Александр Чернобровкин

Крылатый воин

1

КРЫЛАТЫЙ ВОИН

Двадцатый четвертый роман (тридцатая книга)

цикла «Вечный капитан»

1. Херсон Таврический (Византийский).

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. КРЫЛАТЫЙ ВОИН.

1

До берега доплыл всего минут за пятнадцать, благодаря чему появилась надежда, что, может быть, я все еще в тысяча девятьсот двадцать пятом году. Аэроплан утонул, никто не будет искать меня здесь. Доберусь до Одессы, оттуда до реки Днестр. С моими талантами прорваться через нынешнюю советскую государственную границу не трудно. Вернусь в Женеву к семье и сытой и спокойной жизни и зарекусь помогать кому бы то ни было.

Берег был высокий, обрывистый, с узеньким песчано-галечным пляжем. В одном месте обсыпался когда-то давно, образовав внизу пологий склон, поросший невысокими деревьями и кустами. Я забрался туда, сделал лежку из веток и травы, после чего разделся, выкрутил одежду и снова надел. Сразу стало теплее. Сушить лук и стрелы не решился, чтобы не спугнуть удачу. Я в настоящем, никакого прошлого! Положил мокрый сагайдак под голову и накрылся кожаной летной курткой. Долго не мог согреться, а потом вдруг накрыло.

Разбудили меня чайки. Только взошло солнце. Ветер затих. Пасмурно, но тучи не дождевые, ползут лениво. Золотые карманные швейцарские часы показывали восемь минут седьмого. Проверил, не стоят ли? Ти́кают, гады, никакое море им не страшно. Одежда почти высохла, не мерз. Хотелось пить и есть. В кабине были бутерброды и фляга вина с водой, но не захватил их.

Спустился к морю, чтобы посмотреть, какого черта сюда прилетели чайки, и увидел на мелководье что-то темное. Сперва решил, что тряпки какие-то, но, подойдя ближе, разглядел, что это труп мужчины в темном костюме и лицом вниз. Шея была расклевана чайками. Вытащил его на берег. Утопленнику немного за сорок. Рубашка белая без воротника. Галстук отсутствовал, видимо, как классовое недоразумение. Костюм, с учетом советской моды, был такой же, какие я видел неделю назад в Одессе. Часов на трупе не было. В правом кармане пиджака нашел простенькую бензиновую зажигалку, в которой зубчатое колесико надо крутить пальцем, и пачку размякших папирос «Беломорканал» — и стало грустно.

Я два года бороздил эту мегастройку сталинизма. Двести двадцать семь километров страха, как судоводители называли Беломоро-Балтийский канал. Каждый год по несколько аварий. Точные даты строительства не помнил, но случилось это после окончания новой экономической политики, когда к власти пришел вождь народов, настроил концлагерей и нагнал в них зеков, в большинстве своем политических, которые бесплатно, только за жратву и робу, настроят много всяких достижений советского народа, включая ББК. То есть я в будущем. Осталось выяснить, в насколько далеком. В правом кармане брюк утопленника обнаружил три купюры: один червонец с Лениным на лицевой стороне, пятерку с летчиком и трешку с двумя солдатами с винтовками, а на обратной были написаны номиналы на нескольких языках народов СССР. Еще были монеты на сумму около рубля. Одна копейка, две, три и пять бронзовые, похожие на те, что будут и в последние годы советской власти, а никелевые десять, пятнадцать и двадцать отличались тем, что цифра размещалась в восьмиугольнике. Монеты и купюры тысяча девятьсот тридцать восьмого года, кроме червонца, который был на год старше. Значит, Вероник уже не менее сорока девяти лет, а моим дочкам двадцать четыре плюс. Теперь они старше меня. Пожалуй, нет смысла напоминать им о пропавшем давным-давно муже и отце, резко помолодевшем. Мне еще или уже нет девятнадцати. Начнем сначала и начнем с нуля.

Справа заметил другой труп, женский, лицом кверху и с выклеванными глазами и подпорченными щеками и губами. Одета в ситцевое красное в черную полоску платье и вязаную черную кофту. На безымянном пальце правой руки тонкое серебряное колечко. Решил не брать. Возьни с ним будет больше, чем оно стоит.

Пошел к следующему трупу, молодому парню в темно-коричневом костюме и тоже безглазому и поклеванному. В левом накладном кармане его пиджака нашел небольшой перочинный ножик с двумя лезвиями, в правом — две купюры номиналом один рубль с шахтером с отбойным молотком и мелочь на семьдесят три копейки, а во внутреннем, застегнутом булавкой — темно-зеленый паспорт с черным гербом СССР, промокший и слипшийся. У меня первый был такой же, потом уже во время учебы в мореходке обменял на нового образца, краснообложечный, бессрочный, на три большие фотографии, каждая на отдельной странице: до двадцати пяти лет, до сорока пяти и последняя — до смерти. Я открыл документ. Чернила местами потекли, фотография вспучилась в середине. На ней был светло-русый парень в темном пиджаке, наверное, в том же, что сейчас, и белой рубашке без галстука. Я провел по фото пальцем, сдвинув верхний, эмульсионный слой в гармошку. Хотел разгладить, но решил, что так будет даже лучше: вроде есть, а ничего не разглядишь. Выданный на пять лет паспорт принадлежал, если я правильно разобрал потекшие буквы, Изюмову Александру, то ли Васильевичу, то ли Валентиновичу, не поймешь, родившемуся в Одессе десятого октября тысяча девятьсот двадцать второго года, русскому, учащемуся, военнообязанному, получившему паспорт два года назад и прописанному на улице Свердлова, дом сорок шесть (через один от экипажа моей мореходки), квартира восемь или девять. Мы с тобой с одной улицы и тезки, ты и я, так что стану тобой. По крайней мере, до первой серьезной проверки. Я отстегнул булавку и закрепил ею внутренний карман собственного пиджака, в который положил мокрый паспорт.

Теперь надо было избавиться от предметов, компрометирующих меня. Я вернулся к лежке на склоне. Сперва сжег подсохший швейцарский паспорт и чековую книжку. Горели хорошо, пованивая химией. Прощай, тихая, спокойная и сытая Швейцария! Видимо, я не создан для такой жизни.

Неподалеку от самого верхнего дерева в раковинном известняке или осадочной органогенной горной породе, состоявшей преимущественно из кальцита, как выразился бы геолог, была выветренная, вымытая дождями горизонтальная полость, в которую я поместил, завернув в летный шлем и куртку, очки, золотые часы «патек филипп», браунинг, швейцарские франки и румынские леи, заделав открытую сторону валявшимися у подножия обломками, мягкими, легко вбивавшимися в пустоты. В новую эпоху с чистыми (пустыми) карманами. Выше и чуть в стороне выбил-выскреб большой твердой галькой восьмиконечный крест, видимый с берега. Может, вернусь за своим барахлишком когда-нибудь. Будет забавно, если найду нычку да еще и в целости и сохранности.

Пока занимался этим, услышал вдалеке мужские голоса и паскудный скрип несмазанного тележного колеса. Я спустился в нижнюю часть склона, осторожно выглянул из кустов. В мою сторону двигалась телега, запряженная неказистой сивой лошаденкой, которой управлял военный в форме зеленоватого цвета и фуражке с синим околышком и черным козырьком. Следом за ней шли четверо солдат, одетые так же. Телега остановились возле трупа юношу, у которого я забрал паспорт. Четверо пеших, взяв мертвого за руки и ноги, раскачали и на счет три закинули в кузов.

— Трогай! — скомандовал один из них.

Когда они занимались утонувшей женщиной, я с перекинутой через шею лямкой сагайдака, закинутого за спину, осторожно выбирался из кустов и сел на траву так, чтобы меня пока не было заметно. Смотрю строго в себя, ничего не вижу, ничего не слышу.

— Эй, ты чего там сидишь⁈ — послышалось от берега.

Я медленно повернул голову на звук голоса и тупо уставился на военных. В первый раз надо сыграть без ошибок. Если тебе поверят, ты поверишь себе, и дальше врать будет легче.

— Чего молчишь? — спросил возница, слез с облучка и, отдав вожжи одному из солдат, направился ко мне, а за ним остальные трое.

Ему было лет двадцать шесть. На воротнике гимнастерки синие петлицы с красной полоской посередине вдоль, на которых эмблемы военно-воздушных сил — крылья накрест с двулопастным пропеллером — и по два красных треугольника на каждом. Младший сержант, наверное. Сопровождавшим его лет по девятнадцать и петлицы и совесть чистые.

— Где я? — спросил, тупо глядя в глаза младшему командиру.

— В Каче, — ответил он, но понял, что я не знаю, где это, и добавил: — Возле Севастополя.

— Севастополь? — повторил я и задумался, вспоминая, что это такое.

— Ты с потопленного корабля? Выплыл? — задал он следующий вопрос.

— Не помню. Ничего не помню. Голова болит, — тихо ответил я.

— Как зовут-то хоть помнишь, братишка? — спросил один из сопровождавших его, рыжеватый, с конопушками на лице.

Я задумался и произнес вопросительно:

— Шурик?

— Саша, значится, — сделал вывод конопатый.

— Контуженный он. Видел в Финскую такого. Тоже сперва ни черта не помнил, а потом потихоньку оклемался, — сделал вывод младший командир и предложил мне: — Пойдем с нами, доктор тебя посмотрит.

— Пойдем, — сразу согласился я, попробовал встать и покачнулся.

— Помогите ему, — приказал он.

— Я сам, — попробовал отказаться, но меня подхватили под руки два солдата и повели к телеге.

В ней лежали вповалку пять трупов, три женских и два мужских. Все обклеваны чайками. Меня посадили рядом с возницей. Конь поднатужился, выдергивая загрузшие в песке колеса, выхлопнул в нашу сторону довольно продолжительно и вонюче, за что получил вожжами по крупу, развернулся вместе с телегой и неторопливо зашагал в ту сторону, откуда приехали.

2

Во время учебы в Севастопольской авиационной школе я ни разу не бывал в лазарете, даже не заглядывал из любопытства. Умели при царе строить с запасом на будущее. Если вдруг случится война или эпидемия, места хватит на всех. Сейчас бо́льшая часть лазарета закрыта. Функционируют только процедурный кабинет, в котором звякает медицинскими инструментами коротконогая и жопастая медсестра Даша лет сорока пяти, одетая в белую косынку, завязанную сзади, и халат длиной чуть ниже коленей, и смотровой военного врача второго ранга (майор) Сидельникова — сухощавого типа под сорок с морщинистым лбом, будто напряженно решает сразу все проблемы человечества, узким лицом и массивным носом, на котором надежно сидят очки в потускневшей оправе из пластмассы, многоцветной, «под гармонь», какие изготавливали на заводе «Одесский целлулоид». Может быть, благодаря мне обзавелся ею. На военвраче белая круглая шапочка и мешковатый халат, застегнутый до горла, виден только воротник серой рубашки, неформенной.

Он достал чистый бланк истории болезни, макнул стальное перо синей деревянной ручки в белую чернильницу с голубой каемкой поверху и спросил:

— Фамилия, имя отчество?

Я начал «вспоминать», направив взгляд вправо вверх, и через несколько секунд признался:

— Не помню. Зовут, вроде бы, Саша. А фамилия… Нет, не помню.

— А документ какой-нибудь есть? — поинтересовался он.

— Документ? — я опять задумался.

— Паспорт или комсомольский билет, — подсказал он.

И тут я «вспомнил» и, расстегнув верхнюю пуговицу, полез во внутренний карман пиджака, где долго возился с булавкой, а потом достал немного подсохший документ:

— Вот.

Доктор открыл его, увидел размытые чернила, гмыкнул, после чего прочел:

— Изюмов? Правильно?

— Да, — согласился я, хотя, если бы был выбор, вряд ли остановился на такой говорящей фамилии.

— Александр… Васильевич? — сумел разобрать он.

— Ага, — подтвердил я.

Он записал мои фамилию, имя, отчество и дату рождения, после чего попробовал распрямить фотографию, чертыхнулся тихо и объяснил:

— Хотел подправить и испортил фото, теперь ничего не видно. Ладно, я укажу это в истории болезни, покажешь ее в милиции, когда будешь оформлять новый.

После этого он записал мой адрес, уточнив номер квартиры.

— На втором этаже направо, — ответил я.

— Значит, восьмая, если по четыре на этаже, — решил военврач второго ранга Сидельников и полюбопытствовал: — А где учился?

— В университете на химическом отделении, на третий курс перешел, — после короткой паузы ответил я.

— Что-то уже вспомнил! — обрадовался он. — А формулу аспирина знаешь?

— С9Н8О4, — выдал я без раздумий, потому что советовал своему швейцарскому компаньону герру Сандозу начать производство этого лекарства в таблетках, а не порошах, как выпускал он.

— Значит, идешь на поправку, — сделал вывод военврач второго ранга, после чего осмотрел мою разбитую физиономия, проверил, не сломан ли нос, лицевые кости. — Ушибы не опасные. Даша обработает их.

Видимо, выгляжу я мрачно, потому что дежурный офицер, старший лейтенант, на контрольно-пропускном пункте, глянув на меня, сразу поверил, что я чудом выжил, единственный с того корабля, который потопили немецкие бомбардировщики, и разрешил отвезти в лазарет на территории воинской части.

Военврач второго ранга Сидельников что-то записал в моей истории болезни, после чего спросил:

— Голова болит?

— Как будто молоточками изнутри бьют, и тошнит сильно — соврал я.

— Сейчас давление померяем, — решил он и достал из шкафа деревянную коробку.

Внутри была манжета с резиновым мешочком, соединенным трубкой с грушей и ртутным манометром, который был прикреплен изнутри к поднятой вертикально верхней крышке. Военврач второго ранга присоединил манжету к моему левому плечу и накачал воздух в мешочек, пока не перестала пульсировать лучевая артерия, после чего медленно стравил его. Пульсация возобновилась чуть выше отметки сто сорок. Во-первых, у меня так называемый синдром белого халата — когда давление меряет врач или медсестра, оно обязательно подскакивает, но только в первый раз. Во-вторых, не зря я напряг мышцы плеча.

— М-да, высоковато, — сделал вывод военврач Сидельников.

— У меня всегда нормальное, — сообщил я.

— У здорового так и должно быть, но ты перенес сильную контузию, — сказал он. — Давай правую руку.

Во второй раз прибор показал сто двадцать пять, ведь я ему не мешал, потому что знал, что при сотрясении мозга оно должно отличаться на другой руке.

— Классический случай, — решил военврач второго ранга и записал свои соображения в историю болезни. — Что ж, прописываю постельный режим на трое суток, — после чего позвал медсестру: — Даша! Обработай молодому человеку ушибы, а потом отведи его в первую палату. Я сейчас схожу в столовую, договорюсь, чтобы его на довольствие поставили.

— Какая сегодня дата? — задал я самый важный для меня вопрос.

— Семнадцатое августа тысяча девятьсот сорок первого года, воскресенье, — ответил он.

Эк меня угораздило! Да еще и в призывном возрасте.

Медсестра измазала меня «зеленкой», химическую формулу которой я забыл, отвела в пустую палату, где было шесть заправленных коек и воняло хлоркой. Подушки стояли на одном углу. Вторая простыня была свернута широкой полосой, по косой пересекала серое казенное одеяло, а края подоткнуты под него.

— Снимай одежду и выложи все из карманов, постираю, пока пятна не засохли, — предложила она. — А то такой красивый костюм загубишь.

— Мама пошила. Она швеей работала. Плыла вместе со мной, — сообщил я.

— Как ее звали? — спросила медсестра.

Я задумался, потому что этот пункт не проработал, и нашелся:

— Просто мама.

— Тоже верно, — слезливо молвила Даша и быстро вышла из палаты.

3

Медсестра разбудила меня в полдень. На тумбочке рядом с кроватью стоял алюминиевый поднос, на котором была оловянная миска с супом с макаронами, картошкой и оранжевыми кусочками морковки, а сверху плавали плотные светло-коричневые островки комбижира, тарелка с картофельным пюре и кусочком жареной рыбы, вроде бы, скумбрии, стакан компота из сухофруктов с привкусом портянок и два куска серого хлеба. Такая вот у меня жизнь: вчера в ресторане скромный обед из пяти блюд, приготовленных французским шефом, сегодня баланда, сварганенная солдатом, окончившим курсы поваров. Одно было общее — съел быстро, с аппетитом. Даша наблюдала за мной с таким же умилением, как совсем недавно Вероник. Выздоравливаю…

Перед ужином в палату притопал, прихрамывая на левую ногу, военнослужащий с двумя треугольниками на петлицах — двадцатиоднолетний парень среднего роста и крепкого сложения. Волосы светло-русые со стрижкой полубокс. Раньше такая называлась под горшок. Отличие только в длине волос — сейчас они заметно короче. Лицо круглое, улыбчивое, нос пятачком, уши-лопухи.

Поздоровавшись и представившись сержантом Петро Лабушенко, он сразу рассказал, как попал в лазарет:

— Вот невезуха! Вчера послали нас разбирать сарай, и я наступил на гвоздь, вбитый в доску! Он проколол подошву сапога и влез в ступню. Думал, ерунда, заживет, а с утра все больней и больней, наступить не могу. Доктор сказал, завтра меня отправят в госпиталь в Севастополь.

— Ты механик или техник? — поинтересовался я.

— Я лётчик-истребитель! Окончил в июне Качинскую военную авиашколу! — городо заявил он. — Они перебрались сразу после начала войны в Красный Кут под Саратовом, а меня и еще пять выпускников распределили в истребительный полк, который потом сюда перебазировался. Самолетов ждем, а пока нас используют на всяких хозяйственных работах, помогаем механикам, мотористам. Правда, их тоже теперь по три комплекта на каждый истребитель. Потери очень высокие, — и переключился с неприятной, видимо, для него темы: — А ты тот самый с Одессы, который один со всего корабля спасся?

— Да, повезло, — коротко ответил я.

— Так я тоже одессит! На Пересыпи жил! — заявил сержант и, начав употреблять затасканные фразы, которые понаехавшие в город у моря считают одесским говором, рассказал, как докатился до него.

Петро Лабушенко закончил в своей деревне в Полтавской области начальную школу и, как я догадался, чтобы сбежать из колхоза, поступил в фабрично-заводское ученичество при Одесском судоремонтном заводе номер один. Это нынешний вариант профессионально-технического училища. Выпустили его рубщиком-зачистником металлоконструкций в корпусной цех. Махать кувалдой ему быстро надоело, поэтому поступил в Одесский авиаклуб, который находился в ведении Общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству (Осоавиахим) и располагался на территории аэродрома Школьный. Ездил туда после работы. За это учлетам, как называли учеников, выдавали стипендию двести пятьдесят рублей в месяц, бесплатный ужин после занятий и форму, зимнюю и летнюю, но выходить в ней за пределы аэроклуба, форсить перед девками запрещалось. Занятия начались зимой с теоретической части. Весной-летом дважды прыгнули с парашютом и налетали на «У-2» по тридцать часов с инструктором и двадцать самостоятельно. Лучших, среди которых оказался и Петро Лабушенко, зачислили в Качинскую краснознаменную военную авиационную школу имени Мясникова. Этот партийный деятель летчиком не был, но имел самое прямое отношение к воздухоплаванию — погиб в авиакатастрофе.

— А те, кто не прошел в военную школу, куда делись? — полюбопытствовал я.

— Да кто куда. Большую часть забрали в армию по призыву, служат в разных частях, даже в пехоте. Двоих, которые хорошо летали, но строгую медкомиссию не прошли, оставили инструкторами. Они и еще один студент Политехнического института доучивались на «УТ-2». Двадцать часов надо было набрать без инструктора, — поведал он.

— А почему студенту сделали исключение? — спросил я.

— Так у него бронь, пока институт не закончит. После авиаклуба стал летчиком запаса, от военной кафедры освободили, — ответил он.

Я услышал именно то, чего не хватало, чтобы решить, куда двигаться дальше. По паспорту мне скоро будет девятнадцать. Видимо, у предыдущего его владельца была бронь, потому что получал высшее образование. Теперь уже не важно, где, потому что меня там сразу разоблачат. Значит, надо менять жизненный путь, а это неминуемая отправка на фронт сразу или через военное училище. Могу попроситься в военно-морское или артиллерийское, но я убедился, что лучше всего воевать летчиком: спишь в тепле, никаких проблем с питанием и водой, рядом магазины, женский пол…

Я перекинул стрелки на учебные самолеты, начал расспрашивать, как у них все устроено, как летают — сильные и слабые стороны. Сержант Петро Лабушенко оказался болтливым, до поздней ночи штыбовал подвернувшиеся, свободные уши. Я слушал, запоминал и придумывал легенду, благодаря которой смогу выжить в этой эпохе.

4

После завтрака его отвезли на телеге в военно-морской госпиталь в Севастополе. К тому времени у парня опухла стопа. Судя по кислой физиономии военврача Сидельникова, случилось заражение, возможна ампутация. Некоторых судьба бережет от более тяжких последствий. Если Петро Лабушенко вылечат, то, скорее всего, погибнет в бою. Как он сам сказал, немецкие истребители «Мессершмидт-109» намного быстрее наших «И-16», на которых ему предстоит летать. Если стопу ампутируют, получит инвалидность, военную пенсию и не хлопотное место в каком-нибудь государственном учреждении. У меня даже появилось подозрение, что хитрая деревенщина специально наступила на гвоздь. Хотя, может, наговариваю на парня.

Я, наоборот, порадовал военврача второго ранга. Давление на обеих руках было сто двадцать пять.

— Ну, вот, идешь на поправку! — сделал он вывод и на всякий случай спросил: — Какие-нибудь жалобы есть?

— Болячки ноют, а так все в порядке, — ответил я, после чего сам спросил: — Можно мне погулять на солнышке?

— Конечно, — разрешил военврач Сидельников. — Только на взлетное поле не выходи и к самолетам не приближайся. Ты все-таки не военнослужащий.

К боевым самолетам я и не собирался подходить. Прогулялся в рубашке и штанах, выстиранных и выглаженных к утру медсестрой Дашей, по вымощенным плитами дорожкам между казармами и мастерскими. В двух латали монопланы «и-16» тип двадцать восемь, как мне сказал вчера сосед по палате. У этой модели в крыле вместо пулеметов две пушки ШВАК (Шпитального-Владимирова авиационная крупнокалиберная) калибром двадцать миллиметров, что круче, чем у «Ме-109», вооруженного тремя пулеметами, из которых один крупнокалиберный (пятнадцать миллиметров), и двигатель мощностью тысяча сто лошадиных сил, благодаря которому разгоняется до четырехсот шестидесяти километров в час против шестисот у вражеского. «И-16» меньше «Гота-5», поэтому смотрелся как-то несерьезно, хотя я понимал, что не моему аэроплану тягаться с этим истребителем. Кстати, теперь считается, что крыло у самолета всего одно, состоящее из левого и правого полукрыльев, но я пока по привычке даю каждой половине право на суверенитет.

Из соседней мастерской выкатили моноплан с двумя открытыми кабинами одна за другой и без вооружения. Судя по рассказу сержанта Лабушенко, это и есть «УТ-2», потому что «У-2» — биплан. Непонятно было, что он делает на военном аэродроме. Разве что используют, как связного.

— Эй, помогай! — предложил мне долговязый мужчина лет сорока пяти с широкими, короткопалыми, темными от въевшегося мазута руками — один из техников, толкавших самолет.

Я тут же подпрягся. Крыло было из фанеры, обтянутой полотном и пахло пересохшим деревом и еще чем-то незнакомым.

Остановились на краю летного поля, и тот же техник крикнул:

— Где там летчик⁈ Пусть принимает работу!

— А что здесь делает учебный самолет? — полюбопытствовал я.

— Ремонтировался. Ждали, когда запчасти для двигателя пришлют. Сейчас проверят и, если все в порядке, перегонят в Качинскую авиашколу, — рассказал он и заверил: — Мы хорошо сделали, не подведет.

Я заглянул в обе кабины. У передней, для инструктора, была только одна дверца слева и зеркало заднего вида сбоку справа, у задней дверцы с обоих бортов. Механизмы управления сдвоенные. Приборы одинаковые: в верхнем ряду высотометр, компас, масляные термометр и манометр, бензиновый манометр, в нижнем — указатель скорости, указатель поворота, вариометр; на левой боковой панели часы АЧО (авиационные часы с обогревом) и тумблеры, а на правой — датчик температуры всасываемого воздуха и ниже тахометр. Не сразу понял, зачем нужен резиновый шланг с воронкой расположенный справа в каждой кабине. Потом увидел, что они соединены, и допёр, что это примитивное переговорное устройство того же типа, как на судах, кораблях. Сиденья с плечевыми ремнями покрыты черным дерматином. На спинке переднего закреплена сзади медицинская аптечка.

— Интересно? Хочешь стать летчиком? — послышалось сзади.

Это бы молодой человек двадцати трех лет, невысокого роста, жилистый. Голова выбрита. Под вздернутым носом широкие жидковатые усы. Судя по ухоженности, больная точка самолюбия. На синих шевронах гимнастерки три треугольника — старший сержант. Оказывается, у ефрейтора только узкая продольная красная полоска на шевроне, а треугольники начинаются с младшего сержанта. Летняя лётная куртка перекинута через левую руку, в которой шлем.

— Я летчик запаса. Летал на таком в аэроклубе, — сообщил я.

— Ты тот студент, которого на берегу нашли? — задал он следующий вопрос, поглядев на мою физиономию в цветах побежалости.

— Да, повезло, — подтвердил я.

— Фарт — это главное, особенно для летчика, — поделился он. — Составишь компанию? Надо облетать после ремонта, проверить.

— Если доверишь управление, — выдвинул я условие.

— Ну, давай узнаем, чему тебя научили в аэроклубе, — иронично согласился он и обратился к техникам: — Найдите ему куртку и шлем.

Нам пришлось подождать, когда вернется звено истребителей, улетевших отбивать атаку на Севастополь. Прилетели два самолета из трех, причем один сел, дав «козла», и тут же срулил с полосы и остановился. К нему побежали все, кто был поблизости, а затем и четверо с санитарными носилками. Летчика, напоминавшего тряпичную куклу, вынули из кабины, бегом понесли в сторону лазарета. Когда следовали мимо нас, я увидел, что лицо у раненого неестественно бледное и штаны вверху пропитаны кровью. Если пуля и/или осколок попали в живот, то всё, отлетался. Антибиотики уже придумали, но в СССР их пока нет, по крайней мере, для массового употребления.

На инструктора увиденное произвело сильное впечатление, аж желваки заходили под побледневшими скулами.

— Мы всё равно победим, — тихо, но твердо произнес я.

Он посмотрел на меня, кивнул молча, потом глянул на вышку, где появился белый флаг, и скомандовал:

— По коням!

Самолет заводился с толчка — техник крутанул винт. Я прогрел двигатель, после чего махнул державшим хвост: «Поехали!». Вывел «УТ-2» на взлётку, разогнался, оторвался от земли. В ушах привычно зашумел ветер. Этот самолет быстрее моего аэроплана, хотя высоту набирал так же медленно — за пять минут первую тысячу метров. Инструктор показал жестом, чтобы я дальше не поднимался, сделал «восьмерку». Я выполнил приказ и в конце последнего поворота показал жестами, что хочу покрутить фигуры высшего пилотажа. Старший сержант дал добро. Тут я и показал, что умею: горку, пикирование, боевой разворот, переворот Иммельмана, бочку, петлю Нестерова и в конце с трудом ввел в штопор — самолет упорно не хотел делать это — и легко вышел. Петро Лабушенко не соврал: «УТ-2» трудно угробить.

Инструктор показал жестом, чтобы шел на посадку. Я довернул, сбросил скорость и довольно мягко приземлился, подкатив к тому месту, откуда отправились в полет. Отстегнув плечевые ремни, открыл, повозившись, тугую щеколду левой дверцы и спрыгнул на землю рядом со страшим сержантом, который сделал это чуть быстрее.

— Лихо ты слетал! Любо-дорого было смотреть! — похвалил его долговязый техник.

— Это он управлял самолетом, — кивнув в мою сторону, признался инструктор, после чего спросил меня: — Сколько часов налета?

— Семьдесят. Из них двадцать на «УТ-2», — соврал я.

— Когда летал крайний раз? — продолжил он допытываться.

Позавчера шестнадцать лет назад.

— Давно, не помню точно, — ответил я.

— Тогда ты летчик от бога! — восхищенно воскликнул он. — Жаль, что студент!

— Я не буду дальше учиться, на фронт уйду, — твердо заявил я. — На корабле с мамой плыл. Бомба попала как раз туда, где она была. Так что теперь я круглый сирота. Надо рассчитаться с немчурой за это. Как подлечусь, пойду сразу в военкомат.

— Никуда ходить не надо. Завтра утром полетишь со мной в Качинскую военную авиашколу. Через девять месяцев станешь военным летчиком и рассчитаешься сполна, — предложил старший сержант.

Это было именно то, что я хотел услышать, ради чего старался во время полета.

5

Летели мы с двумя посадками, управляя самолетом по очереди, по часу каждый. В среднем делали километров сто семьдесят в час, чтобы топлива хватило на три полетных. Со мной в кабине сагайдак с луком и стрелами. Сказал, что занимался спортом, поэтому и захватил его с собой в эвакуацию, благодаря чему и спасся. Лук и стрелы, мол, удерживали меня на плаву, когда был в отключке, и теперь они мой талисман, который положен каждому порядочному летчику. На мне шлем, кожаный комбинезон и куртка погибшего вчера летчика. Считается дурной приметой надеть такой, но меня не пугает ни это, ни то, что часть пути пролегала над морем. С удовольствием перемещусь в другую эпоху. В этой мне неуютно. С моим длинным языком, количеством стукачей на душу населения и жестоким репрессивным аппаратом есть все шансы в очередной раз оказаться на берегах реки Колыма, но не курсантом на практике, а в одном из тех концлагерей, которые там видел. При низких температурах колючая проволока ржавеет очень медленно и деревянные строения почти не гниют, поэтому казались построенными недавно, хотя был уже тысяча девятьсот семьдесят девятый год.

Первую остановку сделали в Мариуполе, до которого было немногим более четырехсот километров. В годы моей юности этот город назывался Жданов в честь советского партийного функционера. Я был уверен, что это название ему дали до Второй мировой войны. Оказалось, что все сложнее или проще.

Мы приземлились на военном грунтовом аэродроме за городом. Я часто бывал в Мариуполе в разные эпохи, особенно в свою первую. Само собой, с высоты он не похож ни на один из тех, которые я посещал. Судя по трубам, почему-то не дымившим, и домнам, уже есть металлургический завод Ильича и «Азовсталь».

К нам подъехала машина-заправщик и за несколько минут заполнила все три топливных баки: два в центроплане на девяносто литров каждый и один сверху на двадцать. Мы успели только размяться, походив по полю. Впрочем, задерживаться долго на земле не хотелось, потому что день был жаркий, за тридцать градусов.

На это раз взлет и первый час были мои. Я набрал две тысячи метров, где было не жарко, и полетел по компасу на вторую точку маршрута — город Серафимович, названный в честь советского графомана, пока живого. Добирались почти три часа. По пути я умял два бутерброда из трех, выданных мне на дорогу, запивая холодным, жиденьким, несладким чаем из полулитровой бутылки с зеленой этикеткой водки «Московская особая» крепостью пятьдесят оборотов. На аэродроме Кача бутылки из-под нее были основной стеклянной тарой. Старик Менделеев, установивший стандарт в сорок оборотов, переворачивается в гробу.

На второй точке мы задержались дольше. Это был гражданский аэродром. Старший сержант, которого звали Старухин Петр Константинович и, как признался сам, у курсантов имел погоняло по инициалам ПэКа, сходил потолковал с военным комендантом аэродрома, чтобы нам выделили топливо. Тот пообещал, что сейчас позвонит, и нам подвезут двести литров. Ждать отправились в небольшой буфет с двумя столиками, который занимал почти половину зала ожидания, пустовавшего. Здесь пока нет талонной системы, но и продуктов практически нет. Инструктор ПэКа купил нам по два стакана чая без сахара и все четыре пачки печенья, на упаковках которых была изображена мама с дочкой, лопающей с печеньем какую-то кашу из тарелки, а ниже написано «Очень вкусно! К обеду и завтраку соленое печенье Крекер с тмином, сыром, анисом и др.». Судя по отсутствию вкуса указанных добавок, нам досталось с «др.». Старший сержант вытащил из кожаного планшета плитку шоколада «Дирижабль», разделил напополам. Я отправлял в рот сразу всю солоноватую печенюшку, откусывал малехо шоколада, чтобы хватило на обе пачки, и запивал жиденьким чайком. Шло на «ура!». Швейцарский плавленый шоколад, который ел в ресторане ложкой, показался никчемным.

Когда вернулись к самолету, возле него стояла телега с большой металлической бочкой. Возница, пожилой мужик с длинными волосами и бородой, как у старовера, и в сапогах с голенищами гармошкой, как у блатующего подростка, подсосав, вставил шланг в первый бак и внимательно проследил, чтобы не перелить, потом передавил его и перенес во второй и дальше в малый. Закончив бункеровку, вдвоем со старшим сержантом они отправились к военному коменданту заполнять и подписывать накладную.

Вернувшись, ПэКа сказал:

— Надо отлить перед дорогой. Осталось два часа. Второй будет твой. Перед посадкой покажешь то же, что и в Каче, чтобы убедились, что я не зря тебя привез.

И я показал даже больше, добавив поворот на горке и вертикали. В свое время придумал что-то типа пилотажной каты, как в ушу, сразу переходя от одного элемента к другому, и по выходным поднимался в небо на «Гота-5» и отрабатывал ее, радуя жителей Женевы. Уверен, что и краснокутцам понравилось. Курсанты Качинской военной авиашколы летают редко, потому что топлива мало, и в основном делают восьмерку или коробочку, а тут им высший пилотаж, пусть и на медленном самолете.

6

Понравились мои выкрутасы и начальнику Качинской военной авиационной школы генерал-майору Туржанскому. Он высокого роста. Редкие волосы зачесаны на пробор слева. Лиц вытянутое, благообразное. Для советского офицера казался слишком интеллигентным. Обращался ко всем на вы. Наверное, сказывалось воспитание: вырос в семье статского советника, заместителя начальника Смоленского почтово-телеграфного округа. В тысяча девятьсот тридцать восьмом был арестован, как участник военно-фашистского заговора. Вину не признал, никого не оговорил, что по нынешним временам, когда пытки обычное дело, можно считать геройством. Полтора года отсидел на Колыме, после чего был реабилитирован и повышен в звании.

— Кто был вашим инструктором в авиаклубе? — спросил генерал-майор Туржанский, когда я прибыл по приказу в его кабинет, довольно скромный, что по площади, что по мебели, с обычным кухонным столом, который застелили красной, «революционной» скатертью.

Я изобразил потуги вспомнить, после чего печально сообщил:

— Забыл, — и тут же добавил в оправдание: — Доктор сказал, что скоро вспомню.

— Вспомните, скажите, — решил он. — Какие-нибудь документы, кроме размокшего паспорта без фотографии есть?

— Нет. Они были у мамы в чемодане, — ответил я. — А фотографию доктор пытался расправить и содрал. Он написал об этом в истории болезни, почитайте.

— Я видел, — молвил он и спросил: — У нас строгие порядки, дисциплина, в университет не захотите вернуться?

— Нет, — твердо ответил я. — Только после войны, когда за маму рассчитаюсь.

— Ладно, не будем разводить бюрократию, не в тыл проситесь. Летаете вы хорошо, а на фронте не хватает толковых летчиков. Сейчас как раз набираем новую группу. Напишите рапорт на мое имя с просьбой зачислить, заполните анкеты. Кадровик вам поможет, — решил генерал-майор Туржанский.

Может быть, он бы и сделал пару запросов на счет меня, но через три дня был вызван в Москву, назначен преподавателем в Военную академию командного и штурманского состава ВВС. Дела у него принял дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Денисов, рубаха-парень, не шибко любящий административную работу, вечно пьяный, вечно молодой. Для нового начальника я был всего лишь одним из многих, зачисленных предшественником. Такая ерунда, как гражданские документы, его не интересовала. Летаю хорошо — и порядок. Через месяц приму присягу и получу военный билет.

Как прибывшего раньше остальных, меня зачислили в Первый отряд под командованием старшего лейтенанта Осипова Второй эскадрильи капитана Иванова. Инструктором был старший сержант Старухин или просто ПэКа. Мне выделили койко-место в казарме, которая размещалась в бывшем складе. Это было длинное и высокое каменное здание с маленькими зарешеченными окнами под полотком. В нем настелили деревянный пол и поставили деревянные двухъярусные кровати и тумбочки, от которых все еще пахло сосной. Я занял ближнюю верхнюю из свободных, потому что большая каменная печь была одна и располагалась возле входа. Чем дальше от него, тем будет холоднее зимой, и теплый воздух имеет свойство подниматься вверх.

На вещевом складе, расположенном в новом деревянном доме, мне выдали перьевой матрац и подушку, две простыни, наволочку, серо-зеленое одеяло с черными полосами возле краев, два одинаковых вафельных полотенца для лица и ног («Смотри не перепутай!») и летний комплект формы: фуражку, гимнастерку, галифе, две нижние рубашки, двое кальсон, портянки, сапоги, кожаный ремень, синие петлицы, которые надо пришить самому, летные шлем, комбинезон, очки, перчатки, толстый шерстяной светло-серый свитер и брусок коричневого хозяйственного мыла, воняющего ядрено.

Вернувшись в казарму, я взял у баталера — пухлого ефрейтора, оставленного при школе из предыдущего выпуска по причине слабой летной подготовки — иголку и катушку черных ниток и занялся пришиванием, подшиванием, ушиванием своих вещей, а потом нанес на изнанке размоченной хлоркой сокращенно свою фамилию на одежде и полностью на внутренней стороне тульи фуражки. После чего переоделся и всё, пока не нужное, включая сагайдак и гражданскую одежду, сложил в ячейку сантиметров пятьдесят шириной, сорок высотой и глубиной с метр в деревянном трехъярусном стеллаже, которые были у всех четырех стен баталерки, выгороженной в дальнем конце казармы, приклеив к верхней планке бумажную полоску с фамилией и инициалами, написанными «химическим» карандашом, дающим при намокании чернильный цвет. Благодаря этим хлопотам, напоминавшим первый день в мореходке, я наконец-то почувствовал себя молодым.

2

7

На следующее утро после завтрака — два вареных куриных яйца, толстый ломоть хлеба, прямоугольный кусочек сливочное масла и оловянная двухсотграммовая кружка чая с тенью сахара — мне разрешили посетить поселок для приобретения предметов личной гигиены. Вообще-то, территория Качинской военной авиашколы пока не огорожена, так что можно идти, куда хочешь, лишь бы не попался на глаза командирам.

Красный Кут — поселок тысяч на десять жителей. Есть своя электростанция, машинно-тракторная мастерская, птицекомбинат, больница, полеводческое техническое училище, две средние школы, две библиотеки, детский дом, клуб. Как меня предупредили, среди местных много немцев из основанных в начале девятнадцатого века колоний Розенфельд и Лангенфельд. В продуктовых магазинах было пустовато. Крупы, макароны, мука, сахар, соль, дешевые конфеты и печенье исчезли. Остались водка «Московская особая» по одиннадцать с половиной рублей и четыре сорта трехзвездочного коньяка по одинаковой цене — шестнадцать за бутылку, соленая акула (как она сюда доплыла⁈) по рублю за килограмм, маргарин по двенадцать, твердый сыр по двадцать три, шоколадные конфеты «Мишка косолапый» по двадцать четыре с половиной, грузинский чай третьего сорта за стограммовую пачку шесть девяносто, индийский первого — червонец… В торгующих промышленными товарами тоже не густо — мелочевка и одежда, уродливая и дорогая: пальто по четыре с половиной сотни рублей, костюмы от двухсот семидесяти, обувь от восьмидесяти, рубашки от тридцати семи… Зарплата рабочего сейчас триста-четыреста рублей, инженера — шестьсот-семьсот, летчика-лейтенанта — семьсот пятьдесят.

Рынок представлял собой два длинных двойных ряда деревянных прилавков под крышами и утоптанной площадкой рядом, на которой торговали с рук. Продавали в основном урожай с собственного огорода и улов в свежем или вяленом виде из реки Еруслан, на правом берегу которой находился поселок. Я достал из вещмешка костюм, повесил на руку и стал с краю. Не пристало летчику толкаться среди торгашей. Подходили покупатели, мяли ткань, смотрели внутренние швы, узнавали цену в триста рублей и шли дальше. Я собирался уже скинуть полтинник, когда подошли два белобрысых немца, отец и сын, с простоватыми крестьянскими физиономиями. Последний был моего роста и комплекции. Отец начал дотошно осматривать костюм.

— Пошит в Одессе у частного портного в середине июня. Надевал всего раз пять, берег для занятий в университете, — прорекламировал я.

Не говорить же им, что сшито в Женеве у лучшего портного, который никак не мог понять, зачем такому богатому человеку одежда из такой простенькой ткани?

— Померяй, — передав пиджак сыну, на немецком языке распорядился отец.

Юноша выглядел в нем, как недавно разбогатевшая деревенщина. Это вам не местный ширпотреб. Брюки надевать не стал, только прикинули в длину и в поясе. Оказались немного длинноваты.

— Марта подошьет, — решил отец и продолжил, не догадываясь, что моего немецкого хватает, чтобы понять его: — Надо покупать. Скоро все товары исчезнут, как в прошлую войну, а русский дурак не знает цену своему костюму.

Старший немец попытался сбить до двухсот, но я не прогибался. Если бы не счел меня дураком, скинул бы процентов десять-пятнадцать, а теперь не буду.

— Нет, это слишком дорого, — сказал он на русском языке и сделал вид, что собирается уйти.

— Когда вернешься, русский дурак поднимет цену до четырехсот, — предупредил я на немецком языке.

Оба покупателя опешили, а потом отец и вслед за ним сын заржали весело.

— Какой ты хитрый! — то ли похвалил, то ли обругал старший немец.

— В Одессе других не бывает, — сообщил я.

Мы ударили по рукам, и он отслюнявил мне десять красно-коричневых купюр номиналом три червонца.

На рынке я купил яблок по пять рублей килограмм, после чего отправился по магазинам. Поскольку цены во всех одинаковые, зашел в ближний неказистый «Промтовары», где приобрел безопасную советскую бритвы в оловянной коробочке и лезвия к ней. Последние двух видов — более дорогие «Стандарт» категории «А», как сказал женщина-продавец, толщиной восемь сотых миллиметра, и «Нева» категории «Б» — одна десятая миллиметра. Я взял за пять с половиной рублей блок (сто штук) первых. К «Неве» у меня отрицательное отношение еще с курсантских времен. Лезвиями этой марки разве что траву срубать, которую коса не взяла. Еще приобрел хлопчатобумажный спортивный костюм, оловянный помазок и стаканчик для пены, два бруска туалетного мыла «Ландыш», одеколон «Чайка», зубную щетку и порошок «Мятный», три мужских, больших и грубоватых носовых платочка, по катушке черных и белых ниток, пачку с пятью иголками, ножнички, тряпичные тапки и пять пар носков под полуботинки, В магазине «Продукты» затарился тремя пачками индийского чая, килограммом конфет шоколадных «Мишка косолапый» и килограммом сыра «Советский». На всё про всё ушло двести восемнадцать рублей. Оставшегося должно хватить до стипендии в двести пятьдесят рублей, которую получу в сентябре. Благодарность швейцарскому портному, если еще жив!

8

Эскадрилью — три отряда по двенадцать человек — сформировали быстро и сразу приступили к обучению. Подъем, зарядка, приборка, утренняя проверка, завтрак и строевые занятия. Кто-то решил, что летчик первым делом обязан хорошо ходить строем. Затем были шесть уроков, с перерывом на обед после четырех первых. Кормили нас по нынешним меркам хорошо. На занятиях изучали теорию полета, аэродинамику, аэронавигацию, метеорологию. Уже есть много учебников, мути в которых тоже много. Зубрили «Наставление по производству полетов» и «Курс учебно-летной подготовки». Изучали устройство самолетов «И-16» тип пять и «СБ» (скоростной бомбардировщик) тип «бис-2». Последний был двухмоторным цельнометаллическим, вооруженным четырьмя пулеметами калибра семь шестьдесят два и способным взять шестьсот килограмм бомб и лететь быстрее истребителя. Экипаж три человека: сидевший впереди в застекленной части фюзеляжа штурман, вооруженный спаренным пулеметом, далее в закрытых кабинах пилот и за ним стрелок-радист, у которого тоже два пулемета, верхний и нижний. Работали на тренажерах — сиденья с маленькими крыльями и хвостом, приборной доской, штурвалом и педалями. В общем, кони педальные для детворы.

Курсантов по очереди забирали с уроков для полетов на «УТ-2», сперва с инструктором, а потом самостоятельно. Топлива не хватало, поэтому отрабатывали взлет, восьмерку над аэродромом и посадку, чтобы навыки не потеряли.

Мне сразу разрешили слетать на «СБ», а потом и на «И-16». В первый полет на бомбардировщике отправился с командиром отряда старшим лейтенантом Осиповым, который слышал о моих выкрутасах на «УТ-2» над аэродромом, а видеть не случилось. Машина была непривычно тяжелая, но скорость набирала быстро. Шасси убиралось механически. Для своего размера достаточно маневренная. Отрядный дал добро, и я по-быстрому нарезал несколько фигур, закончив «штопором», в который «СБ» сваливался легко и так же просто выходил из него. После чего, выпустив шасси, сразу сел. На колесах были тормоза. Испробовал их, когда скорость была еще высокой, и самолет малость повело, чуть не выскочил со взлетной полосы. Я тут же прекратил тормозить, благополучно довел до стоянки.

— С маневрированием на земле надо поработать, а в остальном готовый летчик, — с важным видом сделал вывод старший лейтенант Осипов.

Интересно, как бы скривилась его физиономия, если бы узнал, что у меня часов налета больше, чем у всей эскадрильи?

На истребителе летал один. Там места для инструктора нет. «Ишачок» оправдывал свое прозвище. Очень нервная машина. Малейшее движение рукоятью управления — мгновенная реакция. Меня предупредили об этом, но приноровился не сразу. К тому же, шасси убиралось вручную с помощью лебедки, установленной справа. Одновременно крутить и управлять оказалось очень сложно. Зато потом порадовался маневренности самолета. Скорость и вооружение были слабенькими, так что время «И-16» ушло. Его заменяли на «Як-1», более скоростной и вооруженный пушкой и двумя пулеметами. Поэтому я предпочитал летать на менее норовистом и более тяжелом «СБ», привыкал к нему. Знал, что самолеты будут становиться все больше, а мне в этой эпохе придется провести какое-то время, пока не найду способ покинуть ее. Что-то мне неуютно в нынешнем варианте социализма, даже хуже, чем в развитом, на который выпала большая часть моей первой эпохи.

Отряды по очереди вместо уроков отправляли на стройку. Возводили административные, служебные здания, ангары. Многие ребята были из деревень, умели делать всё: и каменщики, и плотники, и столяры, и штукатуры… Я способен был только красить и принеси-подай-пошел к черту! Чаще подвозил кирпичи на одноколесной деревянной тележке. Это мне обратка за сытую и ленивую жизнь в предыдущей эпохе.

Перед ужином была политинформация с обязательным повторением полуденной сводки Советского информационного бюро, которую мы в добровольно-принудительном порядке слушали по радио. Мне эта информация до лампочки, потому что знал конечный результат, но вынужден был делать вид, что очень интересно. Проводил мероприятие парторг эскадрильи лейтенант Худяков, двадцатитрехлетний бодрячок с розовыми щечками и сочными губами. Пилот из него получился поганый, поэтому летал по мозгам в тылу. Мне приходилось делать усилие над собой, когда он начинал накачивать нас пропагандой. Так и хотелось сказать, что надо личным примером агитировать.

Второй проблемой такого же плана мог стать комсорг Буканин, ушлый крестьянский парень невысокого роста, плохой летчик, однако сумевший набиться в друзья сразу всем, включая командира эскадрильи. Только я держал дистанцию, ни с кем не сходился, объясняя свою холодность нацеленностью на учебу, войну, желание как можно быстрее попасть на фронт и отомстить за погибшую мать.

— Студент (мое погоняло здесь), ты почему не встал на учет и не пришел на комсомольское собрание? — в конце первой недели обучения прицепился комсорг.

— Если ты не знаешь, меня сильно контузило, и я не помню, вступал в комсомол или нет. Мне кажется, что да. А вдруг нет⁈ Представляешь, что со мной и тобой сделают, если выяснится, что я обманул всех? Так что давай подождем. Может, встречу кого из знакомых и выясню, как на самом деле, — придумал я объяснение.

Не трудно догадаться, что моя судьба его не интересовала, а вот вылететь при его-то пилотских навыках из комсоргов и даже из авиашколы ему явно не хотелось.

— Ну, да, не будем спешить, — согласился он. — Хотя можешь еще раз вступить. Такое будет объяснимо.

— Зачем? — задал я вопрос. — На фронте проявлю себя и сразу в партию вступлю. Говорят, там быстро принимают, без волокиты, как в тылу.

Тут он, видимо, почуял во мне собрата-проходимца и согласился:

— Ну, да, так будет лучше.

По воскресеньям был выходной. Днем отсыпались, занимались своими делами, а вечером отправлялись в поселок Красный Кут. Шли большой толпой, потому что с местными пацанами отношения не сложились. Все девки были заранее влюблены в отважных летчиков, нежданно-негаданно появившихся в их краях. Профессия романтическая, зарплата и статус высокие — что еще надо провинциальной простушке⁈ По пути заглядывали в магазины, покупали водку. Кроме нее и коньяка, в продуктовых почти ничего не было. После введения здесь карточек народ выгреб всё, что можно купить. Немец, приобретший у меня костюм, оказался прав. Кстати, всех их выселили в сентябре. Сутки на сборы — и в товарных вагонах в Сибирь или Казахстан.

Приняв на грудь, курсанты отправлялись на танцы в местный клуб. Там наяривал на гармошке хромой мужичок лет тридцати пяти, которому постоянно наливали, чтобы не делал продолжительные паузы. Мероприятие продолжалось до тех пор, пока инструмент не падал на пол, а вслед за ним исполнитель. Отплясывали «цыганочку», гопак, изредка и неумело кружились в вальсе. Меня Вероник научила вальсировать более-менее, но танцевать с простушками с ярко накрашенными губами не хотелось. Платоника меня не интересовала, а на все остальное не было условий. К тому же, я нашел решение этого вопроса прямо на территории школы.

В столовой у нас работали поварами, посудомойками, раздатчицами вольнонаемные женщины. По меркам войны место хорошее, с голоду не умрешь и семью подкормишь. Им на помощь присылали наряд курсантов. Как-то пришла и моя очередь. Сперва разгружал машину, которая привезла продукты, потом чистил картошку на суп. Помогала мне Анюта — женщина двадцати восьми лет, не красавица и не уродка, с бесиками в карих влажных глазах, мать двоих детей, муж, бывший механизатор, воюет танкистом. Это она мне выложила за чисткой картошки, сидя напротив и наклоняясь за следующей к большой миске, эмалированной, темно-зеленой снаружи и голубовато-белой внутри, стоявшей у наших ног. Коричневое в желтую полоску платье с овальным вырезом обвисало и показывало верхушки белых пухлых сисек с бледно-голубенькими прожилками. Я сразу завелся с голодухи. Она почувствовала это и то, что я почувствовал, что она почувствовала…

Добив миску, Анюта предложила:

— Пойдем в погреб еще наберем, а то мне одной страшно.

Погреб был большой, каменный. Построен во времена НЭПа сельскохозяйственным кооперативом, который извели под корень в начале тридцатых годов, как не соответствующий социализму. Внутри пованивало гниющими овощами, засыпанными в каменные отсеки. Свет попадал только через открытую настежь входную дверь. Мы подошли к широкому отсеку, в котором была картошка. Осталось ее мало, на самом дне. Скоро привезут еще.

Анюта поставила там миску, наклонилась и неторопливо начала наполнять ее картошкой. Платье обтянуло выпуклую задницу. Недолго думая, я подошел сзади, задрал подол и стянул вниз серо-желтые рейтузы длиной до середины бедер, из плотной ткани и с резинками на штанинах, открыв белые упругие ягодицы и темную мохнатку внизу между ними, и сделал паузу: продолжаем или нет? Женщина молча расставила руки шире, чтобы упор был лучше. Я правильно понял и въехал без подготовки. Влагалище рожавшей женщины было мягким, расслабленным и сочным. Анюта тихо постанывала, причем бессистемно, никак не мог понять, что ей нравится больше. Кончила немного раньше меня, запульсировав влагалищем, расслабившимся еще больше, и застонав глухо, протяжно и как-то надсадно, будто поднимала через силу что-то тяжеленное. Пролетарский секс, грубый, короткий и яркий, как метеор — возврат к истокам. Я удовлетворенно пошлепал ладонью по правой теплой ягодице, тоже расслабившейся.

— Иди на кухню, я догоню, — сказала Анюта, разгибаясь.

Удовлетворенной женщине в подвале не страшно.

После этого мы во время обеда по будням забивали стрелку там же, а по выходным, а иногда и будни после вечерней проверки, я в темное время приходил в ее небольшой дом из камня, бревен и самана, разделенный на две части: кухню с длинной угольной печкой, столом-тумбой с полками внутри для хранения посуды и узкими деревянными нарами, на которых спали два мальчика, трех и шести лет, и горницы с буфетом, шкафом для одежды с большим прямоугольным зеркалом на левой створке, овальным столом, четырьмя деревянными стульями и двуспальной металлической кроватью с пружинящей сеткой, над которой к стене прикреплен тонкий коврик с двумя оленями, самцом и самкой, в лесу. Сетка звонко отбивала ритм о раму, и порой мне казалось, что мы подстраиваемся под него, а не наоборот.

На обратном пути частенько встречал местную гопоту. В первый раз снял и намотал на руку ремень, чтобы отбиться. На меня не прореагировали, хотя некоторых наших учлетов отметелили здорово. Наверное, знают, от кого иду. Деревня, однако.

9

Зима началась в последних числах октября. Задули сильные холодные ветра, посыпал снег. Теперь утром после завтрака у нас была не строевая подготовка, а расчистка аэродрома лопатами с деревянными рукоятками и фанерными совками.

Седьмого ноября, в праздник Великой октябрьской революции, учлетам выдали в обед по сто грамм трехзвездочного дагестанского коньяка. Оказывается, он положен летчикам вместо водки. Как по мне, лучше бы сделали наоборот.

Двадцатого ноября меня вызвали с уборки снега к начальнику школы генерал-лейтенанту Денисову, дважды Герою Советского Союза. Отличился в Испании, на Халхин-Голе и в советско-финскую войну. Предыдущая должность — командующий ВВС Закавказского военного округа. Сняли за пьянку. Ему всего тридцать два года. Лицо овальное, простецкое. Даже зачесанные назад волосы, делающие лоб выше, интеллекта не добавляют. Вчера вечером он прибыл на «И-16» из Москвы, куда летал на совещание старшего комсостава ВВС. Самолет посадил хорошо, но из кабины его вытащили, потому что был пьян в стельку, и отнесли в служебную квартиру. Судя по свежему аромату алкоголя в кабинете, недавно похмелился, может быть, прямо здесь перед самым моим приходом.

— Ну, что, надоело учиться? — спросил он задорно.

Видимо, уже вставило на старые дрожжи.

— Так точно! — в тон ему ответил я. — Хочу на фронт.

— Я тоже хочу, готов был командиром полка, но не отпускают, — пожаловался генерал-лейтенант. — А тебе помогу. В Москве встретил бывшего сослуживца майора Бабанова. Командует полком пикирующих бомбардировщиков. Ему позарез нужны толковые летчики. «Пе-2» — сложный в управлении самолет. На взлете норовит развернуться, на крутых виражах ложится на лопатки, а при посадке на малой скорости может «просесть» или сделать «козла» и сломать шасси, а если резко затормозишь, скапотирует. Справишься с таким?

— Так точно! — повторил я.

— Верю в тебя. Сказал Толе, майору Бабанову, что есть у меня толковый учлет, пришлю его. Не подведи, — сказал он.

— Никак нет! — рявкнул я.

— Сейчас подпишу приказ, что ты досрочно окончил школу с присвоением звания сержант. Получай проездные документы, сдавай вверенное имущество, собирай своё — и в путь. После обеда пойдет грузовая машина в Саратов, довезет тебя до железнодорожного вокзала, — продолжил он.

— Спасибо, товарищ генерал! — искренне поблагодарил я.

Через час у меня на руках был документ — лист бумаги с отпечатанным текстом, подписью начальника и печатью — о досрочном окончании Качинской военной авиационной школы с присвоением квалификации «военный пилот» и звания «сержант» с соответствующей записью в военном билете, приказ о переводе в Пятьсот одиннадцатый бомбардировочный авиационный полк и проездное требование для следования по железной дороге от станции Саратов до станции Ногинск. Я сдал постельные принадлежности, собрал в вещмешок свое нехитрое барахлишко, занял у старшего сержанта Старухина четыре треугольника на петлицы шинели, пообещав в саратовском военторге купить новые и передать ему, и даже успел попрощаться в подвале с Анютой, которая всплакнула и пожелала вернуться с войны живым.

Поехал в Саратов на полуторке «Газ-мм», которая привезла в школу бочки с машинным маслом. Кабина была железная, теплая; водила Стёпа — двадцатишестилетний мужчина с печальными глазами многодетного отца, хотя до сих пор холостякует — молчалив, больше слушал меня; дорога накатанная; ехали со скоростью километров сорок пять в час, что для такой массы и двигателя в пятьдесят лошадиных сил было вполне прилично. Преодолев сто двадцать пять километров за неполные три часа, прибыли в Саратов, когда «Военторг» еще работал. Магазин был пустой, только продавец — молодая женщина со старыми обидами на лице без макияжа. Здесь продавались специальные товары для военнослужащих всех родов войск и званий, начиная от формы и эмблем и заканчивая гуталином и зубными щетками. Несмотря на то, что я был в форме, продавец потребовала предъявить военный билет, после чего продала мне двенадцать красных треугольников на петлицы, четыре из которых я вручил Стёпе для передачи ПеКа. После чего водитель довез меня до железнодорожного вокзала — кирпичного комплекса из трехэтажной средней части и одноэтажных крыльев, покрашенного в зеленовато-голубой с белым.

К моему удивлению, в обычную кассу была очередь, и в зале ожидания на деревянных скамьях сидело и даже лежало много людей с чемоданами, сумками, баулами… Наверное, убегают подальше от войны. Немцы стремительно приближались к Москве.

Я подошел к воинской кассе, постучал пальцем в закрытое окошко. Там сразу появилась женщина, молодая и в сравнение с остальными, неухоженными и одетыми неброско, можно сказать, красивая, по крайней мере, она в этом была искренне уверена и смотрела на меня сверху вниз. Я подал требование в открывшееся окошко.

Прочитав его, кассир спросила:

— В вагон для курящих?

— Нет, — отказался я.

Она что-то записала у себя, поглядывая в мое требование, после чего взяла с полочки коричневый картонный прямоугольник, вставила его в небольшой аппарат, на котором что-то выставила, и прокомпостировала.

— Пассажирский поезд номер пятьдесят «Астрахань-Москва», четвертый плацкартный вагон для некурящих мужчин, место пять. Поезд отправляется с первого пути в девятнадцать ноль пять. Прибывает в Москву на Саратовский вокзал завтра в девятнадцать тридцать девять, — сообщила она, отдав мне билет и требование.

До отправления оставалось больше часа. Я отправился в буфет, в котором было пусто. Пухлая дама с ярко-красными от помады губами, стоявшая за стойкой, посмотрела на меня с интересом. Наверное, потому, что в продаже были только вино, водка, коньяк и чай без сахара. К ее огорчению, я остановился на последнем, взяв за рубль два стакана. Ужин и питание на следующие сутки мне выдали в авиашколе сухим пайком: буханка хлеба, два куска жареной рыбы, четыре вареных куриных яиц, две банки тушенки свиной, две пачки галет, кулечек из газеты с сахаром и второй поменьше с солью. Сев за столик, умолол с хлебом жареную рыбу, которая сегодня на ужин, запивая подслащенным чаем. Нынешний вариант «Жизнь удалась!».

На выходе из буфета меня тормознул патруль из молодого пехотного лейтенанта и двух рядовых с винтовками. На левой руке у них красные повязки с черными буквами «ВП (военный патруль)».

— Предъяви документы, товарищ сержант, — потребовал офицер старавшийся казаться строгим.

Я достал из внутреннего кармана шинели военный билет и приказ о переводе в другую воинскую часть. Теперь у меня железобетонная ксива с четкой фотографией и не расплывшимся текстом и печатями.

Лейтенант внимательно прочитал всё, после чего вернул, спросив:

— На фронт?

— Так точно! — бодро ответил я.

— Мы тоже скоро, — выдал он военную тайну и пожелал: — Удачи тебе!

— Взаимно! — сказал я.

Вагон был почти пустой. Во втором купе ехал только я. В сторону фронта движение было слабое. Проводник лет тридцати в синей форме железнодорожника с черными петлицами принес мне комплект постельного белья и темно-синее шерстяное одеяло, получил положенные восемь рублей. Я переобулся в тапочки, спрятал в отсек под своей нижней полкой сапоги с портянками, вещмешок, сагайдак, шинель и шапку. С третьей полки достал свернутый матрац с подушкой в середине, застелил. Спать не хотелось, поэтому лег поверх одеяла и начал думы думать.

Обиды на семейство Суконкиных, из-за которых оказался здесь, уже ушли, как и сожаление о потере той красивой жизни. Я втянулся в новую эпоху, освоил её новояз и правила поведения, главное из которых «Молчание — свобода». Длинный язык нынче доводит, минуя Киев, аж до Колымы. До конца войны, если опять не приводнюсь на самолете и не перемещусь, шансов свалить заграницу не будет. Если доживу на свободе, подамся в Мурманск, где устроюсь моряком или летчиком. В первом случае сойду в каком-нибудь иностранном порту и попрошу политическое убежище, во втором совершу вынужденную посадку на территории Норвегии и не пожелаю возвращаться в СССР.

10

Поезд ехал медленнее царских из-за более продолжительных остановок, во время которых паровоз бункеровался углем и водой. Саратовский вокзал оказался будущим Павелецким. Рядом была станция метро с таким названием. Проводник подсказал мне, что поезд на Ногинск отправляется с Курского вокзала, до которого можно добраться на метро. Внутри станции «Павелецкая» было необычно мало людей, хотя сейчас многие должны возвращаться с работы. На схеме всего три короткие ветки: зеленая, синяя и красная. Из двух касс, продававших бумажные билеты, работала одна, и в очереди стояли всего два человека.

— Товарищ военный, тебе билет не нужен, — подсказала мне женщина в форме железнодорожника с красной полоской на петлицах, как у ефрейтора.

Турникетов не было. Вместо них перед эскалатором вниз стояла еще одна женщина в форме, которой пассажиры показывали билеты. Поезда ходили с интервалом минут десять. Они похожи на те, в которых я катался в конце двадцатого века, только диваны обтянутые черной кожей, толще, мягче. Внутри тоже был кондуктор-женщина, которая проверила и прокомпостировала билеты пассажиров и на следующей остановке перешла в другой вагон, даже не глянув на меня.

На второй остановке «Площадь Свердлова», будущая «Театральная», я перебрался на «Площадь революции» по наземному вестибюлю. Станции пока не соединены длиннющим подземным переходом, в котором в часы пик в обе стороны будут быстро шагать плотные колонны москвичей и гостей столицы. Проехал одну остановку до «Курской», поднялся на поверхность, выйдя рядом со зданием вокзала.

В воинской кассе пожилая женщина-кассир, ознакомившись с требованием, сообщила:

— В пригородных поездах проезд бесплатный для военнослужащих. Поспеши на третью платформу. Оттуда, — она глянула на часы с кукушкой на стене, — через восемь минут отправляется на Захарово через Ногинск.

В вагонах пригородного поезда были деревянные скамьи, покрытые лаком, потертым там, где сидели и прислонялись пассажиры. Было достаточно тепло и светло (сел рядом с плафоном с электрической лампочкой на потолке), поэтому занялся газетой «Известия», купленной на вокзале в киоске за двадцать копеек. Наши войска выравнивали линию фронта на подступах к Москве. Так сейчас называется отступление. Другие статьи бодренькие, с уверенностью в победе, как и положено пропагандистским. Особенно позабавила ссылка на статью в газете «Берлинен берзенцейтунг», в которой немецкие вояки жалуются на морозы и отчаянное сопротивление русских под Москвой. Якобы от их батальона осталась всего горстка людей. Куда смотрела немецкая цензура⁈

Через два с лишним часа поезд остановился на станции Ногинск. Пройдя через узкое здание станции, я вышел на небольшую площадь. Было холодно и темно за пределами света лампы, висевшей над дверью и поскрипывающей на ветру. Впереди увидел офицера, судя по нашивкам на рукавах — широкий красный угол острием вниз с узкими желтыми по бокам— капитана, шагающего к полуторке на стоянке.

— Товарищ капитан, не подскажите, как добраться до аэродрома? — бегом догнав его у грузовика и козырнув, задал я вопрос.

Он посмотрел на мои голубые петлицы и приказал:

— Залезай в кузов.

Встав на заднее колесо, я запросто перемахнул через деревянный борт, прошел к кабине, где и сел спиной к ней. Полуторка сразу тронулась. Дорога была убитая — моя задница не даст соврать. К счастью, ехали не долго.

Машина остановилась, открылась дверца и послышался голос капитана:

— Сержант, вылезай. Тебе через КПП.

— Спасибо! — поблагодарил я и спрыгнул сзади на землю, постучав кулаком по деревянному борту: ехай!

Контрольно-пропускной пункт был каменным и с железной вертушкой в проходе, в конце которого стоял рядовой в шинели, шапке и с карабином на плече, а слева за окном из нескольких стекол в синих рамах сидели младший сержант лет двадцати семи, кряжистый, с туповатым крестьянским лицом, и лейтенант не старше двадцати одного, светло-русый, круглолицый, курносый, с жиденькими гусарскими усиками, делавшими его смешным. Я поздоровался, передал документы в открытую форточку, расположенную в нижнем ряду.

— Ты, видимо, тот самый ас из Качинской авиашколы, о котором нам говорил командир полка! — иронично произнес лейтенант.

Он даже не подозревает, насколько прав.

— Других для вас не нашлось! — в тон ему ответил я.

— Да ладно тебе, не сердись! — по-доброму молвил он. — Летать вместе будем. Я штурман лейтенант Матюхин Сеня, а Ваня Сагань, — показал он на младшего сержанта, — стрелок-радист.

Я назвал свое имя и фамилию стрелку-радисту, потому что штурман прочел их в документах.

— Задолбались уже через день в наряды ходить, потому что не летаем! — пожаловался лейтенант Матюхин. — Нашего пилота младшего лейтенанта Жиганова машина сбила неделю назад. Ночью пьяный выскочил на дорогу, чтобы подвезла, шофер затормозить не успел. Сейчас в госпитале в Москве. Мы ездили к нему позапозавчера. Был в реанимации, не пустили к нему, но врач сказал, что должен выкарабкаться.

— Часто летаете на бомбежку? — поинтересовался я.

— Только на учебное бомбометание и патрулирование. Наш район от окраины Москвы до Владимира. У нас налета у всех мало. Летом выпустились и ждали самолеты в станице Кривянской возле Новочеркасска, где формировался полк. Сначала были Сороковым, а в конце сентября переименовали в Пятьсот одиннадцатый и второго октября сюда перевели, включили в Десятую сводную авиадивизию. Здесь мы и получили две эскадрильи — восемнадцать «Пе-3», а позже три «Пе-2» для звена управления. Командиры поменяли «двушки» на «трешки», и в итоге наш экипаж оказался на «Пе-2». Теперь ждем, когда погода наладится, — поведал он.

— Я приехал, значит, скоро полетим воевать! — сказал ему шутливо.

— Хорошо бы! — согласился штурман и приказал стрелку-радисту: — Проводи его в казарму младших командиров, помоги обустроиться.

Это было старинное двухэтажное каменное здание. На первом этаже находились служебные помещения, включая склад и комнату завхоза при нем. Добродушный усатый старшина Презенчук в возрасте за сорок, был совершенно не похож на кадрового военного. Ему бы в детском садике работать. Завхоз уже собирался ложиться. Что-то бурча под нос, наверное, самые лучшие пожелания в мой адрес, он выдал мне матрац и постельные принадлежности и попросил моего стрелка-радиста на обратном пути зайти в столовую и предупредить, что с завтрашнего дня будет на одного едока больше, а то я останусь без завтрака. Рапортичку передадут утром.

