики, но к аэропланам не подпускали. Вот и на моей вечеринке он, напившись, начал орать, что самый лучший в мире пилот, и оскорблять других матерно. Сперва пытались угомонить его по-хорошему, а потом наши техники и мотористы, ребята простые и обожающие инструкторов и учеников школы, вломили горе-пилоту от души и вышвырнули на улицу. Очередной его полет закончился падением мордой в грязь. Днем изрядно лил дождь, словно знал, что надо подготовить посадочную полосу для такой неординарной личности.

143

В прошлом году министр народного просвещения Кассо Лев Аристархович выдвинул идею проводить защиту диссертаций в заграничных университетах: Берлинском, Карлсруэйском, Тюбингенском и Парижском. Это при том, что иностранцы признавали, что даже российские магистерские на уровне или выше тамошних докторских. Император в этом году подписал данный указ. Не знаю, чем руководствовались эти болваны, но явно не заботой об отечественной науке. В итоге деньги потекли на содержание иностранной профессуры, которая не шибко заинтересована в увеличении количества конкурентов. В российских университетах и так не хватало преподавателей, а по мере убытия старых кадров недостача будет увеличиваться.

Ректор Левашов не обманул. Перед началом осеннего полугодия я был переведен в ординарные профессора. Теперь у меня пятый ранг, статский советник. Для моего возраста это прекрасный карьерный рост. Буду получать оклад в две тысячи четыреста рублей, квартирные и столовые по три сотни и за чтение лекций в университете и на Одесским высших женских педагогических курсах. К большому моему удивлению, в этом году традиция была нарушена, никто из приват-доцентов, как женатые, так и холостые, не захотел нарываться на неизбежные неприятности. Молодой мужчина в окружении толпы одиноких девиц обречен. Это я стар душой, мне не опасно. С учетом зарплаты заведующего лабораторией и литературных гонораров я перестал жить в минус. Доходы значительно перекрывают расходы, несмотря на старания жены.

До конца года компания «Одесский целлулоид» полностью погасила все кредиты, которые брала на постройку судна и цеха с оборудованием для производства моторного масла. Купец первой гильдии Бабкин хотел заказать еще один теплоход, но стапель был занят. Я посоветовал не напрягаться, подождать, когда накопится нужная сумма, чтобы не кормить банки. Уже начал готовиться к продаже своей части бизнеса, а отсутствие долгов приятно смотрится в отчетности и положительно влияет на цену компании.

В мае месяце написал в швейцарский банк «Ломбар Одье и Ко», поинтересовался, как обстоят дела у «Женевской строительной компании»? Сообщили, что финансовая отчетность у нее хорошая. Чтобы была еще лучше, я перевел деньги на строительство особняка и уведомил, что надо закончить до пятого июня следующего года

Отпуск мы с Вероник провели в Одессе. Последнее мирное лето. Купались и загорали на пляже, ездили в гости к Бабкиным на дачу в Куяльнике, моя жена смотрела все фильмы, которые показывали в расплодившихся электротеатрах, как сейчас называют кинотеатры. Они стали продолжительнее, «сюжетнее». Даже мультфильмы появились. В том числе российский «Прекрасная Люканида или Война рогачей с усачами». Я его уже видел лет восемьдесят вперед, поэтому, забывшись, посоветовал жене посмотреть.

— Откуда ты знаешь, что хороший⁈ — удивилась она.

— Редактор «Одесских новостей» благожелательно отзывался о нем, просил написать, — соврал я.

В наказание за длинный язык пришлось сходить вместе с ней в электротеатр и сотворить положительную рецензию, хотя с высоты двадцать первого века выглядел мультик примитивненько.

В начале зимы я сообщил компаньонам, что хочу продать свою долю бизнеса и в следующем году перебраться на постоянное жительство в Швейцарию. Новость эта их не сильно удивила, потому что и раньше давал понять, что собираюсь покинуть Россию. Купец первой гильдии Бабкин тоже хотел завязать с химическим производством и сосредоточиться на экспорте зерна и другой сельскохозяйственной продукции. Он надеялся получить свою долю нашими теплоходами и заказать еще пару сухогрузов. Не стал его предупреждать, что следующим летом турки вступят в войну на стороне немцев и перекроют проливы, из-за чего Одесса окажется отрезанной от рынков сбыта зерна, как и директора Шютца о том, что через год хлопок придется возить по суше из Средней Азии, поэтому станет намного дороже. Если узнают это, могут повести себя не так, как мне хочется. Цена на завод уж точно обрушится.

Устраивающий всех выход нашел Матиас Карлович Шютц. Он связался со своим бывшим работодателем Бродским, который Александр Абрамович, владелец «Завода анонимного общества химических продуктов и маслобоен», расположенного неподалеку от «Одесского целлулоида». Года три назад, увидев, как мы стремительно растем и богатеем, конкурент предлагал нам продать завод за четыреста тысяч рублей. Тогда мы отказались. Теперь, в конце января тысяча девятьсот четырнадцатого года, сговорились за полмиллиона без учета транспортно — логистического подразделения, которое оценили в двести пятьдесят тысяч и выделили Матвею Яковлевичу Бабкину. Я свою долю забрал деньгами, сразу переведенными на счет в швейцарском банке «Ломбар Одье и Ко», а Матиас Карлович Шютц стал совладельцем и директором «Завода анонимного общества химических продуктов и маслобоен», увеличившегося за счет «Одесского целлулоида». Все были счастливы, потому что не все знали, что ждет впереди.

Первого мая я съездил к портному Вайсману и заказал парадную и полевую офицерскую форму, потребовав, чтобы все было готово к концу месяца.

— Хотите поступить на военную службу⁈ — удивился он.

— Нет, но призовут, — сказал я.

— Думаете, начнется? — с сомнением спросил портной,

— Уверен. В ближайшие годы у вас будет много заказов, а потом еще больше неприятностей, — напророчил я.

На следующий день подал прошение об увольнении со службы по причине отъезда заграницу новому ректору Кишенскому Дмитрию Павловичу, профессору патологической анатомии, занявшему это место потому, что Левашова избрали депутатом Государственной думы. Сказал, что хочу поездить по миру, посмотреть, как развивается химическая промышленность в других странах, послушать лекции известных химиков, и пообещал, что вернусь, когда удовлетворю здоровое любопытство. Он не обрадовался, но и не сильно огорчился. Не в Императорский Санкт-Петербургский университет ведь сбегаю.

144

Распродав все лишнее имущество и запаковав все нужное, отправились в Женеву пятого июня. Вместе со мной и Вероник, которая была на четвертом месяце беременности, поехали ее мама Светлана Владимировна Соколова и служанка Глаша, она же Глафира Ивановна Никоненко. Мне пришлось долго уговаривать тещу, которая не хотела уезжать надолго заграницу. Додавил тем, что, если не поедет, ее младшая дочь-любимица будет рожать одна в чужой стране, среди незнакомых людей, и пообещал, что через год вернется домой. Я не собирался надолго задерживаться на войне. Посмотрю, как сейчас сражаются, и при первом же удобном случае свалю через Румынию, Грецию. Заодно теща оставит свой дом старшей дочери, которая снимает квартиру, поможет Антиохиным накопить на собственное жилье.

В Санкт-Петербурге переночевали в гостинце «Большая северная», чтобы с таким большим багажом не носиться стремглав с вокзала на вокзал. В субботу утром заняли два соседних двухместных купе в вагоне первого класса «Северного экспресса» и продолжили путь. В Париже сразу переехали на Лионский вокзал и там дождались ночного поезда. Утром пересели на следующий в Женеву, где поселились в гостинице «Англетер», отправив большую часть привезенного барахла сразу в особняк, разместив пока в гараже.

Выглядело наше новое жилье не так красиво, как на эскизах. Зато было свое, а не арендованное. Жена с тещей неделю носились по магазинам Женевы, подбирая обои, мебель, разные мелочи. Из них мигом улетучилось раздражение, накопившееся за время путешествия. Гнездование — процесс увлекательный для дам.

Гаражи пока будут пустовать. Вероник боится ездить на машинах, а уж управлять самой — и подавно. Нанимать шофера не имело особого смысла. В Женеве все рядом, доедет на извозчике, которых здесь хватает. Гражданство тоже решил пока не получать, чтобы не платить налоги, которые здесь больше, чем в России. Хватит им налога в полпроцента на земельный участок и теперь дом на нем.

Квартиру над гаражами заняла бездетная семейная пара Кистлеров. Муж Рафаэль — плотный коротконогий молчаливый мужчина с черными волнистыми волосами и насупленными густыми бровями — был поваром, довольно таки хорошим, а жена Лу — тоже плотная и коротконогая, но блондинка, общительная не в меру, как по мне, хотя Вероник это нравилось — работала служанкой. Они перебрались в Женеву, чтобы накопить денег на собственный трактир. Глаша была повышена до гувернантки. Нанял заодно и приходящего раз в неделю садовника, чтобы ухаживал за двумя яблонями, двумя грушами, сливой, вишней, кустами крыжовника, черной, красной и белой смородины, грядкой земляники и большим количеством роз и других цветов, которые были посажены еще во время строительства, до нашего приезда.

Одновременно с домом я занимался нашими финансовыми делами. На часть переведенных зимой денег еще тогда были куплены по моему распоряжению облигации кантона Женева на двести тысяч франков, чтобы дохода от них и приобретенных ранее хватало на приличную жизнь. Деньги будут переводиться на банковский счет Вероник. Большую часть остальных вложил в строящую гидроэлектростанцию на реке Рона. Закончат ее не скоро, но мне спешить некуда. Промышленность Швейцарии будет расти, электричества потребуется много, предприятие будет прибыльным. На всякий случай написал завещание. Если пропаду без вести, через три года наследниками станут жена и ребенок, родившийся до конца этого года.

Как-то утром с Вероник и Глашей поехал на извозчике по магазинам. Мне надо было в один, а жене во все, какие попадутся по пути, поэтому расстался с ними возле оружейного, сказав, что сразу вернусь домой, пусть добираются сами. Хозяином и продавцом в магазине был сухощавый подтянутый мужчина лет пятидесяти трех с черными, гладкими, коротко стриженными волосами, седыми на висках, голубыми глазами и длинноватым носом, под которым были тонкие усы, визуально увеличивавшие верхнюю губу, такую узкую, что еле заметна. Костюм-тройка смотрелся на нем, как военная форма. Может быть, бывший офицер, а может быть, выправка осталась с тех времен, когда служил в армии. В Швейцарии обязательная воинская повинность, но можно закосить официально, платя три процента от дохода в возрасте от двадцати до тридцати лет. Бедные такими деньгами не швыряются, поэтому предпочитают отслужить пять месяцев, а потом до тридцати лет раз в два года переподготовиться в течение трех недель, даже если со здоровьем не все в порядке.

Я приехал зарядить ружейные патроны для охоты на уток, которых можно отстреливать в определенных местах в четко указанные сроки без ограничений по количеству. Вот я и настрелял столько, что половину добычи раздал соседям и случайным прохожим. Набивать патроны самому было влом. Мне сказали, что это можно сделать в любом оружейном магазине, оплатив заряды и работу. Я привез патронташ с двадцатью четырьмя латунными гильзами.

— По франку за патрон, две дюжины за двадцать два, — назвал цену продавец. — Будут готовы через три часа.

Я заплатил, сказал, что заеду завтра, и решил посмотреть, что еще есть в продаже. В первую очередь меня интересовали снасти для рыбалки. Ловить рыбу удочками можно в любом месте, где не мешаешь другим, что в озере, что на реке, и в любое время, кроме мая месяца, когда здесь нерест. Я прошел вдоль витрины, где под стеклом лежали крючки, поплавки, грузила, леска из шелка с добавлением смол и еще чего-то, что производители держат в секрете. Нейлоновых пока нет, как и самого нейлона. Ничего интересного не увидел, пока не дошел до последней секции, самой большой. Там лежали оптические приборы: лупы, монокуляры, бинокли, перископы, дальномеры и даже артиллерийская буссоль. Попросил показать мне восьмикратный бинокль, дальномер и буссоль. Все оказались производства немецкой фирмы «Карл Цейс Йена». Ее продукция в Российской империи и не только считается самой крутой. Купил без раздумий, выписав чек на банк «Ломбар Одье и Ко». Сделал на всякий случай чековую книжку на три тысячи франков. Мало ли куда судьба занесет⁈

— Месье — офицер-артиллерист? — поинтересовался продавец, запаковывая покупки.

— Лейтенант резерва, — ответил я.

— Я тоже служил в артиллерии, — сообщил он, не уточнив звание.

Вернувшись домой, я оставил оптические приборы в гостиной на столе, потому что в моем кабинете горничная Лу делала приборку, и, развязывав на ходу галстук и сняв пиджак, поднялся по деревянной лестнице с массивными перилами на резных столбиках на второй этаж. Проходя мимо спальни тещи, увидел ее стоящей у окна. Светлана Владимировна была в тонком платье, белом с мелкими желтыми цветочками. Ткань просвечивалась, хорошо было видно тело, стройное, с полноватой задницей рожавшей женщины. В последнее время Вероник потеряла интерес к любовным утехам, поэтому силуэт у окна показался мне предельно сексуальным. Теща повернулась в самый последний момент. Встретившись со мной взглядом, сразу опустила глаза и тихо пискнула, когда сильно сдавил ее, обняв. На поцелуй отозвалась, не ломаясь, и, поваленная на кровать, сама подобрала подол платья. Нижнее белье отсутствовало. Влагалище было сухим, поэтому завелась не сразу, а потом левой рукой закрыла рот, чтобы приглушить стоны, а правой вцепилась в мою левую ягодицу, царапая ее, когда кончала бурно, резко дергаясь всем телом.

Отдышавшись, я перевалился с нее на темно-красное покрывало, которым была застелена кровать. Теща лежала с закрытыми глазами и размякшим от счастья лицом. К покрасневшему, влажному от пота лбу прилипла светлая прядь волос. Как догадываюсь, для нее важнее было не полученное удовольствие, а то, что интересна, как она думает, молодому мужчине. Значит, не все потеряно…

— Уходи, — тихо попросила теща.

Я чмокнул ее в щеку, поднял с темно-красного деревянного пола темно-серый пиджак и синий в красную полоску галстук и пошел в туалет.

Вероник сразу догадалась, что произошло. Ничего не говорила, просто показывала мне всем своим видом, что знает. С мамой не общалась, потому что та сказалась больной и ни на обед, ни на ужин не вышла. Когда легли спать, жена начала ласкаться.

Поцеловав ее в губы, сказал:

— Я люблю тебя! — и добавил: — Отдыхай, думай только о ребенке.

Вероник расслабилась, легла на спину, тесно прижавшись и взяв меня за руку.

7

145

Пятнадцатого июня, в годовщину битвы на Косовом поле, сербский гимназист Гаврило Принцип застрелил в Сараево наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену. Молодого дурака, как обычно, использовали старые негодяи — офицеры Генерального штаба Сербии, которых, как догадываюсь, настропалили англичане. Я помнил, что примерно через месяц после этого события начнется Первая мировая война. Сперва Австро-Венгрия нападет на Сербию, за которую подпишется Россия — и понесется. В кои-то веки в результате этой война будут наказаны и те, кто ее развязал, лишатся тронов, а кто-то и жизни. В выигрыше будут англичане, которые с минимальными потерями отсидятся на своем острове и продолжат грабить большую часть планеты до Второй мировой войны.

Я провел в кругу семьи и хлопотах еще две недели, после чего двинулся в Россию. Что во Франции, что в Германии, что в России было спокойно. Все, с кем бы я ни разговаривал, уверены, что ничего серьезного не произойдет. Немецкие пограничники были все так же вежливы с пассажирами первого класса «Восточного экспресса». Их русские коллеги даже не заглянули в мое купе, пообщались с проводником, который показал им мой заграничный паспорт нового образца, которые ввели с позапрошлого года. Там, кроме всего прочего, указано, что я ординарный профессор, а значит человек благонадежный.

Павлин встретил меня на вокзале, отвез на дачу «Отрада». Квартира оплачена до конца лета. Она казалась пустой, потому что остались только вещи арендодателя. На том месте, где стоял сейф, более светлое пятно на полу. Сейчас он в офисе управляющего дачей.

Пятнадцатого июля Австро-Венгерская объявила войну Сербии. На следующий день Российская империя начала мобилизацию в пограничных территориях с Австро-Венгрией, чтобы защитить братский народ. Семнадцатого июля будет объявлена всеобщая мобилизация, а девятнадцатого Германии объявит войну России.

Полковник Старуков принял меня сразу, как только из кабинета вышли два капитана.

— Я помню про пари! Вот уж не думал, что такой молодой человек окажется дальновиднее меня! — признался он. — Назначайте время и место, где угощу вас шампанским.

— Выпьем его после победы, Пришел не за этим, а чтобы доложить, что готов приступить к службе, — проинформировал я.

— Так вы же теперь профессор, призыву не подлежите, — возразил он.

— Освобожден от должности по собственному желанию, — сообщил я и добавил высокопарно: — Хочу послужить родине в трудную годину.

— Что ж, не могу вам мешать исполнить свой долг! Сейчас прикажу, чтобы вам выписали повестку на сегодня. Пойдете с ней в бухгалтерию, получите триста рублей на обмундирование, — торжественно произнес полковник. — Если не успеете пошить за месяц — сейчас, говорят, везде такие очереди! — зайдите ко мне, продлю срок подготовки.

— У меня уже все готово. Могу завтра прибыть в часть, — доложил я.

— Бог мой! Да с такими орлами нам не страшен никакой враг! — умиленно молвил он.

Затем я поехал в редакцию газеты «Одесские новости». Балабан Алексей Семенович очень удивился моему появлению, потому что был в курсе, что я вместе с семьей уехал на постоянно место жительства в Швейцарию.

— Почему вернулись? — поинтересовался он.

— Война, а я офицер резерва, — ответил ему.

— Ой, как хорошо! — обрадовался редактор. — Будете нашим фронтовым корреспондентом, по возможности присылать статьи о боевых действиях. Что можно, конечно.

— Наверняка будет введена цензура, так что то, что не можно все равно не пропустят, — предупредил я и подсказал: — Назовете рубрику «Письма с фронта».

— Точно! — воскликнул он и пообещал, что договорится с главным редактором, чтобы мне увеличили гонорар.

Мы договорились, что деньги будут переводить на мой счет в банк «Лионский кредит», откуда их перешлют в швейцарский «Ломбар Одье и Ко». Несмотря на войну, движение денег, людей и почты не приостановилось.

Заодно отдал редактору статью о романе Марселя Пруста «По направлению к Свану», вышедшем в прошлом году за счет автора и прочитанном мной еще и в оригинале, причем смена языка не повлияла на мое мнение. Ни одно издательство не рискнуло вложиться в этот опус. Автор потратит много денег и усилий и всё-таки внушит многим, что является талантливым модернистом, непонятным быдлу. А кто хочет быть причисленным к быдлу⁈ Я назвал статью «Кружева из пустоты» и предсказал, что скоро художников в искусстве сильно потеснят жонглеры словами, нотами, красками, кинокадрами…

146

В Четвертом стрелковом артиллерийском дивизионе уже три года новый начальник полковник Агапеев. Ему сорок шесть лет. Высок, плотно сложен. Лицо округлое, типично славянское. Волосы подстрижены, как будут говорить в годы моей юности, под полубокс. Кончики усов лихо загнуты вверх. Он участвовал в походе в Китай и Русско-японской войне, кавалер пяти орденов. Переведен с должности начальника Восьмого мортирного артиллерийского дивизионом.

Я предстал перед ним в новенькой форме с погонами подпоручика и значком доктора наук — золотым прорезным ромбом с накладным крестом из синей горячей эмали, двуглавым орлом над верхним углом и серебряной буквой «Д» на нижнем — на правой стороне груди. На поясе справа у меня кобура с пистолетом парабеллум под пулю девять миллиметров. Семь лет назад правительство разрешило офицерам носить с парадной формой не только наганы, но и еще несколько видов короткоствольного оружия. Я выбрал знакомый мне люггер, как в России называют парабеллум Р-08, который стоит на вооружении и в германской армии. Свое оружие я оставил в Швейцарии для самообороны, научив жену стрелять из него с закрытыми глазами. С открытыми не получалось.

Полковник Агапеев смотрит на меня так, будто ожидает подляну. С одной стороны я всего лишь младший офицер дивизиона, а с другой — ординарный профессор, на ранг выше, ваше высокородие, а не высокоблагородие, как он. Со мной можно обращаться строго по уставу, что будет смотреться не очень, но и делать поблажки очень не очень.

— Начальник второй батареи подполковник Шкадышек хорошо отзывается о вас, как об офицере-артиллеристе. Надеюсь, вы оправдаете наши ожидания, — произносит он и ставит в известность: — Вы прибыли вовремя. Послезавтра отправляемся на фронт. Подберите себе денщика и лошадь.

Я иду в выделенную мне комнату в той части казармы, что для офицеров. Это затхлое узкое прямоугольное помещение с кроватью, на которой лежит свернутый, перьевой матрац и сверху подушка, у левой стены и тумбочкой и шкафом у правой. Все остальные удобства в конце коридора. Я кидаю скатанную шинель, баул со спальным мешком и сагайдак с луком и колчаном в шкаф и, положив на кровать, открываю большой кожаный чемодан, достаю полевую форму, переодеваюсь, повесив парадную в шкафу.

На плацу встречаю фельдфебеля Якимовича.

— Здравия желаю, ваше высокородие! — козырнув, приветствует он.

— Здесь я всего лишь подпоручик, так что приветствуй по уставу, — спокойно предлагаю ему и спрашиваю: — Рядовой Филин еще служит?

— Так точно, ваше благородие! — отвечает он.

— Отдашь его в денщики? — шутливо задаю вопрос.

— Как прикажите, ваше благородие! — улыбнувшись, соглашается фельдфебель. — Сейчас пришлю.

— Я буду в конюшне. Надо коня подобрать, — сообщая ему.

— А нету свободных. Остались только необъезженные. Берейторы завтра приедут, — информирует он.

— Постараюсь без них справится, — говорю я и иду к конюшне.

У фельдфебеля Якимовича неотложных дел, наверное, хватает, но из любопытства шагает за мной.

Рядом с конюшней два загона, соединенные широкой калиткой. В одном находятся восемь лошадей, не самых лучших. Артиллеристам отдают то, что не сгодилось драгунам, которым достаются не попавшие в кавалерию, куда ссылают не прошедших в гвардию. Я выбрал гнедого жеребца-трехлетку с довольно приличным экстерьером, но дикого, норовистого. Наверное, поэтому от него отказались даже драгуны. Надеваю на коня уздечку, веду в соседний загон, по пути приказав дежурному по конюшне принести попону и седло. Привязав повод к столбу, седлаю сам. Когда затягиваю подпругу, замечаю, что конь заранее раздул живот. В первый раз такое не делают. Значит, его уже седлали и пытались объездить, но не получилось. Сейчас узнаем, почему.

Краем глаза замечаю, что к загону подтягиваются солдаты и офицеры. Наверное, всем интересно посмотреть, как профессор полетит кувырком на землю. Я отвязываю повод, отвожу коня от ограды, быстро запрыгиваю в седло. От меня ожидали такую наглость. Жеребец сперва брыкается, потом встает на дыбы, пытаясь скинуть меня. Чередуя одно с другим, носится по загону. В какой-то момент понимает, что это не даст нужный результат, конь заваливается на правый бок и пытается перекатиться на спину. Менее опытный берейтор был бы травмирован. На этом, видимо, предыдущие объездки и заканчивалась. Предполагаю это и еще более сложный случай — падение сразу на спину, я успеваю выдернуть правую ногу из стремени и, натянув поводья, не дать перевернуться на спину, а когда конь встает, опять оказываюсь в седле. Он повторит этот маневр еще раз, после чего еще немного брыкается, встает на дыбы, но все-таки ломается, смиряется.

— Открывай ворота! — крикнул я и, после того, как это сделали, поскакал по плацу, выехал за пределы части, помчался по степной дороге, поднимая пыль.

Назад возвращаемся легкой трусцой. Почти весь дивизион наблюдает за нами.

Когда проезжаю мимо фельдфебеля Якимовича, он говорит громко, чтобы и я услышал:

— Профессор, одно слово!

147

Четвертый стрелковый артиллерийский дивизион в составе Четвертой «Железной» стрелковой бригады, в которой было четыре полка (тринадцатый-шестнадцатый) двухбатальонной комплектации была включена в Восьмую армию Юго-Западного фронта, Армией начальствовал генерал от кавалерии Брусилов Алексей Алексеевич. Знакомая фамилия порадовала меня. Брусиловский прорыв часто мелькал у советских историков. Жаль, я не помнил, когда и как там все будет происходить. Название «Железная» наша бригада получила за оборону Шипки в русско-турецкую войну. Начальствовал ею один из участников тех боев, тогда поручик, а теперь генерал-майор Бауфал Владислав Францевич. Я его ни разу не видел, как и он меня.

Первый бой нашего дивизиона в Первой мировой войне, которую сейчас в России называют Второй отечественной, случился четвертого августа возле местечка Сатанов. Подходящее название для данного мероприятия. Мы двигались походным строем, догоняя Четырнадцатый стрелковый полк нашей бригады, когда прискакал вестовой с приказом генерала Бауфала приготовиться бою. Где-то впереди через реку Збруч переправилась вражеская кавалерийская дивизия. Мы будем оказывать огневую поддержку нашему полку, Шестидесятому пехотному и Второй сводной казачьей дивизии.

Колонна завернула влево на поле возле леса. Начальник дивизиона показал, где какая будет стоять батарея, и с двумя офицерами, телефонистами, разведчиками и наблюдателями уехал вперед выбирать место для командного наблюдательного пункта. Командиры батарей назначили места, где должны стоять орудия. В каждой теперь восемь трехдюймовок, которые обзавелись бронещитами, так что дивизион развернулся широко по фронту. Ездовые отвели и стреножили лошадей, фейерверкеры открыли зарядные ящики. Подполковник Шкадышек и оба капитана начали делать привязку к местности. Обошлись без моей помощи. Где-то через час вернулись телефонисты, разматывая провода с катушек, соединили каждую батарею с наблюдательным командным пунктом.

Мы ждали еще часа два. Жаркое солнце стремительно приближалось к горизонту. Солдаты развели костры, чтобы приготовить ужин. Я решил, что сегодня проскочим, когда тревожно зазвонил телефон.

Подполковник Шкадышек поднял трубку, доложил:

— Вторая батарея на связи! — и начал дублировать приказы: — По коннице. Шрапнель. Буссоль сорок ноль-ноль. Уровень тридцать ноль-ноль. Прицел пятьдесят шесть. Первому один снаряд… Огонь!

Первое орудие рявкнуло и подпрыгнуло, словно от радости, и снаряд зашуршал над лесом.

— Выстрел, — доложил в телефон начальник батареи и после паузы: — Правее один-тридцать. Огонь!.. Выстрел… Прицел шестьдесят. Огонь!.. Выстрел… Прицел пятьдесят восемь. Батареею огонь!.. Очередь… Соединить ко второму ноль-ноль-шесть! Прицел прежний! Огонь!..

Я стою возле двух дальних от командира орудий, дублирую команды, которые расчет слышит и без меня, а потом оставляю рот открытым, чтобы не так сильно хлопало по барабанным перепонкам. В голове уже и так гудит от грохота соседних пушек.

После семнадцатого выстрела пришла команда ждать, а когда стемнело, дали отбой. Вернувшийся в вечерних сумерках начальник дивизиона полковник Акапеев построил личный состав, поблагодарил за отличную стрельбу и приказал ужинать и отдыхать свободным от караула.

На следующее утро мы проехали мимо тех мест, по которым стреляли. Скошенные поля были буквально устелены трупами лошадей и людей, над которыми летало вспугнутое нами воронье. Наверное, не все — работа нашего дивизиона, кого-то убила пехота или конница, но все равно наколошматили много. Столько трупов на поле боя я видел в прошлом только после генеральных сражений, которые продолжались несколько часов. Прогресс измеряется количеством людей, уничтоженных за единицу времени.

148

Седьмого августа Восьмая армия перешла государственную границу, проходившую по реке Збруч. Двигались генеральным курсом на Лемберг (Львов). Сопротивления не было. Я ехал на норовистом гнедом коне, которому дал привычную кличку Буцефал. Он уже пообвыкся под седлом и полюбил морковки или куски круто посоленного хлеба, которыми угощая при каждой возможности. Зато денщика моего, рядового Филина или, как его называют сослуживцы, Степашку, недолюбливает, причем не только потому, что не подкармливает. Животные хорошо разбираются в людях. Наверное, Буцефал разглядел в моем денщике то, что не сумел я.

За восемь дней мы прошли без боя около ста тридцати верст. Враг ждал на правом берегу реки Золотая Липа, левого притока Днестра. На этот раз дивизион был разделен на батареи, которые придали разным полкам Четвертой стрелковой бригады. Вторая поддерживала Шестнадцатый императора Александра Третьего под начальствованием полковника Вирановского — рослого типа с выпученными глазами и густыми длинными усами, загнутыми кверху. Мы встречались несколько раз в ресторане гостиницы «Санкт-Петербургской», но он не узнал меня в форме. Начальником штаба полка был полковник барон де Боде — худой, малорослый, с наголо выбритой головой, пенсне на носу и более густыми и длинными, чем у начальника, прямо таки карикатурными усищами, которые казались приклеенными. Имел честь познакомиться с обоими, потому что наш наблюдательный пункт находился рядом с полковым, а начальник батареи подполковник Шкадышек взял с собой мой цейсовский дальномер и, как следствие, меня. Батарея имела английский компании «Барр и Струд», который был намного хуже, хотя стоил дороже немецкого.

На противоположном, более высоком берегу речушки Золотая Липа были окопы противника. Подполковник Шкадышек указывал цели, в первую очередь пулеметные гнезда, и я определял расстояние до них. Сперва видишь в окуляры два изображения, причем второе перевернутое. Крутишь валик, сводя их. Когда одно окажется над другим, смотришь на показания на шкале. Прибор сам производит вычисления, узнав параллакс при постоянной базе в один метр — длине дальномера фирмы «Карл Цейс Йена». Начальник батареи записал показания, сделал расчеты, доложил начальнику полка, что готов к стрельбе.

— Приступайте, боги войны! — шутливо приказал полковник Вирановский.

На этот раз я смотрел, как командир отдает приказы четырем парам орудий, у каждой из которых своя цель, как прилетают снаряды, взрываясь и, если это были фугасные, подбрасывая вверх комки земли, как вносятся поправки — учился на примере.