Мы поднялись на второй этаж. Там были семь больших комнат на шесть коек каждая: четыре слева от лестницы и три и плюс санузел справа. Две смежные обогревала одна грубка, топка которой выходила в коридор. Рядом были поленницы березовых дров, сложенные аккуратно.

Свободная койка была в дальней слева комнате у внешней стены и в придачу у окна, выходившего на север. Просветы в деревянной раме заклеены лентами, нарезанными из газет, но все равно сквозило. Зато не так сильно чувствуешь вонь от чужих сапог и портянок. Кровать была металлическая с панцирной сеткой. Перед ней в проходе тумбочка, в которую сагайдак не влезал, поэтому прислонил его сбоку. Там же поставил сапоги, переобувшись в тапочки. Пятеро моих соседей тоже готовились ко сну, поэтому я только представился и пошел в противоположный конец коридора.

Четыре жестяных умывальника с холодной водой и небольшое зеркало над каждым были приделаны к левой стене, а у правой, на две ступеньки выше, столько же отсеков без дверец с дырками в полу и чугунными сливными бачками на высоте метра два, с которых свисали на толстых цепочках узкие белые фаянсовые рукоятки. Когда я стирал по-быстрому портянки, а потом чистил зубы и умывался, в отсеке напротив отбомбился парень в нижнем белье и сапогах. Волей-неволей я наблюдал процесс в зеркале, утешаясь мыслью, что это все-таки лучше, чем удобства во дворе, особенно зимой, как было во многие мои предыдущие эпохи.

11

После завтрака я пошел представляться командиру полка майору Бабанову. Штаб располагался на втором этаже здания клуба Полигона, как назывался аэродром. Раньше здесь проводили испытания бомб и другого авиационного оружия. В приемной перед кабинетом с табличкой «Директор клуба» секретарша в звании ефрейтор, сидя за небольшим овальным столом, застеленным желто-красной ситцевой скатертью, что-то быстро отстукивала на пишущей машинке. Лет девятнадцать, довольно миловидная и ухоженная. Наверное, дочь старшего офицера. Не отрываясь от работы, она кивнула в ответ на мое приветствие и показала головой на три деревянных сочлененных стула с откидывающимися сиденьями у стены, видимо, перенесенных сюда из зрительного зала.

— Новый пилот из Качинской школы? — спросила она, допечатав страницу.

— Так точно! — ответил я. — Сержант Изюмов.

Она зашла к начальнику, доложила обо мне, получила разрешение впустить.

Почти все пространство в кабинете занимал Т-образный стол с длинной ножкой, накрытый темно-зеленой бархатной скатертью. Как догадываюсь, рассчитан на всю театральную труппу. Сейчас за ним сидели четыре офицера: во главе двадцатидевятилетний майор Бабанов — по-мужски красивый, похожий на какого-то киноактера из будущего, не смог вспомнить фамилию; справа у «ножки» — еще один майор лет двадцати семи с тяжелым взглядом, медленно поворачивавший голову, словно потянул мышцы шеи; напротив него — батальонный комиссар (майор) лет тридцати пяти с косым старым шрамом на лбу, делавшим его хитроватое лицо мужественнее; а рядом — капитан лет двадцати пяти с длинным носом и руками, которые то клал на столешницу, то убирал под нее, словно и там и там мешали.

Я доложил о прибытии, передал через капитана документы.

Командир полка, даже не глянув в них, представился и назвал остальных: начальника штаба майора Халюка, батальонного комиссара Дроздова и командира Второй эскадрильи, в которой я буду служить, капитана Шикторова.

— На «Пе-2» летал? — спросил майор Бабанов.

— Никак нет! — четко ответил я.

— Прокатись с ним сегодня, — приказал он капитану Шикторову, который явно не обрадовался поручению.

— Да я и сам справлюсь, — самоуверенно заверил я.

— Даже так⁈ — иронично произнес командир полка. — Ну, что ж, слетай сам, студент. Ты ведь студент?

Выпускников военных училищ, в том числе летных, считают имеющими высшее образование, но на самом деле у некоторых нормальной десятилетки нет за плечами, а всего лишь какое-нибудь ФЗУ, поэтому не жалуют тех, кто учился в гражданском вузе, где уровень преподавания постепенно приближается к дореволюционному.

— Бывший. В академическом отпуске до конца войны, — ответил я.

— Правильное решение, — похвалил он. — Хорошо, лети сам. Самолет будет готов к одиннадцати ноль-ноль.

За завтраком в большой столовой, где меня посадили за четырехместным столиком, соседи, три сержанта-пилота, посоветовали не спешить. У «Пе-2» двигатели плохо запускаются в холодную погоду, поэтому на ночь сливают воду из системы охлаждения и масло из двигателя, а утром и то, и другое подогревают и заливают по-новой. На это уходит часа два.

У моей «Пешки» бортовой номер тринадцать, нанесенный синим цветом возле кабины радиста. Для меня число счастливое. Перед кабиной пилота на фюзеляже нарисован черной краской осетр с загнутым хвостом — эмблема моего предшественника, менять не стал. Самолет новый, навороченный, электрифицированный по последнему слову техники. Все, что на других, на которых я летал, делалось вручную — уборка и выпуск шасси, тормозные щитки, триммера, закрылки, на «Пе-2» выполняло электричество. Для этого имелись два генератора, аккумуляторная батарея, и на стоянки подключался к аэродромной сети, благодаря разъему в хвостовой части. Корпус цельнометаллической с бронеплитами в важных местах, включая защиту пилота. Штурману и стрелку-радисту повезло меньше. Два двенадцатицилиндровых двигателя мощностью тысяча сто лошадиных сил разгоняли его до пятисот тридцати (теоретически) километров, позволяли подняться на восемь тысяч восемьсот метров и пролететь тысячу двести километров (тоже теоретически) с запасом бомб на внешних и внутренних подвесках общим весом от шестисот килограмм до тонны. Кроме сложности в управлении, недостатками были негерметично закрытые кабины, из-за чего на большой высоте приходилось надевать кислородные маски, и слабое вооружение — впереди неподвижные левый ШКАС калибром семь шестьдесят два миллиметра и правый УБ (Универсальный Березина) — двенадцать и семь, у штурмана ШКАС для защиты сверху сзади и у стрелка нижний УБ. У предыдущих версий все пулеметы были семь шестьдесят два.

Кроме командира Второй эскадрильи, пришли посмотреть, как я буду летать, мои штурман и стрелок-радист (им не разрешили на всякий случай) и все, кому нечего делать, а полетов сегодня нет из-за низкой — около тысячи метров — облачности. На Полигоне базируются еще Пятьсот третий штурмовой полк и Сто шестьдесят восьмой истребительный полк, самолеты «лагг-3» которого будут сопровождать нас во время вылетов на бомбардировку. Подозреваю, что майор Бабанов тоже будет наблюдать из окна кабинета. Оттуда видна большая часть аэродрома и небо над ним. Приятно посмотреть, как ошибаются другие.

— Что это такое? — спросил капитан Шикторов, увидев сагайдак в моей руке.

— Лук-талисман, — ответил я.

Для летчика иметь оберег в порядке вещей. У нормальных в роли талисмана какая-нибудь маленькая вещица. Я студент, с меня спроса никакого. К тому же, побрился утром, а бреют покойников перед тем, как закопать. В общем, тот еще выродок, как, догадываюсь, подумал не только командир Второй эскадрильи.

Механик-сержант Гвоздев докладывает, что самолет к полету готов. Кроме него к самолету «приписаны» два моториста, оружейник и «приборист». Я с умным видом обхожу самолет, пиная правое колесо, накачанное отменно.

В закрытой кабине просторнее, чем в «УТ-2». Я запускаю сжатым воздухом по очереди оба двигателя и, пока они греются, регулирую сиденье под себя по вертикали и горизонтали, потому что стал объемнее. На мне шлемофон, новые зимние меховые куртка и штаны, кожаные перчатки, унты, а за спиной парашют. Я умудрился ни разу не прыгнуть с ним. В авиаклубах каждый обязан совершить два прыжка, без этого пилотом не станешь. В Качинской авиашколе посчитали, что все прошли положенную процедуру, и не сочли нужным тратить топливо на такую ерунду, только повторили укладку парашюта. Каждый обязан сам сделать это, чтобы в последние секунды жизни никого не обвинял. Я сослался на контузию, и мне напомнили, научив. Перед вылетом я уложил по-новой полученный на складе.

За спинкой сиденья бронеплита с подголовником, закрывающая обзор задней полусферы. Там за меня будут наблюдать две другие пары глаз. Обзор вперед и по бокам превосходный. Приборов на панелях больше, чем на самолетах, на которых летал раньше, но расположены, как по мне, удобнее. Механик показал и объяснил мне, что к чему, еще перед началом подготовки самолета. Добавился авиагоризонт АГП-1, гирополукомпас (прибор для определения углов рыскания и поворота вокруг вертикальной оси), коллиматорный прицел ПБП-1 с подсветкой, установленный сверху на фюзеляже перед плексигласовым стеклом, на которое нанесена красная курсовая черта, позволяющий пилоту целиться при пикировании для бомбометания и стрельбе из курсовых пулеметов, и ПБЛ-1 для сброса бомб в горизонтальном полете. У штурмана дневной оптический прицел ОПБ-1М и ночной коллиматорный НКБП-3. СПУФ-3 обеспечивает хорошую внутренняя связь и довольно паршивую с вышкой и самолетами рядом. Четыре режима: СЛ (слушаю), ГВ (говорю), РС (радиостанция) и РК (радиополукомпас). У стрелка-радиста дополнительно длинноволновая станция РСБ-бис. Поскольку его в этом полете не будет, связи тоже, ларингофон я снял. Он шею натирает даже через шарфик.

Я застегиваю поясной и плечевые ремни единым замком на груди, жестом показываю механику, что к взлету готов. Мотористы убирают «башмаки» из-под колес. На вышке горит зеленый огонь — взлет разрешен. Поехали.

Первый полет — как объездка жеребца. Он чувствует, что сейчас будет что-то неприятное, норовит съехать вправо с бетонной взлетной полосы, припорошенной снегом. Я не даю это сделать, подгоняю. Легко отрываемся от земли. Убираю шасси, набираю высоту, пронзаю слой густых облаков высотой метров четыреста. Выше светит солнце, но становится холоднее, потому что сквозит из всех щелей. Делаю разворот с креном шестьдесят градусов, как рекомендуют для этих самолетов, потом в обратную сторону под восемьдесят, и норовистый «Пе-2» начинает заваливаться «на лопатки». Даю ему сделать полный оборот, после чего закручивая в обратную сторону, удержав. Отрабатываю свою «воздушную кату». Машина очень маневренная, послушная, чуткая, резкая, как бы «прыгает» влево-вправо, даже лучше, чем «И-16». Здесь, выше облаков, меня никто не видит, иначе бы получил по самое не балуй. Фигуры высшего пилотажа вне боя запрещены.

После чего пикирую под углом семьдесят градусов, разгоняясь до семисот двадцати километров в час. От перегрузки начинают закрываться глаза. Выскакиваю из облаков правее аэродрома, сравнительно легко выхожу из пике на высоте метров шестьсот, делаю круг влево под углом восемьдесят градусов (кто в теме — оценит), выпускаю шасси и захожу на посадку раза в два быстрее, чем на «УТ-2». Самолет мягко касается земли. Я отпускаю штурвал — и норовистая «Пешка» сразу подскакивает, намериваясь взлететь. «Придавливаю» ее к полосе и начинаю тормозить сперва потихоньку, хотя качусь слишком быстро, могу выскочить за пределы поля, потом, по мере падения скорости, плавно усиливаю и в итоге нормально подъезжаю к своему месту на стоянке. Выбравшись из кабины и спрыгнув на бетон, похлопал бомбардировщик по фюзеляжу, как хозяин по крупу справного жеребца. Теперь я знаю его, а он меня.

— Замечаний нет, — сказал я подошедшему механику-сержанту Гвоздеву, который смотрит на меня с восхищением, после чего написал это же в специальной форме.

После каждого полета надо заполнять ее, указывая неисправности, а механик пишет об устранении их. Перед следующим вылетом надо проверить, так ли это.

Пока писал, к нам подошел командир Второй эскадрильи Шикторов.

Я козырнул и доложил:

— Товарищ капитан, сержант Изюмов учебный полет закончил! Происшествий не случилось!

— Даже странно, что ничего случилось. Представляю, что ты вытворял выше облаков, — мрачно прокомментировал он. — При твоем скромном налете результат отличный. Будешь на правом пеленге в правом звене.

В каждой из двух эскадрилий полка по девять самолетов, которые при совместном боевом вылете строятся большим клином (два пеленга в обе стороны), состоящим из трех меленьких: впереди звено командира и сзади по бокам два других. Самые уязвимые места такого построения — левый пеленг в левом звене и правый — в правом. Туда назначают самых опытных или ненужных. Сейчас два «Пе-2» из трех в ремонте. Оба побились при посадке после учебного полета. Вот и думаю, мне сделали комплимент или решили избавиться от последней «двушки»?

12

Подозрения мои усилились двадцать пятого ноября, когда немного распогодилось, облака поднялись до полутора тысяч метров, и семнадцать «Пе-3» слетали на учебное бомбометание. Наш самолет остался на аэродроме, потому что штурман и стрелок-радист опять были в наряде. Якобы график был составлен до конца месяца с учетом того, что экипаж неполный.

Через день распогодилось окончательно. В Московскую область пришел антициклон с чистым небом и морозами. Снег скрипел под унтами, когда после обеда шли к своим самолетам, приготовленным к вылету. Каждый разгружен бомбами под завязку. У нас две КМБ (кассеты мелких бомб) по сорок А10 весом девять с половиной килограмм и две ФАБ-100 на подвесках. С таким грузом будем лететь не быстрее трехсот пятидесяти километров в час, но недалеко — Солнечногорск, Каменка, Рогачево — и нас прикроют истребители.

На взлет пошли в тринадцать ноль-ноль. Мы были крайними. Догнали эскадрилью и заняли место в правом пеленге своего звена. Высота две тысячи двести метров. Приказ следовать строго за ведущим (смотреть на его хвост) и делать, как он. Оба ведомых звена летят метров на десять-пятнадцать метров выше ведущего и в двух позади и между собой, и такое же построение в звеньях. Над нами восемь «Лагг-3»: две пары высоко, готовы к бою, еще две ниже, прикрывают нас. В эфире только треск.

Руки в перчатках начали замерзать. По очереди отогреваю их в карманах куртки, хотя делать это рискованно. И верчу головой, но теперь на сто восемьдесят градусов по вертикали и горизонтали. Запоминаю ориентиры. Вскоре начинает зудеть шея, поправляю самодельный белый шелковый шарфик из списанного парашюта, намотанный на нее под ларингофоном.

— Перестраиваемся для атаки! — командует командир эскадрильи.

Наше звено сбрасывает скорость, пристраивается за левым, которое теперь летит строго за первым. Ложимся на боевой курс, разгоняясь и снижаясь до тысячи двухсот метров. Бомбить будем с горизонтального полета, потому что, во-первых, с пикирования можно сбросить только с подвесок, и во-вторых, большая часть пилотов слишком неопытна для такого маневра. Внизу впереди дорога, по которой едут танки, которые кажутся длинной черной лентой с белыми вставками из машин в зимней раскраске. В небе появляются небольшие облачка дыма — взрывы зенитных снарядов. Продолжаем лететь боевым курсом, никто не маневрирует. В эфире сплошной мат. Замечаю, как из самолета командира эскадрильи падают черные точки, потом из следующего…

Сняв перчатки, жду, когда отбомбится летящий передо мной и замечаю впереди справа от дороги площадку, наверное, двор машинно-тракторной станции, на которой тремя ровными рядами стоят грузовики и бензовозы. Видать, пропускают танки, едущие к линии фронта. Это великолепная цель для наших осколочных бомб. Я отклоняюсь вправо и фиксирую боковым зрением, что в том месте, где должен был быть самолет, взрывается зенитный снаряд. Повезло.

Нажимаю кнопку сброса бомб на правом роге штурвала. Первые два импульса освобождают крепления на внешних подвесках, пятый и шестой — на внутренних в бомболюке центроплана. «Пешка» как бы вздрагивает облечено и от радости подпрыгивает. Я замечаю справа выше разрыв зенитного снаряда и бросаю самолет сильно влево, возвращаясь в строй. Как бывший артиллерист, знаю, что следующий взрыв будет там, где мы только что находились. Угадал. Занимаю место в правом пеленге и с набором высоты поворачиваю на обратный курс, лечу вслед за ведущим. Здесь по нам не стреляют.

Выдыхаю облегченно и сразу замечаю, что мое звено опять летит к месту бомбежки. У нашего ведущего стоит фотокамера. Это довольно большая тумба весом килограмм пятьдесят. Ее опускают сверху без верхней крышки, которая пролезает через люк только боком. Пластины шириной сорок сантиметров. Надо сделать снимки для отчета о проделанной работе. Словам веры нет.

Опять в небе разрывы от снарядов. Целят в ведущего. Я бросаю самолет влево-вправо, вверх-вниз, стараясь не отставать от него. Внизу замечаю горящую «Пешку», которая, теряя скорость, летит на восток. Явно не дотянет до линии фронта, хотя та относительно недалеко.

У летящего в левом пеленге нашего звена осколки снаряда выбивают дырки в правом крыле возле двигателя, который сразу задымил. Помню, что пилотом там сержант Радин. Живет в соседней комнате. Пытался законтачить со мной, а я не завожу друзей на войне. Самолет с дымящим двигателем выпадет из строя, отстав, но тоже упрямо движется на восток. Помочь ему не можем. Я пересчитываю самолеты в строю. Не хватает четырех. Куда делись еще два, не заметил. Да, многовато для одного вылета. И это еще не было вражеских истребителей.

Заходим на посадку по одному. Я сажусь последним, подкатываю к своей стоянке. Там стоит наш технический персонал в полном составе. Плюс техник и оружейник звена. Первые сразу направляются к нашему самолеты, а последние — к командиру звена. К ним добавляются два фотометриста, чтобы забрать и проявить пленку. Она будет главным доказательством проделанной нами работы.

С трудом выбираюсь из кабины, отметив, что без перчаток, но руки не замерзли, будто перегрелся, как в юности, когда полные ведра таскал, перемещая привезенную машиной тонну угля в сарай в подвале под трехэтажным домом. Сагайдак с луком и колчаном зажимаю подмышкой и жду, когда осмотрят самолет, чтобы написать, что замечаний нет.

— Ни одной царапины! — докладывает механик Гвоздев радостно, потому что им меньше работы.

На посадку заходит «Пе-3» с неработающим правым двигателем. Дотянул-таки сержант Радин. Садится криво, «скозлив» и чуть не скапотировав, и останавливается на полосе. К самолету спешит санитарная машина. Видимо, перед посадкой доложили, что на борту раненые. Штурман выбирается сам, придерживаю правую руку у груди, а пилота вытягивают, сразу кладут на носилки и грузят в «санитарку». Штурман садится в нее сам, улыбаясь сквозь боль. Лицо бледное, ни кровинки. Представляю, сколько раз он похоронил себя, пока не приземлились.

Не переодеваясь, только сняв парашюты, идем в штаб на доклад. Для этого в зрительном зале клуба выгорожено место фанерными стенками высотой метра два с половиной. Командир полка Бабанов, начальник штаба Халюк, главный штурман полка майор Зарукин и батальонный комиссар Дроздов сидят за столом. Летчики стоят перед ними. Докладывают командиры эскадрилий, сперва Первой, потом Второй. Место располагает к творчеству, поэтому слышу много интересного, как-то проскочившего мимо моих глаз.

— Самолет сержанта Изюмова ушел с боевого курса, — сообщает в конце капитан Шикторов.

— В чем дело, сержант? — строго спрашивает майор Бабанов.

— Увидел справа более достойную цель для наших бомб, отработал по ней и сразу вернулся в строй, — докладываю я.

Командир полка смотрит на капитана Шикторова. Тот кивает, подтверждая, что я не сбежал с поля боя, а всего лишь совершил непредусмотренный маневр.

— На первый раз строгий выговор. Если повторится, пойдешь под трибунал, — спокойно говорит майор Бабанов.

— Есть! — без восторга произношу я.

После идем все вместе в столовую. По случаю боевого вылета нам полагается по сто грамм коньяка и через раз двести грамм сала. Выдают их в обед, но все отложили выпивку до возвращения с задания. Поддатому, конечно, погибать веселее, но от радости, что вернулся невредимым, идет лучше. Стаканы с коньяком выставили на ближнем от входной двери четырехместном столе. Шесть стоят отдельно. Судьба трех самолетов и их экипажей пока не ясна. Вернутся — выпьют, а на нет и коньяк исчезнет.

Выйдя из столовой, члены экипажей возвращаются к клубу, курят перед крыльцом. Говорят все сразу, не слушая друг друга. Для многих это был первый боевой вылет, и у каждого случилась самая интересная история. Я стою в стороне, чтобы не вдыхать табачный дым, и участия в гаме не принимаю. Меня не напрягают, предполагая, что расстроен из-за выговора. Да плевать мне на него! Дальше буду летать строго по уставу, хотя это скучно.

— Фотометристы идут! — весело кричит кто-то, и летчики, делая последние затяжки и бросая окурки в сугробы, которые нагребли на газон справа и слева от трехступенчатого каменного крыльца клубы, возвращаются в помещение на разбор полета.

— Во время выполнения боевого задания отработали неважно. Большая часть бомб легла левее цели. Точно поражены всего четыре танка, — докладывает командир полка, делает паузу, переводит взгляд на меня и добавляет: — И восемнадцать автомобилей, которые стояли правее дороги.

Фотографировать начали, когда зашли на боевой курс. Делал это штурман нашего звена, потому что все равно был не при делах, ведь бомбили по наводке командира эскадрильи. К тому времени бомбы летевших впереди уже достигли цели или попали в кадр в виде размытых пятнышек. На первых фото немецкие машины стоят невредимыми. На последних видны черные воронки на белом снегу левее дороги, всего четыре дымящихся танка на ней и полыхающая стоянка правее. Значит, уничтожил автомобили самолет, который летел на боевом курсе сзади правее фотоаппарата, а это всего один. Три потерянных самолета и один подбитый в обмен на четыре танка — провал со всеми вытекающими последствиями в первую очередь для командира полка. Восемнадцать сожженных машин, а, скорее всего, меньше, потому что из-за дыма не видно, какая горит, а какая нет, засчитали все, которые были на первых снимках, поднимают оценку боевого вылета до «удовлетворительно». Майор Бабанов ждет мою реакцию, но я дипломатично молчу.

— Все свободны! — расслабившись, объявляет он.

Штурман Матюхин, который после вынесения строгого выговора старался держаться в стороне, мол, я тут не причем, толкнул меня легонько локтем в бок и тихо похвалил:

— Молодчага! Знай наших!

Видимо, наши для него — величина переменная, как начальство скажет.

13

На следующий день в первый полет отправились в половине десятого. Немцы перли на Москву, уверенные, что с ее захватом закончится война. В строю пять звеньев. Бомбовая нагрузка почти по максимуму. На этот раз четыре «сотки» на подвесках, двух подфюзеляжных и двух подцентропланных, и шесть «пятидесяток»: четыре в центральном бомбовом отсеке и две в мотогондольном. Такие бомбы уничтожают танк, даже если падают метрах в десяти от него. Нас сопровождает шестерка «Лагг-3».

На высоте полторы тысячи метров заходим на цель в районе деревни Толстиково — дорогу, по которой движется длинная колонна военной техники, ложимся на боевой курс. На этот раз я не выпендриваюсь, делаю, как все. Куда упадут бомбы — это проблема штурмана полка майора Зарукина, который на ведущем «пе-3». Никто нам не мешает. Сразу разворачиваемся и на той же высоте летим назад. Приземляются все машины. На боевой полет ушло около часа.

К самолетам устремляется обслуживающий персонал, начинает проверять, пополнять топливо и масло, подвешивать бомбы. Работают быстро. Пока хорошая погода, надо сделать побольше боевых вылетов.

Экипажи идут в штаб на разбор. Фотографий пока нет, я строй не нарушил, так что процедура проходит быстро. В конце командир полка сообщает, что вчера два «Пе-3» совершили вынужденную посадку на нашей территории. Один вскоре привезут на Полигон. Экипаж второго не знал, по какую линию фронта оказался, поэтому сжег самолет.

Через час с небольшим взлетаем во второй раз. Уже на подходе нас встречают немецкие истребители: шестерка «Хейнкель-113» и четверка «Мессершмидт-109». Сопровождавшие нас «Лагг-3» закручивают с ними карусель высоко в почти безоблачном небе, а бомбардировщики ложатся на боевой курс. Опять дорога с техникой. Держусь за ведущим звена, жду, когда начнет метать икру, чтобы повторить за ним. За моей спиной строчит, напоминая швейную машинку, ШКАС штурмана, а затем громче, жестче — крупнокалиберный пулемет стрелка-радиста. Тут же впереди выше появляется немецкий истребитель. Пролетает так быстро, что я не успеваю среагировать. Засмотревшись на него, пропускаю момент начала бомбардировки самолета командира звена, торопливо нажимаю кнопку бомбосброса, жду, когда выйдет последняя «пятидесятка» из внутреннего отсека. Тут же поворачиваю вправо вслед за ведущим и вижу, как к земле устремляется, пылая, «Пе-3». После окончания маневра, наблюдаю еще одну дымящую «трешку», которая пока летит в сторону линии фронта. Мы увеличиваем скорость, обгоняем ее.

На аэродром Полигона приземлились двенадцать самолетов. Среди не вернувшихся командир Второй эскадрильи капитан Шикторов. Это он загорелся и упал. С остальными неясно. Может, приедут завтра-послезавтра на попутном наземном транспорте.

Механик и мотористы осматривают самолет, находят пулевые отверстия.

— Много дырок? — спрашиваю механика Гвоздева.

— Не очень. Ничего серьезного, — отвечает он.

Считать количество пробоин — дурная примета.

— У меня патроны кончились, — напоминает оружейнику штурман Матюхин.

Мне казалось, что выстрелил он всего пару-тройку коротких очередей.

Выслушав доклады, командир полка назначает капитана Шербатюка командиром Второй эскадрильи и приказывает:

— Всем обедать. Впереди еще один вылет. Итоги будем подводить после него.

На этот раз никто не откладывает коньяк на вечер. Я тоже дергаю залпом и заедаю жиденьким гороховым супчиком, в котором маленькие ломтики картошки гоняются за редкими и еще меньшими кусочками разваренной, волокнистой говядины. На второе макароны с маленькой котлеткой, в которой хлеба больше, чем мяса, и на десерт густой компот из сухофруктов. Представляю, как скудно питаются гражданские, у которых паек раза в два меньше.

В третий раз летим четырьмя звеньями строем «ромб» в сторону Солнечногорска. Наше звено на самом поганом месте — замыкающими. При атаке немецких истребителей сзади попадем под раздачу первыми. Они встречают нас на подлете. На этот раз шесть «Хе-113», с которыми вступает в бой четверка «Лагг-3». Бомбим колонну из грузовых машин, телег, пехоты и конницы. Солдаты сбегают с дороги на заснеженные поля, падают.

Я, не отвлекаясь, четко повторяю действия ведущего звена. За моей спиной тарахтят два пулемета. Слева и справа проскакивают вражеские истребители. Вовремя сбрасываю бомбы и начинаю разворот влево. Одна «Пешка», сильно дымя, продолжает лететь на запад. Успеваю заметить, как рядом с ней, ниже, появляются два парашюта. Если приземлятся в лесу, может, и не попадут в плен.

На аэродром возвращаются десять самолетов. С трудом выбираюсь из кабины, не глядя, пописываю рапортичку механику, иду к складу, чтобы сдать парашют. Сегодня больше не полетим, потому что время почти пять часов. Пока заправят и подвесят бомбы, начнет темнеть, а у нас слишком неопытные летчики для полетов ночью.

Когда были готовы и проанализированы фотографии, командир полка собрал оставшиеся экипажи и подвел итог:

— За день уничтожено до двадцати танков, пятидесяти двух машин, двух рот пехоты и взвода конницы. Выбыло по разным причинам пять бортов. Истребители сбили два «хейнкеля» и потеряли три своих самолета.

14

Утром я первым делом глянул в окно. Антициклон ушел. Небо заволокли тучи на высоте около тысячи метров. Значит, полетов не будет. Признаюсь честно, обрадовался. Слишком вымотался вчера.

На завтрак по случаю понедельника была в лучших традициях советской армии картошка в мундирах с соленой селедкой. Как говорили в мореходке, чтобы было понятно, почему, не будучи замеченным в пьянстве, утром с жадностью пил холодную воду. Картофелины были горячими, обжигали пальцы, кожура отделялась с трудом. Зато вкус был — у-у-у! — ничего лучше не пробовал. По крайней мере, с тех пор, как попал в эту эпоху.

По пути из столовой меня перехватил рядовой из аэродромной охраны:

— Вызывает командир полка.

Майор Бабанов стоял у окна, держа руки за спиной, с грустью смотрел на затянутое облаками небо. Волосы недавно подстрижены, китель наглаженный. Два дня назад к нему приехала жена. Злые языки утверждают, что страшненькая. Такой видный мужик мог бы получше найти. Не знают, что в данном случае зависимость обратная: что нашел, того и достоин.

Выслушав мой доклад о прибытии, командир полка спросил, не оборачиваясь:

— На разведку погоды слетаешь в район Солнечногорска?

— Так точно! — согласился я и, раз уж он хочет искупить вину, попросил: — Разрешите взять бомбы?

Задание не сложное и не очень опасное, но боевым вылетом не считается без бомбежки, не важно, по какой цели и с каким результатом, что в свою очередь скажется на распределении наград, званий и т. д. Если он возвращает долг за строгий выговор, так пусть делает это по-взрослому.

— Только на внутренние подвески, иначе слишком медленно лететь будешь, — согласился майор Бабанов.

Я отправился к своему самолету, возле которого возились, латая дырки, механик и один из мотористов, приказал:

— Готовьте самолет к вылету. Подвесьте внутри четыре «сотки». Полечу на разведку погоды.

Штурман Матюхин и стрелок-радист Сагань тоже сперва не обрадовались предстоящему полету, но узнав, что полетим с бомбами, поменяли отношение. Я провел с ними предполетный инструктаж, рассказал, что собираюсь сделать сам и чего жду от них. В общем, все строго в рамках их обязанностей.

Взлетели в десять ноль пять. Сразу поднялись над облаками и пошли по компасу со скоростью четыреста километров в час на северо-запад. Нам не обязательно выйти строго к Солнечногорску. На небесах было пусто, солнечно и при этом холоднее, чем на земле. Если ад есть, то в нем не жарко, а морозище, сковывающий тело и разум.

Через пятнадцать минут я опустился ниже облаков, на высоту пятьсот пятьдесят метров, и приказал радисту передать эту цифру в штаб. Солнечногорск был правее и позади нас. Я плавно повернул на обратный курс, пролетел над ним. Наверняка в городе были зенитки, но по нам не стреляли. «Пешки» с двумя килями похожи на немецкий легкий бомбардировщик-разведчик «Дорнье-215». Подозреваю, что эту фишку у него и позаимствовали. Это плюс, потому что иногда немцы принимают за своего и не стреляют, и одновременно минус, потому что наши тоже порой путают и стреляют.

На восточной окраине города стояли в пять рядов танки и вспомогательная техника в белой, зимней раскраске, из-за чего чуть не пропустил их. Не меньше сотни. Значит, малость потрепанный танковый полк. Скорее всего, собрали в кулак для мощного удара, понадеявшись на нелетную погоду.

— Штурман, цель видишь? — спросил я по переговорному устройству.

— Да, — ответил лейтенант Матюхин.

— Захожу на боевой, — сказал я и, сняв перчатки, сделал разворот при крене восемьдесят градусов.

Продолжая лететь в горизонтальном положении, снижаюсь до трехсот метров. С пикирования точнее бы попал, но для этого нужна высота тысячи три метров, чтобы выйти на тысяче восемьсот (в реальности тысяча двести и даже ниже) при помощи АП-1 (автомата пикирования). При нажатии на кнопку сброса бомб или автоматического вывода, он сам переставляет триммер руля высоты в положение плюс полтора градуса, и самолет выходит из пике.

Штурман, глядя в дневной оптический прицел, корректирует мой курс.

— Бросай! — командует он.

Я нажимаю на кнопку сброса на правом роге штурвала, жду, когда уйдут все четыре бомбы, и сразу начинаю набирать скорость и высоту.

— Попали! — радостно кричит стрелок-радист.

Немцы поняли ошибку и начали стрелять из зениток. Я бросаю самолет к облачку дыма от разрыва, потому что следующий попадет не туда, и через несколько секунд залетаю в облака, сразу изменив курс. Затем поднимаюсь выше, к солнцу.

— Штурман, как там сзади? — спрашиваю я.

— Пока чисто, — докладывает он.

— Будь внимателен, — на всякий случай предупреждаю я.

Пусть головой вертит он, натирая шею ларингофоном.

Садимся мягко, заруливаем на свое место.

— Как слетали? — спрашивает механик Гвоздев.

— Замечаний нет, — отвечаю я.

— Штук десять танков уничтожили! — улыбаясь во всю свою крестьянскую морду, добавляет стрелок-радист Сагань.

Я отдаю парашют мотористу, иду к клубу. Командир полка и начальника штаба встречаю выходящими из здания. Они куда-то спешат. Майор Бабанов жестом показывает мне, чтобы доложил на ходу без формальностей.

— На восточной окраине Солнечногорска обнаружили танковый полк неполного состава, уничтожено не менее пяти единиц. Подтверждения нет, — докладываю я, шагая рядом с ним.

— Жаль! — произносит он. — В следующий раз полетишь с фотокамерой.

15

На следующий день облака поднялись до тысячи шестисот метров, и оставшиеся в строю десять самолетов слетали на бомбежку. Я был замыкающим и не дурил, сбросив бомбы, как все. В итоге наколотили семь танков и до тридцати грузовиков. Зато после выхода с боевого курса начал маневрировать, потому что с земли лупили две зенитки. В итоге вернулся без дырок в самых невероятных местах, а самолет командира Второй эскадрильи капитана Щербатюка еле дочапал на одном движке до аэродрома. Механик Гвоздев раньше смотрел на мой громоздкий талисман с ухмылкой, а теперь с восхищением. Одно дело помогать, не напрягаясь, чинить чужой самолет, а другое — к утру устранить все неисправности на своем.

В первый день зимы отдыхали из-за плохой погоды. С утра и почти до вчера шел снег. На второй сделали по три вылета эскадрильями из двух звеньев каждая, потому что вернулся самолет, севший на московском аэродроме на вынужденную четыре дня назад, и наши мастера починили два. Третьего декабря отдыхали, а потом четыре дня работали, совершая до трех вылетов в день, потому что наши перешли в контрнаступление. В основном использовали против вражеской пехоты РРАБ-3 (ротативно-рассеивающая авиабомба). Это большой цилиндр, в котором несколько десятков маленьких бомб общим весом двести пятьдесят килограмм. При падении разрывались троса, стягивающие корпус, и начинка рассеивалась на большую площадь — бабушка кассетных боеприпасов. У меня набежало шестнадцать боевых вылетов. Если выжил в первые пять, будешь и дальше летать. После десяти становишься опытным летчиком. Командир полка майор Бабанов сказал, что на всех, кто сделал десять и более боевых вылетов, отправил документы на присвоение офицерского звания.

Следующие пять дней отдыхали из-за потепления со снегопадами и низкой облачностью, В строю десять самолетов и четыре неисправных, включая два «Пе-2», которые каннибалят для ремонта «трешек». По документам они есть, а летать смогут только после капитального ремонта на заводе. Моя «двушка» типа в семье не без урода, Появились нехорошие слухи, что она лучше продвинутых «Пе-3».

Чтобы мы не бездельничали, постоянно проводятся теоретические занятия и пропагандистская накачка. После начала контрнаступления под Москвой замполиты приободрились. Теперь их пламенные речи звучали не так фальшиво. Впрочем, за всех не скажу, но большую часть летчиков штыбовать не надо было. Дать отпор германским агрессорами — это у нас на генетическом уровне заложено.

Нет идеальных государственных систем. В каждой свои загогулины, и ты либо миришься с ними, либо меняешь на другие. Если государство живо, значит, присущие ему недостатки — это продолжение его достоинств. Теперь понимаю, что пропагандистская накачка и закрытые границы — это условие выживания России на данный момент. Интеллектуальную элиту уничтожили или выгнали, пирамида стала ниже и устойчивее. Малообразованных легче штыбовать, что и делают. Чтобы не догадались, что им врут, что превратили в рабов, перекрыли выезд заграницу, доступ к альтернативной информации. Пока под руководством нынешней верхушки будут побеждать врагов, особенно внешних, политическая система останется прежней, а как только начнет проигрывать, не обязательно на поле боя (Афганистан), но и идеологически, экономически, произойдет смена, которая случится во время моей первой эпохи. Так что я хожу на все эти мероприятия, пропитанные враньем, рассчитанные на тех, кто живет эмоциями, а не умом, чуждые мне еще со школьных лет, но, набравшись опыта, сижу позади и помалкиваю.

От предложений записаться в лохи отбиваюсь. Новый комсорг полка сержант Раков подъехал ко мне с вопросом о принадлежности к комсомолу. Рассказал ему байку о неизвестном комсомольце сержанте Изюмове — неизвестно был ли я комсомольцем или нет — поэтому не хочу никого подставлять.

— Тогда тебе надо в партию Ленина-Сталина вступить, — предложил он, поскольку сам уже стал кандидатом, и выдал речевку: — В такой трудный для страны момент, когда враг на пороге нашей столицы, каждый настоящий советский человек обязан примкнуть к ее руководящей силе!

Такие идиоты не реагируют на логику, но хорошо ведутся на эмоциональные посылы, поэтому без всякой связи выдал ему один из таких, приписав известной исторической личности:

— Ничего, встретим и проводим немцев до их дома. Еще Наполеон сказал: «Когда вы решите, что победили русских, вдруг окажется, что они только начали воевать».

Комсорг Раков знал, кто такой Наполеон, поэтому взял эту фразу на вооружение — повторил на следующем собрании комсомольцев по случаю наших побед, не забыв упомянуть, что услышал ее от товарища Студента. Для него и таких, как он, деревенских парней ссылка на человека с неоконченным высшим образованием была весома. Так я стал еще и воином пропагандистского фронта.

16

Во второй половине дня нас отпускали в город, довольно таки цивильный, сказывалась близость к Москве. Много трех- и пятиэтажных домов со всеми удобствами, есть несколько промышленных предприятий, включая чулочную фабрику, которая, как у меня сложилось впечатление, являлась основным поставщиком невест для неженатых летчиков. Вернувшись из увольнения, почти каждый сообщал, что познакомился с «чулочницей». По нынешним маркам летчики — завидные женихи. Лейтенант получает в два раза больше, чем работяга, семейному сразу предоставляют бесплатное жилье, да и престиж высокий.

Вышел и я как-то прогуляться. Заглянул в магазины с пустыми полками. Сразу вспомнил последние годы развитого социализма. И тогда не было войны. На танцы я не ходил. В клубе фабрики шел фильм «Антон Иванович сердится», в котором хорошее старое боролось с хорошим новым и побеждали обе стороны. Я его видел в детстве. Даже тогда фильм показался мне надуманным. На стенде рядом с большой разноцветной афишей было приклеено маленькое, напечатанное на машинке объявление, что в клубе работает библиотека. На Полигоне была своя, но там только идеологически верная литература. Может, здесь попадется что-нибудь неформатное?

Это было небольшое помещение, разгороженном на две неравные части деревянным барьером высотой мне по пояс. В большей части стояли четыре стола и по четыре деревянных стула возле каждого. На стенах военные агитационные плакаты, незамысловатые и эмоциональные. В меньшей за пятым столом со стопками книг сидела миловидная улыбчивая девушка с завитыми светло-русыми волосами, голубыми глазами и подкрашенными губами, одетая в глухое темно-бордовое с желтыми и белыми горошинами платье с длинными рукавами и чем-то вроде галстука бело-желтого цвета. На вид ей лет восемнадцать. Позади девушки были полки с книгами и открытая дверь в соседнее помещение, книгохранилище, откуда исходил запах опавших листьев. Не знаю, где и как обзаводятся им старые книги.

Я поздоровался, спросил:

— Можно у вас почитать что-нибудь прямо здесь?

— Конечно, товарищ летчик! У нас есть читальный зал, — показала она на четыре стола. — Или запишись в библиотеку и возьми с собой. На одни руки разрешено выдавать не более трех книг на срок две недели, но тебе можно будет и дольше.

— Записываться не буду, потому что могу не вернуть книги, а не хотелось бы обижать такую красивую девушку, — сказал я.

Она прямо таки зарделась от счастья и молвила немного патетично:

— Не обидишь. Я всё понимаю: война.

Еще один комплимент — и придется жениться, что в мои планы не входило, поэтому сменил тему:

— Есть какая-нибудь научная литература по химии?

— По химии⁈ — удивилась она.

— Да. Я студент отделения неорганической химии Одесского университета, взявший академический отпуск до конца войны, — поставил в известность библиотекаря.

Эта информация сработала круче комплимента. Я превратился в принца сразу на двух белых конях, один краше другого.

— Сейчас я посмотрю в научном разделе, подожди, — произнесла она и упорхнула в книгохранилище.

В библиотеке было тепло, поэтому я расстегнул шинель, снял шапку и сел за ближний стол, где лежала толстая подшивка газет «Правда» за этот год. Рупор пропаганды ядрено вонял типографской краской. Такая же подшивка есть в нашем красном уголке, как называлась комната для коммунистических, комсомольских и любых других собраний — обязательный атрибут нынешних организаций, предприятий любого размера и вида деятельности. Отодвинул ее на другой край стола и накрыл шапкой.

— Вот, нашла! — радостно известила библиотекарь, возвращаясь из книгохранилища. — «Курс общей химии (неорганической)» Меншуткина Б. Н. тысяча девятьсот двадцать девятого года.

Книга писалась не один год, так что там вряд ли есть что-то интересное, появившееся за четыре года моего отсутствия, поэтому произнес с юношеским пренебрежением:

— Старье! Ладно, извини, что побеспокоил!

— Нет, что ты, у меня так мало читателей! — призналась она и предложила: — Заходи, когда будет возможность. Я поспрашиваю в других библиотеках города. Может, у них найдется что-нибудь новое по химии.

Ей так хотелось стать счастливой, завести своего летчика. Война повыбивает многих потенциальных женихов, на всех не будет хватать.

— Обязательно зайду, — пообещал я, зная, что такое не случится.

Зачем ломать ей жизнь⁈ Оставаться в СССР после войны я не собираюсь. Иначе дальше будет комната в коммунальной квартире, где придется общаться шепотом, чтобы соседи не подслушали, склоки на общей кухне, очереди в единственный туалет и женские трусы на радиаторе, как символ семейного счастья. Это не считая руководящей роли коммунистической партии, которая лучше тебя знает, что тебе надо, и за отказ от навязанного счастья оправляет в концлагерь. Если еще и дети появятся, сбежать будет практически невозможно. Одному бы выбраться.

17

Тринадцатого декабря вылетели на бомбежку десятью исправными самолетами. Через несколько минут три по очереди полетели в обратную сторону из-за технических неисправностей. Разбомбили с горизонтального полета колонну отступающей техники, попав под зенитный обстрел. Мне пришлось побывать под обстрелом дважды, потому что теперь являемся штатными «фотографами» полка. Строй держать не надо было, поэтому проскочили без пробоин.

На следующий день летали эскадрильями. В первой было шесть самолетов, в нашей пять, поэтому построились широким клином. Мой самолет был крайним на правом пеленге. Истребители не сопровождали нас. Сказали, что уже дежурят там. С высоты две с половиной тысячи метров сбросили ротативно-рассеивающие бомбы на длиннющую колонну отступающей пехоты. Солдаты бросилась врассыпную на заснеженные поля, которые словно бы покрылись темными плешинками. Многие там и остались лежать. Для этих бомб не требуется высокая точность, они накрывают большие площади, около пятисот квадратных метров каждая с такой высоты. Наши оружейники терпеть их не могут, потому что снаряжать надо вручную, а это уложить правильно в кассеты несколько десятков маленьких осколочных. Если вылет отменяли, приходилось разряжать.

Вернувшись на аэродром, подождали, когда самолеты снарядят по новой, и вылетели во второй раз. Сразу за линией фронта нас атаковала четверка «Хе-113». Наших истребителей там не оказалось, отбивались сами. Даже я пострелял, когда вражеский самолет выскочил перед моим носом. Вроде бы попал. Он ушел вниз вправо и больше не появлялся.

В третий раз слетали без происшествий, накрыв колону техники, которую минут за десять до этого атаковала первая эскадрилья. Они накрыли головные машины, поэтому на дороге образовалась пробка. Танки объехали ее, а пехота обошла по заснеженным полям. Автомобили не рискнули — и поплатились, попав под маленькие осколочные бомбы. Трудно сказать, сколько мы вывели из строя, потому что колонна и раньше стояла, а загорелись всего две бензовозки.

Пятнадцатого декабря два вылета двумя шестерками, потому что отремонтировали один самолет. Во время первого на подлете к цели нас атаковала пара «Ме-109». Напали на первое звено и сильно поковыряли два самолета. До аэродрома дотянули оба, но встали на ремонт. Второй вылет делали вчетвером строем «ромб».

Дальше четыре дня отдыха из-за плохой погоды. В последние два высылали по одному борту на разведку погоды. Самолеты возвращались обледеневшими. Слой на крыльях был с сантиметр толщиной. Из-за этого сильно падает скорость, приходится газовать, чтобы не свалиться, затрачивать намного больше топлива. Второму самолету даже пришлось сесть на вынужденную на московский аэродром для дозаправки.

Двадцатого декабря сразу после завтрака меня вызвал командир полка и предложил слетать на разведку погоды с шестью «сотками» в бомболюках.

— Может, тебе повезет, — предположил майор Бабанов и предупредил: — В облаках не задерживайся, обледенеешь.

Небо было затянуто низкими темно-серыми облаками с научным названием стратокумулюс (слоисто-кучевые). Состоят из мелких капель и снежинок. Толщина слоя почти два километра. Мы быстро проскочили их и на высоте три тысячи метров полетели в сторону Волоколамска.

Через сорок семь лет я буду там в сентябре, после поступления в институт, собирать картошку вместо колхозников. Так называемый трудовой семестр, который был обязательным во всех средних и высших учебных заведениях страны. В это время колхозники, чтобы не мешать нам, продавали в Москве на рынках выращенное на своих огородах и под видом его наворованное на колхозных полях. Одна из гримас социалистической экономики. Крестьяне отказывались горбатиться на полях за трудодни, которые, если выражаться мягко, очень скромно оплачивались натуральными продуктами, а не деньгами. Вместо них из городов присылали собирать урожай студентов-первокурсников, интеллигенцию (эти по большей части были балластом, хоть месяц в году работали) и даже рабочих. Подозреваю, что расходы на перемещение, содержание, кормление таких масс низко квалифицированных и абсолютно не заинтересованных в результате граждан обходилось намного дороже, чем заинтересовать рублем колхозников, но ведь социализм — это не про прибыльность и высокую производительность, это голубая мечта голубых пони.

В районе Волоколамска была такая же мерзкая погода, как и в Ногинске, о чем стрелок-радист Сагань сообщил в штаб, а я сделал разворот, чтобы пролететь на высоте четыреста метров вдоль дороги на Москву, найти какую-нибудь цель.

— На десять часов (впереди-слева) аэродром подскока, — доложил штурман Матюхин.

Точно. Шестерка «Ме-109» в белом, зимнем камуфляже сверху. Чуть не пропустил такую важную цель.

— Захожу на боевой с двухсот метров, — сообщаю я членам экипажа и снимаю перчатки.

На малой высоте больше шансов попасть точно, если штурман толковый, а лейтенант Матюхин уже набрался боевого опыта. Вдобавок стрелок-радист поработает из крупнокалиберного пулемета по неподвижным целям. На дистанции до трехсот метров УБ прошивает фюзеляж истребителя насквозь.

— Бросай! — кричит штурман, хотя слышу его прекрасно.

«Пешка» как бы подпрыгивает, освободившись от шестисот килограмм груза. Я захожу на разворот с набором высоты и командую:

— Сеня, фотографируй.

Он и сам знает, но мало ли, вдруг заглядится на результат нашей работы и забудет.

Четыре «мессера» горят, еще один лежит кверху голубым брюхом, напоминая упавшую на палубу летучую рыбу, а последний кажется неповрежденным. Наверное, по нему работает крупнокалиберный пулемет стрелка-радиста и по солдатам, поднятым по тревоге, которые бегут к двум зениткам, расположенным у противоположных краев аэродрома. Как догадываюсь, были уверены, что в такую погоду никто не прилетит.

Мы под углом пронзаем насквозь облака. Вверху пусто, солнечно и холодно. Я надеваю перчатки, потому что руки сразу начинают мерзнуть. Можно расслабиться. Скорость порожнем у нас не меньше, чем у немецких истребителей. Нас не догонишь. Больше напрягает обледенение, которым обзавелись в облаках, пока не критичное.

Двадцать минут полета — и мы опять дырявим стратокумулюс над восточной окраиной Москвы, корректируем курс, заходим на посадку. К нам спешат фотометристы, потому что стрелок-радист сообщил в штаб, что отбомбились удачно.

После проявки фотографий нас вызвал командир полка, поздравит с уничтожением шести самолетов противника, хотя по одному спорно. Майор Бабанов ведь тоже заинтересован, чтобы наколотили как можно больше.

— Будете представлены к награде, — обещает он.

Как шутят летчики, три обещания — одна медаль.

18

Три дня бездельничали из-за плохой погоды, а на четвертый вылетели всем полком — четырьмя полными звеньями. Ремонтники постарались, починили за девять дней два самолета. Ведет командир полка вместе с главным штурманом. Задание особой важности — разнести к чертовой матери железнодорожную станцию Можайск вместе с эшелонами, из которых выгружается подкрепление. Все загружены сверх нормы. Моя «Пешка» тащит, кряхтя, на подвесках четыре ФАБ-250. Лететь всего сто шестьдесят километров, потерпит.

Перед целью снижаемся с двух тысяч семисот метров до тысячи двести, несмотря на то, что работает не меньше восьми зениток. Впереди все небо в разрывах, напоминающих клочки серой ваты, которая быстро растворяется. Я строго следую за ведущим, ни сантиметра в сторону. Если главный штурман полка ошибется, виноватыми станут те, кто не последовал его примеру. Время на боевом курсе — около одной минуты, но она кажется продолжительностью в десять. Впереди и чуть правее взрывается снаряд, и осколки стучат по фюзеляжу, крыльям. Один застревает в плексигласе, и от него разбегаются тонкие трещинки во все стороны, напоминая лапки паука.

Внизу на путях стоят три эшелона: на первом пути с танками, на втором — грузовые вагоны, на третьем — черные цистерны. Я замечаю, как к ним устремляется крупные темные бомбы с самолета командира полка. Жду, когда отбомбится мой ведущий, нажимаю на кнопку сброса. «Пе-2» выдыхает облегченно и попрыгивает на несколько метров. Разворачиваемся, набирая высоту, летим домой. Железнодорожная станция в огне и дыму. Отгрузили на нее мы знатно. Я выпадаю из строя, чтобы сделать качественные фотографии. Это не обязательно, однако никто возражать не будет. Чем четче снимки, тем больше насчитают нам пораженных целей и щедрее наградят, У бомбардировщиков редко отмечают отдельный самолет или задание, разве что поражение очень важной цели. Обычно раздача идет за суммарный результат, согласно вкладу каждого — количеству боевых вылетов. Попетляв между разрывами зениток и проведя фотосессию, догоняю свое звено, занимаю место на правом пеленге.

Все двенадцать самолетов благополучно садятся на аэродром Полигона. К моему подбегают фотометристы, чтобы забрать отснятое. Я сообщаю механику о разбитом лобовом плексигласе и советую внимательно осмотреть правое крыло и фюзеляж с той стороны.

— Черт, а их нет совсем на складе! Привезут, кто знает когда, — жалуется он.

— Значит, буду летать некрасивым, — шучу я.

Время обеденное, поэтому сразу иду в столовую. Командир полка летал вместе с нами, докладывать не надо. Пока поедим, перекурим, поболтаем, будут готовы фотографии. Тогда и соберемся в штабе, узнаем, как отработали.

На столах перед каждым местом летчика стоит стакан со ста граммами трехзвездочного коньяка, отдающего бензином. Наверное, дагестанский. Там все делают из нефти. На обед щи из кислой капусты, перловая каша, которую называют шрапнелью, перемешанная со свиной тушенкой, и незаменимый компот из сухофруктов. Если бы мне кто-то сказал полгода назад, что буду уплетать за обе щеки жиденькие щи и перловку, я бы долго смеялся.

Сирена воздушной тревоги завыла, когда я догребал последние «шрапнелины». Женщины мигом умчались в бомбоубежище, которое вырыто рядом. Летчики держали фасон — бежали трусцой. Я остался за столом, неторопливо выпив компот и доев оставшийся ржаной хлеб. Пшеничный в последнее время давали редко и был с разными примесями. У меня выработалась уверенность, что на суше ничего серьезного не случится, так что и суетиться нет смысла.

Зарявкали наши восьмидесятипятимиллиметровые зенитные пушки, застрочили счетверенные зенитные пулеметы «максим» с круговым прицелом. Где-то в районе стоянки самолетов прогромыхала целая россыпь небольших авиабомб. Не успел я добить компот, как стало тихо.

Моя живучая, заговоренная, как считали соратники, «Пешка» горела, завалившись на сломанное правое крыло и сильно дымя. Топлива в ней оставалось много. Рожденный летать уязвим на земле. Может, попали по ней потому, что я не поленился и забрал с собой сагайдак. Обычно оставляю в кабине, если знаю, что будет еще один вылет, а в этот раз чисто механически прихватил с собой. Что ж, самолет отработал двадцать один боевой вылет без сложных ремонтов. По меркам военного времени был старичком. Подъехала пожарная машина и начала тушить ее и соседнюю «трешку». Вторая поливала штурмовик «Ил-2», стоявший в ремонте уже с неделю. Его поэтому и переместили поближе к мастерским и заодно к бомбардировщикам.

Теперь я безлошадный. Может быть, ранят какого-нибудь пилота, подменю, но, кроме меня, таких еще несколько человек. Теперь все наряды мои, причем, как сержант, буду всего лишь помощником дежурного офицера. Меня это напрягает, потому что придется подчиняться сопляку, возомнившему себя опытным воякой.

19

На аэродроме Полигон вместе с нами базировался Пятьсот третий штурмовой авиационный полк (ШАП). Командовал им тридцатидвухлетний подполковник Пивенштейн Борис Абрамович, одесский худощавый ашкенази с узким саркастичным лицом Мефистофеля, по крайней мере, как я представлял себе этого мифического персонажа. По службе мы не пересекались, слишком разные должности. Я старался держаться от него подальше. Всё-таки реалии нынешней Одессы я знал слабо. Запросто мог проколоться на какой-нибудь ерунде. Как бы между прочим поспрашивал о нем у сослуживцев, мол, хотел бы послужить на штурмовике. К моему желанию относились неодобрительно. Приличным считалось перейти в истребители. Постепенно я выведал, что подполковник Пивенштейн выдает себя за сына грузчика с Арбузной гавани, умершего от туберкулеза. Чахлый ашкенази-грузчик — ха-ха три раза! Зато я помнил тщедушного студента с такой же фамилией, который учился на отделении химии на два курса старше. Мы после окончания университета пересекались на заводе «Одесский целлулоид». Он приезжал с отцом заключить сделку на покупку серной кислоты для небольшого заводика в Куяльнике по производству красок для тканей. В тысяча девятьсот двадцать седьмом году Борис Пивенштейн уехал из Одессы, где, как предполагаю, многие помнили непролетарское прошлое его родителей, поступив в Ленинградскую военно-теоретическую школу ВВС, а потом закончил Качинскую военную авиашколу. Поучаствовал в операции по спасению «челюскинцев». Командир летного отряда Каманин сломал левое шасси при посадке в Ванкареме, забрал самолет Пивенштейна и полетел дальше. В итоге первый стал Героем Советского Союза, депутатом Верховного совета и командующим ВВС Среднеазиатского военного округа, а второй получил орден «Красной звезды», полк под командование и квартиру в Доме на набережной. Меня предупредили, что фамилию Каманин лучше не произносить в присутствии Пивенштейна.

Отношения между летчиками проще, чем в сухопутных или военно-морских войсках. Одна из причин — будучи сержантом, я отдавал приказы лейтенанту-штурману. Эта традиция работала между сопредельными званиями, должностями: старший рядовой состав — младший офицерский, а последний — со старшим офицерским составом. Пока я был сержантом, набиваться в приятели к командиру другого полка было неэтично. Однако двадцать шестого декабря майор Бабанов на утреннем построении зачитал приказ о присвоении воинского звания младший лейтенант всем летчикам-сержантам полка, совершившим более десяти боевых вылетов, и о предстоящем перебазировании на аэродром Мясново на окраине Тулы. Я решил, что пора пошевелить ластами.

День был нелетный. Подполковник Пивенштейн пришел на стоянку, на которой были четыре исправных самолета и один в ремонте, возле которого ковырялись механик и моторист, что-то спросил у них. Наверное, когда будет готов к вылету? Не знаю, что ему ответили, но махнул рукой и пошел к вышке.

Тут на его пути и нарисовался я с улыбкой и южным говором:

— Товарищ подполковник, имею задать вопрос: вам опытный летчик не нужен?

— Таки да, особенно, если с Одессы! — весело ответил он. — Где жил?

— На Канатной, — ответил я.

— А я на Госпитальной жил, напротив Еврейской больницы, — сообщил он.

— Это лучше, чем лежать напротив своего дома, — пошутил я.

Он улыбнулся и сказал:

— Сейчас спешу. После ужина приходи ко мне, поговорим за Одессу и заодно за твою службу.

Подполковник Пивенштейн обитал в небольшой отдельной комнате в двухэтажном каменном доме для старшего комсостава. Односпальная железная кровать и тумбочка рядом с ней у левой стены, посередине прямоугольный стол, накрытый темно-красной скатертью с двумя так и не выстиранными чернильными пятнами, три стула с мягкими сиденьями и у правой — шкаф с большим овальным зеркалом. На белой стене у окна висела черная бумажная тарелка диаметром тридцать три сантиметра — репродуктор радиоточки, из которой лилась песня «Два сокола»: «Первый сокол — Ленин, второй сокол — Сталин…». Почти у всех радио бухтит с шести утра, когда оно начинает с боя кремлевский курантов и «Интернационала» и до полуночи, когда заканчивает ими же. Подозреваю, что это звуковая завеса от соседей.

Хозяин выставил два граненых стакана, бутылку армянского пятизвездочного коньяка, открытую обычным ножом банку говяжьей тушенки и два куска ржаного хлеба:

— Чем богаты!

Мы перешли на «ты», дернули грамм по семьдесят, закусили.

— Шо тебе не нравится в бомбардировочном полку? — полюбопытствовал Боря Пивенштейн.

— Если бы у меня была задача дожить до конца войны, то это было бы прекрасное место службы. У нас потери раза в три меньше, чем на штурмовиках. В основном теряем самолеты, а не летчиков. «Пешки» крепкие и защищены хорошо, их труднее сбить, чем «Ил-2», несмотря на то, что он бронированный. Но у меня другая задача: отомстить за маму. Да и куража не хватает, и наград, и званий. У вас с этим получше. Слышал, что за десять боевых вылетов дают Героя Советского Союза, — ответил я.

— Да, мои погибают и растут быстрее, не поспоришь, — согласился он. — А на счет Героя за десять вылетов — это уже поменяли. Теперь надо тридцать дневных или двадцать ночных. Из моих пока никто не дожил до двадцати любых.

Мы выпили еще, вспомнили Одессу. Я рассказал байку, что являюсь сыном рыбака, утонувшего, когда мне было три года, и швеи; что учился на химика в университете; что во время эвакуации чудом выжил один со всего корабля, меня нашли в отключке на берегу возле Качи… После чего старался больше слушать и меньше говорить, чтобы не проколоться. Это не помогло.

Дернув по третьей, подполковник сделал вывод:

— Слишком ты культурный для сына швеи.

— Так и ты не тянешь на сына портового грузчика. Мама мне рассказывала, что перед самой революцией работала на химическом заводе в Куяльнике… — заметив, как напрягся собеседник (значит, я не ошибся!), сменил тему: — Ладно, проехали. Моим словам все равно веры нет. Я контуженный. В истории болезни написано, что у меня провалы в памяти и могу путать реальность с вымыслом, с прочитанным в книгах или увиденным в фильмах.

Военного врача второго ранга Сидельникова так легко было провести.

— Хорошая у тебя история болезни! — как бы в шутку произнес Боря Пивенштейн.

— И тебе советую обзавестись такой. Избавляет от многих проблем, — на полном серьезе посоветовал я, после чего попросил: — Мне от тебя надо только одно: помоги перевестись в штурмовики, можно в другой полк.

Мне пришло в голову, что можно переместиться, приводнившись на самолете, как случилось в предыдущую эпоху. На «Пе-2» со мной будут еще два члена экипажа. Они неправильно поймут, если я посажу на море исправный самолет. К тому же, их присутствие может сломать схему, ничего не произойдет. «Ил-2» сейчас одноместные. До стрелка-радиста еще не додумались.

— Хорошо, попробую, но, сам понимаешь, от меня мало что зависит, — пообещал он, разлил остатки коньяка по стаканам, увидел, что маловато для такого разговора, и достал из шкафа вторую бутылку.

20

Я сидел на аэродроме из-за отсутствия самолета, а остальные из-за погоды. На Новый год нам выдали по двести грамм коньяка. Неслыханная щедрость. Большая часть летчиков и технического состава отправились в клуб чулочной фабрики. Там были танцы заполночь по случаю однодневной отмены комендантского часа.

Третьего января утром два наших самолеты перелетели на аэродром Мясново. Один собрался слетать оттуда на разведку с бомбометанием во второй половине дня. Начали прогревать двигатели, и левый вдруг полыхнул. Самолет успели оттянуть на край летного поля, где бомбы взорвались, уничтожив его.

Пятого января в пригород Тулы перебрался весь полк. Часть технического персонала летела в бомболюках «пешек». «Безлошадных» летчиков перевезли на грузовом «Пс-84». Это была советская версия американского «дуглас-дс-3», лицензию на который купили еще до войны. Экипаж — два пилота, бортинженер и радист. Вдоль бортов были откидные дюралевые лавки, на которых и сидели двадцать шесть пассажиров. В проходе лежал наш багаж и ящики и мешки со штабными документами. Во время полета они перемещались по салону, иногда больно ударяя по ногам.

Разместили нас возле летного поля в трехэтажном общежитии бывшего фабрично-заводского ученичества, которое готовило специалистов для расположенного неподалеку железнодорожного вокзала и депо. Жили по двенадцать человек в комнате, младшие офицеры и сержанты вперемешку. На этот раз я выбрал койку возле двери, дальнюю от окна. Впрочем, в общежитии было паровое отопление, и кочегары трудились добросовестно. Столовая располагалась на первом этаже, штаб и старшие офицеры — в небольшом двухэтажном здании, в котором раньше были учебные мастерские. Летное поле слабо оборудованное, взлетная полоса грунтовая. В морозы это не имело значения. Разве что нам часто приходилось вручную расчищать от снега лопатами с совками из фанеры и взлетку, и стоянки, и подходы к ним и между зданиями. Я стал профессионалом в этом деле.

Восьмого января установилась хорошая погода, и после долгого перерыва шесть «Пе-3» полетели на бомбежку. Вернулось пять. Один побитый не дотянул, сел на аэродром под Калугой. На следующий день совершили девятнадцать боевых вылетов. Был сбит и упал на вражеской территории экипаж младшего лейтенанта Джагаева. Потом день отдыха. За ним семь боевых вылетов.

Двенадцатого января потеряли сразу два самолета. Звено капитана Костюченко попала под дружеский огонь зениток, которые приняли «Пешки» за «Дорнье-215». Командир с обоими заглохшими двигателями сел на «брюхо», а младший лейтенант Раков при заходе на посадку задел электрические провода и рухнул. Летчик погиб, тяжело раненого штурмана отвезли в госпиталь. В строю осталось восемь самолетов и три в ремонте. Тринадцатое числе тоже оправдало свою темную карму: у одного самолета заглохли двигатели, сел в поле, сломав правую «ногу» и левый винт, второй сильно побили зенитки, а в ремонтировавшийся на аэродроме под Калугой попала бомба.

Четырнадцатого отдыхали, благодаря мерзкой погоде. Пятнадцатого дважды, утром и после обеда, попытались слетать на бомбежку, но оба раза возвращались из-за плохой видимости, только один самолет добрался до цели и якобы поразил два танка, но фотоподтверждения не было, так что, можно сказать, старался впустую. Шестнадцатого десять боевых вылетов на бомбежку вражеского аэродрома и потеря двух своих самолетов — младших лейтенантов Легкова и Сычева. Семнадцатого совершили по одному вылету все три исправных «Пешки», одна повреждена зенитным огнем. Восемнадцатого оба оставшиеся в строю самолета слетали по два раза. Вечером командир полка зачитал приказ о перебазировке на аэродром Корекозево в Калужской области.

Три дня мы ждали погоды. На четвертый получили приказ Пятьсот одиннадцатому полку в составе одиннадцати экипажей выбыть в запас на аэродром Кубинка. Материальную часть передать в Пятьдесят четвертый полк пикирующих бомбардировщиков. Младшему лейтенанту Изюмову проследовать в Куйбышев на Завод номер один для продолжения службы в Пятьсот третьем штурмовом авиационном полку. Сослуживцы попрощались со мной, как со смертником.

21

До Куйбышева, как сейчас называют Самару, я летел на пассажирском «Пс-84». У этой модификации в салоне четырнадцать одноместных пассажирских регулируемых сидений, по семь вдоль каждого борта. В кормовой части гардеробная и туалет с унитазом и умывальником. Отопление, вентиляция и даже официантка — невыразительная девушка Катя, лет девятнадцати, с коротко подстриженными, светло-русыми волосами, одетая в синюю форму — пилотка, гимнастерка с петлицами рядового и юбка немного ниже колена. Кроме меня, все остальные пассажиры были штатскими с толстыми кожаными портфелями, которые не выпускали из рук, хотя куда с ним сбежишь с самолета⁈ Куйбышев сейчас — запасная столица СССР. Как догадываюсь, везут приказы или доклады эвакуированным туда начальникам. Для Кати они существуют постольку-поскольку. Все внимание мне — боевому летчику, совершившему двадцать один вылет и уничтожившему бесчисленное множество врагов, типа советский вариант Аники-воина, как меня представил батальонный комиссар Дроздов, который помог попасть на этот самолет. У него везде знакомые, друзья-приятели, связи, как у матерого советского снабженца.

Через три с половиной часа мы приземлились в Куйбышеве на аэродроме авиационного завода. На этом месте до войны начали строить новый, но прошлой осенью эвакуировали сюда действующие из Москвы (номер один) и Воронежа (номер восемнадцать). Взлетная полоса бетонная, хорошо расчищенная от снега. Несмотря на мороз, строят дополнительные здания, наверное, ангары или склады. Завод тоже расширяется, возводят новые цеха. Занимает довольно таки большую площадь. Побывать в цехах не довелось. Вход по пропускам, причем в каждый свой.

Поселили меня в трехэтажном здании в восьмиместной комнате, заполненной наполовину. Моими соседями были сержанты, выпускники Сталинградской военно-авиационной школы пилотов имени Сталинградского краснознаменного пролетариата. Во время учебы летали на «У-2» и «УТ-2». Мечтали стать истребителями, как предыдущий выпуск. Узнав, что я служил на бомбардировщиках, потеряли ко мне интерес.

Доложив подполковнику Пивенштейну о прибытии, поблагодарил за перевод и добавил:

— Я твой должник.

— Тока не надо эти жесты! — шутливо взмолился он. — Как говорил мой отец, должник придет на твои похороны первым, а ты на его — последним.

— Со мной не сработает, потому что на мои никто не придет, — как бы в шутку сказал я.

— Давай не будем о грустном, — предложил он и поменял тему разговора: — Позавчера мой полк начал получать самолеты. Делают по два в сутки. Нам выделят двадцать: две эскадрильи по девять и два для меня и зама. На них вместо пушек ШКАС-20 новые Волкова-Ярцева калибром двадцать три миллиметра (ВЯ-23), пробивающие с четырехсот метров двадцатипятимиллиметровую броню. Подкосы шасси сделали из сварных труб, а то клепаные постоянно ломались. Защитили бронеплитами голову летчика, мотор сверху и задний бензобак, который увеличили на семьдесят литров. Добавили второй бомбосбрасыватель ЭСБР-ЗП, чтобы сразу запускать реактивные снаряды и сбрасывать бомбы. Прицел ПСБ-16 после приемки сними. На высоте более двухсот пятидесяти метров он врет безбожно, а ниже некогда прицеливаться. Зато при жесткой посадке врезаешься в него мордой, были смертельные случаи. Сразу привыкай пользоваться разметкой на стекле и носу, где белые линии на пятьдесят, сто, двести и триста метров высоты.

— Освою, — пообещал я. — Здесь же будут учебные полеты, стрельбы, бомбометания?

— Учебные взлет-посадку обещали, потому что много неопытных летчиков, а вот на счет стрельб и бомбометания — как получится. Командир авиагруппы звонил. Мы вчера были нужны под Ржевом, — рассказал подполковник Пивенштейн.

Еще пахнущий краской самолет я получил, как опытный пилот, через день. Это был одномоторный одноместный моноплан с низкорасположенным крылом, убирающимся шасси и неубирающимся хвостовым колесом. Шасси прятались не полностью, поэтому садиться на «брюхо» было мягче. В бронированной части корпуса располагались двигатель, кабина пилота и топливные баки. Хвостовая часть из дюраля, дерева и фанеры. Крыло дюралевое. Двигатель двенадцатицилиндровый с жидкостным охлаждением мощностью тысяча пятьсот пятьдесят лошадиных сил развивает скорость до четырехсот тридцати километров в час, на боевом курсе триста шестьдесят, крейсерская двести семьдесят. Дальность полета до шестисот пятидесяти километров. Вооружен парой пушек ВЯ-23 и пулеметов ШКАС-7,62, четырьмя реактивными снарядами РС-132 или восемью РС-82 на держателях под крылом и берет от четырехсот (норма) до шестисот килограмм бомб, которые располагаются на подвесках внутри центроплана, по две в двух бомбоотсеках, каждая весом до ста килограмм, или мелкие в четырех контейнерах, или навалом, и на двух наружных весом до двухсот пятидесяти каждая. Грозная машина. Наши назовут «Ил-2» летающим танком, немцы — чумой (черной смертью).

— Какой номер выберешь? — спросил меня техник полка, медлительный мужик в новой спецовке, испачканной так, будто протирал ею грязный двигатель. — Свободны, начиная с девятого.

— Тринадцатый не занят? — задал я встречный вопрос.

— Он всегда свободен! — усмехнувшись, сообщил техник.

— Возьму, не глядя! — в тон ему, сказал я.

Залез в самолет, наладил сиденье под себя, пощелкал тумблера, потрогал рукоятки, штурвал. Вскоре подъехала машина для запуска двигателя. Погрел его, подкатился к взлетной полосе. Рация в кабине есть, но нет шлемофонов. Да и трещит она так, что ни черта не поймешь. Поэтому связь по старинке, как в Первую мировую войну. На вышке подняли белый флаг «Ехай!», как шутили летчики. Даже порожнем, самолет неохотно отрывался от земли. Высоту набирал медленно, как бы тужась. Поднявшись над плотными облаками до двух с половиной тысяч метров, чтобы не попасть под трибунал, отработал «воздушную кату». Тяжелая машина, хуже «Пешки», шибко не повертишься.

Через шесть дней совершили групповой полет на бомбежку и стрельбы. Я отправился на аэродром рано утром, присоединившись к рабочим, которые шли на дневную смену. Большую их часть составляли женщины и подростки. Как мне рассказали, многие бросили учебу в школе, потому что паек у работающего в два раза больше, чем у учащегося. То, что на работе и сил теряешь раза в два, а то и в три больше, во внимание не принималось. С полным желудком одолеешь любые трудности. На летчиков пацаны смотрели с уважением и завистью, уступали нам дорогу. Мы для них боги, на короткое время спустившиеся на землю.

Полигон был рядом, на всё про всё ушло около часа, включая ожидание, когда взлетят все, и посадку с паузами на случай, если кто-то скапотирует на взлетной полосе или подломит «ногу». В этом плане «Горбатые», как называют «Ил-2», не такие капризные, как «Пешки», но в «умелых» руках способны на многое. К моему огорчению, с дистанции шестьсот метров, как положено по инструкции, отстрелял ракеты в молоко, в горизонтальном полете с высоты триста метров отбомбил немного лучше, сказалась практика, и из пушки и пулеметов отработал хорошо. У новичков по всем трем пунктам было очень плохо. Зато все взлетели и сели без происшествий.

После полета командир полка собрал всех и объявил, что завтра утром, если будет хорошая погода, полетим всем полком в Калинин (Тверь) для участия в боевых действиях. Расстояние почти тысяча километров, поэтому в Муроме сядем на дозаправку. На картах отметили запасные аэродромы. У предыдущих версий «Ил-2» в кормовом топливном баке, куда из других двух попадало самотеком и качалось насосом к двигателю, оставалось, несмотря на закачку нейтрального газа, до пятидесяти литров, из-за чего самолеты совершали вынужденную посадку.

22

До Калинина долетели все самолеты полка, но в строю осталось девятнадцать. Один подломил левую «ногу» во время посадки. То ли пилот, то ли «Ил-2» испугался того, что ждало здесь. Летчик был неопытным выпускником, отделался строгим выговором и легким испугом. Поселили нас в землянке с буржуйкой у входа и сплошными двухъярусными деревянными нарами у левой и правой стен, обшитых досками. Матрацы и подушки были набиты сеном, которое первое время хранило летние запахи. Под потолком две «катюши» — сплющенные сверху гильзы с фитилем, заполненные бензином с солью, чтобы горели не быстро. Их не тушили ни днем, ни ночью, чтобы летчики не плутали, не будили соседей. К ночи буржуйку сильно протапливали, и из-за духоты трудно было заснуть, а под утро замерзали. Рукомойники на открытом воздухе прибиты к столбам под деревянным навесом. В них утром заливали горячую воду, чтобы растаял лед, образовавшийся за ночь. Для этого на буржуйке или рядом всегда стояла кастрюля с тающим снегом.

Я по утрам брился, чем вгонял в тоску сослуживцев. Эта примета прижилась со времен Первой мировой войны. Затем шли в деревянный барак, в котором были кухня и столовая. Ели за четырьмя длинными деревянными столами, сидя на деревянных лавках: за одним старшие офицеры и командиры эскадрилий, за вторым — летчики, за третьим — технический состав, за четвертым — неполный взвод охраны и обеспечения. Затем шли в соседний деревянный дом поменьше, где был штаб полка и за черной шторой кровати старших офицеров.

Подполковник Пивенштейн сообщил прогноз погоды (благоприятный) и раздал боевые задания. По приказу сверху штурмовики отправляют небольшими группами. Считается, что так будет меньше потерь. Моим звеном командует лейтенант Горбулько по имени Яша — двадцатисемилетний самоуверенный недомерок-недоучка, сбежавший из деревни, круглолицый, с усами а-ля Буденный, для которого самым страшным было недостаточно уважительное отношение к его особе. Видать, поэтому в таком возрасте все еще лейтенант, несмотря на то, что недавно стал парторгом эскадрильи после гибели предыдущего. Мы должны втроем разбомбить понтонный мост через Волгу южнее Ржева.

— Возьмете по две ФАБ-250. Командир звена и сержант Юдаков бомбят, а младший лейтенант Изюмов работает по батарее из четырех зениток «Флак-36», по две на каждом берегу севернее моста, а потом меняетесь или бьете по другим целям. Если задание не будет выполнено, полетите еще раз, — проинструктировал нас командир полка.

Я захожу в землянку, достаю из-под нар сагайдак, направляюсь к своему самолету. Оружейники крепят к внешней подвеске двухсотпятидесятикилограмовую бомбу. Обхожу самолет, проверяю, сняты ли струбцины с элеронов, подкачаны ли «дутики», как называют колеса. Ритуал требует пнуть какое-нибудь из них, а потом обоссать. Я не делаю ни то, ни другое. Лень и не хочется. После того, как подвешивают вторую бомбу, расписываюсь, что принял исправный и вооруженный самолет, беру парашют у тридцативосьмилетнего механика-ефрейтора Череватого Семена Аникеевича, неказистого на вид, но очень рукастого. Жду, когда то же самое сделает командир звена. К нему не проявили должного уважения — привезли бомбы чуть позже, чем подчиненным. Лейтенант Горбулько ругает оружейников матерно, которые что-то бормочут, отходя от него. Наверное, желают счастливого полета. Как и положено дураку, командир звена очень удачлив.

Он идет ко мне и сердито спрашивает, кивнув на сагайдак:

— Это что такое⁈

— Талисман, — отвечаю я.

— Убрать! — строго приказывает он.

— Это талисман, бережет в полетах, — спокойно повторяю я.

— Советскому человеку не нужны талисманы! — разражено утверждает лейтенант Горбулько. — Механик, забери у него эту фигню! Или оба будете наказаны за невыполнение боевого приказа!

И ведь отдаст под трибунал из-за такой ерунды через голову командира полка. Настрочит донос, добавит от себя что-нибудь замеченное у меня пролетарски неверное — и окажусь в штрафной эскадрилье, откуда редко кто возвращается. Горбулько коммунист, парторг, ему поверят.

Я отдаю Аникеичу сагайдак и, чтобы не сорваться и не сказать лишнее командиру звена, взбираюсь на крыло самолета, занимаю место в кабине, пристегиваюсь плечевыми и поясным ремнями. Быстрым осмотром убеждаюсь, что приборы никуда не делись за ночь, кроме снятого ранее прицела ПСБ-16, который пылится на складе в компании других. Включаю аккумулятор. Зажглись две лампочка, сигнализирующие, что на внешних подвесках по бомбе. Кручу пластиковый лимб пока не включенного, электрического бомбосбрасывателя, выставляя в положение на два авиационных средства поражения в залпе, чтобы сразу ушли обе бомбы. Обычно это делают на боевом курсе, но там будет слишком много других мыслей в голове. Размещаю на правом бедре самодельный дюралевый планшет с чистым листом бумаги. Жду, засунув руки в перчатках подмышки. В кабине холодно.

В небе появляется зеленая ракета. Снимаю перчатки, запускаю сжатым воздухом двигатель, прогреваю. В кабину идет тепло от него. Греется движок очень сильно, поэтому охлаждается маслом и водой. Масляный радиатор немного выступает под фюзеляжем. Как мне сказали, именно по нему и бьют немецкие истребители в первую очередь. Если попадают, двигатель начинает перегреваться и заклинивает или вспыхивает. Увидев, что командир звена начал движение, записываю время карандашом, который висит справа на веревке. Жду, когда сержант Юдаков, которому еще нет девятнадцати, проследует за самолетом лейтенанта Горбулько. В небе он займет место на левом пеленге. У пацана приказ следовать строго за ведущим и делать, как он. Я закрываю фонарь, начинаю движение. Взлетев, занимаю место на правом пеленге.

Ложимся на курс, проложенный перед вылетом, начинаем набирать высоту тысяча четыреста метров, под верхнюю кромку облаков. По приказу наимудрейших командиров штурмовики должны летать на высоте до трехсот метров, чтобы не заметили истребители противника, делая горку перед атакой, но с такой трудно будет найти цель. Район полета мы пока не знаем. Да и под облаками на нас невозможно напасть сверху сзади.

Летим почти двадцать минут. По пути стараюсь запомнить ориентиры. С первого раза вряд ли получится, но через несколько дней, если не собьют, буду летать, не глядя на компас, который привирает отменно. Ведущий покачивает крыльями, приказывая перестроиться, и начинает плавное пикирование. Сержант Юдаков перестраивается за ведущим, а я ухожу вниз вправо.

Впереди темный понтонный мост через покрытую льдом, покрошенным возле него, реку Волгу, неширокую в этом месте. Справа от него четыре позиции — две на ближнем берегу, две на дальнем — зенитных пушек «Флак-36» без бронещита и с задранным вверх стволом. Они на металлических повозках, легко буксируются. Расчет семь человек. Калибр тридцать семь миллиметров. В обойме шесть снарядов. Зенитчики заметили подлетающих штурмовиков, начали работать по паре, идущей на бомбежку.

Штурвал на «Ил-2» то ли в виде угловатого овала, то ли закругленного пятиугольника. Посередине две кнопки: верхняя — гашетка пушек, нижняя — пулеметов. Кладу большой палец левой на первую, правой — на вторую. Даю короткую очередь, подправляю курс, опять стреляю из пулеметов и, заметив, что идут в цель, давлю на обе гашетки. Пули и снаряды втыкаются в ближнюю зенитную батарею, кого-то убив или ранив, остальных разогнав. Беру чуть вправо и поражаю второе орудие на противоположном берегу. Слишком низко и быстро лечу, по всем сразу не успеваю отработать за один заход. Вывожу самолет из пикирования на высоте метров сто, делаю разворот с набором высоты, собираясь атаковать другие две зенитки, и замечаю, что все четыре бомбы моих соратников легли левее моста, сильно поломав лед. Как мне хочется думать, ведущий очканул, дернулся от разрывов снарядов влево и промазал, а ведомый сделал, как он.

Я доворачиваю и на высоте метров сто захожу в атаку на понтонный мост. Как шутят летчики-штурмовики, целюсь по прицелу КС-42 (Кирзовый Сапог, а номер меняется каждый год) или Л-42 (Лапоть образца сорок второго года). Выбираю ориентир — грузовик, приближающийся к середине моста, привожу в створ с белой выгнутой линией с отметкой «сто» (высота полета), нанесенной на носу самолета, и, продолжая стрелять из пулемета, сбрасываю сразу обе бомбы и запускаю все реактивные снаряды, которые, как бы разматывая дымовой след, уносятся к мосту. Только один врезается в цель, не нанеся особого вреда. Самолет подскакивает, как погруженный в воду, а затем отпущенный мячик. Начинаю набирать высоту — и тут позади как бабахнуло!

Тряхнуло так, что ремни чуть не разорвали мое тело и ударился головой обо что-то. Если бы прицел ПСБ-16 был на месте, снес бы его или наоборот. Последнее, что успел заметить — самолет переворачивался через нос, как при капотировании. Очнулся, вроде бы, сразу, но увидел, что нахожусь всего в нескольких метрах от земли и лечу очень медленно, словно собираюсь сесть на лесную дорогу между едущими грузовиками. Трехлопастный пропеллер вертелся, а шум двигателя не был слышен. Я подумал, что крутятся по инерции, потянул штурвал на себя, газанул. «Ил-2» как бы подумал-подумал, а потом решил не падать на землю, лениво начал набирать высоту и скорость. Поднявшись на деревьями, немного выше впереди слева увидел дымящийся штурмовик, который добивали у земли два «мессера». Помочь ему не успею, поэтому повернул вправо, заметив на реке темное пятно открытой воды в том месте, где раньше была понтонная переправа, и горевшую на дальнем берегу технику. Я полетел навстречу солнцу. выглянувшему из облаков, над верхушками зеленых сосен и елок. Сверху мой «Ил-2» защитного цвета с нанесенными раствором извести, шероховатыми, белыми пятнами. Есть шанс, что ускользну от вражеских истребителей. Мне сейчас не до воздушного боя: голова потрескивает, как переспелый арбуз при сжатии, и подташнивает. Что-то мне в эту эпоху везет на контузии.

Через три минуты повернул влево, на восток, убедился, что в небе выше нет «Ме-109», поднялся до двухсот метров. Полет над верхушками деревьев требует слишком много внимания. Еще минут черед десять, когда уже точно был над нашей территорией, поднялся под облака, чтобы определить, где нахожусь. Город Калинин большой, виден издалека. Высматривал его впереди, но оказался сильно влево. Наш аэродром возле западной окраины, куда и направился.

Меня явно не ждали, судя по тому, как заспешили к самолету, катящемуся к своему месту на стоянке. Остановившись, я расстегнул замок на груди, освободился от ремней, открыл фонарь, попробовал встать резко — и рухнул на сиденье, потому что закружилась голова. Вторая попытка была осторожной. На крыло залез Аникеич, помог мне выбраться из кабины.

— Ранен? — спросил он.

Я скорее догадался, чем услышал, ответил:

— Контужен. Говори громче, плохо слышу.

Оружейник Баштырев Дима, девятнадцати лет, бывший слесарь, призванный в августе, принял меня внизу, поддержал, потому что покачивало, прокричал подошедшему командиру полка, который что-то спросил:

— Он контужен, говорите громче.

Я, держась за плечи оружейника и механика, доложил:

— Товарищ подполковник, задание выполнено, понтонная переправа уничтожена. Одного из наших сбили «мессеры». Кого именно, не разглядел.

— Юдакова! — прокричал командир полка. — Горбулько доложил, что тебя сбили зенитки!

— Нет, я угадал бомбой в грузовик, который ехал по мосту, а в нем, видать, были боеприпасы. Меня и кувыркнуло, очнулся возле земли, — сообщил я.

Приврал, наверное. Скорее всего, меня догнала взрывная волна сброшенных мною бомб, потому что летел слишком низко, но кто признается, что поступил, как тупой лошара⁈

— Мост же был взорван Горбулько⁈ — удивился он.

— Нет, они промазали, — возразил я.

Подполковник Пивенштейн посмотрел на командира звена, который стеснялся подойти ближе, перевел взгляд на меня, решая, наверное, кто соврал.

— У меня кинопулемет установлен, — пришел я на помощь.

В полку есть несколько этих аппаратов. Снимают во время стрельбы со скоростью восемь-десять кадров в секунду, так что «кино» получается забавное, скорее, набор фотографий, но не поэтому никто не хочет устанавливать их на свой самолет. Во-первых, без аппарата можно заявить о каком угодно количестве уничтоженных целей; никто не сможет подтвердить, но и опровергнуть тоже. Во-вторых, иногда надо будет сделать еще одни пролет над целью, чтобы зафиксировать нанесенный ущерб, и еще раз попасть под обстрел зениток или нарваться на вражеские истребители. В-третьих, как догадываюсь, деревенские парни просто не хотели связываться с мудреной техникой.

Командир полка приказал подошедшему рядовому-фотометристу — сутулому мужичку сорока шести лет, бывшему сотруднику городского фотоателье:

— Быстро прояви фотографии и принеси мне, — а потом поддерживающим меня: — Отведите его в лазарет.

— В землянке отлежусь, — отказываюсь я. — Дима меня проводит, а ты, Аникеич, посмотри, что там с хвостом, тянуло влево.

Еще до обеда была проявлена пленка, запечатлевшая целехонькую понтонную переправу с движущимися грузовиками, по которым я стреляю из пулемета. После приема пищи (мне принесли в землянку вместе с двумястами граммами коньяка) прошло собрание коммунистов Первой эскадрильи, двух человек, в присутствии военного комиссара полка (майора) Полозова, на котором был переизбран парторг. Новый объявил старому строгий выговор и пообещал, что в следующий раз за подобное выгонит из коммунистической партии. Говорят, сейчас лучше не вступать в ряды этой организации, чем быть изгнанным из нее. С таким пятном в биографии ни на одну халявную должность не возьмут.

Меня перевели на место сбитого сегодня зенитками ведомого в звено командира Первой эскадрильи капитана Айриева Армена Тевановича, тридцатилетнего армянина, уроженца Нагорного Карабаха. У него вскинутые черные брови-арки, грустные темно-карие глаза, тонкие темные губы и такое выражение лица, будто хочет спросить: «Ребята, ну, что за фигня⁈». Неразговорчив даже по русским меркам, а по армянским, как догадываюсь, и вовсе немой. С инициативностью такие же проблемы. Зато хороший исполнитель. Лейтенант Горбулько теперь простой летчик. Ждет, когда отремонтируют его самолет.

23

Четыре дня шел снег с дождем. Мы маялись дурью в землянке. Читать при желтоватом свете двух «катюш» можно при очень сильном желании и на втором ярусе нар, однако глаза уставали быстро, поэтому кто кемарил, кто трепался, кто играл в самодельные шахматы или шашки, вырезанные кое-как из дерева и покрашенные. Черные были защитного цвета. После завтрака приходил батальонный комиссар Полозов и читал свежую газету «Правда», один экземпляр которой присылали в наш полк. У замполита хватало ума понять, что в идеологической накачке здесь никто не нуждается. Идущим на смерть болтовня не вставляет.

За это время я оклемался полностью, а мой самолет был отремонтирован. Осколками побило снизу хвостовую часть. Она из фанеры, поэтому восстановили быстро.

На пятое утро после завтрака мы собрались возле штаба. Ребята курили, ожидая, пригласят нас внутрь или скажут отдыхать дальше. Погода была туда-сюда, так сказать, на усмотрение командира полка. Видимо, ему позвонили и предложили принять правильное решение.

— Наша разведка сообщила, что на аэродроме возле города Вязьма собралось более полусотни самолетов разных типов. Нападение в такую погоду не ждут. Полетим всем полком — четырнадцать самолетов строем клин. Загрузка по четыре контейнера (в каждом сорок восемь штук) бомб АО-2,5сч (авиационная осколочная весом два с половиной килограмма из сталистого чугуна). Высота полеты триста метров. Перед целью делаем горку и с шестисот метров с пикирования наносим удар реактивными снарядами, а потом бомбим с горизонтального полета. Делаем разворот, обстреливаем из пушек и пулеметов и возвращаемся. В случае нападения истребителей срой не держим, прижимаемся к земле и маневрируем, — поставил задачу подполковник Пивенштейн.

Командир полка летать не обязан, хотя самолет имеет, но хочется получать награды, да и боевые вылеты не помешают для продвижения по службе. Обычно отправляются на важное задание и/или сравнительно безопасное. Среди них тоже люди разные. Бомбежка аэродрома к легким мероприятиям не относится из-за хорошего прикрытия зенитками. Может быть, расчет на то, что нападения не ждут.

В десять ноль-ноль пошли на взлет. Первая эскадрилья следом за командирским звеном. Покружив над аэродромом, пока взлетали остальные, построились большим клином. На правом пеленге в последнем звене Второй эскадрильи не хватало одного ведомого, которого одолжили в командирское. Над своей территорией летели под густыми темными облаками, а за линией фронта опустились до трехсот метров. По-любому немцы уже засекли нас и, скорее всего, доложили по команде. Теперь дело в скорости передачи этой информации и желании командира истребительного подразделения рисковать в такую погоду летчиками и самолетами.

Лететь до цели примерно полчаса. Внизу заснеженные поля с темными пятнами леса. На дороге увидели длинную колонну военной техники, двигавшуюся на восток. Машины с зенитками съехали на обочину, приготовились к стрельбе. Увы, мы не по ваши души.

Чуть не проскочили мимо Вязьмы. Я летел левым ведомым в своем звене и по привычке вертел головой. В первую очередь поглядывал влево вперед, откуда могла появиться опасность именно для меня. С других сторон первыми будут атакованы другие самолеты. Там вдалеке и увидел и опознал Вязьму, потому что пролетал над ней, когда служил на «Пе-2». Я, как положено в таких случаях, газанул, догнал подполковника Пивенштейна, покачал крыльями и повернул на цель. Полк последовал за мной, после чего я вернулся на свое место в строю.

Первая группа зениток стояла на восточной окраине города. Это была батарея из четырех «Флак-18» — восьмидесятивосьмимиллиметровых пушек со скорострельностью до двадцати выстрелов в минуту. Примерно столько наш полк и находился в зоне их поражения. В итоге один самолет из замыкающего звена Первой эскадрильи, задымив, выпал из строя, полетел к линии фронта.

Вторая группа из шести счетверенных двадцатимиллиметровых «Флак-38» прикрывала аэродром, на котором оказалось вместо пятидесяти всего около тридцати самолетов. Наш полк встретили довольно плотным огнем. На этих зенитках стоит новейшая прицельная система «Флак-40», поэтому заслуженно считаются самым эффективным средством против низколетящих целей.

Перестроившись в колонну по одному звену, мы легли на боевой курс. Два самолета из неполного звена Второй эскадрильи атаковали зенитки, которые строчили без остановки. Первое звено проскочило удачно, а вот начиная со второго, в котором летел я, попали под жесткий обстрел. Казалось, что красные вспышки разрывов везде, что маневрировать нет смысла. По моему самолету тоже постучали снизу несколько раз. Несмотря на то, что я мысленно сказал им, что дома нет никого, пробили в крыльях дырки разного диаметра.

Не обращая внимания на обстрел, который малость поутих после атаки двух наших самолетов, мы с пикирования под углом тридцать градусов запустили реактивные снаряды, а потом с горизонтального полета высыпали бомбы. Разворот с набором высоты и второй заход с пикированием под углом градусов десять-пятнадцать. Внизу что-то горит, сильно дымя, наверное, бензозаправщик. «Юнкерсы», «мессеры», «хейнкели», накрытые маскировочными сетками, стоят на своих местах и не выглядят поврежденными, хотя маленьких темных воронок возле них много. Мы стреляем из пушек и пулеметов по самолетам, аэродромной технике, зданиям, зенитным установкам, которые, без сомнения, лупят именно в тебя из всех четырех стволов. Несмотря на то, что реактивные снаряды и бомбы могут нанести намного больше урона, именно во втором заходе появляется злобно-радостное чувство, что громишь врага. Время растягивается, секунды превращаются в минуты. Затем как-то вдруг проносишься над крайней зенитной установкой — и делаешь протяжный выдох. Отработал, уцелел, если не считать пробоины в самолете. Он летит, значит, пока всё в порядке.

По прямой добираемся на малой высоте до изогнутой линии фронта, которая выглядит на карте, как бык поссал. Над своей территорией поднимаемся под облака и поворачиваем на северо-северо-восток, на Калинин. Во время маневра замечаю, что не хватает двух самолетов. Как и когда сбили второй, не заметил. Напротив фамилии летчика напишут «НБЗ (не вернулся с боевого задания)».

24

Шесть дней мой самолет пробыл в ремонте. В нем много чего побили снаряды зениток. Аникеич удивлялся, как я сумел долететь.

— Крепкая машина. Другая давно бы развалилась, а «илу» нипочем, — сделал вывод механик.

Тут с ним не поспоришь. Рядом с моим стоял другой штурмовик, у которого пробоина в фюзеляже была площадью с квадратный метр. Несмотря на такую дырищу, летчик сумел долететь до аэродрома и сесть благополучно.

Потери все равно были. Почти каждый день кто-нибудь не возвращался с задания. Особенно заметно это в землянке, когда ложимся спать. Сперва оба яруса нар были битком. К моменту моего следующего вылета наверху спал всего один человек. Не буду показывать пальцем, кто именно. Там, по крайней мере, соседи ночью не толкают локтями и не бьют ногами. Многие во сне уклоняются от зениток или истребителей, дергая непослушный штурвал и давя ватными ногами на расплющивающиеся педали. У меня военные сны были в первые эпохи. Теперь изредка снится, что рублюсь саблей верхом на коне. Когда окажусь в далеком прошлом, будет, наверное, сниться, что штурмую в пикировании.

Командир полка раздает задания летчикам оставшихся в строю восьми самолетов. Два звена летят порознь бомбить технику на дорогах, а командиру Первой эскадрильи капитану Айриеву и мне особое.

— Возьмите по четыре кассеты бомб ЗАБ-2,5 и сожгите склад на железнодорожной станции Издешково, — показал он на карте цель.

У бомбы ЗАБ-2,5 (зажигательная весом два с половиной килограмма) корпус из электрона (сплав магния и алюминия), который выделяет при горении до двух тысяч восьмисот градусов, заполненный термитной смесью из оксида трехвалентного железа и алюминиевого порошка, которая выдает всего-то пару тысяч градусов.

Дальше подполковник Пивенштейн предупреждает сразу всех:

— Идите на минимальной высоте. Там могут быть вражеские истребители. У немцев есть «пожарные» команды из асов, которые перебрасывают с одного участка фронта на другой. Командир соседей-истребителей сказал, что вчера трех его соколов сбили в районе Ржева.

Самолеты с вечера стоят с полными топливными баками и боекомплектом. Иногда, если известно, куда полетят утром, и с бомбами. На наши два за полчаса подвесили по четыре кассеты. Вышка дала добро на взлет, и мы с командиром эскадрильи отправились выполнять задание. Облаков было мало, плыли на высоте около трех километров. Для бомбардировщиков прекрасная погода, а для штурмовиков не очень. С такой высоты немецкие истребители заметят нас издалека и быстро догонят, разогнавшись в пикировании. Мы летим на высоте сто метров. В нас теоретически можно попасть из обычной винтовки, но практически вряд ли, потому что будем находиться в зоне поражение самое большее пару секунд. Один из немногих минусов — трудно определить место, где находишься, если не летал здесь много раз. Пока сравнишь ориентир с картой, уже появился другой. Мне, опытнейшему штурману, трудно, а мой ведущий, как подозреваю, и вовсе летит на авось. Может, поэтому меня и дали ему в пару.

Минут пятнадцать мы летим над нашей территорией на юг, потом поворачиваем на запад, пересекаем линию фронта. Вскоре я замечаю знакомый ориентир — круглую трубу из белого камня с двумя широкими полосами в верхней части, выложенными из красных кирпичей, обгоняю ведущего и показываю курс. Капитан Айриев, качнув крыльями, подправляет курс.

Склады — три длинных прямоугольных здания, огражденных каменными стенами — расположены рядом со станцией, на которую мы вышли, следуя вдоль железнодорожных путей. Заметив их, делаем горку. Для пустого «Ил-2» набор высоты — сложное задание, а с нагрузкой выше нормы и вовсе. Успев подняться метров до четырехсот и, наклонив носы, с такой же примерно дистанции выпускаем реактивные снаряды и почти сразу роняем бомбы: командир эскадрильи на среднее и правое здание, я на среднее и левое. По нам с обеих сторон палят четыре малокалиберные зенитные установки, по одной по обе стороны от железнодорожного полотна восточнее станции, две западнее. Мы делаем разворот с набором высоты и видим, что все три здания объяты пламенем, испускающим черный дым, такой густой, что, по моему мнению, должен быть липким. Я коротко стреляю в их сторону, чтобы кинопулемет зафиксировал результат, после чего отрываюсь от ведущего, который собирается добавить по складам из пушек, захожу на железнодорожный состав из черных цистерн, стоявший на станции. После первых же выстрелов загорается одна цистерна, потом другая… Двадцатитрехмиллиметровые снаряды запросто дырявят их, а трассирующие пулеметные пули поджигают вытекающую жидкость, скорее всего, бензин для танков.

Капитан Айриев, отстрелявшись по складам, улетает в сторону линии фронта, не пожелав последовать моему примеру. Приказа такого не было, а проявить инициативу — это не для него. Я делаю еще один разворот, бью по черному паровозу с красной звездой спереди на котле, наверное, трофейному, по двум целым цистернам сразу за ним, поджигая их. Остальные уже пылают, коптя не хуже складов. Заодно фиксирую результат. Сразу за зданием станции ухожу вправо и снижаюсь до бреющего полета, где зенитки не достанут. На пустынной улице замечаю простоволосого белобрысого пацаненка, который машет мне зажатой в руке шапкой. Покачиваю в ответ крыльями. Уверен, что он запомнит этот день на всю жизнь.

На аэродроме меня встретили, как ожившего покойника. Капитан Айриев вернулся один и доложил, что задание выполнено и что не знает, где и почему я потерялся. Молодой неопытный летчик, обычное дело. Скорее всего, зенитки сбили.

— Три боевых вылета есть, значит, и дальше будешь летать! — радостно говорит механик Аникеич. — А то едва познакомишься с летчиком, а он бац — и не вернулся!

Отдаю ему парашют, иду в штаб, где докладываю командиру полка, что вместе со складами уничтожен железнодорожный состав из тридцати четырех цистерн с бензином. Кинопулемет подтвердит.

25

Три дня в ремонте, потом два дня снегопада, и следующий боевой вылет. В полку пять исправных самолетов и два в ремонте. Звено, собранное из двух эскадрилий, летит поддерживать нашу пехоту, а нам с капитаном Айриевым опять дальний поход — на станцию Сычевка, где по данным разведки выгрузился батальон средних танков. Надо найти его и разбомбить. Цепляем по шесть «соток». При падении метрах в пяти от среднего танка они пробивают осколками броню и от взрывной волны расходятся сварные швы.

Сегодня тепло, небольшой плюс. Мартовское солнце тужится, выдавливая зиму. Поля покрыты свежим белым снегом, а вот дороги черные. Гусеницы бронетехники и колеса автомобилей намесили каши на них.

До линии фронта Армен летит ведущим, после нее — ведомым. Мы начали называть друг друга по именам в неслужебной обстановке. Он даже стал бриться по утрам, как я. Щетина у него темная, волосы растут быстро, и к утру похож на абрека. Если со мной примета не работает, значит, и с ним тоже не будет. В предыдущем вылете так и случилось. Ожидая, когда подвесят бомбы, я предложил командиру эскадрильи меняться местами после пересечения линии фронта, потому что лучше ориентируюсь на местности, а перед заходом на цель опять будет ведущим. Он согласился.

Сычевка — небольшой городок. Спрятать в нем батальон танков (семьдесят одна единица) невозможно. Мы делаем разворот над городом, летим в сторону линии фронта над темной дорогой, разбитой, скорее всего, танками. Не в тыл же их отвели!

На очередном перекрестке я проскакиваю вперед и замечаю, что каша на дороге стала светлее. Делаю поворот влево, возвращаюсь к перекрестку, к уходящей налево проселочной, основательно разбитой, и вскоре вижу три темные колеи, уходящие в лес. Видимо, поротно заходили. Между деревьями стоят покрашенные в белый цвет, средние танки второй, третьей и четвертой серий. Я покачиваю крыльями, указывая на цель и передавая лидерство командиру эскадрильи. Мы разворачиваемся с набором высоты и с пикирования выпускаем реактивные снаряды, ориентируясь по колеям, а потом скидывает бомбы со взрывателем замедленного действия (двадцать две секунды), чтобы самим не досталось. Еще один разворот — и видим оседающие шапки взрывов бомб. Опять заходим на цель, отрабатываем пушками и пулеметами, заодно фиксируя поражения.

Увлеченный стрельбой, я только после пролета над целью замечаю вспышки трассирующих пуль, которые летят сверху, и ухожу от них скольжением с креном двадцать градусов. Надо мной проносится пара «худых», как наши называют немецкие истребители, а свои — «маленькими». Эта версия «мессершмиттов» называется «БФ-109ф (Фриц)». Длина восемь с половиной метров, размах крыла — одиннадцать. Разгоняется до шестисот километров в час. Вооружен пулеметом калибра пятнадцать миллиметров и двумя семь девяносто две сотых.

Армен тоже замечает их, резко снижается до бреющего и уходит влево. Я следую его примеру, но ухожу вправо. Одному из нас должно повезти, потому что пара истребителей разделяться не будет, по уставу не положено, а сбитый самолет запишут на двоих. Немецкие летчики выбирают, как они думают, более слабую цель — ведомого.

Я не вижу их, но спиной чувствую, что догнали, что сейчас приблизятся до верного и расстреляют. Интуитивно бросая самолет вправо — и слева «искрят» трассера, а потом два немецких истребителя проскакивают мимо цели и уходят на разворот с набором высоты. Подворачиваю на восток, к линии фронта. Если собьют, лучше сесть на своей территории. Снег должен смягчить приземление.

Они делают второй заход, а я кидаю самолет влево. Часть пуль все-таки попадает по правому крылу, наделав в нем дырок. Это мне не нравится, поэтому во время третьего их захода остаюсь на курсе и резко сбрасываю скорость. Они, видимо, ожидали, что я уйду вбок, но не знали, какой, поэтому ведущий шел немного правее, а ведомый левее. Последнему я пристроился в хвост и снизу врезал ему сперва из пулеметов, а «зацепившись» трассерами, нажал на гашетку пушек. С короткой дистанции двадцатитрехмиллиметровки прошивают истребитель насквозь, что вдоль, что поперек, даже защитную шестимиллиметровую бронеплиту за топливным баком. «Фриц» начал стремительно «худеть» — обломки полетели во все стороны. Я продолжал жать на обе гашетки, благо цель двигалась, не маневрируя и теряя скорость. «Мессер» вдруг рванул, превратившись в оранжевый шар.

Я резко кинул самолет вправо, уходя от этого клубка огня и обломков. Какие-то, судя по перестуку, все-таки угадали по крыльям и фюзеляжу. Затем снизился на прежнюю высоту — метров десять над верхушками деревьев. Следующую атаку вражеского истребителя так и не дождался. Как догадываюсь, немец не захотел повторить судьбу напарника.

Садясь на аэродром, замечаю самолет командира эскадрильи на стоянке. Наш прилет порознь — добрая традиция для обоих. Остановившись, вылезаю на крыло, снимаю парашют, отдаю механику, а затем снимаю шлем, чтобы освежить мокрые от пота волосы.

— Капитан Айриев доложил, что тебя «мессеры» сбили! — радостно улыбаясь, сообщает Аникеич.

— Не дождетесь! — шутливо произношу я и добавляю серьезно: — Зови фотометриста. Пусть проявит, как я «худого» завалил.

До сегодняшнего дня на счету полка был всего один сбитый группой в ноябре прошлого года, транспортный «Юнкерс-88». Несмотря на то, что во время налета штурмовик наносит бомбежкой намного больше урона противнику, сбитые самолеты почему-то котируются выше. Надо сделать десять боевых вылетов днем или пять ночью, чтобы получить награду, обычно орден «Красная звезда», и тысячу рублей премии, за следующий десяток — еще один орден, обычно «Боевое красное знамя», и две тысячи, и за третий — Герой Советского Союза и пять тысяч. Зато за два сбитых вражеских самолета штурмовикам полагалась награда и полторы тысячи рублей, за пять — вторая награда и две тысячи, за восемь — Герой и пять тысяч на карманные расходы. Кстати, у капитана Айриева сегодняшний боевой вылет был десятым (за ноябрь-январь сделал шесть), кое-что получит.

26

Семнадцатого марта был нелетный день. Пятьсот третий полк находился в боевой готовности номер два, что в переводе на обычный язык означало «А вдруг распогодится⁈». Перед обедом приехал на открытом «виллисе», несмотря на снег с дождем, замполит дивизии в звании полковник — невысокий плотный мужичок в папахе из серой смушки. Личный состав — всех семерых летчиков и несколько свободных мотористов и оружейников — построили под навесом из еловых веток, где у нас было что-то типа ремонтной мастерской. Полковник по-быстрому вручил награды: три медали «За отвагу» за бои в декабре-январе оставшимся в полку летчикам и мне орден «Красное знамя» и досрочно очередное воинское звание лейтенант за двадцать один боевой вылет и уничтожение на земле шести самолетов и другой техники противника во время службы в Пятьсот одиннадцатом полку пикирующих бомбардировщиков. Майор Бабанов обещание сдержал, даже с добавкой. Так что я теперь самый крутой по наградам в Пятьсот третьем штурмовом полку. В начале войны награждали редко.

Подполковник Пивенштейн, проводив гостя, позвал меня в штаб. Там за русской печкой есть закуток с маленьким столиком и тремя табуретками, где старшие офицеры снимали стресс. Командир полка достал из-под кровати баул, а из него темно-зеленую большую бутылку вина.

— Как смотришь на «Рислинг»? — на всякий случай спросил он.

— А на него надо смотреть⁈ — пошутил я.

— Кому как! Народ здесь предпочитает водку, — сказал он, наполняя до половины граненые стаканы.

— Шлемазлы! — вынес я приговор.

Мы выпили за новый чин и орден, который в обед еще предстоит обмыть, погрузив в кружку с двумястами граммами коньяка, положенные мне по такому случаю, и пустить ее по кругу.

— Зря ты перешел в мой полк, — искренне сказал Боря Пивенштейн. — У нас с наградами и повышением туго. Дают редко и мало кто доживает. Только пять человек преодолели планку в десять полетов. В твоем прежнем полку такими темпами стал бы его командиром через пару лет. Раньше, я думаю, война не закончится.

— Бери все три, — подсказываю я и спрашиваю: — А почему тебя не продвигают? Подполковники сейчас, как минимум, заместители командира бригады.

— И даже дивизиями командуют, — соглашается он.

— Каманин? — предполагаю я.

— Он самый, — подтверждает мой собеседник. — Я хорошо рос, пока два года назад не схлестнулись с ним по пьянке. Я не удержался, сказал ему кое-что — и стал инспектором ВВС в Орловском военном округе. Если бы не война, так и сидел бы там.

На следующее утро командир полка раздал задания двум парам летчиков исправных самолетов. Паре из Второй эскадрильи поручил поддержать наступление нашей пехоты, а нам с капитаном Айриевым — найти и уничтожить батарею тяжелых пушек.

— Как сказали артиллеристы, калибр у них сто семьдесят миллиметров, находиться могут километрах в двадцати от линии фронта и по курсу примерно двести шестьдесят градусов от этой точки, — он показал на карте.

— Батарею могли ночью перевезти. Немцы тоже не дураки, знают, что их засекли. Направление и дистанция высчитываются запросто, — возразил я.

— Откуда знаешь⁈ — удивился подполковник Пивенштейн.

— В университете, пока на летчика не выучился, на военной кафедре учили, как это делать, — нашелся я.

— А тебя разве не для химических войск готовили? — спросил он.

— Договорился, чтобы в артиллерию перевели к математикам, — ответил я.

— Тогда тебе виднее, где их искать, — сделал вывод командир полка.

Командир Первой эскадрильи согласился с ним и предложил мне быть ведущим:

— Как найдешь их, поменяемся.

Мы загрузили во внутренние отсеки по двадцать четыре бомбы АО-20М. Это стасемимиллиметровые осколочно-фугасные снаряды для дивизионной пушки с приваренным стабилизатором. С оригинальными авиационными бомбами начались напряги. АО-8М — переделка семидесятишестимиллиметрового осколочного снаряда для старых пушек, 'ФАБ-50 — фугасного стапятидесятимиллиметрового, ФАБ-70 — двеститрехмиллиметрового.

Над районом, где по данным артиллеристов была батарея, добрались минут за пятнадцать. Покружили там над лесами и полями, поискали севернее, южнее, западнее. В одном месте я заметил следы от гусениц, выходящие из леса. Сперва подумал, что там танки прятались перед атакой. Потом вспомнил, что это на самолете линия фронта рядом, а для гусеничной техники далековато. Полетел над дорогой в ту сторону, куда они уходили, и через пару километров обнаружил похожие следы, уходящие в лес. Там между деревьями находились позиции четырех больших пушек с длинными стволами и восемь гусеничных тягачей под маскировочными сетками защитного цвета — эдакие темные холмики на белом снегу, к которым вели двойные колеи.

Я покачал крыльями и пропустил комэска вперед. Мы сделали разворот и легли на боевой курс так, чтобы в первую очередь накрыть стоящие почти в ряд пушки. С пикированием градусов пятнадцать скинули на них все бомбы. Со второго захода обстреляли из пушек и пулеметов тягачи. Заодно я зафиксировали на кинокамеру, что все четыре тяжелых орудия сильно пострадали, вести огонь не смогут.

На третьем заходе нас и подловила шестерка «мессеров». Эти были поопытней. Вся группа в первой атаке прошлась по мне так хорошо, что штурмовик стал неприлично тяжелым в управлении. Скорость сбавлял и набирал хорошо, я вот с маневрированием по горизонтали и особенно по вертикали начались проблемы. Моя попытка сесть на хвост замыкающему кончилась пшиком. «Горбатый» задирал нос так медленно, будто тот стал тяжелее раза в три. Задницей почувствовав, что вражеские истребители зашли на цель во второй раз, сманеврировал только двигателем, резко потеряв скорость и просев по высоте. Крениться и уходить в скольжение самолет не желал. За что получил очередную порцию свинца. Крыло и фюзеляж стали напоминать терку для овощей.

«Худые», видать, решили, что я всё, переключились на ведущего. У них на всех машинах стоит кинопулемет, кадры которого подтверждают победу в воздушном бою. Я замедлился и начал опускаться, значит, готов. К тому времени капитан Айриев летел на бреющем, незамысловато маневрируя. «Ме-109» насели на него вшестером. Признаюсь честно, я обрадовался, что выгребает он. Мой ведущий летел по прямой к аэродрому, а я взял строго на восток, к линии фронта. До нее всего минут пять. Я дотянул до своих, после чего малость расслабился. Теперь можно садиться на вынужденную. Самолет пока летел, поэтому я решил рискнуть, дотянуть до своего аэродрома, хотя, конечно, лучше было бы выбрать ровное поле и сесть, потому что в любой момент «Ил-2» мог рухнуть, где придется, и угробить меня.

На посадку пошел, несмотря на красный флаг на вышке. На взлетной полосе, почти у поворота к стоянкам, застрял штурмовик, возле которого суетились люди. Скорее всего, это капитан Айриев приземлился, как получилось, на побитом самолете. Я подумал, что заверну в снег, если не успею остановиться. Всё получилось интереснее. Едва заднее колесо коснулось бетона, как раздался громкий и протяжный хруст, и хвостовая часть фюзеляжа отвалилась. Я катился на передних колесах, а за мной летели искры. Благо скапотировать в таком положении нереально, поэтому я резко надавил на тормоза на колесах. Помогали трущиеся о полосу части фюзеляжа, так что остановился метрах в пятидесяти от застрявшего «Ил-2». Часть людей побежала от него ко мне. Выбрался из кабины сам. Это было легче сделать из самолета с задранным носом и значительно укороченным фюзеляжем. Сильно воняло бензином, но возгорание так и не случилось.

— Аникеич, тебе ждет много работы, — шутливо-извиняющимся тоном сказал я, отдавая парашют механику.

— Главное, что ты живой, а самолет починим, — сказал он.

Тут он ошибся. Мой самолет был оставлен на запчасти, как и капитана Айриева, и командира Второй эскадрильи, которого тоже здорово отделала шестерка «худых», может быть, та же самая, а его ведомого, молодого летчика, сбила, упал на вражеской территории. В Пятьсот третьем полку не осталось ни одного исправного самолета. Двадцать первого марта мы убыли в Куйбышев в Первую запасную авиабригаду на переформирование в грузовом «Ли-2». Летчики и часть механиков расположились на откидных дюралевых лавках, а остальные — в проходе на палубе. Терпеть нам пришлось всего три с половиной часа.

27

На этот раз мы задержались в Куйбышеве на два месяца, дожидаясь своей очереди. Потери на фронте были огромные, и новые самолеты расхватывали, как горячие пирожки. Жили в казарме на территории авиационного завода. Я теперь лейтенант и командир звена, поэтому получил место в комнате с четырьмя одноярусными койками.

Пока не растаял снег и не подсохло, делать было нечего. Кто читал, кто играл в настольные игры, кто пьянствовал, благо водка в магазинах не переводилась. Раз в неделю ходили в клуб на новый фильм и на танцы по выходным. И то, и другое меня не интересовало. Всю стоящую советскую кинопродукцию я посмотрел до того, как она здесь появится, а на танцы приходили молоденькие девчушки, которым не собирался ломать жизнь.

Знал бы, что пропаду без вести для советской власти, женился бы на какой-нибудь. Сейчас это просто: пришли с двумя свидетелями в сельсовет или в городе в отдел записи актов гражданского состояния (ЗАГС) — и через несколько минут, которые потребуются чиновнику на заполнение бланков, муж и жена. Только вот я могу пропасть с вестью. Попытка сбежать из советского рая стала три года назад самым страшным грехом, за который расстреливали, если поймают, а если нет, отыгрывались на родственниках, включая детей, даже грудных, которых объявляли врагами народа и отправляли в ссылку.

От тотальной скуки меня спас парторг завода — недалекий, целеустремленный, искренне верующий мужчина тридцати девяти лет, одетый в темно-коричневый костюм, но без галстука. Упоротостью не отличался от христианских и мусульманских миссионеров и также был уверен, что все остальные просто обязаны вляпаться в то говно, в котором он оказался по своей воле.

— Ты орденоносец и, как мне сказали, сделал двадцать шесть боевых вылетов, сбил вражеский самолет, поэтому должен выступить перед нашими рабочими, — насел на меня парторг, поймав перечитывавшим в положении лежа на застеленной кровати взятый в заводской библиотеке роман «Тихий Дон».

Догадавшись, что отбиться не получится, не стал портить отношения, согласился сходить на пятиминутку ненависти, то есть на мероприятие по промывке мозгов, решив перенаправить пропаганду в просветительское русло и понадеявшись, что мое выступление не понравится, перестанут приглашать. Первое было в обеденный перерыв в цехе по сборке «Ил-2». Мне помогли подняться на какой-то агрегат, чтобы был виден рабочим, по большей части женщинам и подросткам. Сразу вспомнились лекции в университете, только тогда я был внизу, а слушатели вверху, а сейчас наоборот. Первым делом я похвалил самолет, который они изготавливают, назвав его летающим танком, рассказал, как много урона наносит он немцам за один удачный боевой вылет. Указал на главный недостаток — отсутствие заднего стрелка, из-за чего нас так часто сбивают, но в этом рабочие не виноваты. Будем летать на одноместных, на то мы и воины. Затем коротко выложил о своих боевых подвигах и сделал большой исторический экскурс в историю, поведал, начав с крестоносцев, о многовековых попытках западноевропейцев завоевать Россию. Меня предупредили, чтобы говорил не очень долго, работать надо, но я подумал, что пусть люди отдохнут, пока буду болтать.

Закончил словами:

— Такая вот в Западной Европе странная традиция — раз в столетие собраться всем вместе и сходить к нам, чтобы получить люлей и успокоиться надолго. Теперь пришел наш черед встретить, как положено, незваных гостей и проводить их до самого дома, до Берлина, что мы обязательно сделаем. Мы ведь с вами люди воспитанные, не так ли⁈

Последнее предложение оценили громким смехом и разными нецензурными пожеланиями в адрес агрессора.

Несмотря на то, что я сильно превысил время, выделенное на выступления, и наговорил много лишнего, парторгу завода очень понравилось.

— Здорово ты выступил, товарищ лейтенант! Сразу видно, что человек образованный, бывший студент! — похвалил он. — А на кого учился?

— Забыл после контузии и до конца войны не вспомню, а то ненароком в тыл отправят доучиваться! — улыбаясь, ответил я.

— Понимаю тебя и одобряю! Сам бы на фронт ушел, но не отпускают, — сказал он.

Кто хочет, находит возможность, а кто не хочет, становится парторгом.

— Завтра выступишь в другом цехе, — решил он за меня.

В итоге я окучил весь авиационный завод, несколько других предприятий города и три ближние школы. Если бы не отлет на фронт, меня бы знали в лицо все куйбышевцы. Не ожидал, что мне так понравится балаболить забесплатно. Может, перевести этот процесс на экономические рельсы — пролезть в коммунисты и сделать партийную карьеру, шлифуя уши аквариумным рыбкам?

28

Двадцать четвертого мая наш полк перекинули на Юго-Западный фронт, где немцы начали наступление. Улетали из Куйбышева с радостью, потому что город и окрестности заполонила мошка. Покусанные ею участки тела распухали. Насекомые выводили из строя больше людей, чем немецкие истребители. Хорошо, что только на время.

Расположился Пятьсот третий штурмовой авиаполк на аэродроме возле села Нижняя Дуванка. Теперь числимся в составе Двести двадцать седьмой авиационной дивизии под командованием полковника Ложечникова. Я командую вторым звеном Первой эскадрильи, то есть являюсь заместителем командира ее. Опытных летчиков в полку, кроме командира и его зама, шесть человек, причем последний прибыл из госпиталя после службы в другом подразделении, для нас он темная лошадка. Теперь все они командиры. Третье звено в нашей эскадрилье досталось лейтенанту Горбулько. Больше некого было назначить. Впрочем, после того случая он проколов не имел. К тому же, теперь типа парторга эскадрильи, потому что остался единственным коммунистом.

У каждого опытного летчика по два ведомых из выпускников разных авиационных школ и училищ. Не знаю, по какому принципу их распределяли, но прибыли из четырех разных мест. То ли к нам сослали лучших, что маловероятно, потому что престижнее быть истребителем, то ли худших, то ли кто под руку попал. В полку их раскидывали по мере прибытия: этому дала, тому дала… В моем звене два сержанта — Скворцов и Кошкин. Обоим скоро будет девятнадцать. Упоротые комсомольцы, что хорошо для боя, но стараюсь общаться с ними пореже, чтобы, ляпнув лишнее, не дать им повод проявить социалистическую бдительность. Хотя один блондин, а второй брюнет, постоянно путая их фамилии. Предупредил, что дважды контуженный, спроса с меня нет, пусть не обижаются. Пока относятся с пониманием.

На первый вылет командир полка дал нам легкое задание — разбомбить колонну на марше в районе Банного. Знакомые места, но под названием Славяногорск. Когда-то я был в тех краях в пионерском лагере. Помню, нас погнали на пешую экскурсию без какой либо цели. Вот просто отмахать шесть километров по лесной дороге в одну сторону и столько же обратно. Пионервожатыми были две студентки-старшекурсницы педагогического института. Не уверен, что это была их идея. Туда я шел обутый, обратно — босиком, потому что растер ноги, благо дорога была песчаная. Помню приятное ощущение, когда растертое место погружалось в теплый мягкий песок. Девочки плакали и просили (пристрелить) донести на руках. Поскольку почти все эти кобылы, наши ровесницы, были длиннее нас, двенадцатилетних пацанят, рыцарей не нашлось.

Летели на высоте триста метров. День выдался солнечный. Небо чистое, где-нигде переползало медленно небольшое белое облачко. На линией фронта я покачал крыльями, чтобы ведомые запомнили, докуда надо тянуть из последних сил, если подобьют. У них задача простая — лететь за мной и повторять мои действия. Все равно в первый раз ничего не поймут и не запомнят. Если нас атакуют немецкие истребители, прижиматься к земле и, маневрируя, мчаться к своему аэродрому, курс на который я приказал написать крупными цифрами на полетном листе.

На подлете к Изюму я увидел на дороге пешую колонну, не меньше батальона, а за ней обоз из полусотни двуконных телег. Зениток не заметил. Лучшей цели для новичков не придумаешь. Делать горку было некогда, поэтому в пикировании под углом градусов десять с дистанции метров четыреста выпустил ракеты и следом отгрузил кассеты с малыми осколочными бомбами А-10. Делаю разворот с набором высоту. Успеваю заметить, что оба ведомых пока не потерялись. Работаю из пушек и пулеметов, кайфуя от своего могущества. Пехота попадала, стараясь вмяться в землю, лошади, не слушая возниц, несутся по незасеянному полю. Много тел на асфальтной дороге. Это явно убитые или раненые.

Начинаю разворот на третий заход и замечаю, что к нам пикируют истребители «Як-7», которые дежурили в этом районе. Они по скорости не уступают «Ме-109» и имеют на вооружении пушку и два крупнокалиберных пулемета. Если летят в нашу сторону, значит, на хвосте у нас истребители противника. Я тут же опускаюсь на высоту метров тридцать над землей, потому что ведомые малоопытны, на меньшей могут впилиться в дерево. На подлете к аэродрому понимаюсь немного и делаю поворот, заходя на посадку. Оба ведомые летят за мной. Правый отстает, перестраиваясь за левым, который занимает место за мной. Втроем по очереди благополучно садимся, катимся к стоянке.

Выбравшись на крыло, передаю сагайдак мотористу, а парашют механику со словами:

— Все в порядке, Аникеич. Отработали на отлично.

После чего иду к своим подчиненным. Оба целы, улыбаются.

— С почином, пацаны! — говорю им. — Пошли в штаб на доклад.

— А я ничего не запомнил! — говорит расстроено блондин, наверное, Кошкин, потому что скворцы черные, хотя может быть и наоборот, поэтому никак и не запомню.

Второй смущенно кивает, соглашаясь с ним.

— Это нормально, — успокаиваю я. — Где-то после третьего вылета начнете врубаться.

Если доживут до него.

29

На следующий день рано утром, позавтракав на час раньше и загрузив с вечера боеприпасы, Первая эскадрилья в составе восьми самолетов (один вчера потеряли) полетела бомбить аэродром возле села Александровка, расположенного западнее Славянска. Третьему звену лейтенанта Горбулько, в котором два самолета, поставлена задача подавить противовоздушную оборону. На втором заходе они бомбит, а мое звено добивает зенитки. Нас будет прикрывать эскадрилья «Як-7», которые базируются на аэродроме возле Старобельска. Наши летчики иногда пересекаются с ними на земле, и молодые завидуют истребителям, у которых лихие воздушные бои, сбитые самолеты… Как по мне, штурмовик — это намного результативнее и экстремальнее.

«Яки» догнали нас у линии фронта, пошли на высоте километра три. Небо опять чистое, заметят «мессеров» издалека. Впрочем, у нас надежда на то, что застанем врага врасплох, когда немецкие летчики будут завтракать. У них же ордунг (порядок), мать его!

Возле Славянска корректируем курс и выходим с небольшим отклонением на вражеский аэродром. На нем стоит с полсотни самолетов, накрытых маскировочными сетками. Те, что короче, меньше, наверное, «Ме-109», а длинные — пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87». Последние наша главная цель, хотя от истребителей страдаем больше. Каждый бомбардировщик может при максимальной загрузке скинуть две тонны восемьсот килограмм бомб, причем очень точно.

О нас, видимо, предупредили, потому что зенитки встретили плотным огнем, а пара истребителей выруливала на взлетную полосу. Не обращая внимания на красноватые разрывы зенитных снарядов малого калибра, я вслед за ведущим выпускаю восемь РС-82 и следом отправляю стокилограммовые бомбы. У опытных летчиков по шесть таких, а молодежь несет в бомбовых отсеках мелочь насыпью или в кассетах, которые поражают большую площадь, компенсируя низкую точность.

На втором заходе я работают по счетверенной зенитке, которая, как кажется, палит именно в меня. Снаряды постукивают по фюзеляжу, вызывая подташнивание. Мои трассера добираются до артиллериста — и орудие замолкает. Дальше бью из пушек и пулеметов по истребителям, собиравшиеся взлететь, отметив, что горят оба. На третьем заходе расправляюсь с последней стреляющей зениткой, а на четвертом коротко постреливаю по горящим бомбардировщикам, снимая «кинуху» для отчета, после чего занимаю место на левом пеленге от звена командира эскадрильи, следую на наш аэродром.

Сразу за линией фронта начинает расти температура двигателя. Наверное, пробит масляный радиатор. Он в нижней части фюзеляжа, страдает одним их первых при обстреле зениток. Я выпадаю из строя, сбавляю скорость и опускаюсь пониже, чтобы быстро сесть, если двигатель заглохнет. Оба моих ведомых следуют за мной, но я покачиванием крыльев приказываю вернуться в общий строй.

До аэродрома я все-таки дотянул и сел хорошо. Ко мне сразу рванула санитарная машина. Наверное, решили, что я ранен. Не стал им говорить, что у меня выработалась дурная привычка прилетать позже капитана Айриева. Даже если не хочу, все равно так получается.

— Аникеич, тебя ждет много работы, — говорю я механику. — Видимо, масляный радиатор накрылся, и двигатель перегрел, надо перебрать.

— Заменим, передерем, — отмахивается он. — Главное, что вернулся.

— Кто-то бы стал спорить, а я разве буду⁈ — шутливо произношу я, увидев подошедшего командира полка.

Подполковник Пивенштейн улыбается, говорит:

— Гони камеру. А то мне такого наговорили, что боюсь поверить.

— Это они еще поскромничали! Мы оттянулись от души! — произношу я и вижу, что он прореагировал на последнее предложение, незнакомое, решив, наверное, что это из молодежного слэнга современной Одессы, из которой он уехал в тысяча девятьсот двадцать седьмом году.

31

Самолеты моих ведомых тоже поковыряли зенитки, но не так сильно, как мой. Оба через день были готовы к бою. Одного на время взял в свое звено капитан Айриев, а второго — лейтенант Горбулько. Видимо, у пацанов была одна карма на двоих или мой талисман прикрывал и их, потому что оба были сбиты «мессерами», хотя выполняли задания в разных местах. Третий боевой вылет стал для них последним.

Мой самолет ремонтировали шестнадцать дней. К тому времени в эскадрилье осталось всего четыре исправных самолета. Я опять летал в паре с капитаном Айриевым. Как-то само собой получилось, что теперь летаем парами. Второй командует лейтенант Горбулько, сохранивший, как ни странно, одного из своих ведомых. У меня, конечно, отношение к хитрожопому хохлу не очень, но надо признать, что воюет он неплохо. У Горбулько уже четырнадцать боевых вылетов. Скоро за первые десять должен получить орден и. с большой вероятностью, следующее звание.

Мы летим вчетвером бомбить станцию Купянск. Истребители сообщили, что там выгружаются два эшелона. Солнце светит нам в спину. Впереди по земле бегут тени от самолетов, летящих на высоте сто метров, чтобы сразу прижаться к земле, если нападут «худые». Капитан Айриев летит впереди. Видимо, не хочет, чтобы Горбулько узнал, что обычно вывожу на цель я. Хотя в этом полете не трудно ориентироваться: увидели железнодорожные колеи и пошли над ними.

Перед станцией набираем высоту. В Купянске под выгрузкой всего один эшелон. Два было бы лучше, но заодно разнесем административное здание, депо, склад, пути, чтобы станция не могла функционировать. Запускаем по четыре ракеты РС-132, после чего скидываем мелкие бомбы, осколочные и зажигательные, из бомбоотсеков и по паре ФАБ-100 с внешних подвесок. По нам со всех сторон работают зенитки, в том числе и среднего калибра. При каждом попадании по самолету такое впечатление, что угодили в твое тело.

Делаем второй заход, обрабатывая из пушек и пулеметов горящие вагоны и автомобили, выгруженные с платформ, а заодно фиксируя нанесенный ущерб. Пока я был в ремонте, командир полка приказал всем опытным летчикам установить на самолете кинопулемет, потому что ему надоели «сказочники». Подполковник Пивенштейн имел в виду не только лейтенанта Горбулько. Приплюсовать пару танков или тройку автомобилей, уничтоженных во время налета — это святая обязанность каждого летчика.

На обратном пути на нас наваливаются две пары «Ме-109». Мы прижимаемся к земле, начинаем маневрировать. Капитан Айриев уходит влево, надеясь, что немцы сосредоточатся на паре лейтенанта Горбулько. Не тут-то было: два «мессера» садятся на хвост мне, другие два — ведомому лейтенанта Горбулько. Увидев это, я при второй атаке «худых» сбрасываю скорость, пропустив их вперед, после чего снизу сзади с малой дистанции начинаю долбить из пулеметов и пушек вражеского ведомого. Я вижу, как трассера вонзаются в фюзеляж, как отваливаются куски обшивки или какие-то детали, как появляется черный дым… «Ме-109» устремляется к земле. Теперь я выше. Догоняю его и добиваю короткими очередями из пулеметов и пушек, запечатлев на пленку момент, когда «мессер» врезается носом в склон покрытой зелеными кустами, длинной балки, отбросив оба полукрыла с черно-белыми крестами.

На бреющем направляюсь к линии фронта, а потом поднимаюсь выше и лечу к своему аэродрому. Скорость резко снизилась, потому что в левом крыле большая дырища. Наверное, снаряд зенитки пробил, а затем расширилась воздушным потоком или истребители добавили. В правом много узких отверстий.

При посадке на аэродром замечаю, что традиция соблюдена — самолет капитана Айриева и другие два уже на стоянке. Подруливаю туда же. Механик неотрывно смотрит на побитое левое крыло. Предполагаю, что подсчитывает, сколько сил и часов уйдет на ремонт. Прости, Аникеич, я не хотел!

Первым делом снимаю шлем, потому что голова мокрая от пота, и открываю фонарь. На крыле уже стоит оружейник Дима Баштырев.

— Ранен? — спрашивает он, намериваясь помочь мне выбраться из кабины.

— Нет, жду, когда Аникеич успокоится. Как бы не убил меня за такие повреждения, — шучу я.

— Вылазь, не бойся! — кричит снизу механик.

Я отдаю ему парашют и приказываю:

— Рисуй еще одну звездочку.

— «Мессер»⁈ — радостно спрашивает Аникеич.

— Он самый, — подтверждаю я.

На носу моего самолета с обоих бортов уже есть одна красная звезда, в центре которой написано белой краской «Ме-109». Если на аэродроме базируется еще какой-нибудь полк, мой «Ил-2» ставят ближним к ним, чтобы завидовали.

По новому приказу от семнадцатого июня мне положена премия в тысячу рублей за сбитый истребитель. Если бы завалил транспортник, получил бы полторы, а за бомбардировщик — две тысячи. Плюс по старому приказу — награда за два сбитых самолета, а вот выплату за них в полторы тысячи рублей отменили. Еще крайним вылетом с загрузкой в шестьсот килограмм бомб («сталинский наряд») я на одну четверть приблизился к премии в тысячу рублей за четыре таких.

32

Двадцать седьмого июня немцы атаковали Юго-Западный и Южный фронты. Я читал когда-то в будущем об ошибке Сталина, который решил, что летом будет продолжено наступление на Москву, и сосредоточил там основные силы. В итоге в нескольких местах фронты были прорваны. Враг вышел на оперативный простор. Местность здесь ровная, степи. Естественных препятствий мало. Зато и танковые колонны не спрячешь. Пыль, поднимаемая техникой, движущейся по степной дороге, заметана за несколько километров.

Мы атакуем втроем: капитан Айриев, лейтенант Горбулько на правом пеленге и я на левом. У каждого по шесть «соток» на подвесках. Они хороши против танков, если не сильно промажешь, и, что немаловажно, для исполнения «сталинского наряда». Под крылом четыре РС-132, у которых заряд девятьсот грамм, что при удачном попадании гарантирует подбитие танка. Удача не любит неуправляемые реактивные снаряды.

Запустив их, с пикирования сбрасываем бомбы на едущие впереди танки. На втором заходе снижаемся и бьем из пушек и пулеметов по передвижным малокалиберным зениткам, которые стреляют по нам, по грузовикам с пехотой, по танкам. Глядишь, какому-нибудь попадем сверху в моторный отсек и остановим. Потом сразу летим на аэродром Нижняя Дуванка.

Там суета, готовятся к перебазированию на аэродром Миллерово.

— Приказ из штаба армии: остановить немецкие танки любой ценой! Заправляйтесь, цепляйте бомбы — и в бой! — приказывает подполковник Пивенштейн. — Возьмите по две ФАБ-250 на внешние подвески и одну ФАБ-100 на внутреннюю. Все равно вывезти их не сможем, слишком тяжелые, придется взрывать.

— Лучше две «сотки», чтобы центровку не нарушить, — подсказываю я. — Лететь меньше десяти минут, сдюжим.

— Так близко⁈ — восклицает он.

Мы молчим.

— Больше шестисот килограмм нельзя, — напоминает командир полка, а потом машет рукой: — Ладно, берите две, но без РС-сов!

Я иду в землянку, собираю свое нехитрое барахлишко.

Во время заправки топливом все остальные работы на самолете запрещены, а сейчас на это забили. Полные баки заливают двадцать пять минут. Ждать так долго некогда, много другой работы по перебазированию. Оружейники, объезжая топливозаправщик, подвозят на специальных тележках и цепляют нам бомбы: сперва две ФАБ-100 на подвески в бомбоотсеках, потом ФАБ-250 на внешние, потому что такие большие внутрь не влезают. Дима Баштырев заканчивает укладу пулеметных лент.

— Готово, командир! — докладывает он и идет помогать с бомбами.

Я заталкиваю свой сидор с барахлом под сиденье. В кабине жарко, даже с открытым фонарем. Спрыгиваю на землю, подхожу к Армену Айриеву и Яше Горбулько, которые курят метрах в тридцати от самолетов.

— Лучше подняться хотя бы метров на шестьсот и оттуда скинуть в пикировании под углом тридцать градусов, — подсказываю я.

На бомбах взрыватели мгновенного действия, без замедления на двадцать две секунды, потому что техника успеет отъехать, а взрывная волна будет неслабой, нас зацепит, но, чем выше поднимемся, тем заметнее станем немецким истребителям и дольше будем находиться в зоне поражения зениток.

— Можно и выше, — предлагает лейтенант Горбулько, который будет лететь последним и получит больше всех.

— На месте решим, — произносит командир эскадрильи, нервно затягиваясь папиросой.