Нашу батарею засекла вражеская и начала обстреливать. Мы в свою очередь засекли ее по вспышкам и грохоту взрывов. Подполковник Шкадышек достал секундомер и засек время между вспышкой и долетевшим до нас звуком выстрела, после чего получили не только направление на цель, но и дистанцию до нее, и принялись работать всей батареей. После двенадцатого залпа вражеская замолчала. Как позже узнаем, в нашей батарее к тому времени будет двое погибших и семь раненых среди ездовых и одна лошадь, которую прирежут и схарчат на ужин.

Опять вернувшись к обстрелу вражеских позиций, наши пушки порвали фугасными снарядами в нескольких местах заграждения из двух рядов колючей проволоки, после чего полковник Вирановский, перекрестившись, отдал приказ:

— В атаку! С богом!

Нам казалось, что уничтожили все пулеметные расчеты, но люди поразительно живучи, изобретательны. Только диву даешься, как при таком обстреле можно уберечься, а найдется обязательно несколько человек, чудом проскочивших между осколками. Как только наша пехота начала вброд пересекать неглубокую, болотистую в этом месте речушку Золотая Липа, тут же застрочили вражеские пулеметы. Мы опять накрыли цели из пушек. Уже пристрелялись, поэтому расход был по два-четыре снаряда на пулемет. Затем начали посыпать шрапнелью вражеские окопы. Раньше солдаты прятались в блиндажах, а теперь вылезли, чтобы отразить атаку. Снаряды ложились кучно и точно.

Приободренные нашей помощью, пехотинцы перебрались через речушку, взбаламутив воду так, что стала светло-коричневой, и побежали цепью к вражеским окопам с винтовками-трехлинейками Мосина наперевес. К стволам прикреплены четырехгранные штыки, лезвия которых, как мне рассказали, затачивают не на острие, а на плоскость, сходную с жалом четырехгранной отвертки, чтобы не застревали в костях. Сначала пехота захватила первую линию окопов, потом вторую.

Батарея прекратила стрельбу, чтобы не зацепить своих. Подполковник Шкадышек передал новые указания и приказал ждать. Я не сразу понял, по кому он собирается стрелять, пока не увидел австрияков, давших по пяткам. Когда удалились от окопов метров на двести, были накрыты залпом, развесившим их писюны по елкам. Лишь несколько человек успели спрятаться между деревьями.

— Молодцы! Орлы! — похвалил полковник Вирановский то ли нас, то ли своих подчиненных, то ли всех вместе, после чего отправил донесение в штаб бригады и приказал: — Переплавляемся на тот берег.

Для офицеров была подготовлена лодка-плоскодонка с водой на дне. В нее помещалось пять пассажиров и солдат с шестом, которым отталкивался от дна. Сначала переправились старшие пехотные командиры, потом артиллерийские, далее телефонисты обоих подразделений, а за ними самые шустрые разных мастей. Разместились мы в захваченных окопах и блиндажах первой линии, из которых выкинули на бруствер трупы врагов. В блиндаже еще стоял непривычный, кисловатый запах. В наших тоже не духами пахнет, но ароматы другие. Мы ожидали контратаку, поэтому определили ориентиры, составили схему переносов огня.

Высланная вперед разведка доложила, что врага впереди нет. Начальник полка принял решение преследовать удирающего противника. Моста поблизости не было, поэтому артиллерийской батарее пришлось сколачивать два плота и переправлять на них пушки, зарядные ящики и прочее имущество, которое не должно намокнуть. Провозились с этим до второй половины дня. К тому времени к нам прибыл вестовой от полковника Вирановского с сообщением, где именно его полк ждет нашего прибытия и огневой поддержки.

149

Двадцать первого августа войска Юго-Западного фронта захватили без боя Лемберг (Львов), а двадцать второго — Галич. Еще через два дня генерал-майора Бауфала назначили начальником Третьей гренадерской дивизии, а руководить Четвертой стрелковой бригадой перевелся с должности генерал-квартирмейстера Восьмой армии по собственному желанию генерал-майор Деникин Антон Иванович. Еще одна знакомая фамилия. По советским учебникам я помнил, что он появится на Дону в тысяча девятьсот восемнадцатом году из неоткуда и создаст вместе с генералом от кавалерии Калединым Добровольческую армию, которую после гибели последнего возглавит. Вроде бы, во время войны шлялся по тыловым частям, а потом вдруг раз — и начал колотить десятикратно превосходящих красных. Кстати, генерал-лейтенант Каледин сейчас начальник Двенадцатой кавалерийской дивизии в составе Восьмой армии. Успел отличиться в сражении у реки Гнилая Липа и первым войти в оставленный врагами Львов.

Наша бригада наступала юго-западнее. Неподалеку от местечка Гродек мы заняли оборону. Местность тут гнилая, болотистая, много озер и речушек. Попробовали окопаться среди редкой березовой рощи, но на глубине метра полтора начинали просачиваться грунтовые воды. Перебрались на длинный плоский холм, где основательно зарылись и замаскировались сетками. В небе часто появляются аэропланы-разведчики, как наши, так и вражеские. Пока икру не мечут, жить не мешают, разве что наводят на нас свою артиллерию.

В первый день мой дальномер и я помогал начальнику батареи на командном пункте. Стало скучно, и вечером отпросился к пушкам, предложив на замену штабс-капитана Рыбакова. За это нижние чины наверняка поблагодарят меня, потому что данный офицер сжирал всё, что не прибито.

Я приказал разбудить меня перед рассветом. Еще днем приметил две пары крякв, вспугнутых выстрелами. Они улетели на восток. Утром пошел проверить, не вернулись ли? Взял лук и две легкие стрелы, на которых поменял вечером стальные бронебойные наконечники на деревянные бульбы, чтобы ломали кости на крыльях. Это оружие всегда со мной. Мало ли, вдруг придется рвануть к морю или окажусь в нем вопреки своему желанию⁈ Поняв, что прятать сокровища в спасательном жилете неразумно, зашил в кожаное двойное дно сагайдака десять золотых империалов чеканки тысяча восемьсот восемьдесят пятого года весом почти тринадцать грамм (одиннадцать с половиной грамм чистого золота) и три бриллианта среднего размера. Этого должно хватить на первое время на новом месте.

Меня сопровождал денщик Филин с карабином и приказом без моего разрешения не стрелять. Он плелся позади, часто сморкаясь, зажав нос пальцами, которые потом вытирал о галифе. Видимо, к охоте так же равнодушен, как и к лошадям, или догадывается, кому придется лезть в холодную воду за добычей. Оставил его на краю елового лесочка метрах в полста от озерца, поросшего тростником и рогозой.

Утки уже не спали. Две пары, задирая кверху зады, что-то выгребали со дна у берега. Вынырнув, встряхивались, и опять ныряли. Я пожелал, что приготовил всего две стрелы. Подождав, когда три задерут зады, а селезень с зеленой головой и шеей и светло-коричневым клювом вынырнет, и всадил в него стрелу с расстояния метров сорок пять. Услышав щелчок тетивы, птица рывком повернула голову в мою сторону, крякнула испуганно и начали было расправлять крылья, но не успела. Стрела попала в правый бок, поломав кости и даже углубившись в тело, потому что не выпала, когда селезень забил левым крылом по воде, пытаясь спрятаться в тростнике. Второй стелой я поразил вынырнувшую самку, коричневатую, невзрачную. Вторая пара успела встать на крыло и улететь.

Денщик Филин, кряхтя, как старый дед, сел на берегу, с трудом стянул сапоги и размотал грязные, вонючие портянки, медленно снял галифе. Кальсон на нем не было, хотя положены по уставу. Повизгивая по-бабьи, зашел в воду. Глубина там была по колено. Сперва нашел селезня, который успел сдохнуть, потом утку, еще живую, которой сноровисто свернул шею, и обе стрелы.

— Иди за мной, — приказал я и направился к другому то ли озерцу, то ли болотцу.

В дальнем конце его щелоктали три чирка-свистунка. У двух самцов были коричневые головы с зелеными полосами от глаз на шею и серыми телами. Самка скромнее, будто покупала линялые перья в секонд-хенде. Я сбил обоих красавцев, причем второго влет. Он упал на сушу, забился, а потом заковылял, волоча левое крыло, сломанное стрелой, к кустам. Я догнал его, отрезал ножом голову, которую швырнул в невысокий муравейник, уже проснувшийся. Пусть и у них будет праздник живота.

Денщик Филин, босой и без галифе, оставил одежду и обувь на берегу, полез за вторым чирком. Я ждал, когда принесет стрелу, собираясь продолжить охоту, но где-то на северо-западе застрочил пулемет. Очередь была длинная, захлёбистая, как стреляют новички.

— Одевайся и догоняй, возвращаемся на батарею, — приказал я денщику, забрав стрелу и оставив взамен первого чирка.

На батарее уже заканчивали завтрак, состоявший утром из густой каши с мясом, овощами и специями и чая. Вторая кормежка вечером. Обычно на ужин готовили густой суп (щи) и кашу. В промежутке между приемами пищи грызли сухари с чаем. Кормили на фронте отменно. Многие рядовые на гражданке питались намного хуже. Суточный рацион состоял из трех фунтов (один килограмм и двести грамм) хлеба или почти двух фунтов (семьсот грамм) сухарей, три четверти фунта свежего мяса или фунтовой банки говяжьей тушенки, четверть фунта крупы, полфунта свежих овощей или пять золотников (двадцать один грамм) сушеных, те же пять золотников сахара и сливочного масла или сала, четыре золотника муки для болтушки, сорок пять долей (два грамма) чая и шестнадцать долей (около семи десятых грамма) перца. В пост вместо мяса была вяленая рыба и в два раза больше крупы, а сливочное масло заменяли растительным. Офицерам добавляли галеты и шоколад, и сами скидывались и покупали, что считали нужным. Да и солдатам выдавались приварочные деньги, которые тратились на котловое питание, и чаевые, обычно пропиваемые. Плюс проявляли солдатскую смекалку, если не грозили тяжкие последствия. Готовил кашевар в походной кухне с высокой трубой на всю батарею, а продукты закупал артельщик под присмотром самого младшего офицера, то есть меня. Иногда я добавлял, потому что зарплату некуда было тратить. Выбирали кашевара и артельщика все нижние чины голосованием. Не понравился — заменили. Я отдал селезня денщику командира батареи, хорошему повару, чтобы приготовил на ужин офицерам, а утку и чирков — кашевару для нижних чинов.

150

Меняется оружие, но война, как была, так и остается тяжелой и опасной работой. Мне легче, я офицер, командую, а солдаты с утра до вечера подносят снаряды, заряжают пушки, откидывают стреляные гильзы… Четвертый день мы с утра и до вечера с небольшими перерывами ведем стрельбу с закрытой позиции. Подполковник Шкадышек с командного наблюдательного пункта передает нам указания, а мы их выполняем. Судя по интенсивности огня, австро-венгры прут без остановки. Против Восьмой армии две вражеские, Вторая и Третья. Им надо сбить нас с позиций, чтоб охватить Львов с фланга, заставить наши части отступить из города. Не знаю, как остальные подразделения, но Четвертая стрелковая бригада стоит крепко.

Пара орудий, которыми я командую, стреляет залпом. Я уже не открываю рот, чтобы не оглушило. Привык, не обращаю внимания. В голове все равно стоит гул, тихий, нудный. Вдруг сквозь него слышу свист подлетающего снаряда. В Порт-Артуре наслушался их, особенно в последний месяц. Да и здесь по нам вели огонь несколько раз. Сначала кажется, что все снаряды летят по твою душу. Со временем, набравшись опыта, начинаешь точно определять, насколько близко упадет. Этот явно перелетит, поэтому не реагирую. Подносчик снарядов тоже услышал, посмотрел на меня. Качаю головой из стороны в сторону. Солдат несет боеприпас к орудию, спотыкается о стреляную гильзу, откидывает ее ногой в пыльном сапоге. Даже в боевой обстановке фиксирую, что нарушена форма одежды. Казалось бы, какая мне разница⁈ Служить в армии всю жизнь не собираюсь. Взрыв за моей спиной с большим перелетом. Граната обычная. Есть еще фугасная. Калибр сто четыре миллиметра. Это основная гаубица на вооружении вражеских артиллеристов. Отливают ее из бронзы. Без бронещита. Дальность стрельбы гранатами шесть верст, шрапнелью — пять с половиной. Мы как-то разглядывали такую с отвалившимся колесом и потому брошенную.

Следующий вражеский снаряд летит точнее, не прямо на нас, но рванет где-то рядом, поэтому я командую:

— Ложись! — и падаю сам на сухую землю, покрытую желтоватой, затоптанной травой.

Резким, хлестким взрывом позади нас метрах в пятидесяти подбрасывает комья коричневой земли. Я встаю и смотрю на воронку, из которой поднимается сизоватый то ли дым, то ли пар, после чего отряхиваю прилипшие травинки и приказываю продолжить стрельбу.

Не успеваем сделать выстрел, как слышим полет сразу четырех вражеских снарядов. Они ложатся с перелетом, примерно посередине между первым и вторым. Видимо, вражеский командир решил, что мы именно там. Срабатывает алгоритм: перелет-недолет-цель. Только вот иногда недолет — тоже перелет.

Подполковник Шкадышек, видимо, определил примерное место, где стоит вражеская батарея, передал новые целеуказания для первой пушки нашей батареи, в то время как остальные семь продолжили вести огонь шрапнелью по наступающей вражеской пехоте. Недолет, перелет — и всей батареей залпом по пять снарядов, а потом еще по три. Больше к нам не прилетало, и вражеская пехота отступила.

— Отдыхаем, — тихо говорю я.

Кто-то из солдат ложится на землю и смотрит в голубое небо, по которому ползут плотные комки манной каши; кто-то садится и сворачивает из газеты и махорки самокрутку «козья ножка» — воронку с табаком, пустой острый конец которой сгибает, чтобы получилась трубочка, и слюнявит, склеивая; кто-то достает сухарь и начинает стачивать быстро, по-мышиному. Заряжающий ближней ко мне трехдюймовки поддевает шестом стреляные гильзы и откидывает подальше, чтобы не мешались под ногами.

Я достаю швейцарские золотые карманные часы «Патек Филипп», подаренные женой перед отъездом на войну, открывая крышку, на которой сверху круг из синей эмали с золотыми звездочками. Уже второй час дня. А вроде совсем недавно завтракали. Сразу появляется желание что-нибудь съесть. Иду в блиндаж за галетами. Возле самого входа слышу за спиной голос телефониста, отвечающего на вызов, разворачиваюсь и возвращаюсь к пушкам. Бойцы расчетов бросают свои дела, «бычкуют» «козьи ножки», занимают позиции по боевому расписанию. Продолжаем трудиться.

К утру пятого дня австро-венгры выдохлись. Мы, как обычно, приготовились к стрельбе, но команд не последовало. Прождав с час, расслабились, разбрелись по территории батареи.

После полудня пришел подполковник Шкадышек и рассказал, что генерал-майор Деникин приказал пехоте построиться в походную колонну, развернуть флаги и, без поддержки артиллерии, под барабанный бой пойти в атаку. Наши враги не смотрели фильм «Чапаев», понятия не имели, что такое психическая атака, поэтому нервишки у них сдали. Практически без боя Четвертая «Железная» стрелковая бригада, в очередной раз оправдав свое название, прорвала вражеские боевые порядки и захватила село Горный Лужек, где находился штаб группы эрцгерцога Йосифа Августа. В доме на столе стояли фарфоровые чашки с его вензелями и еще теплым кофе, который с удовольствием выпили победители.

151

Австро-венгерская армия удрала за реку Сан, потеряв более трехсот тысяч солдат, из которых около ста тысяч попали в плен, и более четырехсот пушек. Этот показатель все еще в ходу с времен Средневековья. Через пару десятков лет его сменит количество уничтоженных или захваченных танков и самолетов. Каковы были наши потери, никто не сообщал, но тоже не малые, особенно в пехоте. В Четвертом артиллерийском дивизионе погибли девять и получили ранения тридцать три человека.

Неделю мы простояли в предгорной деревне Пемете, населенной наполовину русинами, на треть ашкенази и одну пятую венграми. Первые говорили на русском языке. Никаких украинцев здесь, неподалеку от Львова, не было. Вторые попали сюда, сбежав из немецкой Силезии, потому что там только старшему сыну в иудейской семье разрешалось вступать в брак и иметь детей. Сперва крестьяне шарахались от солдат, хотя мы, в отличие от венгерских гонведов, скот и птицу у них не отбирали. Впрочем, к тому времени уже нечем было поживиться: всё съели до нас. Крестьяне голодали. Наши солдаты начали подкармливать детишек, к которым вскоре присоединились женщины и старики. Пытались и мужчины пристроиться к халяве, но их отгоняли пинками и прикладами. Утром и вечером у полевой кухни выстраивались две очереди: солдаты с котелками и аборигены с мисками. Кашевар уменьшал порции первым, чтобы хватило и вторым. Никто не возмущался. Подавляющая часть русских солдат была из крестьян, не понаслышке знавших, что такое голод.

Я по утрам отправлялся в горы с двумя солдатами, охотился. В первый раз набрели на стаю тетеревов, которые паслись на опушке. Ударили залпом из карабинов, застрелив пятерых самцов, блестяще-черных с фиолетовым отливом и яркими красными «бровями». На обратном пути приметил звериную тропу к водопою — широкому ручью, звонко сбегавшему в долину, и на следующее утро добыл там самца косули с короткими, сантиметров пятнадцать, рожками с тремя острыми отростками и овальными ушами почти такой же длины. Он пил воду, когда я выстрелил первый раз. Пуля попала в район левой лопатки, покрытой рыжеватой шерстью. Животное отпрыгнуло вбок и поскакало вверх по склону. Вторая пуля попала в то место, где зимой будет белое «зеркало», после чего самец упал, кувыркнувшись через голову и задергавшись в конвульсиях. Когда мы подошли, был еще жив, хрипел, выпуская изо рта розовые пузыри. Денщик Филин и наводчик Остробоков дорезали его, связали ноги попарно и, пока стекала кровь, нашли толстую ветку-сушину, на которой и понесли добычу, отдав мне лукошки с собранными ранее, белыми грибами.

— Пуда на полтора потянет, — тоном опытного браконьера сказал наводчик.

Потом «Железную» бригаду и вместе с ней мой дивизион отвели для пополнения в тыл, на железнодорожную станцию Щирец, расположенную на правом берегу одноименной реки, богатой рыбой. Мне показалось, что уже рыбачил здесь, сражаясь в рядах армии Бытия.

Сюда и прибыл эшелон с пополнением и новостями. На севере немцы теснили наших. Во Франции и вовсе дела шли плохо, боялись, что падет Париж. Англичане и французы слезно молили русского царя прислать на помощь через Скандинавию четыре корпуса. Николай Второй поможет этим неблагодарным скотам.

Видимо, потому, что Юго-Западный фронт был единственным светлым пятном, нас по-быстрому наградили. Начальнику бригады вручили орден Святого Георгия четвертой степени, старшим офицерам — Георгиевское оружие. Это был эфес из золота пятьдесят шестой пробы (близка к пятьсот восемьдесят пятой) к табельному холодному оружию с уменьшенным золотым Георгиевским крестиком, надписью финифтью «За храбрость» и темляком цветов Георгиевской ленты. Что меня поразило, все отказались от золота, предпочтя взять только наградную грамоту, крестик и темляк, а за остальное получить деньгами. Как мне рассказали, всего рублей за пять можно позолотить штатную рукоятку, нанести надпись и прикрепить крестик и темляк. Дешево и не менее сердито. Младших офицеров наградили орденами Святого Станислава третьей степени с мечами и повысили в чине, кто был ниже штабс-капитана. Я стал поручиком. Младшим офицерам звание повышали в мирное время после каждых четырех лет службы, если не было залетов. Начав прапорщиком (подпоручиком), через двенадцать (восемь) лет становились штабс-капитанами. В военное время срок сокращался за боевые заслуги. А вот старшие офицерские звания можно получить, только заняв соответствующие им должности.

Я сходил к местному фотографу, чрезмерно угодливому, тощему ашкенази с длинной бородой и пейсами, одетому в черный лапсердак, сделал фотографию с новыми погонами и орденом. Очереди не было. Оказывается, фотографироваться во время боевых действий, в том числе и в ближнем тылу — дурная примета, к гибели. Можно только в дальнем, в отпуске или служебной поездке. Море было далеко, поэтому примета не отпугнула меня.

Фотографию положил в конверт с письмом жене, которое в свою очередь поместил в пакет со статьями для газеты «Одесские новости» и просьбой переслать его в Швейцарию с вычетом затрат из гонорара, о чем у нас был договор. Почту отправили в Одессу с пехотным офицером, получившим отпуск для лечения из-за легкого ранения в руку. Можно отсылать письма бесплатно полевой почтой, но тогда пройдут через цензуру. Не то, чтобы мне было, что скрывать, а сдерживало липкое чувство, что будут читать другие.

Вернется офицер через месяц, когда мы опять будем на фронте, привезет почту для всей бригады, в том числе небольшую легкую посылку из редакции, в которой вместе с четырьмя письма от Вероник, отправленных до того, как получила мое, и письмом для меня от Алексея Семеновича Балабана с заверением, что мое отправили в Швейцарию, что туда же будут отосланы и номера газеты с моими статьями, были еще эти самые номера для меня и дорогие конфеты, пачки папирос и две жестяные банки чая. В тех местах, где мы находились, такое не купишь, но больше офицерам и солдатам бригады пришлись по душе мои статьи об их геройских подвигах, особенно тем, чьи фамилии упомянул. Многим родные написали, что прочитали и возгордились, но никто не знал автора, потому что я скрывался под старым псевдонимом А. В. Тор. Офицерам, даже в мирное время, запрещено публиковаться под своим именем, кроме научных трудов. У всех был такой же праздник, как в день получения орденов и золотого оружия. Теперь в бригаде стало два популярных человека — я и какой-то генерал-майор.

152

В ноябре наша бригада штурмовала Карпаты вместе с Восьмой армией. Нам поставили задачу захватить Лупков перевал с одноименной станцией на нем на высоте шестьсот метров. К тому времени у Четвертого артиллерийского дивизиона был новый начальник — подполковник и позже полковник князь Кропоткин. Полковник Агапеев, раненый в голову, был доставлен в госпиталь и вскоре отправлен в отставку по состоянию здоровья с повышением в генерал-майоры. По слухам, кукушка сдохла, превратился в овоща. В первой батарее прошли подвижки: капитан Гаркушевский стал начальником ее, а на его место был переведен из нашей штабс-капитан Рыбаков, как старший в его чине по выслуге лет. Нижние чины второй батареи облегченно вздохнули. Теперь их будут меньше обжирать. Я перестал быть младших из офицеров, избавился от присмотра за артельщиком. Перед наступлением нам прислали подпоручика Житова, окончившего в этом году Михайловское артиллерийское училище.

Всем дивизионом мы поддерживали Четырнадцатый и Пятнадцатый полки, которые в течение трех дней штурмовали перевал Лупков. Погода стояла мерзкая. Мало того, что ударили морозы, в долине было до минус двадцати, а на перевале и того ниже, так еще и постоянно налетали метели, слепя, засыпая снегом. В бригаде и дивизионе было много обмороженных. Те, кто раньше посмеивались над моим спальным мешком, теперь тихо завидовали, когда я по утрам, отлично выспавшись в тепле, обтирался снегом. Стрельбы стали всем в радость, потому что, работая, разогревались.

К концу третьего дня генерал-майор Деникин понял, что штурмовать в лоб позиции на перевале глупо, собрал в штабе бригады начальников полков, батальонов и дивизиона и изложил им довольно таки авантюрный план. Вернувшийся с совещания подполковник Кропоткин приказал отдать пехоте всех тягловых и обозных лошадей. Бригада отправлялась в атаку в обход по бездорожью. Артиллерия и обоз оставались у перевала под охраной всего одного пехотного батальона. Если врагу узнает об этом и нападет, нам придется удирать, бросив пушки и припасы.

Утром мы приготовились к бою, который мог стать для многих последним. Была вероятность, что придется вести огонь из пушек прямой наводкой шрапнелью, которая в таком случае превращалась в картечь. С командного наблюдательного пункта пошли приказы по телефону, но по большей части на одно-два орудия по пристрелянным ранее целям. Мы беспокоили противника, создавая впечатление, что вот-вот пойдем в атаку.

Ближе к полудню услышали еле слышные звуки боя где-то вдали за перевалом. На вражеских позициях, наверное, засуетились, потому что пришел приказ ударить залпом шрапнелью по три снаряда. С закрытой позиции не было видно, что там творится. Я предположил, что австро-венгры собрались в атаку. Утешился мыслью, что у меня есть конь, который поможет избежать плена. Отстрелявшись, ждем следующий приказ, а его все нет и нет. Вечером вернулся подполковник Кропоткин и сообщил, что враг покинул позиции на перевале, что подтвердила разведка, посланная начальником пехотного батальона.

Через два дня нам вернули лошадей, часть которых, видимо, погибших, заменили вражеские битюги с коротко порезанными хвостами, и приказали следовать к городу Медзилаборцу, расположенному на реке Лаборце. В отличие от захватившей его пехоты мы двигались по дороге, и все равно выбивались из сил. Как догадываюсь, именно здесь генерал Деникин приобрел опыт для Ледовых походов на красных.

В Медзилаборце была железнодорожная станция. Когда мы подошли, на ней стоял затрофеенный длинный состав с провиантом и фуражом. Ездовые набирали овес мешками и несли своим лошадям, а самые сообразительные привели своих прямо к вагонам, где и кормили, высыпая зерно на перрон. Наш дивизион расположился в одноэтажной школе с шестью классными комнатами, учительской, кабинетом директора и несколькими кладовыми. Здание было хорошо протоплено, потому что в нем было восемь грубок. Составив парты в несколько ярусов, а некоторые пустив на дрова, нижние чины расположились на полу в классах и коридоре. Офицеры заняли учительскую и кабинет директора. Каптенармусы и артельщики сходили на станцию, принесли ящики с галетами, сухарями, табаком, банками свиной тушенки, джема, кофе, и мешками с крупами, сахаром. Солдаты объедались и курили без перерыва.

На совещании начальников бригады подполковник Кропоткин узнал и передал своим подчиненным, что в результате дерзкой атаки «Железная» при собственной численности около четырех тысяч штыков взяла в плен три тысячи семьсот тридцать офицеров и солдат противника, девять пушек и много боеприпасов и снабжения, потеряв убитыми всего сто шестьдесят четыре и ранеными и обмороженными, со значительным преобладанием последних, тысячу триста тридцать два человека. Мне сразу стало понятно, почему советские историки ничего не упоминали о генерале Деникине периода Первой мировой войны: героя труднее испачкать грязью с головы до ног.

153

Четвертую стрелковую бригаду отвели в тыл на пополнение и отдых. Среди офицеров начались разговоры о предполагаемых наградах. Шли дни, недели, а приказа все не было. Как догадываюсь, потому, что Восьмой армии пришлось отступить, потеряв большую часть завоеванного. Начальник армии обвинял во всех бедах генерал-лейтенанта Корнилова, которому, как заявляли злые языки, специально не оказал вовремя поддержку. Версия казалась правдоподобной, потому что генералы недолюбливали друг друга. Как догадываюсь, Брусилов завидовал своему подчиненному. Тот, действительно, умудрялся побеждать в абсолютно проигрышных ситуациях. При том, что потери в Сорок восьмой пехотной дивизии были намного выше, чем в соседних, подчиненные обожали Корнилова, потому что «не командует, а лично ведет в бой». Он и во время недавнего, неудачно закончившегося наступления, попав в окружение, собрал отряд из саперов и штабных и повел в контратаку на прорвавшегося противника, отбросив, а потом вырвался из кольца, не потеряв ни одной пушки и приведя две тысячи пленных.

Зима прошла во встречных боях в предгорьях Карпат. С каждым днем наше положение становилось все тяжелее. Начались проблемы со снарядами и патронами. Запасы на складах закончились, а производство новых не поспевало. Попросили помощи у союзников, но те отказали. Мол, самим не хватает. Это при том, что ситуация во Франции стабилизировалась, война перешла в позиционную, и немцы начали перебрасывать резервы на Восточный фронт. Часть дивизий была отправлена на помощь австро-венграм. Особенно доставали немецкие стомиллиметровые пушки, которые били с запредельной для нас дистанции в девять с половиной верст, оставаясь безнаказанными.

Однажды в начале февраля по нашей батарее пристрелялись, пришлось менять позицию. Отправились в путь в пасмурный день с низкой облачностью, когда не летают немецкие аэропланы, которых при летной погоде намного больше в небе, чем наших. Подполковник Шкадышек выбрал березовую рощу с голыми деревьями, показал, где какому орудию располагаться. Их осталось всего шесть. По два с каждой батареи отправили в тыл, потому что не хватало снарядов. Солдаты начали разгребать снег, копать окопы. Я прошелся по округе, обнаружил метрах в трестах развалины какой-то фабрики или завода. Кучи битых красновато-коричневых кирпичей были неравномерно покрыты снегом, а между ними остались площадки свободной земли.

К командиру батареи я вернулся с предложением:

— Давайте поставим пушки на развалинах. Там место открытое, никто не подумает, что стоит батарея. Прикопаем их, замаскируем, а в роще изготовим деревянные макеты и оставим несколько ездовых. Когда пролетит немецкий аэроплан, будут сжигать мешочки с порохом, чтобы видел вспышки, будто пушки стреляют. Звук он все равно не слышит, гул двигателя мешает.

— Точно не слышит? — не поверил начальник батареи.

— Говорю вам, как авиатор, сделавший несколько полетов, — заверил его.

— Что ж, давайте проверим, господин профессор! — согласился он как бы в шутку.

Нижним чинам, конечно, моя инициатива не понравилась, ведь пришлось ковырять в два раза больше мерзлой земли. Сперва оборудовали позиции и блиндажи среди развалин, накрыв лафеты и бронещитки простынями, реквизированными из богатых домов. Беднота пока не пользуется ими. Стволы были ранее покрашены для маскировки белой краской, которая местами обгорела и облезла, но на фоне развалин темные пятна смотрелись органично. Блиндажи засыпали сверху снегом. Затем сколотили деревянные пушки из бревен и досок, найденных на развалинах, и привалили их ветками без листьев якобы для маскировки. Лошадей отвели в деревню по соседству, распределив по конюшням, хлевам, сараям, чтобы меньше мерзли. Все еще стоят морозы, иногда по ночам ниже минус двадцати градусов. Термометра ни у нас, ни у деревенских нет, так что могу ошибаться.