Мы опять выходим на ту же колонну немецкой техники. Она продвинулась вперед километров на десять от того места, где в первый раз попала под нашу раздачу. Истребителей противника в небе не видно. Наверное, не поспевают за наступлением сухопутных войск, поэтому мы пикируем с высоты семьсот пятьдесят метров, роняем сразу все тяжеленные бомбы и, медленно выравниваясь, летим дальше. После взрыва каждой «двухсотпятидесятки» самолет догоняет взрывная волна, основательно тряхнув его, но каждая следующая всё мягче. Делаем разворот, снижаемся ниже и добавляем из пушек и пулеметов. На это раз бомбы нанесли больше ущерба: и легли точнее, и заряд в два с половиной раза мощнее. В радиусе несколько десятков метров от каждой большой, черной, еще дымящейся воронки танки горели, или стояли без башни, или лежали на боку, а еще поражение осколками и разошедшиеся сварные швы.

По прилету на аэродроме заправляемся по-быстрому в третий раз. Раньше редко когда делали больше одного вылета в день. Летчики устают сильно, и самолеты получали повреждения. Сегодня на дырки от зенитных снарядов никто не обращает внимание. Можешь лететь — бомби.

— Возвращайтесь сразу на аэродром Миллерово, — приказывает командир полка. — Через несколько минут мы выезжаем туда.

В третий вылет сбрасываем бомбы с высоты пятьсот пятьдесят метров, потому что над нами крутят карусель наши и немецкие истребители. Отбомбившись, опускаемся на высоту сто метров, прочесываем колонну пушками и переходим на бреющий, маневрируя влево-вправо. Обзора назад нет, что там творится, не знаешь. Может быть, уже завалили Горбулько и сейчас примутся за тебя. Только отлетев километров на пятьдесят от места бомбежки, набираем потихоньку высоту, летим в Миллерово.

Там «воздушная пробка»: в воздухе кружат истребители «Лагг-3», дожидаясь, когда взлетят пикирующие бомбардировщики «Пе-2». Мы нарезаем два круга, после чего на вышке поднимают белый флаг, давая добро на посадку. Садимся втроем. В начале взлетной полосы сигнальщик с двумя белыми флагами показывает нам, где встать.

Двенадцатый боевой вылет закончен. Последние четыре со «сталинским нарядом». Сверлю дырку в гимнастерке под еще одну награду и расширяю карман под премию в тысячу рублей. Губу закатывать не собираюсь.

33

Немцы рвут нашу обороны, как Тузик тапки. Пятьсот третий штурмовой полк помогает остановить их, как может. В строю всего четыре самолета и два в ремонте. Меня на время передали ведомым к командиру Второй эскадрильи капитану Пажину. Вылетаем двумя парами бомбить переправы через реку Северский Донец. Совсем недавно по ней проходила линия фронта. У каждого по шесть «соток» на подвесках и восемь РС-82. Реактивные снаряды более крупного калибра закончились. Обещали подвезти на днях. Солнце припекает от души. Облаков мало и те высоко. Летим над самой землей, чтобы «худые» не смогли зайти сзади снизу. Они знают самое уязвимое место «илов» — выступающий масляный радиатор, стараются в первую очередь попасть по нему, подкравшись метров на пятьдесят и порой ближе.

Увидев впереди реку, разделяемся: капитан Айриев и лейтенант Горбулько летят налево, а мы с капитаном Пажиным — направо. Кто какую переправу найдем, тот ту и уничтожит. Буквально черед пару минут мы находим цель. Мой ведущий поворачивает вправо, вглубь вражеской территории, чтобы над ней сделать разворот с набором высоты и зайти с неожиданной для врага стороны, хотя и против солнца, что будет мешать прицеливаться. С высоты четыреста метров в пикировании выпускаем ракеты, которые попадают в технику, скопившуюся на западном берегу в ожидании очереди, и следом бомбы по понтонному мосту, по которому с интервалом движутся танки.

Делаем разворот на второй заход и видим летящие навстречу со снижением две пары «мессеров». Все равно надо подлететь к переправе, зафиксировать на кинопулемет поражение цели, если получилось. Таки да. Уцелели только по секции у берегов, и вниз по течению отправились в плавание еще две, на которых стоит танк. Надеюсь, он доберется до того участка реки, где наши еще держат оборону на восточном берегу, и будет уничтожен нашими артиллеристами.

Капитан Пажин уходит на разворот вправо, снижаясь до бреющего. За ним сразу устремляется первая пара «Ме-109». Я решаю, что лучшая защита — это нападение, и лечу навстречу второй паре вражеских истребителей, лоб в лоб ведущему. Типа встреча на хайвэе бронированного «тигра» с обычным «мерседесом». В придачу у меня залп немного мощнее.

Немец начинает стрелять загодя. Целит в меня. Лобовое стекло у меня толстое, многослойное и под наклоном. Если попадет и пуля не срикошетит, вряд ли пробьет. Я не спешу, жду до верного. При столкновении у меня больше шансов выжить, а кто отвернет первым, тот и получит сполна в борт и брюхо. Немецкому летчику надо было раньше повернуть и зайти мне, более тихоходному, в хвост, но, как догадываюсь, уверен, что я, как обычно делают штурмовики, кинусь наутек. С врагом надо, как с женщиной: удивил — победил.

Он не выдержал, повернул право. Уловив начало маневра, я нажал на обе гашетки и подвернул малость, чтобы трассирующие пули воткнулись в цель, а вслед за ними и снаряды. Из левой скулы «худого» полетели куски обшивки, образовав широкую дыру. Минуя вражеский истребитель, я успел заметить, как летчик наклонил голову. Подумал, прячет ее от пуль и снарядов. Второй в это время ушел сильно вправо, я только успел послать ему вдогонку короткую очередь, После чего я продолжил разворот влево.

У «ила» радиус меньше, чем у «мессера», но у того скорость выше, поэтому маневр завершают практически одновременно. Я ожидал, что встречусь со вторым лоб в лоб, однако обнаружил его вдалеке на западе в виде уменьшающегося силуэта. Зато первый летел, плавно снижаясь и медленно поворачивая вправо. Я приблизился к нему сзади сбоку и начал расстреливать из двух пулеметов и двух пушек. Живучий, тварь! Только когда отвалилась хвостовая часть, как бы перерубленная моими очередями, завертелся и полетел почти вертикально вниз. Я запечатлел последние секунды его жизни, после чего взял курс на восток, уверенный, что на сегодня отстрелялся.

Не тут-то было! Впереди выше увидел еще одну пару «худых», набиравших высоту. Судя по тому, что поднялись примерно до тысячи метров, это те, что гнались за капитаном Пажиным. Они тоже увидели меня и начали пикировать с доворотом. Я, опять ломая шаблон, полетел им навстречу. То ли в этой паре ведущий был опытней, то ли сделал правильный вывод, что не просто так я до сих пор не сбит, то ли по какой-то другой причине, но он не захотел померяться характерами, отвернул заранее. Я предположил, что собирается атаковать меня сзади, тоже начал поворачивать. Переоценил врага. Оба «Ме-109», обогнув меня, полетели с набором высоты на запад. Как хотите. Наше дело предложить, ваше дело отказаться.

34

Капитан Пажин не вернулся в боевого задания. Во Второй эскадрилье не остался ни одного летчика, а в первой нас четверо, причем один молодой из звена лейтенанта Горбулько, сержант Логинов, которому не на чем летать. Его подожгли во время бомбежки, сумел перетянуть через линию фронта и приземлиться в поле.

— Хочешь летать втроем или один? — спросил подполковник Пивенштейн на следующее день, когда я доложил ему, что технический состав закончил ремонт моего самолета, готов к вылету.

— Лучше одному, — ответил я.

— Замётано! — решил он и произнес как бы в штуку: — Жаль, что без бомб запрещено вылетать. Как по мне, скидывай их, где угодно, а потом охоться на «худых». Ты мне делаешь прекрасную статистику. Вчера вечером на совещании командир дивизии похвалил меня за четыре сбитых самолета, поставил в пример другим командирам полка.

— Это мне просто повезло, — скромно сказал я.

— Нет, землячок, дело не только в фарте. Давно замечено, что есть летчики, которые умеют сбивать, таких всего процентов пять, а то и меньше, есть, которым иногда везет, и есть все остальные. Когда ты сообщил о первом, я подумал, что случайность, после второго списал на везение, а после третьего сделал вывод, что ты из тех, кому это дано свыше, — поделился он. — Удивляюсь, почему ты не пошел в истребители.

— У них слишком всё быстро, подумать не успеваю, — признался я. — Да и в штурмовиках больше пользы приношу. Тебе тоже со мной не так хорошо, как без меня плохо.

— Таки да! — улыбнувшись, согласился он.

В итоге я вылетел якобы бомбить колонны вражеской техники, а на самом деле на свободную охоту. Бомбы тоже взял, положенный «сталинский наряд». Возить их долго не собирался. Без груза на любом самолете летаешь быстрее и маневрируешь лучше.

Заметил эти танки, подлетая к линии фронта. Их было десятка три, пересчитывать некогда было. Они, развернувшись в две кривые линии для атаки на наши позиции, ждали, когда спешится пехота, приехавшая на грузовиках. Я проскочил над ними, развернулся, зашел с фланга на малой высоте и запустил с дистанции метров триста из скольжения вправо восемь реактивных снарядов РБС-82 (бронебойные). Один танк точно поразил, правда, не знаю, насколько серьезно. Согласно тактико-техническим характеристикам они пробивают броню толщиной пятьдесят миллиметров, если попадают по нормали к поверхности, то есть перпендикулярно. Поди угадай, была там эта самая нормаль или не очень. Я разворачиваюсь и захожу во второй раз на высоте четыреста метров, чтобы перейти в пикирование и скинуть на первую линию танков шесть фугасных «соток». Во время третьего захода, стреляя их пулеметов и пушек по грузовикам и пехоте, замечаю, что еще два танка горят, а четвертый откинул башню. Типа раздружился с ней. Захожу еще раз и стреляю до тех пор, пока пушки не замолкают. Решил, что заклинило, такое бывает иногда. С малокалиберными пулеметами на охоту на «мессеров» не ходят, поэтому вернулся на аэродром.

По прилету сказал оружейнику Баштыреву, что пушки заклинило, и пошел докладывать командиру полка.

На аэродроме Миллерово базировалось сразу четыре авиационных полка. Все хорошие помещения были заняты до нашего прибытия, поэтому наш штаб располагался в землянке, вырытой техническим персоналом. От жилых отличалась меньшим размером и столом у входа, чтобы днем освещался наружным светом. Вместо скатерти обычная простыня, сложенная вдвое и с довольно грязными свисающими частями, будто об них вытирали руки. На столе лежала карта нашего района боевых действий и две бумажные папки с приказами, наверное.

— Много танков подбил? — первым делом спросил подполковник Пивенштейн.

— Видел четыре. Плюс грузовики и пехоты не меньше взвода. Сам посмотришь, когда фотометрист проявит пленку, — ответил я.

— Тоже хорошо! — похвалил он. — Командование требует выбивать танки противника. Ты четыре, Айриев и Горбулько по столько же — день не зря прошел, будет, что доложить наверх.

Когда я вернулся к самолету, чтобы узнать, что случилось с пушками, оружейник, ухмыляясь, сообщил:

— Ты все снаряды расстрелял, вот и «заклинило»!

— Тогда загружайте по-новой, еще раз полечу, — приказал я и опять пошел в штаб, чтобы доложить, что самолет исправен, что сделаю еще один боевой вылет, пятнадцатый.

Считай, на ползвезды Героя Советского Союза налетаю.

35

Когда заканчивали снаряжение моего самолета, вернулись шесть истребителей «Лагг-3». Я не поленился прогуляться к ним, спросить, где видели «худых». Сказали, что в районе Старобельска. Вот я и полетел в ту сторону.

По пути запустил реактивные снаряды и скинул бомбы на колонну грузовиков, нагруженных ящиками с боеприпасами. По крайней мере, один из них точно вез что-то, сдетонировавшее так, что раскидало автомобили возле него. Легонько прошелся из пушек и пулеметов по уцелевшим, чтобы заодно зафиксировать результат, и начал набирать высоту.

Небо было чистое, видимость прекрасная. Я наслаждался полетом под убаюкивающий рокот двигателя. Такая себе воздушная прогулка за счет государства.

Удовольствие продолжалось недолго. Я не заметил, как вражеские истребители подкрались сзади снизу. Среагировал на звонкий перестук внизу фюзеляжа и увидел впереди вылетевшие из-под него трассера. Тут же пошел на разворот со скольжением и заметил проскочившую вперед пару «Ме-109». Пока они разворачивались, спикировал к земле, приготовился дать отпор. В кабине резко завоняло гарью и появился водяной пар. Стрелка давления масла упала влево, ниже нуля, а температуры воды — вправо, за предел. Значит, двигатель скоро сдохнет. Я лег на кратчайший курс к линии фронта. Теперь не до дуэлей, дотянуть бы. Открыл на всякий случай фонарь. Иногда при слишком резком приземлении его перекашивало, заклинивал. Вытянул из-под сиденья сагайдак.

«Худые» зашли во второй раз сверху сзади и от души полили свинцом. Я маневрировал только рулями. Летел медленно, чтобы не перегревать двигатель, поэтому стреляли по мне не долго, проскакивали вперед и делали вираж, заходя по-новой. «Мессеры» сваливаются на малой скорости, а при высоте всего метров десять даже незначительное проседания могло стать роковым.

Из патрубков двигателя начали выплевываться черно-красные сгустки огня и дыма. Держись, родимый, держись! На земле впереди стояли подбитые немецкие танки. Если это «свежие», то линия фронта где-то рядом. Сразу за ними увидел окопы, солдаты из которых не стреляли в меня, а дальше были позиции противотанковых пушек, стволы которых направлены в сторону подбитых танков. Затем нарисовалась широкая балка с черной каёмкой в верхней части и светло-коричневая ниже, а за ней еще одна линия окопов.

Я перелетел еще с километр, пока не увидел впереди убранное поле со стогами соломы, плавно уходящее вверх. Попробовал выпустить шасси. Не сработало ни от электричества, ни после того, как потянул рукоять аварийного выпуска, которая механически открывает замки, удерживающие опоры. Начал плавно прижиматься к земле.

Как шутят летчики, если на поле, на которое совершаешь вынужденную посадку, растет хотя бы одно дерево, обязательно врежешься в него. Стогов на поле было много, стояли вразнобой, не разминешься со всеми, поэтому я не сильно заморачивался по этому поводу. Увидел длинную прогалину и плюхнулся на нее «брюхом». Предполагал, что удар будет жестче. Самолет со странным визгом и скрипом заскользил по земле, быстро скидывая скорость. Из двигателя выхлопнуло вверх пламя и жирный черный дым. Самолет зацепился правым крылом за стог соломы, верхняя часть которого съехала на нос и кабину, повернул резко вправо и замер. Перед лобовым стеклом загорелась, радостно потрескивая, солома. Я расщелкнул замок на груди, схватил сагайдак и довольно резво выскочил на левое крыло, с которого спрыгнул на землю и ломанулся к лесополосе на краю поля. Могут рвануть снаряды в пушках и топливные баки, так что лучше оказаться как можно дальше от самолета. С перепуга не сразу вспомнил, что надо снять парашют, чтобы бежать быстрее, а когда дошло, был уже достаточно далеко.

Навстречу мне неслись два молодых солдата без оружия в выгоревших пилотках, гимнастерках и галифе. Запыленные кирзовые сапоги у обоих гармошкой.

— Живой, летчик? — спросил подбежавший первым, у которого на лбу былабольшая темно-коричневая родинка, напоминающая индуистскую бинди (третий глаз).

— Ты, конечно, не поверишь, но так оно и есть, — шутливо ответил я, снимая парашют.

— Да чего там, поверю! — показав в улыбке широкий просвет на месте верхних зубов, заявил он. — Пойдем, генерал тебя ждет.

Второй, не по годам степенный, молча взял у меня парашют, и мы втроем отправились к лесополосе. Уже на подходе к ней услышали позади негромкий взрыв. Вокруг того места, где приземлился самолет, пылали стога соломы и стерня. Погиб и кинопулемет, так что последние мои боевые заслуги останутся без подтверждения.

Солдаты привели меня к окопу полного профиля с блиндажом в два наката, оборудованных между деревьями. Судя по месту расположения, это полковой командный пункт, но возле входа в блиндаж стояли генерал-майор, полковник и подполковник. Первый был с наголо выбритой головой, которую вытер красно-черным большим носовым платком, после чего надел фуражку.

— Товарищ генерал-майор, лейтенант Изюмов по вашему приказанию прибыл! — отдавая честь, бодро доложил я и, упреждая следующий вопрос, сообщил: — Во время выполнения боевого задания был подбит, совершил вынужденную посадку.

— Это первый вылет сегодня? — спросил он.

— Никак нет! Утром южнее этого места отработал по танковому батальону, развернувшемуся для атаки. Уничтожил четыре танка, несколько грузовиков и до взвода пехоты, — подробно ответил я.

— Шесть танков, — уточнил генерал-майор. — Был там, видел твою работу. Молодец!

— Служу Советскому Союзу! — рявкнул я.

— В Миллерово базируешься? — задал он вопрос и, не дожидаясь ответа, приказал: — Поедешь со мной.

Перемещался он на черном седане «Газ-61» с высоким дорожным просветом. Самое то для российского бездорожья. Мне места в автомобиле не нашлось, расположился на заднем жестком сиденье, которое было немного выше переднего, трофейного мотоцикла «бмв» с коляской и немецким номером, закрепленным вдоль продольной оси на крыле переднего колеса. На коляске был установлен пулемет «мг-40», за которым сидел рядовой в каске. Это в жару за тридцать градусов. Три таких мотоцикла сопровождали машину генерал-майора Лопатина, командующего Девятой армией. Два ехали впереди, а третий, на котором глотал пыль и я — позади нее.

Приехали мы в хутор Сулин к одноэтажной школе, где, как догадываюсь, располагался штаб армии. Во дворе на спортивной площадке раположилась зенитная установка из четырех стволов пулемета «максим», рядом с которой вскочил по стойке «смирно» расчет из двух человек, а в тени у северной стены, рядом с каменным крыльцом без навеса, привязаны к приделанному к стене деревянному брусу три верховые лошади под седлами.

Генерал сказал встречавшему на крыльце майору:

— Оформи и вручи летчику-лейтенанту Изюмову орден Красного знамени за уничтожение шести танков, четырех грузовиков и взвода пехоты, а потом организуй доставку на аэродром в Миллерово.

Надо же, а я решил, что мне сегодня не повезло.

36

Капитан Айриев и лейтенант Горбулько вернулись в тот день на сильно побитых самолетах, встали надолго в ремонт. Летать стало некому, поэтому нам приказали перебазироваться восточнее, на пока далекий от линии фронта аэродром в станице Вешенской. Личный состав перевезли на городском автобусе «Газ-03–30» с деревянным корпусом, обшитым снаружи тонкими листами железа, семнадцатью местами для пассажиров и правой входной дверцей, которую водитель открывал с помощью длинного рычага, не вставая со своего места. По пути мы обгоняли колонны людей с самыми разными повозками, караваны нагруженных телег, табуны, стада, отары. Всё это двигалось на восток, спасаясь от наступающих немецких армий. Имущество полка перевезли на грузовиках, а на следующий день притащили на буксире самолеты.

Мы расположились в детских яслях. Маленькие детские железные кроватки разобрали и сложили на улице у стены. Спали на полу на своих матрацах, набитых сеном, в которых, по моему скромному мнению, вшей было больше, чем травинок. Я каждый день ходил на реку Дон, купался и стирался. Точнее, приносил грязную одежду и привязывал к воткнутому в дно колу так, чтобы мотылялась под водой на течении. Через несколько минут из нее исчезали насекомые, а через час-два становилась если не чистой, то свежей. Моему примеру последовали многие сослуживцы.

В станице почти не осталось мужчин. Не было и Михаила Шолохова, с которым я хотел познакомиться и предсказать получение Нобелевской премии, чтобы написал заранее речь. По этому поводу припомнилось, что графоман Солженицын, как он сам признался, придумал нобелевскую речь, лежа на нарах в лагерном бараке, ничего еще не написав. Может быть, тогда же придумал, как ее получить, торганув родиной. Как мне сказали, Шолохов сейчас служит военным корреспондентом. Последний раз был здесь недели три назад на похоронах матери, которая погибла во время бомбежки. Говорят, напился в стельку. При социализме умному и трезвому трудно не сойти с ума от когнитивного диссонанса.

Кроме писателя, реки Дон и сравнительно дешевой рыбы, свежей и вяленой, Вешенская была хороша еще и тем, что в магазине продавалось грузинское сухое белое вино «Цинандали». Не знаю, каким ветром его занесло сюда. В годы моей молодости это вино доставали только по блату или с большой переплатой, даже в самой Грузии, а здесь стояло на прилавке по цене девять рублей. Местные и военные предпочитали «дымку», как называли в этих краях самогон, который продавали по двадцать рублей за пол-литра. Я купил все восемь бутылок «Цинандали», имевшиеся в наличии, и распил их в компании Бори Пивенштейна, который на пару часов забывал, что он командир полка.

После захода солнца, когда спадала жара, мы брали пару бутылок «Цинандали», по граненому стакану и вяленому лещу, купленному у рыбаков, и располагались на берегу Дона так, чтобы были видны издалека. Мы ничего ни от кого не скрываем, чисто бухаем на природе, но и незаметно к нам не подойдешь и не подслушаешь, о чем говорим. В перерывах между речами жевали кусочки жирноватого леща, запивая вином с нотками айвы. Ничего вкуснее я не пробовал за последние одиннадцать месяцев, а может и дольше.

— Я знал многих летчиков, но таких хороших и везучих, как ты, раньше не встречал. После аэроклуба и трех месяцев в авиашколе так здорово летать, воевать — это большая редкость, — как-то похвалил меня собутыльник.

— Может, это наследственное? Отцовство — дело сомнительное. Может, мой настоящий отец был военным летчиком-ассом в Первую мировую⁈ — вроде бы в шутку сказал я.

— А почему сразу не в летное училище? — спросил он. — Если в университет поступил, значит, учился хорошо, не то, что я.

— Мама была против. Хотела, чтобы я стал инженером-химиком. Считала, чтос такой профессией буду жить долго и счастливо, — ответил я.

— А я хотел стать химиком, но учился плохо. Отца петлюровцы застрелили, мама слегла, я и подался в босяки, воровал на вокзале, рынке, в трамваях. Потом нашу шайку повязали, а меня, как малолетнего, отпустили. Я сделал правильные выводы, поступил в еврейскую школу, но было уже поздно, слишком отставал от ровесников, а с детворой учиться стыдно было. Тут мама и подсказал мне, что лучше пойти в летчики, потому что это самая романтическая и востребованная профессия, в которой больших знаний не надо, — признался Боря Пивенштейн.

— Бог не успевает наказать всех, поэтому придумал мам, — перефразировал я еврейскую пословицу.

37

Мы опять в славном городе Куйбышеве. Четырнадцатого июля пришел приказ Пятьсот третьему штурмовому авиационному полку сдать вверенное имущество и убыть в Первый запасной авиакорпус на переформирование. Как догадываюсь, наши недоремонтированные самолеты пойдут на запчасти сменщикам.

Опять стоим в очереди. Думал, что только при развитом социализме синонимом его станет слово «очередь». Оказалось, что отлито было раньше, а к концу восьмидесятых всего лишь покрылось ржавчиной. Проблема еще и в том, что никак не решат, какие самолеты нам давать — одно- или двухместные, со стрелком-радистом сзади. Последние тяжелее, скорость ниже, зато защищены сзади сверху крупнокалиберным пулеметом. Может быть, нам бы дали последние, если бы опытных летчиков было больше. Полки штурмовой авиации начали реформировать. Теперь «илы» летали парами, поэтому эскадрилья нового типа состояла из десяти самолетов, полк — их трех эскадрилий и два самолета для командира и зама (всего тридцать два), дивизия — их трех полков. У нас, не считая командира и зама, осталось всего четыре опытных летчика, если таковым можно считать и сержанта Логинова с пятью боевыми вылетами.

Двадцать девятого июля Первая запасная авиационная бригада была построена в полном составе на площади между корпусами Авиационного завода номер один. Командир полковник Подольский — мордатый тип с бровищами, как у Брежнева — зачитал приказ номер двести двадцать семь «Ни шагу назад». Дела на фронте были, мягко выражаясь, удивительно плохими, поэтому вводились заградительные отряды, имевшие право расстреливать без суда паникеров, дезертиров и даже отступивших без приказа, а также штрафные батальоны для офицеров, штрафные роты для нижних чинов и штрафные эскадрильи для летчиков. Так что кинухи про зеков-рецидивистов в штафбатах, которые я смотрел в будущем — полное фуфло. Надо было снимать о штрафротах. Трусы и паникеры среди летчиков встречались редко, потому что отбор был жесткий, чай не пехота, разве что по бытовухе могли вляпаться, в основном за пьянку, поэтому в нашем полку отнеслись к приказу спокойно. Более того, многие говорили, что давно пора было издать такой.

Второй частью мероприятия было награждение отличившихся. Из Москвы подогнали ордена и медали. Мне вручили орден «Красной звезды» за десять боевых вылетов и второй такой же и очередное воинское звание старший лейтенант за два сбитых самолета. Боря Пивенштейн прав: истребителем быть выгоднее. Награждены были орденами за десять вылетов капитан Айриев и лейтенант Горбулько. У обоих уже больше двадцати, но на вторую награду командир полка подал документы в начале этого месяца, утвердят не скоро. В звании не повысили ни того, ни другого. Если первому должность не позволяла (как и в царской армии, сперва надо было получить майорскую, а потом уже звание), то второго просто бортанули. В итоге вопрос, кто станет командиром Второй эскадрильи, если не пришлют какого-нибудь капитана после госпиталя, решился сам собой.

Подполковник Пивенштейн, снимая с себя подозрения, сказал позже лейтенанту Горбулько, что написал обычную характеристику, как всем, не упомянув прошлый грех.

— Да знаю, командир, что ты ни при чем. Это из-за черта везучего, Изюмова, не дали мне старлея, чтобы должность досталась ему, — сделал тот вывод.

— Везёт тому, кто везёт. Сбил бы ты пару «мессеров», получил бы и звание, и должность, — напомнил ему командир полка.

Лейтенант Горбулько обиженно махнул рукой и пошел заливать горе самогонкой. Нашим подсказали точку в Самаре, где продавали выгнанную из сахарной свеклы нового урожая, синеватую, по сто рублей за пол-литровую бутылку, заткнутую пробкой из свернутого клока газеты. Тару надо было приносить с собой. Желательно и пробку. Денег у летчиков валом, если не перечисляли зарплату женам или любому другому лицу, на кого напишешь заявление, так что пьянствовали почти каждый вечер. Командование в упор не замечало подобные нарушения дисциплины. В тылу за такие грехи спроса нет.

Чтобы не спиться вместе с ними, я читаю научную литературу. Оказалось, что на заводе есть большая техническая библиотека для инженерного состава. Меня, боевого летчика-орденоносца, бывшего студента университета, без проблем записали в нее. Какие-то книги можно было брать с собой и читать, лежа на кровати или на травке в тенечке под деревом на берегу реки, а какие-то только в читальном зале. Библиотекарем была пожилая, зашуганная женщина, смертельно боявшаяся, что пропадет какой-нибудь секретный экземпляр или даже станица из него, поэтому, когда я читал там книгу, не сводила с меня глаз. По химии литературы было мало, в основном по аэродинамике, металлургии, механике, электрике, включая подробное описание новейших изобретений. Читал всё подряд. В моих странствиях по эпохам никогда не знаешь, что пригодится, а что нет.

Во второй половине августа командование определилось, что наш полк пока останется двухэскадрильным, начало переводить к нам летчиков. Двух опытных, лейтенанта Курчевского и младшего лейтенанта Шварцмана, подполковник Пивенштейн назначил в мою эскадрилью командирами звеньев. Остальные были молодыми, с шестью часами налета на штурмовике, поэтому командир полка раздавал их, не глядя в личное дело. Я успел со своими слетать в составе эскадрильи на учебные стрельбы и бомбометания, добавив им по паре часов. Строй держать умели, а дальше заработает естественный отбор.

3

38

Второго сентября Пятьсот третий полк перелетел на аэродром возле села Житкур, центра Эльтонского района Сталинградского края, войдя в состав Двести шестой штурмовой авиационной дивизии, недавно переформатированной из истребительной с таким же номером. Кроме нас, здесь базировались два полка истребителей «Лагг-3» и один пикирующих бомбардировщиков «Пе-2» из состава Восьмой воздушной армии, в которую входила и наша дивизия. Скоро должен прибыть еще один штурмовой.

Первые два дня потратили на рытье землянок и сооружение навесов для ремонтных мастерских. Хорошо хоть вышка, штабы, склады, столовая и лазарет построены до нас из дерева и камня. Взлетная полоса была грунтовая. Значит, после дождя отдыхаем. Впрочем, в этих краях почти круглый год, как писали на барометрах в мою предыдущую эпоху, великая сушь.

Немцы уже зашли на окраины Сталинграда. Основными задачами штурмовиков были уничтожение переправ через Дон, механизированных колонн противника, поддержка нашей пехоты. Я попросил на первый боевой вылет всей эскадрильей атаку на колонну. Переправы лучше защищены и на них хватит пары звеньев.

К линии фронта летим на высоте триста метров по кратчайшему расстоянию, выйдя севернее Сталинграда. Левее над городом кружат несколько десятков самолетов разного типа, наших и немецких. Такое впечатление, что у них там место тусовки, как у мотыльков ночью у горящей лампы. Не мешаем им, летим по своим делам.

Немецкая колонна, поднимая светло-коричневую пыль, растянулась на несколько километров. Впереди три бронемашины и зенитка тридцать семь миллиметров на базе грузовика, за ними не меньше роты танков, еще одна такая же зенитка, а дальше машины, в том числе пяток санитарных с красными крестами на боках и крыше, и с десяток бензовозов, между которыми через примерно равные промежутки самоходные счетверенные установки «Флак-38».

Эскадрилья по моей команде покачиванием крылом перестраивается в линию. На каждом «Ил-2» теперь есть радиостанции, работающие у командира на передачу, а у остальных на прием, но у летчиков нет шлемофонов с наушниками, на всех не напасешься. С пикирования под малым углом захожу на цель так, чтобы бомбы-«сотки», мои и ведомых моего звена, упали на танки. Самолеты следующих двух звеньев нагружены маленькими бомбами, не эффективными против бронированных целей. У всех «сталинский наряд». После чего выпускаю восемь РС-82 с дистанции метров триста и стреляю из пушек и пулеметов. Навстречу летят зенитные снаряды, взрываясь позади моего самолета. В этом плане во время первого захода лидер в лучшем положении.

Добравшись до конца колонны, делаю вираж с небольшим набором высоты. Отмечаю, что все самолеты эскадрильи в строю. Делаю второй заход в обратном направлении, стреляя под острым углом из пушек и пулеметов по остановившейся технике. Внизу полыхают бензовозы, горят автомобили, дымят бронетранспортеры и танки, разбегаются солдаты в серой форме, напоминая вспугнутых мышей. Из кабины самолета происходящее сильно напоминает компьютерную игру. Разве что перестук осколков и пуль по фюзеляжу и крылу информирует о том, что все очень реально, особенно для тех, кто летит за мной, не избалованных благами цивилизации и не защищенных статусом вечного воина, на этот раз крылатого.

На высоте пятьдесят метров летим в сторону своего аэродрома. Справа над Сталинградом все еще карусели в воздухе. Желаю немецким истребителям продолжать, не отвлекаться.

Подкатив к своему месту на стоянке, вылезаю из кабины, оставив в ней парашют и сагайдак. Небольшой отдых, пока самолеты эскадрильи снарядят к следующему вылету. Жду, когда подойдут остальные летчики с мокрыми от пота волосами и счастливыми улыбками, выкурят по папиросе, а фотометристы заберут отснятый материал. После чего гурьбой идем в штаб — длинное двухэтажное здание, сложенное из слоистого камня-песчаника, полимиктового — более двух минералов.

Командир полка принимает нас в небольшой комнате, где зашедшим приходится стоять плотно. Я докладываю о разбомбленной колонне противника и о том, что потерь нет.

— Это хорошо! — хвалит подполковник Пивенштейн. — Покажи, где именно.

Я тыкаю пальцем примерно в то место, где мы накрыли врага. Как и при следовании судна в открытом океане, пара миль туда-сюда значения не имеет. Подбитая техника нас не интересует, а уцелевшая уже убралась с того места.

— Истребители видели вот здесь, — показывает он на карте, — большое скопление грузовиков на бывшей машинно-тракторной станции. Возьмите мелкие бомбы, осколочные и зажигательные, и «сотки» или «пятидесятки» на внешние подвески до шестисот килограмм.

На подлете к цели я поднимаю эскадрилью на высоту шестьсот метров. Штурмуем с пикирования под углом тридцать градусов, чтобы попасть точнее. Машинно-тракторная станция — цель небольшая. Грузовики и бензовозы стоят на ней в несколько рядов. На дальнем краю сложены в несколько ярусов ящики, по обе стороны от которых малокалиберные зенитки, пламенно встречающие нас. Сперва летят реактивные снаряды и следом бомбы. На высоте метров триста выхожу из пикирования. Самолет кидает вперед вбок догнавшей взрывной волной. Делаю разворот. Все в строю, хотя последний сильно отстает.

Во время второго захода отмечаю, что штабеля ящиков исчезли. Вместо них облако темной пыли, оседающее в большую черную воронку и на перевернутые, горящие автомобили по соседству. Нет и зениток, которые располагались рядом с ними. Я стреляю из пулеметов и пушек по воронке, чтобы сфотографировать ее, по уцелевшей технике, небольшое количество которой стоит на противоположном краю МТС, после чего снижаюсь метров до тридцати, лечу к Волге. Со стороны Сталинграда к нам направились две пары истребителей, скорее всего, немецкие. Над широкой синей рекой замечаю вверху пару «Лагг-3», пикирующих в нашу сторону. Надеюсь, отгонят «худых».

Садимся ввосьмером. Я уже подумал, что девятый всё, но он появляется через несколько минут, когда ребята курили, громко обмениваясь впечатлениями. Новичкам всё пока в диковинку. Оказалось, что летчика-сержанта Ильясова контузило и самолет сильно побило, когда взорвались ящики с боеприпасами, поэтому сильно отстал. Его отвели в лазарет.

Следом возвратилась Первая эскадрилья тоже в составе восьми самолетов, но девятый так и не появился. Отсчет потерь начался. Как сказал один из моих «молодых», теперь не обидно будет погибнуть, потому что не зазря, свой вклад в победу внесли.

39

Шестого сентября полетели всем полком бомбить переправы через реку Дон на участке Вертячий — Калач. Наша разведка выявила два понтонных моста. Тот, что севернее, достался Первой эскадрилье, что южнее — Второй. На внешние подвески взяли по две «ФАБ-250, которых на складе много, а используются редко, и на внутренние, чтобы добрать до 'сталинского наряда» — по две ФАБ-50.

День солнечный, видимость прекрасная, что в нашем случае не есть хорошо, потому что будем видны издалека. До Волги летели на высоте триста метров, потом опустились до сотни. Сперва летели по компасу, который врет так, словно закончил журналистский факультет Московского государственного университета. Я увидел широкую дорогу, по которой двигалось много техники на восток, и дальше ориентировался по ней, срезая загогулины. Когда по времени должны были подойти к Дону, поднялся до двухсот метров и увидел почти прямо по курсу паромную переправу, перед которой на западном берегу скопилось много техники. По нам сразу же начала работать зенитная артиллерия, словно бы развешивая огненные шарики в небе.

Бомбили с горизонтального полета. Сперва скинули ФАБ-250, на взрывателях которых стоят замедлители на двадцать две секунды, и под углом десять градусов отправили реактивные снаряды по технике, чтобы поразить ту, что дальше от моста. Ближней и так достанется от бомб. После чего отработали из пушек и пулеметов. Когда нас догнала и легонько тряхнула взрывная волна, развернулись с набором высоты. Я увидел, что переправы нет, скинул ФАБ-50, которые придерживал на всякий случай, и отработал из пушек и пулеметов. Вираж, начатый над рекой, третий заход с отработкой по уцелевшим автомобилям, а четвертый, скорее, для фиксации проделанной работы.

Наверное, последние два были лишними. Если бы после второго прохода отправились на свой аэродром, проскочили бы, считай, без потерь, но намолотили бы намного меньше вражеской техники, а так во время крайнего подлета к Дону я почувствовал сильный и болезненный удар в левое плечо возле сустава. Летний комбинезон в том месте порван, но крови пока не видно, и рука слушается. Слева в желтоватом плексигласе фонаря появилась дырка, через которую врывался воздух, наполненный запахом реки, освежающий.

Снижаюсь до ста метров, лечу по прямой к аэродрому Житкур. Выше правее замечаю темные точки в небе, летящие явно по нашу душу, опускаюсь до тридцати метров. Несемся над выжженной солнцем светло-коричневой степью, над домами станицы, полями с желтой стерней, над синей широкой Волгой. Немного отпускает, потому что теперь можно сесть, где хочешь. Рана болит все сильнее, и ткань возле нее потемнела от крови. До аэродрома еще минут пятнадцать, терплю, стараясь думать о чем-нибудь другом. Пытаюсь посмотреть, как там поживает моя эскадрилья. Наклонившись к стеклу фонаря влево и вправо, вижу обоих своих ведомых. Что с остальными, узнаю по прилету.

Даже во время первой самостоятельной посадки летательного аппарата на землю, я не радовался так, как сейчас, когда колеса коснулись взлетной полосы. Всё, теперь только дотянуть до стоянки, и мне окажут медицинскую помощь. На повороте отмечаю, что вернулись все, последние заходят на посадку. Подруливаю к Аникеичу, который неодобрительно крутит головой. Видать, побило знатно.

Я выбираюсь на крыло, спрыгиваю на землю и прошу его:

— Помоги снять парашют. Мне доже досталось малехо.

— У тебя рукав весь пропитался кровью, — сообщает он.

Я и сам это знаю, поэтому говорю командиру Второго звена лейтенанту Курчевскому, который подошел к нам:

— Собери ребят, проследи, чтобы фотометристы забрали пленки, и отправляйтесь на доклад в штаб, а я в лазарет, загляну к ним позже.

40

Лазарет располагался в деревянном срубе, разделенном на три части: смотровая-процедурная, слева от нее маленькая спальня с двумя кроватями для персонала и справа палата с четырьмя койками, сейчас пустовавшими. Здесь редко кто задерживался надолго. Оказывали первую помощь и в сложных случаях отправляли в больницу или госпиталь. Заправляла в лазарете военный врач третьего ранга (капитан, присваивали сразу имеющим высшее медицинское образование) Морозова Любовь Макаровна. Ей двадцать пять лет, крашеная шатенка с завитыми волосами средней длины, стройная, симпатичная, окончила Сталинградский медицинский институт, замужняя, неудовлетворенная, судя по тому, как сверху вниз смотрит на мужчин, включая тех, кто длиннее. Ее муж, военный врач первого ранга (подполковник), служит главврачом военного госпиталя в городе Ленинск, который километрах в пятидесяти от Сталинграда и ста от нас. Приезжал как-то на «виллисе». Пухлая истеричная размазня в круглых очках. Карьеру сделал, благодаря папе, который заведует какой-то военно-медицинской структурой в звании корпусной врач (генерал-лейтенант).

Медсестра помогла мне снять верхнюю часть комбинезона, под которым ничего не было из-за жары. Меня посадили на темно-синий деревянный табурет, и военврач Морозова, облаченная в белую шапочку с красным крестиком спереди и халат, начала вытирать подсохшую кровь вокруг раны ваткой, смоченной спиртом. Сухой резкий запах смешивался с липким женским, заводя, несмотря на боль. Военврач Морозова почувствовала это и сделала мне еще интересней, пинцетом выдернув осколок — маленький кусочек серебристого металла, который звонко упал в металлическую посудинку. Я дернулся, но не издал ни звука.

— Потерпите, — сказала она. — Сейчас обработаю рану и перевяжу.

По запаху я узнал мазь Вишневского. Одним из компонентов ее является деготь, которым в северных странах лечили раны издревле. Боковым зрением смотрел, как военврач Морозова занимается раной и заодно на сиськи, обтянутые халатом. Лифчики уже придумали. Те, что делают в СССР, конической формы, и кажется, что у всех женщин сиськи острые и упругие. Заодно мысленно приласкал женщину рукой между ног. Она замерла, натянув широкий бинт, которым обматывала плечо. Я посмотрел в ее глаза, потемневшие, с расширенными зрачками, словно я действительно сделал то, о чем подумал. Блымнул энергетический заряд — и женщина потупила их. Я почувствовал, как ее пробило от замлевшего темени и до замлевшей матки, наверное.

— Что-то подать? — спросила медицинская сестра — девчушка восемнадцати лет, простенькая, как одноцветный ситец — когда пауза затянулась.

— Нет, — ответила военврач Морозова и закончила бинтовать плечо.

— Спасибо! — поблагодарил я и собрался, поддерживая нижнюю часть комбинезона правой рукой, отправиться в свою землянку.

— Вы останетесь здесь до выздоровления, — не глядя на меня, решительно произнесла она. — Катя, приготовь для него койку и принеси горячую воду, чтобы помылся.

На аэродроме были три землянки-бани: одна на два истребительных полка, вторая на бомбардировочный и штурмовой и третья женская, расположенная между столовой и лазаретом.

— Могу в баню сходить, — предложил я.

— Здесь я решаю, что можно, а что нельзя, — твердо произнесла военврач третьего ранга.

Ладно, помоюсь здесь и посплю на чистом.

— Тогда передайте подполковнику Пивенштейну, что я госпитализирован. Он ждет меня, — попросил я.

Командир полка заглянул ко мне перед ужином.

— Был уверен, что тебя ни пули, ни осколки не берут, а ты так подвел меня! — шутливо произнес он.

— Кто знает, может, маленькая беда уберегла от большой, — предположил я.

— Тоже так подумал, — произнес Боря Пивенштейн. — Во время второго вылета на твоих напала шестерка «мессеров». Одного сбили, Шашина, а Ильясов сел на вынужденную возле Степного, позвонил из сельсовета, что приедет утром.

После ужина, который, как и обед, мне принесла медсестра Катя на алюминиевом подносе, я выключил свет и лег в одних черных семейных трусах на застеленную кровать. Через закрытое окно комнату наполнял лунный свет. Косое вытянутое пятно лежало на полу в проходе между кроватями. В палате было душно. Под потолком нудел комар. Спать не хотелось, но и что-либо делать тоже. К ране притерпелся. Если не делал резких движений, не напрягала.

Военврач Морозова зашла молча, закрыла за собой дверь. Я подвинулся, предлагая сесть рядом, что она и сделала. От нее исходил аромат туалетного мыла «Ландыши». Я взял ее теплую руку. Не сопротивлялась, когда мягко согнул ее пальцы. Это самый лучший индикатор: если разрешает распоряжаться своими пальцами, значит, позволено и все остальное, но осторожно. Я запускаю руку между полами халата. Чулок нет, как и трусов. Раздвигаю ее теплые бедра и, наслюнявив пальцы, запускаю их ниже густой растительности на лобке, разлепляю большие губки и нежно вожу по клитору. Люба наклоняется ко мне, жарко целует в губы. Поднимаю раненую руку, чтобы могла лечь рядом, после чего действую энергичней. Кончает быстро, резко сжав бедра и вмяв мои пальцы в горячую липкую вульву.

— Садись сверху, — предлагаю я, кладу ее руку на вздыбленный член: — и введи осторожно.

Когда женщина делает это сама, не так больно и даже совсем не больно, если заведена.

— Двигайся, как больше нравится. Наклонись вперед, назад, подвигай попкой из стороны в сторону. Думай только о себе, — подсказываю я.

Она начинает осторожно, словно боится сломать, потом входит во вкус и скачет все быстрее, издавая короткие приглушенные звуки на вдохе, когда очень приятно. Подойдя к оргазму, замирает испуганно, потому что чувство новое, пусть и очень приятное, но как будто сейчас описается. Тут в дело вступаю я, придерживая здоровой рукой ее упругую попку, чтобы не соскочила, довожу нас обоих до оргазма. Моя партнерша издает глухой звук, будто подавилась спермой, замирает, выгнувшись, а потом ложится на меня и тяжело дышит, время от времени коротко то ли всхлипывая, то ли смеясь. Я нежно провожу кончиками пальцев по теплой гладкой кожей над позвонками — и женщина судорожно дергается.

Рядом с лазаретом слышатся шаги, женский смех.

— Катя? — произношу я.

— Нет, она вернется поздно. У нее роман с летчиком-истребителем, — уверенно произносит военврач Морозова.

— Тебя называть Любой или Любашей? — как бы в шутку спрашиваю я.

— Как хочешь, — разрешает она и ложится рядом, у стены, головой на мое правое плечо.

Кровать узкая, как бы мне не свалиться.

— Какой-то ты слишком взрослый для своего возраста, — дипломатично оценивает мои способности Люба Морозова.

— Это комплимент или повод для ссоры? — шутливо спрашиваю я.

Вместо ответа она целует меня в губы.

41

Рана заживала не так быстро, как мне хотелось. Видимо, сказывались ночные упражнения. Время от времени я забывал, что левой рукой надо действовать осторожно. Постельного режима у меня не было, днем разгуливал по аэродрому с рукой на перевязи, давал мудрые советы своим подчиненным перед вылетом. Теперь у всех более трех боевых вылетов и, по крайней мере, понимают, что делают.

Опыта и удачи все равно не хватало. Восьмого сентября не вернулись сразу два командира звена — сержант Логинов из Первой и младший лейтенант Шварцман из моей. Девятого — сержант Степанов. Десятого — лейтенант Курчевский. В моей эскадрилье не осталось ни одного по-настоящему опытного летчика, поэтому я перед ужином зашел в штаб полка и проинформировал подполковника Пивенштейна, что утром вернусь в строй.

— А я собирался зайти после ужина в лазарет и подсказать тебе, что пора выздоравливать, пока тебя не залечили! — шутливо произнес он.

Аэродром — это тоже большая деревня, где все всё обо всех знают. Симпатии на моей стороне: наш брат, боевой летчик, крутит с женой какой-то тыловой крысы. Наверняка есть и завистники, но пока помалкивают.

Военный врач третьего ранга Морозова Любовь Макаровна побухтела немного, что мне надо долечиться, но как-то не убедительно. Она ведь комсомолка, понимает, что отправляюсь на свидания не с женщиной. Мы договорились, когда буду приходить на медосмотры и прочие перевязки.

В строю, кроме моего самолета, еще два, причем сержант Ильясов летает на одолженном у командира полка. Его самолет сгорел на нашей территории. Техники съездили к месту вынужденной посадки, свинтили всё, что может пригодиться.

Летим втроем бомбить переправу, наведенную в том же месте севернее Калача, что и предыдущая, разнесенная нами. Каждый несет пару ФАБ-250 и пару ФАБ-50 со взрывателями с замедлением. Издали по облакам пыли нахожу наезженную дорогу, по которой движется вражеская техника, и на высоте сто метров выскакиваю к цели, сбрасываю сразу все бомбы. Зенитки успевают выстрелить нам вдогонку. Заходим во второй, работаем из пушек и пулеметов по грузовикам, легковушкам, телегам и фиксируем выполнение боевого задания.

Опускаемся еще ниже, метров до двадцати, и несемся к Волге. Как донесла наша разведка, в этот район перекинуты лучшие асы люфтваффе. Обычно они вертятся над Сталинградом, но две пары то ли случайно, то ли по наводке с земли выскочили на нас. Я качаю крыльями, приказывая ведомым разойтись подальше друг от друга и от меня, а сам сбавляю скорость, заманиваю «худых» на себя. Они, видимо, не лохи, потому что одна пара устремляется за моим правым ведомым, вторая — за левым. Пытаюсь помешать им, но быстро уходят из-под огня, делая ранверсман — разворот на горке: круто задирают нос до потери скорости, после чего головная часть перетягивает, и самолёт начинает скользить на крыло, переходя в планирование в противоположном направлении. На тяжелом и медленном «Ил-2» эту фигуру делать трудно и намного дольше.

К счастью, мои подчиненные успевают перелететь через Волгу, где им на помощь приходит шестерка наших «Лагг-3». «Ил-2» сержанта Ильясова садится с дымящим двигателем и сразу съезжает с взлетной полосы, останавливается вдалеке от других самолетов, и к нему несется красная пожарная машина. Второй ведомый сержант Федин добирается до стоянки, хотя от хвоста самолета осталась в лучшем случае треть. Это минимум на неделю ремонта. Так что в ближайшие дни буду летать один или вместе со своей бывшей эскадрильей.

— Сильно меня побило? — спрашиваю Аникеича, дожидаясь, когда подойдет фотометрист и заберет пленку.

— Так, по мелочи, — отвечает он, чтобы не сглазить.

— Давай, заправляй топливом и маслом, еще раз слетаю на охоту, — приказываю я.

Тут ко мне подбегает сержант-связист из штаба полка, сутулый подслеповатый тип:

— Товарищ старший лейтенант, тебя командир вызывает, срочно.

42

В штабе за столом рядом с командиром полка сидит майор-пехотинец, чаи гоняют. Ничего удивительного, если бы не едва уловимая напряженность в поведении Бори Пивенштейна. Уже хорошо его изучил, поэтому знаю, что так же он ведет себя, когда заходит разговор о дореволюционном прошлом. Значит, гость непростой, имеющий право надеть форму любого рода войск.

— Товарищ подполковник, переправа уничтожена. Заодно техники разной намолотили. На обратном пути встретились с шестеркой «мессершмиттов», отбились. Вернулись все, но твой самолет загорелся, потушили на поле, а второй побит так, что дня три простоит в ремонте, — доложил я.

— Эти двое не смогут лететь? — спросил майор.

— Нет, — подтвердил тот, — но старший лейтенант Изюмов справится один.

Майор смотрит на него, на меня. Ему хочется поверить, потому что выбора, как догадываюсь, нет.

— Ты ручаешься за него? — задает майор подленький вопрос.

— Так точно! — по уставу отвечает подполковник Пивенштейн.

— Лады, — произносит гость и жестом показывает мне, чтобы сел рядом.

От него несет одеколоном «Красная Москва». Духами с таким названием и почти таким же запахом пользовалась моя классная руководительница, которая имела дурную привычку стоять возле моей парты во время урока, чтобы не шалил. С тех пор для меня этот приторно-сладкий запах — маркер насилия.

— Это станица Голубинская, — показывает он на карте место на правом берегу Дона немного севернее того, где мы отбомбились. — По данным нашей разведки, вот в этом доме Ворониных и соседних с ним находится штаб командующего Шестой армии генерала Паулюса. Сейчас у него гостит хорватский диктатор Анте Павелич. Приехал наградить хорватских добровольцев. Их целый полк воюет на стороне немцев. Надо уничтожить всех. Сможешь?

Если Паулюс там, то миссия невыполнима, потому что будущему фельдмаршалу еще подписывать капитуляцию окруженной под Сталинградом группировки. На счет Анте Павелича не знаю. Может, дождется меня.

— Дом и соседние с ним уничтожу, а будут ли в них в момент удара генерал и диктатор, обещать не могу, — ответил я.

— Большего от тебя и не требуется, — заявил майор.

Мне без очереди и в ускоренном порядке цепляют шесть ФАБ-100 и четыре РС-132, заливают доверху топливные баки, заполняют магазины снарядами и патронами. Никто не знает, какое у меня задание, но всем доходчиво объяснили, что вылететь я должен, как только, так сразу.

Разгоняюсь на взлетке, отрываюсь от земли, прячу шасси. Думаю только о том, что это двадцатый боевой вылет. Поражу цель или нет, а награду и премию получу, и еще один «сталинский наряд» пойдет в зачет на другую премию. Перед Волгой опускаюсь до пятидесяти метров, огибаю Сталинград по дуге. Издали он похож на свежую, испускающую темный пар, навозную кучу, над которой весь световой день, а порой и ночью, вьются рои мух, гоняясь друг за дружкой.

Приблизившись к Дону, выпускаю шасси и набираю высоту тысяча метров. Издали мой «Ил-2» теперь похож на немецкий пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87», у которого русское прозвище «Лаптежник», потому что шасси не убираются, и немецкое «Штука» — сокращение от «пикирующий боевой самолет». Отстал бедолага от стаи, полетел на аэродром в гордом одиночестве. Или выполняет какое-то особое задание. Наших истребителей здесь нет, им над Сталинградом и за Волгой хватает работы, а немецкие примут за своего.

К Дону вышел южнее станицы Голубинской, полетел над правым берегом, вдоль которого и вытянулась станица. Опознал ее по изгибу русла реки, острову и ерику, спрятал шасси, нашел дом и спикировал круто на него. Прицел для бомбометания у меня «КС-42», хотя сапог в кабине нет, летаю в полуботинках, купленных в Куйбышеве. Сперва стреляю из пушек и пулеметов, фиксируя ситуацию до, потом отправляю реактивные снаряды, делаю поправку и скидываю все шесть бомб. Они с взрывателем мгновенного действия, поэтому сразу вывожу самолет из пике. «Горбатый» подчиняется плохо, потому что тормозных решеток нет, ревет натужно, будто для него лучше счастья нет, чем пикировать с всё увеличивающейся скоростью, пока не возится в землю так, что бронекапсула, откинув крыло, влезет по кончик хвоста. Прямо по курсу вижу позицию четырехствольной зенитной установки, которая поворачивается в мою сторону, стреляю из пушек и пулеметов. Выйдя на горизонтальный полет, закладываю вираж и на высоте метров двести пролетаю над станицей, фиксирую ситуацию после, стреляя из пулеметов и пушек по мечущимся по улице солдатам, по уцелевшим легковушкам в стороне от того места, где был дом Ворониных, а теперь горящие и дымящиеся руины. В таком же состоянии и соседние с ним дома. Простите меня, станичники! Надеюсь, вас не подпускали близко к штабу немецкого генерала.

За южной окраиной ловлю целую очередь зенитных снарядов, громко отстучавших по фюзеляжу и крылу. Ухожу со скольжением влево, миную Дон и на высоте метров двадцать лечу в Житкур. Пока температура масла и воды нормальные, значит, в масляный радиатор не попали. Теперь это у меня, так сказать, болевая точка. Фюзеляж как-то странно поскрипывает, точно кто-то пытается, сгибая-разгибая, отломать кусок дюраля на память. На повороты рулей реакция замедленная. Это уже ерунда, лечу по прямой, не отвлекаюсь.

Пересекая широкое русло Волги, выдыхаю облегченно. Как бы граница между миром и войной, хотя и на левый берег залетают вражеские истребители и бомбардировщики. Места здесь ровные и пустынные по большей части. Деревья попадаются очень редко, что не отменяет первое правило при аварийной посадке. Перед аэродромом пропускаю две пары «лагг-3», которые уносятся в сторону Сталинграда, сажусь очень осторожно. Хвост не отваливается, но оба передних колеса «прихрамывают» на пробитых покрышках, норовя срулить с взлетной полосы. Судя по тому, с какой печалью смотрит Аникеич на самолет, мне здорово повезло, а ему нет.

Спустившись на землю, скидываю и отдаю механику парашют, собираюсь снять шлем, но замечаю спешащих ко мне командира полка и майора-«псевдопехотинца». Для меня он по уставу никто.

— Товарищ подполковник, цель уничтожена, результат зафиксирован, — докладываю я.

— Где пленка? — спрашивает майор.

— Фотометрист достанет, нам не положено, — отвечаю я.

— Вон он, бежит, — подсказывает командир полка.

Майор уходит вместе с фотометристом в лабораторию, а потом уезжает на «виллисе», даже не заглянув в наш штаб.

— Значит, все в порядке, — облегченно произносит подполковник Пивенштейн, провожая взглядом отъезжающую машину. — Как ты любишь говорить, сверли дырку в гимнастерке, обещал наградить.

— А жениться не обещал⁈ — задаю я вопрос.

Боря, смеясь, хлопает меня ладонью по спине и говорит:

— Пойду писать наградную на твои двадцать боевых вылетов.

Черт возьми, а я был уверен, что, кроме меня, никто их не считает, напоминать придется!

43

Ремонт моего самолета растянулся на одиннадцать дней. Ждали запчасти. За это время наш полк потерял несколько летчиков. Тринадцатого сентября не вернулся с боевого задания командир звена лейтенант Горбулько. Это был его тридцатый вылет, мог бы стать Героем Советского Союза. Вот уж, действительно, нефартовый летчик. Четырнадцатого погиб сержант Герасимов из Первой эскадрильи. Капитан Айриев теперь летает с моим ведомым сержантом Фединым и последним своим — сержантом Плахотнюком. И это еще хороший результат.

Подполковник Пивенштейн побывал на совещании у командира Двести шестой штурмовой авиационной дивизии полковника Срывкина и рассказал, что Шестьсот семнадцатый штурмовой полк, базирующийся в Ленинске, который прибыл сюда на три дня позже нас, сейчас имеет всего два самолета, причем с четырнадцатого числа оба в ремонте. Скоро Шестьсот семнадцатый отправят в Куйбышев на переформирование. Раньше это был ночной бомбардировочный полк, летавший на «Р-5» — полутораплане из дерева и фанеры, созданном двадцать два года назад. В конце июля штурманов и стрелков распределили на пикирующие бомбардировщики «Пе-2», а летчиков пересадили на «Ил-2», поучили месяц и отправили на фронт. Хватило полка на восемь дней.

— В нашем и вылетов больше, и подтвержденные результаты лучше, кроме сбитых самолетов, — сообщил подполковник Пивенштейн и посмотрел с укором на меня. — Полковник Срывкин задержал меня после совещания, сказал, что собирается взять замом по боевой подготовке.

— Ладно, когда отремонтируют самолет, собью пару «худых», чтобы помочь тебе, — как бы в шутку пообещал я.

Восемнадцатого сентября не вернулся сержант Плахотнюк, а самолеты капитана Айриева и сержанта Федина встали на ремонт.

Двадцать второго сентября на рассвете прошел короткий жидкий дождик, от которого через пару часов не осталось и следа, и ветер разогнал тучи. Убедившись, что взлетная полоса пригодна, я после продолжительного безделья отправился в боевой полет. Везу шестьсот килограмм мелких гостинцев для немчуры поганой. Задание — помощь защитникам Сталинграда.

— Отработай по пехоте в городе, а затем поищи нужную цель, — напомнил мне перед вылетом подполковник Пивенштейн.

Как догадываюсь, ему очень хочется стать заместителем командира дивизии. Начиная с этой ступени управленческой лестницы, количество плюшек резко увеличивается. Кроме всего прочего, должность позволит время от времени летать в Москву, навещать жену и детей, а не за линию фронта на бомбежку. Я заметил, что Боря обрадовался, когда его самолет подбили. Чем больше потери в полку, тем меньше у командира желания совершить боевые вылеты.

Я летел на высоте метров сто. С такой издали замечаешь цель, успеваешь принять решение, и в то же время «мессеры» не смогут атаковать снизу. Окраины Сталинграда уже превращены в развалины. Немецкие бомбардировщики ровняют город с землей с утра до вечера. Скольжу над северной частью, вижу небольшие группы солдат. Слишком мелкая добыча. В одном месте замечаю в тени у западных стен трехэтажных домой не меньше батальона малыми группами. Наверное, отдыхают после атаки. Чтобы не спугнуть, разворачиваюсь вдали от них, захожу с другой стороны вдоль этой улицы и, стреляя из пушек и пулеметов, высыпаю по очереди маленькие бомбы из бомбоотсеков и скидываю вдогонку на легкий танк, стоявший на детской площадке, две ФАБ-50. Еще один заход для добавки из пушек и пулеметов и фиксации результата.

Собирался сделать третий, но увидел около тридцати пикирующих бомбардировщиков «Ю-87», которые образовали круг примерно над центром города на высоте тысячи две метров. Им никто не мешал, потому что наши «лаги» и «яки» крутили выше карусели с немецкими истребителями прикрытия. Первый бомбардировщик отправляется в крутое пике, сбрасывая первую партию бомб, которых привез до тысячи четырехсот килограмм (обычно тысяча двести). На «юнкерсах» очень точные прицелы, кладут бомбы в круг диаметром тридцать метров. При пикировании громко воют сирены-крыльчатки, установленные на шасси, деморализируя противника и давая летчику возможность на слух определять скорость полета, потому что тональность менялась при повышении, и в случае отказа автоматического вывода предупреждая, что не убраны воздушные тормоза. Над целью «юнкерс» переворачивался брюхом кверху и начинал крутое пикирование под углом около семидесяти градусов, сбрасывая бомбы на высоте около пятисот метров, и сразу включался автомат по выводу в горизонтальный полет.

Я набираю высоту и, выпустив шасси, пристраиваюсь в хвост тринадцатому «Ю-87». Пусть цифра отработает свою репутацию. Передний вражеский самолет летит чуть выше, его стрелок не видит меня, а задний принимает за своего, судя по отсутствию агрессивной реакции. Приблизившись метров на пятьдесят, начинаю палить из пушек и пулеметов. Защита у пикирующего бомбардировщика слабая, куски обшивки летят во все стороны. У меня заканчиваются снаряды, но пулеметы продолжают строчить — и «юнкерс» вдруг взрывается, превратившись в огненный шар. Я резко бросаю «Горбатого» влево, выпадая из строя. Те, что летели за мной, наверное, поняли, что имеют дело с оборотнем, а может, и не разгадали в горячке боя, но снарядов у меня больше нет и в пулеметах осталось мало патронов, поэтому не рискую, убираю шасси и ухожу к земле на бреющий, направляюсь к Волге, которая прекрасный ориентир, заметный издалека, не пропустишь. Внизу наблюдаю наших пехотинцев, которые машут мне руками. Как догадываюсь, увидели и оценили мой хитрый маневр. Покачиваю крыльями, принимая поздравления.

Выбираясь из самолета на аэродроме Житкур, вижу командира полка, который торопливо идет в мою сторону. На темном от черной щетины, узком лице, счастливая улыбка.

— Товарищ подполковник… — начинаю я доклад.

Боря Пивенштейн облапывает меня, как любимую женщину, орет радостно:

— Наблюдатели позвонили, рассказали, как ты хитро́завалил «Лаптежника»! Поздравляю! Сверли дырку в гимнастерке под орден за четыре сбитых! Я начфину приказал, чтобы приготовил тебе две тысячи рубликов!

Сейчас на эти деньги на базаре в Житкуре можно купить аж два килограмма бастурмы из конины или почти семь бутылок водки. Самогон здесь не изготавливают — дикие люди, что с них взять.

44

Мы — я с ведомым сержантом Ильясовым и капитан Айриев с сержантом Фединым — рано утром, только солнце встало, летим в группе с пятью самолетами Шестьсот восемьдесят шестого штурмового авиационного полка на бомбежку аэродрома подскока в районе села Малая Россошка. Поскольку «соседей» возглавляет командир полка майор Зотов, он считается старшим в группе. Мы двумя парами рядом летим позади них, построенных широким клином. В бомбоотсеках разные маленькие бомбы общим весом полтонны, на внешних подвесках по две «пятидесятки» до «сталинского наряда». Идем на высоте метров сто и, как понял, неправильным курсом. Видимо, старший группы не летал в этом районе и слишком доверчиво относился к компасу, а подчиненные стеснятся поправить его.

Я с ведомым обгоняю пятерку, качаю крыльями и поворачиваю на курс к цели. Капитан Айриев по привычке следует за мной. «Соседи» реагируют не сразу и оказываются позади нас.

Перед целью — полевым аэродромом с наскоро сколоченной вышкой и большими серо-белыми палатками в южной части его — набираю высоту и пикирую на стоящие в линию, но разделенные на группы, десятка два бомбардировщиков и семь «мессеров». Охраняет их рота зенитных самоходных установок: шесть двадцатимиллиметровых четырехствольных «Флак-38» и две тридцатисемимиллиметровых «Флак-36», которые, несмотря на ранний час, были наготове, встретив нас дружным огнем. Делаю пристрелочно-фиксирующую очередь из пулеметов, после чего оправляю в путь восемь РС-82 и следом обе «пятидесятки» и груз из двух бомбоотсеков на палатки и бо́льшую часть самолетов, которые стоят в западной части полевого аэродрома. Зенитки не успевают отработать по мне, достается «соседям».

Разворот с набором высоты, второй заход на самолеты в восточной части. Опять пристрелочная очередь, следом бомбы из двух других отсеков и добавляю из пушек и пулеметов. На этот раз все внимание зенитчиков на моем самолете. Красноватые разрывы снарядов и сероватые облачка дыма везде. Такое впечатление, что из них пытаются слепить непроходимую стену на моем пути. Слышу перестук осколков по крылу и фюзеляжу. В третий заход фиксирую нанесенный ущерб, работая из пушек и пулеметов по зенитчикам. Расчет одной «Флак-36» выношу полностью. После чего лечу по кратчайшему расстоянию к Волге, потому что начала двигаться вправо стрелка термометра воды, который на передней панели крайний слева во втором снизу ряду над термометром входящего масла. На последнем стрелка пока держится на месте. На развороте замечаю, что за мной летят всего два самолета из нашего полка. Сержант Федин исчез.

Возле Сталинграда на нас наваливается четверка «худых». Точнее, на наших соседей, которые летят сзади. Я проношусь над Волгой, подворачиваю на северо-восток и успеваю заметить, как две пары вражеских истребителей доклевывают двух «Горбатых» из соседнего полка. Один дымит, снижаясь. Теперь уже можно, мы над своей территорией.

Механик Череватый с грустью смотрит на побитый самолет.

— И с водяным охлаждением проблемы, Аникеич, — добавляю я ложку дёгтя.

— Да вижу, капает снизу, — произносит он таким тоном, словно вытекает спирт.

Отдаю ему парашют, спрашиваю у командира Первой эскадрильи:

— Что с ведомым случилось?

— Зенитки срезали. На первом заходе. Бомбы успел сбросить, — отвечает короткими предложениями капитан Айратов. — Меня тоже побили. Масло потекло. Думал, не дотяну.

— И мне весь хвост раздолбили! — радостно докладывает сержант Ильясов — коренастый татарин с густыми черными волосами и сросшимися черными бровями, из-за чего кажется насупленным, даже когда улыбается.

— У тебя какой вылет? — спрашиваю я

— Шестой, — отвечает он.

Долгожитель.

Дождавшись фотометристов, которые забрали пленки и доложили, что аппараты не пострадали, пошли втроем на доклад.

За столом рядом с командиром полка сидит начальник штаба майор Метелкин — тридцатитрехлетний мужик с суровым лицом воздушного аса, хотя не имеет ни одного боевого вылета. Наверное, поэтому постоянно дает советы, как воевать, неопытным летчикам. Те слушают, пока не совершат три-четыре боевых вылета.

Капитан Айриев, как старший по званию и должности, доложил, как слетали, а я добавил:

— В следующий раз оговаривай, что мы летим первыми, потому что их командир полка не дружит с географией.

— Это был приказ командира дивизии, — говорит в оправдание подполковник Пивенштейн.

С начальством ему ссориться нельзя.

Командир полка выходит с нами из землянки и говорит мне тихо:

— Пока вы летали, приезжал муж к твоей врачихе. Скандалил, обещал пристрелить тебя.

— А он умеет стрелять⁈ — иронично произношу я. — Его жена так не считает.

Боря Пивенштейн улыбается, делится еврейской мудростью:

— Мой отец говорил: «Если ты свинья, не лай, как собака».

45

Я простоял в ремонте двенадцать дней. Самолеты капитана Айриева и сержанта Ильясова восстановили быстрее, и они вдвоем полетели двадцать девятого сентября на бомбежку. Вернулся только командир эскадрильи. Точнее, позвонил из полевого госпиталя, куда его доставили колхозники, вытащив обожженного из горящего самолета, севшего в степи на вынужденную. Это был его двадцать девятый вылет. Такое впечатление, что кто-то заботится о том, чтобы среди летчиков-штурмовиков было меньше Героев Советского Союза. Впрочем, как мне сказали, это звание вручают после сорока, а то и пятидесяти вылетов. Я помню из книг, что щедро награждать начнут со второй половины сорок третьего года, когда наши пойдут в наступление по всей линии фронта.

В эти дни мне пришла награда — медаль «За боевые заслуги». В наградном листе было написано, что за выполнение задания особой важности. Так понимаю, за неудачную попытку убить генерала Паулюса. Штаб я все-таки уничтожил. Наверняка там было много старших офицеров. Могли бы чем-нибудь посерьезнее наградить. Впрочем, военврачу третьего ранга Морозовой медаль понравилась.

— Две «Звезды» и под ними два «Знамени» плохо смотрелись. Теперь внизу добавится медаль и станет красивее, как сужающаяся кверху пирамида, — объяснила она.

Так вот для чего нужны награды!

— Муж опять звонил. Хотел приехать, но я запретила, — сообщает она. — Видеть его не могу!

— Ему тяжко без женщины, — сказал я.

— Есть у него медсестра. Раньше я молчала, делала вид, что не знаю, а в прошлый его приезд предложила катиться к ней, — сообщила Любаша.

— Чего он тогда возникает⁈ — удивился я.

— От ревности и уязвленного самолюбия, — ответила она. — Знал бы ты, как он обожает себя. Может полчаса стоять перед зеркалом, любоваться собой.

— А твое белье не надевает? — поинтересовался я.

— Нет. А что? — заинтригованно спрашивает она.

Деревня! Не знает, что такое трансгендеры!

— Тогда не все потеряно, — делаю я вывод.

Шестого октября утром пролился дождь. Земля промокла. Легкие истребители взлетали почти без проблем, но тяжелые штурмовики и бомбардировщики отправить в полет отцы-командиры не решились. За разбившийся на взлете самолет можно попасть под трибунал, а за отмену полетов из-за плохой погоды — нет.

За сутки земля подсохла, и я полетел на свободную охоту, загруженный под завязку маленькими бомбами, которые должен высыпать на врага, штурмующего город. Нашему полку приказали помогать защитникам Сталинграда. Задача не из простых, потому что пехота прячется от маленьких бомб в домах. Разумнее было бы применять тяжелые, складывать сразу все строение. Кто уцелеет, пусть выбирается из-под обломков. Только вот ФАБ-100 у нас мало, а ФАБ-250 и вовсе не осталось. Наверное, взорвали запасы во время стремительного отступления к Волге, а новые еще не доехали до фронта.

Лечу на малой высоте над северной, а потом северо-западной окраиной Сталинграда. Где наши, где немцы, не разберешь на большой скорости. Проскакиваю над сквером и только через пару секунд догоняю, что в нем было что-то не так. Закладываю вираж и даю короткую очередь трассерами и снарядами по одному из непонятных холмиков между деревьями. С ближней стороны спадает маскировочная сетка, открыв пятнистый борт бронетранспортера с черно-белым крестом. Это точно не наши, начиная с того, что бронированных машин у нас раз-два и обчелся. Делаю еще один вираж с набором высоты до четырехсот метров, чтобы площадь поражения была больше, и с горизонтального полета высыпаю на сквер четыре контейнера с бомбами АО-2,5, −5, −10, −15 и две ФАБ-50. Засеял отменно. Третий вираж — и пролетаю над сквером, постреливая из пулемета и заодно снимая на пленку десятка два уничтоженных бронетранспортеров разного назначения. Четыре полыхают отменно. Сперва подумал, что перевозили топливо в бочках, а позже догнал, что это, скорее всего, огнеметные. Попасть под струю такого — страшная смерть. Если экипажи были внутри или рядом, на своей шкуре почувствуют все прелести этого оружия.

Я замечаю подлетающую к городу с запада группу «Лаптёжников» и решаю простроиться к ним, набираю высоту. Тут же ко мне устремляется четверка «худых», сопровождавшая их на высоте полторы тысячи метров. Ведущий первой пары, наверное, до последнего надеялся, что я наконец-то замечу, что их в четыре раза больше, испугаюсь и отверну, пойду на снижение. Первая моя пулеметная очередь прошла чуть выше, зато вторая вместе со снарядами воткнулась в носовую часть «мессера». Мне показалось, что полетели обломки пропеллера, или так оно и было. Лобовой стекло вражеского истребителя как бы покрылось паутиной. «Ме-109» клюнул носом, устремился к земле, проскочив подо мной. Уклоняясь от него, я пропустил остальные три, которые взмыли вверх, чтобы развернуться маневром ранверсман, зайти мне в хвост сверху и/или снизу. Для такой фигуры «Горбатый» тяжеловат, поэтому, следуя примеру «юнкерсов», переворачиваюсь кверху брюхом и ухожу в крутое пикирование с разворотом на обратный курс. Самолет быстро набирает скорость, перегрузка растет, глаза начинают закрываться. На высоте метров триста с трудом вывожу «Ил-2» в горизонтальный полет и возобновляю снижение, но уже не так круто. «Худые» догнали меня, когда был на высоте метров сто. Напали сверху сзади. Я услышал гадкое постукивание пуль по фюзеляжу, резко сбавил газ. Три истребителя, один за другим, проскочили вперед. Последнему не повезло. К тому времени я уже поднял нос и добавил газа. С расстояния метров тридцать-сорок всадил ему снизу сзади длинную пулеметно-пушечную очередь. Куски обшивки полетели в разные стороны. «Мессер» задымил и устремился к Волге, точно собирался нырнуть и сбить пламя.

Ожидая нападения пары уцелевших вражеских истребителей, я снизился метров до двадцати и, бросая самолет влево-вправо, направился к реке по кратчайшему расстоянию. Продолжим бой над нашей территорией. Там мне будет спокойнее, потому что «Горбатый» начал медленно реагировать на повороты рулей, причем вправо шел более-менее, а влево так туго, будто там ждали крупные неприятности. Я с трудом направил его в сторону аэродрома Житкур, когда понял, что никто меня не преследует.

Командир полка встречал меня вместе с замполитом полка. Наземные наблюдатели сообщили им о двух сбитых мной «мессершмиттах». Этим и хороши воздушные бои над Сталинградом — не надо фотоподтверждений побед.

— Я уже написал наградной лист за шесть сбитых, — сообщил подполковник Пивенштейн.

— А я подписал, — добавил батальонный комиссар Полозов.

Куда же без тебя, трусливого дармоеда!

— Настоящий сын нашей социалистической родины! — продолжил он отрабатывать зарплату. — Решением партийной организации полка с сегодняшнего дня ты кандидат в члены партии Сталина-Ленина!

В партийной организации только штабные. Все летчики погибли, а, видимо, хочется порулить ими, поэтому недавно принял в кандидаты Армена Айриева, а теперь вот меня. Мое мнение значения не имеет. Я не отбиваюсь. Коммунистам больше доверяют, что поможет помочь после войны подобраться поближе к государственной границе. Надеюсь, батальонный комиссар получит за ретивость то, что заслужил, когда начнут разбираться, как враг народа оказался в рядах партии Сталина-Ленина.

46

После очередного визита в штаб Двести шестой авиационной дивизии подполковник Пивенштейн пригласил меня на «рюмку супа» на свежем воздухе. Через знакомого интенданта ему подогнали бутылку «Рислинга». Мы отправились на берег соленого озера, высохшего за лето и покрытого широкой полосой тростника по периметру. Местность там открытая, видно далеко. Подобраться незаметно можно только по тростнику, но не бесшумно. Выпили не спеша по полстакана вина вприкуску с конфетами «Радий» в красной обертке. Советский маркетинг самый агрессивный.

— Нас переводят на переформирование? — задал я самый важный вопрос.

В полку осталось всего два самолета, мой и Армена, и оба в ремонте.

— Нет. Скоро пригонят новые самолеты с молодыми летчиками, а ваши завтра увезут на запчасти в Ленинск. Мы получим двухместные, со стрелком-радистом сзади, — ответил Боря Пивенштейн. — Видел такие на заводе?

— Да, — подтвердил я. — Слышал, что потери на них ниже от истребителей.

— Если так, то хорошо, — согласился он.

— Чем ты тогда недоволен? — поинтересовался я.

Предполагал, что из-за отмены переформирования. В предыдущие разы командира полка отпускали из Куйбышева на несколько дней в Москву повидаться с семьей.

— Место заместителя командира дивизии мне не светит. Полковник Срывкин сказал, что его предложение о моем назначении зарубили без объяснения причины. Каманин, сука, похлопотал! — сообщил он. — Надо было послать его тогда, как это сделал Васька Молоков, и улететь со всеми, а я слабину дал. Вот и плачу́за это до сих пор.

Боря налил еще по полстакана, выпили, пожевали конфеты.

— О тебе спрашивал. Мол, ему сообщили, что ты крутишь с чужой женой, надо принять меры. Я ему сказал, что у тебя на счету шесть сбитых самолетов. Последние два позавчера за один вылет. Он гмыкнул и говорит: «Да⁈ Тогда нам дела нет до чьих-то там жен. Пусть воюет. Война все спишет», — рассказал мой собутыльник. — Поскорей бы она закончилась!

— В мае сорок пятого, — предсказал я. — Начнутся холода, и мы опять перейдем в наступление, окружим под Сталинградом две немецкие армии. После этого в войне начнется перелом. Дальше наступать будем только мы, дойдем до самого Берлина.

— Откуда знаешь? — спросил Боря Пивенштейн.

— Ясновидящая предсказала. Жила на Отраде, — соврал я.

— Они и тебе предсказала судьбу? Поэтому и не боишься ничего? — полюбопытствовал он.

— Все боятся, — уклончиво ответил я.

Двадцать четвертого октября подоспели награды. Нам с капитаном Айриевым одновременно вручили за двадцать боевых вылетов по ордену «Александра Невского», хотя он налетал свои намного раньше, и мне за четыре сбитых самолета присвоили очередное воинское звание капитан и наградили орденом «Отечественной войны» второй степени. Люба Морозова долго мудрила, как их лучше разместить на левой стороне моей груди. Пирамида не получалась. В итоге два ордена «Красной звезды» были перенесены на правую сторону, а на левой остался ряд из пяти наград на лентах, частично перекрывавших друг друга. Кстати, за каждую доплачивали к зарплате: за «Красное знамя» — двадцать пять рублей, «Отечественной войны» второй степени и «Красную звезду» — пятнадцать, медаль «За боевые заслуги» — пять.

Через день прилетели новые самолеты. Тридцать два борта, полноценный штурмовой авиационный полк новой формации. У командиров эскадрильи установлены в кабине рации, работающие на прием и передачу. Могут отдавать приказы своим подчиненным и общаться с другими командирами или вышкой на близкой дистанции. У остальных рации работают только на прием. Саме главное — с ними поступили и шлемофоны.

Летчиков с боевым опытом прибыло всего шесть: один переводом из другого полка, трое после госпиталя и двое раньше летали на бомбардировщиках. Первого, старшего лейтенанта Кириллова, назначили командиром Третьей эскадрильи, а остальных поделили по-братски: мне достался всего один — лейтенант Зайцев. Назначил его командиром Второго звена из пяти самолетов. Первым буду командовать сам. Стрелком у меня недавно призванный, восемнадцатилетний Буслаев Гена. Он невысокого роста и хиловатого сложения. Призван перед самым немецким наступлением из города Шахты Ростовской области. Наверное, военкомы решили, что в пехоте не потянет, сослали в авиацию, где физические нагрузки ниже. Молчалив, смотрит исподлобья. Левую бровь пересекает шрам, образовавшийся не очень давно. Значит, не всегда соглашается с чужим мнением о себе.

Инструктаж молодых летчиков провел коротко:

— Первые три вылета смо́трите только на меня и делаете, как я.

Договорился с командиром полка, что первый вылет будет сравнительно легким — разбомбим Питомник. Это аэродром на юго-западной окраине Сталинграда, недалеко от Волги. На него по ночам прибывают немецкие транспортные самолеты, привозят пополнение и боеприпасы, увозят раненых. Нам надо будет залететь на малой высоте, скинуть мелкие бомбы, осколочные и зажигательные, и сразу вернуться. Не уверен, что мы застанет там хоть один самолет, но постройки разрушим, взлетную полосу побьем и кого-нибудь из обслуживающего персонала и зенитчиков убьем. Для нас полет типа учебный, хотя засчитают, как боевой, а немцам урон, пусть и небольшой.

Вылетели после завтрака, построились двумя клиньями. Цель площадная, особая точность не нужна. На высоте сто метров пересекли Волгу и, приподнявшись до двухсот, с пикирования под углом градусов десять запустили реактивные снаряды и постреляли из пушек и пулеметов, а потом опорожнили бомбоотсеки и уронили «пятидесятки» с внешних подвесок. Все это было под истеричный аккомпанемент немецких зенитчиков. Затем сразу повернули вправо и, описав дугу над нашей частью города, пересекли Волгу в обратном направлении. Над своей территорией поднялись на высоту триста метров и без проблем добрались до аэродрома Житкур. В итоге в отчете будет написано, что Вторая эскадрилья в составе десяти самолетов совершила налет со «сталинским нарядом» на вражеский аэродром Питомник. Уничтожено несколько строений, служебная техника, пара зенитных установок и до роты солдат противника. Все будут довольны, кроме немцев.

Через два часа, когда самолеты были заправлены топливом и загружены бомбами, полетели штурмовать передний край вражеской обороны. Направляемся к районам, расположенным западнее основательно разрушенного завода «Баррикады». Там концентрируются немцы для атаки. Опять быстрый перелет через Волгу, заход на цель — шесть танков и около батальона пехоты, которая сразу попряталась, — обстрел реактивными снарядами, бомбежка, фиксация урона и возврат на аэродром. Немецкие истребители, если и были в том районе, не успели среагировать.

Через три часа, после сытного обеда, следующий вылет. Теперь уже на поселок Городище, расположенный северо-западнее Сталинграда. Там по данным нашей разведки находится штаб какого-то крупного подразделения. Я и командир звена берем по шесть «фаб-100» со взрывателями замедленного действия, остальные — обычный набор, который в шутку называю мелкой гремучей смесью.

На этот раз на подходе к цели попали под плотный зенитный огонь. Били, в том числе, и из восьмидесятивосьмимиллиметровок, у которых осколочный снаряд весит девять килограмм. Мы отработали по целям, указанным разведкой. Там действительно был какой-то штаб, потому что под маскировочными сетками прятали бронеавтомобили, грузовики и обычные легковушки. Делаем разворот с набором высоты и в пикировании бьем из пушек и пулеметов по зениткам, уцелевшей технике, залегшим солдатам и по домам, в которых наверняка прячутся враги. Слышу, как за моей спиной начинает строчить крупнокалиберный пулемет. Вот и боевое крещение молодежи немецкими истребителями. Замечаю, как правее проскакивает вперед пара «худых». Слишком далеко, не успею.

Мы пересекаем Волгу, и я спрашиваю стрелка по внутренней рации, которая жутко трещит:

— Все целы?

— Да! — орет он.

На аэродроме выясняется, что четыре самолета повреждены осколками зенитных снарядов и паре из них досталось еще и от «мессеров», встанут на ремонт на несколько дней. В Первой эскадрилье один НБЗ, в Третьей — два. Зато полк совершил за сутки восемьдесят шесть боевых вылетов, высыпав на врага почти пятьдесят две тонны бомб, и теперь у всех уцелевших молодых летчиков по три вылета, то есть дальше будут понимать, что делают и зачем. Правда, это не гарантирует, что будут делать правильно.

47

Третий день дует холодный штормовой ветрюган, несущий мелкую пыль. Побудешь на открытом воздухе несколько минут — и лицо горит. По степи носятся перекати-поле, иногда прибиваясь к аэродромным постройкам. Эти сухие растения хороши на растопку.

Полеты отменены. Сидим в землянках, треплемся, читаем старые газеты и затрепанные книги, часто с вырванными страницами на самокрутки, играем в шахматы и шашки, подогнанные нашими снабженцами. На ночь я ухожу в лазарет. Больных там нет, а военврачу третьего ранга Морозовой лечить (выносить мозги) кого-нибудь надо.

— Хочу развестись с мужем, — сообщает она, лежа рядом со мной, удовлетворенная, разомлевшая.

Это тема для обсуждения. Решение обязан принимать мужчина и отвечать за него.

— Не спеши, дождись окончания войны. К тому времени будет резко не хватать мужчин, любых, — советую я.

— Ты не погибнешь, — уверенно произносит Любаша.

— В нашей стране существует много способов разлучить людей, — напоминаю я.

Как-то мне не тарахтит жениться на чужой жене и застрять в Зазеркалье, где страшную сказку сделали былью.

Утром четвертого дня ветер начал выдыхаться и после обеда все три эскадрильи вылетели на боевые задания. Перед Второй в составе двух звеньев из семи самолетов была поставлена задача найти и уничтожить батарею крупнокалиберных пушек, обстреливающих Сталинград. Примерное место ее расположения сообщили наши артиллеристы.

Нашли не сразу. Пушки стояли среди развалин, прикрытые маскировочными стеками. Во время первого пролета я не понял, что это они, только отметил, что одинаковой формы разрушения в четырех соседних местах, а потом чуть в стороне увидел выглядывавший из-под навеса нос грузовика и убегающих солдат. Пролетели дальше, сделали вираж, пересекли указанный район по диагонали в другую сторону. Опять вернулись и, опустившись ниже, прошли над тем местом, где прятался грузовик. Я дал короткую очередь из пулеметов и пушек по навесу — и там полыхнуло, а затем и рвануло довольно мощно. Видимо, в кузове были снаряды. Взрывной волной сдуло маскировочные сетки со стоявших рядом тягачей и двух больших, судя по задранным стволам, гаубиц, калибром не менее двухсот десяти миллиметров.

Я приказал второму звену из трех «Горбатых» атаковать тягачи, а вервое повел в атаку на гаубицы. Сперва скинули бомбы, накрыв все четыре цели. Еще в одном месте рванули сложенные снаряды. Развернувшись, добавили реактивными снарядами и из пушек и пулеметов. После чего повернули к своему аэродрому, снизившись до высоты двадцать метров, потому что в нашу сторону летела шестерка «худых».

— «Мессеры» спереди справа! — предупредил я подчиненных, а то молодежь могла и не заметить.

Мой стрелок заработал длинными очередями из крупнокалиберного пулемета. Неопытен, боится, нервничает. Как бы там ни было, добавляет плотности огню, нервирует, отпугивает немецких летчиков. Они тоже боятся. Одно дело атаковать беззащитный самолет, а другое нарваться на очередь из крупнокалиберного пулемета, которая может стать роковой. С малой высоты спрыгнуть на парашюте не успеешь, а посадить самолет можешь на вражеской территории, где не факт, что с тобой будут цацкаться, брать в плен. Озлобление с обеих сторон запредельное. Говорят, в начале войны немцы не стреляли по сбитым летчикам, спускающимся на парашютах. Теперь не церемонятся.

На аэродром Житкур эскадрилья вернулись в полном составе, но с потерями в личном составе. Один стрелок погиб, второй ранен. Военврач третьего ранга Морозова оказала ему первую помощь, после чего отправила в госпиталь. Их места вызвались занять мой оружейник Дима Баштырев и моторист одного из моих ведомых. По-любому результат был великолепен, благодаря вторым членам экипажа — задним стрелкам. Молодые летчики уже совершили по четыре боевых вылета, а эскадрилья не потеряли ни одного самолета. В Первой и Третьей минус по два борта.

48

Еще два дня ветрюгана со снегом, а на третий моя эскадрилья, несмотря на низкую облачность, в полном составе вылетела на очередное задание — бомбить железнодорожную станцию Древний Вал, расположенную в тридцати километрах западнее Сталинграда. На этот раз у каждого самолета по четыре РС-132, на внешних подвесках по две ФАБ-100, а в бомбоотсеках мелочь в контейнерах. На высоте двести метров пролетаем над разрушенной и припорошенной снегом северной частью Сталинграда. Оттуда уходит железнодорожная колее, следуя над которой выходим на цель.

На станции выгружаются два эшелона с крытыми вагонами и один с цистернами с топливом. Охраняет их не меньше роты зенитчиков, которые встречают нас плотным огнем. Передо мной небо пока чистое, а вот моим ведомым и второму звену достанется. Иногда мне кажется, что ведомые нужны, чтобы принять на себя то, что должно достаться ведущему. Мы поднимаемся на высоту триста метров и с горизонтального полета скидываем бомбы. Разворот, второй заход, теперь уже с пикированием. Выпускаем реактивные снаряды и бьем из пушек и пулеметов в море огня и густого черного дыма от вспыхнувшего топлива, которое, как догадываюсь, вылилось из разбитых цистерн и было воспламенено нашими зажигательными бомбами. Горят и крытые вагоны.

Постукивание осколков по фюзеляжу подсказывает, что некогда любоваться, пора сваливать. Я прижимаюсь к земле и устремляюсь по кратчайшему расстоянию к Волге. Для истребителей слишком низкая облачность, но чем немецкий черт не шутит⁈

За рекой, поворачивая на аэродром Житкур, недосчитываюсь одного самолета в эскадрилье.

— Гена, где десятый? — спрашиваю по внутренней связи заднего стрелка.

— Загорелся и сел на нашей стороне, — докладывает он.

Еще пять самолетов по прилету на аэродром становятся на ремонт разной степени сложности.

На следующий день, такой же пасмурный и с низкой облачностью, летим двумя парами с командиром второго звена Зайцевым уничтожать переправу через Дон севернее Калача. На внешних подвесках по две ФАБ-250, на внутренних — две ФАБ-50, все с взрывателем с замедлением. Реактивные снаряды не берем. Главная задача — понтонный мост, отменно защищенный зенитной артиллерией, поэтому заход будет один и быстрый, на малой высоте.

У немцев сегодня нелетная погода, нет ни одного в воздухе. На высоте двести метров пролетаем над Сталинградом. Звуки на земле нам не слышны, поэтому город кажется заснувшим. Находим дорогу, по которой катят машины с запада, летим над ней. Она обязательно приведет к переправе через Дон.

Зенитчики ждали нас. Наверное, наземные наблюдатели засекли и передали по цепочке, куда мы летим. Определить это было не трудно. Встретили плотно. Я еще до реки поймал несколько осколков, хотя летел на неудобной для зенитчиков высоте пятьдесят метров. Бомбы высыпал все сразу. На той стороне сделали разворот, понаблюдали, как оседают «шапки» из воды, пара и дыма, поднятые взорвавшимися бомбами, зафиксировали на кинопулеметы, что задание выполнено, и полетели в обратную сторону.

Минуты через три заметил, что стрелка на термометре воды начала медленно двигаться вправо. Видимо, поврежден масляный радиатор. Я сбавил скорость, чтобы двигатель грелся медленнее, и вывалился из строя.

— Меня подбили. Лейтенант Зайцев старший, — передал я командование эскадрильей и направил самолет по кратчайшему расстоянию к Волге.

Самые интересные, запоминающиеся моменты жизни именно такие — ожидание развязки пренеприятнейшей ситуации. Давление масла падает, температура воды растет. Летим над вражеской территорией. На переднем крае летчиков в плен не берут. Слишком многим одолжили, вернут сразу всё.

Движок внезапно сдох и стало непривычно тихо. Когда работал на теплоходах, где тоже постоянно что-нибудь тарахтит, при наступлении тишины просыпался встревоженным. «Ил-2» планировал медленно и печально над разрушенным городом. В одном месте нас обстреляли из автоматов два немца. Стояли во весь рост, значит, это тыл.

— Гена, отстегни парашют, приготовь «аварийку». Как только сядем, сразу выпрыгивай и отбегай в укрытие, — напомнил я стрелку.

По норме в каждом самолете должен быть аварийный пищевой запас из трех банок тушенки, трех банок сгущенки, трех стограммовых плиток шоколада и восьмисот грамм галет на каждого члена экипажа. В реальности первые три продукта съедались сразу после получения, оставался только последний и тот не в полном объеме. Вдобавок перед каждым боевым вылетом клали в карман плитку шоколада и потом съедали на подлете к аэродрому базирования или после посадки.

Я тоже отстегнул парашют и открыл фонарь, предположив, что посадка будет жесткой. В кабину ворвался холодный резкий воздух, наполненный запахом горящих нефтепродуктов, хотя открытого огня пока не видно. Уже понятно, что до Волги не дотянем. Будем садиться, где придется и как получится.

Среди развалин я увидел более-менее свободное пространство — какую-то площадь с бронзовым памятником Ленину на каменном пьедестале, наверное, носящую его имя. В СССР капище этого манкурта в полный рост было обязательным в каждом населенном пункте, начиная от поселка городского типа, и в крупных городах по несколько, а в селах и деревнях, а также на всех предприятиях, начиная со средних — его бюст, наверное, чтобы была причина лишний раз плюнуть. Выродка помнят ровно до тех пор, пока есть информация о нем на любом носителе.

Я потянул рукоятку аварийного выпуска шасси и направил самолет на посадку на эту площадь. После чего уперся ногами в передний приборный щиток так, чтобы рукоять управления была не между ногами, иначе останешься без потомства. Заасфальтированная поверхность приближалась стремительно. На ней валялось много камней, мелких обломков зданий. Самолет резко просел, ударился колесами, подпрыгнул малость и со второй попытки покатился, подскакивая то левым, то правым колесом, по закону подлости прямо на памятник. Я попробовал изменить направление движения, что «горбатому» не понравилось, резко крутанулся и въехал в высокую груду обломков. Ремни врезались в мое тело, но не так сильно, как при посадке на «брюхо».

Слева послышалась стрельба. Судя по стуку по фюзеляжу, по нам. Я схватил сагайдак, выбрался, пригнувшись, на правое крыло, переступил с него на обломки разрушенного здания, залег. Рядом расположился стрелок с пистолетом ТТ в правой руке и брезентовой сумкой с аварийным запасом в левой. Из носовой части самолета пополз черный дым, хотя открытого огня все еще не было.

Я решил перемещаться вправо, подальше от стрелявших по нам, приказав Буслаеву:

— Не высовывайся сильно и не отставай.

На четвереньках мы перевалили через груду обломков и оказались во впадине. Там не были видны тем, что слева, зато по нам начали стрелять справа, причем точнее, одна пуля цвиркнула прямо над головой. Я пополз между мелких обломков к устоявшему фрагменту стены, сложенной из красноватого кирпича, но сохранившиеся слои штукатурки были сверху зеленого цвета. Рядом с ней мы оказались вне зоны поражения что слева, что справа. Позади нас вдалеке были два полуразрушенных однотипных здания, тоже из красного кирпича и с остатками штукатурки зеленого цвета. Между ними проходила железнодорожная колея. Оттуда не стреляли по нам. Значит, там наши, или нейтральная полоса, или просто никого нет. Если первый случай, то осталось дождаться темноты и перебраться туда, а если вторые два, то по наши души скоро придут.

— Тут дырка есть, — подсказал Гена.

Это был приваленный обломками сверху снаружи, жестяной желоб для спуска в подвал мешков или ящиков. Мы расчистили его, спустились вниз, где тоже пришлось повозиться, чтобы расширить путь дальше. Оказались в просторном отсеке подвала, где сильно воняло кошачьей мочой. В дальнем его конце была дверь, которая открывалась наружу. За ней находился такой же отсек, но с деревянными стеллажами в четыре яруса у двух стен. На одном внизу остался сложенный картонный ящик с ободранной этикеткой. Света сюда попадало мало, а ни спичек, ни зажигалки у нас не было. Дверь в следующее помещение оказалась заваленной, отрыть не сумели.

— Расположимся здесь, — решил я. — Если найдут, будем отбиваться.

У каждого по пистолету Токарева и одной запасной обойме с восемью патронами калибра семь и шестьдесят два. У моего в стволе девятый патрон, чтобы снять с предохранителя и сразу выстрелить, не передергивая затвор. Иногда это спасает жизнь. В лихие девяностые ходила поговорка «Лучше нету каратэ, чем в кармане два ТТ». Спорное утверждение. Познакомился с этим пистолетом в первой жизни, когда недолго служил начальником караула на складе взрывчатых веществ. Обычно первое оружие становится любимым, но мне ТТ не вставил ни тогда, ни позже, когда сравнил с другими. Держать неудобно, патроны часто перекашивает и калибр маловат, убойная сила слабее, чем у парабеллума. Как говаривал товарищ Сталин, других пистолетов (писателей) у меня для вас нет, поэтому защищаться будем этими и еще луком, который я изготовил к стрельбе. В последнее время охотился с ним на соленых озерках, где на ночь останавливались перелетные птицы, чтобы навыки не уходили и приварок был неплохой к однообразному армейскому меню. Любаша делала отменное рагу из утки.

— Ложись на стеллаж у той стены, а я у этой. Будем ждать темноты. Не шуми и без приказа не стреляй. Может, не найдут, — распорядился я. — Есть шоколад и галеты не советую, иначе жажда замучает. Лучше соси пуговицу или какую-нибудь железяку, монету.

Где-то неподалеку началась стрельба. Я не сразу догнал, что это рвутся снаряды и патроны в горящем самолете. Как только они стихли, послышались короткие очереди. На этот раз стреляли из автомата, скорее всего, «шмайссера», причем звуки приближались. Сейчас автомат называется немцами и нашими «МР (машинный пистолет)-40», поскольку оружейник Шмайссер никакого отношения к нему не имеет.

Совсем рядом послышались голоса. Говорили на лающем, немецком языке. Что именно, не разобрал. Они закинули в соседнее помещение ручную гранату, которая рванула так, что у меня заложило уши. Через открытую дверь к нам залетело густое облако пыли и осколки. Я приготовился встретить непрошенных гостей. Они будут на свету, а мы в темноте. Не дождался. Где-то неподалеку легла мина, потом еще одна. Началась стрельба из винтовок и пулеметов, после чего голоса пропали. То ли болтунов убило, то ли убежали.

49

Какое бы сложное оружие не придумывали люди для убийства друг друга, обычный нож и лук остаются при деле. Когда стемнело, мы с Геной Буслаевым расчистили лаз, который завалило после взрыва гранаты. Стрелок остался ждать у входа, а я отправился на разведку. Ночь была лунная. По небу неторопливо плыли небольшие облака, на время затемняя всё вокруг. Пользуясь такими периодами, я перемещался, выискивая позиции немцев. Отправился направо, откуда стреляли метче, а значит, находились ближе. Двигался бесшумно, используя навыки, приобретенные в бытность синоби, где пригнувшись, где на карачках, где ползком.

Как ни странно, первым врага обнаружил мой нос, учуявший запах табачного дыма. Легкий ветерок приносил его со стороны полуразрушенного дома, окруженного обломками. Затем услышал два тихих голоса. Один немец рассказывал другому, какую отменную тушеную капусту готовила его жена. У второго, видимо, рот бы заполнен слюной, потому что говорил невнятно. Я подкрался к ним метров на пятьдесят. Одного, повыше, увидел раньше, а второго, который прислонился к стенке пулеметного гнезда, только на близкой дистанции. Пулемет «мг-42» был направлен мимо подвала, где мы прятались, в сторону домой, разделенных железнодорожной колеей.

Я дождался, когда они решили закурить еще по одной. Короткий дал прикупить длинному от своей зажигалки, после чего получил стрелу в лицо над огоньком ее. Другая стрела нашла его соратника, попав в голову левее огонька сигареты. Оба были еще живы, когда я подобрался к ним, но в отключке. Я обнаружил у длинного штык-нож в брезентовом чехле, подвешенном на ремне справа. У ножа была тяжелая металлическая рукоятка, с ребрышками на боковых гранях, чтобы не соскальзывала. Я добил обоих немцев, обыскал. У одного на поясе висела фляга с водой, слегка разбавленной картофельным шнапсом. Я за раз выдул половину, если не больше. В карманах шинелей воняющих затхлостью, нашел по початой пачке сигарет, бензиновую зажигалку, носовой платок, а в карманах гимнастерок и штанов — военные билеты, письмо и несколько купюр. Забрал всё, кроме платочка, и еще короткий автомат «пм-40» и подсумок с тремя рожками к нему, в каждом по тридцать два патрона, пулемет «мг-42» и два запасных барабанных магазина на семьдесят пять патронов каждый. К подвалу вернулся быстрее и не так осторожно.

— Командир? — тихо окликнул из темноты Гена Буслаев.

— Да, — подтвердил я.

Дал ему отхлебнуть половину оставшегося во фляге, после чего съели по плитке шоколада, потому что жрать хотелось не меньше, и добили оставшееся. Я отдал стрелку автомат с запасными рожками, объяснив, как из него стрелять, и два магазина к пулемету, а сам пошел впереди с «мг-42» наготове и сагайдаком через плечо. Двигались к железнодорожной колее. Насколько я помнил, проходить она должна вдоль реки. Впрочем, через город сейчас проложено несколько железнодорожных путей, почти к каждому крупному предприятию.

Стрелок движется за мной, строго повторяя мои маневры. Я иду — он идет, я присел — он присел, я лег — он лег. Курс подготовки синоби Гена не проходил, поэтому шума производит слишком много, хотя уверен, что перемещается очень тихо. Услышав голоса впереди слева, я припадаю к земле.

— Кто-то идет, — слышу в той стороне.

— Кошка или собака, наверное, — говорит второй.

— Сейчас проверим, — произносит первый.

— Не стреляй, свои, — сказал я сравнительно громко.

— Кто такие? — спрашивает второй.

— Летчики, днем… (упали) неподалеку, — ответил я на чистом русском языке, чтобы не было сомнений.

— Стойте на месте, ждите меня. Там мины, — произнес второй.

Появился он сбоку, держа винтовку с примкнутым штыком наготове. Наверное, разглядел на наших головах шлемы, успокоился, закинул ее на плечо.

— Идите следом за мной, ни шагу в сторону, — потребовал он и повел по дуге к полуразрушенному дому.

Под зданием был обширнейший подвал, который освещался «катюшами». Нас привели к командиру гарнизона, двадцатишестилетнему лейтенанту с простецким лицом крестьянина, взятого от сохи на время. Он сидел за обычным кухонным столом, на котором стояла «катюша» и маленький кувшинчик с пятью карандашами и лежали общая тетрадь, порядком потрепанная, и тонкая стопка листов писчей бумаги. На одном из них, положенном на газету, командир что-то писал, пока не увидел нас. Рядом с ним у другого стола поменьше, на котором стоял телефон, сидел на деревянном стуле рядовой с кислой физиономией, а сержант чуть моложе командира доставал кухонным половником банку тушенки из закопченного котелка с водой, висевшего над костерком.

— Командир, летчики с «Горбатого», — коротко доложил о нас боец и сразу вернулся на пост.

Я представился за обоих, сообщил, что были подбиты во время бомбежки, сели на вынужденную, спрятались в подвале до темноты.

— Я видел. Думал, вас нашли и убили. Мы из миномета по ним лупанули в отместку, — сказал командир, после чего спросил удивленно: — Откуда у вас пулемет немецкий⁈

— Одолжил у двух часовых, — ответил я и положил на стол военные билеты, письмо и две зеленые пачки сигарет «Номер пять»: — И вот это. Документы передайте в разведотдел, может, им интересны будут, а сигареты оставьте себе. Мы оба не курим. Пулемет и магазины к нему тоже получите, если проводите нас до переправы.

— Заберем и проводим! — радостно согласился лейтенант и сразу закурил, предложив по сигарете рядовому и сержанту.

Давно я не видел таких удовлетворенных физиономий.

50

До аэродроме Житкур мы добрались через Красную Слободу и Ленинск к обеду следующего дня, лежа в кузове грузовике, который вез туда мешки с мукой, крупами, сахаром. Ехали в полном смысле слова с ветерком, несмотря на то, что попытались загородиться мешками. Замерзли чертовски. Даже ночью во время переправы через Волгу на барже с ранеными, которую тащил маломощный буксирчик, было не так холодно.

— Я же говорил, что он фартовый, выберется! — улыбаясь, заявил подполковник Пивенштейн и обнял меня, как отец блудного сына, похлопав ладонью по спине. — Всё, проклятие двадцать девятого вылета ты осилил, дальше будет легче!

Любаша, как она заявила, тоже не сомневалась, что я вернусь. Это не помешало ей всплакнуть, уткнувшись в мою грудь. Ночь у нас была бурная, как в первый раз.

Командир полка одолжил мне свой самолет, пока пригонят новый. К следующему полету аварийный запас «Ил-2» пополнился немецкими флягой с питьевой водой, «мп-40», штык-ножом и зажигалкой. Плиток шоколада в кармане у каждого было по две. Кое-кто из летчиков полка последовал нашему примеру, хотя фаталистов было больше.

В тридцатом боевом вылете на штурмовике бомбили станцию Гумрак, расположенную западнее Сталинграда всем полком, в котором в строю осталось четырнадцать самолетов. Вести должен был командир Первой эскадрильи, но Армен уступил лидерство мне, сказав, что я быстрее найду станцию. А что ее находить⁈ Главное, определить, на какой именно колее находится, из нескольких, выходящих из города.

Станцию Гумрак прикрывали полтора десятка зениток малого и среднего калибра. Били довольно прицельно. На ней разгружали эшелон с танками и второй с тяжелой артиллерией. Немцы, как предполагаю, собирались возобновить приостановившийся штурм города, чтобы захватить до морозов. Они не догадывались, что севернее и южнее уже накапливаются войска для окружения Сталинградской группировки противника. Так что уцелевшие после бомбежки танки и пушки, если таковые будут, скорее всего, станут трофеями.

На этот раз почти у всех «Ил-2» было по шесть ФАБ-100 с мгновенным взрывателем и четыре «РС-132». Бомбили с высоты триста метров с первого захода. Во втором запустили реактивные снаряды и поработали пушками и пулеметами, добивая уцелевшие цели, которых осталось мало. Разнесли всё к чертовой матери. В ближайшие несколько недель станция не будет функционировать. Именно в это время и решится судьба Сталинграда.

На обратном пути нас атаковала шестерка «худых». Мы продолжили лететь на высоте пятьдесят метров, чтобы не подобрались снизу, лишь сократили дистанцию в строю, чтобы сразу несколько задних крупнокалиберных пулеметов давали отпор. Вражеские истребители помельтешили возле нас, но ни один не решился умереть геройски, умотали ни с чем. По прибытию на аэродром Житкур сразу половина самолетов встала в ремонт, в том числе и арендованный у командира полка. Ему основательно поковыряли фюзеляж и крылья. В левом была дыра, через которую запросто пролезали два моих кулака. Немецкие зенитчики свое дело знали.

После доклада в штабе подполковник Пивенштейн тормознул меня на разговор:

— Подал документы на присвоение тебе Героя Советского Союза. Говорят, что меньше, чем с сорока, соваться не стоит, но вдруг получится⁈ У тебя в придачу шесть сбитых самолетов. Тогда ты станешь кум царю и сват раввину!

— В наше время лучше быть сватом командующего воздушной армией, — возразил я.

— И не жди, я спорить не буду! — шутливо заявил он, после чего добавил: — Деньги за десять вылетов получишь в любом случае. Я приказал начфину, чтобы не тянул.

Начальник финансовой части старший лейтенант Садков, вроде бы, русский, но, подозреваю, когда он родился, в еврейских семьях зарыдали. Он не спешил выдавать летчикам доплаты. Кто-то погибал, и тогда семья получала только жалованье. Всё, что сверху, исчезало в карманах честнейшего старшего лейтенанта Садкова. Ему постоянно били морду, он писал рапорта, виновных наказывали, а начфин оставался на своем боевом посту. И ведь после войны будет ходить в героях.

51

Девятого ноября ударили морозы. Температура опустилась до минус двенадцати, а на следующий день до минус пятнадцати. Зато небо прояснилось. Все самолеты отправились бомбить врага. Если раньше первоочередными целями была передняя линия, то теперь переключились на железнодорожные станции и переправы. Как нам сказали, по рекам уже плывет «сало». Значит, скоро лед станет сплошной и, пока не наберет толщины, переправиться по нему будет невозможно, особенно тяжелой технике.

Я вылетел только тринадцатого числа на отремонтированном «Ил-2» командира полка. Появилось у меня предположение, что самолет знал нежелание свое настоящего хозяина рисковать жизнью, поэтому выходил из строя быстро, а ремонтировался медленно. И на этот раз он подтвердил мои подозрения.

Бомбить станцию Новый Рогачик отправились всем полком, то есть тремя звеньями, причем каждое вел командир эскадрильи. Я опять лидером, но в это раз без заднего стрелка, одолжив своего ведомому на левом пеленге. Стрелки сейчас — самый расходный материал. Как мрачно говорят штурмовики, срабатывает дурная примета: нельзя ездить задом наперед, так покойника выносят (вывозят) на кладбище. При атаке «худых» стрелки получают первыми. Кабина сзади (для них спереди) не защищена, даже обычная пуля может стать роковой. Да и холодно там. Обморожение рук — обычное дело.

Легли на боевой курс под плотным огнем зениток. Мне показалось, что сюда свезли все уцелевшие с ранее разбомбленных станций. Маневрировать нельзя. Уход с боевого курса — трибунал. Красноватые разрывы малокалиберных снарядов и серые облачка среднего калибра везде. Кажется, что раздвигаешь их фюзеляжем и крылом. Не все. Какие-то стучат по металлу, и навостренное ухо слышит их сквозь рев двигателя. Реактивные снаряды и бомбы летят на четыре состава из крытых вагонов и платформ, на которых разная техника. Работаем и пушек и пулеметов. Замечаю, как разбегаются немцы в серых шинелях. Разворот, еще раз работаем из пушек и пулеметов и заодно фиксируем результат бомбежки. У командиров эскадрилий и звеньев теперь стоят фотоаппараты, с помощью которого стрелок делает панорамные снимки. У меня тоже имеется, но в этом вылете работать с ним некому.

Вырываемся из зенитного ада, летим по кратчайшему расстоянию к Волге. Смотрю на приборы. Масло и вода в порядке. Облегченно вздохнув, расслабляюсь — и замечаю две пары вражеских истребителей.

— «Худые» впереди слева. Снижаемся и уплотняем строй, — приказываю я по рации.

Летим над степью, припорошенной белым снегом. Обычно сильные морозы не ложатся на слабо прикрытую землю, но в этих краях свои критерии сильного и слабого. За моей спиной идет бой. Узнаю об этом, когда «мессеры» проскакивают вперед и уходят на разворот. Отреагировать не успеваю. В очередной их пролет замечаю, что осталось три. Больше не появлялись.

За Волгой подворачиваю на аэродром Житкур и чую металлический запах кипятка. Бросаю взгляд на манометр температуры воды. Перевалила на сотню градусов. Сбрасываю скорость, выпадаю из строя.

— Армен, веди, у меня перегрев, — передаю по рации.

Не положено нам вместе прибывать на аэродром. Я все-таки дотянул и сел удачно. Когда остановился, из всех щелей носовой части самолета валил пар.

— Не любит меня этот самолет, Аникеич. Опять ремонтировать надо, — говорю я механику, отдавая парашют.

— Если бы не любил, домой бы не довез, — возражает младший сержант Череватый, недавно повышенный в звании.

Летчику добавили звездочку на погон — техническому персоналу лычку. Без них он бы недолго летал.

— Кто «худого» сбил? — спрашиваю я.

— Командир Третьей эскадрильи сказал, что его стрелок, а капитан Айриев доложил, что групповая победа, — поделился тайнами нашего двора Аникеич.

Не любят эти два комэска друг друга. Впрочем, я тоже к Кириллову не очень, хотя он усиленно набивается в друзья. Чисто интуитивно не доверяю ему. В личном деле старшего лейтенанта Кириллова никаких записей о залетах нет, но за что-то ведь перевели к нам. Хорошего летчика не отдадут. Командир полка предполагает, что это стукач особистский. Прислали нарыть компрометирующий материал на него, Каманин похлопотал. Это будет трудно, потому что болтливый по жизни, как и все одесситы, Боря Пивенштейн научился за годы советской власти фильтровать базар так, что даже в общении со мной по пьяни ни разу не произнес такое, что можно истолковать, как политическую неблагонадежность, и отправить туда, где семь гудков и все на обед.

52

Девятнадцатого ноября потеплело до плюс пяти. С утра был туман, а потом повалил снег. Народ расслаблялся, как умел. К обеду до нас дошли вести, что после восьмидесятиминутной артиллерийской подготовки наши перешли в наступление. Началась операция «Уран», но мои сослуживцы не знали об этом. Просто радовались, что наши где-то контратакуют, не догадываясь о масштабе операции, что это переломный момент тяжелейшей войны.

После обеда в полк приехал командир дивизии полковник Срывкин. К тому времени снегопад сделала перерыв, поэтому личный состав всех полков, базировавшихся на аэродроме Житкур построили для процедуры награждения. Командир дивизии толкнул речь, что под руководством товарища Сталина мы всех победим, что нашим наступающим частям нужна помощь, поэтому при первой же возможности надо лететь и бомбить. После чего поведал, что Пятьсот третий штурмовой полк за боевые заслуги представлен к наименованию «гвардейский», и приступил к раздаче наград. Когда его адъютант зачитал, что меня за шесть сбитых самолетов наградили орденом «Отечественной войны» первой степени, удивился, потому что не ожидал получить так быстро.

Полковник Срывкин, тридцативосьмилетний мужчина с довольно таки интеллигентным лицом по меркам советской армии, вручая мне орден, посмотрел с интересом, дольше, чем на других, и добавил после обычного поздравления и моего заверения, что служу Советскому Союзу:

— Наш ас среди штурмовиков и бомбардировщиков! Так держать!

— Есть так держать! — бодро рявкнул я и вернулся в строй.

Вечером Любаша мудрила, как разместить награды, чтобы все были хорошо видны. Хотела в три ряда — две, три, три, но я подсказал, что ордена «Красной звезды» не могут быть выше «Красного знамени». В итоге оставила их на правой стороне груди, а шесть наград разместила плотно с частичным перекрыванием.

На следующий день снег прекратился, хотя облака были темные и висели низко. Нас отправили поэскадрильно помогать наступающим войскам. В моей в строю было четыре самолета, поэтому полетели двумя парами. Нагрузились мелкими осколочными бомбами и парой «пятидесяток». Юго-западнее увидели на дороге длинную колонну пехоты и конных повозок, на которых сидели солдаты. Двигались они на запад. Мы поднялись до нижнего края темных густых облаков, чтобы «засеять» бо́льшую площадь, и оттуда высыпали бомбы. На втором заходе отработали с пикирования реактивными снарядами и из пушек и пулеметов. Зениток у отступающих не было, поэтому мы сделали еще два захода, пока не израсходовали почти весь боезапас. Дорога и поля рядом с ней были устелены телами. Судя по шапкам из овчины, это румыны. Кто убит или ранен, а кто шлангом кинулся, не разберешь, но на фото все будут выглядеть, как мертвые. Так их нам и засчитают.

Вернувшись на аэродром, не забираю сагайдак из кабины, приказываю снарядить самолет по-новой. Вражеские истребители не летают, зениток у отступающих румын нет, так что сделаем как можно больше вылетов, о чем и сказал командиру полка, который был в штабной землянке один.

— Давай-давай, делай цифры себе и нам! — пожелал подполковник Пивенштейн.

Второй раз отбомбились западнее и тоже по румынам. Отважные вояки уматывали в сторону реки Дон, до которого оставалось еще километров пятьдесят-шестьдесят. Закидали их бомбами, добавили реактивными снарядами и из пушек и пулеметов. На фото наша работа будет выглядеть шикарно: белый снег, черные воронки, коричневатые тела в разных позах…

Я собирался совершить и третий за день боевой вылет, сказал об этом Аникеичу, но механик сообщил:

— Вылеты запрещены. Кто-то по нашим ударил, разбираются.

В нашем штабе сидел только сержант-связист у телефона, который сказал:

— Иди в столовую, там все.

До обеда оставалось с полчаса, но столы не накрыты. За ближними от входной двери сидели командир, начальники штаба и особого отдела полка, начальник особого отдела дивизии, майор, и какой-то капитан с малиновыми петлицами НКВД. Они рассматривали фотографии. Чуть поодаль стоял побледневший от страха фотометрист, который, видимо, проявил и отпечатал снимки.

Я доложил по форме об успешном выполнении боевого задания.

— Капитан Изюмов у нас… — произнес начальник особого отдела дивизии и заглянул в список.

— Командир Второй эскадрильи, четыре самолета, — подсказал подполковник Пивенштейн упавшим голосом.

Ни разу не видел Борю таким перепуганным.

— Свободен! — коротко бросил майор.

— Есть! — произнес я, развернулся через левое плечо, вышел из столовой, тормознувшись возле крыльца.

Там стояли летчики и техники из нашего полка. Обычно минут за пятнадцать до обеда самые голодные подтягиваются к столовой, чтобы зайти сразу, как откроют дверь, запертую, пока официантки не накроют на столы.

— Что случилось? — спросил я.

— Звено из трех «Горбатых» ударило по нашей механизированной колонне. Два танка, несколько машин и с сотню солдат, — ответил командир авиаремонтной мастерской, пожилой мужичок, похожий на дотошного бухгалтера, который, почти не отлучаясь с рабочего места, узнавал все новости первым и, как предполагаю, фиксировал в личном журнале.

По три самолета в строю сегодня было в Первой и Третьей эскадрильях нашего полка. Возможно, и в других штурмовых полках были сегодня вылеты тремя бортами, так что переживать рано, хотя настроение сразу испортилось. У меня появилось предположение, что это Армен Айриев, благодаря географическому кретинизму, вышел не туда. К счастью, ошибся.

— Пойдем обедать, столовую открыли, — позвал заглянувший в земляку лейтенант Зайцев.

— Что, не наши прокозлились? — спросил я.

— Наши. Старлея Кириллова арестовали, — ответил он.

Позже выяснилось, что этот тип предпочитал брать бомбы с замедленными взрывателями и на бреющем полете скидывать на первого, кто попадется, а не туда, куда приказали. Так по нему труднее попасть зениткам и перехватить вражеским истребителям. Проскочил, разгрузившись по-быстрому, на обратном пути сфоткал — и домой. Боевой вылет совершен, ущерб какой-никакой нанесен, а риск сведен к минимуму. За это его и поперли из предыдущего полка.

53

Два дня была нелетная погода, шел снег с короткими перерывами. На третий распогодилось. К тому времени отремонтировали еще один самолет моей эскадрильи, вылетели впятером. По данным разведки в районе хутора Большая Россошка немцы формирует танковый кулак для прорыва окружения. Приказано найти и уничтожить.

— Только будьте внимательны, убедитесь, что это немцы, — напомнил командир полка, который в последнее время ходит снулый.

Ясно, что наказанием одного лишь командира эскадрильи старшего лейтенанта Кириллова разбор происшествия не закончится. В СССР главная обязанность руководителя любого уровня — сесть, если во вверенном ему подразделении (предприятии) случится что-нибудь. Виновен или нет — не важно. Иначе полетит голова у руководителя уровнем выше. Так что и о присвоении названия «гвардейская» тоже можно забыть, как и о наградах личному составу.

Части, собранные для прорыва окружения мы нашли быстро. Точнее, они нас нашли первыми, открыв огонь из передвижных зениток, включая восьмидесятивосьмимиллиметровые, которых, по моему мнению, всех вместе было больше, чем танков и бронетранспортеров, которые они прикрывали. Техника вся была покрашена в белый цвет, сливалась с местностью. Стояли кривыми рядами, образуя широкий прямоугольник. Не начни зенитки стрелять по нам, проскочили бы мимо, а потом еще долго искали, если бы вообще нашли. Я развернулся, приказал перестроиться широким клином. Цель площадная, хватит всем. Зашли на высоте триста метров, отстреляли реактивные снаряды, скинули «сотки». На обратном пути отработали из пушек и пулеметов и на той же высоте полетели на аэродром, потому что для «худых» погода нелетная.

По возвращению быстро перезаправились и полетели еще раз. На том месте, где во время предыдущего налета стояла немецкая бронетехника, горели и дымились более двух десятков единиц. Мой стрелок сделал фото. Командир полка сравнит с предыдущими и выберет, какое показать начальству для отчета о проделанной работе.

Догнали части прорыва на марше рядом с линией фронта. Мы перестроились в линию и на малой высоте, чтобы не промахнуться, отработали 'РС-132. После разворота и подъема на высоту четыреста метров спикировали под углом градусов тридцать, скинули ФАБ-100. Далее два захода со стрельбой из пушек и пулеметов и фиксированием нанесенного урона. Как минимум, еще двадцать единиц бронетехники подожгли.

На аэродром вернулись к концу обеда. Первым делом отправились в столовую, а не в штаб. Доклад подождет. Наши пайки, конечно, никто не съест, но, чем позже придем, тем холоднее будет пища.

Столовая была почти пустая. За столом старшего комсостава сидел подполковник Пивенштейн, пил в одно рыло компот. Заметив меня, позвал за свой стол. Официантка на сером алюминиевом подносе перенесла туда мои тарелки и два стакана: в одном сто грамм коньяка, в другом компот.

— Добавлю? — предложил командир полка, показав опустошенную на две третибутылку коньяка.

— Наливай, — согласился я, потому что погода испортилась, больше не полетим.

Он разлил содержимое бутылки на двоих, поставив пустую на пол у ножки стола.

— За победу! — как-то безрадостно предложил он и махнул полстакана, не закусив, хотя я придвинул к нему свою тарелку с макаронами и жареной треской, порядком мне надоевшие.

Я выпил треть, проглотил пару ложек жиденькой ухи с картошкой и спросил:

— Что случилось?

— Меня переводят в Пятьсот четвертый полк командиром эскадрильи, — ответил он.

— Не объявили врагом народа — уже хорошо. Сделаешь десять вылетов, как положено штрафнику, и опять станешь командиром полка, — подбадриваю я.

— Для меня это смертный приговор. Я не такой фартовый, как вы с Арменом, меня быстро собьют, — печально произнес он.

— Вот только мне не ной, что ты не фартовый, — тихо начал я. — Когда ты мне рассказал, как малолеткой проскочил мимо тюрьмы и сумел поступить в летное училище, я сразу понял, что ты очень везучий.

— Особенно мне повезло с Каманиным! — саркастично молвил Боря Пивенштейн.

— А тебе не приходило в голову, что он тебе жизнь спас? — полюбопытствовал я.

— Неужели⁈ — продолжил он тем же тоном.

— Да, — подтвердил я. — Если бы ты стал Героем Советского Союза, известной личностью, к тебе бы многие присмотрелись внимательнее, и кто-нибудь вспомнил бы твоего отца, выпускника химического отделения Императорского Новороссийского университета, и твоего деда, владельца химического завода по производству красок. Так что скажи спасибо этому подонку.

Сарказм сменился страхом, даже черная щетина затопорщилась на побледневшем лице.

— Расслабься, Боря. Если бы я был стукачом, ты бы уже давно сосны пилил, — сказал я.

— Откуда ты знаешь про отца? — тихо спросил он.

— Моя мама после гимназии, в семнадцатом году, устроилась секретаршей к твоему деду, и твой папаша приударял за ней, обещал развестись с женой и увезти во Францию, — придумал я. — Маман, когда выпивала немного чересчур, любила помечтать, как сложилась бы ее житуха во Франции.

— Так вот кого проклинала моя мама! — повеселев, произнес он. — Как-то подслушал ее разговор с подругой. Жаловалась на какую-то молодую стерву, которая хочет мужа увести.

— Не увела и во Францию не попала. Вышла замуж за бывшего военного летчика, который через семь лет, заступившись за незнакомую женщину, погиб от ножа грабителя, — продолжил я сочинять.

— Значит, мы с тобой почти родственники, — иронично сделал вывод Боря Пивенштейн.

— Да, братья по несчастью, — поддержал я. — Так что не ной, что ты неудачник, а соберись и в бой. Летай, как Кириллов, только по своим не бей. С задним стрелком не так опасно, как было раньше. Десять, может, пятнадцать вылетов — и вернешься на прежнюю должность. Долго подполковника в командирах эскадрильи держать не будут.

— Утешил! — повеселев, молвил он. — А то я совсем раскис.

— Подарю тебе трофейный автомат «МП-40». Вроде бы, как талисман работает: подолгу в ремонте стою, — предложил я.

— Не откажусь, — сразу согласился Боря Пивенштейн.

53

На следующий день подморозило, тучи разошлись. До обеда сделали два боевых вылета. В первый раз бомбили во второй раз аэродром Питомник. По ночам на него прилетают транспортные самолеты, привозят припасы и увозят раненых. Лучше было бы совершить налет ночью, но погода сейчас меняется быстро, да и опыта ночных полетов нет ни у кого в нашем полку. Самолетов осталось мало, решили не рисковать.

Во время второго вылета отработали мелкими осколочными бомбами по отступающим румынам. Это наша любимая цель. Изгалялись над ними долго, со вкусом, пока снаряды и патроны не кончились. Домой летели под низкими темными облаками, из которых начали падать снежинки.

К ночи потеплело, повалил снег. Утром было плюс восемь, и взлетная полоса превратилась в кашу из снега и грязи, даже истребители застревали. Летчики целыми днями валяли дурака. Кое-кто — дурочку.

Подсохло только к двадцать восьмому ноября. С утра командир полка объявил нам, что полетов не будет, но чтобы готовились на завтра, если опять не пойдет снег. Я вернулся в землянку, завалился на верхнем ярусе, чтобы никто не мешал отоспаться после увлекательной ночи. Там меня и нашел посыльный из штаба.

Подполковник Пивенштейн передавал дела штурману полка Метелкину. Процесс сводился к фразе «Ты и сам знаешь, где что лежит».

— Собирайся, поедешь со мной в Ленинск. Пришел приказ отправить тебя в Куйбышев. За новым самолетом, наверное, — сказал мне бывший командир полка.

Не зря я так бурно провел ночь. Видимо, моя чуткая задница, или Любашина чуткая передница, или обе одновременно почувствовали, что предстоит разлука. Я зашел в лазарет, сообщил пренеприятнейшее известие, заверил, что скоро вернусь, после чего отправился в землянку, чтобы переодеться в «пасхальную» гимнастерку с наградами и упаковать вещички. Сейчас встречают и провожают по наградам.

Поехали на грузовике, который привез продукты в нашу столовую. Мне там выдали паек на сутки: три банки тушенки (одна в обмен на две сгущенки, которую я не употребляю), две плитки шоколада, две пачки галет. Боря Пивенштейн мог ехать в кабине рядом с водителем, но предпочел забраться ко мне в кузов, где мы расстелили на дне у кабины одну часть брезента, а второй накрылись. Всю дорогу болтали. В основном я слушал его истории из босяцкого детства, как тырил мелочь по карманам в трамвае и на Привозе.

— Иногда мне кажется, что это был самый лучший период в моей жизни, — поделился он. — По крайней мере, он был честным, не надо было ничего ни от кого скрывать. Корешам было без разницы, кем были мои родители до революции.

Водитель грузовика подвез нас до аэродрома, который был с бетонной взлетной полосой и большим количеством двухэтажных каменных зданий. Дежурный офицер — лейтенант лет девятнадцати с синими петлицами, но явно не летчик — ознакомился с нашими документами, сверился со своим списком и объявил, что грузовой самолет «Ли-2» полетит в Куйбышев через два часа, а посыльный «По-2» на Астрахань, возле которой базировался Пятьсот четвертый штурмовой авиационный полк, вот-вот должен отправиться, поспешите.

Летчиком на «кукурузнике» был восемнадцатилетний выпускник аэроклуба, которого по каким-то причинам не взяли в военную летную школу. Может быть, родители блатные. Сейчас многие старшие офицеры и гражданские руководители устраивают своих детишек на посыльные самолеты. С одной стороны дитятко как бы в действующей армии, на фронте, а с другой опасности не больше, чем в гражданской авиации. Он с удовольствием уступил штурвал товарищу подполковнику. Мы попрощались с Борей, пожелали друг другу удачи.

Я вылетел через полтора часа на грузовом «Ли-2», расположившись на откидном дюралевом, жестком сиденье. Ни официантки, ни туалета. Зато можно заглянуть в кабину к летчикам, поболтать. Я их особо не напрягал, потому что лететь было всего часа полтора.

По прибытию я вместе с летчиками подошел в диспетчерскую, где важный старший лейтенант, ознакомившись с моими документами, сверился со списком и заявил, глянув на часы:

— Вылетаете через час семнадцать на «Пс-84» в Красноярск.

— Какой еще Красноярск⁈ Я прилетел сюда за новым самолетом! — возмутился я.

— Товарищ капитан, у меня приказ, вот смотрите, — показал он мне список, отпечатанный на машинке. — Вот ваша фамилия под номером четыре. Это список следующих в Красноярск в распоряжение Первой перегонной авиадивизии.

Я решил, что получу какой-нибудь самолет, перегнанный из США. Не читал и не слышал, чтобы у американцев были штурмовики типа «Ил-2». Значит, опять буду летать на бомбардировщике, скорее всего, пикирующем. Как догадываюсь, это военный врач первого ранга Морозов выхлопотал мне через своего отца новое место службы, где больше шансов дожить до победы.

54

Город Красноярск жил спокойной мирной жизнью. Если бы не карточная система и пустые продуктовые магазины, ничего бы не указывало на войну. Здесь уже зима со снегом и морозами. Воздух сухой, резкий, первое время обжигал легкие. Меня поселили в трехэтажной казарме в левом крыле второго этажа в комнате на восемь человек. Железная койка, тумбочка, один небольшой стол и три стула на всех. Возле двери прибита к стене деревянная вешалка с колышками для верхней одежды и верхней полкой для головных уборов. Моими соседями были выпускники военных училищ, младшие лейтенанты. Только у одного были пять боевых ночных вылетов вторым пилотом на тяжелом бомбардировщике «ТБ-3». В правом крыле обитали офицеры аэродрома. На третьем этаже жили курсанты Харьковской военной летной школы, эвакуированной сюда в прошлом году. На первом были служебные кабинеты и кладовые и комнаты для старших командиров. Столовая в соседнем здании на первом этаже, а на втором жили официантки, повара, посудомойки, уборщицы… Туда из нашего здания ходили сутки напролет. Там кого-то из них привечали. Женихи-летчики — товар востребованный. Не знаю, как до Красноярска добрались слухи обо мне, вроде, никому ничего не рассказывал, но уже на второй день все официантки знали, что оказался в Красноярске потому, что спал с женой подполковника, сына генерал-лейтенанта, и строили мне глазки. Раз замужняя женщина променяла старшего офицера на младшего, значит, что-то во мне есть. Что именно, поняли в первый же день, когда я пришел на обед при параде. Семь орденов и медаль — такое здесь пока в диковинку.

В таком же виде прибыл к начальнику Красноярской перегонной трассы полковнику Мазуруку. Ему тридцать шесть лет. Лицо неглупое, но и умным не назовешь. Как-то по нему сразу было видно, что плохо образован. Пять лет назад стал Героем Советского Союза за высадку с транспортного «ТБ-3» на льдину научной дрейфующей станции «Северный полюс-1».

— На чем воевал? — первым делом спросил он.

— Двадцать один боевой вылет на «Пе-2» и тридцать семь на «Ил-2», — ответил я.

— Если на «Пешке» летал, значит, с любым тяжелым самолетом справишься! — радостно сделал он вывод. — На истребителях приходилось?

— На «Ишачке», но только учебные полеты, — сообщил я.

— Совсем хорошо! — продолжил радоваться полковник Мазурук. — Мы перегоняем бомбардировщики «А-20» и истребители «П-40». Слышал о таких?

— Никак нет! — отчеканил я.

— Английский язык знаешь? — без всякой надежды задал он вопрос.

— Так точно! — выдал я.

— Что, знаешь⁈ — удивленно переспросил начальник перегонной трассы.

— Говорю свободно, в том числе обо всем, что связано с самолетами. Я учился в аэроклубе параллельно с занятиями в университете. Попросил преподавателя подобрать мне слова по этой теме, — дал я расширенный ответ.

— А-а, если ты в университете учился, тогда понятно! — нашел он решение головоломки. — Значит так, забираю тебя из Пятого перегонного полка, полетишь со мной в Фэрбанкс. Командиру твоего полка майору Матюшкину я сам скажу.

— Есть! — коротко произношу я, стараясь не показать, что именно этого и хотел. — Когда вылет?

— Где-то дней через пять, может, больше. Как пригонят американские самолеты, полетим с экипажами в обратную сторону, — рассказал он.

55

Выход в город был для меня свободный, поэтому отправился на ознакомительную прогулку. Первое, что напрягало — приходилось постоянно отдавать честь, потому что военных здесь, как мне показалось, больше, чем на фронте, где этим не заморачиваются. Зато виды на Енисей и горы здесь шикарные.

Увидел по пути ателье по пошиву одежды. Зашел. Возле входа была высокий кассовый аппарат, за которым сидела невыразительная девчушка лет семнадцати, вся такая радостно-восхищенная, какими бывают в промежутке между окончанием школы и замужеством, если он не затягивается. Рядом с ней на стене висели образцы тканей, всего пять, ситец женских расцветок, причем удивительно некрасивых. Надо было постараться, чтобы так нелепо подобрать цвета и создать такие дурацкие узоры. Хотя в начале двадцать первого века пошли бы на «ура!». В то время, чем долбанутее была одежда, тем современней. В противоположной от входа стене были две двери, обе закрытые.

Обменявшись приветствиями, я спросил:

— Можно у вас заказать парадную военную лётную форму — френч и брюки навыпуск?

— Военную? — переспросила восхищенная девчушка и позвала громко: — Яков Соломонович!

Портной был старым седым ашкенази с печальным взглядом, каких много встречал в предыдущую эпоху. Тогда причиной невзгод были неудовлетворенная во всех отношениях жена и бестолковые дети, а сейчас, как понимаю, добавилось еще и безденежье.

— Я вам сделаю мундир, в каком вы будете выглядеть генералом, но принесите материал. У нас такого нет. У нас ничего теперь нет. У нас только на подкладку осталось. Шьем из того, что даст заказчик, а он не дает ничего, — многословно обрисовал он ситуацию.

— А где можно купить? На базаре? — поинтересовался я.

— И на базаре тоже. На базаре есть всё, но не всегда. Сперва зайдите в «Военторг». Он дальше по улице, в универмаге на втором этаже. Там иногда бывает шикарный материал только для военных. Вам продадут, вы же офицер-летчик, — ответил он.

— Быстро сошьете? — спросил я.

— За четыре дня, но вам, как военному, за три, — ответил портной.

Универмаг выглядел нарядным и пустым. Женщины-продавцы от скуки, наверное, понавырезали из оберточной бумаги снежинок, ленточек, елочных игрушек и развесили на пустых полках, хотя до Нового года почти месяц. На второй этаж вела широкая лестница с массивными, деревянными, покрытыми лаком перилами, по которым только и съезжать. Предполагаю, что детвора ходит сюда именно для этого, а ее гоняют. В отделе «Военторг» товаров имелось много, несмотря или потому, что война. Продавцом была пухлая сладкая сорокалетняя женщина с ярко накрашенными и увеличенными до смешного губами и двумя широкими черными дугами нарисованных бровей — мечта бездарного поэта. Увидев меня, она разомлела заранее. Увидев ее, я подумал, не зайти ли завтра? Может, другая будет работать? Времени было в обрез, поэтому бросился в сладкий омут с головой.

— Конечно, есть! Темно-синий габардин, артикул сто двадцать пять, по цене сто семьдесят рублей за метр, — заулыбавшись, ответила она на вопрос о наличии материала на летную парадную форму.

Я купил четыре метра и три метра черного сатина на подкладку на френч и брюки, три белые рубашки, черный галстук, черные хлопчатобумажные носки, майки, трусы, черные кожаные ботинки, петлицы, нарукавные нашивки, «шпалы» капитанские, шнуры на канты, звездочку на пилотку. Для оформления покупки пришлось предъявить военный билет, данные из которого были переписаны в специальную книгу типа амбарной с указанием даты и наименования товара, количества и цены. Обратил внимание, что заполнены графы были так, что можно еще что-нибудь вписать. Мне без разницы. Пусть женщина заработает пару рублей на перепродаже дефицитного товара. Пока она графоманила и заодно химичила, сходил в другой отдел, купил вместительный черный фибровый (из прессованного картона) чемодан с двумя замками, куда и сложил покупки, расписавшись за них в «амбарной» книге. Увидев, сколько у меня денег, сладкая женщина мечтательно вздохнула и потупила заблестевшие глаза.

Оставил у нее чемодан с покупками, заглянул в ювелирный отдел. В нем тоже всего было много. Думал, потому, что у людей денег нет, а цены впечатляющие, но оказалось, что при покупке дорогих изделий надо предъявить документ, удостоверяющий личность, чтобы проверили, откуда у тебя такие деньги. У меня в финансовом плане тайн от советской власти нет. Последние месяцы зарплата была тысяча сто рублей. Плюс доплаты за награды, вылеты со «сталинским нарядом», за сбитые самолеты, каждые десять вылетов…

Продавцом была пожилая женщина с выражением смирения на лице. Она больше не ждала от жизни ничего хорошего.

— Скоро в отпуск поеду. Хочу сделать своей невесте подарок. Что-нибудь эдакое, очень дорогое, чтобы ни у кого такого не было, — изобразил я влюбленного павиана.

Продавец кивнула и достала из сейфа красную коробочку, внутри которой на черной материи лежало золотое колье с девятью бриллиантами. Камешки были маленькие и, неверное, не лучшего качества, но и цена всего-то девятнадцать тысяч триста рублей, о чем меня сразу предупредили. До революции такое украшение стоило в два раза дешевле, но рубль был раз в десять крепче, так что не прогадаю.