На следующий день мы выпустили по три снаряда на орудие, отбивая атаку немцев. Засечь нас не успели, поэтому не беспокоили. На следующий день опять отработали по немецкой пехоте, и примерно часа через полтора в небе на западе появился моноплан-разведчик «тауб (голубь)» с двумя членами экипажа, пилотом и наблюдателем. День был тихий, безветренный, звук мотора был слышен за несколько километров. Я перебежал в рощу, покомандовал ездовыми, говоря, когда какой мешочек с порохом поджигать. «Выстрелили», когда подлетел к нам с запада, и еще раз, когда возвращался с востока. Второй заход аэроплан не стал делать, наверное, экипаж и так уже задубел на морозе. Я вернулся на настоящую батарею, которая выпустила по врагу по снаряду, едва аэроплан удалился километра на три, направляясь к своим артиллеристам, чтобы скинуть цилиндр с вымпелом, в котором записка с целеуказанием, или на аэродром, чтобы оттуда отправить с нарочным. Скорее второе, потому что обстрел начался примерно через час. Немцы вывалили деревянные пушки тридцать шесть снарядов, даже повредив одну. Мы опять постреляли по их пехоте. Опять прилетел «голубь», посмотрел, как сгорают мешочки с порохом, на темные воронки от снарядов рядом с рощей. Наверное, сообщил, что координаты прежние, предложил повторить. На этот раз стреляли точнее, потратив шестьдесят снарядов и повредив половину деревянных макетов, которые наши солдаты быстро восстановили. Так продолжалось почти два месяца. На муляжи было израсходовано несколько сотен снарядов. Настырность немцев была равна их тупости. Наши нижние чины простили мне все грехи, прошлые и будущие. Начальник батареи обещал представить к награде. Может, и сдержал слово, но ничего мне не обломилось.

154

Девятого марта после полугодичной осады сдалась австро-венгерская крепость Перемышль. Именно к ней и пытались прорваться враги, давя на нас изо всех сил. В плен попали девять генералов, две с половиной тысячи офицеров, сто двадцать тысяч нижних чинов, девятьсот пушек и большое количество стрелкового оружия и припасов. Осаждавшая Одиннадцатая армия была переведена на фронт, значительно укрепив его. Император Николай Второй посетил крепость двенадцатого апреля и штаб Восьмой армии. Из нашего Шестнадцатого полка выделили роту в почетный караул. Вернувшиеся солдаты и офицеры в один голос утверждали, что император всея Руси выглядел застенчивым, если не сказать робким, общаться с подданными не умел, говорил мало. В общем, произвел скорее отрицательное впечатление, чем положительное. Ходили слухи, что кто-то из офицеров даже заявил, что лучше бы он не видел своего монарха. Видимо, у Николая Второго карма была совсем испорченная, потому что после его визита немцы и австрияки надавали еще сильнее — и Юго-Западный фронт медленно покатился на восток, за Днестр, оставив и Перемышль, и Львов, не говоря уже об обильно политых нашей кровью Карпатских перевалах и маленьких местечках.

Четвертый артиллерийский дивизион отступал вместе с бригадой. На сутки нам выделяли по два снаряда на орудие, так что особо помочь пехоте не могли. Били только по важным целям. Иногда прямой наводкой картечью останавливали наступление врага, чтобы дать нашей попятившейся пехоте время очухаться и закрепиться. Потери росли. В дивизионе все больше новичков. Некоторых я не успевал запомнить, потому что через несколько дней убывали по ранению или смерти.

В конце июня Четвертая стрелковая бригада была переформирована в Четвертую стрелковую дивизию. Начальником остался генерал-майор Деникин. Четвертый артиллерийский дивизион превратился в Первый Четвертой артиллерийской бригады, в котором сформировали еще и Второй из трех батарей, четвертой, пятой и шестой. На моей службе это никак не отобразилось.

К осени наступление врага выдохлось. Нашу дивизию перекинули к местечку Клевань, где мы сдерживали наступление ослабевших австро-венгров, отступив за реку Горынь. Четырнадцатого сентября Первому дивизиону щедро подкинули снарядов, по полсотни на орудие. Я пошутил, что это не к добру. Можно сказать, что оказался прав, или наоборот. Через два дня Четвертая стрелковая дивизия пошла в наступление. В ночь на двадцать третье сентября нашему дивизиону приказали обстрелять врага, чтобы помочь соседнему Тридцатому корпусу генерал-лейтенанта Заиончковского, в распоряжение которого нас и отправили поутру. В это время дивизия перешла в наступление, сходу захватив город Луцк. Когда мы добрались до Тридцатого корпуса, тот подошел к уже захваченному городу с севера. Генерал-лейтенант Заиончковский тут же доложил о взятии Луцка генералу от кавалерии Брусилову, который наложил на сообщение резолюцию: «И взял там в плен генерала Деникина». За время наступления «Железная» дивизия пленила сто пятьдесят восемь офицеров и девять тысяч семьсот семьдесят три нижних чина. Через два дня ее отвели в тыл на отдых и пополнение. Через неделю Луцк был оставлен без боя для выравнивания линии фронта.

Все четыре полка Четвертой стрелковой дивизии и артиллерия приказом генерал-лейтенанта Заиончковского, который никак не мог простить захват Луцка, были распределены по подразделениям Тридцатого корпуса. Едва Первый артиллерийский дивизион разместился в указанных местах, как начальник Восьмой армии генерала от кавалерии Брусилова отменил самодурство своего подчиненного, приказав восстановить «Железную» дивизию в прежнем составе. Ей выделили участок фронта вдоль берега лесной речки Кармин.

Места были болотистые. Вторая батарея расположилась на возвышенной прогалине в лесу. Основательно зарыться не получилось, потому что грунтовые воды были близко. К счастью, против нас действовали австро-венгерские стопятимиллиметровые гаубицы с меньшей дельностью стрельбы, и мы давили их в ответ, хотя одну пушку все-таки потеряли. Снаряд лег перед бронещитом, повредив орудие и всего лишь ранив двух бойцов расчета.

Через три дня нас сменили подразделения Тридцатого корпуса. Четвертую стрелковую дивизию вывели в тыл, где включили в состав формирующегося Сорокового корпуса. Начальник Восьмой армии правильно понял, что генералы Деникин и Заиончковский не уживутся, из-за чего пострадает общее дело. Начальником нового корпуса стал генерал от инфантерии Берхман. Кроме нас в состав нового подразделения вошла Вторая стрелковая дивизию под командованием генерал-майора Белозора.

Сороковой корпус тут же бросили в бой, приказав освободить захваченную противником территорию до реки Стыр. Наступать надо было по лесам и болотам. Зато нас там не ждали, была только спешенная кавалерия. Четвертая дивизия должна была разбить немецкую дивизию и захватить город Чарторыйск. В ночь на семнадцатое октября мы развернулись напротив этого города и соседнего местечка Новосёлки и на следующую пехота тихо переправилась через реку Стыр и пошла в атаку. Через два дня мы разгромили немецкую дивизию, захватив выступ шириной восемнадцать километров и глубиной двадцать.

Первый артиллерийский дивизион спокойно переправился через реку Стыр по наведенному, деревянному, плавучему мосту и был направлен на левый фланг сдерживать вместе с Тринадцатым полком атаки врага со стороны местечка Колки. Разместились на опушке леса между деревьями возле села Комарово, чтобы не видны были с воздуха. Командный наблюдательный пункт вынесли на пару километров вперед, оборудовали рядом с пехотным. В первые два дня немцы не могли поверить, что мы на левом берегу реки, и наши солдаты без выстрела захватывали военные обозы, беспечно следующие в сторону Чарторыйска. Мы ждали, что Тридцатый корпус поддержит справа, но у генерал-лейтенанта Заиончковского была своя война, поэтому преодолевать реку Стыр не захотел. Двадцать второго октября нам пришел приказ вернуться на исходные позиции на правом берегу.

За время наступления мы разгромили немецкую дивизию, захватив много трофеев и восемь с половиной тысяч пленных. Командование по достоинству оценило наши действия. Через три месяца с небольшим, когда на нашем участке фронта установилась позиционная война, прошла раздача плюшек. Все офицеры Первого дивизиона были награждены орденом Святого Георгия четвертой степени и младшие и часть старших, занимавших должности выше своего звания, получили следующий чин. Это не солдатский Георгиевский крест, которым награждались нижние чины. Орден Святого Георгия второй степени можно было получить, только выиграв важное сражение, а первую — за выигранную войну. Я стал штабс-капитаном. Теперь, как Георгиевскому кавалеру, мне полагались потомственное дворянство, право на ношение формы после увольнения, даже если не выслужил полный срок, ежегодная пенсия в сто пятьдесят рублей, бесплатный проезд в вагоне второго класса или в первом по цене второго, бесплатное лечение и ежегодный отпуск увеличивался до двух месяцев или четырех раз в два года.

155

У меня все чаще появлялась мысль, что уже наигрался в войнушку, что пора и честь знать. К тому же, в мае до меня доползло, иначе не скажешь, письмо от Вероник с сообщением, что седьмого декабря родила девочек-близняшек, и вопросом, как их назвать. Написал, что пусть сама решает. К тому времени, когда мое письмо доберется до Женевы, у дочек все равно уже будут имена. Оставалось найти способ, как свалить из действующей армии, не попав под трибунал. Ждал, когда окажемся поближе к Румынии, которая пока держит нейтралитет. Пойду на охоту — и пропаду без вести. В лесу всякое может случиться. Заграничный паспорт у меня с собой, есть деньги и вексельная книжка швейцарского банка. Переоденусь и через Сербию, которая до декабря держалась против превосходящих сил противника, Грецию, пока нейтральную, и Италию, воюющую с Австро-Венгрией, поеду, как ординарный профессор, которому надо попасть в Швейцарию на симпозиум. Придется пересечь Адриатическое море, но там переход короткий, надеюсь, не прихватит шторм. Затем Сербия пала, и ее армия ушла через нейтральную Албанию в Грецию, а Болгария вступила в войну на стороне наших врагов, отблагодарив Россию за освобождение от турок тридцать сем лет назад. Эти проститутки и дальше будут бегать туда-сюда, примазываясь к тому, кто на данный момент сильнее по их мнению. Так что план прорыва через Румынию отпадал. Надо было придумать другой.

В конце января я поехал верхом в Ровно с отчетами в штаб Сорокового корпуса, который находился там, и заодно отправить письма офицеров и сделать покупки. Список был длинный, поэтому меня сопровождали конные унтер-офицер и три солдата, ведущие на поводу вьючных лошадей. Два дня назад выпал снег, поэтому дороги были мало наезжены. Легкий морозец щипал щеки. Мы скакали трусцой, чтобы согреться. Выехали в утренние сумерки и до цели добрались в вечерние, сделав два коротких привала в местечковых трактирах, чтобы перекусить на скорую руку, размяться и согреться.

Сперва заехали в штаб дивизии, где я передал дежурному офицеру-капитану, холеному, с чистыми ногтями, документы под роспись, после чего получил от него распоряжение на поселение меня и моих подчиненных в казарме охранной роты. Мне пришлось напрячься, чтобы сдержать классовую ненависть фронтовика к тыловой крысе.

— Есть в городе гостиница со свободными номерами? — спросил я.

— В «Ламбергской» на Соборной улице могут быть дорогие, но головой не поручусь! — шутливо ответил холеный капитан.

Я отвел солдат в казарму, которая располагалась через дом. Это было низкое, как бы вросшее в землю двухэтажное каменное здание, образующее прямоугольник с небольшим двором в середине. Как сообщил дежурный офицер, до войны здесь была контора купца первой гильдии, торговавшего с нашими нынешними врагами. Здание арендовали и разместили в нем рабочие кабинеты интендантов, жилые помещения для офицеров и солдат караульной роты, конюшню и склады на первых этажах. Я отдал дежурному унтер-офицеру распоряжение, выслушал нытье, что и так места нет, оставил там солдат, а с унтер-офицером поехал к гостинице, чтобы, если поселюсь, отвел мою лошадь в конюшню.

Гостиница «Ламбергская» была каменной, трехэтажной. Внутри горел электрический свет. Фойе небольшое, не богатое, всего один диван, но располагающее к отдыху. Впрочем, после блиндажа любое более комфортное помещение кажется раем. За стойкой дежурил полноватый мужчина с расчесанными на пробор посередине темно-русыми волосами и тонкими усиками в черном костюме-тройке и галстуке-бабочке.

— Здравие желаю, ваше благородие! — по-военному поприветствовал он, хотя видно было, что в армии не служил.

— Есть свободные номера? — спросил я.

— Только трехкомнатный «люкс» с ванной и телефоном за четыре семьдесят пять за ночь, — ответил он.

Цена, конечно, не провинциальная. Видимо, фронтовые офицеры взвинтили.

— Сойдет, — решил я и назвал свою фамилию для записи в книге регистрации.

Документы у меня не спрашивали. Военные не обязаны регистрироваться в полиции.

Унтер-офицер отнес мой баул с вещами в номер, после чего ускакал в казарму с моим конем.

Обставлены комнаты были мебелью, так сказать, среднего ценового диапазона и изношенности. В номере воняло дешевыми женскими духами. Видимо, заскакивавшие сюда фронтовики приводили проституток. Ванна была коротковата, поместишься только сидя. Я решил отложить это удовольствие на потом. Ополоснулся по-быстрому, переоделся в парадный мундир с наградами, протер сапоги и пошел в ресторан «Париж», расположенный через дорогу на первом этаже четырехэтажного здания. Швейцара у двери не было и скрипела она отчаянно. Наверное, хозяин экономит на всем. Изнутри в ноздри ударил теплый запах пьяного угара и чего-то очень вкусного, не понял, чего именно. Гардеробщик принял у меня шинель с башлыком, чтобы уши не отмерзли, и фуражку. Шапки младшие офицеры не носят. Понты, понимаешь.

— Сдайте оружие, — потребовал гардеробщик и, заметив мой удивленный взгляд, объяснил: — Приказ командующего армией.

Отдал ему люггер, получил два номерка и зашел в зал, который был небольшим, на двенадцать четырехместных столиков. За каждым сидели не меньше трех человек, по большей части штабные офицеры с дамами легкого поведения. На меня, фронтовика с «Георгием», мужчины смотрели, как на врага, женщины — с меркантильным интересом: приехавшие с передовой тратят деньги щедрее. Я занял свободный столик. Тощий официант во фраке, напоминавший скворца после весеннего перелета, дал мне меню в картонной обложке и всего на двух страницах, причем на второй была карта вин. Выбирать там особо не из чего, поэтому я хотел уже сделать заказ, но тут ко мне подошел офицер, стройный, высокий, с бравыми усами, в казачьей форме с орденом Святого Георгия четвертой степени слева ниже газырей, но с погонами военного летчика — красные с серой полосой и кантом, желтыми «3 ПЛ» в нижней трети и в верхней эмблема в виде черненого серебряного двуглавого орла с короной выше и между ними, медальном на груди «Н II (Николай Второй)» и в лапах держит пропеллер, меч и бомбу.

— Извините, господин штабс-капитан, вы не учились в Одесской авиашколе? — обратился он.

— Было дело, господин есаул Ткачев, — весело ответил я, вставая.

Он облапил меня, как лучшего друга, и, дыша свежим перегаром, признался:

— Смотрю, он не он⁈ В форме совсем по-другому выглядите!

— А вы не изменились! Разве что погоны! — пошутил я.

— Пойдем за наш столик, — позвал он и потащил за собой, не дожидаясь согласия.

Они сидели втроем. Все военные летчики, только два других — молодые хорунжие Наследышев и Шевырев, три месяца назад закончившие Севастопольскую офицерскую школу авиации. Мы сразу перешли на «ты». Я заказал для всех графин дорогой водки «Смирнов» и бутылку крымского бордо (ничего лучше не было), а себе соленую севрюгу, говяжью отбивную, жареную курицу и двойную порцию мороженого, которое на фронте стало для меня символом мирной жизни.

Пока ждали заказ, есаул спросил:

— Почему служишь в артиллерии, а не авиации?

— Меня призвали из запаса по мобилизации, как подпоручика артиллерии. Никто не предлагал пойти в авиацию, — ответил я.

На самом деле мне тогда хотелось приобрести боевой опыт стрельбы из нарезной пушки, что, как теперь знаю, пригодиться и в прошлом для гладкоствольной. Авиации раньше не было, если не считать дельтапланы синоби.

— Слушай, переводись в мой третий полевой отряд. По штату должно быть пять летчиков, а нас всего трое, — предложил он.

— Да я бы с удовольствием, но кто разрешит⁈ — попытался отбиться, не сразу поняв, какие выгоды несет служба в авиации.

— Утром сходим в штаб, и я все улажу, — пообещал он. — Ты же готовый пилот и Георгиевский кавалер! Такому не откажут!

И я подумал, а почему нет⁈ По крайней мере, спать буду не в блиндаже и питаться нормально. К тому же, появится возможность улететь далеко от войны, не пересекая моря.

156

При всём при том, что большая часть старших командиров плохо представляют, как надо использовать авиацию, ставя порой перед ней невыполнимые задачи, отношение к летчикам предельно позитивное. Они обитатели небес, которым позволено многое из того, что запрещено другим, и пойти им навстречу — долг и честь каждого офицера. Тем более, что просьба плевая — перевести какого-то штабс-капитана артиллерии в летчики. Процесс был тут же согласован с начальником корпуса генералом от инфантерии Берхманом, который лично наложил резолюцию на мой рапорт о переводе в Севастопольскую офицерскую школу авиации. Я ведь вернусь служить к ним, но в другой, более важной роли. Артиллеристов выпускают два училища по несколько сотен каждый год, замену мне быстро найдут. Запрещено отправлять в школу старших офицеров, начиная с капитана.

Сделав все остальные дела, нагрузив вьючных лошадей покупками и получив в попутчики замену — подпоручика Адрича, закончившего летом Константиновское артиллерийское училище, мы отправились через день в Первый дивизион. У меня потрескивала голова, потому что вечером посидел с компанией летчиков в ресторане. Если они летают так же, как пьют, тогда смерть немецким оккупантам.

Как по заказу, потеплело. Снег без скрипа вминался под копытами лошадей. Его хорошо укатали за предыдущие дни. Добрались до цели в самом начале вечерних сумерек, когда дивизион заканчивал ужинать. Я вручил полковнику Кропоткину приказ командарма. Прибывший со мной подпоручик Андрич представился. Замена была явно неравноценной.

— Оставлю вам дальномер и буссоль, — уравнял я чаши весов.

— А почему раньше не говорили, что вы пилот? — поинтересовался начальник дивизиона.

— Никто не спрашивал, а хвастаться не приучен, — скромно ответил я.

На самом деле я говорил командиру батареи, когда только прибыл на службу, но мне то ли не поверили, то ли не обратили внимания.

В самом большом блиндаже устроили прощальную вечеринку. Я привез бочонок, в который перелили ведро (мера жидкости в двенадцать литров) вина — шестнадцать бутылок по семьсот пятьдесят грамм. Все желающие не поместились, поэтому младшие офицеры надолго не задерживались, уступая место товарищам. Столько хороших слов, как в этот вечер, я давно не слышал о себе.

Утром в сопровождении трех нижних чинов отправился верхом в Ровно. Прибыли в девятом часу вечера. В штабе корпуса у дежурного офицера, тоже капитана, но толстого и сонного, будто отсыпается после ночевки в казарме, получил проездной документ «Предъявителю сего, штабс-капитану (имярек)… выдать бесплатный билет в вагоне второго класса….» и разрешение для нижних чинов на ночевку в казарме. Они проводили меня до вокзала — одноэтажного и сравнительно нового каменного здания, выгрузили и отнесли в буфет в зале ожидания мое барахлишко, сильно убавившееся, потому что спальный мешок и одеяло оставил капитану Кретилину, с которым сдружился еще вольноопределяющимся во время лагерного сбора. Я вручил солдатам Буцефала и выдал по рублю на ужин.

В кассе сидел такой же полусонный толстяк, как в штабе, но получавший намного меньше за одинаковый труд, громко сопя, точно таскал мешки с так любимой здесь картошкой, выписал мне за доплату билет в вагоне первого класса от станции Ровно сразу до Севастополя и проинформировал, что поезд «Ровно-Сарны» отправляется в семнадцать минут первого ночи, посадка начинается за двадцать минут.

После чего я засел в буфете, где все было просто и дешево. Впрочем, пиво оказалось свежим и довольно приличным. Я медленно цедил его, вспоминая советские временна, когда, находясь в академическом отпуске в мореходке, зависал в баре, расположенном через дом от моего. Денег было мало, поэтому, отстояв очередь, покупал две полулитровые кружки из толстого граненого стекла, наполненные пенным напитком, по цене двадцать четыре копейки каждый, и располагался за высоким, по грудь, круглым, металлическим, одноногим столиком. Ни официантов, ни низких столиков и стульев при социализме не полагалось. Пива на всех не хватало, и так выжрут. Не успевал допить второй, а то и первый, как приходил кто-то из друзей-приятелей, возвращавшихся со смены в шахте, и покупал для себя и меня. В то время была теория, что пиво помогает смыть в горле угольную пыль, защитить от силикоза. Я переливал пиво из принесенной им кружки в свою, как было принято, чтобы не облизывать еще одну, и уборщица тут же забирала пустую, потому тары тоже не хватало, а очередь ждала. Угощавший с черными от поблескивающей угольной пыли бровями и ресницами выдувал одним глотком полкружки, после его трепались обо всем и ни о чем. Походил следующий, брал пиво на всех, присоединяясь к нам. Шахтеры зарабатывал по советским меркам слишком много, раз в пять больше простого инженеришки и в десять — уборщицы, но деньги девать было некуда. Дефицит правил бал. Плановая экономика не справлялась с запросами граждан трехсотмиллионной страны, потому что они, по мнению этих экономистов, менялись в зависимости от отсутствия какого-либо товара: как только чего-то становилось меньше, так сразу требовалось всем.

Пассажиры первого и второго класса ехали в одном вагоне, разделенным на две равные части. В первой от паровоза купе двухместные, во второй — четырехместные. Вагонов третьего класса было два, а за ними пять серых четвертого для перевозки войск, сейчас заполненные ранеными, которых начали грузить где-то за час до отправления, привозя на санях. Кроме меня, в вагоне было еще шесть пассажиров, все в «желтой» половине. Я прилег на мягкий, сильно потертый диван, накрылся шинелью и тут же вырубился. На фронте нарабатываешь способность спать, когда появляется возможность и где угодно.

— Ваше благородие, подъезжаем, — растолкал меня проводник — пожилой мужчина с длинной бородой, подстриженной клином.

На станцию Сарны прибыли ночью в три часа двадцать три минуты. Каменное одноэтажное здание вокзала казалось копией ровненского. Два года назад это было забытое богом местечко, а сейчас важный стратегический пункт, в котором расположены казармы, склады боеприпасов и другого снабжения, госпитали. Поезд из Ковеля до Киева, где пересяду в прицепной вагон курьерского поезда, который в Курске добавят к следующему в Севастополь, отправлялся в девять часов сорок одну минуту утра, поэтому я посидел в пустом буфете до рассвета, после чего прогулялся по улицам рядом с вокзалом. Смотреть было нечего. Захолустье везде одинаково, если отбросить климат и флору. Попавшиеся навстречу нижние чины переходили на строевой шаг и козыряли. Я отвечал небрежно. На фронте отвыкаешь от муштры.

Дождавшись, когда откроется киоск, купил киевские газеты трехдневной свежести и вернулся в буфет. Заказав пиво и отбивную, читал прессу, от которой тоже отвык. На четверть или даже на треть номера были заполнены сводками с фронта и статьями диванных полководцев. Ни о чем не врут так много, как о войне и сексе, особенно те, кто не участвует.

157

Севастопольская офицерская школа авиации находится в двадцати верстах от города, рядом с хутором Александро-Михайловка на берегу речушки Кача, из-за которой и получила второе, неофициальное название Качинская. Пять лет назад там началось строительство учебных классов, ангаров, подсобных помещений, жилья для преподавателей, инструкторов и курсантов. Уже есть каменная вышка для наблюдений. В будущем такие будут называть командно-диспетчерскими, а пока радиосвязи нет. В экстренных случаях поднимают флаги, требуя сесть или наоборот. От нее вправо на одной линии расположены пять двухэтажных домов. В центре главный корпус с островерхой башенкой и по бокам него по два однотипных. Дальше были одноэтажные вспомогательные и ангары для аэропланов, а за ними во впадине — мастерские, склады, казарма для нижних чинов…

Извозчик привез меня за два рубля прямо к главному корпусу, перед входом в который стоял солдат с карабином у ноги, одетый в шинель с накинутым на фуражку башлыком. Температура была небольшой плюс, но с моря дул сильный ветер. Видимо, из-за него и не было полетов. Увидев меня, часовой взял «на караул». Козырнув в ответ, я оставил барахло на широком каменном крыльце под его присмотром и зашел в помещение.

Внутри слева за деревянным барьером сидел черноволосый черноусый унтер-офицер с пехотными погонами, который, увидев меня, сразу встал и поприветствовал:

— Здравие желаю, ваше благородие!

Я ответил и упредил его вопрос:

— Прибыл на учебу.

— Разденьтесь, — показал он на окошко гардероба рядом, — и пройдите на второй этаж к начальнику школы.

Гардеробщиком был рядовой с туповатым, плоским в рытвинах лицом, будто при рождении шмякнулся им о неровный грунтовый пол. С приоткрытым ртом он уставился, как ребенок, на мои награды и только после того, как я гмыкнул, взял шинель и фуражку, выдав взамен номерок с цифрой двадцать три. Я подошел к большому, от моих коленей и выше головы, зеркалу, поправил китель, полюбовался собой, коротко подстриженным и идеально выбритым. Поезд прибыл в Севастополь без пяти час пополудни. Спешить было некуда, поэтому я зашел в ближнюю от вокзала парикмахерскую, где малорослый худой татарин с плешью на макушке, быстрыми и точными движениями сделал меня полностью соответствующим уставу.

В приемной начальника школы сидел за столом с черным телефоном подпоручик лет двадцати двух, судя по мягкому лицу и сутулости, явно не прошедший даже юнкерском училище. Наверное, не имел отсрочки от службы, вот родители и воткнули его вольноопределяющимся к знакомому начальнику подразделения, где через год получил офицерский чин и остался в тылу. Он увлеченно читал книгу, оторвавшись, только когда я громко закрыл за собой дверь.

Он вскочил, поприветствовал меня, спросил, по какому вопросу. Я представился и ответил, что прибыл на учебу, чем удивил молодого человека.

— Группа уже обучается больше месяца, — проинформировал он.

— Придется сделать для меня исключение, — сказал я.

Подпоручик зашел в кабинет, доложил обо мне, получил разрешение впустить.

Внутри за Т-образным столом сидел мой старый знакомый подполковник Стаматьев Харлампий Федорович, бывший начальник Одесской воздухоплавательной школы.

— Неужели это вы, господин профессор⁈ Да еще с такими наградами! Глазам своим не верю! — искренне воскликнул он.

— У меня дурная привычка лезть, куда не следует! — ответил я как бы в шутку.

— Всем бы такую! — пожелал подполковник Стаматьев, после чего крикнул адъютанту: — Господин поручик, прикажите, чтобы нам чай принесли! — и посплетничал: — Ни на что другое больше не годится. Родственник моего предшественника.

— Здесь от него меньше вреда, чем на фронте, — предположил я.

— Так же подумал, поэтому не отправляю в строевую часть, — признался Харлампий Федорович: — Ну, рассказывайте, дорогой мой, где воевали, за что награждены?

Рассказывал я пару часов, но несколько раз нас прерывали офицеры, приходившие по делам. Выдули чая по пять стаканов с пирожками с ливером, которые испекли под руководством жены хозяина кабинета, сопровождавшей мужа в горе и радости, жившей в доме, построенном для персонала на хуторе Александро-Михайловка. Впрочем, там уже появилась церковь, так что населенный пункт стал селом. Само собой, никаких проблем с включением меня в группу не было.

— Это им надо будет нагонять вас! — решил подполковник Стаматьев. — Кстати, если не затруднит, прочтите им ту лекцию, что нам в Одессе.

Конечно, не затруднит. Болтать — не под артиллерийским обстрелом находиться в мороз.

158

Обучение в Севастопольской офицерской школе авиации сильно отличалось от Одесской, где из нас делали всего лишь пилотов. Да и авиация развивается быстро. В Одессе мы учились взлетать, делать «восьмерку» или «квадрат» и садиться. За четыре года появилось много нового, начиная с фигур высшего пилотажа: «петля» Нестерова, которую позже назовут «мертвой»; «бочка» — поворот на триста шестьдесят градусов вокруг горизонтальной оси, не меняя направление; «иммельман» — боевой разворот с полубочкой в конце полупетли, названный в честь немецкого летчика, впервые исполнившего в прошлом году; «переворот» — наклон на сто восемьдесят градусов и возвращение в горизонтальное положение, когда окажешься на обратном курсе. Кстати, во время своей лекции я соврал, что рассчитал полет аэроплана во время «штопора» и пришел к выводу, что из него можно выйти. Мол, пока не знаю, как это сделать, но попробую, когда наберусь опыта. Пока что «штопор» — синоним слова «конец», причем в крайнем эмоциональном варианте, а в будущем станет обычной фигурой высшего пилотажа. Мои слова, как, впрочем, почти вся лекция, вызвали бурный интерес не только у курсантов, но и у инструкторов.

Учились пять дней в неделю. Нам читали лекции по теории авиации, двигателям внутреннего сгорания, топография, баллистике и основам бомбометания, фотографической топографии и аэрологическому наблюдению. Во время полетов отрабатывали ведение разведки; фотографирование с помощью аппарата закрепленного снизу и приводимого в действие шнуром; бомбометание с использованием обычных ручных гранат или фугасных каплевидных бомб со стабилизатором весом от десяти фунтов до двух пудов, придуманных капитаном Орановским, которые подвешивали сбоку к борту возле кабины, чтобы летчик мог опустить руку и развязать веревку; стрельбу из неподвижно закрепленного пулемета через винт, для чего на старых моделях на лопастях были с внутренней стороны металлические треугольные, острой гранью вверх, отсекатели, отбивавшие пули, из-за чего падала скорость аэроплана и приходилось часто ремонтировать, а на новых появились синхронизаторы, правда, не шибко надежные, поэтому защиту не убирали. У летчика-наблюдателя (лётнаба), как называли второго члена экипажа, сидевшего позади пилота, был ручной пулемет «льюис», или карабин, или маузер, позволявшие стрелять назад или вбок.