— Ух, ты! — воскликнул я, как положено советскому лоху. — Беру!

На оставшиеся деньги купил два обручальных кольца семьсот пятидесятой пробы, широкое для невесты, померив на мизинце («Вроде это подойдет») и поуже для себя, и перстенек пятьсот восемьдесят пятой пробы с маленьким изумрудом.

Когда расстегнул шинель, доставая военный билет из кармана гимнастерки, продавец увидела награды и произнесла печально:

— У меня сын погиб на фронте. Артиллеристом был.

— Земля ему пухом! — произнес я и. как бы оправдываясь, что живой, сообщил: — Крайние два боевых вылета сделал неделю назад.

— Храни тебя бог! — не по-советски пожелала женщина.

Я вернулся в ателье, где заказал однобортный френч с открытыми лацканами и отложным воротником, брюки навыпуск и пилотку из остатков материала. Когда снял шинель, чтобы меня обмеряли, и продемонстрировал награды, девчушка на кассе приоткрыла ротик от удивления и восторга. На ее невысоком лобике появилась бегущая строка: «Я вся твоя, только позови!». Сделал вид, что не умею читать.

56

Фэрнбанкс — забытый богом городишко в заднице Аляски, основанный во время золотой лихорадки в начале двадцатого века. Он не дотянул градуса полтора до Полярного круга. Климат сухой, холодный. Жителей тысячи три с половиной, из которых значительную часть составляют военные. Аэродром находится на юго-западной окраине. Рядом с ним нас и поселили в деревянных трехкомнатных домишках с туалетом и душем по четыре человека в каждой комнате. Питались в столовой вместе с американцами, правда, наши всегда сидели особняком. Берешь поднос и идешь вдоль раздатчиков-женщин, которые выдают тебе порцию. Обычно есть выбор из двух-трех блюд. Нашим накладывают больше, компенсируя отсутствие хлеба. Янки едят его мало, в основном в виде бутербродов.

В первый раз я пришел в столовую на завтрак в своей старой гимнастерке без наград и даже орденских колодок, поэтому не выделялся среди других летчиков, разве что знаки на петлицах были другие, но американцы, особенно женщины, плохо разбираются в них. Одним из гарниров было картофельное пюре. Я помнил, что в советском Заполярье его делали из сушеной картошки, поэтому спросил, не из нее ли и это?

— Да, сэр, — удивленно ответила женщина.

Видимо, я был единственным советским офицером, кто внятно говорил на английском языке. Остальные объяснялись жестами. Здесь есть еще наш переводчик Анисимов, бодрячок в круглых очках под Лаврентия Берию, но он ходит в штатском.

— Дай мне рис. Лучше буду ходить с узкими глазами, чем со слипшейся задницей, — грубовато пошутил я.

Пиндосам такой юмор вставляет во все времена. У них даже люди с высшим образованием из любого штата умудряются оставаться техасцами. Засмеялась не только та раздатчица, с которой я говорил, но и две следующие. Я поболтал со всеми, вкратце рассказав, как очутился у них в гостях. С тех пор мне выдавали лучшие порции, добавляя, что попрошу. Я нажимал на салаты из свежих овощей и цитрусовые, чтобы не заболеть цингой. Заодно нашим парням накидал несколько ходовых слов и фраз.

После завтрака было изучение «А-20б» или, как называли наши, «Б(Бостон)-3». Я видел их над Сталинградом. Это многофункциональный двухмоторный самолет компании «Дуглас» с трехстоечным шасси, причем третья была впереди: средний бомбардировщик, торпедо- и миноносец, тяжелый штурмовик и истребитель. Экипаж три человека: пилот, штурман-бомбардир, сидящий в остекленной носовой части, «аквариуме», и задний стрелок-радист. Скорость до пятисот километров в час. Вооружен спереди и сзади парой крупнокалиберных пулеметов калибра двенадцать и семь десятых миллиметра. Может нести до тысячи ста килограмм бомб в бомбоотсеках и на внешних подвесках, или торпеду, или мины. Кабина очень удобная и с паровым подогревом. Двигатель тоже с подогревом, запускается при минус тридцать, что немаловажно для России. Прекрасная радиостанция без сильного треска. Можно, как и на двухместных «Ил-2», обмениваться со стрелком-радистом световыми сигналами — разноцветными лампочками на панели, включая в разной комбинации. Непривычными были мили, футы и градусы по Фаренгейту на приборах, а для не владевших английским языком — еще и названия их.

Объяснял и показывал нам — мне и еще пяти летчикам — первый (старший) лейтенант Майкл Бриджтаун. Переводчик Анисимов, убедившись, что я лучше справляюсь со специальной терминологией, с радостью свалил. Американский офицер подробно и толково рассказал нам, что к чему. Я понял сразу, а остальные, при их малом налете, кое-что.

— Ты точно русский, а не янки⁈ Говоришь совсем без акцента! — удивился Майкл Бриджтаун в начале нашего занятия.

— Мой отец был американцем из Уилмингтона, Северная Каролина. Он был коммунистом, поэтому приехал в Россию строить светлое будущее. Оно оказалось не совсем таким, как он предполагал. Пять лет назад отец попытался организовать забастовку рабочих на заводе, был арестован и расстрелян, как американский шпион, — выдал я байку и, улыбаясь, добавил: — Только никому не говори, а то и меня расстреляют.

— Ты шутишь, капитан⁈ — не врубился он.

— С таким не шутят. И продолжай улыбаться, чтобы не догадались, о чем мы говорим, — ответил я.

Больше к этой теме не возвращались, но время от времени первый лейтенант поглядывал на меня с любопытством.

— Хочу облетать его, — высказал я пожелание после окончания занятия.

— Мы передали вам самолет, так что делайте, что хотите, — согласился первый лейтенант Майкл Бриджтаун.

По уставу я должен был спросить разрешение у полковника, но он начнет кочевряжиться. Лучше поставить его перед фактом.

Несмотря на то, что температура воздуха была минус шестнадцать, самолет завелся легко. Я прогрел двигатель, запросил разрешение на взлет.

— Майкл, куда ты собрался? — спросил диспетчер с вышки.

— Это Алекс, русский летчик. Хочу облетать самолет, — ответил я.

— О’кей, пилот, взлетай! — разрешил он.

— Роджер! — подтвердил я, как делают во время переговоров американские летчики и порой морские штурмана.

«Бостон-3» легко и ровно покатил по очищенной от снега, бетонной, взлетной полосе. Никаких тебе рысканий, катишься, как на автомобиле. Самолет легко набрал скорость и оторвался от земли. Гидропривод быстро убрал шасси. За шесть минут я поднялся на десять тысяч футов (три тысячи метров), отработал «воздушную кату». «Б-3» оказался легким в управлении, послушным, чутким. Напоследок я вернулся к аэродрому и над ним выполнял трюк «юнкерсов» — крутое пикирование в обратную сторону после переворота кверху «пузом». На «бостонах» нет сирен, но нарастающий рев двигателей должен нагнать тоску на зрителей. Вышел из пике на высоте две тысячи футов, пролетел немного, сделал разворот ранверсман и благополучно приземлился, прикатив точно на то место, откуда отправился в путь. При посадке самолет вел себя очень хорошо. Давно я не получал такое удовольствие от всех этапов облета.

По полю к стоянке торопливо шел полковник Мазурук в сопровождении переводчика Анисимова. Я думал, сейчас последует втык по самое не балуй. Не тут-то было.

— Ну, ты молодчага! Утер нос америкашкам! Их летчики так не умеют! — похвалил начальник перегонной трассы, после чего спросил: — Как тебе самолет?

— Вооружение и бронезащита слабенькие, а все остальное выше всяких похвал. Самое главное, не такой нервный, как «Пешка», справится даже малоопытный летчик, — ответил я.

— Вот и остальные так говорят, — поделился он. — Не зря мы их покупаем. Наши доведут, добавят огневой мощи, усилят защиту — самолет получится, что надо!

56

Вечером я пошел в бар. На всех американских базах или рядом с ними обязательно должна быть забегаловка, где оттягиваются после службы военнослужащие. В этом плане у них никаких запретов. Если утром не выйдешь на службу или не сможешь адекватно выполнять свои обязанности, будут приняты меры. Ударят по карману так, что в ближайшие месяцы не с чем будет ходить в бар. Наши туда не заявляются. Они бы и рады были выпить, но бесплатно не дают, а долларов ни у кого нет, как и знания языка, чтобы договориться и толкнуть что-нибудь из казенного имущества. Вполне возможно, что со временем найдут варианты.

Бар был довольно вместительный, с двумя бильярдными столами, на которых звонко разбивали шары. За длинным столом в углу сидели четверо нижних чинов и три девицы. Рядом две пары, а за третьим — три офицера, включая первого лейтенанта Майкла Бриджтауна.

За стойкой орудовал крупный мужик в красно-черной байковой рубахе с закатанными по локоть рукавами. На руках вздувшиеся жилы, будто стакан с порцией виски на самом дне весит не меньше стоуна (шесть с третью килограмма).

Я поздоровался, положил на стойку мужское тонкое обручальное золотое кольцо и сказал:

— Золото, восемнадцать карат, три грамма, за три доллара.

Бармен повертел его, примерил на свои пальцы. Налезло на средний.

— Два доллара, — предложил он.

— И двойной «Джек Дэниелс» со льдом, — выдвинул я условие.

Бармен положил на стойку две купюры, рядом поставил стакан со льдом и долил две унции (шестьдесят два грамма) золотисто-янтарного напитка.

Я оглянул зал, решая, где приземлиться.

Первый лейтенант помахал мне рукой:

— Алекс, иди к нам!

Они сидели в мундирах темно-зелено-оливкового цвета и четырьмя карманами на пуговицах: нагрудные накладные, а нижние внутренние. На углах воротников желтые буквы US. На погонах у первого лейтенанта шпала из стали, а у его соседей вторых лейтенантов — такая же из бронзы. Пояс матерчатый из той же ткани и без бляхи. Рубашки цвета хаки. Галстуки черные. Штаны бледно-серые с розовым. Ботинки темно-коричневые с краснотой. Единственным указанием на принадлежность к авиации были синие околыши их фуражек и стальные значки авиаторов в виде крыльев по боковым сторонам щита, укрепленным над правым верхним карманом.

Я снял шинель и шапку, повесил их на деревянную вешалку, прикрученную к стене, оставшись в парадной форме с наградами. Они произвели впечатление на американских офицеров. Раньше сюда прилетала только молодежь, не нюхавшая порох.

Майкл Бриджтаун представил меня членам своего экипажа — сухощавому, ироничному второму пилоту Джеку Джонсону и рыжеватому круглолицему штурману Кларку О’Нилу. Я назвал свое полное имя и фамилию, звание и предыдущую должность. После чего по их просьбе рассказал, на чем воевал, сколько сделал боевых вылетов, сколько, каких и как сбил самолетов, за что награжден и почему попал сюда.

— Ты хочешь сказать, что тебя, боевого летчика, командира эскадрильи, отправили перегонять самолеты из-за чьей-то жены, что ты не сам выпросил этот перевод, чтобы сбежать с фронта⁈ — не поверил Кларк О’Нил.

— Именно так. С удовольствием бы продолжил воевать, но родился не в той стране и не в то время, — признался я.

— У нас летчики ждут не дождутся, когда налетают двадцать пять боевых и вернутся домой, а у тебя в два раза больше и хочешь продолжить! — удивился и Джек Джонсон.

— Война затягивает. После нее мирная жизнь кажется пресной, — объяснил я.

— Мне такое же другой летчик говорил, — поддержал меня Майкл Бриджтаун.

— Так переходи к нам! У нас летчиков не хватает, а желающих воевать — и подавно! — в штуку предложил Кларк О’Нил.

— Я бы с удовольствием, но не знаю, как отсюда сбежать, — серьезно произнес я.

— Ты действительно хочешь перейти к нам? — спросил первый лейтенант.

— Я сирота и наполовину американец, у которого отец был врагом народа. Я нужен им, пока идет война, а потом не смогу даже в университет поступить, несмотря на боевые заслуги. Так что меня в СССР ничего не держит. С удовольствием сбегу из этой тюрьмы. Лучше умереть на войне свободным человеком, — ответил я.

Майкл Бриджтаун переглянулся с членами экипажа и предложил:

— Можем помочь тебе. Завтра в десять утра мы улетаем в Грейт-Фолс, Монтана. Возьмем тебя с собой, скажем, что ты наш техник.

Это было именно то, ради чего я пришел в бар. Мы обсудили предложенный мною план, внесли коррективы. На имеющиеся два бакса я купил выпивку моим новым друзьям, а потом они мне, и еще раз они, и еще… — и мы еле добрались до своих комнат.

57

Утром меня с трудом растолкали. Я отбивался руками и ногами и посылал всех к черту и еще куда-то. Потом все-таки встал, побрился, умылся и даже сходил на завтрак, где выпил две чашки чая и в коридоре пересекся с Майклом Бриджтауном, который подтвердил вчерашнюю договоренность. Идти на занятия, переводить я отказался наотрез.

— Погано мне, ребята, отстаньте! Голова раскалывается! Пусть Анисимов переводит, ему за это платят! — взмолился я. — Лучше пойду на охоту, разгоню похмелье на свежем воздухе. Я всегда так делаю.

Мне поверили. А как не поверить старшему товарищу, боевому летчику и т. д. ⁈

Новый френч с орденами я повесил на видном месте и в карманах оставил советские деньги. Никакой нормальный советский человек не сбежит без таких сокровищ. Взял сагайдак, как положено охотнику, и кое-что по мелочи, исчезновение чего не вызовет подозрения. Пошел не спеша, попав на глаза нескольким прохожим, к реке Танана, на правом берегу которой расположен Фэрнбанкс. Заметил на ней темную полынью еще вчера, когда крутил фигуры над аэродромом. После посадки прошелся, убедился, что подходит для моего плана. Точнее, план у меня появился, когда увидел рядом с большой полыньей еще и маленькую с метр в диаметре. Наверное, на дне бьют ключи. Я оставил четкие следы к маленькой полынье и даже наплескал шапкой немного воды на лед рядом с ней. Мокрый головной убор оставил на краю. Пусть гадают, зачем я поперся через реку в этом месте и провалился под лед. Стараясь не оставлять следов, добрался до большой полыньи и кинул в нее шинель. Когда-нибудь одежду найдут, не сегодня-завтра, так весной, и еще раз решат, что я утонул с жуткого бодуна. Типичная смерть для советского человека. Социализм есть советская власть плюс алкоголизм.

Без головного убора, в гимнастерки, надетой поверх двух рубашек, я минут десять поотплясывал на морозе возле развалин недогоревшей деревянной избушки, пока не подъехал пикап с грейдером спереди, который используют для расчистки взлетной полосы. Аэродромный персонал и летчики частенько используют его в личных целях. За рулем сидел рыжий Кларк О’Нил, потомок ирландских переселенцев, который дал мне старый летный комбинезон и пилотку.

— Не замерз? — спросил он, когда я оделся и сел в кабину, и протянул мне оловянную фляжку, в которой был скотч, разбавленный водой.

— Теперь уже согрелся! — отхлебнув изрядно, весело ответил я и наклонился к полу, потому что проезжали мимо группы аборигенов в одеждах из оленьих шкур.

Они глазастые, замечают и запоминают мелочи, на которые бледнолицые не обратят внимания.

Машина подъехала к военно-транспортному самолету «ДС-3», который в СССР превратился в «Ли-2». Это была грузопассажирская версия, отличавшаяся от советской тем, что сиденья вдоль бортов ковшеобразные, более удобные, имелся туалет рядом с грузовым отсеком, отделенным переборкой с дверцей. Через нее меня и провели, помогли спрятаться в большом деревянном ящике, на дне которого лежал свернутый брезент. Типа «заяц» пробрался незаметно, хотя экипаж самолета — пилот, второй пилот-штурман и радист — в теме. Они рады помочь собрату-летчику сбежать из тоталитарного государства.

Я лежал в ящике, пропахшем плесенью, глотал пыль и ждал, когда взлетим. Все еще был шанс, что кто-нибудь увидел меня, садящегося в американский самолет, и поднял шум. По-любому уже не вернусь в СССР, где меня сразу шлепнут или отправят летать по бараку на зоне, но тогда придется официально просить политическое убежище. Верные псы Сталина внесут беглеца в расстрельный список и начнут охоту. Я, конечно, не Троцкий, ледоруб на меня тратить не будут, но запросто всадят пулю в спину при первой возможности. Былые заслуги не спасут.

При этом совесть у меня чиста. Я помог своим в самой страшной войне, в самый тяжелый ее период, в самых напряженных местах. Готов был и дальше сражаться. Раз не нужен на фронте, значит, и в тылу без меня обойдутся. Там у меня будет намного больше шансов загреметь на Колыму за какое-нибудь высказывание в адрес мудрейшего вождя народов.

И ведь большая часть этих придурков искреннее верит, что живет в лучшей стране и системе, что за пределами их клетки идет жестокая борьба за выживание, что Сталин именно такой, как его славословят. Такие будут попадаться даже в начале двадцать первого века и с горечью сетовать, что потеряли такую прекрасную, человеколюбивую систему, где все были равны (ха-ха!), где всё было справедливо (ха-ха-ха!). У этих от старости мозги накренились, поэтому путают молодость, которая прекрасна в любом месте, даже в тюрьме, с государственным строем. Интереснее мне было наблюдать за молодежью, которая, наслушавшись баек дедушек-бабашек о том, как хорошо было при социализме, тоже ностальгировали о неизведанном. Их бы на несколько дней отправить в начало восьмидесятых, не говоря уже о тридцать седьмом. По возвращению сразу бы отправились вешать коммунистов, хотя после развала СССР это уже было стадо выживших из ума пенсионеров под предводительством рукожопых мошенников.

58

Командиру Триста пятьдесят второй авиационной базы или попросту Восточной, расположенной на восточной окраине города Грейт-Фоллс, Монтана, полковнику Самуэлю Такеру под пятьдесят. Темные волосы с густой проседью подстрижены очень коротко, нос свернут и шея толстая, как у профессионального боксера. В общем, в пабе с ним лучше не спорить и не только там. Сидя за массивным столом с двумя телефонами, черным и красным, он цепким взглядом изучает меня, стоящего перед ним в большом кабинете, наполненном ярким светом солнца в зените.

— Никак не решу, парень, что мне с тобой делать, — медленно произносит он.

— Можешь сдать в полицию. Я попрошу политическое убежище. Агенты Сталина узнают обо мне и начнут охоту. Можешь просто отпустить, как будто меня здесь не было, и тогда я стану свободным гражданином свободной страны. А лучше помоги отправиться на войну. Я слышал, что у вас не хватает опытных летчиков, сэр, — подсказываю я.

— Первый лейтенант Бриджтаун рассказал мне, что ты на «Хэвоке» («А-20») вытворял такое, что ему и не снилось, — поделился полковник СамуэльТакер.

— Ничего особенного. Только то, что помогало бомбить точно и уклоняться от немецких истребителей. Война быстро учит этому, — поскромничал я.

— И тебе не надоело воевать? — спрашивает он с нескрываемым любопытством.

— Нет, сэр! И даже наоборот, — искренне отвечаю я.

— Ты капитан, командир эскадрильи, пятьдесят восемь боевых вылетов, шесть сбитых самолетов и семь наград? — заглянув в бумажку, лежавшую на столе, задает он уточняющий вопрос.

— Да, сэр, — подтверждаю я, глядя в его бледно-серые глаза.

— Неплохой послужной список для твоих лет, — похвалил он. — Много родственников осталось в России?

— Никого. Дедушки и бабушки по материнской линии погибли в Гражданскую войну, отец-американец расстрелян в тридцать седьмом, как агент США, мама погибла во время эвакуации из Одессы: корабль потопили немецкие бомбардировщики, — выдаю я легенду, в которую уже сам поверил.

— Это хорошо, что ты сирота, — произносит он. — У нас вчера погиб второй лейтенант Шон Вудворд, разбился пьяный на машине. Отмечали предстоящий перелет в Европу на войну. Остальные отделались легкими ушибами, а ему руль грудную клетку проломил, мгновенная смерть. Он окончил Школу пилотов четырехмоторных самолетов, доучивался на «Летающую крепость (Б-17)» в Смирне, Теннеси. Сегодня утром самолет в Британию улетел без него. Так вот Шон Вудворд тоже был сиротой.

Я сообразил, к чему он клонит, и сразу согласился:

— Готов служить вторым пилотом на «Б-17», сэр!

— В Европу тебе нельзя. Там сразу поймут, что ты не он. Могу послать в Австралию воевать на «Хэвоке» в звании второй лейтенант, — предложил он и добавил иронично: — Подлечишься после автомобильной аварии несколько дней и будешь сослан туда, как нарушитель!

— Австралия тоже подойдет, сэр, — соглашаюсь я.

Меня разместили в трехэтажном общежитии для офицеров в двухместной комнате со всеми удобствами. На складе технический сержант (даже не знаю, какому званию соответствует в советской армии, что-то среднее между старшиной и старшим сержант) в возрасте под сорок, толстый, с отдышкой, выдал мне летний и зимний комплекты офицерского обмундирования. Дальше я, переодевшись в немного мешковатую форму, отправился к фотографу, юркому капралу, который сделал снимок-портрет в форме для А-Привилегии (удостоверения личности военнослужащего действующей армии).

— Имя, личный номер и данные для собачьей бирки, сэр? — спросил он, приготовив карандаш для записи.

Я произнес свои новые имя-фамилию и зачитал с бумажки шестизначный личный номер.

Фотограф записал и вопросительно уставился на меня.

Собачья бирка — это, наверное, медальон, а вот что на нем сейчас указывают, не знал, поэтому произнес извиняющимся тоном:

— Не помню, что еще надо. Ударился головой во время аварии, позабывал всё.

— Группа крови, религия и адрес, кому сообщить, если что, — подсказал капрал.

— Третья положительная, протестант, сирота, — без запинки выдал я, опровергая свои предыдущие слова.

— Будут готовы завтра, — пообещал он.

Документы и два жетона из сплава никеля и меди со скругленными углами (один носят на шее, второй — вшивают в штаны или привязывают к обуви) принесли, когда я вернулся с завтрака в столовой, где получил яичницу-глазунью с беконом, блинчики с черникой и кленовым сиропом и чай без молока. Удостоверение было бирюзового цвета с фотографией в центре, под которой мои фамилия, которая переводится, как Лесник, первое имя и первая буква второго Б. (Бернард) и личный номер с буквами «AF(Воздушные силы)» перед цифрами. Слева герб страны, звание, моя подпись. Справа «Соединенные Штаты. Воздушные силы. Действующий», ниже герб Военно-воздушных сил, дата выдачи и еще раз личный номер. Теперь я могу выйти за пределы базы по своим делам, что сразу же и сделал.

Едва я прошел контрольно-пропускной пункт и направился к остановке городского автобуса, как рядом притормозил крытый военный грузовик «студебеккер», выехавший через ворота. За рулем сидел молодой рядовой с розовой улыбчивой физиономией.

— Куда тебе, лейтенант? — спросил он.

— Высади где-нибудь в центре. Первый раз здесь, — ответил я, садясь на мягкое, пружинистое сиденье.

— Это понятно! Иначе бы подсел ко мне еще на базе, как делают все наши, — радостно молвил водитель.

Грейт-Фоллс довольно большой город по нынешним меркам. Здесь находится завод медно-добывающей компании «Анаконда». Его труба высотой метров сто пятьдесят видна отовсюду. Магазинов много и все битком набиты самыми разными товарами. Мне пока не на что покупать. Я заглянул в ювелирный магазин, посмотрел, сколько стоят ювелирные изделия, прикинул, сколько можно попросить за те, что есть у меня.

— Мэм, не подскажешь, где здесь можно продать ювелирные украшения? — спросил я пожилую даму-продавца, которая смотрела на меня умиленно, как мамаша на послушного сына. — Купил в подарок своей девушке, но не срослось. Не хочу везти на фронт. Мало ли…

— В любом ломбарде, но там мало дадут. На Двенадцатой Южной улице есть магазин при ювелирный мастерской. Мы у них иногда берем товар на реализацию. Там будет выгоднее, — посоветовала она.

Хозяином магазина был бельгиец. Я это понял до того, как он заговорил на английском языке с едва заметным французским акцентом. У коренных бельгийцев исключительно бельгийская, полутормозная манера двигаться, которую не передать словами, но сразу замечаешь, если бывал в этой стране. Он внимательно осмотрел колье, каждый камень через лупу, взвесил его и обручальное кольцо на маленьких весах.

— Из Советского Союза. Там ювелирные изделия производят только на государственных предприятиях, а за подделку расстреливают, — прорекламировал я.

— Я знаю, — сказал он и предложил: — Семьсот долларов за все.

— Столько мне в ломбарде дадут. Я не для этого рисковал собственной шкурой, вывозя их оттуда. Тысяча двести, — потребовал я.

Бельгиец выторговал скидку в сотню, после чего мы расстались, довольные друг другом. Мне даже предложили привезти еще. Я пообещал, что как только, так сразу. Расплатился со мной чеком «Национального городского банка Нью-Йорка» он же в будущем «Сити-банк», отделение которого было на Центральной авеню города. Видимо, мне на роду написано быть их клиентом.

В офисе банка у двери дежурил охранник в форме синего цвета — быковатый тип с дубинкой на ремне слева и револьвером в кобуре справа. На меня глянул вскользь. Как понимаю, армейские офицеры пока не грабят банки. Операторов отделяли от клиентов барьер высотой метр тридцать, на котором почти до потолка было толстое бронированное стекло с тремя окошками. Два были заняты, а по ту сторону у третьего сидел пожилой мужчина с узким, приплюснутым лицом и красными, слезящимися глазами, будто нюхнул полицейской «черемухи» или как тут называется газ для разгона демонстраций? Клерк без вопросов принял чек.

— Тысячу хочу положить на счет. Буду на него зарплату переводить, а сотню выдайте мелкими купюрами. Надо кое-что купить перед отправкой на фронт, — сказал я и дал ему удостоверение личности.

У меня было опасение, что предыдущий владелец на такое же имя имел счет в этом банке, но, к счастью, обошлось. Более того, клерк сообщил, что у них для военных есть особый вид бессрочного вклада под три с половиной процента годовых, который можно постоянно пополнять. Лишние полпроцента — невиданная щедрость для такого богатого банка, поэтому я тут же согласился. Мне теперь капает зарплата в сто пятьдесят долларов в месяц. В армии, в отличие от гражданки, платили не понедельно, а помесячно. Это базовый оклад, который увеличивается по выслуге определенных лет (первая надбавка через три года). Если буду жить на квартире и питаться вне части, не имея иждивенцев, то добавятся еще шестьдесят долларов квартирных и двадцать один пайковых. Оказавшись заграницей, буду получать на двадцать процентов больше, а при постоянных боевых вылетах — еще плюс пятьдесят процентов.

После банка пошел к портному — длинному худому типу, на котором пиджак болтался так же, как на мне форма. Сначала он быстро подшил мне штаны, после чего я оставил ему китель и полевую форму, надев поверх рубашки длинную куртку на молнии, которая полагалась офицерам-летчикам вместо шинели. Пока он работал, я прошелся по магазинам, купив бритвенные и туалетные принадлежности, а потом засел в довольно теплой кондитерской, где, не снимаю верхнюю одежду, слопал десять шариков мороженого разных цветов, удивив сидевших там двух мамаш и их отпрысков. К концу трапезы почувствовал себя так, будто вернулся в предыдущую эпоху.

59

Через два дня я полетел к месту прохождения службы в Австралию на транспортно-пассажирском самолете «Дуглас-С54». Это довольно большой по нынешним меркам самолет. Длина почти тридцать метров и размах крыла тридцать шесть. Экипаж шесть человек, причем двое на подмену, потому что дальность полета более шести тысяч двухсот километров, а скорость около четырехсот в час. Берет пятьдесят пассажиров. До Сан-Антонио, Техас, где находился еще один центр обучения летного состава, со мной летели только майор и два капитана. Они сидели впереди и игнорили меня или я их, как хотелось бы думать. Все трое сошли там, а вместо них на борт поднялись одиннадцать вторых лейтенантов, свежеиспеченных выпускников, и восемнадцать нижних чинов из военно-воздушных сил армии и пятнадцать из военно-морского флота.

Заправившись топливом, самолет полетел в Гонолулу, Гавайи. Полет продолжался почти пятнадцать часов. От скуки я сперва перезнакомился со вторыми лейтенантами, а потом и с нижними чинами. Говорил согласно легенде, что я из Гессевэй, Теннеси, но уехал оттуда в детстве. Мол, родители в поисках работы переезжали по всему Восточному побережью, так что знаю по чуть-чуть о многих городах и ни одного толком. С ними лечу потому, что попал в автоаварию, и мои однокурсники улетели без меня в Европу пилотировать «летающие крепости». Эти стратегические бомбардировщики пользовались популярностью у моих попутчиков, поэтому сочувствовали, что мне так не повезло. Как по мне, чем больше цель, тем больше неприятностей.

За время перелета присмотрелся к одному из попутчиков, который занимался аппликацией — вырезал маленькими маникюрными ножничками разные фигурки из газеты «Эль-Пасо таймс». Это были замысловатые узоры, сродни японским киригами или китайским цзяньчжи, хотя внешность у парня была европейская. Заметив мой интерес, вырезал мой профиль и подарил.

Я поблагодарил и пообещал:

— Приклею в кабине моего самолета. Будет вторым талисманом.

— А первый какой? — поинтересовался он.

— Боевой монгольский лук, — показал я на сагайдак.

— Ты умеешь из него стрелять⁈ — удивленно спросил аппликатор.

— Так же хорошо, как ты вырезать, — не удержался и похвастался я.

Его звали Джон Ренделл, рядовой, специальность — стрелок-радист. Родом из Милл Крик, Оклахома. Как я слышал, Техас — штат для самых буйных, а тех, кто мешает им жить спокойно, выгоняют в Оклахому.

Прилетели в Гонолулу под утро. Нас всех отвезли на двух автобусах в шикарную старинную гостиницу «Королевские Гаваи», расположенную на первой линии. Центральная часть была шестиэтажная с башенками, а крылья в четыре этажа. Представляю, сколько отстегнули интенданту, который от имени военного министерства заключил договор на аренду здания на весь период войны. Туристы до окончания ее вряд ли приедут сюда. Офицеров поселили по двое в двухместных номерах, нижних чинов в трех-четырехместных. Экипаж отправился спать, а я и почти все пассажиры до завтрака купались в океане. Плавками нам служили обычные трусы. Температура воды была градусов двадцать пять, а воздуха чуть выше. Мы резвились, как детвора. Многие из этих парней никогда бы в жизни не побывали на этом дорогом курорте, а тут такая лафа. Путешествуйте за счет Министерства обороны США!

После традиционного американского завтрака, который подвали официантки, мы съездили на автобусе в Перл-Харбор, посмотрели на потопленные американские корабли. Так сказать, пятиминутка ненависти. Заодно узнали, сколько стоит самоуверенность, недооценка противника. Этот случай ничему не научит пиндосов. Мания величия и дальше будет толкать их на необдуманные военные операции. Правда, со временем научатся у англичан воевать чужими руками, в том числе и английскими.

На обед основным блюдом был локо мокко — рис с котлетой и яичницей-глазуньей, которую называют здесь «солнечной стороной вверх», а на ужин — тунец ломи-ломи, тушеный с помидорами, луком и специями. Вдогонку к ним шла свинина калуа с листьями таро, напоминающими молодой шпинат, приготовленная в подземной печи иду; пои — вязкая светло-фиолетовая масса из растертых плодов таро, которая свежей имеет приятный сладковатый вкус и употребляется, как десерт, а прокисшая напоминает кислый йогурт и идет приправой к рыбе и мясу, причем аборигены едят ее руками, поэтому по густоте делится на одни, два и три пальца — сколько надо, чтобы зачерпнуть; малассада — что-то типа пончиков из португальской кухни и оттуда же сладкий хлеб масса совада, который через несколько часов после выпечки становится твердым, как камень. Кстати, аборигены делят иностранцев на португальцев и всех остальных. С первыми отношения сложились нормальные, а с остальными — по-разному, особенно с янки.

Вылетели после ужина, чтобы в темное время суток проскочить опасный участок, где можно встретиться с японскими истребителями. Курс держали на Суву, столицу королевства Фиджи, находящегося под протекторатом англичан. Этот отрезок преодолели за тринадцать часов, поэтому только дозаправились и сразу полетели дальше, в Порт-Морсби на острове Новая Гвинея, столицу австралийской колонии Территория Папуа, чтобы опасный участок возле Соломоновых островов миновать ночью.

60

Я служу в Восьмой бомбардировочной эскадрилье Третьей оперативной бомбардировочной группы (прозвище «Мрачные жнецы») Пятой воздушной армии. Группа — это что-то вроде бригады, состоит из нескольких эскадрилий. Командир подполковник Джон Дэвис. Штаб находится сейчас в Чартерс-Тауэрс в Австралии. На месте базирования самолетов, в Новой Гвинее, руководит штурман группы майор Пол Нортон. В Третьей бомбардировочной группе сейчас четыре эскадрильи: Восьмая (самолеты «А-20с», «А-24б», «Б-25с1»), Тринадцатая («Б-25с1»), Восемьдесят девятая («А-20с») и Девяностая («Б-25с1»), которая сейчас базируется в Австралии. Моей командует майор Рэймонд Уилкинс — суровый тип с тяжелой челюстью, покрытой щетиной одной длины каждый день и в течение его. Из-за больших потерь самолеты в эскадрилье трех типов.

Базируется первые три эскадрильи возле Порт-Морсби на аэродроме Кила-Кила, названным так в честь расположенной рядом деревни, или Трехмильный дром, потому что на таком расстоянии на юг от города. Есть еще Пяти-, Семи-, Двенадцати-, Четырнадцати- Семнадцати- и Тридцатимильные дромы и одна запасная площадка. Взлетная полоса длиной полтора километра вытянулась возле склона холма. На ней покрытие марстон — большие стальные листы с отверстиями, дающие хорошее сцепление колес с поверхностью и не боящиеся тропических ливней. Видел такое в Ленинске, полученное по ленд-лизу. Кроме наших самолетов, на аэродроме Кила-Кила базируется Восьмая истребительная эскадрилья из Сорок девятой истребительной группы с самолетами «П-39» по прозвищу «Аэрокобра», которые тоже видел в советской армии. Напротив середины взлетной полосы находятся пять одноэтажных каменных зданий разной величины. В самом большом находятся штабные помещения. В остальных метеорологи, радисты, склады… На холме позиции двух зенитных батарей, каждая из шести счетверенных сорокамиллиметровых пушек Бофорс Л60. Вот у кого служба кверху пузом, потому что налетов почти не бывает. Янки сильно проредили японскую авиацию, особенно бомбардировочную.

Летный состав Третьей бомбардировочной группы обитает в городе в трехэтажной гостинице «Папуа». Старшие офицеры по одному в номере со всеми удобствами, младшие — по два, сержанты — по четыре, остальные — по шесть. В каждой комнате под потолком трехлопастной вентилятор, которые вертятся сутки напролет, потому что сейчас зима — самое жаркое время года в Южном полушарии. Полы в комнатах и на балконах белого цвета, чтобы видны были насекомые, которых здесь несчитано, в том числе опасных. Самая большая бабочка в мире — Королевы Александры, коричневая с парами белых треугольников на крыльях, тоже иногда приземляется на перила балкона. На первом этаже ресторан, где нас обслуживают официантки-папуаски, довольно страшненькие. Это не мешает озабоченным воякам, не ведавшим о секс-херассменте, лапать их и договариваться за деньги. Война войной, а удобства в первую очередь. Пиндосы никогда не воевали на своей земле на истощение, поэтому зажрались.

Можно снять жилье и питаться в другом месте, на это выделят деньги, но вариант получше найти трудно. В центре города, где живут немногочисленные австралийцы, американцы и европейцы, еще попадаются приличные каменные дома, а окраины застроены халупами, слепленными из говна и палок. Дома на побережье на сваях, потому что приливы высокие. Рыбы у берега так много, что аборигены добывают ее с помощью луков и гарпунов. Шляться за пределами цивилизации не рекомендуется, потому что каннибализм пока уживается с христианством.

День начинается и заканчивается попугаями, которые орут, не умолкая. Воздух наполнен ядреным, сладковатым, приторным ароматом местных растений, особенно после заходы солнца, поэтому пропадает желание выходить из номера. На аэродром и обратно нас возят военные австралийские автобусы с правым рулем и американские «виллисы» с левым, из-за чего много аварий.

Командир эскадрильи вызвал меня к себе в кабинет последним из распределенных к нему. Как догадываюсь, не понравилась запись о моем опоздании к отлету в Европу и перенаправлении сюда, решил, что я пьяница и неудачник. Майор Уилкинс сидел на отклоненном назад стуле, покачиваясь на задних ножках и положив свои бледные босые в кожаных шлепанцах на столешницу рядом с черным телефоном, чтобы обдувались вентилятором, и курил кубинскую сигару, выпуская порой, когда слушал мои ответы, густой сизый дым кольцами. Я отдал честь, приложив ладонь к пустой голове, к чему привыкаю с трудом, доложил о прибытии.

— В личном деле у тебя отличные оценки по пилотированию и при этом попал в аварию, управляя машиной. Что скажешь, парень? — начал он разговор.

— Рожденный летать не так хорош на земле, — хвастливо заявил я, помня главный завет пиндосов — похвали себя, иначе никакая сволочь не додумается.

Майор Уилкинс удовлетворенно гмыкнул и сообщал:

— Раз ты такой хороший летчик, получишь «Бэнши».

Я бы в любом случае получил именно этот самолет, потому что все остальные уже розданы. Мы уже знали, какие самолеты свободны. Предыдущих летчиков свалила малярия, или дизентерия, или трусость, увезены в Австралию, а выходившие из кабинета сообщали оставшимся, какой получили. Официальное название вверенного мне — «А-24б». Это одномоторный пикирующий бомбардировщик-разведчик, двухместный, скорость до четырехсот километров в час, практическая дальность примерно тысяча двести пятьдесят километров. Вооружен впереди двумя пулеметами калибром полдюйма (двенадцать и семь десятых мм) и сзади два в турели калибром три десятых дюйма (семь и шестьдесят две сотые мм). Может нести две тысячи двести пятьдесят фунтов (чуть более тонны) бомб на внешних подвесках. Фюзеляж защищен слабо, маневренность и набор высоты с бомбами посредственные, поэтому и остался всего один в эскадрилье. Прозвище «Бэнши» получил в честь ирландского духа, вытье которого предвещает скорую смерть, потому что, как мне сказали, сперва на них ставили пищалки, как на «юнкерсах», а потом отказались, потому что на летчиков действовало более угнетающе, чем на врага.

— Раз мне достался лучший самолет, дайте мне и лучшего стрелка из новых — Джона Ренделла, — попросил я.

Командир эскадрильи смотрит на меня, выпуская кольца и пытаясь понять, стебусь или нет, но, так и не поняв, спрашивает:

— Он, действительно, лучший?

— В деле не видел. Может, и нет, но с ним буду уверен за свою задницу, а это главное, — ответил я.

— Тут ты прав, парень, — соглашается майор Уилкинс. — Хорошо, получишь его. А сейчас иди на стоянку, знакомься с самолетом. Как будешь готов, сделай пробный вылет. У тебя неделя на освоение, а потом полетишь со всеми на боевое задание.

— Готов вылететь на боевое завтра, — предлагаю я.

— Не спеши, научись сперва хорошо управлять самолетом! — снисходительно произнес он.

«Бэнши» той же фирмы «Дуглас», что и «А-20» по прозвищу «Хэвок (Опустошитель)», различия небольшие. Самолет создавали как палубный бомбардировщик, но сделали и сухопутную версию, заменив хвостовой посадочный крюк на колесо. Сверху покрашен в грязно-оливковый цвет, снизу серый. На левом борту ниже кабины недавно закрашены, но просматриваются нарисованные бомбочки — отметки о вылетах на бомбежку. Между кабиной и хвостом на обоих бортах белая звезда в красном круге с двумя горизонтальными белыми широкими полосками по бокам. Такие же звезды на обеих половинах крыла, но на левой сверху, а на правой снизу. На задней части его широкие перфорированные (отверстия диаметром сорок четыре миллиметра) щитки, разделенные вдоль на две половины, верхнюю и нижнюю, которые при пикировании поворачивались в разные стороны, превращаясь в тормозные, а при посадке нижние служили закрылками. На киле с обеих сторон нанесен желтой краской номер 42–54583.

Механик Чарльз Пек — голубоглазый брюнет, опрятно одетый, что при его профессии подвиг или маркер пофигиста, тридцати четырех лет от роду, попавший по призыву из гражданской авиации — показал мне, что есть что. При этом смотрел на меня с грустью. Видимо, уже много экипажей похоронил.

Я занял место в разогретой солнцем кабине, запустил двигатель. Пока прогревал его, взмок, несмотря на то, что надел летний комбинезон на голое тело и не взял парашют, потому что не захотел возиться с укладкой его. Вечером сделаю это, когда станет не так жарко. Нахлобучиваю на мокрую голову шлемофон, из-за чего стало еще приятнее, связываюсь с вышкой, запрашиваю разрешение на взлет. Получив его, выруливаю на взлетную полосу, не закрыв фонарь. Заметил, что именно так и летают ветераны эскадрильи. Самолет малость рыскает при езде, с «Хэвоком» не сравнить, но порожнем разогнался быстро и легко оторвался от земли. Дальше я показал, что умею, начав с «мертвой петли» над зданием штаба, чтобы вышли посмотреть, какой это придурок мешает им кемарить, и закончив почти вертикальным пикированием, перевернувшись над ним вверх «пузом» и сменив курс на противоположный. Машина, конечно, с норовом, как «пешка», не расслабишься, и подвывает немного, однако не сказал бы, что громко и неприятно. Может, врагам так кажется. На маневрах быстро теряет скорость, зато при пикировании набирает медленнее «Пешки» и даже «Хэвока», благодаря хорошим тормозным решеткам, верхним и нижним, из-за чего перегрузка намного слабее, не вырубишься. Я вышел из пике на высоте около тысячи футов (триста метров), запросил разрешение на посадку, сделал ранверсман и благополучно приземлился.

На стоянке меня встречал почти весь технический персонал. Пришли посмотреть, кто это так лихо выписывал фигуры.

— Для новичка ты здорово летаешь! — похвалил механик Пек и предложил: — Называй меня Чарли.

— Да, Чарли! — шучу я.

По международному морскому своду сигналов флаг «С (Чарли)» значит «Да» или подтверждает предыдущую группу сигналов.

— Как назовешь самолет? — спрашивает он.

У каждого должно быть личное имя и эмблема.

— «Тутси (милашка)» и ниже красные женские губки, — не раздумывая, выбираю я

К нам подходит сержант из штаба и сообщает:

— Сэр, командир приказал, завтра вылетаешь на боевое задание.

Я поворачиваюсь к механику и говорю серьезно:

— Чарли, не забудь протереть бомбы, чтобы самолет быстрее набирал высоту.

Механик зависает и, увидев мою улыбку, начинает смеяться. Остальные ржут над ним и над моими словами, хотя и сами сперва отнеслись к ним серьезно.

61

Комната для инструктажа большая, В ней свободно разместились на стульях экипажи двух средних бомбардировщиков «Б-25с1» по кличке «Митчелл», в каждом из которых шесть человек (два пилота, штурман-бомбардир, бортинженер, стрелок-радист и стрелок), четырех двухместных «А-20с» и одного «А-24б». На стене висит карта района боевых действий и пять больших фотографий. Штурман группы майор Пол Нортон сообщил задание, показав цель на карте и фотографиях — налет на аэродром возле деревни Буна, на которую наступала, пока безуспешно, американская Тридцать вторая пехотная дивизия. Туда по ночам прибывали транспортные самолеты, привозили припасы, забирали раненых, там находились склады и казармы. После этого сообщил курс на цель, перечислил запасные аэродромы. Лететь триста километров — меньше часа.

Следующим взял слово командир Восьмой эскадрильи:

— Там у них сильная противовоздушная оборона. Здесь и здесь, — показал он на карте, а потом на фотографиях, — стоят по четыре двадцатипятимиллиметровых строенных автомата, а здесь — три сорокамиллиметровых, так называемых «пом-помов». Поэтому бомбить будем с горизонтального полета с высоты десять тысяч футов (три тысячи метров). Зайдем со стороны солнца. Следите за мной. Нас прикроет шестерка «Аэрокобр», но сильно на них не надейтесь, смотрите во все стороны сразу. Вопросы есть?

— Второй лейтенант Вудворд. Есть предложение, — встав, произношу я. — Могу зайти на цель первым и отбомбиться по зениткам с пикирования.

— Ты это серьезно, парень⁈ — удивленно спрашивает майор Уилкинс.

— Да, сэр, — подтверждаю я.

— О’кей, давай попробуем, — соглашается он.

Механик Чарли встречает меня у самолета докладом:

— Бомбы протер!

— Молодец! — хвалю я.

На капоте слева написано белыми буквами «ТУТСИ» и ниже нарисованы алые губищи — не дай бог нарваться на такие! На подвесках слева и справа под крылом и под фюзеляжем по паре осколочных бомб М81. Каждая весит двести шестьдесят фунтов (почти сто восемнадцать килограмм). Всего боевая загрузка семьсот семь с половиной килограмм, а можно было бы взять тонну. Тут вам не там, никаких «сталинских нарядов». Я занимаю место в кабине, пристраиваю сагайдак, чтобы не мешал в полете и в то же время был под рукой. Мой талисман кажется странным американцам, но никто не возникает: каждый сходит с ума по-своему. Я запускаю двигатель, произвожу проверку строго по инструкции, которая выдана мне в письменном виде на листе плотной бумаги, выслушиваю доклад стрелка, что в его заведовании все в порядке.

— Пристегнись покрепче, — приказываю ему.

Самолеты один за другим выруливают на взлет. Первыми уходят «Митчеллы», за ними «Хэвоки», мы последними из бомбардировщиков, а за нами «Аэрокобры». В небе выстраиваемся парами с ведомым на левом пеленге. Только к последней паре на правом пеленге пристраиваюсь я. Поднимаемся на высоту двенадцать тысяч футов, берем курс на цель. Над нами на высоте двадцать тысяч летят истребители. Их японские коллеги любят атаковать с двадцати семи тысяч, куда американцы подняться не могут. Я верчу головой, запоминая ориентиры, потому что магнитный компас врет не хуже советских собратьев. К моему удивлению, на «А-24б» не установлен гирополукомпас.

Минут за десять до цели со мной связывается «Первый (командир эскадрильи)»:

— «Бэнши», вперед!

— Роджер! — подтверждаю я принятие приказа, проверяю пристежные ремни, закрываю фонарь кабины и приказываю стрелку сделать так же.

Форсировав двигатель, обгоняю эскадрилью, отрываюсь от нее. Внизу вижу лачуги, смутно похожие на те, что были на фотографиях. Вон она — взлетная полоса, а вон и зенитки, начавшие стрелять. Снаряды проходят мимо, взорвавшись выше и намного правее.

Подворачиваю в ту сторону и направляю самолет так, чтобы две зенитные батареи были на одной линии, после чего переворачиваюсь над дальней, раскрываю перфорированные тормозные решетки вверх и вниз и пикирую. «А-24б» сравнительно медленно набирает скорость, падая почти вертикально вниз. Кажется, что по нему лупят все зенитки трех батарей. Только вот попасть в пикирующий самолет очень сложно, особенно, если нет опыта. Японские зенитчики привыкли стрелять по целям на большой высоте, когда пеленг меняется медленно, а в нашем случае не успеваешь подсчитать упреждение, как надо менять его. Сломай шаблон и выиграй.

Я стреляю из пулеметов по зенитной батарее из четырех строенных пушек калибром двадцать пять миллиметров, каждая из которых в отдельном окопе, высчитываю момент сброса. В кабине есть оптический прицел, у которого в жару постоянно запотевает окуляр. Да и, пока будешь в него пялиться, не успеешь вырулить из пике. Действует гипноз захвата цели: ты ее — она тебя. Вверху на правом роге штурвала красная кнопка «Б». Можно разгружать все сразу, можно по очереди. Я отправляю две из-под крыла слева. На все четыре орудия они не упадут, но, если лягут рядом, взрывная волна и осколки выведут из дела все и всю обслугу, причем надолго. Самолет сразу тянет вправо. Я уменьшаю угол пикирования, стреляю по второй батареи, навожусь по трассерам, отправляю в полет вторую пару бомб справа и сразу выхожу из пике. Просел до семисот двадцати футов (двести сорок метров). Понимаю, что высота в футах, а не метрах, но большая цифра все равно сбивает с толку, успокаивает, мол, еще есть запас. Делаю разворот с небольшим набором высоты и с пикирования под углом двадцать градусов, наведясь по пулеметам, роняю на третью зенитную батарею последнюю пару из-под фюзеляжа. Взрывная волна догоняет нас на отлете, как бы по-матерински шлепает по спине. Смесь работы на «Пешке» и «Горбатом».

На высоте триста футов ухожу на юго-запад, в сторону аэродрома Кила-Кила, потому что остальные самолеты Восьмой эскадрильи уже над целью мечут бомбы. На малой высоте японские истребители не смогут неожиданно напасть на мой самолет сверху и не решатся снизу, а с земли зенитчики и пехотинцы не успеют прицелиться и выстрелить.

— Первый, я «Бэнши», возвращаюсь на базу, — докладываю командиру.

— Роджер, — подтверждает он прием.

Карабкаться к ним на высоту двенадцать тысяч футов, терять время и встречаться сяпонскими истребителями у меня нет желания. Хватит зениток. Да, японцам будет интереснее напасть толпой на одного, но для этого придется гнаться за мной долго и с непредсказуемым результатом, а перед носом аж шесть целей, не считая «Аэрокобр».

Я открываю фонарь, потому что в кабине стало слишком жарко, разрешаю сделать это же стрелку.

— Как ты там, Джонни? К сиденью не прилип? — подковыриваю я по внутренней связи.

— Еще нет! — радостно сообщает он. — Было круче, чем на «русских горках»!

Значит, слетаемся.

62

Американцы редко летают чаще, чем раз в день. Если льет дождь, сидим в гостинице, ждем, пока не вызовут или не дадут отбой. Поливает здесь знатно, хоть и не долго. Экипажам не доплачивают за дополнительные вылеты, поэтому задницу никто не рвет. Нет отказов без уважительной причины от запланированных вылетов, значит, получишь надбавку в пятьдесят процентов.

Рождество — тоже нелетный день. Более того, часть экипажей перед праздником отправили на отдых в Австралию. Поживут неделю в пансионатах под надзором врачей, которые будут вправлять мозги тем, кто выгорел от страха. На войне все боятся, но у американцев боязнь погибнуть возведена в культ. Я не встречал среди летчиков группы ни одного, хотя бы теоретически рассматривавшего вариант погибнуть за родину. Смерть предполагали, на то она и война, но чтобы преднамеренно пожертвовать собой ради победы, что видят на примере японцев — это не для янки. Скорее родиной пожертвуют.

Перед праздником совершаем вылет в составе сводной группы из четырех эскадрилий, всего двадцать два самолета. Будем бомбить передовые позиции японцев неподалеку от Кель-Кель, помогать нашей пехоте. Поведет группу командир Тринадцатой эскадрильи майор Пинеда — грузный брюнет с густыми усищами с загнутыми кверху уголками, как у прусского фельдфебеля.

— Внимательно слушайте мои команды, — заканчивает он инструктаж.

На этот раз я не лезу с инициативой, чтобы не выглядеть совсем уж черной овцой, как англосаксы называют белых ворон. Мои действия в прошлом вылете понравились, конечно, летчикам Восьмой эскадрильи, но на меня теперь посматривают, как на чувака со странностями. У них девиз «Будь, как все — не делай ничего сверх того, за что тебе платят». Я намекнул, что хочу быстрее совершить двадцать пять вылетов и свалить из этого ада, демобилизовавшись. Есть в американских ВВС такая опция. Пока никто до такого количества не дотянул, потому что потери высокие, что в Европе, что здесь. У них тоже существует проклятие двадцать четвертого вылета, на котором погибают те немногие, кто продержался так долго. Японские летчики-истребители свое дело знают и, в отличие от янки, не боятся погибнуть, атакуют без страха и упрека.

Летим на высоте двенадцать тысяч футов. Впереди пары «Митчеллов», за ними «Хэвоки» и на левом пеленге одного из них, замыкающего, мой «Бэнши». Над нами шестерка «Авиакобр». У моего самолета на подвесках под крылом и фюзеляжем шесть связок М1 из шести двадцатифунтовых осколочных бомб М41 каждая и общим весом всего триста тринадцать с половиной килограмм. Проблем с бомбами нет, как и требований брать максимальное количество их. Нам нужно «засеять» осколками максимальную площадь. Лучше всего для выполнения поставленной задачи подходят М41, а взять их мой самолет может лишь столько.

На подлете к цели ведущий связывается с наземным корректировщиком. Внизу джунгли, которые кажутся непроходимыми. Оттуда в воздух взлетают ракеты, отмечающие линию фронта. Мы подворачиваем, ложимся на боевой курс строем линия. По команде ведущего одновременно сбрасываем бомбы куда-то вниз. Пусть сами находят цель. При том количестве, что мы выгрузили, изрядная площадь будет посечена осколками, уничтожив все живое, не додумавшееся спрятаться надежно. Главное, чтобы по своим не попали, что, как мне сказали, у американцев тоже случается.

Группа разворачивается, перестраивается парами, и сразу в эфире слышен испуганный крик:

— Сзади слева сверху нипез (nippers — кусачки, клеши, слэнг — мальчуган)!

Так понимаю, это прозвище появилось от обыгрывания слова Ниппон — самоназвания Японии. Нас атакуют двенадцать истребителей фирмы «А(Истребитель)-6(Модель)М(Мицубиши)» или попросту «Зеро (Ноль)». Они разгоняются до пятисот тридцати километров, поднимаются на высоту девять тысяч метров, дальность полета почти две тысячи километров и вооружены двумя двадцатимиллиметровыми пушками и двумя пулеметами семь и семь десятых миллиметра. Главный недостаток — плохая защищенность, которой пожертвовали ради скорости, маневренности и вооруженности. Броню придумали трусы. Как мне рассказали, японские летчики даже летают без парашютов, что для американцев предел идиотизма. Может, они, как и я, просто боятся прыгать с парашютом.

Одна шестерка завязала бой с нашими истребителями, а вторая напала на бомбардировщики. Первым на их пути был мой «Бэнши». Услышав за спиной стрекотню пулеметов, я начал бросать самолет из стороны в сторону, стараясь при этом не отрываться от ведущего. Был уверен, что наша группа сплотится и совместно даст отпор врагу. Не тут-то было. Как только «Зеро» миновали, обстреляв, меня и принялись за остальные самолеты, строй тут же распался. В эфире поднялся такой крик, что разобрать что-либо было невозможно.

Я не стал ждать второй заход японских истребителей, спикировал к земле и пошел на бреющем над зелеными густыми кронами деревьев, распугивая многочисленных птиц. Кстати, обезьян здесь нет, если не считать образованных. Скорость резко упала, и самолет плохо слушался рулей.

— Джонни, предупреди, если догонят, — сказал я стрелку.

— Да, сэр! — подтвердил он.

Видимо, одинокий «Бэнши» растворился на фоне зеленых джунглей, стал невидим для японских истребителей. Мы без приключений долетели до своего аэродрома. По пути нас обогнали сперва «Аэрокобры» и «Хэвоки», летевшие группками по два-три, а потом «Митчеллы». Меня беспокоила мысль, не обвинят ли в трусости из-за того, что покинул строй. Никаких четких инструкций, как вести себя при атаке истребителей, не было, если не считать общие слова типа «Принимайте все необходимые меры для спасения самолета». В СССР в этом плане все было конкретно: на «Пешках» держать строй и отбиваться всем вместе, на одноместных «Горбатых» — каждый сам за себя, на двухместных — по обстановке. Увидев обогнавшие нас самолеты, успокоился: всех не осудят.

Когда мы приземлились последними и прирулили на стоянку, механик Чарли радостно улыбался:

— А сказали, что вас подбили! Кто-то видел падающими!

— Не дождешься! — шутливо ответил я и пообещал: — Будем тебе возить работу с каждого вылета!

Японцы поколотили самолет основательно. Всякого рода отверстий было с полсотни, но, по словам механика, ничего сложного, за пару дней починят. Вот прямо сейчас и начнут, чтобы завтра к вечеру закончить и с чистой совестью отметить праздник. Никому не хочется приходить на работу в первой половине дня двадцать пятого декабря, после ночной попойки.

63

Я в торжественных мероприятиях не участвовал. Сказал мистеру Барру, капеллану Третьей бомбардировочной группы, довольно приятному пожилому мужчине, что я мормон. Да, немного нарушая правила своей секты, пью чай и порой что-нибудь покрепче, но не курю, в церковных службах не участвую, общаясь с богом напрямую. Он отнесся с пониманием, пригласил в ресторан отеля на праздничную вечеринку. Чем дальше от рождения Христа, тем терпимее становятся клирики.

По старой привычке стараюсь не заводить друзей на войне, поэтому ни с кем не схожусь, держусь особняком. В ресторан отеля или бары по соседству не пошел, несмотря на уговоры соседа по комнате, который умотал туда сразу после ужина. Я провел рождественский вечер в номере, пообщался перед зеркалом с умным, всё понимающим человеком. Чтобы было не совсем скучно, купил бутылку австралийского каберне. Предполагал, что будет полное фуфло. Немного ошибся.

Утром пришел в ресторан на завтрак, а там пусто. Точнее, обслуживающий персонал в наличии, а военнослужащих практически нет. В углу сидели два сержанта из наземных служб и, как догадываюсь, продолжали праздновать, подливая в кофе что-то под столом. Я взял яичницу с беконом, овсянку по-американски — с натертыми бананами и яблоками, тосты с сыром и два стакана апельсинового сока. Пока неторопливо завтракал, в зале появилось несколько человек из технического персонала аэродрома. У них служба без выходных.

В фойе возле стойки регистрации бушевал главный штурман Третьей группы майор Пол Нортон. Ему тридцать четыре года, кадровый военный. Всегда предельно корректен, подтянут, наглажен и как бы состоит из прямых линий, даже тонкие губы в сомкнутом положении параллельны полу.

— Черт возьми, неужели нет ни одного экипажа, способного управлять самолетом⁈ — негодовал он.

Мне было скучно, поэтому подошел, представился и заявил:

— Куда надо лететь, сэр?

— Ты у нас в….? — он задумался, вспоминая.

— Третья эскадрилья, пилот единственного «Бэнши», — подсказал я.

— Это ты напросился бомбить зенитки? — то ли спросил, то ли просто вспомнил он.

— Да, сэр, — подтвердил я.

— Умеешь атаковать корабли? — задал он вопрос.

— Не знаю, не пробовал, — пошутил я. — Не думаю, что это сложнее, чем зенитки. Цель намного больше.

— Это ты верно заметил, — согласился он и приказал: — Собирай свой экипаж, поедем на аэродром.

— Позвони в номер триста восемь, вызови сюда рядового Ренделла в полетной форме — приказал я портье, полукровке со смуглой кожей и приплюснутым носом, хорошо говорившего на английском языке. После чего сказал главному штурману группы: — С твоего разрешения схожу переоденусь.

По пути на аэродром в «виллисе», в котором мы с ним расположились на заднем сиденье, а мой стрелок на переднем рядом с водителем, майор Нортон рассказал, что разведка обнаружила японский транспорт «Сорю Мару», который вчера вечером вышел без охраны из порта Рабул на острове Нова Британия и был обнаружен утром на входе в пролив Дампир. Скорее всего, следует в порт Лаэ на острове Новая Гвинея, который в трестах километрах от нас. Видимо, враги уже знали, что на Рождество американцы не воюют, и решили воспользоваться этим. Они не учли, что в ряды их врагов затесался атеист. Заодно мне прочли лекцию по основам топ-мачтового бомбометания. Я их знал еще в первой своей эпохе, но со стороны капитана судна. Приятно стать многогранным специалистом.

Пока мы ехали, оружейники подцепили на «Бэнши» две тысячефунтовые фугасные бомбы М44. На самом деле они весят почти четыреста семьдесят два килограмма, из которых двести семьдесят — взрывчатка. Длина метр семьдесят, диаметр сорок восемь сантиметров. Такие громоздкие я еще не сбрасывал.

Забираемся со стрелком в кабину. Джонни выглядит помятым. С бо́льшим удовольствием он бы сидел сейчас в баре, но раз надо, значит, отработаем свою зарплату. Он сейчас получает с надбавками за боевые и службу заграницей восемьдесят пять долларов в месяц. Это половина средний зарплаты рабочего на гражданке, но в армии на всем готовом, за жилье не платишь и налоги не удерживают.

Летим над Соломоновым морем на высоте сто метров. Не хочу подниматься выше, чтобы не засекли, как с воздуха, так и с берега. Соседние острова захвачены японцами, и там на аэродромах дежурят истребители. Через пятьдесят минут выхожу к тому месту, где по моим расчетам должен быть вражеский транспорт. Никого, только голубая вода, чистая настолько, что видны крупные рыбины у поверхности, наверное, акулы.

Лечу к острову Умбой, который отделен от острова Новая Британия проливом Дампир. На нем три потухших вулкана. Один высотой почти полтора километра, виден издалека. На выходе из пролива обнаружил цель. Заметил не сразу, потому что черный корпус сливался с берегом, чуть не проскочил мимо. Это сухогруз водоизмещением тысячи две тонн. Три трюма и между ними две мачты с положенными на крышки грузовыми стрелами. На палубе много солдат, которые, видимо, выбрались из душных трюмов проветриться.

Делаю доворот с упреждением, ложусь на боевой курс на высоте метров двадцать пять, атакую «Сорю Маару» в правый борт. Если с высоты от пятнадцати до сорока метров на большой скорости сбросить бомбу с подвески, то она упадет плашмя и запрыгает по воде, пусть и не так красиво и много раз, как плоский камень. Обычно хватает одного прыжка, в конце которого бомба врезается в борт судна выше или ниже ватерлинии. Чтобы взрыв не произошел раньше времени, ставят замедлитель на четыре-шесть секунд. При падении с высоты ниже пятнадцати метров, бомба отказывается прыгать, а выше сорока успевает наклониться вниз носом и нырнуть. За километр до цели форсирую двигатель, разгоняясь до максимума, и на дистанции метров двести пятьдесят сбрасываю одну бомбу. Самолет малость подскакивает и перелетает над мачтами. По нам стреляют из винтовок и ручных пулеметов почти все, кто на палубе. Сразу разворачиваюсь на обратный курс и замечаю столб воды, поднявшийся по ту сторону судна выше надстройки и мачт. Ложусь на боевой курс во второй раз, теперь уже в левый борт, и замечаю, что он поднимается из-за крена на противоположный. Красный корпус ниже белой ватерлинии становится все заметнее, хотя волна низкая, качки не должно быть. Сбрасываю вторую бомбу, «перепрыгиваю» судно, с которого по нам уже никто не стреляет, потому что пассажиры скатываются в воду. После чего поднимаюсь выше и поворачиваю так, чтобы зайти на судно сзади. При приближении стреляю из пулеметов по солдатам на корме, которая задралась вверх, обнажив четырехлопастной винт, продолжающий вертеться, и по тем, кто уже бултыхается в воде над притопленной носовой частью, фиксируя на кинопулемет результат атаки. Поворачиваю самолет с набором высоты до ста метров и слышу за спиной стрельбу крупнокалиберного пулемета.

— Истребители? — спрашиваю стрелка по внутренней связи.

— Нет! По пловцам стреляю! — радостно кричит Джон Ренделл.

Убивать безнаказанно — самое затягивающее развлечение.

64

Через день, когда все протрезвели окончательно, летим в составе смешанной эскадрильи из двадцати одного самолета бомбить аэропорт и морской порт Финшхафен. Они там рядом. Здесь все рядом. У кого из янки ни спрашивал, никто не знает, откуда в Папуасии взялось немецкое название. Впрочем, прусаки, что двуногие, что шестилапые, везде пролезут. Перед инструктажем штурман Третьей группы тормознул меня и спросил, есть ли желание зайти первым на бомбежку зениток? Вчера я выручил его, так что могу выбрать. Я соглашаюсь, но прошу такой набор бомб, чтобы скинуть с малой высоты. Да и весят они меньше, а это плюс к скорости и маневренности.

Майор Нортон объясняет задачу — нанести урон порту, чтобы не мог принимать и обслуживать суда, показывая на карте и фотографиях, что именно бомбить в первую очередь. Объясняет доходчиво, с расчетом на особенно тупых.

В конце инструктажа он тыкает в карту в двух местах и говорит:

— Здесь и здесь, две зенитные трехдюймовые батареи. Ими займется второй лейтенант Вудворд, который зайдет на цель первым.

У меня индивидуальное задание. Такое обычно дается только опытному летчику, в которые я с тремя боевыми вылетами никаким боком не подхожу. С другой стороны у меня на счету потопленный сухогруз, чем не может похвастаться ни один из присутствующих на инструктаже. Впрочем, они относятся ко мне спокойно. Уже повидали много слишком ретивых, сгинувших в морских водах или сгоревших среди обломков на земле.

На левом борту моего самолета нарисованы три белые бомбочки по количеству боевых вылетов, а перед ними — белый силуэт корабля. У американских летчиков сбитые обозначаются в Европе наклоненными черными свастиками на белом или красном прямоугольнике, а на Тихоокеанском театре — красно-белыми прямоугольными флагами Японии с лучами за самолет палубной авиации и без лучей — армейской. Для морских трофеев каждый придумывает свой символ, но чаще это белый силуэт корабля на темном фоне. На подвесках крыла слева и справа по две фугасные трехсотфунтовые бомбы М31 желтого цвета (выпущены до первого марта тысяча девятьсот сорок второго года) и под фюзеляжем две кассеты М1 с шестью осколочными двадцатифунтовыми М41 в каждой.

Я вылетаю последним из бомбардировщиков, строй которых, поднимаясь на высоту двенадцать тысяч футов, уже вытягивается в юго-восточном направлении. Направляюсь немного восточнее, чтобы не появляться над сушей, и держусь на высоте сто метров. Использую опыт лейтенанта Кириллова, чтобы и задание выполнить, и живым вернуться.

На цель захожу со стороны солнца и моря, а не суши, как короче и откуда, наверное, ждут нападение. Наблюдение у обеих сторон налажено хорошо. Стоит взлететь бомбардировщикам, как по пути их следования передают предупреждения и поднимают истребители на перехват. Сейчас враги следят за смешанной эскадрильей Третьей бомбардировочной группы.

Я поднимаю самолет на высоту триста метров и с пикирования под углом градусов пятнадцать захожу на ближнюю зенитную батарею. Пушки находятся в углублениях, обложенных по краю мешками с песком. Как и предполагал, расчеты уже на местах, стволы направлены на юго-запад. Атака на малой высоте с юго-востока оказалась для них неприятным сюрпризом. Стреляя из пулеметов, чтобы лучше прицелиться и помещать вражеским артиллеристам, роняю две «трехсотки», которые на треть мощнее советской ФАБ-100, успеваю отскочить на безопасное расстояние и подвернуться на вторую батарею, где уже начали поворачивать длинные стволы пушек в мою сторону. Отпускаю еще две фугасные бомбы, после чего нарезаю крутой вираж. Опять захожу на боевой курс, только теперь начинаю со второй батареи и на высоте двести метров. Стреляя из пулеметов и заодно снимая кинуху для отчета, сбрасываю один контейнер с осколочными бомбами на те пушки, которые пострадали меньше, и повторяю над первой батареей, где остался торчать вверх только один ствол.

Тут же проседаю до пятидесяти метров и лечу над морем на юг. Так меня не достанут, если уцелели, зенитки, потому что, находясь в углублении, вниз ствол не направишь. Удалившись от берега, замечаю высоко в небе серебристые снизу силуэты самолетов, которые перестраиваются на боевой курс. Удачи вам, ребята! Помог, чем мог.

Прибыв на аэродром Кила-Кила, шутливо говорю механику:

— Чарли, сегодня ты остался без работы, ни одной дырки.

— Я как-нибудь переживу это! — улыбается он.

Мы ждем фотометриста, который заберет пленку, проявит, покажет командованию, после чего будет принято решение, считать ли вылет боевым. Мало ли, может, я бомбы в море скинул, ведь летел один⁈

Потом сдаем парашюты медлительному рядовому, у которого подошвы ботинок словно бы прилипают к полу, и идем в штаб на опрос-допрос. После каждого вылета членам экипажа надо ответить на целый список вопросов. Поскольку слетали в одиночку, многие из них (видел ли поражение других самолетов? выпрыгнувших с парашютом?…) отпадают. Война у янки забюрократизирована основательно. Начинаю с тоской вспоминать советскую расхлябанность.