Первые два месяца летали мы часто, в день до трех раз, но не долго, минут по десять, потому что главным было научиться взлетать и, что важнее, садиться. Затем стали реже, но дольше, до получаса и с выполнением военных задач. Признаюсь честно, это было настолько интересно, что я на время отложил планы по дезертирству.

В авиашколе были сто пятьдесят восемь аэропланов разных типов: «фарманы» разных моделей (больше всего), «мораны», «ньюпоры», «вуазены» и один «с(икорский)-16». Само собой, мое сердце лежало к последнему. Я знал, что самолеты и вертолеты Сикорского будут самыми лучшими, надежными. Кстати, авиаконструктору всего двадцать семь лет. «С-16» был легким, маневренным бипланом с французским девятицилиндровым двигателем «рона» мощностью восемьдесят лошадиных сил, разгонявшем до ста сорока пяти километров в час с одним летчиком и ста двадцати пяти с двумя. Управлялся не рукояткой, а, как и в четырехмоторном бомбардировщике «Илья Муромец», литым алюминиевым штурвалом и бронзовыми педалями, и горизонтальное управление осуществлялось с помощью элеронов, а не гошированием, как на аэропланах других конструкторов. Слева от сидения пилота над капотом был установлен пулемет «виккерс» (упрощенный «максим»), а коробка с матерчатой лентой стояла у ног.

«Вуазены» и «с-16» предполагалось использовать на фронте в первую очередь в качестве истребителей. В школе имелось истребительное отделение, на которое зачислили и меня. Инструктором был подпоручик Арцеулов Константин Константинович, внук Айвазовского по матери, закончивший эту школу в прошлом году и успевший совершить более двухсот боевых вылетов, после чего возвращен сюда учить других. Ему двадцать пять лет, худощав, треугольное лицо сужается к выпирающему подбородку, оттопыренные уши, усы по ширине губ. В общении мягок и остроумен. До авиации успел повоевать в кавалерии и заслужить ордена Святой Анны четвертой степени и Святого Станислава с мечами третьей степени. Ко мне относился очень благожелательно. Как ни странно, для него важнее было то, что я ординарный профессор, а не мое воинское звание или боевой опыт и награды.

Мое присутствие принесло пользу авиашколе. В двигателях использовали касторовое масло со всеми вытекающими из всех отверстий последствиями. Я предложил начальнику школы наладить производство моторного масла из мазута.

— Да, не помешало бы. Сделайте нужные чертежи, прикиньте смету, и я напишу рапорт, чтобы выделили деньги, — согласился подполковник Стаматьев.

— Это будет слишком долго. Давайте напишем господину Анатре. Может, расщедрится? — предложил я. — Тем более, что ему самому нужно моторное масло. Я слышал, у него теперь свой завод по строительству аэропланов.

— Я был на нем. Огромный заводище! — восхищенно произнес Харлампий Федорович.

Богатый благотворитель откликнулся на нашу просьбу. По моим чертежам и после визита его инженеров на химический завод Бродского, где все еще работала такая установка, были изготовлены две новые меньшего размера по производству моторного масла. В придачу директор Шютц, несмотря на то, что немец, узнав, что этот продукт нужен для Севастопольской авиационной школы, в которой учусь я, прислал в дар три столитровых бочки, чего с лихвой хватило до того, как была привезена, собрана и запушена собственная на аэродроме.

Во время обучения я наладил переписку с женой, теперь уже напрямую, а не через редакцию «Одесских новостей». Как узнал, почта добиралась через нейтральную Румынию. На границе с Австро-Венгрией вагоны опечатывались и ехали так до границы со Швейцарией. Возили не только почту, но и важные товары для богатых, без которых им жизнь не мила. На всё про всё уходило недели две в одну сторону. При этом отправка подорожала почти в два раза.

Дочек назвали в честь тёть. Та, что на фотографии слева — Ирэн, а справа — Стефани. Вероник не знала, что при фотографировании лево и право меняются местами. Впрочем, это не имело значения, потому что девочки неразличимы. Обе уже ходят и говорят, доставляя маме и бабушке массу приятных хлопот. В Швейцарии тихо и спокойно. С деньгами проблем нет. Мои гонорары и номера газет со статьями получают исправно. Мной гордятся. Для присланных фотографий, на которых я в парадном кителе с наградами и в кожаном комбинезоне возле аэроплана, сделали рамочки из серебра. Мне сразу захотелось оказаться рядом со своими фотографиями, но не в серебряной рамочке.

159

После обучения в Севастопольской офицерской школе авиации я вернулся в Третий полевой авиационный отряд Восьмой армии, который двадцать девятого февраля переименовали в Восьмой армейский авиационный отряд, а первого июня — в Восьмой авиационный отряд Восьмого авиационного дивизиона. Теперь мы числились в инженерных войсках и должны были носить пуговицы с двумя скрещенными топорами, но никто этого не делал. Летному составу позволяли вольности в обмундировании. Многие, и я в том числе, носили форму того рода войск, из которого перешли в авиацию. Почти все отправлялись в полет в кожаных шлемах, куртках и штанах, а вместо сапог обувались в высокие ботинки со шнуровкой, похожие на те, которые будут называться берцами. Кто-то вместо фуражки предпочитал черную пилотку с серебряной кокардой в виде винта посередине и перпендикулярно крыльям.

Командовал дивизионом есаул Ткачев. Он обрадовался моему прилеты, а аэроплану «с-16» нет.

— Это что за чудо⁈ — пренебрежительно спросил есаул.

— Истребитель Сикорского. Того самого, который создал «Илью Муромца», — ответил я. — Махнул его на «моран-парасоль».

На самом деле махнул не я, а начальник школы подполковник Стаматьев, которому не нужен был «с-16» в единственном экземпляре. Аэропланы постоянно ломались, их каннибалили для ремонта однотипных. Я должен был получить в Одессе на авиационном заводе Анатры собранный там из французских комплектов моноплан «моран-парасоль», получивший вторую часть названия из-за того, что широкое крыло было над кабиной, закрывая ее сверху, как зонтик. Двигатели и тактико-технические данные у аэропланов были похожие, но Сикорский сделал, по моему мнению, более надежную и маневренную машину. Поскольку летать мне, согласился на обмен, отправившись на фронт на подержанном «с-16», а в Севастопольскую авиашколу перегнали новый «моран-парасоль».

— Летай, на чем хочешь! — махнул рукой командир дивизиона.

Согласно инструкции, спущенной сверху, каждому летчику полагалось проводить в воздухе не более трех часов в день и четырех раз в неделю. Видимо, какой-то штабной очень ценил нас или аэропланы, которые стоили дорого («с-16» — девять с половиной тысяч рубелей) и ломались часто. На самом деле летали каждый день и порой по два раза.

Первый мой боевой полет был разведывательным дальним, то есть более пятнадцати километров. Мои коллеги обнаружили позавчера скопление железнодорожных эшелонов на станции Иваничи. Командование сомневалось, так ли это. Мне приказано проверить и сфотографировать, если подтвердится.

Еще двадцать четвертого мая, до моего прибытия, Юго-Западный фронт перешел в наступление, которое сейчас называют Луцким прорывом, а в учебники истории войдет Брусиловским в честь нынешнего военачальника, сменившего вялого генерала от артиллерии Иванова. Начальником Восьмой армии стал генерал-лейтенант Каледин.

Вылетел я с аэродрома Луцка, недавно отбитого у австро-венгров. День теплый, летний, но поверх кителя у меня кожаная куртка. Не потому, что холодно, а чтобы маслом не заляпало парадную форму. Типа примета у меня такая — быть при параде. Еще есть типа талисман — сагайдак с луком и стрелами. Вдобавок в нем все ценные вещи, которые не хотелось бы потерять. Мало ли, вдруг приземлюсь на вражеской территории⁈

Мой аэроплан медленно набирает высоту. Потолок у него три с половиной километра, а поднимается на каждую тысячу за восемь минуту. Низко летать не рекомендуется. Могут сбить свои и чужие. Народ внизу простой, плохо разбирается, где чей, стреляет по всем. Зенитные пушки уже есть. В нашей армии это трехдюймовка на тумбовом лафете, стреляющая шрапнелью.

Я пролетаю над нашими окопами. Какой-то солдат машет мне рукой. Я покачиваю крыльями. Обоим приятно. По другую сторону линии фронта в меня стреляют из винтовок. Я показываю им средний палец. Не видят, конечно, но мне приятно. Нынешняя авиация прививает летчикам чувство безнаказанности и самодовольства.

Станции Иваничи с высоты три километра кажется маленькой. Каменные одноэтажные домики с зелеными крышами напоминают кубики из детского конструктора. На четырех путях стоит по эшелону, из которых выгружаются солдаты и лошади. Видимо, прибыла кавалерийская часть, скорее всего, бригада. Я делаю один снимок, второй. После чего разворачиваюсь и, следуя строго над железнодорожным полотном, отвязываю, дернув конец морского узла, обе двухфунтовые бомбы с правого борта, а потом с левого. Они падают не прямо вниз, а по кривой — вперед и вниз. Пока долетят до земли, я миную это место. Промахнуться трудно, потому что цель длинная. Успеваю сделать еще один снимок. Опять разворачиваюсь и делаю следующие два, которые более интересные, потому что горят два вагона, рядом с которыми лежат убитые или раненые люди и между эшелонами и рядом со станцией носятся испуганные лошади. Даже если мои разведданные не пригодятся, а это, как мне пожаловался есаул Ткачев, бывает слишком часто, я не зря слетал.

160

Как рассказали взятые через три дня пленные, австро-венгры перекинули из Италии две дивизии и немцы с Западного фронта еще две, чтобы сдержать наступление Юго-Западного фронта. Меня послали сфотографировать железнодорожную станцию в городе Владимире-Волынском, оккупированном врагами, чтобы проверить их показания. На этот раз я с летчиком-наблюдателем подпоручиком Медницким — двадцатиоднолетним выпускником Михайловского артиллерийского училища, который сразу после окончания попросился в авиацию. Он темноволос и кареглаз, но лицо типично славянское. Болтлив не в меру, поэтому я часто делаю вид, что не слышу его из-за работы двигателя. Обычно офицеров обучают на наблюдателей, потому что это легче, быстрее и нужно образование не ниже гимназии (ремесленного училища) для чтения карт и особенно для составления правильных отчетов. Пилотом, типа кучером, может быть унтер-офицер, вольноопределяющийся или вольнонаемный. Мне лётнаб ни к чему, ломает мои планы, но отказаться не могу.

Я отклонился немного в сторону, чтобы посмотреть на свой бывший артиллерийский дивизион. Встретил в Луцке капитана Рыбакова, который возвращался в часть после лечения в госпитале, передал всем привет, пообещал залететь в гости. Знал, где они расположились на боевых позициях, но обнаружил не сразу, потому что замаскировались хорошо. Сделал круг над второй батареей, покачивая крыльями. Там догадались, кто это, начали размахивать руками.

Только мы отлетели от них, как я заметил вражескую гаубичную батарею из шести стволов. Она только подъехала, начала оборудовать позиции между холмами, покрытыми кустами. Я прокричал летнабу Медницкому целеуказания и потребовал добавить слово «химическими» и подписать моим именем. Еще в прошлом году в Первый дивизион привезли снаряды с фосгеном. Использовали их редко. Если отбивать атаку, могут пострадать и свои. Зато хороши были химические снаряды для контрбатарейной борьбы, если вражеские пушки, как в данном случае, стоят в низине в окружении холмов. Особая точность не требовалась. Газ сам распространится по ограниченному пространству. Я вернулся к своей батарее, где скинули гильзу с посланием и красным прапорцом на веревочке, чтобы заметней был в полете. После чего полетели выполнять основное задание.

Владимир-Волынский был небольшим местечком тысяч на пятнадцать жителей. Много церквей. У одной, видимо, соборной, главный купол позолоченный. Железнодорожная станция с восемью колеями. На шести выгружались воинские эшелоны, причем из одного грузовые автомобили. По нему мы и скинули наши бомбы, всего восемь штук. Одна попала в вагон с боеприпасами, долбануло так, что взрывная волна догнала аэроплан и качнула его. Сделав контрольный снимок с результатами бомбардировки, полетели домой. Мой лётнаб от восторга запел песню. Что-то из курсантского фольклора, щедро удобренного матерными словами.

Километров за десять до линии фронта заметили две вражеские четырехорудийные батареи калибром сто пятьдесят миллиметров. Сделали круг, отметил их на карте. По прилету передадим в штаб армии, где их подошьют к другим донесениям и забудут. Только вот я отнесу вторую карту-схему в штаб Четвертой тяжелой артиллерийской бригады, в котором служит начальником Первого дивизиона бывший командир третьей батареи в Четвертом стрелковом артиллерийском дивизионе полковник Данилов Николай Васильевич, с которым мы на второй день после моего прилета в Луцк пересеклись в ресторане «Санкт-Петербург». За рюмкой супа я пожаловался ему, что возим ценную информацию, которая пропадает впустую. Полковник и подсказал передавать напрямую ему, что я и другие летчики теперь и делали. Инициатива снизу против головотяпства сверху.

Именно эта задержка и преподнесла нам приятный сюрприз. Я уже собирался лететь на аэродром, когда заметил южнее и немного выше австрийский биплан «лёнер-б1». Его называют «Летающей стрелой», потому что похож на нее, благодаря крыльям с резко отведенной назад стрелой. Это обычный разведчик и связист. Двигатель восемьдесят пять лошадей, поэтому медленный и неповоротливый. Экипаж два человека, которые могли отбиваться только из карабинов или пистолетов. Лучше цели не придумаешь. Они перелетели линию фронта и расслабились.

Я зашел снизу. Догонять пришлось минут десять, зато приблизился метров на сто. Хотел вообще почти вплотную, до верного, но вражеский аэроплан начал поворачивать. Может быть, заметили нас. Я застрочил из пулемета по передней части — днищу двигателя, баку с топливом, кабины. По моему приказу в пулеметной ленте каждая пятая была трассирующей. Оранжевые огоньки помогали лучше прицеливаться. Из-за того, что пулемет «виккерс» на «с-16» расположен слева от пилота, я взял слишком вправо. Отследив полет трассеров, сделал поправку и всадил почти половину ленты из пятисот патронов в фюзеляж, пока цель, повернув резко вправо, не вышла из зоны поражения. В это время по ней начал палить из ручного «льюиса» подпоручик Медницкий, а я вернулся к управлению аэропланом, чтобы догнать врага.

Пламя появилось на «ленере-б1» внезапно. Ни дыма, ни огоньков — и вдруг полыхнула почти вся носовая часть. Наверное, я продырявил бак с топливом, оно растеклось, попала искра… Воздушный поток быстро раздул пламя. Буквально через минуты полыхал весь аэроплан, изготовленный из покрытых лаком деревянных планок, фанеры и ткани, и падал, покачиваясь, напоминая подожженный кленовый лист.

— Фотографируй! — крикнул я лётнабу Медницкому.

Неподтвержденные цели не засчитываются, а мы сейчас над вражеской территорией, наших наблюдателей здесь нет.

Горящий «лёнер-б1», точнее, его остатки, и два тела, скорее всего, мертвых, рухнули на поле доспевающей пшеницы или ржи и подожгли его. К этому месту бежали крестьяне. Мы развернулись и снизились, сделали еще пару фотографий догорающих обломков, после чего полетели на свой аэродром.

161

Наступление Юго-Западного фронта замедлилось. На юге еще продолжается, а вот центр и восток замерли. Австро-венгры перекинули из Италии, а немцы с Западного фронта всё, что смогли. В итоге мы спасли итальянцев от полного разгрома и дали передышку французам. Чего это нам стоило, не знаю, но городское кладбище в Луцке растет стремительно, госпитали забиты до отказа, санитарные поезда не успевают эвакуировать раненых в тыл.

Я продолжаю служить в Восьмом авиационном отряде. Летаю почти каждый день, за исключением нелетных. Делать тут больше нечего. Городишко маленький и скучный. Иногда хожу на рыбалку по утрам, но это, так сказать, в свободное от войны время. Отдав улов, отправляюсь на аэродром, где встречаю есаула Ткачева.

— Ты, как всегда, вовремя. Есть срочное задание… — каждый раз начинает он с одних и тех же слов.

Я надеваю кожаную куртку и шлем, беру очки и «талисман» — сагайдак с луком и стрелами, иду к своему аэроплану «с-16». Там меня ждут летчик-наблюдатель подпоручик Медницкий, который, как мне кажется, днюет на аэродроме, и техник Уградов Семен Феропонтович, тридцати девяти лет, длинноногий с коротким туловищем и руками, растущими из правильного места. К технику все обращаются исключительно по отчеству. Он уж точно не только днюет, но и ночует в ангаре. Мне кажется, Ферапонтович с завязанными глазами за десять минут разберет аэроплан до винтика и за столько же соберет. Само собой, ждут они возле «Сынка», как зовет техник наш летательный аппарата, на обоих боках которого позади места для лётнаба нарисованы по красной звездочке, в центре которой черным написано название сбитого нами врага. Я ввел новую традицию в российском военно-воздушном флоте. Не хвалите.

Поскольку лететь нам на корректировку огня тяжелой артиллерии, я спрашиваю подпоручика Медницкого:

— Рацию погрузил?

— Так точно! — бодро отвечает он.

На Юго-Западном фронте организовали специальную радиошколу, в которую отправляют учиться лётчиков-наблюдателей и младших офицеров из артиллерийских подразделений. Начальником ее является поручик Жилин, профессор Николаевской инженерной академии, расположенной в Санкт-Петербурге. Сейчас она закрыта, потому что все преподаватели ушли на фронт. Подпоручик Медницкий закончил радиошколу еще до моего прилета сюда и получил допуск к единственной на весь авиаотряд радиостанции модели «Б3» французской фирмы SFR. Аппарат размером двадцать пять сантиметров в длину и двадцать в ширину и высоту. Весит полтора пуда. Дальность четкой передачи и приема — верст пятнадцать. Радиостанцию устанавливают на полу отсека летнаба, вертушку генератора, работающую от встречного потока воздуха, крепят на верхнем крыле по центру, а антенну с грузиком выпускают в полете через отверстие в полу.

Мы с Медницким занимаем места, Феропонтович, крикнув «От винта!», крутит его и запускает двигатель. Пока последний прогревается, я смотрю на карту, где отмечены обнаруженные всем авиаотрядом вражеские батареи, выбираю самого крупного калибра, строю маршрут. Карту засовываю за голенище правого берца. Так ее не сдует и всегда под рукой. Ручкой подкачиваю топливо, обогащая смесь, и сигналю рукой технику. Два его помощника отпускают хвост аэроплана, который устремляется по ровному грунтовому полю навстречу ветру силой девять метров в секунду. Отрываемся легко, набираем высоту. На трех тысячах метров обедняю смесь, чтобы больше поступало воздуха.

Начинаем работу с четырехорудийных батарей стапятидесятимиллиметровых гаубиц производства немецкой компании Крупп. Ими вооружены обе вражеские армии. Хорошие орудия. Единственный недостаток — дальность стрельбы всего семь с половиной верст, поэтому располагают их рядом с линией фронта. Приходится хорошо маскироваться, иначе прилетит аэроплан…

Первый снаряд нашей батареи падает с недолетом и сильно вправо. Мой летнаб тоже артиллерист, в подсказках не нуждается, быстро отстукивает азбукой Морзе поправку. Она короткая. В школе выработали сокращения для часто употребляемых команд. Второй снаряд ложится с небольшим перелетом, о чем сообщается на нашу батарею, которая выдает три залпа. Снаряд ложатся кучно, уничтожив три гаубицы из четырех. Еще два залпа — и мы летим к следующей цели.

Над следующей вражеской батареей кружимся дольше. Она расположила орудия на высоком холме со сравнительно крутыми склонами, поэтому наши снаряды то перелетают на другую сторону и не наносят вреда, то не долетают, повреждая не сильно. Только одиннадцатый залп ставит на ней точку.

Увлеченный этим развлечением, я не сразу замечаю опасность, хотя уже сделал вывод, что у военного летчика голова должна вертеться на тридцать шестьдесят градусов, причем не только по горизонтали, но и по вертикали. На нас заходил сверху, сначала сзади, а теперь, по мере поворота «с-16», сбоку немецкий «фоккер-е1». Это одноместный расчалочный (крылья поддерживают тросы) моноплан с двигателем восемьдесят лошадиных сил и пулеметом «шпандау» (немецким вариантом «максима»), установленном неподвижно перед кабиной и стреляющим с помощью синхронизатора через винт, благодаря которому в прошлом и начале этого года навел шороха на Западном фронте, как истребитель. У большинства французских самолетов двигатель толкающий, поэтому защиты сзади, через винт, практически нет, а у нас есть.

— Сзади слева! — крикнул я лётнабу и продолжил поворот с уходом вниз.

«Фоккер-е1» начало стрелять слишком рано и закончил слишком поздно. Видимо, обзор из кабины вниз ограничен. В наш аэроплан попала всего пара пуль, оставив в задней части корпуса дырки в льняном полотне, покрытом эмалитом. В ответ ему тоже прилетело, судя по тому, как резко дернулся влево, от нас.

Я продолжил поворот и оказался позади вражеского аэроплана, который, теряя скорость, пытался сделать разворот. Коротая пулеметная очередь, прошедшая слева, заставила его кинуться вправо, полететь вглубь нашей территории. Наверное, надеялся оторваться за счет большей скорости. Отличие было незначительным и оно гасилось каждый раз, когда пилот «фоккер-е1» пытался развернуться. Я сразу резал угол, сокращал дистанцию и всаживал очередь в его фюзеляж. А ему кровь из носа надо было лечь на обратный курс, потому что полетное время всего полтора часа, из которых, вероятно, использовал уже половину, если не больше. У «с-16» оно три с половиной час, благодаря запасному баку. Где-то минут через десять он пошел ва-банк и попал под мои длинные очереди, а потом еще и летнаб Медницкий добавил. На обоих крыльях и в фюзеляже появись дыры. «Фоккер-е1» все-таки лег на обратный курс, но скорость подсела. Теперь я легко догонял его и всаживал короткие очереди, заставляя маневрировать из стороны в сторону и опускаться ниже в надежде, что проскочу вперед. Я успевал скинуть обороты, из-за чего отставал, но быстро нагонял и обстреливал снова.

Видимо, в какой-то момент попал в летчика, потому что «фоккер-е1» начал быстро снижаться, не меняя курс. Если бы он подвернул влево или вправо, сел бы на скошенное поле между стожками соломы, а так врезался в деревья на опушке леса. Оба крыла отвалились, а фюзеляж протиснулся между столами, только хвост торчал наружу. Я сразу повернул в сторону Луцка, подкачивая на лету топливо в первый бак из запасного, расположенного под моим сиденьем, потому что двигатель начал «покашливать». Рычажок располагался на левой передней ножке сидеиья, доставал до него, не нагибаясь. Летнаб Медницкий распевал похабные частушки.

162

В конце июля Юго-Западный фронт начал второй этап наступления. Восьмая армия вместе с Третьей и Особой наносили главный удар на Ковель с целью захватить этот город. Вначале все шло неплохо. За три дня боев продвинулись верст на десять, взяли Кошев и Торчин, вышли к верхнему течению реки Стоход, где и застряли в болотах. Центр в составе Седьмой и Одиннадцатой армий продвинулись значительнее, освободив Галич, Монастыриску, Броды и выйдя на окраины Львова. Южнее Девятая армия освободила Буковину и захватила Станислав, будущий Ивано-Франковск. На этом наступление и закончилось. Обе стороны понесли огромны потери. Поскольку людишек у наших врагов меньше, был момент, когда показалось, что Антанта — союз России, Англии и Франции — вот-вот победит. Этим решила воспользоваться Румыния и объявила четырнадцатого августа войну Австро-Венгрии и, как следствие, всем ее союзникам, среди которых была и Болгария. Я тогда не подозревал, что это событие повлияет и на мою судьбу.

Мы, как обычно занимались разведкой с фотографированием, разбавляя ее метанием двухфунтовых бомб, и корректировкой нашей артиллерии. В день вступления в войну Румынии я пришел с подпоручиком Медницким в кабинет есаула Ткачева, чтобы получить задание на полет. Предполагали, что отправимся на разведку в сторону Ковеля, куда все еще рвалась Восьмая армия.

— Сегодня у вас другое задание. Наши боевые и тыловые подразделения постоянно атакует пара австрийских бомбардировщиков «авиатик-б3». По оценкам наших специалистов каждый несет по несколько бомб весом около двадцати фунтов. Двигатель у них «даймлер» мощностью сто шестьдесят лошадиных сил, поэтому разгоняется до ста двадцати верст в час. Пулемет только у наблюдателя, спереди атаковать безопасно, а вам скорость позволяет, сможете не только на встречном курсе напасть, но и перегнать, развернуться и повторить. Так что садитесь в самолет и ждите команду. Как только их заметят наземные наблюдатели, сразу позвонят мне — и полетите встречать, — приказал начальник авиаотряда.

Ждали мы часа полтора. Стоило мне выбраться из кабины, чтобы отлить, как в ангаре зазвонил телефон: наземные наблюдатели доложили, что враг летит в сторону Луцка с северо-запада. Я все-таки довел процесс до финала. В кабине была на такой случай пустая банка из-под консервов, которую мы после использования метали на удачу. Летать в мокрых штанах как-то не комильфо.

Два биплана «авиатик-б3» встретили на подлете к городу, когда только поднялись на высоту две тысячи двести метров, а они спускались ниже, чтобы прицельнее отбомбиться по обозу, который растянулся на несколько километров. Наверное, хотели попасть по группе грузовиков, обгонявших телеги. Мы были чуть выше, поэтому пилот и наблюдатель, выбиравшие цель, заметили опасность слишком поздно, когда между нами оставалось метров сто, я уже различал трубки по бокам двигателя и нажимал на гашетку. Оранжевые огоньки трассера врезались в капот, пилота, наблюдателя, центроплан, под которым был, наверное, бак с топливом, и дальше в фюзеляж, пробив несколько отверстий.

Я подвернул влево и успел всадить короткую очередь во второй вражеский аэроплан, который, разминувшись со мной, сразу начал поворачивать вправо, чтобы наблюдатель смог обстрелять меня. Я тоже сперва повернул вправо, уходя из-под огня и давая поработать пулемету подпоручика Медницкого, а потом накренил самолет влево и начал разворот. «с-16» оказался более маневренным, успел вывернуться навстречу врагу, когда тот лег на обратный курс, и мы пошли лоб в лоб, только я стрелял, а ему нечем было. «Авиатик-б3» накренился влево, избегая столкновения и убираясь из-под обстрела, и часть моих пуль наделала дырок в правом борту рядом с черным крестом, похожим на мальтийский.

Я тоже пошел на левый разворот и по окончанию его увидел, что противник уматывает к линии фронта. Опустившись чуть ниже, чтобы его наблюдателю было неудобно стрелять по нам, погнался за «авиатиком-б3». Дистанция сокращалась не так быстро, как мне хотелось бы, но все-таки сблизились метров на двести. Короткие пулеметные очереди, поблескивая трассерами, добрались до нижней части фюзеляжа у хвоста, потом ближе к кабине наблюдателя, пилота, двигателю. Вражеский биплан, спасаясь, пошел круто вниз. Я всадил напоследок длинную очередь, после взмыл вверх и вправо, чтобы не попасть под обстрел. Когда вывернул влево, в сторону врага, увидел, что «авиатик-б3», сильно дымя, резко снижается. Он успел перетянуть через линию фронта, плюхнулся на лугу где-то в километре от нее, сразу вспыхнув. Пилот успел спрыгнуть на землю. Что было с наблюдателем, не увидел, потому что начал разворот с набором высоты. Где-то позади остался второй австро-венгерский аэроплан.

Мы его не нашли. Высматривали в небе, а он, оказывается, сидел на земле. Пилот был мертв, а тяжело раненый наблюдатель смог перебраться на его место и посадить «авиатик-б3» на нашей территории возле дороги, по которой двигался обоз. Когда подбежали ездовые, оба были мертвы. О чем и сообщат по телефону в штаб, а оттуда в авиаотряд. Нам расскажет есаул Ткачев вечером в ресторане и сообщит, что командующий армией приказал наградить экипаж за два сбитых аэроплана в одном бою.

«Авиатик-б3» перегонят в тыл. Наверное, будут на нем учить молодежь. Погибших летчиков похоронят на местечковом кладбище. Документов у них не было, поэтому на табличке местный учитель напишет на немецком языке «Два австрийских летчика». Мы в свою очередь составим послание, в котором укажем номер аэроплана и населенный пункт, где похоронены погибшие. Скинем его в закрытой гильзе с белым вымпелом на военный аэродром в Ковеле, когда будем возвращаться с разведки. Так сейчас принято.

163

Двадцать третьего августа пришел приказ о назначении меня начальником Тридцать шестого корпусного авиационного отряда, который только начали формировать в Одесском военном округе. Это капитанская должность. Мои боевые заслуги не остались без внимания. Если переводить должности, которые я занимал в разных эпохах, на современные звания, то успел побывать, причем по несколько раз, морским капитаном, пехотным, кавалерийским, артиллерийским, а теперь вот стану авиационным. Я попрощался с сослуживцами и вылетел в Одессу один. Подпоручик Медницкий и техник Уградов оставались служить в Восьмом авиационном отряде. Они здесь нужнее.

Тридцать шестой авиаотряд базировался на Школьном аэродроме, на котором я когда-то учился летать. Теперь здесь много административных зданий, казарм, ангаров, складов, мастерских и высоченная каменная наблюдательная вышка. В отряде пока всего один аэроплан «с-16» и один летчик, он же командир. Сразу по прилету мне выделили отдельную комнату в офицерской казарме. Я оставил в ней большую часть своего барахла и на извозчике отправился в гостиницу «Бристоль».

Ехать было далековато в сравнение с расстоянием от дачи «Отрада». Город заметно расширился в эту сторону. Там, где до войны были пустыри, на которых паслись козы и коровы, теперь стоят заводы, мастерские, магазины, жилые дома, проложена железная дорога к авиационному заводу Анатры. По улицам спокойно разгуливали люди, как будто нет никакой войны. Когда с фронта попадаешь в мирный город в далеком тылу, первое время не покидает чувство, что кто-то сошел с ума: или ты, или все вокруг.

На привокзальной площади стояли извозчики. Одна сутулая фигура показалась мне знакомой.

— Поворачивай к вокзалу, — приказал я кучеру, молодому парню с жидкими усиками, которые, по его мнению, должны были делать старше, а по моему — смешнее.

— Так гостиница «Бристоль» в ту сторону, — показав пальцем, произнес он.

— А то я не знаю! — насмешливо бросил я. — Получишь полтинник, как договорились.

Остановив его возле двухместной пролетки, я гаркнул:

— Павлин, спишь, что ли⁈

Извозчик вздрогнул, словно его стегнули кнутом, уставился на меня, и на лице неузнавание сменилось удивлением, а потом искренней радостью:

— Барин, это вы⁈ Не узнал, старый дурак! Простите меня! Не ожидал увидеть вас до конца войны!

— По службе прибыл. Побуду немного здесь и опять на фронт, — сообщил я, расплатился с предыдущим извозчиком и пересел в пролетку Павлина: — Погоняй к «Бристолю»!

— Слушаюсь, ваше благородие! — по-армейски рявкнул он, хотя не служил ни дня.

Мне показалось, что швейцар в красной шинели тот же, что и в первый мой приезд сюда. Он кивком вызвал мальчишку-носильщика лет четырнадцати, другого, предыдущий уже, наверное, сам отец. У меня с собой был только черный саквояж со сменой белья, бритвенными принадлежностями и разной мелочевкой.

По пути к стойке мальчишка спросил шепотом, повысив в чине:

— Ваше высокоблагородие, а вы летчик?

— Да, друг мой, — ответил я.

— А много сбили аэропланов? — поинтересовался он.

— Всего четыре, — признался я.

— Ого! — восторженно воскликнул мальчишка, будто сам наколотил столько. — Так вы ас?

— Асом становятся после пяти сбитых, — проинформировал я.

Один из двух портье был прежним, только постаревшим на двенадцать лет и оставившим значительную часть буйной шевелюры на подушках, своих и чужих. Он узнал меня только после того, как я спросил, свободен ли тридцать шестой номер?

— Вы у нас останавливались, когда приехали из Порт-Артура! — радостно вспомнил он.

— Такая у меня привычка — останавливаться у вас по пути с войны, — поделился я.

Приняв ванну и отдав грязное белье в стирку, я сходил через дорогу в парикмахерскую, где подстригся и побрился. Восторженный парикмахер средних лет, худой и верткий, даже отказывался взять деньги с летчика, Георгиевского кавалера, но все-таки дал уговорить себя.

Павлин отвез меня в редакцию газеты «Одесские новости», где я отдал написанную перед вылетом статью о делах на Юго-Западном фронте, получил гонорар за предыдущую, в которой описал победу над двумя аэропланами противника, поболтал о литературе с редактором Балабаном.

— Бывший ректор университета Левашов интересовался вами. Откуда-то он знал, что это ваш псевдоним. Просил, если будете в Одессе, выступить перед студентами. Он теперь депутат Думы, но иногда приезжает сюда, — поведал редактор.

— Может, загляну, если будет время, — сказал я. — Сейчас много хлопот с организацией авиаотряда, получением самолетов.

Не хотелось мне идти в университет. Собью с пути праведного несколько романтиков, подадутся на фронт за подвигами и так и останутся недоучками, если выживут. У них есть еще года два-три, чтобы получить диплом, который поможет устроиться в эмиграции. В Западной Европе во все времена не хватало специалистов с любым высшим образованием, кроме богословского. Мошенничество у них в крови.

164

Формирование Тридцать шестого корпусного авиационного отряда продолжалось более двух месяцев. Как ни странно, не хватало летчиков, а не аэропланов. Последние изготавливались на Одесском авиационном заводе Анатры, на котором сейчас трудилось около двух с половиной тысяч человек, в количестве до восьмидесяти единиц в месяц, если не было проблем с двигателями. Проблемы были постоянно. Мне пришлось ждать выпуск пилотов и наблюдателей в Севастопольской офицерской школе авиации. Кстати, в Симферополе еще один авиационный завод Анатры. Начали его строить весной, незадолго до моего выпуска, и сейчас уже работает. Артур Антонович в этом плане человек деловой. Он сманил в Симферополь почти сотню работников вместе с директором завода у конкурента «Первого российского товарищества воздухоплавания С. С. Щетинина и Ко», расположенного в Петрограде, как теперь официально называют столицу Российской империи. С этого и начнутся ее беды и закончатся после обратного переименования. Пострадавший обвинил Анатру в саботаже. Завели уголовное дело, в ходе которого выяснилось, что предыдущий работодатель платил почти вдвое меньше и с длительными задержками. На новом месте директор-перебежчик получал двадцать две тысячи в год.

Мы с Артуром Антоновичем частенько пересекались на аэродроме «Школьный». Я там с девяти утра и до часу-двух дня отбывал службу, потому что делать было нечего, а он приезжал посмотреть на испытания новых моделей. Сам не летал, даже пассажиром. Видимо, насмотрелся, как разбиваются другие, и решил не рисковать.

— Не хотите полетать на моем новом аэроплане «анасал (Анатра-Салмсон) — дсс»? — как-то предложил он.

Это была улучшенная версия «анасал-дс», на которой вместо стопятидесятисильного радиального двигателя с водяным охлаждением «салмсон» поставили версию на сто шестьдесят лошадиных сил. Сотовый радиатор был подвешен под передней кромкой верхнего крыла. Корпус полностью обшит фанерой. Спереди стационарный пулемет «виккерс» с синхронизатором, а у наблюдателя — «льюис» на шкворне. Запас топлива на три с половиной часа. Бомбовая загрузка — четыре по три четверти пуда (двенадцать килограмм) каждая или более легкие на тот же вес.

Я опробовал аэроплан «анасал-дсс», разогнавшись на малой высоте до ста пятидесяти пяти километров в час. Как меня заверили, с наблюдателем и бомбами будет развивать сто тридцать. Пострелял из пулемета, убедившись, что пули не попадают по лопастям. Недостатков было два: не обшит фанерой снизу капот двигателя и шасси слабенькое. Я услышал, как жалобно хрустнули стойки, хотя коснулся земли мягко. На счет капота мне заявили, что так сделали из-за специфичного выхлопа двигателя, а стойки шасси и колеса пообещали укрепить.

— Взяли бы вы такой, если бы был выбор? — спросил напрямую, глядя мне в глаза, господин Анатра.

Видимо, врут ему постоянно и беспощадно.

— Конечно, — без колебаний ответил я. — Он лучше, чем мой «с-16» и ваши «ньюпоры» и «фарманы».

На Одесском заводе изготавливали не только свои модели, но и иностранные по лицензии.

— Тогда после доделки передадим его вам, — пообещал Артур Антонович.

Из благодарности я посоветовал ему:

— Вы бы перевели часть капитала во франки или фунты и положили на счет в заграничном банке. Чует мое сердце, что скоро будет революция, и это всё у вас отберут.

— Вот и мой инженер-конструктор месье Элиз Декамп тоже говорит, что скоро грянет революция, готовится сразу же улететь, — поделился господин Анатра.

— У французов в этом отношении богатейший опыт, — подсказал я.

Получив через неделю аэроплан с усиленным шасси, я облетал его основательно. Хороший получился самолет: быстрый, маневренный, надежный. Захотелось прямо в тот же день смотаться на фронт и проверить в деле. К сожалению, пришлось остаться в Одессе

К тому времени начали прибывать техники и мотористы, и я перебрался в казарму, покидая ее только на выходные, чтобы отмыться основательно и выспаться без гула авиационных двигателей. Слишком долго надо было добираться из гостиницы до аэродрома и обратно. Да и меня начало тошнить от самодовольных рож постояльцев «Бристоля» и особенно посетителей ресторана по вечерам. Для этих людей война была мать родна, богатели, как и жрали, в три горла.

165

Полное имя начальника Четвертого армейского корпуса генерала от артиллерии Эрисхан Султан Гирей Алиев. Он чечен из тейпа Хаккой. Шестьдесят один год. Невысокого роста и некрепкого сложения. Узкое лицо с густыми широкими усами и короткая бородка. На кителе орден Святого Георгия третьей степени, хотя имеет их много, включая высший — Андрея Первозванного. Приказом от первого ноября тысяча девятьсот шестнадцатого года Тридцать шестой корпусной авиационный отряд входит с состав его корпуса. Везет мне на подразделения с цифрой четыре.

— Все награды заслужили в авиации, капитан? — спрашивает генерал от артиллерии.

Восемь дней назад, еще в Одессе, меня нагнали чин капитан и орден Святого Владимира четвертой степени, перепрыгнув через несколько Святых Станиславов и Анн. Видимо, из-за Святого Георгия: ниже опускаться нельзя.

— Никак нет. Станислава и Георгия заслужил в артиллерии, — бодро докладываю я.

— Настоящий воин в любом роде войск себя проявит, — делает вывод начальник корпуса, после чего переходить к делу: — Ваша главная задача — разведка. Я должен знать, что делают болгары, турки и немцы, куда идут, где накапливают войска для удара.

— Ваше высокопревосходительство, не хочу обидеть, но по предыдущему месту службы знаю, что штабные ценную информацию, добытую с большим риском, подшивают и забывают доложить о ней, а виноват был командир авиаотряда, — подстраховываюсь я.

— Прикажу, чтобы данные авиаразведки докладывали мне сразу, — уверяет он, искренне веря самому себе.

Наш корпус входит в состав Дунайской армии, отправленной в Румынию, чтобы спасти союзника от разгрома. Враг уже готовится к захвату Бухареста. Надежда только на русских. Румынские подразделения разбегается до того, как на них нападают, причем молча, не предупредив соседей. В итоге на фланге или в тылу наших бригад неожиданно появляются вражеские. Видимо, еще и поэтому такое значение придается разведке.

Я возвращаюсь на аэродром возле Бухареста, где базируется Тридцать шестой корпусной авиационный отряд. В моем подчинении из летного состава четыре пилота вместо пяти и четыре наблюдателя вместо шести. Последних распределил среди первых, а сам остался без напарника. Во-первых, они все только окончили Севастопольскую авиашколу, опыта ноль, так что вдвоем будет больше шансов выжить. Во-вторых, мне свидетели не нужны. Самолеты у них «анасал-дс», чуть менее скоростные, чем мой, а остальное такое же. Построив подчиненных, довожу до них задачу начальника корпуса.

— Я забыл инструкцию о правилах полетов, и вы сделайте также. Летать будем по погоде, то есть каждый день. Так опыта быстрее наберетесь и награды скорее заслужите, — заканчиваю я, после чего распределяю, кто, куда и с кем полетит.

Отправляю их парами, чтобы поддержали друг друга, если на них вдруг нападут. В бой приказываю не ввязываться. Это так, для проформы. Обязательно подерутся, чтобы было чем похвастаться. Первая пара летит на юго-восток, в сторону Констанцы, которую уже сдали врагам. Через минут сорок отправляю вторую на юг и юго-запад. Сам буду ждать их возвращения и доклада.

Первая возвращается часа черед полтора и сообщает, что в сторону Бухареста движется большая колонна пехоты и конницы. Снимки сделали, бомбы сбросили, уничтожив какое-то количество врагов. Лица у всех четырех членов экипажа счастливые. Первый боевой полет оказался успешным. Информация слишком важная, поэтому приказываю им написать доклад и срочно вместе с фотографическими пластинами отнести в штаб корпуса, а сам решаю слетать и перепроверить.

Небо заволакивают темно-серые тучи. Пока между ними есть просветы. Я поднимаюсь выше, лечу на юго-восток по компасу, обычному шлюпочному. Рядом много железа, прибор привирает, порой сильно, но хоть какой-то указатель. Район незнакомый, приметы не наработаны. К тому же, облака мешают.

На подлете к указанному первой парой месту опускаюсь ниже облаков. Земля внизу теперь проносится быстрее, из-за чего кажется, что аэроплан увеличил скорость. Впереди вижу кавалерию, которая плотным строем неторопливо скачет по грунтовой дороге, петляющей между холмами покрытыми кустами и деревьями с желто-красной листвой. Не меньше бригады. Это болгарские братушки идут благодарить русских за освобождение от многовекового турецкого ига. Возглавляет, чуть опередив, дозорный эскадрон. Его пропускаю и отвязываю первую бомбу, чтобы упала метров черед двести после начала основной колонны. Обычно там скакал я, когда командовал кавалерией. Остальные три отправляю следом. Взрывы не вижу и не слышу, как и ржание лошадей, крики людей, выстрелы из карабинов. Долетаю до конца конной колонны, которую замыкают груженые телеги, наверное, с провизией и боеприпасами. Впереди замечаю колонну пехоты. Фотографирую ее, после чего разворачиваюсь и лечу в обратную сторону. Делаю два снимка там, где упали бомбы. Рядом с небольшими темными воронками лежат мертвые лошади и люди. Замечаю, что в меня стреляют из карабинов, набираю высоту, прячась в облаках, а поднявшись над ними, поворачиваю на запад, чтобы посетить район, куда послал вторую пару. Там пока нет сюрпризов.

Заходя на посадку, замечаю, что на аэродроме стоят все четыре аэроплана. Чувствую себя заботливой мамашей, у которой послушные и удачливые дети.

166

Рядом с нами на аэродроме базируются румынские эскадрильи «Бухарест», «Будешты» и «Александрия». Командует ими французский подполковник Франсуа де Верньетт — грузный мужчина с непривычно сонным для француза лицом. Видимо, состояние полусна помогает ему мириться с румынской действительностью. Несмотря на то, что в этих эскадрильях сравнительно свежие аэропланы, приобретенные во Франции, Англии и Германии, летают из них один-два в день. Остальные в ремонте, причем это не процесс, а состояние. Каждый румынский пилот должен налетать за год сто двадцать часов, иначе будет переведен в строевую часть. Именно столько у них и набирается за двенадцать месяцев, часов по десять в каждый. Когда надо отвезти донесение вглубь страны, выполняют это сразу два, а то и три аэроплана, вдруг чудом отремонтированные, под управлением старших офицеров, и перелет длится раза в два продолжительнее, чем можно было бы, а когда надо бомбить Констанцу или колонны на марше, находится в порядке очереди какой-нибудь младший офицер или унтер-офицер, у которого именно в этот день аэроплан готов к делу. Смешанные экипажи, в которых один член экипажа француз, летают чаще, раз в три-четыре дня. Сейчас на все военно-воздушные силы Румынии всего три сбитых вражеских аэроплана и четыре дирижабля.

Зато воруют всё, что плохо лежит. Я приказал не пускать румын, даже старших офицеров, на нашу часть аэродрома. При невыполнении приказа стрелять на поражение по ногам. Если случайно попадут выше, тоже не беда. После первого раненого ко мне пришел майор Константин Фотеску — тридцатишестилетний гибкий мужчина с плутоватым лицом барышника, сбывающего угнанных лошадей. Поскольку мы в одном чине, объяснил ему на чистом румынском языке, куда он должен пойти вот прямо сейчас и как можно быстрее, иначе тоже получит пулю в ногу или между ними в самом верху.

Он пожаловался на меня своему руководству, то вышло на начальника Четвертого армейского корпуса.

— Что у вас там стряслось? — спросил меня генерал от артиллерии Алиев после того, как похвалил за важные, своевременные разведданные.

— Боремся, как умеем, с воровством трусливых союзников, — коротко ответил я.

— Со старшими офицерами надо все-таки более вежливо общаться, — сказал он.

— Трус не может быть офицером, — заявил я.

К тому времени начальник Четвертого армейского корпуса уже хорошо знал, чего стоят румынские вояки, поэтому посоветовал:

— Все-таки постарайтесь не усложнять отношения, и без них трудностей хватает.

Я пообещал постараться и только.

На следующее утро вылетел на разведку в сторону Констанцы. День выдался солнечный, теплый, тихий, типа запоздавшего бабьего лета. На голубом небе редкие белые комки. Сейчас лучшее время в этих краях — уже не жарко и еще не холодно. До черноморского порта, в котором я бывал неоднократно в разных эпохах, лететь около часа. Поднявшись на четыре тысячи метров, я в расслабленном режиме посматривал вниз, наклоняясь налево-направо, запоминал ориентиры. Впереди у меня ветровой щиток из прозрачного целлулоида, изготовленный по моему заказу бесплатно на химическом заводе Бродского, так что можно лететь без очков, которые переместил вверх на шлем. Вроде бы стекла в них ровные, но почему-то у меня устают глаза.

Двухместный биплан австрийской постройки «ганза-браденбург-с1» я заметил, уже расходясь с ним. Он летел примерно на тысячу метров ниже. У румын тоже были такие, а «кругляшей» с цветами флага страны сверху на крыльях и фюзеляже не было. Я достал восьмикратный бинокль, купленный в Женеве, разглядел на борту черный крест, похожий на мальтийский. Все союзники немцев рисовали такой, подражая «старшему брату», чтобы случайно не сбили.

Я развернулся и спикировал на цель. Двигатель у «ганзы-брандебург-с1» такой же мощности, как у меня, скорость тоже равны, но я разогнался при снижении и нагрузка у него больше: еще один член экипажа и, наверное, груз бомб до ста килограмм. Настиг быстро и открыл огонь сверху до того, как меня заметили. Целил по экипажу, который сидел в общей кабине друг за другом, причем у наблюдателя сиденье было поворотное. В момент нападения он располагался лицом к левому борту, высматривал цели на земле. Первые трассеры пролетели чуть правее фюзеляжа, но я успел подвернуть и нажать на гашетку еще раз до того, как наблюдатель крутанулся к своему пулемету «шварцлозе» на турели. Длинная очередь попала ему в бок и грудь, заставив дернуться несколько раз, в спину пилоту, который завалился вперед, в верхнее крыло, на котором установлен в обтекателе стационарный пулемет той же марки без синхронизатора. Аэроплан начал резко снижаться, замедляясь и подворачивая вправо. Я, сбавив скорость, сопровождал его. Первый раз коснулся земли «ганза-брандебург-с1» на каменистой вершине холма, подскочил, пролетел еще метров вести и врезался в скалистый склон соседнего, опрокинувшись. К этому месту уже неслись наши кавалеристы из колонны, которая двигалась по дороге в сторону линии боевого столкновения. Я сфотографировал трофей, покачал крыльями кавалеристам и полетел на аэродром. С этого момента у меня пять подтвержденных воздушных побед, так что по нынешней классификации я летчик-ас.

167

В моем авиаотряде первая потеря — над вражеской территорией сбит аэроплан с пилотом унтер-офицером Карловым и наблюдателем подпоручиком Первухиным. Смогли приземлиться и попали в плен. Их атаковали два немецких истребителя «альбатрос-д2». Это свежая разработка германской авиастроительной фирмы «Альбатрос Флюгцойгверк», предназначенная именно для уничтожения вражеских аэропланов. У него спереди два стационарных пулемета «шпандау». Шестицилиндровый рядный двигатель водяного охлаждения «мерседес» мощностью сто шестьдесят лошадиных сил позволяет разгоняться до ста семидесяти километров в час и быстро набирать высоту. Из недостатков туговатая горизонтальная маневренность, малое полетное время, всего полтора часа, и отсутствие защиты сзади. Впрочем, при его скорости два последних недостатка были несущественны.

Я разработал операцию по уничтожению этой пары истребителей. Принимать участие будут все четыре оставшиеся аэроплана авиаотряда. Иначе нас перебьют по одному. Видимо, для этого болгары, не блиставшие ни количеством и качеством аэропланов, ни опытными и отважными летчиками, и вызвали немецких асов. Договорились, что я отправлюсь якобы на бомбежку, а когда на меня нападут, вытяну «альбатросы-д2» на остальных, которые будут кружить в заданном районе.

Вылетели в то же самое время, как и сбитый наш товарищ. Тройка «анасал-дс» осталась патрулировать в выбранном мной районе, а я полетел туда, где был сбит наш аэроплан. На это раз поднялся на максимальные четыре с половиной тысячи метров и начал крутить головой во все стороны по горизонтали и вертикали одновременно, как мне казалось.

Они шли выше метров на пятьсот. Сладкая парочка, гусь да цесарочка. Подождал, когда приблизятся, заметят меня, и начал разворот с уходом вниз, чтоб набрать скорость. Якобы испугался их. Оба тут же погнались. Расстояние между нами сокращалось медленнее, чем я предполагал. Немного сбавил скорость, чтобы не передумали.

В нужную зону зашли на высоте две тысячи восемьсот метров. Я знал, где искать, поэтому сразу увидел своих и подвернул вправо, давая им возможность напасть на врага сзади сбоку. Еще на земле объяснил своим подчиненным, что такое упреждение, какой примерно надо держать курс, чтобы быстрее сблизиться вплотную. Впрочем, я им помогал, маневрируя, утягивая преследователей вслед за собой.

Три «анасал-дс» напали почти одновременно на задний вражеский аэроплан, который увлекся погоней и прозевал их. Расстреливали с трех сторон длинными очередями, судя по сверканию трассеров. Я подвернул еще вправо, рискуя подставиться, чтобы увидеть результат их атаки. Казалось, что кто-то невидимый выдергивает куски обшивки из крыльев и фюзеляжа. В том числе попали в топливный бак или продырявили что-то в двигатели, потому что вражеский аэроплан задымил.

Я зашел на боевой разворот, успевая уходить от пулеметных очередей переднего «альбатроса-д2». Преследуя меня, он увидел дымящегося соратника и, позабыв обо мне, продолжил поворот, лег на курс в сторону линии фронта. А я о нем не забыл, сразу зашел в хвост, как и два аэроплана моих подчиненных, которые немного раньше начали обстрел. Третий добивал «подранка», теряющего скорость и высоту. Мы с врагом летели на одной высоте, поэтому врезал ему в хвост, снеся верхнюю часть киля. Один из моих подчиненных малость порвал ему левое крыло, а второй наделал дырок в фюзеляже. У «альбатроса-д2» скорость все еще приличная, поэтому вышел из-под огня моих подчиненных, оторвавшись от них. Теперь я гнался за ним один, постреливая короткими очередями по пилоту. Дистанция первое время была великовата, попадал редко. Вражеский аэроплан летел по прямой. Эти машины и так туговато маневрируют, а тут еще хвост обстригли и крылья продырявили. Хотя мог специально так делать, чтобы не потерять скорость, быстрее добраться до своей территории.

Догнал я его сразу за линией фронта и, выйдя на уверенную дистанцию обстрела, начал поклевывать короткими очередями. Немец бросал машину вниз, уходя из-под огня, а потом, увидев на дороге колонну кавалерии, двигавшуюся на север, сбавил скорость, начал заходить на посадку. Вот тут я и отыгрался на нем, всаживая одну длинную очередь за другой, пока не увидел, что пилот завалился на правый бок. Подумал, что немец прикидывается убитым, добавил еще, а потом обратил внимание, что аэроплан медленно наклоняется правым крылом вниз. В какой-то момент плавное снижение под углом к земле сменилось резким переходом в «штопор». «Альбатрос-д2» завертелся, ускоряясь, и врезался носом в пологий склон длинного холма, покрытого густым лесом. Шестой. Жаль, не зачтут, потому что фотографию, которую сделал на всякий случай, не увидят. Хотя какая мне разница⁈

Я начал набирать высоту и смотреть по сторонам. В небе чисто, если не считать облака, тонкие, просвечивающиеся, словно молочный обрат. Значит, на этом и заканчиваем игру в войнушку. Выйдя на предельную высоту четыре с половиной тысячи метров, я обедняю смесь, подающуюся в двигатель, увеличив мощность двигателя и уменьшив расход топлива, и ложусь на курс юго-юго-запад. На такой высоте холодно и дышать тяжело, потому что воздух разрежен, но именно поэтому скорость выше. Где-то там, километрах в четырехстах пятидесяти, находится нейтральная Греция. Надо дотянуть до нее. В Тридцать шестом корпусном авиаотряде сочтут, что меня сбили, помянут рюмкой перламутрово-желтой сливовой цуйкэ, настоянной в бочках из древесины шелковицы, и забудут. В Греции, если доберусь, скажу, что за мной погнались, отжимая от линии фронта, два немецких истребителя, и, удирая от них, забрался так далеко вглубь вражеской территории, что на обратный путь не хватало топлива, решил лететь на юг.

168

Я беззвучно планирую по ущелью между двумя горными кряжами над текущей внизу рекой, поворачивая вслед за ее изгибами. Слева высоченная гора, справа пониже. Военной карты этого района у меня нет, только выдранная из школьного атласа, физическая всего Балканского полуострова. Судя по ней, я сейчас над рекой Места или Стримон. Когда-то бывал в этих краях. Наверное, опознал бы, если бы смотрел с земли, но вид с неба совершенно другой. Обе впадают в Эгейское море, так что мне без разницы, какая из них. Где-то впереди, понятия не имею, где, должна быть линия фронта между болгарской армией и русско-сербско-французско-английской, воюющих на территории нейтральной Греции, мнение которой по поводу такой бесцеремонности не интересовало обе стороны. Восходящие потоки нагретого у земли воздуха поддерживают аэроплан, снижаюсь очень медленно. Топливо закончилось где-то с полчаса назад, а я все еще наслаждаюсь красивыми видами и неторопливым, беззвучным, убаюкивающим полетом. Хороший планер изготовили конструкторы господина Анатры.

Ущелье закончилось, река вышла в долину и аэроплан начал снижаться быстрее. Я понятия не имел, где нахожусь и где проходит линия фронта. По информации, которая доходила до нас в Бухаресте, болгары захватили какие-то районы на севере Греции. Где была граница ранее, тоже не знал. С одной стороны желательно было бы протянуть как можно дальше на юг, чтобы уж точно сесть не на вражеской территории, а с другой места здесь малолюдные, воинских частей не видно, много удобных площадок для посадки. Черт его знает, что там будет дальше. Я выбрал длинную поляну в лесу и плавно опустился на нее, успев остановиться метрах в двадцати от деревьев.

Выкинув на землю старое одеяло, в которое закутывался в полете в холодную погоду, сагайдак, флягу с остатками кислого белого вина, разведенного водой, котомку с сухим пайком из трех банок тушенки и трех пачек галет, по моему приказу введенными в Тридцать шестом корпусном авиаотряде, вынув фотопластину с зафиксированной победой, я спрыгнул на землю, размялся. За время многочасового сидения тело затекло. Здесь было намного теплее, чем в Бухаресте и во время полета, поэтому заменил шлем на фуражку и снял кожаную куртку и штаны, оставшись в мундире.

Трава на поляне была короткая. Значит, летом здесь пасли скот. Я не видел людей в этом районе, но это не значит, что никто не видел летящий «анасал-дсс» с опознавательными кругами цветов российской армии. Так что надо поскорее убираться отсюда. Согласно инструкции, при посадке на вражеской территории положено уничтожить аэроплан. Я не знаю, чья это территория, так что имею полное право поступить, как приказано. Иначе мне предложат перелететь в Бухарест. Раз сюда смог, значит, и обратно должен суметь, а мне это ни к чему. Собрав пучки сухой травы и тонкие ветки, накидал их в кабину пилота и поджег. Пока паковал свои вещички в одеяло, аэроплан, послуживший мне верой и правдой, уже пылал, сильно воняя химией. Попрощался с ним про себя и отправился по лесу в южном направлении. Позади меня какое-то время слышалось баханье патронов, оставшихся в пулеметной ленте, и в небо подымался черноватый дым.

Примерно через полчаса я вышел в грунтовой дороге, идущей по краю леса. Идти по ней не рискнул, решил подождать до ночи. Да и есть хотелось. Поэтому отошел от дороги метров на пятьдесят, расстелил одеяло между густыми кустами с желтыми листьями, расположился на нем. Золотые карманные часы показывали четверть второго пополудни, пора обедать. На небольшом костерчике из сухой травы и веточек, чтобы не было дыма, немного разогрел банку говяжьей тушенки и съел с галетами. Это, конечно, не бефстроганов в ресторане гостиницы «Санкт-Петребругская», но голод не тетка и даже не дядька. Запив остатками вина с водой, завалился на спину. По небу ползли загустевшие белые облака. Где-то рядом беззаботно щебетали птицы. Клонило в сон, но все никак не накрывало.

Вдруг услышал негромкие голоса, доносящиеся с дороги. Слов не разобрал, но говорили не на греческом. Быстро натянув тетиву на лук и приготовив стрелы, достал из кобуры люггер. Звук голосов начал удаляться на север. Я прокрался к дороге и увидел, что по ней идут в колонну по два десять солдат под командованием одиннадцатого, шагающего сбоку, наверное, ефрейтора. Форма коричневая, на ногах кожаные опанки без каблуков, типа галош, и обмотки. Вооружены винтовками Мосина. Значит, болгары. Не зря я сжег аэроплан. По мою они шли душу или нет, но на всякий случай упаковал барахлишко и пошел дальше на юг, держа оружие наготове.

К вечеру вышел к какому-то городишке. Дома были в основном одноэтажные, только в центре несколько в два-три. Само собой, еще выше были церкви. Их как-то чересчур много на такой маленький населенный пункт. Обычно молнии попадают в самое высокое здание, так что не надо отбирать у священников их право стать мучениками раньше остальных. Я обошел городишко по дуге и собрался отправиться дальше, но заметил на берегу реки лодки без весел. Подумал, почему бы не угнать одну из них? Выдерну банку и буду грести ею. Глядишь, к утру уберусь подальше отсюда. С этой мыслью я облачился в кожаные шлем, куртку и штаны, потому что похолодало, завернулся в одеяло и прилег на наломанные ветки, чтобы покемарить до полуночи.

Проснулся в утренние навигационные сумерки, в час между собакой и волком. Первая лаяла где-то неподалеку, а второго не слышно и не видно. Было холодно, зябко. Так и пошел к реке в одеяле. Чай, не на светский прием.

На берегу реки меня ждал, как сперва подумал, облом. Олицетворял его длинный худой мужчина, скорее всего, рыбак, одетый в темное и постоянно покашливающий, как чахоточный. Закинув весла и корзину в одну из лодок, он свернул козью ножку, прикурил от спички, осветив узкое лицо с многодневной щетиной, наполовину седой. После чего сплюнул и тихо выругался на греческом языке. Он уже собирался столкнуть лодку в воду, когда увидел меня и выругался еще раз, а потом перекрестился дважды.

— Не бойся, я человек, — успокоил его на греческом языке. — Русский летчик.

— Тебя ищут болгары, — сообщил рыбак.

— Знаю, — сказал я. — Что это за город?

— Рупел, — ответил он.

Название ничего не говорило мне, поэтому задал следующий вопрос:

— Далеко отсюда русские, или сербы, или французы, или англичане?

— Ниже по реке часа два-три, смотря как грести, — проинформировал он.

— Отвезешь меня? Заплачу десять рублей. Это двадцать шесть драхм, — предложил я.

— Садись, — без колебаний согласился он.

Наверное, это его полумесячный заработок, если не больше. В такой глуши с деньгами туго, даже в мирное время.

Я сел на кормовую банку, собрался снять одеяло, но рыбак посоветовал:

— Закутайся с головой, будто баба моя, — после чего полюбопытствовал, налегая на весла: — Откуда так хорошо знаешь наш язык?