Потом сидим на скамейке в тени здания штаба, ждем возвращение остальных самолетов. Они садятся один за другим, катятся мимо нас к своим местам на стоянке. Не хватает одного «Б-25б», одного «А-20с» и двух «П-39». Во время бомбежки на них напал тридцать один японский истребитель, поднявшийся с аэродрома в Лаэ, мимо которого пролетали. Семь вражеских самолетов якобы были сбиты. Выяснение, кто сбил, займет несколько дней, в течение которых будут просмотрены километры кинопленок, потому что на каждый трофей претендует не меньше двух экипажей. Для меня и штурмана группы главное, что от зениток никто не пострадал. Несколько экипажей сообщили, что стреляла всего одна. Позже пленки подтвердят, что отработали мы славно.

Сбитый «Митчелл» рухнул на город в районе аэропорта, два члена экипажа из шести успели выпрыгнуть и, скорее всего, попали в плен. В этих самолетах всего один люк для покидания самолета в воздухе, не все успевают добраться до него. «Хэвок» и обе «Аэрокобры» упали в джунгли. Все члены экипажа покинули самолеты на парашютах и приземлились на вражеской территории. Может, выберутся, может, попадут в плен к японцам, а может, на вертел аборигенам, у которых проблемы с белковой пищей, поэтому с удовольствием употребляют приблудившихся чужаков.

65

Через день полетели помогать пехоте в районе поселения Бона. Я придумал для этого процесса название — стричь джунгли. Зениток там нет, поэтому мне назначают место в общем строю. Буду ведомым замыкающего «Хэвока». Нагрузились осколочными бомбами М81, которые называются двухсотшестидесятифунтовыми (сто четыре килограмма), но реально весят около ста двадцати пяти. Нас сопровождают десять истребителей, шесть из которых взлетают с Семимильного дрома и нагоняют минут через пять.

Я держу место в строю, посматривая вверх, в чистое безоблачное небо, или вниз, где сплошной зеленый ковер вспучивается горами или высокими холмами то тут, то там. Это по большому счеты и все ориентиры, потому что деревушки с домами между деревьями трудно разглядеть. На большой высоте лететь скучно, убаюкиваешься.

Ведущий майор Пинеда связывается с наземным корректировщиком. С земли взлетают красные ракеты, отмечая линию фронта. Мы ложимся на боевой курс, бомбим по команде. Я смотрю, как падают бомбы, сброшенные летящими впереди. Есть в их полете что-то завораживающее, становится жалко, когда пропадают из вида.

Мы разворачиваемся — и в эфире начинается истеричный ор: сразу несколько пилотов докладывают, что приближаются «зеро», причем у каждого свое количество, от двенадцати до двадцати пяти. Скорее всего, не врут все, просто видят больше или меньше. Японские истребители разделились. Одна половина связывает боем наши «Аэрокобры», а вторая несется на бомбардировщики. Моя «Тутси» у них первая в очереди.

Мы договорились со стрелком, что надо делать в случае атаки сзади сверху. Как только ведущий японский самолет выходит на дистанцию огня, Джонни предупреждает меня и направляет пулеметы вправо для него, потому что я отправляю самолет в скольжение вправо для меня. Вражеские истребители проскакивают мимо, получив свою порцию пуль. На деле оказывается не так красиво, как казалось в теории, потому что без потерь проскочить не удалось. Я услышал перестук пуль и снарядов по фюзеляжу и увидел в левой половине крыла отверстия, причем одно диаметром сантиметров двадцать. Решаю, что этого достаточно для выхода из боя, раскрываю тормозные щитки и бросаю «Бэнши» в почти вертикальное пике. Никто из японцев не преследует меня. Наверное, решили, что сбили. На высоте метров сто выхожу в горизонтальный полет, плавно снижаюсь до пятидесяти.

— Джонни, ты живой? — спрашиваю стрелка.

— Да, сэр, — докладывает он как-то не очень радостно. — Нам почти весь хвост разнесли.

— Бывает, — спокойно произношу я, потому что не вижу повреждения. — Если нипез будут атаковать, предупреди заранее, опущусь ниже.

На всякий случай вспоминаю, где в этом районе можно сесть на вынужденную. Разве что у обрывистого берега на мангровые заросли, которые в некоторых местах уходят в море километров на тридцать. Теоретически между ними можно добрести до суши, особенно, если прилив будет подгонять. Как будет выглядеть на практике, не знаю. Может быть, так же, как и с сегодняшним маневром по уклонению.

Мы все-таки дотянули до аэродрома Кила-Кила, хотя могли сесть и раньше на любой другой из американских. Приземлились последними, докатились до конца взлетной полосы, где встали, потому что самолет отказывался поворачивать в любую сторону, вперед и только вперед. Мне говорили, что «Бэнши» очень живучие. Убедился в этом, когда выбрался из кабины и увидел, что хвостовая часть напоминает скелет большой рыбины, на котором висят остатки шкуры.

Подъехала аварийная машина, зацепилась тросом за крюк на шасси, потащила к ремонтной мастерской. Механик Чарльз Пек плелся следом, подсчитывая, наверное, с грустью, сколько человеко-часов уйдет на ремонт.

— Вас в очередной раз похоронили, — поделился по секрету первый лейтенант Семпсон, проводивший опрос. — Почти все заявили, что видели, как ваш самолет врезался в землю.

— Немного не дотянул до земли, но в следующий раз постараюсь, — серьезно произнес я.

Первому лейтенанту Семпсону медведь на чувство юмора наступил, поэтому смотрит на меня, как на идиота.

66

Я был уверен, что теперь не скоро поднимусь в воздух. Как сказал механик Чарли, недели две минимум будут восстанавливать мою милашку. Это при условии, что быстро подвезут запасные части. После завтрака собирался отправиться на пляж, окунуться в Соломоново море. Мне не советовали делать это, потому что в воде и на дне много всякой экстремальной живности и растительности, включая ядовитые медузы, но в отеле не было бассейна, а уехать из этих краев, не погрузившись в водоем с библейским названием, было бы святотатством.

Меня тормознул на выходе из ресторана сержант из аэродромной обслуги:

— Сэр, майор Нортон приказал прибыть на аэродром для боевого вылета. Автобус у крыльца.

Я переоделся по-быстрому, захватил сагайдак. В автобусе уже заждались меня экипажи других самолетов, высказали пару ласковых слов.

— Не думал, что полечу сегодня. Мой самолет в ремонте, — сказал я в оправдание.

— А на каком полетишь, не сказали? — спросил второй лейтенант Вильям Оуэн, прилетевший сюда вместе со мной.

— Понятия не имею, — честно признался я.

Почему его так волновал этот вопрос, узнал на инструктаже. Бил, как называли его однокурсники, летал вторым пилотом на «Б-25с» по прозвищу «Красотка Нэлли». Первый пилот вчера перебрал в баре и получил бутылкой по голове. У него и раньше были проблемы с серым веществом, а после удара и вовсе кукушка начала сбоить. Или хитрый первый пилот решил закосить под дурачка и комиссоваться из армии или оказаться на безопасном служебном месте и без напрягов досидеть до окончания войны.

Штурман группы майор Пол Нортон провел короткий инструктаж. Бомбить будем в который уже раз аэродром в Лаэ. Фишка в том, что ангары там оборудованы в тоннелях в холме. Когда приближаются американские бомбардировщики, базирующиеся в Лаэ истребители взлетают и встречают гостей, а остальные самолеты спокойно ждут, когда закончится налет. Серьезный урон можно нанести, только попав непосредственно в ангар тяжелой бомбой. Поэтому полетят только «Б-25б» из нескольких групп, базирующихся рядом с Порт-Морсби. Нагрузка — две дветысячефунтовые бомбы М-34 с реальным весом девятьсот двадцать девять с половиной килограмм каждая, из которых четыреста восемьдесят два — взрывчатка аматол. Ее использовали в мою предыдущую эпоху. Это смесь тротила с аммиачной селитрой в примерно равных долях для большей бризантности (дробящего воздействия на среду).

— На «Красотке Нэлли» первым пилотом будет второй лейтенант Вудворд, — объявил напоследок майор Нортон.

Сидевший рядом со мной второй лейтенант Вильям Оуэн погрустнел. Видать, надеялся, что первым назначат его, как имеющего опыт на этом типе самолетов. Главный штурман группы решил, что фартовость выше опыта. Предполагаю, что на эту мысль его навела развороченная хвостовая часть моего «Бэнши».

«Митчеллы» — средние двухмоторные бомбардировщики. У них два киля, как у «Пешки» и «Доринье». Могут брать, в зависимости от модели, от двух тысяч трехсот до двух тысяч восьмисот килограмм бомб. Вооружены двенадцатью крупнокалиберными пулеметами, из которых четыре впереди. Разгоняются до четырехсот сорока километров и на крейсерской скорости могут улететь на четыре тысячи триста километров. Командиром считается штурман-бомбардир, который во время бомбежки находится в «аквариуме» в носовой части. Кабина пилотов просторная. Сидим с Билом рядом, не толкаясь локтями. Обзор хороший. Шасси трехстоечное, как у «Хэвока», поэтому рулить по взлетке на нем одно удовольствие. Высоту набирает медленно. Гудит непривычно тихо, я даже подумал, что с двигателем проблемы. Второй пилот сказал, что все в порядке.

Я пристраиваюсь ведомым к третьему «Б-25б» из нашей группы, летим в точку рандеву, где нарезаем круги, пока не соберутся все — восемнадцать бомбардировщиков и двенадцать тяжелых истребителей «Р-38» или попросту «Молния». Эти самолеты двухмоторные двухбалочные с расположением пилота в гондоле между ними, из-за чего похожи на немецкий «Фоке-Вульф-189» или «Рама». Разгоняются до шестисот шестидесяти километров, но дальность всего семьсот двадцать пять километров. Вооружены двадцатимиллиметровой пушкой и четырьмя крупнокалиберными пулеметами. С первого залпа разносят японский «Зеро» в клочья. Выстраиваемся, летим к Лаэ. Ведет командир Семьдесят первой эскадрильи, базирующейся на Семнадцатимильном дроме, потому что у них больше всего бомбардировщиков — семь.

На подлете к аэродрому Лаэ нас встречают зенитки и восемь японских истребителей «И-1» по прозвищу «Сапсан», такие же слабо защищенные, как «Зеро», и вооруженные всего двумя крупнокалиберными пулеметами. Пока они крутили карусели с «Молниями», мы подошли на высоте десять тысяч футов и отбомбились. На боевом курсе самолетом управлял бомбардир. Мне или моему самолюбию показалось, что он промазал. Как бы там ни было, избавившись от груза, мы развернулись и между серыми облачками разрывов зенитных снарядов полетели домой, оставив истребители кружиться. Мне плюс один боевой вылет. По возвращению в Кила-Кила нам сообщат, что цели поражены, «Молниями» сбит один вражеский истребитель. По случаю такого феноменального успеха завтра будем бомбить этот аэродром еще раз.

Приехав на военном автобусе в отель, я узнал, что Новый год буду встречать в мирной обстановке. Из отпуска вернулись летчики, и завтра «Красотку Нэлли» будет выгуливать другой первый пилот. Я обрадовался. Слишком уж скучно летать на «Митчелле», и не сказал бы, что безопаснее, чем на «Бэнши». Будь сегодня японских истребителей больше раза в два-три, а зенитчики точнее, неизвестно, как бы закончился налет.

67

Встречать Новый год в тропиках — это одна из форм мазохизма. В фойе поставили местную сосну с иголками длиной пара сантиметров и зелеными округлыми шишками и нацепляли на нее всякую ерунду, кто на что горазд, включая презервативы в упаковке. Вокруг сосны кружили тяжелые черные мухи, гудящие, как бомбардировщики. Им с улицы подпевали попугаи на разные голоса. Для меня символом Нового года был снег, падающий в тишине.

Чтобы этот день хоть как-то отличался от остальных, я отправился на рыбалку-охоту. Лук взял свой, а три стрелы обменял на серебряный доллар. Как догадываюсь, монета нужна в качестве блестящего предмета. Здесь используют два вида простых луков: боевые и заодно охотничьи длиной в рост аборигена со стрелами такой же длины, из-за чего кажутся тонкими дротиками, и рыбацкие полуметровые с такой же длины стрелами с костяными наконечниками с зазубринами. Для добычи рыбы сильное натяжение, большая скорость не нужны, потому что цель близко.

Рано утром, пока жара не набрала обороты, выхожу из отеля в купленных в магазине шортах и майке, двигаюсь в сторону моря. Планировка города замысловатая. В центре, который можно обойти минут за пятнадцать, улицы ровные, асфальтированные, пересекаются под прямым углом, дома каменные многоэтажные. Дальше начинается зона турбулентности, которая изгибает всё, начиная от грунтовых дорог и домов из самых неожиданных подручных материалов, включая куски обшивки самолета. Возле лачуг сидят мелкие черные людишки с черными густыми курчавыми волосами и улыбаются тебе просто так, от внутреннего счастья. Они простодушны, не попрошайничают, не торгуются, не воруют, а просто берут то, что понравилось, и отдают, если потребуешь. Везде мусор, в котором копошатся разноцветные попугаи, дети и пятнистые свиньи. Кто из них грязнее — трудно сказать. Ни разу не видел умывающегося или купающегося папуаса. Наверное, хватает тропических ливней. Бороды у мужчин длинные и густые, у негров такие не растут. Часто растительность на лице есть и у женщин, особенно старых. Если обслуга в отелях соблюдает дресс-код — девушки носят платьица на голове тело и фартуки или передники, а мужчины шорты и рубашки, то за пределами цивилизации одежда не нужна. Скажем так, в «приграничных» районах еще можно увидеть набедренную повязку, особенно на женщинах, а чем дальше, тем больше нудистов. Мужчины носят что-то типа рога на члене, причем на много размеров больше, подвязанного так, чтобы прижимался к животу, направленный вверх. Видимо, чтобы на бегу на поворотах столбы не снес. У девушек сиськи бывают более-менее, а почти у всех женщин старше тридцати лет — длинные черные оладьи, провисающие до пупа. Оба пола страшненькие. В юности читал записки Миклухо-Маклая, и меня поразила фраза «Маклаю женщина не нужна», которую автор повторял часто в общении с папуасами. Теперь понимаю, почему.

У всех от мала до велика красные зубы, потому что постоянно жуют бетель, который растет здесь повсюду. Складывается впечатление, что основное занятие аборигенов — жевать и сплевывать густую красную слюну. Везде, куда можно доплюнуть, красные пятна. Это сильный краситель, выводится плохо.

Местные лодки-долбленки не имеют киль, зато есть балансир. Гребут одним веслом, задавая направление наклоном тела к одному или другому борту. По крайней мере, так поступал хозяин лодки, который согласился отправиться со мной на рыбалку. О деньгах даже разговора не было. Не знаю, как будет через полвека, но нынешние папуасы — абсолютно непрактичные люди. Деньги — ничто, любопытство — всё.

Я стоял на носу лодки и, когда замечал в воде рыбу средних размеров, стрелял в нее. Сперва промахивался, не учитывая преломление света в воде, а потом приловчился. Рыба, пронзенная толстой стрелой из дерева с хорошей плавучестью, какое-то время дергалась в предсмертных судорогах и поднималась к поверхности. Я хватал стрелу без оперения за верхушку, вытаскивал вместе с рыбой, которую стряхивал на дно лодки. В воде у них была яркая окраска, а на воздухе быстро тускнели. Каких-то лодочник сразу выкидывал, показывая жестами, что есть нельзя.

Пока не начало припекать, настрелял столько, что дно лодки было устлано в два-три слоя. Отвел душу. Когда лодка приткнулась к берегу, показал жестами хозяину ее, что улов меня не интересует, пусть забирает себе. Папуас показал красные зубы в улыбке и часто закивал, тряся длинной густой черной бородой: это по-нашему, по-папуасски! Отойдя метров на пятьсот, я оглянулся и увидел, что лодочник раздает рыбу соплеменникам. Жадность — первый всадник цивилизации.

68

Девятого января механик Чарльз Пек доложил, что самолет исправен, к бою и походу готов, и на следующее утро я вылетел на бомбежку порта Лаэ. С начала года этим занимается вся Пятая воздушная армия, которой помогают австралийцы. Недавно в порт пришел, выгрузился и ушел почти без потерь японский морской конвой, а союзники за первые девять дней года потеряли два тяжелых бомбардировщика — «Б-17» и «Б-24», два средних — «Б-25» и «Б-26», и один истребитель «П-38». Основные потери от зениток. Город Лаэ защищают несколько батарей разного калибра. Три, состоящие из шести трехдюймовых пушек каждая, расположены в нишах, вырубленных в склонах холмов. Они могут поражать цели только в секторе около ста восьмидесяти градусов, зато перекрывают зоны друг друга и надежно защищены сверху. До сих пор их не удавалось выковырять.

Вот я и предложил главному штурману Третьей бомбардировочной группы атаковать их с бреющего полета. Сброшенная бомба какое-то время летит вперед, опускаясь с ускорением по мере потери инерции, а потом падает вертикально. Есть шанс, что залетит под навес. Во время городских боев в Сталинграде были случаи, когда тяжелые бомбы с замедлением, сброшенные с «Горбатого», даже пробивали толстые стены и взрывались внутри здания. Поскольку нам не надо разрушать массивные сооружения, предложил попробовать со стофунтовыми фугасными бомбами М30 весом пятьдесят два килограмма с замедлением взрывателя на четыре секунды. Они сравнительно легкие, пролетят вперед дальше, и взрывная волна слабее, я успею умотать на безопасное расстояние.

На этот раз с «Митчеллами» полетели и «Хэвоки» — тридцать два самолета из разных эскадрилий и групп. Я взлетел в числе первых и не стал кружиться над городом, дожидаясь остальных, а направился на высоте сто метров к Лаэ. Так вести самолет тяжелее, требует больше внимания, напряжения, зато безопаснее. На небе на высоте две-три тысячи метров было много облаков. Обычно японские истребители поднимаются выше них. Значит, у меня дополнительное прикрытие.

Атаковал батарею, которая была в холме на юго-восточной окраине города и, так сказать, на первой линии, сразу за дорогой, которая шла вдоль моря. Она прикрывала с юга. Трехдюймовые пушки располагались каждая в своем углублении в склоне каменистого холма на расстоянии метров двадцать-тридцать от соседних. Длинные стволы всех шести были направлены на юго-запад. Видимо, ждут нашу воздушную армаду, о которой уже сообщили им наземные наблюдатели. Нападение на бреющем с юга не ждали.

Перед каменистым берегом я поднялся немного выше холма и, постреляв из пушек и пулеметов по обслуге пушек, отправил в путь первые две бомбы из-под фюзеляжа в центр позиций зенитчиков. Самолет малехо подпрыгнул и пролетел над землей на высоте метров двадцать. Сзади громыхнули два взрыва. Я нарезал вираж, зашел во второй раз, постреляв и запечатлев кинопулеметом результат предыдущей атаки. Третья слева пушка вывалилась из укрытия, упав на бок. Направив самолет на две крайние справа, отправил и им две бомбы. С третьего захода поразил пару слева, а с последнего обстрелял уцелевших солдат из пушек и пулеметов, заодно запечатлев для потомков, что, как минимум, три пушки покинули чат. Аплодисменты ждать не стал, рванул на юг над морем. В просвет между облаками увидел около полусотни американских самолетов, которые ложились на боевой курс.

— Неплохо, — сделал вывод майор Нортон, посмотрев кинопленку. — Давай повторим завтра.

Следующие два дня была низкая облачность и периодически шли дожди. Днем летчики сидели в номерах или барах, а вечером шли в кинотеатр смотреть новый фильм «Касабланка». Я его не просто видел. После просмотра фильм «анатомировала» для студентов известный киновед-женщина и вслед за американскими коллегами нахваливала финальную фразу, не догадываясь, наверное, что вся прелесть произнесенного Риком в том, что это первый публичный каминг-аут, который выворачивает наизнанку смысл показанного ранее.

На третий день опять был массовый налет на Лаэ, а я опередил основную группу, чтобы отбомбиться по второй позиции зенитчиков, расположенной западнее города возле реки Маркхем, которая сверху из-за коричневатого цвета кажется селевым потоком. На эту батарею приходилась основная нагрузка при отражении атак бомбардировщиков. Как обычно подлетел над морем, а над берегом зашел, форсировав двигатель, чтобы разогнаться, на боевой курс. Я уже видел спрятанные в нишах длинностволые зенитки, готовился открыть огонь из пулеметов, чтобы лучше навестись, когда заметил летящие прямо в меня снаряды из строенной двадцатипятимиллиметровки, спрятанной в окопе, прикрытом ветками, перед позицией трехдюймовок. Японцы сделали правильные выводы после моего предыдущего налета и приняли меры. Уклониться не успевал, поэтому обреченно полетел навстречу снарядам, начав стрелять из пулеметов и пушек по трехдюймовкам, чтобы не слышать, как будут дырявить мой самолет. Все-таки услышал в тот момент, когда сбросил сразу все бомбы, потому что еще один заход станет последним.

— Джонни, ты жив? — спросил я стрелка, разворачиваясь на юго-юго-запад, чтобы лететь над границей суши и моря, где попадаются песчаные пляжи, пригодные для аварийной посадки

— Да, но у меня тут дырки в полу, — доложил он.

— Попробую дотянуть до аэродрома, но будь готов к вынужденной посадке, — предупредил я.

«Тутси» оказалась выносливой дамой. Она скрипела, дрожала, сбивалась с такта, собираясь заглохнуть, а потом начала перегреваться, но дотянула до аэродрома Кила-Кила. Я предупредил вышку, что сильно побит, могу при посадке начудить. Успел выпустить шасси — и через несколько секунд исчезло электропитание и двигатель заглох или наоборот, точно сказать не могу. Стало непривычно тихо. Самолет плавно и беззвучно, как привидение, опустился на взлетную полосу, коснувшись ее сперва передними колесами, подпрыгнул малехо и со второй попытки присел сразу на все три и покатился по металлических плитам, остановившись чуть дальше здания штаба, из которого, услышав подвывание пожарной машины, вышли почти все, кто в нем был. Для тринадцатого числа в календаре мы отделались легким испугом. Может, потому, что сегодня среда, а не пятница.

4

69

На аэродроме Кила-Кила масштабное строительство. Возводят новые сборные дома. В конце месяца в Порт-Морсби должно перебраться командование Третьей бомбардировочной группы. Видимо, кто-то наверху решил, что хватит им отсиживаться в тылу, в австралийском городе Чартерс-Тауэрс и командовать по радиостанции. Из нашего отеля отселили многих нижних чинов из технического состава. Пока обитают в сборных домах в городе, но обещают перевести на аэродром, чтобы жили рядом с местом службы.

Двадцать пятого января «Тутси» была отремонтирована. Ночью полил дождь. Утром небо затянули тучи, и я подумал, что полетов не будет, но после обеда распогодилось. Нас присоединили к сборной эскадрилье из самолетов разных типов под командованием майора Уилкинса. Полетели бомбить Лаэ. Туда по данным нашей разведки во время нелетной погоды японцы переправили из Рабаула на кораблях Пятьдесят первую пехотную дивизию под командованием генерал-майора Тору Окабе. Где эта дивизия в данный момент, союзники не знают, поэтому самолеты ровняют город-порт с землей. Теперь уже никаких отдельных заданий по уничтожению противовоздушной обороны, только бомбардировка с большой высоты. На подвесках четыре двухсотпятидесятифунтовые фугасные бомбы М57 весом сто восемнадцать килограмм каждая и две двухсотшестидесятифунтовые осколочные М81 весом сто двадцать пять килограмм.

На подлете к цели нас встречает плотный зенитный огонь. По данным нашей разведки японцы привезли в Лаэ еще и батарею из четырех двуствольных пушек тип Восемьдесят девять калибром сто двадцать семь миллиметров. Их снаряды при разрыве образуют большое облако, сразу узнаёшь. Один из «Хэвоков» получает свою порцию зенитных осколков и выпадает из только что образованного боевого строя, и я увеличиваю скорость, догоняя самолет, летевший впереди, который тоже продвинулся. По команде майора Уилкинса сбрасываем с горизонтального полета бомбы на прилегающие к порту районы. Пикировать никто не собирается. Куда-нибудь да попадем, цель большая. Европейцев, австралийцев и американцев в Лаэ нет, а проблемы папуасов не интересуют шерифа.

На следующий день такое же задание, только минус один самолет, подбитый вчера, но дотянувший до аэродрома. На боевом курсе нас встретил плотный зенитный огонь. При ежедневной практике японцы быстро повышают свой профессиональный уровень. На этот раз попали по «Митчеллу» и последнему «Бэнши». Зенитный снаряд взорвался ниже фюзеляжа, и нас нехило тряхнуло. На крыле слева и справа появились отверстия. Что там на «брюхе», даже страшно представить.

Я все-таки дотянул до точки сброса и освободился от бомб, после чего доложил командиру, что подбит, снижаюсь и лечу на аэродром. Направился по кратчайшему курсу. Минут десять «Тутси» крепилась, а потом начал сдавать мотор. Я уже на слух знал, когда в нем непорядок. Понял, что до Кила-Кила не дотяну. Достал карту, посмотрел, где можно сесть. Ближайшим был грунтовая полоса длиной три тысячи футов в Вау, городке золотоискателей. В двадцатые-тридцатые годы этого века на Острове Новая Гвинея была золотая лихорадка. Населенные пункты быстро появлялись в джунглях и так же быстро исчезали. Этот сохранился, потому что в нем все еще работал прииск. Дорогу к Вау так и не проложили, связь была только по воздуху.

Из двигателя уже начали высовываться язычки пламени, словно «Тутси» подразнивала меня, когда увидел взлетную полосу, которая уходила вверх, упираясь в склон горы. Что ж, проблем с остановкой не будет. Я выпустил шасси и довольно мягко приземлился на взлетную полосу, покатившись вверх по склону, благодаря чему быстро остановился. По мере того, как падала скорость движения самолета, языки пламени, вырывающиеся из-под капота, становились все длиннее.

— Джонни, как только остановимся, сразу выпрыгивай, мы горим, — приказал я стрелку по внутренней связи.

— Помоги мне, я ранен в ногу, — попросил он.

Еще до того, как «А-24б» остановился, я открыл фонарь и выкинул наружу сагайдак, пилотку и ботинки с засунутыми внутрь носками, потому что летал в шлепанцах на босу ногу. После перебрался к кабине заднего стрелка, помог спуститься на землю. У него было сквозное осколочное ранение в голень. После достал из-за откидного сиденья стрелка и скинул на землю оба аварийных комплекта. В них трехсуточный запас продуктов — тушенка, сосиски, сардины, сгушенка, шоколад и витамины, причем на каждый прием отдельная упаковка, залитая парафином — и довольно большая аптечка, включая шприцы с обезболивающим, только колпачок сними и коли. Есть еще спасательная надувная лодка с химпатронами для быстрой накачки и жилеты, ракетница, два ящика с запасными инструментами, мощный фонарик, удочка и даже банка с консервированными червями. Должна быть и аварийная радиостанция, но, видимо, на всех не хватает. Спасать все это добро не стал. Мы не в море сели или среди джунглей, к нам уже бежали люди из обслуживающего персонала аэропорта, а проблемы неправильного расходования средств американских налогоплательщиков меня не интересовали.

Я помог Джону Ренделлу отпрыгать от самолета подальше, потому что в районе двигателя разгорелось ярко, а топливные баки, до которых огонь еще не добрался, заполнены примерно наполовину. Там его забрали подбежавшие люди, подхватив вчетвером за руки и ноги, и быстро понесли к трем каменным зданиям слева от взлетной полосы. Оставшиеся двое взяли аварийные комплекты. Сагайдак я нес сам.

Навстречу нам ехал бульдозер.

— Столкнет ваш самолет с взлетной полосы. К нам завтра должны прилететь несколько бортов, привезти припасы для австралийской пехотной роты, который здесь держит оборону, — объяснил один из помощников, загорелый тип с морщинистым лицом и без передних зубов вверху и внизу.

Моего стрелка отнесли в местную больницу, находившуюся рядом с диспетчерской и заодно залом ожидания аэродрома — такому же одноэтажному каменному зданию с двумя кабинетами для врачей, маленькой операционной, процедурной, кладовой и тремя палатами на четыре койки каждая, на одну из которых уложили Джона Ренделла после того, как обработали и перевязали рану. Доктор Тревис, лет двадцати трех, на вид мягкий, чуть ли не плюшевый, сообщил, что рана не опасная, кость не задета.

— Если не будет осложнений, вернется в строй через пару недель, — заверил он, выходя из операционной, и добавил: — Не повезло ему. Час назад отсюда вывезли самолетом последних раненых.

— Когда опять прилетят? — спросил я.

— Сегодня уже вряд ли, но завтра обязательно, — ответил он. — Пока устраивайся на ночь в палате рядом со своим сослуживцем. Если вдруг поступит много раненых, переведем в общежитие для рабочих прииска.

— Мне надо сообщить командованию, что мы сели на вынужденную, самолет сгорел, — сказал я.

— Зайду на нашу радиостанцию, передам просьбу, — пообещал доктор Тревис. — Скажи ваши имена и подразделение.

Я сообщил, после чего вернулся в палату. Джонни уже вставила наркота, поэтому блажено улыбался. Поправив антимоскитную сетку над его кроватью, сел на соседнюю. Пару лет назад я бы долго хохотал, если бы мне сказали, что окажусь в джунглях посреди острова Новая Гвинея в Южном полушарии. Не дают мне скучать.

70

Утром меня разбудил стук дождя по жестяной крыше здания. Точнее, это был протяжный гул. Подумал, что это ирландский дух Бэнши прощается с нами, потому что самолет вчера выгорел полностью, устроив напоследок что-то типа пиротехнического шоу, постреляв снарядами к пушкам и патронами к пулеметам, звонко и раскидывая искры. Ливень быстро закончился, но небо было наглухо затянуто низкими черными тучами. Возвращение к благам цивилизации, каковыми мне теперь казался задрипанный отель в Порт-Морсби, откладывалось на неопределенный срок. Одно утешало, здесь было не так жарко, как на равнине. Под утро я даже озяб, чего не случалось с тех пор, как прилетел в эти края.

Мой стрелок чувствовал себя хорошо, рана не воспалилась. Мы позавтракали сухим пайком, к которому папуаска Земба, выполнявшая роль фитотерапевта-медсестры-уборщицы, добавила горячий травяной чай, тонизирующий и не слишком горький, который мне понравился. В знак благодарности подарил ей три банки сгущенного молока из своего комплекта. Все равно не употребляю.

Делать было нечего. От скуки я отправился к третьему каменному зданию у летного поля, которое было больше двух предыдущих вместе взятых. В нем находился склад. В подъехавший «студебеккер» грузили боеприпасы, привезенные вчера самолетами. Водитель, рядовой австралийской армии, дохловатый парень с треугольным лицом, чуть в стороне курил индийскую сигарету «V».

Злые языки утверждают, что делают эти сигареты из окурков, собранных в кинотеатрах. Сейчас разрешено курить во время просмотра фильма. Американские солдаты получают по пять пачек в неделю или денежную компенсацию. Чаще всего это «Кэмэл», «Честерфилд» или «Лаки страйк» без фильтра. Наличие последнего переводит сигарету в разряд женских, типа обабливают курильщика. Как мне рассказали, до середины прошлого года пачки «Лаки страйк» были зеленого цвета. Потом краска этого цвета подорожала, потому что потребовалась для изготовления камуфляжа, и табачная компания в целях экономии сменила цвет на белый, но придумала ловкий рекламный ход — на пачках теперь надпись «Зеленый цвет ушел на фронт». Конкуренты нанесли ответный удар, заявив, что теперь пачки похожи на японский флаг и, благодаря им, легче сдаваться в плен.

— Как у вас там дела? — спросил я водителя.

— Пока держимся, — ответил он довольно уныло.

— Ты еще приедешь сюда сегодня? — поинтересовался я.

— Да. А что? — задал он встречный вопрос.

— Да скучно здесь сидеть, ждать погоду. Хочу прокатиться с тобой, посмотреть, как воюют на земле. Я летчик с подбитого самолета, — сказал я.

— Поехали, — согласился он.

Двигались по убитой грунтовой дороге со скоростью километров двадцать в час. Мощный грузовик с высоким клиренсом пробирался с трудом. Водителя звали Сэм Донго. Оказался болтливым не в меру. Он стриг себе овец на родительской ферме в австралийской глубинке, а потом вдруг началась война и оказался здесь в составе первой роты Второго/Шестого пехотного батальона Семнадцатой бригады. Ротой командовал капитан Шерлок. Япошки прут, не остановить, и вообще дела плохи, хочется поскорее вернуться домой.

На подъезде к позициям услышали взрывы.

— Трехдюймовые снаряды? — предположил я.

— Мины японские, — сообщил водитель. — У наших мало боеприпасов, ждут, когда привезу.

Батарея из шести минометов, которые носили название трехдюймовых, хотя калибр был больше (три целых двадцать одна сотая дюйма или восемьдесят один с половиной миллиметр), располагалась на ближнем склоне холма. Как мне рассказывали в мою первую эпоху, наши стали делать минометы калибром восемьдесят два миллиметра для того, чтобы к нему подходили вражеские мины, а наоборот не получалось. Командовал батареей сержант лет тридцати пяти, кадровый военный, судя по выправке и сравнительно чистому внешнему виду в сложных условиях джунглей.

— Выгружайте быстро! Сейчас атака начнется! — приказал он подчиненным и, увидев летную пилотку на моей голове, спросил: — С подбитого самолета, сэр?

— Да, — подтвердил я: — Второй лейтенант Вудворд.

— Сержант Браун, — представился он. — Решили посмотреть, как мы воюем?

— Могу поучаствовать корректировщиком огня, — предложил я.

— Это не так просто, сэр. Нужно специальное образование, — напомнил сержант Браун.

— Мой отец был капитаном артиллерии, учил меня, хотел, чтобы пошел по его стопам. Он погиб в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать, и я решил стать военным летчиком, — на ходу придумал я

— Летчиком быть престижнее, — согласился сержант Браун и сообщил: — У нас погиб командир батареи. Целеуказания дает пехотный офицер, а виноваты во всем мы.

— С удовольствием подменю его, — согласился я.

После того, как спросил о буссоли (разбита миной), дополнительной точке наводки (вон тот лысый пик), дальности стрельбы минометов (тысяча шестьсот ярдов — полторы тысячи метров), способах связи (рация с радистом), сержанта Брауна сразу попустило. Может, по его мнению, я и не артиллерийский офицер, но элементарными знаниями владею.

— Рядовой Валдерс проводит на командный пункт, — предложил он.

Это был небольшой окоп на противоположном склоне холма, поросшего деревьями и кустами, соединенный с блиндажом, где сидел радист. В том месте, куда упала японская мина и убила командиром батареи, стенки обсыпались. Сильно воняло гнилой древесиной. Левее метрах в двадцати находился командный пункт командира роты, соединенный кривым проходом, огибавшим толстые деревья, с окопами первой линии. Капитану Шерлоку за тридцать. Высокий, рыжеволосый, конопатый. Выражением непреклонного упрямства на лице напомнил мне сержантов времен Анархии на стороне короля Стефана.

Я представился, сообщил о цели визита.

— Отлично! — обрадовался он. — У меня и так офицеров не хватает, чтобы отвлекать их на корректировку огня минометов.

После чего он показал и рассказал, что позиции японцев у подножия холма, что атакуют напрямую через джунгли, что разглядеть их трудно, пока не приблизятся. Рядом с первой линией австралийских окопов кусты и тонкие деревья были вырублены на ширину метров двести. Так что минометчики должны быть предельно точными.

— Обычно они идут в атаку сразу после обстрела наших окопов из двух- и трехдюймовых минометов, а сейчас что-то задерживаются, — закончил он и предложил мне взять один из четырех карабинов с пристегнутым штыком, прислоненных к стволу толстого дерева. — Иногда японцы прорываются даже сюда, приходится отстреливаться и отбиваться штыками.

Я послушал совет. У меня с собой только положенный летчикам пистолет «кольт-М1911А1», семизарядный, сорок пятого калибра (одиннадцать и сорок две сотых миллиметра) с двумя запасными обоймами. Этого маловато для пехотного боя. Карабин был укороченной для джунглей версией английской винтовки «ли-энфилд МК1». Видел такие во время Первой мировой войны в Греции. Короткая и потому сравнительно легкая винтовка, а карабин и тем более. Магазин на десять патронов калибром семь и семь десятых миллиметров. Штык плоский длиной сорок три сантиметра. Мне к карабину отсыпали в бесхозную каску с полсотни патронов. Я переложил их в нишу в стенке окопа, выложенную большими толстыми листьями неизвестного мне дерева. В университетском курсе ботаники такое не попадались мне.

71

Атака японцев для меня началась как-то ни с того ни с сего, что ли. В гомон птиц, которые здесь не умолкают, ворвалась стрельба из винтовок, к которой присоединился пулемет. Первых вражеских солдат я увидел на дистанции метров триста. Пристрелочная мина упала сразу позади них, после чего ввел поправку, ударил залпом. Шесть разрывов образовались почти одномоментно среди наступающей цепи, когда была метрах в двухстах от первой линии окопов австралийского батальона. Удар был настолько точным, выкосил так много солдат, что японцы залегли. Еще два залпа подняли их и погнали в обратном направлении.

— Молодец, янки! Так держать! — похвалил меня капитан Шерлок.

В следующую атаку встретил их на подступах и не очень точно. На этот раз японцы подошли неспешно до того места, где уложил их в прошлый раз, а потом понеслись к окопам австралийцев. Я не учел это, и мины легли далеко позади них, не причинив особого вреда. Следующий залп тоже припоздал, хотя и выбил несколько человек. К тому времени дистанция сократилась настолько, что можно было зацепить своих. Просто так ждать, когда враг начнет отступать, не позволял внутренний мандраж, и я взял в руки карабин. Давненько не стрелял из длинноствола. Первые пули улетели за молоком, а вот дальше пристрелялся и начал попадать. Двух японцев завалил точно, причем одного возле командного пункта роты. Туда прорвались сразу около десятка врагов.

Трое из них направились в мою сторону. Первого срезал пулей на подходе, во второго попал, когда он наклонился на бруствере, чтобы пырнуть меня длинным плоским штыком, который в итоге воткнулся в землю рядом с моим левым ботинком, а третьему повезло, потому что в магазине кончились патроны, и он успел убежать. Вылетело из головы, что надо их подсчитывать, а лучше последними двумя делать трассирующие. Впрочем, среди тех патронов, что мне выдали, ни у одного головка не была зеленного цвета. Набил магазин обычными и прислонил карабин к стенке окопа. После чего с помощью радиста Форда, степенного мужика, служившего на гражданке телеграфистом, выкинул убитого японского солдата на бруствер рядом с его соратником, а оттуда скатили обоих вниз по склону, чтобы не притягивали мух и прочих насекомых. У одного я нашел в брезентовой сумке две ручные гранаты цилиндрической формы с веревочной петлей, привязанной к чеке. Пригодятся в хозяйстве.

— Ты живой, янки⁈ — увидев меня во время возни с трупами, поинтересовался командир роты с наигранным удивлением.

— Не завидуй, осси! — ответил я, чем рассмешил и его, и остальных австралийцев, услышавших меня.

Осси (ози) — прозвище обитателей огромного кенгурятника.

Во время третьей атаки мины встретили японцев и на походе, и во время броска к нашим окопам, и на отходе. Австралийской пехоте даже пострелять толком не удалось. Видимо, урон понесли большой, потому что часа три не совались. Как предполагаю, меняли потрепанные подразделения на свежие.

Командир роты позвал меня в свой блиндаж, где угостил горячей овсяной кашей с тушенкой, консервированной треской и чаем, в который пытался влить сгущенное молоко, но я успел отбиться. Все это принес денщик в узких котелках темно-оливкового цвета, у которых крышка была раза в два выше, чем у советских, и такого же цвета оловянных кружках.

— Ты точно летчик, а не пехотинец⁈ — насмешливо полюбопытствовал капитан Шерлок после того, как долил нам обоим в чай по паре унций шотландского виски из плоской фляжки, которую носил в большом правом нагрудном кармане.

— Теперь уже не знаю, что ответить, но вчера был летчиком, — сказал я и добавил байку: — Мой отец был капитаном артиллерии. Все детство мотался с ним по гарнизонам, и стрельбища были местом для игр.

— Тогда понятно, откуда такие навыки! — улыбаясь, точно решил сложнейший ребус, сказал он.

Четвертая атака походила на предыдущую по ритму, но на этот раз японцев было намного больше. Во время броска их накрыли сразу три залпа минометной батареи. Несмотря на значительные потери, враги кое-где прорвались к первой линии окопов, завязалась рукопашная. Я стрелял по ним из винтовки, а когда двое пошли в мою сторону, кинул под ноги японскую гранату. Рванула хорошо и, главное, вовремя. Одного взрывом подкинуло малость, упал на спину, а второй — ниц и завертелся от боли. Добил его двумя пулями.

Пятая атака была последней в этот день. Закончилась она метров за сто до окопов, после второго минометного залпа. Третий был впустую. Враги успели убежать, а я не успел остановить.

Вечером меня накормили макаронами с американскими консервированными сосисками и чаем. Пара унций вискаря сделали напиток райским. Долго болтали с командиром роты о войне и Америке. Я рассказал ему о том, как воюют летчики. Он позавидовал комфорту, но сказал, что умер бы от скуки на такой службе. Я с ним согласился.

Ночевать остался в блиндаже на спальном мешке погибшего командира минометной батареи. Ни к чему гонять грузовик в потемках. Засыпая, слушал стоны раненых японцев на нейтральной полосе. Каким-то образом в моих снах эти звуки преобразовались в те, что издают киты. Именно из-за них я и проснулся. Светало. Радист Форд у противоположной стены тоже не спал.

— Кто это воет? — спросил я.

— Дикие собаки. Их называют поющими, — ответил он. — Приходят по ночам трупы обгрызать. Мы сперва гоняли их, а потом привыкли.

Выбравшись из блиндажа, я увидел рыжеватых псов, которые убегали по нейтральной полосе. На небе еще были тучи, но уже появились просветы. Значит, пока останусь на позиции. Уверен, что здесь безопаснее, чем в поселке золотоискателей.

На завтрак были бутерброды с сыром и чай. Хлеб относительно свежий, привезенный позавчера самолетами. Едва я поел, как японцы обстреляли нас из минометов, а потом пошли в атаку.

Вчерашний опыт помог мне определить по крикам птиц, где находятся вражеские солдаты и накрыть их несколько раз еще до того, как подошли к расчищенной полосе. Там им досталось трижды. Одна из мин завалила офицера, который бежал впереди, после чего остальные развернулись и сдрыстнули.

Больше японцы не атаковали. Часа через два распогодилось, послышался гул большого транспортного самолета. Это был грузовой «Дуглас С-33». Я попрощался с капитаном Шерлоком. Он пожелал мне еще раз сесть на вынужденную на аэродром Вау и передал со мной донесения в штаб батальона, которые надо было вручить командиру самолета лично в руки.

— Написал и о твоем геройстве, так что жди награду, — предупредил он.

— Я помогал не из-за наград. Захотелось испытать себя, — признался я.

Мне, действительно, было интересно, как сейчас воюют на земле. В сравнение с Первой мировой отличия небольшие. К тому же, в джунглях самолеты и танки не шибко котируются.

72

Я вернулся в гостиницу «Папуа» сразу после того, как в нее заселились прилетевшие штабные офицеры Третьей бомбардировочной группы. Один из них, брюхатый лейтенант-полковник (подполковник), неодобрительно посмотрел на мою грязную, мятую форму, но промолчал.

Мы встретились с ним на следующее утро в кабинете командира Восьмой эскадрильи майора Уилкинса. Они что-то обсуждали, сидя за столом. Испросив у подполковника разрешения обратиться к своему непосредственному начальнику, я доложил о том, как сел на аэродроме Вау, помог выбраться раненому стрелку, гибели самолета, ожидании летной погоды, чтобы вернуться в часть.

— Наверное, там жуткая глухомань, от скуки умрешь? — предположил командир эскадрильи.

— Мне было не скучно. Я присоединился к австралийскому роте из Второго/Шестого пехотного батальона, помог им отбивать атаки японцев, — сообщил я.

— Без тебя они бы не справились! — насмешливо молвил подполковник.

— Именно так решил командир роты капитан Шерлок и указал это в рапорте своему руководству, сэр, — как бы не поняв издевку, на полном серьезе произнес я.

— Второй лейтенант Вудворд, пожалуй, лучший из последней группы молодых пилотов: десять боевых вылетов, один потопленный морской транспорт с пехотой, — подсказал майор Уилкинс. — Хочу представить его к званию первого лейтенанта. Ты не против, подполковник Дэвис?

Судя по фамилии, это командир Третьей бомбардировочной группы.

— Вудворд? — переспросил подполковник Дэвис, выбрал мое личное дело, просмотрел его, гмыкнув: — Даже один вылет первым пилотом на «Митчелле»⁈

— Подменял заболевшего летчика, сэр. Остальные были в отпуске, — проинформировал я.

— Мы скоро получим новые самолеты, «Митчеллы» и «Хэвоки» серии Г без бомбардира. Буду рекомендовать тебя первым пилотом на первые, потому что на вторые надо больше опыта, — решил подполковник Дэвис.

— Лучше на «Хэвок». Мне не нужен бомбардир. Положу бомбу в цель не хуже любого более опытного летчика, — заявил я.

Командир группы посмотрел вопрошающе на командира эскадрильи.

Майор Уилкинс кивнул и добавил:

— Одно время его посылали первым для уничтожения зениток. Задачи выполнял успешно.

— Что ж, так даже лучше. На «Хэвоки» не хватает толковых пилотов, — согласился подполковник Дэвис, взял личные дела и вышел из кабинета.

Для него и штаба сейчас переделывали бывшую комнату инструктажа, которую перенесли в один из сборных домов, возведенных недавно.

— Сделаешь одолжение, парень, слетаешь сегодня вместо меня? — спросил командир эскадрильи. — Будет смешанная группа «Митчеллов» во главе с командиром Девяностой эскадрильи, потому что у них аж восемь бортов, а у нас всего два.

Эта эскадрилья только вчера перебралась на аэродром Дюранд или Семнадцатимильный дром. До этого летала бомбить цели на Соломоновых островах из Австралии. Судя по количеству уцелевших самолетов, там было не так жарко, как в Новой Гвинее.

Я подумал, что майору Уилкинсу западло летать под командованием менее опытного летчика, и сразу согласился:

— Да, сэр.

Американская разведка разузнала, что японцы возле Лаэ в террасах, образованных в древности отступившим морем, нарыли штолен и оборудовали склады. Для их уничтожения каждый бомбардировщик нес по две двухтысячефунтовые фугасные бомбы М34. Я летел замыкающим, несмотря на то, что на самолете командира Восьмой эскадрильи, который носил название «Дурная привычка».

Бомбили с высоты пятнадцать тысяч футов. Зайдя на боевой курс, я передал управление бомбардиру, капитану Стронгу, истеричному типу с тиком на левом глазу. Не знаю, как его терпел штатный пилот. Точностью бомбометания капитан Стронг уж точно не славился. Любовь зла…

Освободившись от бомб, «Дурная привычка» оправдала свое название, резко подпрыгнув на ту же высоту, но чуть левее места, где рванул зенитный снаряд калибром сто двадцать семь миллиметров. Хотя, может, именно это и спасло меня. На войне никогда не знаешь, что помогло, а что наоборот. Меня несильно ударило в правое плечо. Такое впечатление, будто коснулись кожи тонким раскаленным прутиком и тут уже убрали. Боль терпимая, медленно затихающая. Я дотронулся рукой до раны. При нажатии становилось больнее, но крови не было. Увидел, что второй пилот, прилетевший из Техаса вместе со мной, обладатель длинной фамилии на С, которую я постоянно перевирал, так и не запомнив, повис на ремнях, наклонившись вперед со склоненной головой, точно хотел рассмотреть, что у него между ног. Из-под шлема на мотню падали тягучие темно-красные капли.

Связь внутренняя и внешняя не работали, поэтому не смог узнать, что с остальными членами экипажа. В правом крыле много не предусмотренных конструкцией отверстий. Температура правого двигателя отличалась от левого уже на десять градусов. Решил не выключать его, пока сам не заглохнет. Нам еще лететь и лететь. Подумал, что сбывается предложение капитана Шерлока еще раз сесть на вынужденную на аэродроме Вау.

Минуты через три увидел, как какой-то «Митчелл» из Девяностой эскадрильи, летевший впереди, сильно задымил и устремился к земле. Теперь понятно, почему не захотел лететь майор Уилкинс. Японские зенитчики пристрелялись по высотным целям, потери у американцев выросли. Я успел заметить два раскрывшихся парашюта. Надеюь, еще кому-то посчастливилось выпрыгнуть. Хотя кто его знает, может, лучше было умереть в воздухе, чем сдохнуть на земле. Японцы, как говорят, пленных не берут и любят поиздеваться перед тем, как убьют. Впрочем, янки и осси тоже не церемонятся с врагами.

Правый двигатель почихал и сдох, когда до аэродрома Кила-Кила оставалось километров шестьдесят. Я думал свернуть к Семнадцатимильному дрому, сесть вместе с Девяностой эскадрильей, а потом решил тянуть до своего. Оттуда быстрее добраться до гостиницы. Левый двигатель работал исправно. Скорость, конечно, подсела основательно, однако летим нормально.

По закону подлости пришлось сделать два круга над аэродромом, потому что с взлетной полосы убирали с помощью тягача второй из участвовавших в налете «Митчеллов» нашей эскадрильи, которому тот же снаряд или какой-то другой основательно подпортил хвостовую часть. Сели мы мягко, остановились в конце полосы. Катясь мимо здания штаба, я открыл фонарь и показал жестами, что на борту раненые.

Как только остановились, к нам тут же подлетела медицинская машина. Крепкий пожилой санитар открыл нижний люк и принял у меня второго пилота, который еще дышал. «Аквариум» разбило основательно. Бомбардир, точнее, его труп, чудом не выпал. Получил ранение в спину у шеи верхний стрелок. Остальные отделались легким испугом.

В медицинской части аэродрома молодой военный фельдшер в очках и с неуставной жидкой русой бородкой вынул из моего правого плеча маленький угольчатый кусочек плексигласа, обработал и перевязал рану, вколол обезболивающее и противостолбнячную сыворотку, повесил руку на марлевую повязку, чтобы не шевелилась, и объявил неделю на больничном, а потом на осмотр. Рана хоть и маленькая, но потребовала лечения у медицинского работника, а значит, получу медаль «Пурпурное сердце». Ее вручали всем военнослужащим после фиксации в личном деле получения ранения в бою. У американцев не принято носить одинаковые награды, поэтому при повторном и следующих награждениях на ленту первой добавляется какой-нибудь символ. Для «Пурпурного сердца» это дубовый лист или золотая звездочка.

73

Шестого февраля разведка донесла, что на аэродроме Лаэ собралось до шестидесяти японских самолетов. Пока согласовывали и формировали для налета группу из пятидесяти семи бортов, причем более половины составляли истребители, которым прицепили по одной бомбе, пока долетели до цели, там уже никого не было. Отбомбились по пустому аэродрому и вернулись ни с чем. В это время японская воздушная эскадра обрабатывала аэродром в Вау. Там они уничтожили на земле американский транспортный «Дуглас-С47», а два других развернулись на подлете и уцелели, и австралийский легкий бомбардировщик «Са-9». Заодно разбили взлетную полосу и сравняли с землей все здания по соседству.

На следующий день в Порт-Морсби прилетел командир Пятой воздушной армии генерал-лейтенанта Кенни для разбора последнего авианалета на Лаэ и, чтобы два раза не мотаться, решил совместить с награждением подразделений и личного состава. Судя по кислой физиономии подполковника Дэвиса, первая часть надолго запомнится ему и остальным старшим командирам.

Вторая проходила на городском аэродроме, чтобы генерал-лейтенанту не ездить далеко. Личный состав всех подразделений, свободных от службы, построили на летном поле. Командующий Пятой воздушной армией толкнул речь с импровизированной трибуны, короткую и емкую, если судить по количеству эмоциональных выражений. Затем поздравил Восьмую эскадрилью с присвоением ей «Почетной грамоты выдающегося подразделения» за бои в Новой Гвинее. Это что-то типа «Гвардейская» в СССР. Все, кто служил с двадцать третьего июля прошлого года по двадцать третье января этого, теперь будут носить над правым карманом колодку синего цвета в рамке золотого.

После чего приступили к вручению наград. По моему мнению, раздавали их даже скупее, чем в СССР в тысяча девятьсот сорок втором году. Может, потому, что большая часть наград выдали раньше комиссованным раненным и семьям погибших. Нам с Джоном Ренделлом присвоили очередные звания и наградили «Воздушной медалью» за потопленное судно. Это бронзовая звезда с шестнадцатью лучами, на которой изображен орел, пикирующий влево с двумя бомбами в лапах. Шелковая ленточка синяя с двумя вертикальными оранжевыми полосками. Это награда рода войск. У каждого свой аналог. Их дают быстрее. Еще есть федеральные — «Медаль Почета», «Серебряная Звезда», «Бронзовая Звезда»… Утверждение их идет через Белый дом, причем первую из этих наград вручает лично президент.

В США нет деления на медали и ордена, как в СССР. Названия «звезда», «крест», «медаль» указывают на форму награды, а не старшинство. Последняя из перечисленных может быть старше предпоследней, а «Медаль Почета» — старше всех. Награды существуют в двух вариантах — стандартном и в два раза меньше, кроме «Медали Почета», которая носится на шейной ленте. Кроме торжественных случаев, принято носить лишь ленты наград, а их эмалевые эмблемы — на штатском костюме.

Генерал-лейтенант, выглядевший как разбитной нью-йоркский таксист, лично вручил нам медали. Руку пожал крепко и пожелал действовать в том же духе. Я искренне пообещал выполнить его пожелание.

Теперь я первый лейтенант. На погонах серебряная шпала вместо золотой и оклад в сто шестьдесят семь долларов в месяц и семьдесят процентов надбавки. Мой стрелок стал рядовым первого класса (ефрейтором). У него на погонах и шевронах появилась лычка. Салаги будут бояться и называть сержантом.

В армии США при обращении друг к другу всех рядовых называют солдатами, от рядового первого класса и до уорент-офицера (прапорщика) — сержантами, младших офицеров, включая капитана — лейтенантами, старших от майора — полковниками, а генералы они и в США генералы. При обращении к старшим принято употреблять сэр/мэм. Звания есть постоянные и временные. Первые получаешь приказом по выслуге лет или за боевые подвиги, а вторые — при занятии должности. Если бы я сейчас стал командиром эскадрильи, то тут же поменял бы знаки на погонах на майорские, а после снятия вернулся бы в лейтенанты. Постоянное генеральское — генерал-майор, а все остальные временные. Генералом армии становятся только во время войны.

Самолеты мы получили в Сиднее. Туда их перевезли на морских судах в разобранном виде. Прилетели туда на пассажирском «Дугласе», а обратно на полученных самолетах с дозаправкой в Рокгемптоне. Это были «А-20 г». В них убрали передний «аквариум» для бомбардира и установили там шесть пулеметов «Браунинг-М2» калибром полдюйма (двенадцать и семь десятых миллиметра). Еще два таких же спаренных во вращающейся турели с электроприводом системы «Мартин» были у заднего стрелка. Его кабина при этом стала закрытой и с бронированным стеклом. Усилена защита топливных баков и важных узлов. Конечно, до «Ил-2» ему далеко, но в сравнение с японскими самолетами можно назвать танком. Четыре подкрыльные подвески усилили. На них теперь можно вешать пятисотфунтовые бомбы. По инструкции разрешалось брать восемь крупных: четыре общим весом девятьсот десять килограмм во внутренние бомбоотсеки и столько же на внешние узлы крепления под крылом. При желании грузились тяжелее. Стрелок попадал в свою кабину через нижний люк, а пилот — по специальным ступенькам на фюзеляже за задней кромкой крыла слева и по дорожке по нему. Как по мне, «Хавок» стал больше штурмовиком, чем бомбардировщиком. Нарек свой привычным именем «Тутси» и приказал намалевать под кабиной одиннадцать белых бомбочек по количеству совершенных мной боевых вылетов и белый силуэт морского судна.

74

В Восьмой эскадрилье сейчас двенадцать самолетов «А-20 г». Последние два «Митчелла» отдали в Девяностую эскадрилью. Изменились и задания. Больше никаких бомбардировок с большой высоты. Кидаем большие фугасные бомбы с замедлением взрывателя с бреющего полета или маленькие осколочные с высоты метров сто.

Двадцать третьего февраля всей эскадрильей полетели бомбить деревню Мубо. Туда отступили японцы после неудачного штурма Вау. Зашли на деревню на высоте около трехсот футов и. плавно пикируя, засыпали осколочными бомбами и одновременно полили пулями из шести носовых крупнокалиберных пулеметов. На обратном пути просто постреляли по площадям, потому что все живое уже спряталось, где сумело.

Как догадываюсь, желая накрутить как можно больше вылетов и пользуясь отсутствием противовоздушной обороны в Мубо, на следующее утро повторили налет. На этот раз сделали четыре захода зигзагом и построившись правым пеленгом. В каждом скидывали по две бомбы и стреляли из пулеметов, чтобы окучить как можно большую территорию. Никто не знает, какой был результат и был ли вообще хоть какой-нибудь, но в отчетах всё выглядело шикарно.

Следующие два дня над Мубо высели облака. Мы сидели на аэродроме до вечера, ждали погоду. На третий день командованию надоело наше безделье, послали бомбить Лаэ. Этим сейчас занимаются в ночное время тяжелые бомбардировщики. Судя по тому, что полеты туда не прекращаются, результат близок к нулю. Нам прицепили по восемь пятисотфунтовых бомб с замедлением взрывателя на двадцать секунд. Вылетели ближе к полудню, чтобы попасть на обед. Зашли со стороны моря на высоте тысяча фунтов, а перед Лаэ опустились до трехсот и перешли на пикирование под углом градусов пятнадцать. Отбомбились по складам в террасах и зенитным батареям.

Мне по старой памяти поручили последние. Я атаковал ту, на подлете к которой подбили мою «Бэнши». Как и предполагал, строенную двадцатипятимиллиметровку оттуда убрали, решив, что больше не пригодится, перекинули в другое место, или была, но расчет не успел среагировать. С первого захода я отправил им сразу все восемь бомб. Повторный заход для фиксации результата не делал, решив не рисковать, так что не знаю, нанес ли какой-нибудь ущерб или нет. У американцев в этом плане всё проще при площадных бомбардировках. Скинул бомбы в указанном месте — молодец!

Я сразу развернулся и на бреющем ушел над устьем реки на юг к морю, где убавил скорость и подождал остальных, которые полетели бомбить террасы. Видимо, именно туда и перекинули японцы зенитные пушки калибром двадцать пять миллиметров, потому что два «Хэвока» не вернулись на базу и еще три получили такие повреждения, что еле дотянули до аэродрома Кила-Кила и надолго встали на ремонт. После этого дневные налеты на Лаэ нам запретили.

Через день нашли более интересную цель — город-порт Маданг, где находятся штаб и тыловые учреждения японской Двадцатой пехотной дивизии. От Порт-Морсби до цели по прямой триста семь миль (около пятисот километров). Это крейсерским ходом семьдесят пять минут. Отважные герои всегда идут в обход, поэтому летели почти восемьдесят, зайдя с востока, со стороны моря Бисмарка.

Аэродром в Маданге находится на берегу. Взлетная полоса обрывается перед морем. Правда, через неширокий проливчик находится плоский островок, на который можно плюхнуться и сразу остановиться, на большее места нет. Порт вытянулся дугой по берегу бухты Астролябия. Да, сверху немного похожа на этот навигационный инструмент. С запада город ограничивают невысокие горы. Наверное, глядя с них, придумали такое название.

Три «Хэвока» нашей эскадрильи отправились бомбить порт, а мне и моему ведомому, второму лейтенанту Томпсону, недавно окончившему военную авиационную школу и прилетевшему из Техаса в Сидней на приемку самолетов, доверили аэродром. На стоянке были два транспортных «Ки-57», если я не ошибся. Нам показывали фотографии разных вражеских самолетов, сообщали их тактико-технические данные, делая упор на вооружение и слабые стороны, но в реальности, особенно в бою, всё выглядит по-другому.

— С первого захода сбрасываем бомбы на самолеты с внешних подвесок, разворачиваемся и добиваем или бомбим постройки, — приказал я ведомому.

Он подтвердил прием.

Разогнавшись, я открыл огонь из пулеметов по японским самолетам, чтобы лучше рассчитать момент сброса бомб, отправил первые четыре, пятисотфунтовые, фугасные. У дальней стороны взлетной полосы нас поджидала батарея из четырех зенитных сдвоенных двадцатипятимиллиметровых пушек. Меня они прозевали, лишь несколько осколков стукнуло по хвостовой части, а вот ведомому, которому забыл сказать, что надо разогнаться, а он сам не сообразил, досталось основательно. На развороте вправо я увидел, что он продолжает лететь по прямой. На мои приказы повернуть не реагировал.

Я продолжил разворот и зашел на бреющем на зенитную батарею с фланга, стреляя их носовых пулеметов и скинув на них оставшиеся четыре бомбы. Справа увидел, как «Хэвок» исчез в густой зелени и там полыхнуло. Развернувшись еще раз, прошелся пулеметами по позициям зенитчиков. Все четыре были уничтожены бомбами, слишком большими для таких маленьких целей. После чего повернул в сторону гор, пролетел, стреляя, чтобы кинопулемет зафиксировал, над местом, где горели, испуская густой черный дым, обломки самолета. Затем вернулся на аэродром и отснял, обстреляв, разлетевшийся на куски один транспортный самолет и лежавший на «спине» второй, в который всадил длинную очередь.

Назад летели по прямой, потому что остальным трем самолетам досталось от зениток, защищавших порт. Благодаря частым боям, уровень японских зенитчиков очень хорош. Пожалуй, выше, чем у немцев. Те, как и положено европейцам, помнят, что важнее всего жизнь, прячутся в стремных ситуациях, а у азиатов на первом месте долг.

75

Моему самолету тоже досталось, на ремонт ушло четыре дня. Третьего марта утром я приехал на аэродром с нескромной надеждой, что еще не закончили, что поболтаю с ремонтниками и штабными и вернусь в отель. День намечался жаркий. Лучше пересидеть до вечера в номере под вентилятором. Оказалось, что успели отремонтировать и мой самолет и еще один, так что полетим на задание. Вторым управлял пилот, который стал первым лейтенантом раньше меня, поэтому придется быть его ведомым. Вдобавок нас присоединили к десяти экипажами Восемьдесят девятой эскадрильи, которая только вчера прилетели из Сиднея на новеньких «А-20 г». Большая часть пилотов в ней такие же новенькие, то есть без боевого опыта. На инструктаже они сидели молча, слушали внимательно, записывали подробно.

Наша разведка обнаружила, что японцы перебрасывают по морю подкрепление в Лаэ на восьми транспортных судах под охраной восьми эскадренных миноносцев и до сотни истребителей. Вражеский конвой недавно прошел Финшхафен. Нам приказано найти и разбомбить его. У каждого на подвесках по восемь фугасных «пятисоток».

Полетели напрямую на высоте десять тысяч футов. Ведущий эскадрильи слишком переоценил скорость морского конвоя, вышел южнее. Полетели вдоль берега на запад, пока не увидели врага севернее нашего курса. Транспорта шли строем кильватер. Осталось их пять. Четыре эсминца прикрывали их спереди, четыре — сзади. Заметив конвой, ведущий эскадрильи приказал каждой паре атаковать топмачтовым способом вражеский транспорт, согласно своему и его номеру в строю. Сам направился к лидеру. Нашей паре транспортов не осталось.

— Идем на эсминец, который ближе к берегу, — передал мне мой ведущий, начав спускаться к воде.

— Для двоих много. Возьму дальний, — отказался я и полетел на той же высоте.

Еще до вылета я решил попробовать отработать с крутого пикирования и попросил, чтобы на бомбах в бомбоотсеке не выставляли замедление на взрывателях. Потрачу половину боезапаса на приобретение опыта. Вышел эсминцу на встречный курс, попав под обстрел его зениток, перевернулся над ним и круто спикировал. «Хэвок» набирает скорость быстрее, чем «Бэнши» и даже «Пешка». От перегрузки глаза начали слипаться. Военный корабль приближался как бы прыжками, резко увеличиваясь в размере. На высоте метров шестьсот я коротко выстрелил из пулеметов и разгрузил бомбоотсек, после чего начал выход из пикирования, просев еще метров на триста и выскочив впереди корабля.

Делаю разворот, чтобы зайти ему в левый борт, и вижу, что в цель попала всего одна бомба, но в надстройку, разрушив ходовой мостик и завалив мачту. Остальные легли у борта и, наверное, наделали осколками отверстий в корпусе. Эскадренный миноносец шел прежним курсом, стреляя из зениток и напоминая пехотинца без головы, который все еще бежит в атаку. Опустившись на двадцать метров над уровнем моря, я зашел на вторую атаку, топмачтовую. При нападении на транспорта, на которых в лучшем случае пара зениток малого калибра, это мероприятие не очень опасное, а вот военный корабль постоять за себя может. Перестук снарядов и/или осколков по фюзеляжу и крылу напоминал рваный барабанный бой. В ответ палю по ним из носовых крупнокалиберных пулеметов. На дистанции метров двести пятьдесят скинул все четыре бомбы из-под крыльев, подпрыгнул, пролетел над целью и начал разворот с набором высоты, чтобы зениткам было труднее попасть.

В третий раз захожу с носа на высоте метров сто, чтобы оценить и заснять результат атаки. Эсминец, разломавшись сразу за надстройкой и накренившись на левый борт, тонул. В воде плавали спасательные шлюпки, плоты, люди. Пострелял по ним из пулеметов, чтобы иметь киноподтверждение, и начал разворот.

— Сверху пара «нипез»! — доложил стрелок Джон Ренделл.

Я опустился на высоту метров пятьдесят и начал кидать самолет влево-вправо. За моей спиной послышалась громкая длинная очередь из спаренного пулемета. Два «зеро» выскочили впереди. Я приподнял нос самолета и влупил в хвост ведомому из шести пулеметов. Эффект превзошел мои самые смелые ожидания. Японский истребитель буквально разлетелся на кусочки. Я продолжил стрелять, чтобы заснять это восхитительное зрелище.

На аэродром Кила-Кила вернулся один. Подниматься высоко и отыскивать остальные самолеты было влом. Я не командир эскадрильи и даже не ведущий пары, так что спроса с меня никакого. Сел первым. Кислое выражение лица механика Чарльза Пека сообщало, что пробоин у нас, как у собаки блох.

— У тебя есть трафарет японского флага? — спросил его.

— Нет, — ответил Чарли. — А зачем он нужен?

— Чтобы набить ниже кабины отметку о сбитом «зеро», — ответил я. — И добавь еще один кораблик, только военный. На этот раз не повезло эскадренному миноносцу.

— Ух, ты! — выдохнул механик радостно, будто сам поразил обе цели.

Теперь у него будет стимул отремонтировать самолет как можно быстрее. Технический состав лучше работает, когда видит боевой результат своих стараний. Обычный вылет на бомбардировку не канает, хотя во время него могли нанести намного больше ущерба.

Два самолета не вернулись с задания, причем одним управлял опытный летчик. Его сбили истребители после того, как повредил транспорт. Второй, управляемый новичком, опустился слишком низко и нырнул в море. Больше его не видели. В результате атаки остальных самолетов были повреждены все пять транспортов и один эсминец. Кроме меня, потопить никому так и не удалось. Жаловались, что бомбы маленькие. По моему мнению, маленькими были пилоты.

Судя по нахмуренному лицу командира Третьей группы подполковника Дэвиса, он думал так же. Зато ко мне теперь относится с родительской теплотой. Я дал ему результат, что поможет в продвижении по службе. У американцев, как ни у какой другой нации, развита уверенность, что для каждой миссии есть нужный специалист, который и только он, выполнит успешно. Надо только найти его и предложить хорошую оплату.

— Воюй так же — и скоро будешь капитаном и командиром эскадрильи, — промотивировал он меня.

Представляю, как бы удивился подполковник Дэвис, если бы узнал, что я уже был и тем, и другим, причем дважды.