— Родом из Одессы. Там много твоих земляков. В детстве вместе играли, разговаривая на разных языках, — сходу придумал я.

— Слышал про твой город. Собирался в молодости поплыть, да все никак не получалось, то одно, то другое. Видать, не судьба, — рассказал он.

— А что это вы пустили сюда болгар без боя? — в свою очередь спросил я.

— Был бой неподалеку от нас. Лейтенант Кондилис три дня держал форт Маври Петра (Черный Камень). Предатели из Афин приказали отступить, — с горечью поведал рыбак,

У всех государств одна беда — предатели в столице.

169

Начальником русского экспедиционного корпуса на Салоникском фронте был генерал-майор Дитерихс Михаил Константинович. Ему сорок два года. Высок, строен, темно-русые волосы зачесаны на пробор слева, усы широкие средней длины. Как мне сказали, из потомственных дворян. Окончил Пажеский корпус и Николаевскую академию Генерального штаба.

Выслушав мой доклад, спросил:

— Я мог видеть вас два года назад на реке Золотая Липа в Галиции?

Есть люди с феноменальной зрительной памятью. Я вот, хоть убей, не помню, где и когда мы пересекались.

— Так точно! — подтвердил я. — Тогда служил младшим офицером в Четвертом стрелковом артиллерийском дивизионе.

— Я тоже начинал артиллеристом, но тогда был уже начальником штаба Третьей полевой армии, — подсказал он и похвалил: — Вы молодец, что сумели выбраться с территории, захваченной болгарами!

— Повезло, — скромно молвил я.

— Как мне не хватает здесь опытных и, главное, везучих старших офицеров! — пожаловался он. — С удовольствием бы оставил вас здесь командовать батареей, но понимаю, что опытные летчики нужнее. Я договорюсь с англичанами, чтобы вас отвезли в Италию, откуда доберетесь на поезде до Парижа, и наш посол поможет вам переправиться на родину. Но придется подождать несколько дней. Вот уж спесивая нация эти англичане!

Если бы это было их единственное достоинство!

— Буду очень благодарен! — заверил я.

Остановился в гостинице «Бристоль», расположенном на второй линии от моря. Адъютант генерала перечислил, где можно поселиться приличному человеку с деньгами, и я выбрал знакомое название. Это трехэтажное здание с входом с угла. На первом этаже в левом крыле фойе со стойкой портье, в правом — ресторан. По рейтингу будущего, не меньше пяти звезд. Ковры, дорогая мебель, картины, электричество, горячая вода, телефон, лифт. Номеров всего двадцать. Я попросил со спальней и кабинетом на втором этаже над фойе, чтобы не мешать жизнерадостным грекам веселиться до утра в ресторане. Обошлось в сутки в переводе на рубли всего-то около трех с половиной. И это еще, как сказал пожилой портье, офицеры четырех союзных армий вздули цены на жилье в Салониках.

Первым делом я обменял деньги прямо в отельном обменном пункте, рядом с которым стояло фортепиано с корпусом под красное дерево. Наверное, недаром они вместе, но я так и не разгадал скрытый смысл. Рубли пока меняют без проблем по предвоенному курсу. Не догадываются греки и не только они, какая подляна их ждет через несколько месяцев, когда Россия перейдет на «керенки».

Помывшись в ванной из желтоватого мрамора и с надраенными бронзовыми кранами в виде рыб с распахнутой пастью, из которой лилась вода, посетил парикмахера, болтливого, как три торговки с Привоза, но с легкой рукой. Затем решил прогуляться до ужина по улицам, пока не наткнулся на двух поддатых английских молодых летчиков-лейтенантов. Точнее, это они на меня наткнулись. Оба рыжие и конопатые, похожие лицом, как братья, только один длиннее и грубее, одетые в мундиры цвета хаки: китель со стоячим воротником, потайными пуговицами и эмблемой в виде крыльев на левой стороне груди и бриджи с ботинками.

— Мистер, ты не летчик? — обратился ко мне более крупный.

— И даже командир авиационного отряда, майор, — уточнил я.

— Извините, сэр! — сразу подтянувшись и козырнув, произнес английский летчик.

— Всё в порядке, я не ваш командир, — успокоил его.

— Мы идем в клуб летчиков. Там еще будут французы и сербы. Не хочешь присоединиться к нам? — предложил второй.

Клубом значился винный бар, заполненный летным составом, техниками и девицами нетяжелого поведения. Русскому летчику-асу там были рады, особенно сербы. Они уже слышали обо мне. Новости у летчиков разносятся со скоростью аэроплана. На Салоникском фронте служба скучная, в основном разведка и доставка военной корреспонденции в Италию, а я им поведал, как устроили засаду на пару немецких «альбатрос-д2», как сбили одного и я погнался и добил второго, как мне на хвост сели два их собрата, а у меня кончились патроны, пришлось удирать, прижавшись к земле. Хорошо, что у вражеских аэропланов топлива всего на полтора часа, так что отстали от меня, не добив, и я набрал высоту, а потом, планируя, дотянул до Греции. Судя по восторженным взглядам слушателей, это именно то приключение, о котором они мечтают.

— Сейчас мое командование договаривается с английским, чтобы переправили меня в Италию, а оттуда буду через Францию добираться в Россию, — закончил я рассказ.

— Я могу завтра отвезти тебя в Бриндизи. Я повезу туда почту, — предложил менее крупный из моих английских знакомых, которого звали Майкл Спрейк.

Мы договорились, что к половине восьмого утра я подъеду к гостинице «Македония», в которой они жили, откуда нас на автомобиле отвезут на аэродром на окраине города. После чего я угостил всех, человек тридцать, вином.

В семь утра я прибыл в штаб корпуса, где сообщил дежурному штабс-капитану, что нашел оказию до Италии, и получил дорожный документ на русском и французском языках, что являюсь военнослужащим российской армии, который добирается в свою часть. На извозчике отправился в гостиницу «Македония», откуда нас в открытом четырехместном автомобиле отвезли на аэродром.

Летели на двухместном «раф-бе2». Место наблюдателя располагалось спереди. Двигатель был мощностью девяносто лошадиных сил, поэтому волоклись со скоростью километров сто десять от силы. Если сюда нагрянут немецкие «альбатросы-д2», то в первом же бою перещелкают все эти тихоходы, у которых для защиты всего один шкворневый пулемет.

Почти три часа мы добирались до города Фиери, где был промежуточный английский аэродром. Пока заправляли самолет, мы с Майклом Спрейком пообедали в ресторанчике за мой счет. Это было заведение на шесть столиков с открытым очагом, в котором готовили на виду у посетителей. Правда, кроме нас там больше никого не было. Греки не обедают до полудня. Толстая пожилая хозяйка с морщинистым лицом и короткими черными усиками спросила на ломаном английском языке, чего мы хотим? Меню здесь не было. Постоянные посетители и так знали, что можно получить.

— А что предложите из национальных блюд? — спросил я на греческом языке.

Радостно заулыбавшаяся женщина тут же затараторила, перечисляя, что она вот прямо сейчас приготовит, если такие уважаемые гости захотят. Я выбрал для обоих густой суп магирица с мясом ягненка, сувлаки — местным вариантом шашлыка, кокореци — обжаренные козьих кишки, нафаршированные субпродуктами, и под чай взял лукомадес — пончики с мёдом.

— Черт возьми! Я в Греции почти год, а понятия не имел, что здесь есть такая вкуснота! — после сытной трапезы воскликнул англичанин.

До Бриндизи летели менее полутора часов. Аэродром был возле крайних городских домов. На летном поле имелась футбольная разметка, насыпанная мелом. Видимо, аэропланы прилетают реже, чем англичане из обслуги играют с местными в футбол. Эта игра уже стала олимпийским видом спорта.

8

170

Я написал из Салоник, не зная еще, как буду добираться, что скоро приеду, но письмо пришло позже меня. По двору бегала мелкая белая собачонка, облаявшая со всей грозностью, свойственной особям ее комплекции. На помощь защитнице на крыльцо вышла служанка Лу Кистлер в темно-синем переднике, сразу узнавшая меня.

— Мадам, ваш муж вернулся! — радостно прокричала она внутрь дома, после чего поздоровалась со мной.

Дальше были сопли и вопли в непередаваемом количестве. Заплакали вместе со всеми даже близняшки, хотя, в силу своего возраста, не понимали, что произошло.

На следующий день Вероник уговорила меня поужинать в ресторане, отметить мое возвращение. Я собирался выйти в костюме, но жена настояла, чтобы был в форме. Так понимаю, ей надо было кровь из носа похвастаться мужем-героем. Видимо, это наполнит смыслом два с половиной года разлуки.

Мы отправились праздновать мое возвращение в ресторан «Лирик». Кто-то сказал моей жене, что там собирается богема, потому что над ним находятся номера, в которых живут актера Женевского оперного театра. У Вероник непреодолимая тяга к знаменитостям. Впрочем, это свойственно всем женщинам. Им природа, стремящаяся к многообразию, дала указание плодиться от исключений, причем неважно, положительных или отрицательных. Главное, чтобы был не такой, как все.

Интерьер был в духе середины прошлого века — много блестящего и тяжелого, надерганного из предыдущих стилей. Швейцар в ярко-красной ливрее и головном уборе, как у французских гусар. Официанты одеты современнее — черные фраки и галстуки-бабочки, из-за чего казались мне дирижерами, решившими подзаработать. Когда мы вошли в зал, там были заняты почти все столики. За каждым сидели кавалеры с дамами. Первые были не из молодых и бедных, а вторые, судя по ярким нарядам и макияжу, актрисами, что по нынешним меркам синоним выражения дорогая проститутка. Наверное, Вероник тоже догадалась, что здесь не совсем то, что собиралась увидеть, напряглась, глянув на меня виновато, но я повел ее вглубь зала к сводному столику. Раз пришли, значит, останемся. За проститутку мою жену уж точно не примут, потому что выглядит счастливой, не говоря уже про все остальное.

За одним из столиков сидел в компании еще одного мужчины за пятьдесят и двух актрисок Роберто Мойер, директор «Женевской строительной компании», одетый на этот раз в темно-коричневый костюм-тройку, но галстук-бабочка все тот же красный. Сэкономил малость. Я кивнул ему и пошел дальше. Официант лет двадцати шести, который, стоя по стойке «смирно», ел меня глазами, как положено нижнему чину, принес меню и позже принял заказ. Как только он удалился, подошел Роберто Мойер.

— Извините, месье, узнал вас не сразу, а по красавице-жене! — произнес он и попросил Вероник: — Разрешите поцеловать вашу ручку, мадам?

Приложился с чмоканьем сластолюбца, после чего поинтересовался:

— Вы летчик? В каком чине?

В швейцарской армии другие погоны: тонкие поперечные полоски и уголки у нижних чинов, средние поперечные полосы у младших офицеров, широкие поперечные у старших и восьмиугольные звездочки с крестом в центре, расположенные вдоль посередине между двумя тонкими ветками с листьями по краям

— Майор, — ответил я и, упреждая его вопросы, добавил: — Шестьдесят восемь боевых вылетов, шесть сбитых аэропланов.

— О, так вы летчик-ас! — воскликнул Роберто Мойер таким тоном, будто сам выиграл столько воздушных боев. — Приехали навестить красавицу-жену?

— В отпуск на четыре месяца сразу за два года, — соврал я.

— Не буду вам мешать! Надеюсь, мы еще не раз встретимся, пока вы будете здесь! — произнес он и вернулся за свой столик.

Судя по тому, как на нас смотрели не только сидящие вместе с ним, но и за соседними столиками, рассказал много интересного обо мне. Вероник заметила это и расцвела.

Насладившись минутой славы, вдруг поняла смысл моей последней фразы и спросила испуганно на русском языке:

— Почему ты сказал, что приехал в отпуск⁈ Ты же уволился!

— Потому что в феврале случится революция, свергнут царя. Я стану свободен от присяги, данной ему, и не вернусь на службу, — объяснил я.

Вероник успокоилась и произнесла извиняющимся тоном:

— Забываю, что ты всё знаешь наперед.

— Не всё, — признался я. — Понятия не имею, что такое баслер лекерли, который заказал на десерт.

— Немецкое печенье со специями и орехами. Лекерли можно перевести, как вкусняшка, — поделилась моя жена, довольная тем, что знает хоть что-то, неведомое мне.

171

Сразу по возвращению я лишил банкиров части доходов, оставив без управления моими капиталами. Отныне держал акции и облигации у себя в сейфе и сам решал, что продать, что купить. Банк '«Ломбар Одье и Ко» использовал в качестве брокера и держал на счете деньги на текущие расходы, заведя чековую книжку, чтобы не возить с собой крупные суммы денег. Предстояло сделать несколько важных покупок.

Восьмого января, после православного Рождества, мы с Вероник поехали в Париж. На этот раз добрались до Берна на местном поезде «Женева-Базель», в котором было всего два класса с сидячими местами, и ни один из них не тянул даже на русский второй, а там пересели в двухместной спальный вагон первого класса ночного поезда «Базель-Париж», начавший ходить с начала этого года. У французов первый класс немного отличался от второго, и не только ценой.

По приезду остановились в гостинице «Риц» в трехкомнатном номере. Портье были новые, зато некоторые официанты — старые, восхищенными взглядами одобрившие мою новую, как они решили, пассию. Затем догадались, что это жена, и стали вести себя скромнее. Все-таки «Риц» — это не вокзальная забегаловка. Здесь прислуга лучше вышколена.

Приехали мы сюда, чтобы купить автомобиль. Я собирался смотаться один, но Вероник набилась в напарники. Такое впечатление, что боится оставить меня без присмотра, иначе опять сбегу на проклятую войну от счастливой семейной жизни. Я пока не знал, какую именно модель хочу купить. Автомобили сейчас не входят не только в перечень необходимых для жизни или бизнеса механизмов, но даже в длиннющий список предметов роскоши, которые обязан иметь состоятельный человек или тот, кто хочет, чтобы его считали таковым. Пока что эту роль выполняет большая карета с двумя-тремя парами лошадей одной масти, кучером и лакеем на задней подножке в красивых ливреях. Автомобиль считают признаком богатого чудака. Ударение на последнем слове. Имеешь велосипед — со странностями, яхту — не все дома, автомобиль — чокнутый. Лучше только стать владельцем аэроплана. Тогда ты точно псих, можно закрывать в дурочку без диагноза врачей, но хотя бы восхищаться будут, пусть и недолго. Злопыхатели утверждают, что автомобиль — это гроб на колесах, а аэроплан — летающий гроб.

В центре Парижа автосалоны были маленькие, на три-четыре машины старых моделей-кабриолетов или с кузовом только для пассажиров. В одном из них мне дали адрес большого, расположенного на окраине, в районе Монмартр. Это был огромный холодный ангар с тонкими деревянными стенами, утепленными офисами со стеклянными вставками во всю ширину для персонала и оформления покупок и выгородкой в конце, видимо, складом. Назывался «Лев-Пежо» и над входом и на стенах в торговом зале был изображен лев, шагающий на четырех лапах влево, в прошлое. Законы рекламы еще не написаны. Продавали в салоне в основном автомобили и запчасти этой фирмы, но были и других производителей, в том числе иностранных. По ангару бродили человек двадцать, явно зеваки, потому что два молодых продавца, стоявшие рядом с входом, не обращали на них внимания. Зато к нам с Вероник сразу рванул один из них, лет двадцати, улыбчивый и прилизанный, с красивыми черными волосами длиной до плеч, по-богемному.

— Мадам и месье, рад приветствовать вас в нашем магазине! Здесь вы сможете осуществить свою самую яркую мечту… — затараторил он.

— У вас есть машины с левым рулем, несколькими скоростями и задним приводом? — перебил я.

Богемствующий продавец запнулся и посмотрел на меня, как на инопланетянина.

— А технически грамотный консультант? — пришел я на помощь.

— Сейчас приглашу нашего инженера месье Жирардо, — пообещал продавец и умчался в один из теплых офисов.

Оттуда вернулся с мужчиной лет сорока двух с цепким взглядом темно-карих глаз, тонкими черными усами под крючковатым носом и тонкими белесыми губами на узком лице, тщательно выбритом.

— Что интересует месье? — спросил инженер Жирардо.

— Четырехдверный лимузин с полностью закрытым салоном, задним приводом, левым рулем, коробкой передач и замком зажигания, — перечислил я главные условия, уверенный, что до такого комплекта технических новшеств вряд ли додумались, зато выглядеть буду подкованным технически на все копыта, включая верхние.

Пока что все попадавшиеся мне автомобили были или закрытыми частично, или с передним приводом, или правым рулем, или только передним и задним ходом и заводились с помощью «кривого стартера» — изогнутой железной рукоятки, которую вставляли с отверстие в двигателе и крутили, пока не запустится и не дернет в обратную сторону, выбивая большой палец, если неправильно взялся. Еще ее держали под передним сиденьем и использовали, как главный аргумент при выяснении, кто виноват в аварии.

— Вы имеете в виду «кадиллак-53»? — задал он уточняющий вопрос.

— Если эта модель подходит под мое описание, тогда его, — ответил я.

— Он пока на складе, недавно привезли, но собрать недолго, — сказал инженер Жирардо. — Хотите посмотреть?

— Да, — согласился я.

Это был черный автомобиль с прямоугольным металлическим кузовом с опускающимися стеклами в четырех дверцах и закрепленным сзади запасным колесом.

Подняв сбоку капот, инженер Жирардо сообщил:

— Двигатель V-образный с двумя чугунными блоками под девяносто градусов с четырьмя цилиндрами с нижними клапанами в каждом в алюминиевом картере. Рабочий объем пять тысяч четыреста двадцать девять кубических сантиметров. Мощность семьдесят семь лошадиных сил при двух тысячах шестистах оборотах. Карбюратор с поплавковой подачей, — после чего открыл левую переднюю дверцу и продолжил: — Трехступенчатая коробка передач с селективным скольжением и сухим многодисковым сцеплением. Переключаются с помощью этой рукояти, — показал он на переднюю, расположенную между сиденьями, а потом на вторую: — А это ручной стояночный тормоз, чтобы не покатилась.

— Я знаю, — остановил его и спросил, показав на три педали внизу: — Скорость, тормоз, сцепление?

— Да, — подтвердил он и добавил: — Тормоза механические, внутренние и внешние на задних колесах. Останавливают быстро, даже на максимальной скорости в сто пять километров.

— Где на такую скорость найти дороги⁈ — шутливо произнес я.

Асфальт только начал входить в моду. В Париже им покрыты лишь некоторые улицы в центре.

— Будете покупать? — задал инженер Жирардо самый важный для него вопрос.

— Да, — подтвердил я, — но добавим печку для отопления салона. От радиатора отведите шланги внутрь к двум коробкам со змеевиком и перфорированными стенками, расположенными спереди у ног, которые мерзнут сильнее всего, — показал руками, какого примерно размера должны быть.

Месье Жирардо записал все в блокнот карандашом, после чего полюбопытствовал:

— Вы инженер?

— Профессор химии и заодно военный летчик, — проинформировал я.

— Тогда понятно, откуда такие знания! — впервые раздвинув в улыбке белесые тонкие губы, молвил он.

Это он не догадывается, что у меня за плечами советская профессиональная автошкола и многолетний опыт вождения не только на легковых, но и грузовых автомобилях. В том числе одна очень «удачная» поездка на «зил-130» июльским днем, когда кто-то из старых шоферов, вспомнив, наверное, как разыграли его самого, открыл в моей машине кран обогрева кабины. Снаружи температура выше тридцати, в кабине и вовсе пекло, несмотря на опущенные стекла в дверях, а я еду на порожнем пятитонном грузовике в соседнюю Ворошиловоградскую область в город Краснодон, везу переходное красное знамя победителя социалистического соревнования новому номинанту. Советская экономика денег не жалела на агитацию. Так бы и маялся всю дорогу, если бы не начала расти температура воды в двигателе. Шланг печки подтекал, жидкости становилось все меньше. Остановился долить, увидел, где капает, понял, в чем дело. Вернувшись на базу поздно вечером, когда все уже ушли, открыл печки в машинах всех старых водителей. Больше надо мной не шутили.

«Калиллас-53» с наворотами обошелся мне в четырнадцать тысяч семьсот сорок три французских франка. Чек на швейцарский банк взяли без разговоров и пообещали, что через три дня можно будет забрать покупку с улучшениями, затребованными мной.

Пока ждали, выполнили намеченную Вероник культурную программу — посетили Гранд-Опера и Театр де ля Виль и обязательную — шопинг, бессмысленный и беспощадный к моей чековой книжке. У Вероник постепенно накапливается моральная усталость, которая снимается покупкой какой-нибудь тряпки. В это раз она устала слишком сильно. Когда жена потрошила очередной магазин высокой моды, я прошелся по улице, заглядывая из любопытства в соседние. Случайно наткнулся на картинную галерею, небольшую, но плотно завешанную полотнами в рамках и без. Подумал, может, купить что-нибудь в гостиную?

Продавец, пожилой мужчина с седыми длинными волосами, усами и бородой, одетый в бледно-голубую, растянутую блузу под талантливого художника, спросил:

— Хотите что-то конкретное или что понравится?

— Скорее, второе, но взял бы Ренуара, если у вас есть, — ответил я, хотя догадывался, что в такой лавчонке разве что втюхают подделку еще живого и уже очень модного художника.

— Увы, месье, мэтр сотрудничает со знаменитыми галереями! — честно признался продавец.

Я прошел вдоль стен, посмотрел полотна. Ни одно не зацепило. Собирался уже уйти, когда увидел среди висевших без рамы что-то из одних углов, ничего интересного, если бы не подпись в нижнем левом углу «Picasso».

— Натюрморт молодого художника Пабло́Пикассо́, представителя нового направления кубизм. Там еще две его работы, — заметив мой интерес, проинформировал продавец.

— Сколько стоят? — поинтересовался я, ожидая услышать что-нибудь астрономическое.

— Пятьсот франков каждая. Если возьмете три, уступлю за тысячу четыреста, — ответил он.

Сошлись на тысяче двухстах франках, и только потому я заплатил так много, что знал, сколько будет стоить любой рисунок этого художника и даже каракуля на салфетке.

— Что за мазню ты купил⁈ — удивилась Вероник.

— Через десять лет они будут стоить в десять раз дороже, через двадцать — в сто, через тридцать — в тысячу и так далее. Этот парень будет жить долго и держать нос по ветру, сумеет раскрутить себя до небес. Так что пусть и на нас поработает, — объяснил я. — Повесим его мазню в сухом теплом месте и будем наблюдать, как с каждым годом становимся намного богаче.

172

Второго марта по старому стилю или пятнадцатого по новому, по которому жила Швейцария, император Николай Второй отрекся от престола в пользу своего младшего брата Михаила. Через пару дней это известие докатилось до Женевы. Я тут же счел себя свободным от присяги, данной свергнутому монарху (ха-ха!), и связался с адвокатским бюро «Братья Дюпон», предложив им представлять мои интересы по оформлению гражданства в кантоне. Собирался за компанию сделать швейцарцами тещу и служанку Глашу, но обе отказались, решив умереть на родине. Не стал им препятствовать в таком романтическом мероприятии.

Ко мне, как к важному клиенту, на дом прибыл старший из трех братьев Морис Дюпон — полный невысокий мужчина с обвисшими щеками, на которых длинные усы срастались с бакенбардами, и сопящий так, будто поднимается в гору. Он задал мне кучу вопросов, ответы на которые записывал в специальную анкету, часто добавляя вслух «Это хорошо!». У меня почти по всем пунктам все было прекрасно: богатый инвестор, владеющий без малого десять лет облигациями Женевы, свое жилье в престижном районе, доктор наук, родственники — две дочери — граждане Швейцарии по рождению.

— Последние годы вы жили здесь? — задал он очередной вопрос.

Я соврал или сказал правду частично, потому что это был единственный минус:

— Моя семья жила здесь, а я с лета четырнадцатого года воевал за Российскую империю.

— Род войск? В каком звании? Награды? — задал он уточняющие вопросы.

— Военный летчик-ас, майор, награжден тремя боевыми орденами, — сообщил я.

— Это очень хорошо! — обрадовался он.

— Почему? — удивился я.

— Наш кантон собирается завести собственные военно-воздушные силы, но не хотим приглашать иностранцев, — поделился он информацией, как член Большого совета — законодательного органа кантона, который состоит из ста человек. — Вы нам поможете в этом?

— Поймите меня правильно, если вдруг на Швейцарию нападут, я тут же встану на защиту своей новой родины, — запросто пообещал я, зная, что ближайшие лет сто эта страна ни с кем воевать не будет, — но служба в армии в мирное время не входит в мои планы.

— Нет-нет, служить вам не придется, у нас хватает кадровых офицеров. Вы будете числиться в резерве, как и все старше тридцати лет. Просто иногда надо будет проконсультировать Большой совет по организации процесса обучения летчиков, обустройства аэродрома, покупки техники. Никто из нас не разбирается в этих вопросах, — объяснил адвокат.

— Это запросто! — согласился я.

— Так и доложу президенту кантона Эжену Ришару, — сказал Морис Дюпон, после чего пообещал. — Думаю, что вопрос с вашим гражданством будет решен в ближайшее время.

Через два с половиной месяца мы с женой стали гражданами той же страны, что и наши дочери. Теперь мы были членами общины города Женева, кантона Женева и конфедерации Гельвеция, как на латыни называли себя швейцарцы в честь жившего в этих краях племени гельветов, с которыми я когда-то воевал под командованием Гая Юлия Цезаря. Во все три государственных образования надо было платить налоги. Заполнение декларации — задача не для средних умов. Мне посоветовали пользоваться услугами специальных частных бюро. Они знают, где можно сэкономить, и в итоге получается дешевле. В среднем набегает одиннадцать с половиной процентов от годового дохода. После России с ее шестью споловиной процентами, которые платить не обязательно, кажется большой суммой, но в сравнение с тем, сколько будут платить во всех странах лет через пятьдесят-семьдесят, сущая ерунда.

Еще недели через полторы я выступил перед Большим советом в старинном здании мэрии, в котором когда-то женился. Пришел в форме с орденами, чтобы мои слова звучали весомее. Более сотни мужчин, включая секретарей и помощников, задавали мне вопросы, а я отвечал. Сперва рассказал, как стал гражданским пилотом, офицером-артиллеристом, военным летчиком, как воевал на земле и потом в небе: летал на разведку, бомбежку, сбивал шесть вражеских аэропланов. Слушали меня с неподдельным интересом. В Швейцарии так скучно жить!

Дальше вопросы и ответы были чисто деловые:

— Где и какой простить аэродром?

— За городом возле озера возвести вышку, административное здание, ангары, склады, подземную цистерну для топлива и взлетную полосу, сделав ее длинной, так сказать, на вырост, под самолеты будущего, и заасфальтировав.

— Где обучать летчиков?

— Во Франции. Там сейчас идет подготовка своих летчиков, заодно и наших научат.

— Какие купить аэропланы?

— Я бы не спешил это делать. Пока пилоты выучатся, появятся новые модели с лучшими летными и боевыми качествами. Тогда и решим этот вопрос. Я сам полетаю на них, определю, какие выбрать на роль бомбардировщиков, какие на роль истребителей.

Последний ответ понравился им больше всего. Денег на такие дорогие игрушки у кантона Женева не хватало. Сделали вывод, что этот вопрос надо решать сообща всей конфедерацией и таки создать свои военно-воздушные силы. Находясь вдали от войны, члены Большого совета были очень отважными воинами. Я помнил, что после Второй мировой войны швейцарцы были искренне уверены, что Гитлер не напал на них только потому, что побоялся их грозной армии в полмиллиона еле обученных резервистов, а не, как выяснилось, из-за того, что ему нужны были беспринципные банкиры для проведения сделок с беспринципными бизнесменами из вражеских стран.

173

В начале лета я прочитал в двух кантонских ежедневных газетах, на которые подписался с начала года, «Женевском журнале» и «Почте» объявление о конкурсе на должность профессора химии в Женевском университете. К тому времени мне уже скучно было сидеть без дела, решал, не открыть ли завод по производству удобрений или электрической бытовой техники, но лень бунтовала, убеждала не грузиться проблемами, денег и так хватает. Я позвонил по указанному телефону, договорился о встрече на следующий день. Не примут, так хоть совершу экскурсию по университету.

К главному корпусу с двухэтажной центральной частью и двумя трехэтажными крыльями вела дорожка из щебенки между двумя зелеными, недавно подстриженными газонами, от которых пахло арбузами. Посередине нее стоял высокий белый каменный монумент с позеленевшим от тоски бюстом реформатора Жана Кальвина, основателя и первого ректора. Центральная часть здания была с высоким крыльцом, к которому вела широкая лестница. Три входных двери, но пользовались только центральной.

Внутри тихо, пусто, легкий запах пересохшей древесины. Каникулы, однако. Я поднялся по широкой каменной лестнице на второй этаж к кабинету ректора, перед которым в приемной сидела молодая девушка в темном платье с рукавами по локоть, по швейцарским меркам симпатичная, и что-то малевала на листе бумаги.

— Вы на собеседование? — удивленно спросила она после обмена приветствиями.

— Да, — ответил я.

— Подождите, сейчас подойдет заведующий кафедрой химии Люк Болье, и ректор примет вас, — попросила секретарша и показала на три стула у стены напротив ее стола,

— А что вас удивило? — поинтересовался я, сев на довольно таки мягкий стул, потому что, как мне казалось ранее, швейцарцы обожают сидеть на твердом, и положив черную кожаную папку с документами на колени.

— Вы так молоды. У нас все профессора старше сорока лет, — призналась она.

— Я стал в двадцать пять лет. Был самым молодым в Императорском Новороссийском университете, — похвастался я и поинтересовался: — А куда делся предшественник?

— Оба перешли в Бернский университет, там платят больше, — сообщила она.

В этот момент в приемную зашел, судя по радостной реакции секретарши, Люк Болье — высокий худой мужчина лет под шестьдесят в строгом черном костюме-тройке и коричневом галстуке. Лицо костистое и морщинистое. Голова, усы и бородка седые. Мне говорили, что раньше швейцарские профессора не имела права носить бороду. Лет пятьдесят назад это правило отменили, но ученые все равно придерживались его. Как вижу, не все. Вошедший посмотрел на меня сверху вниз во всех смыслах слова, поздоровался сухо.

— Это вы претендуете на место профессора химии? — задал он вопрос таким тоном, словно решил, что его разыгрывают.

— А вы, как я понял, заведующий кафедрой химии? — в тон ему ответил я вопросом на вопрос.

— Заходите, месье! — пригласила нас секретарша.

Ректор Френсис де Крю выглядел на несколько лет моложе декана, был невысок, темно-рус с проседью и лысым теменем, как у монаха, круглолиц, носат, румянощек. На среднем пальце правой руки массивный золотой перстень с аметистом — синевато-розовой разновидностью кварца. Сидел он за Т-образным столом, «шляпка» которого была длиннее «ножки». На столешнице по правую руку стояла массивная бронзовая чернильница в виде собаки с уткой в зубах, с двумя емкостями для чернил с открытыми крышечками и тремя стаканчиками, в одном из которых стояли две ручки, синяя и красная, в двух остальных по несколько карандашей разных цветов. Я еще подумал, что такая тяжелая вещица нужна, чтобы отбиться от назойливого гостя. На меня ректор, который был ниже на полголовы, посмотрел снизу вверх, как сверху вниз. После чего предложил нам занять места по разные стороны стола.

Я сел за дальней, достал из папки и положил перед ректором дипломы об окончании университета и присвоении докторской степени с нотариально заверенными переводами на французский и список своих научных трудов с указанием, где и когда были опубликованы. Журналы с публикациями были со мной, но пока не предлагал. Все равно мои собеседник не понимают по-русски.

— Вы окончили университет сразу по трем специальностям: химии, геологии и агрономии⁈ — удивился Френсис де Крю.

— Да, — подтвердил я и, чтобы совсем добить его, добавил: — И мне предлагали защитить диссертация еще и по геологии. Можете написать в Императорский Новороссийский университет, вам подтвердят.

Ректор хмыкнул, посмотрел остальные документы и передал заведующему кафедрой химии. Тот мельком глянул на дипломы и внимательно перечитал список моих научных трудов.

— Вспомнил, где встречал вашу фамилию! — вдруг воскликнул Люк Болье. — Года три назад, в самом начале войны, во французском журнале «Анналы химии и физики» был репост вашей статьи об изоляции электрических проводов с помощью триацетатных гидрофобных нитей и способах окраски их в разные цвета с помощью азокрасителей! Уж извините, был уверен, что автор ее… — он запнулся, подыскивая слова, — не так молод!

— Этот недостаток я исправляю каждый день! — пошутил я.

Они засмеялись, причем оба с явным облегчением. Перед ними не мошенник — и слава богу!

— Какие разделы химии вы хотели бы преподавать? — спросил профессор Люк Болье.

— В Новороссийском университете я читал лекции по разделам технической, на Одесских высших женских педагогических курсах — по общей, но могу любые другие, — ответил я.

— Курс органической химии подойдет? — спросил он.

— Конечно, — согласился я.

— У нас запарка с преподавателями. Если не найдем еще одного, возьмете и аналитическую? Будете получать в два раза больше, — предложил он.

— Давайте попробуем, — согласился я и проинформировал: — Я не бедный человек. Деньги интересуют меня постольку-поскольку. Главное, чтобы оставалось время на научные исследования.

— Заработали на своих изобретениях? — полюбопытствовал ректор.

— Получил наследство и правильно распорядился им, — ответил я. — В России не выдают патенты на открытия в химии.

Оба мои собеседники искренне удивились такой щедрости российского правительства за счет ученых и посоветовали мне получить патенты в Швейцарии.

— Насколько я знаю, никто пока не сделал это на разноцветную полимерную изоляцию, — поделился заведующий кафедрой химии.

174

Они таки написали в Новороссийский университет, уже не императорский, и, к моему удивлению, что почта добралась, получили оттуда подтверждение за подписью ректора Доброклонского А. П. В годы моей учебы и работы в университете он был исполняющим обязанности экстраординарного профессора по истории церкви на историко-филологическом факультете, поскольку защитил только магистерскую диссертацию. Второго профессора химии на такую маленькую зарплату в Швейцарии и Франции не нашлось. Претендовал немец, но на французском языке говорил отвратительно, а в Женевском университете преподавание велось только на нем. Так что с нового учебного года я стал преподавать органическую и аналитическую химию, разделив курс по второй с заведующим кафедрой Люком Болье, которому, как истинному швейцарцу, денег постоянно не хватало.

Женевский университет объединял французскую и немецкую модель преподавания. Обучение, как и у немцев, было практически бесплатным, всего пятьдесят франков (восемнадцать рублей семьдесят пять копеек по довоенному курсу) за семестр, но профессора, как и у французов, считались государственными (кантонными) служащими. Чтобы получить диплом студент должен в конце каждого года обучения сдать экзамены по нескольким обязательным предметам и дополнительным на выбор. Учиться можно бесконечно. Следует отметить, что швейцарские студенты, за редким исключением, гранит науки грызли упорно, методично, напоминая мне курсисток Одесских высших женских педагогических курсов. К тому же, малообеспеченным, которые учились хорошо, в качестве поощрения давали стипендию. Рождественские каникулы две недели, летние — семь, с середины июля до конца августа. Даты колеблются в зависимости от выходных.

Профессора получали небольшой оклад и хорошую доплату за лекции, лабораторные, зачеты, экзамены. Как потопаешь, так и полопаешь. Тут вам не российский университет, дурака не поваляешь. Я не шибко перетруждался, поэтому на круг выходило, если в рублях, около двух тысяч. Зато теперь в моем распоряжении была химическая лаборатория с сотрудниками на государственной зарплате и помощниками-студентами, которым платил сам. За первый же год я написал две научные статьи по красителям для пластических масс, которые опубликовали во французском журнале «Анналы химии и физики». Оба номера были выставлены на обозрение в витрине за стеклом возле учебной части, где вывешивали объявления. Профессора Женевского университета тоже занимались научной работой, но выхлоп был слабый. Самые способные убегали в Берн, Цюрих или уезжали заграницу. Мне тоже прислали предложение из Бернского университета, пообещав за меньшее количество лекций бо́льшие деньги, но я отказался, сославшись на слабое знание немецкого языка, на котором там ведется преподавание, чем беспредельно обрадовал заведующего кафедрой химии и ректора университета.

Я подал заявки на все свои изобретения, за исключением целлюлона, который уже зарегистрирован на Жака Брандербергера, как целлофан, в Федеральное ведомство духовной собственности, как в Швейцарии называется заведение, занимающееся выдачей патентов. Кстати, оно было первым в мире, и в нем всего несколько лет назад работал Альберт Эйнштейн. Располагалось ведомство в Берне. По совету Люка Болье я подал заявки через частное бюро «Гюнтер и партнеры», находящееся там же, потому что требовалось выдержать строгие условия составления, начиная от формата и плотности бумаги. Я списался с ними, после чего выслал необходимые материалы и чек на оплату государственных пошлин и частных услуг. Все заявки были зарегистрированы. Значит, с этого момента пойдет отсчет моего права на изобретение, если получу патент. Всякий, кто подаст позже, будет послан. Как мне сказали, рассмотрение может занять несколько месяцев. При положительном решении я получу патент, и с даты его выдачи начнется двадцатилетний отсчет действия моих прав. По окончанию этого срока изобретение станет достоянием всех.

К тому времени в России случился Октябрьский переворот, и те, кто был никем, там ими и остались за редчайшим исключением, но никемов стало намного больше, потому что в эту категорию низвели и многих из тех, кто раньше был кем-то. В Западную Европу потянулись беженцы, самые сметливые, догадавшиеся, что по-старому уже не будет. Их пока мало и это люди с паспортами, деньгами, хорошим образованием и опытом в своем деле, поэтому встречают хорошо. Кое-кто добрался до Женевы, и то тут, то там порой слышу русскую речь. Кстати, среди студентов тоже много выходцев из Российской империи, теперь уже бывшей, особенно девушек на медицинском факультете, и есть даже лаборанты, ассистенты. Если у них хватит мозгов остаться здесь, то не окажутся в скором будущем на Соловках по обвинению в работе на швейцарскую разведку, и весь мир узнает, что у Швейцарии она таки есть.

175

В конце весны и начале лета начали приходить патенты, а вслед за ними и коммерческие предложения от швейцарских компаний. Первыми отреагировали производители техники, работающей от электричества: «Браун Бовери и Ко», «Братья Зульцер», «Эшер-Вис и Ко». Их интересовала предложенная мной разноцветная изоляция проводов. Первым двум я продал права за десять тысяч франков каждой, а с третьей взял акциями компании, прикупив еще на полученные деньги от первых. После «технарей», когда получил патенты на красители, подтянулись три химические компании, акционером которых я был: «Гейги», «Химический завод Сандоз» и «Компания химической промышленности Базеля». Я предложил им встретиться утром двадцатого июля в Берне в гостинице «Националь».

Вероник тут же согласилась поехать со мной, хотя собирался смотаться один на машине. От Женевы до Базеля двести пятьдесят три километров. Трястись с женой в машине я не решился. Поехали поездом в вагоне с сидячими местами, который считался здесь второклассным, но мало чем отличался от третьеклассного в России. Впрочем, ехать пришлось всего часов шесть и по живописным местам. У меня большое подозрение, что нейтралитет Швейцарии — это следствие красивой природы. Как-то пропадает желание воевать, когда живешь среди таких восхитительных пейзажей.

Нынешнее четырехэтажное здание отеля «Три короля (волхва)» было построено в середине прошлого века, как заверил нас извозчик, нанятый на железнодорожном вокзале-дебаркадере, напоминавшем Московский в Питере, однако первый вариант появился на этом месте в семнадцатом веке. Располагался он на левом берегу Рейна рядом с каменным мостом. Над входом барельефы трех волхвов, несущих дары новорожденному. В немецкоговорящих кантонах их называют королями, откуда и название отеля. Внутри все помпезно по протестантским меркам, то есть не очень дорого. Электричество есть, телефон есть, ванная и горячая вода есть, но лифта нет.

Портье — пожилой мужчина с густыми седыми бакенбардами, делавшими его узкое лицо в два раза шире — взяв мою визитку, подтвердил, что заказанный вчера по телефону номер готов к заселению, после чего произнес с сочувствием на французском языке:

— Примите наши соболезнования по поводу гибели вашего императора!

Подъезжая к отелю, я слышал крики мальчишки, продававшего газеты, о сенсации — расстреле царской семьи в Екатеринбурге. Не будь Николай Второй самоуверенным безмозглым ничтожеством, начал бы реформы лет десять назад, не полез бы в войну за интересы англичан — и правил бы и дальше, пусть и с сильно ограниченными правами. Так что получил, что заслужил.

— Мир праху, но нас его судьба не интересует, мы граждане кантона Женева, — поставил я в известность, после чего предупредил: — У меня завтра утром встреча здесь с деловыми партнерами. Если будут спрашивать, скажите, что я приехал.

— Обязательно, месье! — заверил он и подозвал молодого парнишку в красной европейской униформе и почему-то в черной турецкой феске, чтобы, прихватив наш чемодан, проводил в номер-люкс на втором этаже по крутой каменной лестнице. Этажи здесь высокие, метров по пять.

На следующее утро в девять часов в специальном небольшом зале для заседаний, который имелся в отеле «Три короля», я встретился с представителями трех самых крупных химических фирм Швейцарии. Только одну представлял хозяин Эдуард Сандоз, шестидесятипятилетний худощавый мужчина с узкими усиками над пухлыми губами, от остальных были директора: Иоганн Шрайбер от «Компании химической промышленности Базеля», лет сорок семь, полноват и подвижен, лысина спереди, которую компенсировали усы и борода средней длины, и Густав Гербер от «Гейги», пятьдесят два года, рослый и крепкий, в силу чего, наверное, медлителен и задумчив. Официант принес мне чай, а остальным кофе. Мы уже были знакомы заочно, проведя предварительные переговоры по приобретению прав на производство красителей по моим патентам, поэтому я сразу перешел к делу на немецком, который немного подтянул в Женеве, потому что там часто приходилось говорить на всех четырех официальных языках Швейцарии (еще итальянский и местный вариант немецкого).

— Господа, мне, как имеющему доли в каждом предприятии, неприятно видеть, как вы устраиваете ценовые войны, выдавливая друг друга. В Швейцарии нет запрета на создание картелей. Почему бы вам не объединить усилия в части продаж, чтобы совместно конкурировать с французами и немцами? — задал я вопрос. — Поскольку заинтересован в прибыльности каждого из вас — доли у меня были равные во время покупки и сейчас отличаются не сильно — готов предложить себя на роль третейского судьи.

— Я им давно уже предлагаю это. Не соглашаются, — поддержал меня Эдуард Сантоз.

— Мы в принципе не против, но нас не устраивало ваше доминирование, — возразил Иоганн Шрайбер.

— В этом году закончится война. Германия проиграет и будет разорена победителями. Вам надо объединиться и занять освободившиеся рынки, — сказал я.

— Откуда у вас такие сведения⁈ — с ноткой насмешки поинтересовался Густав Гербер.

— Из очень информированного источника, который помог мне, сироте, начав практически с нуля, за четырнадцать лет стать богатым человеком, совладельцем многих компаний, не только ваших, — туманно ответил я.

Тут и подействовала протестантская логика, согласно которой богатым может стать только тот, кому покровительствует бог. Видимо, я знаю прямой телефонный номер наверх. В итоге был создан картель «Базельский синдикат» под моим председательством и подписаны договора на одинаковые отчисления от продаж синтетических красок, изготовленных запатентованными мной способами.

176

Одиннадцатого ноября закончилась первая мировая война. Где-то, как в России, она перешла в гражданскую, где-то в захватническую — победители рвали на части побежденных и бывших союзников. Из распавшиеся империй образовалось множество новых стран, которые начали прибирать к рукам всё, что успели. Трусливые румыны, проигравшие все сражения, отхапали часть Трансильвании и всю Бессарабию.

Теперь моя теща стала подданной румынского короля и заторопилась домой, написала письмо старшей дочери, что скоро приедет. Посоветовал Светлане Владимировне дождаться лета, когда ситуация утрясется. Мол, не уверен, что поезда ходят и что их не грабят. Прислушалась. Наверное, потому, что слушала в положении лежа рядом со мной. Она подменяла дочь в критические дни. Так понимаю, ей и самой не хотелось уезжать. Мы очень дружно жили втроем, по очереди объединяясь против кого-нибудь из нас. Меня, злостного многоженца, такие отношения устраивали полностью, Светлану Владимировну тоже, а вот Вероник, видать, не очень, поэтому и поддавливала маму в сторону Кишинева.

За две недели до Рождества меня пригласили на заседание Большого совета кантона, который верстал бюджет на следующий год. Я им ранее предложил подождать окончания войны, когда станет много ненужных аэропланов, и купить их со значительной скидкой. К тому времени во Франции прошли обучение шесть пилотов, и был создан аэродром рядом с Женевой, довольно приличный, с каменной вышкой, двухэтажным административным зданием, ангарами, складами и подземным топливохранилищем. Надо было купить три одноместных истребителя и три бомбардировщика. Я посоветовал созданные в этом году немецкие одноместные бипланы-истребители «фоккер-д7» с двигателем «мерседес» мощностью сто восемьдесят пять лошадиных сил, который разгонял до ста девяноста километров в час, и двумя стационарными пулеметами и тяжелые бипланы-бомбардировщики «гота-5» с двумя толкающими двигателями «мерседес» мощностью двести шестьдесят лошадей каждый на нижних крыльях, которые разгоняли до ста сорока километров, позволяли подняться на высоту шесть с половиной тысяч метров и взять триста пятьдесят килограмм бомб, имея экипаж из трех человек — пилота и двух пулеметчиков, переднего и заднего. Победители, забрав у побежденных все аэропланы, не знали, что с ними делать, предлагали по дешевке своим союзникам и нейтральным странам. Не помешало бы этим воспользоваться.

В итоге договорились с французами, и после Нового года я поехал на поезде в Дижон, где стояли трофейные аэропланы. Должен был отобрать шесть, после чего приедут переговорщики, пободаются по цене, оплатят покупку, а затем придет очередь летчиков, которые перегонят аэропланы в Женеву. Отказаться я не имел права, даже несмотря на то, что пропущу несколько лекций в университете. Их вместо меня прочитает заведующий кафедрой химии Люк Болье. Так заведено в Швейцарии — каждый обязан помогать своей общине, кантону, стране. Депутаты Большого совета тоже почти все работают в других местах, на себя или наемными, а когда надо, отрываются от дел, выполняют общественные обязанности. Всё, как у их предков норманнов. Само собой, не бесплатно, но я теряю больше, чем получаю.

Трофеи стояли на каменистом пустыре рядом с военным аэродромом. Их, как коз на пастбище, привязали тросами к вбитым в землю кольям. Каких только моделей там не было! Прямо-таки вся история воздушного флота Германии и Австро-Венгрии. Я, как и намечалось, осмотрел, опробовал и отобрал по три «фоккера-д9» и «готы-5». Трофейные бомбардировщики оказались сравнительно новыми, в хорошем состоянии, и я долго колебался, на каких трех из четырех остановиться, а потом подумал, что и мне не помешает такой. Сниму вооружение, переоборудую места переднего стрелка-бомбардира и заднего стрелка под пассажирские и буду путешествовать с семьей. Грузоподъемности и места с лихвой хватит для двух взрослых пассажиров и двух маленьких детей и багажа. Буду летать с семьей на отдых. На аэроплане доберусь до того же Парижа меньше, чем за два часа, вместо ночи на поезде, да еще с пересадкой.

Я телеграммой сообщил в Женеву, что аэропланы отобраны. Пусть присылают переговорщиков для заключения сделки и летчиков для перегона. Предложил купить на один бомбардировщик больше, за который заплачу облигациями кантона. В мирное время буду использовать его в личных целях, а в военное встанет на защиту Швейцарии. Предложение было принято с радостью. К тому же, при покупке сразу семи аэропланов нам сделали существенную скидку, и каждый обошелся всего в двадцать три с половиной тысячи франков. В итоге военно-воздушные силы Швейцарии увеличились сразу на семь боевых единиц. К тому времени в кантоне Берн был древний (тысяча девятьсот двенадцатого года постройки) «ньюпор-3» и в кантоне Базель — два более свежих (тысяча девятьсот пятнадцатого года) французских разведчика-бомбардировщика «коудрон-г4», которые использовали для обучения пилотов-любителей.

Мы перегнали аэропланы в Женеву, где я получил по жребию один из них. За счет кантона все аэропланы по моему совету были перекрашены снизу в голубой цвет, сверху — в «лесной камуфляж». На боках фюзеляжа и киля нарисовали красные флажки с белым крестом, а на крыльях — красно-белые круги. С моего аэроплана сняли пулеметы и всё, что счел лишним. Взамен поставили целлулоидные щитки перед каждым отсеком с сиденьем, чтобы ветер не дул в лицо, и переоборудовали бомбовый отсек под дополнительный топливный бак с механизмом перекачки с места пилота, выгородив небольшое багажное отделение. В итоге дальность полета увеличилась почти вдвое, до тысячи пятисот пятидесяти километров. Я облетал аэроплан, убедился, что машина надежная, пусть и не быстрая.

177

В конце марта до нас добралось письмо из Кишинева от Ирины Антиохиной, старшей сестры моей жены. В нем сообщалось, что после революции их жизнь пошла наперекосяк: больше не платят пенсию теще, которую дочка получала по доверенности; мужа Андрея перевели в обычные секретари, потому что все руководящие посты разобрали румыны; самой Ирине пришлось сдуть пыль с диплома и устроиться преподавателем французского языка в гимназию, потому что денег катастрофически не хватает; прислугу больше не держат, все по дому делает сама и дочь помогает; старший сын окончил гимназию, но не может получить высшее образование, потому что оно платное, болтается без дела, потому что и работы тоже нет; скоро дочь окончит гимназию и останется необразованной, а там и младший сын подрастет… Я обо всём этом предупреждал жену и тёщу, но мне не верили. Прочитав письмо, поревели дружно и решили, что мама останется и Глаша тоже — куда она поедет без хозяйки⁈ Я созвонился с адвокатской конторой «Братья Дюпон», предложил им заняться оформлением гражданства еще для двух человек. Поскольку они живут на территории Швейцарии без малого пять лет и одна имеет родственников среди граждан страны, причем очень влиятельных, проблем быть не должно. Вероник написала старшей сестре, что мама останется с нами, а Николя может приехать к нам и поступить в Женевский университет. Пусть в конце июля, когда в Женевском университете начнутся летние каникулы, доберется, как сумеет, до Швейцарии или докуда сможет, и отправит нам телеграмму с адресом, где остановился. Я приеду за ним, заберу. К письму приложил чек на сто швейцарских франков. Не был уверен, что не украдут на румынской почте, поэтому так мало.

Недели через три пришло письмо от Ирины, что чек получили и обналичили, что благодарны и рады… После этого сестры обменялись еще несколькими письмами. В последнем старшая сообщила, что сын выедет после двадцать пятого июля, когда я буду на каникулах. Мы ждали его дня через два-три, максимум четыре после этой даты. Телеграмма пришла тридцать первого июля из Любляны, главного города Дравской бановины (губернии) недавно образованного Королевства сербов, хорватов и словенцев.

Первого августа был праздник образования Швейцарской конфедерации, который отмечается во всех кантонах. В девять часов утра, о чем предупредили все местные газеты, над городом строем клин пролетели три раза семь аэропланов — три истребителя в центре и по два бомбардировщика по краям, за которыми тянулись шлейфы дыма, чередуясь, красного и белого. Дымовые шашки были изготовлены студентами университета во время лабораторных занятий по химии. Восторгу жителей кантона не было предела. У них теперь всё, как у взрослых.

На следующее утро я заправил полные баки горючим и полетел в Любляну, которая значилась Лайбахом в купленном мной в Дижоне, французском атласе для летчиков с нанесенными на карты аэродромами Европы, Северной Африки и Ближнего Востока, известными составителям. Судя по карте, преодолеть надо было шестьсот пятьдесят километров — почти пять часов лёта. Благо день был солнечный, на высоте три тысячи метров теплый и с легким боковым южным ветром. Внизу проплывали серо-коричневые горы и голубые озера, потом пошли холмы, покрытые зелеными лесами, желтые, убранные поля, голубые реки и озера и населенные пункты, маленькие, средние, большие… Где-то вдалеке справа ненадолго показалось сине-зеленое море. Или в этом месте небо прислонялось к лесу.

Через пять часов я начал от скуки перекачивать топливо из запасного бака в главный, хотя мог поручить сделать это на стоянке мотористам, заплатив пару франков. Любляну узнал по замку на высоком холме. Было заметно, что заброшен, разрушается. Рядом с холмом каменные дома с красно-коричневыми крышами. Аэродром был возле противоположной окраины — длинный луг с желто-зеленой травой, в одной части которого паслось стадо буро-белых коров. Аэропланов не увидел. Вышка деревянная. Судя по отсутствию флагов, на ней никого не было. Рядом три деревянных здания, одно небольшое квадратное и два прямоугольных длинных, наверное, ангары. Я не стал делать круг, сообщать о желании приземлиться, сразу зашел на посадку. Приземлился плавно, подкатил почти до прямоугольного домика, из которого вышел заспанный мужчина лет двадцати восьми, одетый в рыже-коричневый комбинезон и в кожаные шлепанцы на босу ногу. Широкорото зевнув, он подергал правой рукой округлую бороду, будто не мог поверить, что приземлившийся аэроплан не приснился ему.

— Добрый день! — поздоровался я, поменяв шлем на шляпу и выпрыгнув из аэроплана.

Это приветствие на всех славянских языках звучит похоже, не перепутаешь.

— Добэр дан! — ответил он.

— Оставлю аэроплан на пару часов. Присмотришь? Я заплачу по франку за каждый час, — медленно произнося слова, чтобы собеседник понял, сказал я.

— Конечно, не беспокойтесь, пан, — согласился он на словенском.

— Не подскажешь, где поймать извозчика и где гостиница «Старый Тишер»? — спросил я.

— Там, — показал он рукой, — на перекрестке возле таверны стоят извозчики, а «Старый Тишер» за мостом Змия, возле железнодорожного вокзала.

Двуместная пролетка была с обтянутым черной, потрескавшейся кожей сиденьем и извозчик казался помолодевшим братом Павлина.

Я сказал, куда мне надо, и предложил:

— Заплачу серебряный швейцарский франк или остановимся возле какого-нибудь банка, поменяю на австрийские кроны. Или какая у вас сейчас валюта?

— Говорят, скоро динар выпустят, но пока кронами расплачиваемся, — сообщил извозчик. — Серебро возьму любое. Садитесь, пан,

Мост Змея оказался каменным с двумя позеленевшими бронзовыми драконами по обе стороны на каждом конце. За ним начиналась центральная часть города. Мы миновали ее, выехали почти к противоположной окраине. Там на тихой улочке располагалось одноэтажное каменное здание с вывеской «Старый Тишер». Я бы в этой жизни в таком не остановился, поэтому решил, что, наверное, ошибся, и попросил извозчика подождать.

— Постою здесь. Клиентов все равно нет, — заверил словенский вариант Павлина.

В небольшую комнатку, которую язык не поворачивался назвать фойе, с деревянной стойкой метровой длины и высоты, расположенной у правой стены, свет попадал через узкое окно. Был еще керосиновый фонарь на полке, прибитой к стене, но сейчас не горел. Дальше уходил полутемный узкий коридор с дверьми по обе стороны. Несмотря на дверной колокольчик, прозвеневший довольно громко, никто не появился. Я увидел на стойке еще один, так сказать, ударного действия, и дважды приложился к нему кулаком.

— Иду-иду, чего трезвонить! — послышался сердитый женский голос из дальнего конца коридора.

Дама была полной, с объемными сиськами, нависающими над верхним краем темно-красного передника, надетого поверх зелененького платья с желтыми цветочками и рукавами до локтя. Черные волнистые волосы зачесаны наверх и завязаны красно-синим платком, напоминающим чалму. Она посмотрела на меня удивленно. В ее курятник такие важные птицы не залетают.

— У вас живет мой племянник Антиохин? — спросил я.

— О-о, не обманул, паршивец! — радостно выдала она. — Я думала, врет, что скоро богатый дядя из Швейцарии пришлет чек!

— Сколько он задолжал? — спросил я.

— Одиннадцать крон. Это вместе с кормежкой, а то бы с голоду помер, — ответила она.

Я решил, что родители дали ему слишком мало денег, потратив большую часть на другие нужны: заграничный паспорт, одежду, чемодан…

Хозяйка поняла, о чем я думаю, и шепотом рассказала:

— На девицу промотал. Заявился с ней прямо с вокзала, сказал, что они женаты, но я сразу поняла, кто она такая, потребовала заплатить вперед за ночь. Утром она с его денежками фьють! Не стала выгонять его, поверила, что дядя поможет — и не ошиблась!

— Скажите ему, чтобы быстро собирался, — попросил ее, — а я предупрежу извозчика, чтобы не уезжал.

Племянника пришлось ждать минут пять. Он вымахал длиннее меня. Пошел в папу, скоро расползется вширь. Встретил бы на улице, не узнал. А я, видимо, не изменился.

— Здрасьте, дядь Саш! Я уж подумал, что не приедете, жду-жду… — быстро заговорил он, стараясь не встретиться со мной взглядом.

— Садись в извозчика, — приказал я и спросил у хозяйки «Старый Тишер»: — Швейцарскими франками возьмете или поменять на кроны?

— Возьму! — радостно согласилась она. — Кто его знает, что с этими кронами завтра будет, а швейцарские деньги всегда в цене.

Я дал ей три банкноты по пять франков. Видимо, раньше имела с ними дело, потому что не стала разглядывать, но почему-то зависла.

— Могу подвезти до банка, проверите, — предложил я.

— Нет, я никак не сосчитаю, сколько сдачи надо дать, — призналась она.

— Оставьте себе. За доброту, — сказал я и попрощался.

Племянник уже сидел в пролетке и с нетерпением поглядывал на меня.

— Мы разве не на вокзал⁈ — удивился он, когда извозчик повез к аэродрому.

— Полетим на аэроплане, — сообщил я. — На нем шустрых девиц нет, зато доберемся быстрее.

Племянник покраснел и потупился.

— Тете и бабушке скажешь, что обворовали в поезде соседи по купе, когда ходил в туалет, — подсказал я.

177

Племянник поступил на юридический факультет. Я снял для него комнату неподалеку от университета, оплатил учебу, купил учебники и приличную одежду и назначил стипендию в десять франков в неделю. Этого хватит на еду и простые развлечения типа кинотеатра. На девиц пусть зарабатывает сам. Трудиться он не желал, но не бедствовал, потому что по выходным приходил к нам обедать, и бабушка и тетя подкидывали ему деньжат, несмотря на то, что я запретил это делать. Учился ни шатко ни валко, но экзамены за первый курс сдал. То ли сказалась русская гимназия, где учили лучше, чем здесь, то ли профессора знали, чей он племянник, и помогали коллеге.

Вероник надоело сидеть дома или решила посмотреть, как и чему будут со следующего года учить ее дочерей, устроилась преподавателем зоологии в школу второй ступени, как в Швейцарии называют среднюю. Большая часть выпускников первой ступени отправляются получать профессиональное образование, рабочие профессии. Во второй, которая дает право на поступление в высшие учебные заведения, учащиеся делятся в зависимости от знаний и оценок на три группы: А, В, С. Сначала все в С, а потом поднимаются выше или нет. Система оценок шестибалльная, причем возможны дробные типа четыре целых три десятых. В швейцарский университет или институт берут только из группы А. Остальные едут учиться заграницу, если позволяют средства. На уроках зоологии препарируют червяков, жуков и лягушек, что, по мнению Вероник, ужас-ужас-ужас! Скандинавский подход в образованию: никаких иллюзий, только суровая правда жизни. В двадцать первом веке датчане будут водить своих школьников в зоопарк, чтобы посмотрели, как убивают и расчленяют «списанного» жирафа.

На летние каникулы отправил Николая Антиохина к родителям, купив билет на поезд до Вены. Там пересядет на бухарестский, а потом на кишиневский. Предупредил, что, если застрянет по пути, пусть просит помощь у родителей или идет пешком. В итоге добрался он без проблем, о чем сообщила его мама письмом. Я выслал им чек на обратную дорогу старшему сыну и дочери, которая окончила гимназию и решила стать врачом.

Девочку поселили у нас. Иначе будет то же, что с ее тетями во время учебы в Одессе. К тому же, Мэри, она же Маша, пошла лицом в папу, то есть конкуренцию тете и бабушке составить не должна. Зато характером удалась в маму. Училась старательно, мои коллеги нахваливали ее.

Жизнь моя стала однообразной, скучной. Работа, семья, полеты на аэроплане, рыбалка или охота по выходным. Раз в год выдавал научную статью, неглубокую и, по большому счету, никому не нужную, но по меркам Женевского университета был продвинутым ученым. В итоге начал понимать, почему швейцарцы такие зануды. Ребята они недалекие, но очень прагматичные, всеми четырьмя конечностями стоят на земле. Трудятся почти без ропота. Хотя и сюда добралась красная зараза — случилось несколько забастовок, которые были быстро и жестоко подавлены армией. В итоге самые ретивые убежали в Германию, в которой еще долго надувались и лопались, проколотые штыками, розовые пузыри.

Во время каникул летал с Вероник в Париж на несколько дней, где пытались безуспешно вспомнить молодость. Там с каждым годом становилось всё больше русских без каких-либо паспортов и средств к существованию. Князья работали швейцарами, графы — таксистами, а их жены — проститутками. Бывший поручик гвардии, потомственный дворянин, двадцатисемилетний мужчина с приятным лицом и хорошими манерами, считал за счастье работать официантом в ресторане отеля «Риц» и обслуживать своих бывших соотечественников, которые подсуетились уехать заграницу до войны и стать гражданами Швейцарии. При этом отказался от пяти франков свыше счета с чаевыми в десять процентов. Мне даже стало интересно, сколько ему потребуется лет, чтобы офранцузиться окончательно и перестать отказываться от денег?

К моему большому удивлению Николай Антиохин окончил Женевский университет всего за четыре года и умотал в родной Кишинев. Занудные работящие швейцарцы отбили у него желание остаться в Женеве, хотя с моей помощью мог бы устроиться на год стажером в адвокатское бюро «Братья Дюпон», самое крутое в кантоне, а потом подыскать место в штате где-нибудь в другом месте, попроще. На родине устроится чиновником. Поможет папа, который опять стал заместителем главы города. Там не надо напрягаться. Румынский чиновник не далеко ушел от российского.

В марте тысяча девятьсот двадцать пятого года объявилось семейство Суконкиных, которых считали сгоревшими в пламени революции. Через бизнесмена из Кишинева, приезжавшего в Одессу по делам, передали письмо с сообщением, что живы-здоровы, имеют двух сыновей и дочь, Стефани преподает французский и немецкий в школе, Алексей работает торговым агентом в кооперативе, приехать в гости нельзя, но их самих навестить можно. Из «совка» выдачи нет. Это один из первых законов, который приняли коммунисты, когда дорвались до власти, иначе все рабы разбегутся. Разрешили выехать только самым известным представителям науки и искусства, потому что политические издержки из-за их удержания были слишком велики. Судьба остальных никого не интересовала.

Само собой, в моем курятнике, где на восемь девок один я, случился переполох. Теща решительно заявила, что обязательно поедет в Одессу, чтобы повидать среднюю дочь и внуков. Фотографии старших двух, мальчика и девочки, родившихся до революции, ей присылали, а о существовании младшего не догадывалась. Ее не тронут, потому что имеет швейцарский паспорт. И вообще она уже в возрасте, терять ей нечего. После этих слов они все взрыднули, посмотрев с укором на меня — и я понял, что не отвертеться.

— Слетаю на каникулах в Кишинев, отвезу Мэри и посмотрю, чем можно помочь Суконкиным. На обратном пути захвачу Ваню, — пообещал я.

В этом году племянница должна получить диплом врача, а ее младший брат окончить гимназию и приехать учиться в Женевском университете. В итоге всё семейство Антиохиных будет с высшим образованием. Дальше мне придется учить молодую поросль Суконкиных, если сумеют выбраться из Союза советских социалистических республик, как теперь называется Российская империя.

178

Прямого поезда из Кишинева на Одессу теперь нет. Есть румынский из Ясс до Тигины, как сейчас называют Бендеры, и есть советский «Тирасполь-Одесса». Между ними мост через Днестр и шестнадцать километров по степной грунтовой дороге пешком или на извозчике. Румыны пропустили меня без досмотра, только заглянули в паспорт, сличив фото с оригиналом. Зато на советской стороне в каменно-деревянном строении с железной вертушкой в проходе сперва ко мне прицепился пограничник-младший сержант (или как это звание у них сейчас называется⁈), судя по зеленым петлицам с двумя бордовыми треугольниками, с которым я поздоровался на французском языке.

Он долго листал мой паспорт, три раза посмотрев на фото и на меня, после чего спросил сердито:

— Цель приезда?

Я сделал вид, что не понимаю по-русски, дал ему лист бумаги, на котором было отпечатано, что гражданин Швейцарии (имярек) следует в Одессу по приглашению советской стороны для заключения контракта с сахарным заводом на поставку их продукта в свою страну, и просьба оказывать мне всяческое содействие. Поскольку никаких печатей под текстом не было, документом не являлся, но впечатление произвел на малограмотного пограничника.

— Буржуй приперся за нашим сахаром, — сказал он своему коллеге, у которого был всего один бордовый треугольник на петлицах. — Досмотри его хорошенько.

Тот сноровисто обыскал меня, перещупав каждую складку светло-серого костюма из дешевенькой ткани, после чего вывалил всё содержимое моего темно-коричневого кожаного саквояжа на грязный стол без скатерти. Смотреть там особо нечего было: книга Франца Кафки «Голодарь», вышедшая сразу после смерти автора на немецком языке (была перелистана вся), карта Бессарабской и Херсонской губерний царских времен, запасная дешевая белая рубашка с коротким рукавом, трусы, носки, бритвенные принадлежности, кулек с конфетами и печеньем, термос. Крепкий чай из последнего был перелит в алюминиевую кружку. Убедившись, что внутри больше ничего нет, пограничник собрался было вернуть жидкость на место, но я показал жестом, что не надо это делать.

— Брезгует, морда буржуйская! — весело сказал второй пограничник первому.

Я изобразил улыбку и закивал, что развеселило обоих еще больше.

После этого второй затолкал, как попало, мои вещи в саквояж, а первый шлепнул синий штамп в паспорт — звезду с молотом и плугом в центре и словом «Парканы» под ней, от руки написал синими чернилами дату «08.08.1925» и жестом показал «Катись!».

Метрах в ста от пограничного пункта стояли извозчики, которые дружно заорали на русском языке с легким болгарским акцентом:

— Парканы полтинник, Тирасполь рубль!

Я выбрал двухместные дрожки с молодым и на вид резвым коньком, показал извозчику — пожилому длинноусому мужику в черной овечьей папахе и черной кожаной жилетке поверх желтовато-белой рубахи с коротким рукавом — серебряный рубль с гербом СССР и пожеланием пролетариям всех стран соединяться на аверсе и двумя гомосеками, которые куда-то шли в обнимку, на реверсе, сказал:

— Тираспол, бистро-бистро, — и продемонстрировал еще и двадцатикопеечную серебряную монету, на которой сладкая парочка не поместилась.

— Да, быстро-быстро! — согласился болгарин и, действительно, погнал сперва от души, а затем постепенно перешел на легкую трусцу.

На поезд «Тирасполь-Одесса» мы успели, поэтому извозчик получил заветный двугривенный сверх запрошенной платы. Вагоны все были одного класса — с жесткими деревянными скамьями, по одну сторону по ходу поезда, по другую наоборот. Пассажиров было много и все с баулами, узлами, корзинами, клетками, в которых везли фрукты-овощи и кур, уток, гусей и кроликов на продажу. Мужики курили, бабы гомонили без умолка, птицы кудахтали, крякали, гоготали — в общем, все прелести советской железной дороги. Ехать было всего три часа, потерплю. Я сел на первую скамью по ходу поезда рядом с открытым окном и начал читать книгу на немецком без словаря. Так интереснее учить язык. К тому же, быстро читать Кафку опасно, потому что слишком глубоко погружаешься в немецкое нутро, тревожишь злых древнегерманских духов. Наверное, поэтому многие произведения (или камлания⁈) остались незаконченными. Попутчики заглядывали в книгу, замечали латинский шрифт и теряли ко мне интерес.

Кто-то из них, видимо, что-то шепнул мусору в черной фуражке с красным околышком и черной форме, потому что тот рванул ко мне и, стараясь быть грозным, потребовал:

— Гражданин, ваши документики!

— Бонжур, месье! — поздоровался я, показал жестом, что не понимаю его, после чего дал лист бумаги с текстом.

Русские, никогда не бывавшие заграницей, особенно малообразованные, при общении с иностранцами начинают лебезить или грубить и при этом чувствуют себя неловко, из-за чего стараются сократить контакт, не потеряв при этом лицо.

Прочитав, он менее строго, явно сдавая назад, задал вопрос:

— Паспорт есть?

— Паспо́рт? — переспросил я, сделав ударение на последнем слоге.

— Да, паспорт, — подтвердил он.

Дал ему полюбоваться своим швейцарским. Фотография там была большая, хорошего качества и, главное, на ней я был очень похож на себя, что случается, по моему мнению, очень редко.

— Ладно, иди, — вернув мне документ, сказал милиционер.

Я с последними пассажирами поезда «Тирасполь-Одесса» зашел в здание вокзала, где остановился перед расписанием поездов, которое стало намного короче. Меня интересовали пригородные. В Каролино-Бугаз ходили два, утром и вечером.

Предполагал, что на привокзальной площади не будет ни одного извозчика, что придется ждать, когда подъедет какой-нибудь, но, к счастью, ошибся. Был один, причем знакомый. Он прикорнул, попустив вожжи. Возраст брал свое.

— Спишь, Павлин⁈ — произнес я строго.

— Извиняюсь, барин, сморило! — пробормотал он спросонья, потом уставился на меня, как и привидение, и вскрикнул: — Барин! Вы вернулись⁈

— Не кричи, — тихо и строго молвил я, садясь в пролетку. — Едем в «Бристоль».

— Там теперь не гостиница, а конторы какие-то, — сообщал Павлин. — Отвезу вас в «Пассаж».

— «Пассаж» так «Пассаж», — согласился я.

Когда отъехали от вокзала, он спросил:

— Насовсем вернулись, барин?

— Нет, по делу приехал на несколько дней. Я теперь чужой здесь, в товарищи не гожусь, — ответил я и сам поинтересовался: — Как пережил революцию?

— Сын старший погиб, григорьевцы расстреляли, потому что у французов при штабе служил, возил господ офицеров. Остальные все живы пока, — рассказал он, не оборачиваясь.

— Смотрю, лошадь у тебя новая, — заметил я.

— Моего Гнедка забрали петлюровцы, и я без дела долго сидел, подрабатывал сторожем, а три года назад, когда разрешили извоз, купил этого. Как вы посоветовали, припрятал до войны золотые червонцы на черный день. Вот и сгодились. Скоро внук подрастет, ему передам, — поведал Павлин.

— Не делай это, сам вози, пока сможешь, а потом продай и обменяй бумажки на золото или серебро и припрячь, пригодятся. Внук пусть идет на железную дорогу работать. Там у него бронь будет, на войну не заберут, — посоветовал я.

— Опять война будет⁈ — горько воскликнул извозчик.

— В июне сорок первого начнется и продлится четыре года. Одесса под немцами будет года три, точно не помню, — предупредил я.

— Эх, бог наказывает нас за грехи наши! — с горечью сделал вывод Павлин.

Внешне Одесса не изменилась. Те же дома, деревья, горлицы. Разве что вывески поменялись и люди одеты проще, беднее, как для центра города. Улица Дерибасовская теперь называлась Лассаля, а Преображенская — Льва Троцкого. Альпинистский ледоруб еще куют. На вывеске над входом в гостиницу по обе стороны названия были нарисованы красные звезды.

— Постой минут пятнадцать. Если не выйду, уезжай. Жду тебя завтра в девять утра, — распорядился я, заплатив Павлину серебряный рубль.

Эту монету с педиками мне было легче отдавать, чем двугривенный.

Роспись на стенах в фойе осталась прежняя, пусть и потускневшая и кое-где обсыпавшаяся, а вот мебель заменили всю на ширпотреб. Даже стойка портье имела новую столешницу из сосны, а не из красного дерева, как раньше. За ней стояла девица с короткой стрижкой, без макияжа, хотя ее невыразительное лицо требовало, как минимум, помады, одетая в белую кофточку с простеньким кружевным воротником.

— Здравствуй, товарищ! — поприветствовала она. — Хочешь остановиться у нас? Предупреждаю: остались только дорогие номера.

— Здравствуй, товарищ красавица! Мне как раз такой и надо — одноместный дорогой. Но сперва ответь, иностранцев поселяете? — задал я вопрос.

— Конечно, — ответила она. — А почему спрашиваешь?

— Потому что являюсь гражданином Швейцарии, — произнес я, положив паспорт на стойку. Заметив испуг в ее глазах, проинформировал: — Эта страна в войне не участвовала, как и я. Переехал туда из России по работе в июне четырнадцатого года, как раз перед самым началом.

— А кем работаешь? — полюбопытствовала она.

— Профессор химии, — признался я.

— А-а, тогда живи у нас, — облегченно произнесла девушка. — Тебе дать самый дорогой номер за рубль десять копеек?

Я согласился, сдержав улыбку. Знала бы эта простушка, сколько стоил здесь номер до революции. Мальчишек носильщиков не было, пришлось самому нести саквояж. Ожидая лифт, заметил, что девушка-портье звонит куда-то по телефону. Судя по тому, что смотрит на столешницу, где лежал мой паспорт, который пришлось оставить до утра по ее требованию, докладывает куда надо.

Самый дорогой номер оказался всего лишь одной из комнат бывшего люкса. Дверь в соседние замуровали, но сделали еще одну в санузел, чтобы им могли пользоваться по очереди постояльцы двух номеров, закрывая изнутри ведущую во второй. На мое счастье соседний пока пустовал. По советским меркам площадь моего номера великовата для одного постояльца. Скоро в нем будет три, а то и четыре кровати. Социализм — он ведь для людей, а их слишком много, на всех гостиниц не хватает.

179

Утром место за стойкой занимал молодой мужчина в белой рубашке с коротким рукавом и полным отсутствием актерских данных, который, ответив на мое приветствие и стараясь не смотреть на меня, положил на стойку паспорт и немного громче, чем надо, произнес:

— Ваш документ, товарищ швейцарец.

Наверное, чтобы расслышал невзрачный тип, который сидел в матерчатом кресле и делал вид, что читает газету «Известия» и абсолютно не замечает меня. Я бы, действительно, не обратил на него внимания, если бы не прочитал в молодости вагон и маленькую тележку советских ро́манов о ловле полчищ вражеских шпионов, которые поджигали скирды соломы, чтобы обрушить экономику советской страны. Делая вид, что не подозреваю о слежке, вышел на улицу.

Павлин ждал на противоположной стороне.

— Куда едем, барин? — поздоровавшись, тихо спросил он, сделав ударение на последнем слове.

Видимо, товарищи нэпнаны ему порядком надоели.

— На дачу, — ответил я. — И не гони, мне спешить некуда.

— Как прикажите, барин, — согласился он.

Тип из гостиницы метнулся к перекрестку и там свистнул, подзывая извозчика, на котором последовал за нами, держась на расстоянии метров сто.

На даче «Отрада» теперь проживали советские служащие. Судя по количеству детворы, игравшей на лужайках и в «классики» на асфальтированных дорожках, в домах теснилось по семье в каждой комнате. Возле бывшего моего на веревке, натянутой между деревом и беседкой, сушилось постельное белье. Металлическая калитка была нараспашку. Судя по тому, как заскрипела, ее давно уже не закрывали. Я сделал это, причем на замок, ключ от которого нашел среди кучи ненужных вещей, сложенных в кладовке в подвале моего дома. После чего начал неторопливо спускаться по склону в сторону моря.

Вскоре сзади послышалось, как кто-то дергает калитку, пытаясь открыть. Я сделал еще несколько шагов, обернулся. Возле калитки никого не было. Наверное, филер побежал к другой. Я свернул к кусту, за которым находился прикрытый сухими ветками вход в катакомбы. Кто-то им пользовался в мое отсутствие, потому что я привалил камнями перед отъездом. Внутри было парко, воняло гнилым деревом. Далеко заходить не стал. Дождался, когда мимо пробежит филер и удалится на приличное расстояние, после чего вернулся на дачу, открыв ключом калитку и закрыв за собой. Надеюсь, обитатели бывшей дачи «Отрада» простят меня. По пути снял галстук и пиджак, который перекинул через левую руку, оставшись в желтоватой соломенной шляпе, белой рубашке с коротким рукавом и светло-серых недорогих штанах — ничем не отличимый от большей части советских служащих. Возле входа на дачу меня поджидал Павлин, который, согласно моей инструкции, высадив пассажира, проехал дальше с версту, после чего вернулся сюда.

— На Молдаванку к тому месту, где ты обычно ждал меня, — приказал я, садясь на нагретое солнцем, черное, кожаное сиденье.

От места высадки пришлось топать изрядно. Не то, чтобы я не доверял Павлину, но если его прижмут, выложит всё, что знает, а если не знает, то и навредить не сможет. Пусть ищут, к кому я ходил в том районе, где он стоял. По пути купил большую коробку пирожных в частном магазинчике-пекарне и два съел на ходу, потому что еще не завтракал.

Это был типичный одесский двухэтажный дом с непроходным двором с сортиром в дальнем конце. Большая часть окон на обоих этажах была открыта, и оттуда доносились приглушенные голоса. В тени трое пацанят лет шести-семи играли на щелбаны в бабки коровьими таранными костями.

— Где Суконкины живут? — спросил я.

— А вам зачем? — спросил один из них, слишком красивый, как для мальчика.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — напомнил я.

— Ну, пойдемте, — шмыгнув недовольно, сказал он и повел меня в подъезд, пропахший кошачьей мочой, и по деревянной, скрипучей лестнице на второй этаж, где открыл, толкнув, среднюю из трех дверей на площадке, и крикнул: — Ма, к вам дядька какой-то!

Сразу стало ясно, кто в доме хозяин. Стефани все еще была красива, даже пополневшая, непричесанная, не накрашенная, в простеньком, полинявшем, красном халате и черных кожаных шлепанцах на босу ногу. Она смотрела на меня, то ли не узнавая, то ли не решаясь поверить.

Я предположил первый вариант и спросил шутливо:

— Неужели так сильно изменился⁈

Стефани, всхлипнув, бросилась мне на шею и зарыдала. Я обнял ее вздрагивающее тело и почувствовал, как у меня встает. Воздержание сказалось и/или наработанный ранее инстинкт на запах ее тела. Из светлой комнаты в полутемный коридор вышел Алексей Суконкин и замер в дверном пролете, пытаясь, наверное, сообразить, кто это тискает его жену.

— Юра, иди на улицу гуляй! — приказал он сыну, который стоял позади меня и наблюдал непонятную ситуацию.

Закрыв за ним дверь, обнял меня после жены, похлопав по спине, и повел в комнату, спросив тихо:

— Ты здесь легально?

— Да, — подтвердил я, — но обо мне никому не рассказывайте.

— Само собой, — согласился он.

В их квартире была светлая комната — кухня, гостиная и спальня одновременно — и маленькая темная, в которой с трудом поместились две кровати для детей, и которая загораживалась ситцевой занавеской. Алексей первым делом закрыл окно, выходящее во двор, а Стефана поправила прическу перед овальным зеркалом возле умывальника, после чего поставила на керосинку темно-зеленый металлический чайник с местами облупившейся эмалью, а на стол чашки для чая и выложила на большую фаянсовую тарелку принесенные мной пирожные.

— Рассиживаться у вас не буду. От хвоста оторвался, но, уверен, что меня ищут, — предупредил я. — Если коротко, у нас всё хорошо. Мы, включая тещу и Глашу, граждане Швейцарии. Дочки Ирэн и Стефани ходят в школу. Ваши племянники Коля и Маша окончили Женевский университет, вернулись в Кишинев. Он юрист, она врач. На обратном пути захвачу туда Ваню, который решил стать химиком, как дядя. Вашу историю выслушаю в Кишиневе, если хотите туда перебраться.

— Конечно, хотим! — за обоих ответила радостно Стефани.

— Потише, — шепотом одернул муж.

Я достал из кармана пиджака привезенную карту, развернул, показал свояку точку на ней:

— Это станция Путейская на линии «Одесса-Каролино-Бугаз». В следующее субботу утренним поездом приезжаете туда всей семьей, якобы на выходные отдохнуть на море в палатке. Пешком добираетесь до двух полуразрушенных зданий на краю большого луга. Вот здесь, — показал я вторую точку, которую высмотрел с воздуха перед поездкой в Одессу. — Я прилечу на аэроплане со стороны моря часа в четыре, когда вы уже точно будете на месте. За раз смогу забрать только Стефани с детьми. Будет тесновато, но потерпят час. За тобой, Леша, прилечу примерно часа через три.

— В одиночку я и сам прорвусь через границу, — предложил он.

— Мне не трудно слетать дважды. Если вдруг по какой-то причине не получится, тогда действуй по обстановке, — сказал я. — Если в субботу будет нелетная погода, заночуйте там. Прилечу в воскресенье в девять утра или перенесем на следующие выходные.

180

В субботу задул северо-западный ветер, прибивший жару. Я порадовался этому, но после обеда он начал крепчать, на небе появились сизоватые тучи. Всё шло к дождю, который мог прихватить меня во время полета, что неприятно, но не опасно, если без грозы. В противном случае лучше было бы отложить полет. Однако дождь мог полить ночью или завтра утром. В итоге Суконкины будут ждать меня напрасно, а в следующие выходные погода может учудить еще что-нибудь. К тому же, мне хотелось побыстрее закончить эту операции и вернуться в Женеву.

Вылетел из Кишинева с опозданием на четверть часа, потому что заметил на траве под левым двигателем лужицу моторного масла. Техник, обслуживавший его, бывший унтер-офицер царской армии, заверил, что масло не доливали, и не смог обнаружить, откуда накапало. Двигатель выглядел нормально. До моря, не покидая пределов королевства Румыния, летел с сильным попутным ветром, благодаря чему сократил немного отставание от собственного графика.

Удалившись на несколько километров от берега, повернул влево, снижаясь. К намеченной точке вышел на высоте метров двести. Ориентиры определил во время предыдущего прилета сюда, поэтому на два разрушенных здания вышел сразу. Возле них увидел двух взрослых и трех детей, которые махали мне руками. Сделав разворот, плавно приземлился, подкатив почти к домам. Двигатели не выключал, только сбросил обороты до минимума. Крутящиеся винты будут мешать при посадке, но я не был уверен, что Алексей Суконкин сумеет крутануть их, запуская, достаточно сильно и не пострадав при этом.

Первым подбежали сыновья, причем младший обогнал сестру. Я перебрался в кабину заднего стрелка, помог залезть в нее старшему сыну и показал, чтобы перебирался в кабину переднего. Следующей была дочь, которую больше волновало то, что вихрь от винтов задирает подол ее длинного ситцевого платья, белого в черный горошек. Помог ей добраться до передней кабины, где они с братом с трудом уместились на одном сиденье. Стефани с младшим сыном на коленях разместились в задней кабине. Глава семейства передал жене довольно большой саквояж, который втиснули между ногами и передней стенкой.

— Жди! — крикнул я Алексею Суконкину.

— Да! — проорал он в ответ и помазал рукой.

Взлетал против сильного ветра, поэтому разгон был короткий. Аэроплан оторвался от земли, начал набирать высоту. Спереди и сзади меня послышались испуганно-радостные крики. Первый полет запоминается на всю жизнь. Накренив малость аэроплан, чтобы повернуть в сторону государственной границы, которая здесь совсем рядом, заметил конный отряд. Они скакали к тому полю, откуда мы взлетели. Поняв, что опоздали, остановились. Несколько человек спешились и выстрелили из карабинов. К тому времени дистанция между нами была уже не меньше километра. Над Днестровским лиманом я расслабился. Западный берег был румынским, до него по-любому дотянем.

Примерно через час мы приземлились на аэродроме Кишинева, если так можно назвать поле, на котором пасут овец, деревянную вышку, на которую залезает только детвора, и деревянное строение, в котором днем, получая приличную зарплату, режутся в карты техник и моторист и кемарят румынский унтер-офицер и два рядовых: вдруг прилетит какой-нибудь военный борт⁈ Я заглушил двигатели, помог выбраться Стефани и ее дочке. Пацаны сами спрыгнули.

— Думала, не долетим! Я вспомнила все молитвы! — радостно улыбаясь, призналась моя бывшая содержанка. После чего обняла меня, поцеловала в щеку и сказала тихо на ухо: — Ты оба раза появился в моей жизни, когда у меня от отчаяния опускались руки.

— Теперь буду знать, ради кого я жил! — отшутился я.

Я посадил их на извозчика, с которым договорился заранее, что подъедет к приземлившемуся аэроплану, после чего полетел во второй раз. К тому времени ветер раздулся еще мощнее и тучи стали гуще и опустились ниже. Надо бы отменить полет, но я ведь пообещал.

На это раз повернул к намеченной точке прямо возле берега и начал снижаться до ста метров, чтобы сесть с первого захода. Разрушенные здания увидел сразу, а вот Алексея Суконкина не обнаружил. Предположил, что он прячется, сделал круг, второй. Уйти по собственному желанию он не мог, поэтому я предположил худшее и расширил зону поиска.

На конный отряд на дороге сперва не обратил внимания, но потом заметил между всадниками пешего, слишком похожего на моего свояка. Зашел на них сзади на бреющем. Рев двигателя и несущаяся на тебя машина кого угодно испугает, а уж лошадей и подавно. С перепуга отряд рассыпался, причем несколько лошадей помчались по полям без наездников. Я развернулся, сделал второй заход, отметив, что Алесей Суконкина нет на дороге, и распугав лошадей еще раз. Пикируя в третий, увидел свояка на поле, догонявшим лошадь без всадника. Отвернул, чтобы не испугать ее, шуганул всадников, которые направлялись в ту сторону, и двух пеших, стрелявших из карабинов.

Выйдя из пике, развернулся, собираясь сделать еще один заход, и увидел возле правых крыльев знакомые яркие вспышки трассеров. В верхнем появились отверстия. Я повернул голову и обнаружил позади и немного выше два истребителя-биплана «ньюпор-23» со стационарными пулеметами на верхнем крыле, чтобы не ставить стабилизатор для стрельбы через винт. Скорость сто шестьдесят пять, кажется, километров в час. Когда-то я решал, не приобрести ли такие же для кантона Женева, но у них были проблемы с верхними крыльями, норовящими разрушиться в полете. На их месте при неожиданной атаке сзади я бы завалил мой аэроплан с первого захода. Или пилоты неопытные, или у них другая цель. Ближний показал жестами, чтобы я летел в сторону Одессы вместе с ними, иначе мне покажут кузькину мать без трусов.

Я покивал: да-да, вот прямо сейчас! Они проскочили вперед, а я начал поворачивать в сторону Днестровского лимана. Оба истребителя развернулись, и один выпустил короткую очередь, которая прошла справа от меня, а второй, поравнявшись, опять показал жестами, чтобы я летел в сторону одесского аэродрома. Видимо, у них приказ захватить аэроплан. Когда они проскочили вперед, продолжил поворачивать вправо. Не тут-то было. Оба зашли сзади, сбавили скорость и начали бить по моему правому крылу короткими очередями. Один догнал и повторил неприличные жесты, а второй остался на хвосте. Я медленно повернул влево и полетел на юг, над морем. У истребителей запас топлива примерно на час летного времени, и они уже в воздухе, если вылетели из Одессы, минут пятнадцать.

Сперва по мне не стреляли, только жестами показывали, что надо взять еще влево. Я показывал в ответ, что не могу повернуть, что-то случилось. Дурачил их так минут десять. Потом они догнали и начали постреливать короткими очередями по правым крыльям, заставляя повернуть влево. Дырок становилось все больше, но продукт немецкого авиапрома пока держался. Понимая, что надолго крыльев не хватит, я опустился к волнам, покрытым белыми барашками, полетел на высоте метров пятнадцать-двадцать, кидая аэроплан то влево, то вправо. Теперь истребителям надо было атаковать меня сзади под очень острым углом и успевать вырулить, не врезаться в море. Рук-то всего две, так что либо метко стреляешь, либо своевременно маневрируешь. От большей части очередей я уклонился, но дырок в крыльях стало больше, и зачихал и вскоре сдох левый двигатель, хотя доставалось больше правому. Скорость стала ниже, маневренность хуже. По моим подсчетам истребителям уже надо было возвращаться на аэродром, Опомнились они, когда закончились патроны. До Одессы лететь дольше, чем им хватит топлива, поэтому повернули на восток, в сторону Тендровской косы. Чем хороши нынешние аэропланы, им для посадки хватит небольшого и более-менее ровного поля. Там разживутся топливом и вернутся на базу.

Я вздохнул облегченно и решил набрать высоту и лечь на курс норд-вест. Развернуться смог — и как бы завис на одном месте. Правый движок в одиночку еле выгребал против встречного, очень сильного ветра. С такой скоростью я не доберусь до румынского берега. На запад, при встречно-боковом ветре, полечу чуть быстрее, но в ту сторону суша намного дальше, тоже может не хватить топлива. Решил воспользоваться попутным ветром. Тендровская коса отпадала из-за шанса встретиться с моими врагами. Оставался Крым. Сяду там где-нибудь в лесу на горе или в степи у оврага, где спрячу аэроплан, и попробую по суше добраться до государственной границы. Одет я в тот самый скромный светло-серый костюм, в котором ездил в Одессу, так что выделяться не буду, и у меня с собой несколько серебряных рублей, золотые карманные часы, браунинг с двумя запасными обоймами и еще сагайдак с луком, колчаном и нычкой с золотыми червонцами, благодаря которым уж точно не умру с голоду.

Высоту аэроплан набирал тяжело, к тому же, небо плотно затянули низкие темные тучи, поэтому поднялся метров на четыреста, до нижнего края их, и полетел на юго-восток. По моим прикидкам слева вот-вот должен был показаться мыс Тарханкут, но его всё не было. Часа через два зашло солнце, а звезды закрывали тучи. Я не знал, где берег и на сколько еще хватит топлива. Летел на удачу, вглядываясь в темноту прямо по курсу.

Правый двигатель сдох внезапно, не кашлянув ни разу. Несколько минут я планировал, слушая завывание ветра и все усиливающийся шум штормового моря. Впереди разглядел что-то темное, вроде бы высокий берег. Только перекинул через шею лямку сагайдака, собираясь к десантированию, как аэроплан врезался носом в воду, а я — в приборный щиток, да так, что сыпанули искры и отрубился. Очнулся в воде, теплой, приятной. Аэроплан исчез, зато совсем рядом был берег. Так понимаю, сбылось придуманное предсказание самому себе, что во второй раз море не отпустит.

Content

Александр Чернобровкин
Национальность — одессит

1

2

3

4

5

6

7

8