76

Двадцать первого марта на аэродроме Кила-Кила поменялась истребительная эскадрилья. Вместо сильно уменьшившейся Восьмой из Сорок девятой группы появилась свежая Восьмидесятая из Восьмой истребительной группы на самолетах «П-38фс». С удивлением узнал, что у «Молний» стволы пулеметов и пушек заклеены специальной бумагой литероидом, чтобы не ухудшали летные качества, которая рвалась при первых выстрелах. Так понимаю, на обратном пути хорошая аэродинамика уже была не важна.

Двадцать третьего, после продолжительного ремонта, я опять полетел на бомбежку в составе эскадрильи, которая пополнилась десятью новыми «Хэвоками». Пилотировали их малоопытные выпускники военных летных училищ, один из которых, второй лейтенант Эванс, рыжеватый, курносый, задиристый, потный, стал моим ведомым. Видимо, поэтому первый вылет для них был легким — прочесали джунгли у деревни Мубо связками маленьких осколочных бомб с высоты шесть тысяч футов.

После двух дней нелетной погоды отправились бомбить аэродром Малаханга, расположенный на берегу реки Бусу в двух милях восточнее Лаэ. Вместе с нами вылетела Восемьдесят девятая эскадрилья на бомбежку городка Саламауа, расположенного ближе, на небольшом полуострове. От него начинается дорога к Вау, поэтому японцы по ночам подвозят туда на лодках снабжение для войск, воюющих в джунглях.

Моя пара летит второй, сразу за командиром эскадрильи, потому что в данном составе я второй по опытности пилот. Это повышает шанс уцелеть. По первым самолетам зенитчики пристреливаются, а последние сбивают. Хотя возможны самые невероятные варианты. Летели над морем на высоте три тысячи футов в сторону Лаэ, якобы собираясь бомбить именно его, а на подлете сделали зигзаг, пролетев над сушей и зайдя на цель с севера, чтобы не попасть под зенитки, защищавшие этот город. Аэродром в Малаханге тоже прикрывали две батареи «двадцатьпяток», но они не ожидали нападения с той стороны. Среагировали с запозданием, ударив нам вдогонку.

С единственного захода мы скинули фугасные и осколочные бомбы на каменные и деревянные здания возле летного поля и грунтовую взлетную полосу и полетели домой. Три последних самолета получили незначительные повреждения. Зато у соседней Восемьдесят девятой минус один самолет под названием «Мини ха-ха». Дохохотались: подбитый «Хэвок» упал в море, экипаж опустился на парашютах, приземлившись на вражеской территории. Пока числятся пропавшими без вести.

Три дня перерыва и на четвертый отправились бомбить Финшхафен. На подлете к цели встретили возвращавшихся оттуда шесть тяжелых четырехмоторных бомбардировщиков «Б-17» «Летающая крепость». У одного дымил правый двигатель. Они славно отработали по Финшхафену — весь город был в дыму и огне. Каждая «Крепость» могла нести до восьми тонн бомб. Мы зашли на малой высоте, добавили свои почти две тонны каждый и попали под жесткую раздачу зенитчиков. В крыле моего самолета появились дыры на одинаковом расстоянии от фюзеляжа слева и справа. Такое впечатление, что снизу прокололи двузубой вилкой.

На обратном пути правый двигатель покашлял пару минут, а потом сдох. Дальше полетели на одном, отстав от эскадрильи. Благо мы уже были над своей территорией, так что переживал не сильно. Чем ближе к Порт-Морсби, тем больше расчищенных под поля участков джунглей. Есть, где приземлиться. Да и аэродромов здесь много, потому что слишком трудно прокладывать дороги и еще труднее поддерживать их в рабочем состоянии, потому что зарастают стремительно.

Мы таки дотянули до Кила-Кила и благополучно приземлились. Катясь мимо штаба, я обратил внимание, что там слишком много офицеров. Предположил, что приперлось начальства из штаба Пятой воздушной армии.

Зарулив на стоянку, выбрался из кабины и с крыла сказал механику:

— Чарли, не сердись за дырки и испорченный двигатель, но нипез оказались слишком меткими!

— Починим! Главное, что долетели! — весело произнес он и сообщил: — Там к тебе осси приехали. Что ты им плохого сделал?

— Наверное, бомбами поделился, но поймать не смогли, — ответил я.

Дружественный огонь случается частенько, особенно, когда бомбим джунгли.

В тени возле крыльца штаба стояло несколько американских старших офицеров, включая командира Третьей бомбардировочной группы, и австралийский бригадир. Это промежуточное звание между полковником и генерал-майором, которое присваивают полковнику, исполняющему обязанность командира бригады. Типа коммодора на флоте, когда капитан временно командовал эскадрой. Это был пятидесятилетний квадратный мордатый коротышка с написанным на лице комплексом Наполеона.

— Вот он, наш герой! Долетел на одном двигателе! — представил меня подполковник Дэвис, а выслушав мой доклад, приказал: — Построить личный состав!

Поскольку прилетевшие ранее экипажи не успели уехать или им не дали это сделать, места в тени не хватило, поэтому часть военнослужащих, в основном нижние чины из технического персонала, стояли на солнце. Представляю, как они материли меня, потому что припекало по-взрослому.

Командир Восемнадцатой пехотной бригады Седьмой дивизии бригадир Вуттен зачитал приказ, согласно которому «за неоднократные акты храбрости во время активной операции у населенного пункта Вау» меня наградили британским «Военным крестом». Это серебряный равнопалый крест с королевским вензелем в центре и коронами на четырех концах. На реверсе мое имя и год вручения. Ленточка из трех полос одинаковой ширины — бело-фиолетово-белая. Уверен, что австралийскому офицеру не дали бы такой ровно за то же, что сделал я. Иностранцев всегда награждают щедрее.

Приняв «Военный крест» и поблагодарив за него, я попросил австралийского бригадира:

— Передайте мою благодарность командиру роты капитану Шерлоку.

— Он погиб при отражении японской атаки в тот же день, когда отправил рапорт о твоем подвиге, — сообщил бригадир Вуттен.

— Он умер, как настоящий воин! — немного патетично произнес я и — играть роль, так играть! — перекрестился не по уставу.

К моему удивлению, перекрестились и все остальные, к кому я был лицом, включая командира Восемнадцатого корпуса, а может, и те, кто был за моей спиной. На войне становятся или атеистами, или истинно верующими.

77

Замена двигателя на моем самолете растянулась на три с лишним недели. Я даже устал от безделья. Надо во всем находить положительный момент, и я решил, что простой не по моей вине, так что зарплата капает в полном объеме, что неплохо устроился. За такие деньги на гражданке надо вкалывать, а тут лежишь себе пузом кверху под вентилятором и ждешь, когда зайдет солнце, чтобы недолго потусоваться по улицам, а потом засесть в каком-нибудь баре. За это время наша и Восемьдесят девятая эскадрильи пополнились новыми самолетами и пилотами. Промышленность США работает отменно.

Двадцать второго апреля полетели вместе с Восемьдесят девятой эскадрильей бомбить берег залива Нассау возле Саламауа, где сконцентрировались отступающие японские войска. Поскольку цель была из разряда не очень опасных, расположена недалеко и бомбы взяли осколочные М81 весом сто двадцать пять килограмм каждая, то есть нагружены менее, чем наполовину, командир Третьей группы приказал отработать с новичками стрельбу их пулеметов над морем в бухте Бутлесс. Там лет двадцать назад налетел на риф танкер «Прут». Его раскулачивали на металлолом несколько лет, а во время войны использовали, как мишень для летчиков и моряков. Впрочем, японцы несколько раз атаковали его и, наверное, сообщали о потоплении. Может, кто-нибудь даже получил награду.

Первой зашла на цель Восьмая эскадрилья в составе четырнадцати бортов, отработала и полетела кружить в ожидании коллег. Следом начала стрельбы Восемьдесят Девятая и добилась успеха. Кто-то их новичков всадил очередь в крыло самолета с названием, которое можно перевести, как «Клубничный бродяга». Придумал такое дурацкое погоняло первый лейтенант Джордж Лэнгли, известный тем, что каждый вечер напивался в стельку и засыпал за стойкой бара. Соратники будили его и волокли в номер гостиницы, поэтому пил первый лейтенант только в ближних от нее заведениях. Куда попали пули, теперь уже не узнаешь, но у самолета отключилось электричество и отказала гидравлика, поэтому вместе с полным грузом бомб нырнул в море и не взорвался. Глубина там метров двадцать, и в солнечные дни его хорошо видно на дне. Экипаж успел десантироваться и доплыть до рифа, откуда их сняли аборигены на лодке.

После такого прекрасного начала полетели выполнять боевое задание. Пошли над морем, чтобы не попасть под обстрел зениток возле Лаэ. У меня появилось подозрение, что этот город бомбят почти каждый день из очковтирательства и мазохизма. Особого толка от налетов нет, зато в отчетах тонны использованных бомб и десятки потерянных самолетов.

Мы атаковали побережье залива Нассау двумя эскадрильями со стороны моря на малой высоте бомбами с замедлителем взрывателя. Японцы спрятались в джунглях, не видно ни одного. Зато зенитки шмаляют без перерыва, причем не только двадцать пятый калибр, но и тридцать семь миллиметров. Шапки разрывов везде. Ведомый командира Восьмой эскадрильи получил снаряд в хвост, но продолжил лететь. Нам тоже досталась часть осколков. Я по звуку понял, что стреляют не все пулеметы.

Мы, конечно, скинули осколочные бомбы на кроны деревьев. Надеюсь, убили кого-нибудь, не зря слетали. Места на острове мало, а бомб скинули много. Обратно полетели по кратчайшему расстоянию до линии фронта, скорее, ее абриса, потому что два самолета из нашей эскадрилье и два из Восемьдесят девятой доложили, что подбиты, могут не дотянуть. У меня начал греться правый двигатель, который только заменили.

Появилось подозрение, что «Тутси-2», в отличие от своей предшественницы, приключения не любит, предпочитает находиться в самолетной больничке — на ремонте. Как я ее понимаю. У меня тоже пропала охота воевать за Соединенные Штаты Америки. По моему скромному мнению, я достаточно заплатил за американское гражданство. Хотелось поскорее совершить двадцать пять вылетов и уволиться из армии. Пока это правило работает. Седьмого февраля этого года экипаж «Б-24» под названием «Горячая штучка» отработал норму и полетел на родину, чтобы участвовать в шоу. Американцы умеют что угодно превратить в зрелище и нарубить бабла. «Горячая штучка» разбилась по пути, но это уже другое. Удерживало меня боязнь стать участником какого-нибудь грандиозного мероприятия. Тогда обо мне начнут писать газеты, опубликуют фотографии, и кто-нибудь удивится, увидев их, потому что знал настоящего Шона Вудворда. Еще надо нарубить деньжат на первое время, пока не определюсь, как добывать в этой эпохе столько, чтобы мои возможности совпадали с моими желаниями.

78

Дальше были пять дней в ремонте, четыре дня тайфуна. В это время прошло вручение личному составу медалей «Пурпурное сердце» за ранение, включая нас с Джоном Ренделлом. Это жестянка в форме сердца, покрытая пурпурной эмалью в золотой рамке и с золотым бюстом в профиль Джорджа Вашингтона. Наверху белый щит с красными тремя звездочками и ниже две полоски и по бокам по ветке с зелеными листьями. На обратной стороне надпись «За военные заслуги». Лента пурпурная с узкими белыми полосками по краям. Теперь у меня три награды, что чисто эстетически смотрится красивее, чем две.

Второго мая «Тутси-2» согласилась сделать боевой вылет. Как по мне, зря. Этот день был жертвенным — предстояло бомбить Лаэ. Я решил подкорректировать ее глупый поступок и подсказал командиру Третьей бомбардировочной группы интересную идею. Американцы, за редчайшим исключением, никогда не блистали академическими знаниями. О существовании муссонов многие узнали только здесь и не сочли нужным изучить тему, чтобы использовать ее сильные стороны. Я объяснил подполковнику Дэвису, что с конца апреля в Новой Гвинее начался сухой сезон с преобладающими юго-восточными ветрами. Подстилка из опавших листьев в джунглях высохла. К ним добавились ветки и деревья, наломанные тайфуном. Если всё это поджечь возле Лаэ, в первую очередь юго-восточнее города, то огонь нанесет больше ущерба, чем тонны фугасных бомб. Языкам пламени маскировочные сети и прочие хитрости не помеха, проберутся везде, уничтожат всё, что горит. Командир похвалил меня за дельный совет и назначил командовать эскадрильей во время вылета. Эту обязанность я получил бы по-любому. Майор Уилкинс с неделю назад доверил свой самолет неопытному летчику, который и выполнил невысказанное задание — упал, сбитый, на вражеской территории, летчиков в звании капитан в эскадрилье не осталось, а у остальных первых лейтенантов меньше боевых вылетов.

В составе восьми самолетов, находящихся в строю, полетели над морем на высоте триста футов, чтобы нас не засекли наземные наблюдатели. На внешних подвесках и в бомбоотсеках по восемь пятисотфунтовых кассетных контейнеров весом двести восемьдесят килограмм каждый, содержащие по сто восемь зажигательных бомб М50 с двумястами пятьюдесятью тремя граммами термитной смеси. Ее готовят из обычной ржавчины железа или прокатной окалины (три четверти), алюминиевого порошка (одна четверть) и немного магния для поджигания.

Зашли с юга и высыпали бомбы юго-восточнее Лаэ вне зоны действия зенитной артиллерии. После чего повернули на запад и потом на юг, удалившись на безопасное расстояние от города. Там поднялись на высоту десять тысяч футов, где не так жарко, и в расслабленном состоянии полетели на аэродром Кила-Кила. Есть еще один боевой вылет и тонны сброшенных бомб и нет потерь.

Вскоре самолет-разведчик сообщил, что город Лаэ и окрестности полыхают. Пламя пошло дальше на северо-запад по тылам японской армии. Особенно красивой картинка была ночью. Пожар закончился только к вечеру следующего дня. Командующий Пятой воздушной армией генерал Кенни отметил толковую идею подполковника Дэвиса и приказал другим подразделениям использовать ее. В свою очередь командир Третьей бомбардировочной группы дал мне понять, что должность командира эскадрильи у меня в кармане. Осталось дождаться, чтобы освободилась какая-нибудь.

Четвертого мая мы полетели поджигать джунгли возле Финшхафена. Я опять в роли ведущего группы из восьми самолетов. Как и в предыдущий раз, добрались на малой высоте над морем и атаковали с востока, со стороны острова Новая Британия, скинув бомбы южнее и юго-юго-восточнее города, не заходя в зону поражения вражеских зениток. После чего набрали высоту и полетели на аэродром Кила-Кила.

Я уже решил, что очередной боевой вылет без потерь в кармане, когда услышал по рации доклад замыкающего:

— За нами гонится шестерка нипез!

Видимо, взлетели с аэродрома на острове Новая Британия. В южной части Новой Гвинеи американцы перебили почти всех, поэтому появляются редко. Японские бомбардировщики и вовсе пропали. Истребители союзников сильно выкосили их. Наверное, большую часть оставшихся переделали в транспорта, которые ночью возят снабжение гарнизонам на островах.

— Делаем горку с разворотом и встречаем их строем левый пеленг. Я беру ведущего, — приказываю своей группе.

Самолеты без бомб, маневренность хорошая, так что быстро разворачиваемся и летим с набором высоту навстречу пикирующим японским истребителям. Это тяжелые двухмоторные двухместные (сзади стрелок) «Ки-45» «Торю (Дракон)». Защищен лучше «Зеро», разгоняется до пятисот шестидесяти километров в час и имеет на вооружении одну тридцатисемимиллиметровую и две двадцатимиллиметровые пушки и сзади пулемет калибром семь и семь десятых миллиметра.

Я лечу навстречу ведущему японской эскадрильи. Самолеты сближаются со скоростью около тысячи километров в час. Прошли века, изменилось оружие и средства перемещения, но по-прежнему два воина несутся друг на друга, чтобы убить. Все та же борьба двух характеров, глазомеров, точности рук…

Японец начинает стрелять первым. Наверное, понадеялся на мощность залпа. Если брать чисто по калибру стволов, то у нас она примерно равна, только у него три снаряда, а у меня шесть пуль. Он взял выше и не успел опустить нос, потому что я ударил с меньшего расстояния, разыграв до верного. Фюзеляж спереди и кабину японского истребителя буквально развалила моя длинная очередь из шести пулеметов крупного калибра. Ошметки полетели в разные стороны, в том числе в мою. Едва успел задрать нос, чтобы не врезаться в неуправляемый вражеский самолет — и попал под очередь его ведомого, который летел левее и чуть выше. Снаряды застучали по фюзеляжу «Тутси», которая, как мне показалось, жалобно вскрикнула.

Я зашел на горку, развернулся и увидел, как падают к воде три японских самолета и один американский. Остальные «Драконы» улетали на северо-восток, к своему аэродрому. Восемь американских воздушных всадников преломили копья с шесть японскими и победили. Я догнал самолет японского ведущего, который плавно планировал к воде, и еще одной длинной очередью разнес ему хвост, после чего то, что осталось, камнем полетело вниз. Сделав еще один разворот, запечатлел на кинопулемет момент нырка в море.

— Строимся парами и возвращаемся на аэродром, — приказал я эскадрилье. — Доложите, у кого какие проблемы?

У четырех самолетов было много непредусмотренных отверстий, но все пока летели. Мы поднялись на высоту десять тысяч футов и направились к Кула-Кула. Уже над сушей на подлете к аэродрому я заметил, что греется правый двигатель. Успел сесть до того, как он заклинил.

Механику я сказал:

— Чарли, опять правый двигатель барахлит, но сперва ты рисуешь еще один японский флаг под моей кабиной, а потом говоришь всё, что думаешь о нем и обо мне.

Сбитые самолеты засчитывают не всему экипажу, а тому, кто завалил. У меня на счету теперь два. За три дают «Воздушную медаль».

79

Тринадцатого мая «Б-17» под ником «Ангелы ада» из Триста третьей бомбардировочной группы выполнил двадцать пять боевых вылетов. Часть экипажа отправилась домой, часть осталась воевать дальше. Может быть, поэтому о них всего лишь упомянули в газетах, но народными любимцами не станут. Появилось и несколько летчиков, которые сделали такое количество вылетов на разных самолетах. О них и вовсе упоминали вскользь. Так что я зря переживал, что на меня могут обратить пристальное внимание. Хотя слава имеет дурную привычку приставать к тем, кто ее не достоин или не нуждается в ней.

В этот день к вечеру закончили ремонтировать мой «Хэвок», который ленивая «Тутси», и я доложил, что завтра могу вылететь на задание.

— Это ты вовремя! — обрадовался подполковник Дэвис. — Командование требует разбомбить взлетную полосу на аэродроме подскока Гасмата на острове Новая Британия, а у меня всего пять самолетов и на всех пилотами молодые летчики. Собирался послать их ночью, чтобы меньше потерь было. Поведешь их утром. Возьмете фугасные «пятисотфунтовки» с замедлением взрывателей.

Утром при инструктаже нам показали на карте и на фотографиях взлетную полосу длиной три тысячи двести футов и пятьюдесятью деревянными ангарами, где прятали самолеты, нуждающиеся в ремонте или пережидающие светлое время суток. Она вытянулась с небольшим отклонением с запада на восток. На северо-востоке от аэродрома в деревне Ринг-Ринг располагались девять зенитных орудий калибром двадцать пять миллиметров. Мы будем для них прекрасной целью.

Сперва я демонстративно повел эскадрилью на высоте десять тысяч футов в сторону Лаэ. Пусть японские наземные наблюдатели думают, что мы в очередной раз летим на расстрел. Миль за двадцать до него опустились до трехсот футов и полетели над морем на восток и по счислению поджались к острову Новая Британия. Оказались немного восточнее аэродрома Гасмата, что, как я подумал, тоже хорошо.

На цель зашли с востока, откуда нас не должны были ждать. Видимо, я недоучел японских наземных наблюдателей или японские зенитчики дневали и ночевали на боевых позициях. Они встретили нас дружным и метким огнем еще на подлете к аэродрому. Били не только девять из деревни Ринг-Ринг, но и четыре с острова Аврин. Каждое попадание по самолету отдавалось в моей заднице, которая уже предвкушала целый букет неприятностей при вынужденной посадке на вражеской территории.

Мы все-таки высыпали бомбы на взлетную полосу и проскочили дальше на запад, чтобы вне зоны зенитного огня подняться на десять тысяч футов и направиться по кратчайшему расстоянию до линии фронта. На этот раз начали греться оба двигателя, но медленно. Мы пересекли Соломоново море, добрались до острова Новая Гвинея. Над ним и заглох левый двигатель. Я передал командование эскадрильей ведущему второго звена, сообщив, что буду садиться.

Ближайшим был аэродром в городке золотоискателей Кокода. Пометки на моей карте сообщали, что взлетная полоса там травяная. Дождей давно не было, так что в грязи не застряну. Вышка не отвечала, что в этих краях в порядке вещей. Все знали, когда прилетит следующий самолет, и к этому моменту подтягивались на рабочее место. Уже на глиссаде заглох и правый двигатель, так что я малость не дотянул до взлетной полосы, левым крылом снес верхушки пары деревьев. Самолет повело в ту сторону. Коснувшись колесами шасси травяного покрова, покатили к джунглям. Я притормозил правое колесо, но не успел вывернуть, задел левой половиной крыла толстое дерево. На этот раз победила природа, отодрав пару листов обшивки. Самолет опять крутануло влево. Он въехал носом между деревьями, ударившись крылом о стволы, и резко остановился. В кабину сразу потянуло гарью.

— Джонни, выпрыгиваем! — крикнул я, открывая вправо фонарь кабины.

Схватив сагайдак, выбрался на крыло, которое в передней части отломилось от фюзеляжа и под моим весом немного качнулось. Два быстрых шага по нему — и прыжок в высокую сухую траву. Рядом через нижний люк спустился стрелок Джон Ренделл.

— Аварийные наборы берем? — спросил он.

— Не надо. Отсюда ходят военные грузовики в Порт-Морсби, — ответил я. — Убегаем, пока не разгорелось и не рвануло!

Мы побежали наперегонки подальше от самолета. Меня почему-то разбирал смех, как в детстве, когда удалось оторваться от погони. Метрах в двухстах от дымящей «Тутси» остановился, а потом сел лицом к ней. В голове вертелась строки дурацкой песенки пожарников из какого-то детского фильма «Гори-гори ясно, чтобы не погасло!». Не сложились у меня отношения с этим самолетом, не жалко эту изнеженную, ленивую тварь.

80

Девятнадцатого мая оставшиеся в строю экипажи Восьмой эскадрильи, передав уцелевшие самолеты Восемьдесят девятой, полетели на пассажирском «Дугласе» в Сидней за новыми самолетами. Там нас уже ждало пополнение — недавние выпускники военных летных школ. По прибытию узнали из газет, что очередная «Летающая крепость» с прозвищем «Мемфисская красотка» совершила двадцать пятый вылет. Главной ее особенностью было то, что всего один член экипажа получил «Пурпурное сердце», остальные во время боевых вылетов отделывались моральными травмами. Бывают такие исключения. Рядом гибнут пачками, а кому-то удается пройти между убитыми и ранеными, порой даже не запачкавшись их кровью.

В Австралии застряли на пять ночей. Нас разместили в казарме на военном аэродроме. Младшие офицеры жили в двухместных комнатах со всеми удобствами и обязательным вентилятором под потолком. Жара здесь стояла круче, чем на острове Новая Гвинея, хотя воздух был суше, поэтому переносилась легче.

В первый вечер я вышел прогуляться за пределы военной базы. Выход для нас был свободный, австралийские военные на контрольно-пропускном пункте ничего не спрашивали, лишь шутливо предупреждали, что на обратном пути не надо перелезать через ворота, которые были сварены из тонких труб и покрашены в цвета британского флага. Видимо, это было любимое развлечение пьяных янки, возвращавшихся ночью из баров, которых на отрезке в полмили я увидел десятка два.

Дальше начиналась окраина города. В одном из домов на первом этаже между магазинами продуктов и одежды я заметил вывеску — красным на синем поле — из английского названия профессии и французского имени и фамилии, причем последняя обозначала ту же профессию «Taylor Henri Tailleur». Принадлежало заведение пожилому сухощавому носатому французу с густой черной растительностью в длинных ушах.

Я поздоровался с ним на французском языке и спросил шутливо:

— Можно заказать костюм у дважды портного Австралии?

— Конечно, можно! Тем более, что вы первый, кто правильно понял смысл моей вывески! — заулыбавшись радостно, ответил он. — Откуда так хорошо знаете французский язык?

— Мама была француженкой, — ответил я. — Погибла в автокатастрофе два года назад.

— Пусть покоится с миром! — перекрестившись, пожелал портной по фамилии Портной и спросил: — Вы, действительно, желаете заказать штатский костюм, а не форму?

— Да, — подтвердил я. — Мне осталось сделать два боевых вылета, после чего получу возможность демобилизоваться. Подумал, что надо бы подготовиться к этому. Военная служба явно не то, чему я хотел бы посвятить жизнь. Попробую себя в гражданской авиации.

Мы выбрали дорогую ткань «джентльменского», темно-серого цвета, портной обмерил меня и пообещал уложиться в четыре дня. Костюм обошелся мне в двадцать два американских доллара. В Грейт-Фолс столько же стоил в магазине готовой одежды. Австралийский француз взял доллары США без колебаний, потому что сейчас это самая твердая валюта, задвинувшая далеко и, как я знал, надолго британский фунт стерлингов.

Через день на базу залетел генерал Кенни и заодно наградил экипажи бомбардировщиков и истребителей, получавших новые самолеты. Мне и стрелку Ренделлу вручили за потопленный эсминец и двадцать боевых вылетов по два бронзовых дубовых листика на ленту «Воздушной медали». В Европе ее дают за каждые пять вылетов. У нас норма выше, потому что считается, что опасность меньше. При получении награды в пятый раз все предыдущие снимают и прикрепляют серебряный дубовый листик и потом добавляют бронзовые до следующей пятерки.

Из-за этого мероприятия я опоздал на примерку к портному. Месье Портной отнеся к этому с пониманием.

— При таком количестве наград я бы остался служить в армии, — сделал он вывод.

Французы, как никто, предпочитают синицу в руке журавлю в небе.

Костюм он сшил великолепный и уложился до моего отлета. Задержались бы в Сиднее дольше, заказал бы еще один, светлый летний.

К сожалению, на следующее утро мы полетели на аэродром Дободура, полоса номер семь Хоранда или в честь командующего Пятой воздушной армией — Кенни-стрип (полоса Кенни). Всего взлетных полос в том районе сделали пятнадцать. Находился аэродром в ста сорока пяти километрах северо-восточнее Порт-Морсби, по ту сторону горного хребта Оуэн-Стэнли, возле городка Попондетта и недалеко от берега Соломонова моря. Оттуда ближе до острова Новая Британия и так любимого нашей авиацией города Лаэ.

В Порт-Морсби на Трехмильном дроме расположилась Триста сорок пятая бомбардировочная группа. В ней четыре свежие, полнокровные эскадрильи «Б-25б» «Митчелл». Они каждый день совершают в нашем районе учебные полеты. Видимо, за штурвалами одни сопляки.

81

Двадцать седьмого мая Восьмая эскадрилья в полном составе — двадцать бортов — во главе с командиром майором Уилкинсом отправилась по настоятельной просьбе австралийских сухопутных подразделений бомбить японские позиции южнее Саламауа, возле деревни Мубо. Бомбы осколочные М41 в восьми контейнерах М1 общим весом четыреста шестьдесят девять килограмм. Полетное время до цели двадцать пять минут. Противовоздушная оборона, если и есть, то слабая. Легкое задания для «обкатки» молодых пилотов. Риска минимум, а боевой вылет будет засчитан.

У майора Уилкинса, как и у меня, двадцать три боевых вылета. Разница только в том, что он кадровый военный и демобилизоваться без потери выслуги военной пенсии не может. Видимо, сработала шумиха вокруг «Мемфисской красотки», и командиру эскадрильи захотелось попасть на страницы газет. Злые языки утверждают, что он мечтает — похвальное желание! — получить «Медаль Почета», но не вставая из-за штабного стола. Эта награда дает много плюшек, из которых, как подозреваю, главная для майора Уилкинса — все военнослужащие, включая главнокомандующего, первыми отдают честь. Уж очень он болезненно реагировал, если кто-то не козырнет, и строго наказывал провинившихся из нижних чинов. Получив такую награду, он бы с утра до вечера ходил возле Белого дома и кайфовал от того, что президент США салютует первым. Плюс добавка к пенсии, дети зачисляются в военные академии вне конкурса и квот, место на Арлингтонском кладбище, бронзовая табличка в Зале Героев в Пентагоне, приглашения на инаугурацию президента и прочие мелочи.

Мы слетали по-быстрому, скинули с высоты десять тысяч футов бомбы на районы, указанные ракетами наземных корректировщиков. Гарантировано сбили изрядное количество листвы и тонких веток с деревьев. Досталось ли японцам — не наше дело. Майор Уилкинс порывался сделать второй вылет, но командир Третьей бомбардировочной группы сказал, что надо дождаться запроса пехоты. Может, они сейчас атакуют.

Запрос пришел вечером, когда нам дали отбой и большая часть членов экипажей заняла привычные места в баре. Это огромный шатер, возле входа в который расположена импровизированная стойка с нехитрым выбором спиртных и безалкогольных напитков. Дальше были столики четырехместные. Их обычно составляли по два-три-четыре, чтобы поместилась все друзья или эскадрилья. В шатре горит несколько мощных электрических ламп, сзывавших на тусовку крылатых насекомых. Судя по количеству, слетались туда со всей Новой Гвинеи. Можно пить под запись. Потом вычтут из зарплаты. Это расслабляет, кажется, что денег тратишь мало. Некоторые умудряются спустить всю зарплату.

Второе развлечение — публичный дом, тоже расположенный в шатре, разделенном на узкие отсеки, где только кровать и стул для одежды. Цены от доллара за полчаса со страшненькой папуаской. Есть две белые австралийки, как они сами говорят, жены погибших воинов. Это, наверное, должно разжалобить и оправдать цену втрое выше.

Я редко захожу в бар, а в публичную помойку и вовсе не заглядывал. От скуки валяюсь на койке в длинной, на сорок человек, палатке, читаю книги, оттачиваю английский язык. Время от времени нам привозят пачки старых, с вырванными страницами, как догадываюсь, списанных в общественных библиотеках, хотя изредка попадаются новые, наверное, пожертвованные каким-нибудь образованным патриотом. Мои сослуживцы считают, что я говорю как-то слишком правильно, как профессор. Они не догадываются, насколько правы.

На следующее утро во второй раз безнаказанно причесываем джунгли. На аэродроме майору Уилкинсу и заодно мне устроили торжественную встречу. Двадцать пять вылетов есть! Третья бомбардировочная круче всех в Юго-Западной части Тихоокеанского театра боевых действий. На следующий день командир Восьмой эскадрильи улетел в Порт-Морсби на пресс-конференцию. Предлагал и мне присоединиться. Только этого мне и не хватало.

— Все мои достижения — это твоя заслуга, — сказал я.

Во второй смысл этих слов он не въехал.

— Я пообщаюсь с ними и за тебя, парень! — радостно пообещал командир Восьмой эскадрильи.

Мой отказ лететь на пресс-конференцию встревожил командира Третьей бомбардировочной группы:

— Ты собираешься демобилизоваться?

— Пока нет, — ответил я и, чтобы как-то объяснить свое странное по американским меркам поведение, придумал на ходу: — Я как-то отделал хорошенько пару журналюг (pen-pusher), одному челюсть сломал. Меня полиция искала. Может, до сих пор ищет.

Подполковник Дэвис радостно заржал, будто услышал отменную шутку, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Я так и думал, что ты не всегда ладил с законом! На войне именно такие нужны! — после чего добавил: — Черт с ней, с пресс-конференцией! Я уже написал рапорт о награждении вас обоих за двадцать пять вылетов и присвоении тебе звания капитан.

— Оправдаю доверие, сэр! — пообещал я, как положено благодарному отморозку.

82

Двадцать девятого мая Восьмая эскадрилья в составе восьми самолетов полетела под моим командованием бомбить Сэйдор. Надо было поразить две цели — аэропорт и морской порт, как назвали два деревянных причала, далеко уходящие в море. По данным нашей разведки противовоздушная оборона состояла из шести строенных зениток калибром двадцать пять миллиметров, которые располагались в конце взлетной полосы, у берега морю. Наверное, чтобы заодно прикрывать и морской порт. Я и мой ведомый взяли в бомбоотсеки четыре фугасные «пятисотки», а на внешние подвески четыре осколочные двестидвадцатифунтовые М88 весом сто килограмм каждая. Остальные только «пятисотки» с замедлителем взрывателя. До цели почти полтора часа лета крейсерской скоростью, минуя опасные районы. Заодно молодые летчики изучат район боевых действий.

Полетели на высоте десять тысяч футов. Там уже не жарко и воздух еще не разрежен. До Финшхафена нас проводили тяжелые истребители «Молния». Затем они повернули к порту Кимбе на острове Новая Британия, где появилась эскадрилья японских истребителей. На подлете к цели мы опустились до пятисот футов и разделились. Я с напарником полетел впереди бомбить зенитные батареи. Вторая группа из двух пар должна была отработать по причалам и прилегающим к ним береговым сооружением, а остальные — разбомбить взлетную полосу и все, что попадется на аэродроме.

Зашли со стороны моря. На малой высоте берег приближается быстро. Нас заметили издали и за километр начали обстреливать, обозначив свои позиции. Я в плавном пикировании начал обстрел батарей их пулеметов, заодно определяя момент сброса бомб. Работаю чисто на опыте, приобретенном в бытность штурмовиком. В мозгу щелкает — и я отпускаю бомбы с подвесок. Проносимся над батареями. Я успеваю заметить прячущихся бойцов расчетов.

Набирая высоту, закладываю вираж влево, от аэродрома, на который сейчас полетят фугасные бомбы. Сзади слышу более звонкие взрывы осколочных, сброшенных нами. После поворота на обратный курс вижу, как обе группы, отметавшись, уходят вправо, от зенитных батарей и потом набирают высоту над морем. Фугасные бомбы ухают тяжело, гулко, разнося все к чертовой матери и оставляя глубокие воронки. На восстановление взлетной полосы потребуется много времени. Зато оба причала устояли, только один малость накренило взрывной волной. По моей команде эскадрилья начинает кружить над морем на безопасном расстоянии от зениток, которые помалкивают, а я поднимаюсь на высоту пять тысяч фунтов, возвращаюсь к морскому порту, чтобы преподать молодежи урок. Над причалами переворачиваюсь и, развернувшись на обратный курс, круто пикирую на них, сбрасываю две бомбы на один и две на другой, после чего на высоте полторы тысячи выхожу в горизонтальный полет и, набирая высоту, лечу к поджидающим меня самолетам. Позади грохочут бомбы с мгновенным взрывателем. Подворачиваю на юг и вижу оседающие фонтаны мутной воды на том месте, где были причалы, и темные плавающие бревна. После чего возглавляю строй.

На высоте десять тысяч футов летим на юго-восток к проливу Витязь, названному в честь российского корабля, который привез к папуасам Миклухо-Маклая и в придачу к такому важному делу совершил небольшое географическое открытие. На траверзе острова Умбой замечаю пикирующую на нас с востока шестерку японских истребителей «Зеро». Видимо, это их безуспешно ищут американские «Молнии».

— Перестраиваемся в левый пеленг и с набором высоты встречаем нипез, — приказываю я. — Моя цель крайняя справа.

Японцы принимают условия дуэли, тоже перестраиваются в правый пеленг, чтобы ведущие сразились первыми. На все мои самолеты противников не хватит, так что будем нападать парой на одного, и еще три пары на подхвате. Самолеты сближаются стремительно. Я и мой противник ждем до верного и стрелять начинаем одновременно. У меня залп «тяжелее» в полтора раза. Его снаряды и пули стучат по крылу, а мои крупнокалиберные разносят его винт, носовую часть, кабину. Летчик, видимо, получает пулю и не одну и падает вперед на штурвал, потому что «Зеро» клюет и летит носом вниз, чуть не зацепив мое крыло верхушкой высокого мощного киля, на котором с обеих сторон выведена белой краской цифра «105».

Я делаю горку с разворотом, оцениваю поле боя. Сбитый мной японский истребитель через несколько мгновений отправляется мерить глубину Соломонова моря, еще один кувыркается в «штопоре», желая повторить его подвиг, три других, дымя и снижаясь поворачивают в сторону острова Умбой, но за ними гонятся три пары «Хэвоков». Шестой, вроде бы, не поврежденный, уматывает, преследуемый еще одной парой. Один наш бомбардировщик тоже дымит и снижается.

Я не вижу, кто это, кричу:

— Подбитый, поворачивай на запад, и прыгайте, когда будете над сушей!

После паузы вижу, как самолет подворачивает к острову Новая Гвинея и над ним из нижнего люка выбрасывается стрелок, открывает парашют, а потом сверху из кабины вываливается пилот. Оба опускаются в джунгли. Населенных пунктов поблизости нет. Может быть, экипажу повезет, доберется до своих.

83

«Тутси-3» на ремонте, но это боевые раны, заслуженные, претензий к ней не имею. Ниже кабины теперь три японских флага. В Третьей бомбардировочной группе я первый по количеству сбитых самолетов и потопленных кораблей. Восьмая бомбардировочная эскадрилья тоже. Мы наколотили вражеских самолетов столько, сколько не стыдно иметь истребительной. За мной репутация фартового летчика, который сам сбивает и подчиненным дает отличиться. Потери при этом минимальные. Само собой, подполковник Дэвис души во мне не чает и ждет не дождется, когда собьют майора Уилкинса, чтобы сделать меня командиром эскадрильи. Тот фишку рубит, желает мне смерти и сам возглавляет боевые вылеты, чтобы доказать, что тоже не лыком шит. Лыко с этим не согласно.

Нашей группе теперь поручают менее важные цели, где слабое противовоздушное прикрытие. Может быть, поэтому майор Уилкинс летает так часто. Или журналисты на пресс-конференции разожгли в нем ретивое. Очередной вылет заканчивается тем, что его самолет нарывается на очередь строенной двадцатипятимиллиметровой зенитки. До аэродрома дотянули на одном двигателе. Тяжело раненый стрелок умер, пока тащили на носилках в лазарет, расположенный в сборном домике возле диспетчерской вышки. Это надломило майора Уилкинса, передумал летать.

Седьмого июня Восьмую эскадрилью повел я. По данным нашей разведки, прошлой ночью на реке Селик немного выше устья встало на якорь судно водоизмещением тысячи две тонн. Сейчас с него перегружают привезенное на сампаны, чтобы отправить вглубь острова. Мы должны найти и уничтожить судно и лодки.

Цели мелкие и их много, поэтому берем в бомбоотсеки пятисотфунтовые контейнеры с зажигательными бомбами, а на подвески более легкие связки М14 из трех осколочных двадцатифунтовых бомб М41. Только у меня восемь фугасных «пятисоток». Топ-мачтовое бомбометание там не получится, придется атаковать с пикирования, а никто не сделает это лучше меня, даже попробовать не дам, чтобы корона не свалилась.

Полетели напрямую, лишь обогнув Лаэ, на высоте десять тысяч футов. Я собирался добраться до реки и пойти на восток над ней до моря. Караван сампанов, моторных и довольно вместительных, тонн на пятьдесят-семьдесят, увидели выше по течению. Сверху он казался темно-коричневой змеей, плывущей по светло-коричневой реке.

Мы нарезали вираж со снижением до тысячи футов, легли на боевой курс линия, держа дистанцию сто футов до переднего. Отбомбились по моей команде одновременно все. Еще одни вираж — и в плавном пикировании добиваем уцелевшие сампаны из пулеметов. Они пытаются причалить к берегу, но очереди из шести крупнокалиберных пулеметов настигают и разносят в щепки деревянные лодки с навесами из тростника. Рядом пылают подожженные термитной смесью и посеченные осколками. Сегодня у местных крокодилов и рыб, кто не попал под раздачу, день живота и праздник желудка. Чей-то труп, наверняка, доберется до моря и порадует акул и крабов.

Убедившись, что уничтожены все сампаны, я передаю командование эскадрильей ведущему второй пары с приказом возвращаться на аэродром базирования и в одиночку лечу вниз по течению реки. Недалеко от берега моря Селик решает пожить еще, поворачивает почти в обратную сторону, круто петляет. Пройдя в сотне метров от нижней части своего русла, опять поворачивает на восток и наконец-то добирается до моря Бисмарка, образовав широкий эстуарий. Сухогруза на Селике не оказалось. Видимо, разгрузившись, ушел ночью или рано утром. Я пролетел над морем на северо-запад почти до Вевака, не обнаружил его, повернул на обратный курс.

Везти бомбы назад глупо, потому что не зачтут боевой вылет. По пути у меня городок Ангорам, расположенный на берегу реки Селик. Наверное, именно туда везли груз сампаны. В нем есть и аэродром, на котором стоят два двухмоторных транспортных «Ки-57». Американцы сюда редко заглядывают, поэтому японцы расслабились. Это не относилось к зенитчикам, которые сразу застрочили по мне из четырех спаренных двадцатипятимиллиметровок.

Над аэродромом переворачиваюсь, круто пикирую, наводясь по пулеметным трассерам на самолеты, стоявшие рядом, и роняю на них четыре бомбы с внешних подвесок. Опять набираю высоту, делаю второй заход и рассчитываюсь с зенитчиками за неласковый прием. В третьем заходе отрабатываю из пулеметов по аэродрому, на котором горят обломки двух самолетов и два деревянных склада, и по позициям зенитчиков, по единственной уцелевшей пушке, упрямо строчившей по мне, заставляю ее замолчать, и заодно фиксирую на пленку нанесенный противнику ущерб. Теперь можно возвращаться на свой аэродром с приятным для женского уха названием Дободура.

На подлете к нему спрашиваю стрелка, у которого это двадцать пятый боевой вылет:

— Джонни, ты в парадном мундире?

— Нет, сэр, но все предупреждены, что вечером выставляю в баре, — весело отвечает он.

— Будешь демобилизоваться? — поинтересовался я.

— Ни в коем случае! На гражданке мне не светит такая легкая и высокооплачиваемая работа! — признается Джон Ренделл.

84

Доблестные зенитчики из Ангорама немного подпортили наш самолет, так что мы со стрелком отдыхаем. Джонни это тем более надо, потому что только на четвертый день вышел из запоя по случаю двадцати пяти боевых вылетов. Командир Третьей бомбардировочной группы подполковник Дэвис пообещал награду и повышение в звании до капрала (младший сержант). Зарплата у Джона Ренделла будет шестьдесят шесть долларов в месяц, а с накрутками за службу заграницей и боевые вылеты — сто десять с мелочью. Для парня из оклахомского захолустья это исполнение голубой мечты.

Одиннадцатого июня я собирался, как обычно в последнее время, подменить майора Уилкинса, слетать с эскадрильей на бомбежку Саламауа, но у подполковника Дэвиса были свои планы на меня.

— Часа полтора назад пилот истребителя «П-40», возвращаясь с разведывательного полета, обнаружил у мыса Нельсон японскую подводную лодку в полупогруженном состоянии, обстрелял, но она быстро ушла под воду. Наверное, высадила или забрала диверсантов. Мне позвонили из штаба, потребовал найти и уничтожить ее. Поручаю это дело тебе. Возьми глубинные бомбы, найди и уничтожь ее, — приказал он.

Не стал объяснять ему, что глубинные бомбы не отличаются точностью, что надо угадать не только направление на цель, но и глубину. Вся эскадрилья может отбомбиться и не попасть. Ладно, мое дело отработать по-быстрому и безопасно боевой вылет, а попаду по цели или нет — это не важно.

На склад боеприпасов сходил сам, поговорил с сержантом — пожилым тормозным типом с длинными усами, который, проходя мимо бомб, любил пошлепать их, как свою телку по заднице. Выглядел не очень глупым, хотя, по моему мнению, для службы в таком стрёмном месте требуется полное отсутствие серого вещества. Он очень удивился тому, что пилот пришел лично обсудить, какие именно бомбы взять в полет, поэтому в порядке исключения пустил меня в хранилище, вырытое в склоне холма, показал, что есть в наличии.

— Глубинные бомбы у нас четырех типов. Все они трехсотпятидесятифунтовые, но различаются весом взрывчатого вещества. МК-17 и МК-54 самые слабые, заряд всего двести двадцать пять фунтов, но быстрее погружаются. МК-53 и МК-41 на двадцать-двадцать два фунта мощнее, но медленнее, — поведал он, шлепая по представительницам каждого типа.

— Взрыватели на какую глубину можно выставить? — поинтересовался я.

— До шестисот футов, но подводные лодки обычно ходят на глубине двести-двести пятьдесят. На эти две и рекомендуется выставлять взрыватель по очереди, чтобы не ошибиться, — ответил сержант.

— Давай возьму по две бомбы каждого типа. На две пары, что быстрее погружаются, выставь триста пятьдесят и триста футов, возьму их на внешние подвески, а остальные на двести пятьдесят и двести, — приказал я.

До мыса Нельсона лететь минут пять. Само собой, подводной лодки там не было. Она могла отойти и залечь на дно на глубине пятьсот футов и более, и тогда, покрашенную в темный цвет, не разгляжу, или, на что я надеялся, продолжить движение в любом направлении, кроме западного, где была суша. Вспомнив, чему меня учили в мореходке, как будущего командира первой боевой части малого противолодочного корабля, я, пока цепляли бомбы, составил схему поиска «Спираль в секторе», исходя из скорости цели в девять узлов. Убрал коралловые рифы, которых здесь много. В итоге оставался не такой уж и большой участок, а для самолета и вовсе маленький.

Мы опустились до высоты три тысячи футов и начали поиск. Я смотрел направо, стрелок — налево. Я проинструктировал Джона Ренделла, на что надо обращать внимание. В солнечную погоду при слабом ветре и низкой волне, как сейчас, обнаружить подводную лодку на глубине до ста метров легко. Когда-то в будущем читал, что их видят на глубине триста метров даже со спутников. Главное — не перепутать с каким-нибудь природным подводным объектом типа рифа вытянутой формы. Это случилось с нами несколько раз. Я возвращался, делал круги, опускался ниже, пока не убеждался, что ошибся.

Подводную лодку обнаружил Джонни. Я сперва решил, что опять ошибся, но повернул к тому месту, что он указал. Подлодка выглядела совершенно не так, как я предполагал. Она казалась синеватого цвета и плосковатой. Подумал, не кит ли это? Нет, морское животное уже бы вынырнуло, чтобы вдохнуть воздух. Шла в сторону острова Новая Британия. Это косвенно подтверждало, что японская.

Дальше было дело техники, моей личной и самолета. Я поднял его на высоту пять тысяч футов, откуда и спикировал после переворота. Нарваться на взрывную волну не боялся, поэтому скинул все бомбы и вышел в горизонтальный полет на высоте около пятисот футов. Когда сделал вираж, увидел, что в месте сброса все еще бурлит вода, на поверхности появляются ненадолго предметы, которые могли быть только внутри подводной лодки. Промелькнуло даже человеческое тело или что-то похожее на него. Все это было запечатлено на кинопулемет в плавном пикировании, а плавающие бочонок и спасательный жилет — дважды и с малой высоты, чтобы были хорошо видны. Надо было бы подождать, когда вода очиститься, и убедиться, что подводная лодка уничтожена, но я не захотел. У нас есть кинодоказательства, что она повреждена, разгерметизирована. Этого хватит для отчета и нам, и командиру Третьей бомбардировочной группы. Лечь на грунт и отремонтироваться она не сможет, потому что глубины в этом районе в несколько тысяч метров, а есть местечко, где аж девять километров. Опускаться на дно будет долго, нудно и навсегда.

85

Двадцать третьего июня во время налета на Лаэ японский истребитель «Зеро» таранил лоб в лоб «Хэвок» командира Восемьдесят девятой эскадрильи майора Филлипса. Оба члена экипажа погибли. В тот же день приказом командира Третьей бомбардировочной группы подполковника Дэвиса новым командиром назначен первый лейтенант Шон Вудворд, то есть я. Теперь у меня временное звание майор. Мне тут же одолжили желтые листки из семи лепестков на погоны и при обращении стали называть полковником. С этого дня буду получать оклад в двести пятьдесят баксов в месяц, а с накрутками выйдет четыреста двадцать пять. Три-четыре такие зарплаты — и можно сваливать. У меня уже тридцать один боевой вылет. Даже если норму повысят до тридцати, как я читал в романе «Ловушка 22», все равно смогу демобилизоваться. Точнее, сделаю это сразу же, потому что дальше будут повышение до сорока и шестидесяти, можно не угнаться.

В Восемьдесят девятой эскадрилье осталось в строю всего семь самолетов и два в ремонте, и только у одного из пилотов более десяти (одиннадцать) боевых вылетов. Ко мне отнеслись спокойно. Я не совсем варяг, оттягиваемся в одном баре, частенько вместе сидели на инструктажах и летали на задания. К тому же, у меня репутация опытного и фартового летчика, под руководством которого потери минимальные и есть шанс нарисовать японский флаг ниже кабины. У американских летчиков, как и у русских, сбитые вражеские самолеты котируются выше урона, нанесенного во время бомбежки. При их работе по площадям не такое уж и ошибочное мнение.

На следующий день был сильный ветер. Полетели вместе через день. Четыре пары, загруженные кассетами зажигательных и осколочных бомб. Скинули их на джунгли в районе Сепу, неподалеку от Маданга. Зениток там не было, так что плюс один боевой вылет без проблем. Все решили, что начало хорошее, слетаемся.

Двадцать шестого июня отправились бомбить фугасно-бронебойными пятисотфунтовыми бомбами М58 склады в террасах возле Лаэ. Задание, так сказать, расстрельное. Противовоздушная оборона в городе мощная. Почти каждый налет заканчивается потерей одного-двух бортов.

После взлета поднялись на высоту двенадцать тысяч футов и направились якобы бомбить Маданг. Лаэ обогнули по дуге западнее, как делали раньше. Удалившись от города, начали снижение до трехсот футов, после чего развернулись и полетели к восточным окраинам города, где находились склады. Фугасно-бронебойные бомбы с взрывателем с замедлением рекомендуется скидывать с большой высоты, чтобы хорошенько углубились перед тем, как взорвутся. Как по мне, хватит и ста метров, чтобы разогнались и углубились. По крайней мере, упадут носом вниз.

К складам мы выскочили неожиданно. Зенитчики не ожидали нападения с севера, проморгали нас на подлете. Стрелять начали, когда мы уже были над целью. По моей команде все сбросили по восемь бомб и полетели, прижавшись к воде, на юг. Вдогонку нам строчили зенитки разного калибра, не нанося особого урона. Удалившись километров на десять, начали подниматься до двенадцати тысяч футов. Мои подчиненные доложили, что попадания есть, а проблем пока нет. «Тутси-3» тоже перепало, есть дырка в левом крыле, но держится молодцом.

Через сорок пять минут садимся в полном составе на аэродром Дободура, даже отставших нет. Механики чешут репы. Командир Третьей бомбардировочной группы потирает руки.

— Без потерь — это хорошо! — радуется он. — Подождем фотографии самолета-разведчика, посмотрим, как отбомбились.

Вечером он перехватит меня на пути в бар и сообщит, что урона мы нанесли больше, чем шестерка «Летающих крепостей» ночью. Я бы удивился, если бы было иначе. Все пространство возле террас было в огромных воронках от бомб, которые накидали «Б-17», только на них самих редко увидишь. Все-таки ночная бомбардировка хороша по большой площадной цели — мирному городу, как сейчас пиндосы ровняют в Германии.

Догадавшись, к чему клонит подполковник Дэвис, сообщил;

— После этого вылета у меня пять самолетов встали на ремонт, включая мой. Оставшиеся три борта посылать без меня слишком расточительно.

— Пожалуй, ты прав, — соглашается он, хотя, как догадываюсь, очень хотелось выслужиться перед командованием, утереть нос тяжелым бомбардировщикам. — Доложу, что все самолеты в ремонте. Как вернутся в строй, слетают еще.

86

Союзные войска медленно и уверенно зачищают Новую Гвинею и Соломоновы острова от японцев. Там, где сопротивление слабое, продавливают, там, где сильное — обходят, перерезая пути снабжения, заставляя окруженных переходить на подножный корм и томиться в ожидании нападения, время от времени нанося по ним бомбовые удары. Я помню, что некоторые гарнизоны в этих краях сдадутся только после того, как к ним привезут японских генералов, которые заверят, что Япония капитулировала, Вторая мировая война закончилась. После чего те, кто считал себя самураем, сделают харакири.

Третья бомбардировочная группа помогает пехоте в наступлении и разрушает аэропорты, морские порты, мосты. Если позволяет погода и задания не сложные, совершаем по два боевых вылета в день. Мне, как командиру эскадрильи, летать каждый день не обязательно. На легкие задания отправляются без меня. Подстригать деревья в джунглях мне неинтересно. Пусть парни набирают боевые вылеты, не шибко рискуя.

На аэродром Добродура перебрались Девятнадцатая и Двадцать вторая бомбардировочные группы на самолетах «Б-26» по прозвищу «Мародер». Не знаю, что и как они собираются мародёрить. Самолет тяжелее «Хэвока» во всех смыслах слова, включая управление и маневренность, а бомбовая нагрузка такая же. Единственный плюс (или все-таки минус⁈) — экипаж семь человек: два пилота, штурман-бомбардир, штурман-радист и три стрелка. Отбиваться на нем легче. Правда, у японцев почти не осталось в наших краях истребителей.

Семнадцатого июля австралийская армия начинает наступление на Саламауа. Восемьдесят девятой эскадрилье приказано помочь пехоте — разнести в городе все, что можно. Там теперь довольно приличная противовоздушная оборона, включая тяжелые зенитки, поэтому командовать буду я.

Решил зайти с неожиданной для противника стороны — северо-востока, от города Лаэ. Может, подумают, что летят свои. Для этого обогнули Саламауа на большой высоте, якобы направляясь бомбить другую цель, после чего начали опускаться до трехсот футов.

— Сэр, внизу справа спасательный плот с людьми, — доложил мой стрелок.

Это был большой самолетный плот, на котором поместилось около десяти человек. Сосчитать трудно, потому что некоторые встали и отчаянно замахали руками, чуть не перевернув свое плавсредство. Судя по форме, австралийцы. Я нарезал круг над ними, покачал крыльями: увидели, доложим, пришлем помощь.

Сперва надо было выполнить задание. Перед Саламауа перестроились в левый пеленг и опустились еще ниже, до ста футов. Пилоты в моей эскадрилье не то, чтобы очень опытные, но и не салаги, должны уметь летать на бреющем. Мы проносимся над морским портом, пакгаузами, казармами, аэродромом, роняя бомбы парами, чтобы окучить как можно большую территорию. Зенитки начали стрелять, когда мы уже были над городом, и первые бомбы с взрывателем с замедлением упали, еще не взорвавшись. Большая часть попаданий у нас будет сзади, в хвостовую часть, что менее опасно, хотя бывают удивительные варианты. Проскочив город и отбомбившись с первого захода, подворачиваем левее и, набирая высоту, летим к аэродрому Дободура, до которого всего сотня миль.

По прилету я докладываю штурману Третьей бомбардировочной группы о людях на спасательном плоту, показываю на карте примерное место, где их обнаружил. Майор Нортон связывается с Порт-Морсби, где базируется эскадрилья гидросамолетов «Пбу-5а (патрульный бомбардировщик, у — символ корпорации Консолидейтед, которая их производит, и номер серии)» по прозвищу «Каталина» в честь известного курорта. Что ж, службу на этих самолетах можно назвать курортной. Экипаж из восьми человек: два пилота, штурман, бомбардир, бортмеханик, три стрелка. Скорость до трехсот километров в час. Им спешить некуда. На вооружении всего четыре пулемета, причем только два крупнокалиберные — чаек распугивать. Могут нести четыре глубинные бомбы или две торпеды. Основная задача — патрулирование прилегающих морских районов, включая спасение экипажей сбитых самолетов или потопленных кораблей.

Вечером они сообщат нам, что плот обнаружили. Спасенные благодарят нас от чистого сердца. Это был экипаж «Летающей крепости», сбитой два дня назад над Лаэ. Они приводнились на мангровые заросли на вражеской территории, смогли накачать плот и отправиться в плавание. Судоводительские навыки не соответствовали летным, из-за чего оказывались все ближе к городу, который бомбили во время налета. Представляю, как бы обрадовались японцы, поймав их.

87

В воскресенье первого августа на базу Дободура прилетел заместитель командующего Пятой воздушной армией генерал-майор Эннис Уайтхед — сорокавосьмилетний бугай, уроженец штата Канзас. Что по виду, что по замашкам — вылитый уличный коп, крышующий неблагодарных проституток. Уж насколько тупые морды у советских офицеров, но американские дают им фору. Погоняло у генерала Эннис-Менис (menace — угроза). Как по мне, правильнее было бы Эннис-Пенис.

Личному составу всех подразделений, расположенных на аэродроме, приказали построиться в парадной форме. Генерал со свитой расположился в тени недавно достроенного, двухэтажного здания штаба, а остальные парились на солнцепеке. Эннис-Менис толкнул хвалебную речь в адрес доблестной Пятой воздушной армии, после чего началась раздача наград. Майору Уилкинсу и мне вручили «Крест за выдающиеся летные заслуги». Это бронзовый крест, поверх которого четырехлопастной пропеллер, и пятью лучами, выходящими из четырех углов и образующими квадрат. Ленточка синяя с двумя белыми вертикальными полосками у краев и красной посередине. На реверсе ничего нет, можешь сам выгравировать имя и звание. Аналогичная награда есть во всех родах войск армии США. Она второго уровня, как «Серебряная звезда», выше только «Медаль Почета». Разница между ними в том, что последние две федеральные, вручаются представителям всех родов войск. Мне в придачу присвоили постоянное звание капитан. На втором заходе, когда выдавали «Воздушные медали», получил сразу две: за три сбитых самолета и потопленную подводную лодку. Поскольку у меня таких медалей теперь пять, на ленте вместо бронзовых дубовых листиков будет один серебряный. Капрал Джон Ренделл, как соучастник уничтожения подлодки, получил один дубовый на ленточку и был повышен до капрала. Как догадываюсь, отныне его палкой не выгонишь из армии до пенсии.

Мероприятие продолжалось долго. К концу его я был мокрый от пота. Не предполагал, что на аэродроме Дободура столько летчиков, заслуживших награды.

После чего генерал Уайтхед собрал в инструкторской всех старших командиров, включая меня. Он решил поделиться своими соображениями, как правильно бомбить противника. Предлагал налетать днем несколькими эскадрильями и с большой высоты ровнять все с землей. К тому времени я уже знал, что боевого опыта у Энниса-Мениса нет, что он почти все время ошивался в штабах, занимался материально-техническим снабжением и прочими такими же опасными делами. В Пятой воздушной армии он занимался тем же. «Крест за выдающиеся летные заслуги» получил семнадцать лет назад за показательные полеты, причем был вторым пилотом. Во время посадки в Буэнос-Айресе они столкнулись с другим самолетом, и выжил все один человек. Угадайте, кто?

Мне его нудение надоело, поэтому ответил на его вопрос «Что скажите, парни?»:

— Генерал, японским зенитчикам даже целиться не надо будет. Пуляй в небо — в кого-нибудь да попадешь. Нашей армии хватит на десяток таких налетов. Потом вам будет некем и нечем командовать.

— Ты только что получил постоянное звание капитан, не так ли? — произнес он. — Поэтому ты уверен, что знаешь больше меня?

— Я получил звание за боевые вылеты. На сегодняшний день у меня их сорок два, — проинформировал его.

На этом разглагольствование старого болвана и закончились к радости всех присутствующих.

— Хорошо ты срезал этого РЕМФа (Rear Echelon Mother Figure — тыловой ублюдок)! — похвалил майор Уилкинс, который стал относиться ко мне теплее после того, как меня назначили командовать Восемьдесят девятой эскадрильей.

Зато подполковнику Дэвису мое выступление очень не понравилось:

— Мой однокурсник, служивший под командованием Энниса-Мениса, предупредил, что те, кто перечил генералу, оказывались в самых скверных местах службы. Так что в общении с ним лучше почаще повторять «Да, сэр!».

— Я не кадровый военный, мне это ни к чему. Закончится война, сразу уволюсь. А пока любое другое место можно считать поощрением в сравнении с боевыми вылетами, — легкомысленно отмахнулся я.

88

Вскоре я забыл о генерале Эннисе-Пенисе, сосредоточился на управлении эскадрильей. В нее пришло пополнение из двенадцати выпускников военных летных школ на новеньких самолетах. Я слетал с ними дважды на бомбежку с большой высоты вражеской пехоты в джунглях, потренировал летать на бреющем. В третий раз отбомбились с малой высоты по городу Финшхафен, после чего сразу четыре самолета, включая мой, встали на ремонт.

Двадцать первого августа полетели всей эскадрильей вместе с «Митчеллами» из Тридцать восьмой бомбардировочной группы бомбить с малой высоты аэродром около деревни Дагуа западнее Вевака. Ведущими были мы, а соседи перенимали опыт. Нас прикрывали шестнадцать тяжелых истребителей «Молния» или, с моего легкого языка, «Две балки, одна зарплата». Дагуа — очень большой аэродром с взлетной полосой шесть тысяч семьсот футов (более двух километров), способный принимать тяжелые бомбардировщики. В северной части тридцать три ангара для самолетов разных типов, в центре — четырнадцать, в южной — тридцать два. Само собой, многие пустовали, но могли быть использованы. Защищали аэродром четыре зенитные батареи: две калибром двадцать пять миллиметров и по одной ста и ста двадцати семи.

Мы зашли с севера двумя волнами на высоте около двухсот футов. Первой строем пеленг, чтобы обработать аэродром на всю ширину, отбомбилась моя эскадрилья из двенадцати самолетов и сразу за нами — «Митчеллы». Использовали пятисотфунтовые бомбы, фугасные и фугасно-осколочные с замедлением взрывателя на двадцать две секунды. Зенитки лупили по нам почти в упор, благодаря чему попадали редко. Слишком быстро мы уходили из зоны обстрела. Серьезные повреждения получил только один «Митчелл», полетел на малой высоте к ближайшему американскому аэродрому.

Мы направились на базу с набором высоты. «Митчеллы» сразу отделились, полетели ниже, прикрывая своего «подранка». Южнее Дагуа на высоте около пятнадцати тысяч футов вертели карусель наши и вражеские истребители. Американцы называют такие бои собачьей свалкой. На стороне врага сражались около тридцати «Ки-61» «Хиен (Ласточка)», усовершенствованные копии «Мессершмитт-109».

— Поможем истребителям, — предложил я своим подчиненным. — Разбиваемся на пары, и каждый атакует свою цель.

Я знал, что гоняться за истребителями бестолку, у «Хэвока» скорость намного ниже. Подловил пару «Хиенов», когда после разворота выскочили прямо на нас.

— Сэм, бери второго! — приказал я своему ведомому Самуэлю Паркеру.

Японцы ждали нападения сверху, поэтому с запозданием среагировали на атаку снизу. Пулеметные очереди уже разматывали слева носовую часть «Ки-61», когда летчик попробовал уклониться. Я не отставал, пока у него не отвалилась большой кусок крыла слева, и самолет не ушел в штопор. Проводил почти до земли, зафиксировав победу на кинопленку. Чудь дальше упал, загоревшись, его ведомый, сбитый вторым лейтенантом Самуэлем Паркером.

Мы хотели вернуться в собачью свалку, но японские истребители покинули ее, потому что заканчивалось топливо. Счет был одиннадцать три в пользу американцев, которых в начале боя было раза в два с половиной меньше. Еще одна «Молния» дотянет до аэродрома, но выкатится за полосу и сгорит.

Две победы на счету бомбардировщиков, о чем я и доложил подполковнику Дэвису, который смотрел на меня виновато, как кот, случайно нассавший не в те тапки. Когда шел на доклад, обратил внимание, что штабные офицеры поглядывают на меня как-то не так. Появилась мысль, что меня разоблачили, узнали, что я не Шон Вудворд.

Подполковник Дэвис успокоил:

— Тебе прислали замену. Командиром Восемьдесят девятой эскадрильи назначен майор Альварез. Ты возвращаешься в Восьмую, — и добавил в оправдание: — Это была не моя идея.

— Давай угадаю с первого раза, чья⁈ — шутливо предложил я.

— Хорошо, что ты сам всё понимаешь, — облегченно произнес он. — Как только освободится место командира эскадрильи, ты первый в очереди.

— Это ни к чему, — сказал я. — Завтра принесу рапорт о демобилизации. У меня сорок семь боевых вылетов — почти в два раза больше, чем надо для этого.

— Ты бы успокоился, не спешил, — предложил командир Третьей бомбардировочной группы. — У меня и так не хватает опытных летчиков, а тут еще ты уйдешь. С кем я буду воевать⁈

— Полковник, мы оба понимает, что теперь мне не дадут нормально служить в Пятой воздушной армии. Как бы мне не припаяли какое-нибудь военное преступление и не отправили на родину в кандалах, — прикинулся я перестраховщиком.

На самом деле я отнесся к этой замене, как к знаку судьбы. Пора заканчивать военные игры. Денег нарубил на первое время. Поищем место поспокойнее и/или с большим доходом. Раньше меня сдерживали сослуживцы. Мне не то, чтобы стыдно было покинуть их, но неприятно, появился бы горький осадок. Теперь у меня был прекрасный повод послать не их, а командование, которое так несправедливо поступило с классным летчиком и смелым парнем.

89

Утром я отдал командиру Третьей бомбардировочной группы рапорт с требованием демобилизовать меня. Подполковник нехотя подписал его и отправил по инстанции.

— Жди ответ, — сказал он. — Говорят, это занимает несколько дней. Сам на войне раньше не сталкивался, не знаю точно.

Я зашел к механику Чарльзу Паку и попросил ремонтировать «Тутси-3» как можно дольше, до тех пор, пока не придет приказ о моем увольнении со службы.

— Мы с тобой славно повоевали. Благодаря тебе, я сделал сорок семь вылетов. Не хотелось бы погибнуть в сорок восьмом за день-два до увольнения, — сказал ему.

— Сэр, самолет будет в ремонте, пока не выставишь отходную в баре! — заверил он и обещание выполнил.

Положительный ответ пришел через неделю. Меня отправили, как здесь говорят, с Big ticket (Большой билет) — в почетную отставку с сохранением звания, наград и положительной характеристикой. Может, кое-кто и хотел бы тормознуть меня на службе и отправить в какую-нибудь дыру, но закон есть закон. Я подам в суд и все-таки демобилизуюсь, а те, кто мешал этому, получат по голове, причем очень больно. У американцев тяга к сутяжничеству воспитывается с детства. По любому поводу идут в суд. Для руководителя проигрыш там — черная метка лузера.

Тридцатого августа я вылетел на транспортном «Дугласе» в Сидней. Там прокантовался четверо суток на военной базе в двухместном номере с первым лейтенантом-интендантом, ожидая попутный пассажирский самолет. Летели точно на таком же, как и сюда. Свободным было всего одно место. Кто-то опоздал. В Гонолулу передневали и отправились дальше.

Вечером пятого сентября я ступил на бетонное покрытие военного аэродрома возле Сан-Антонио, штат Техас. Поскольку Пятая воздушная армия считалась сейчас приписанной в США к этой военной базе, тут меня и должны были рассчитать и уволить. Я все еще нахожусь на военной службе, поэтому мне предоставили место в офицерском общежитии в комнате для офицеров в чине капитан. Еще одного в таком же чине не нашлось, поэтому жил один. Непривычное чувство. В последние месяцы рядом со мной по ночам храпело не менее двух десятков человек. Такое впечатление, что избавился от тяжелой ноши, но без нее качает при ходьбе.

Утром в понедельник я сдал в финансовый отдел приказ по Пятой воздушной армии о демобилизации, бумаги из бухгалтерии Третьей бомбардировочной группы, путевые документы. Пожилой сутулый подслеповатый сержант, похожий на крота, проверил их, замечаний не высказал.

— Приходи завтра утром. Ты еще будешь числиться на службе до полуночи, — сказал он.

— Могу съездить в город? Пропуск нужен? — спросил я.

— Офицерам выход свободный. Покажешь на контрольно-пропускном пункте удостоверение личности. Его запишут и пропустят на базу, когда вернешься, — объяснил сержант.

На мне, несмотря на плюс двадцать семь по Цельсию, парадный мундир с наградами, поэтому все солдаты и офицеры козыряют первыми. Для них я герой. Оказалось, что и для штатских тоже. Едва вышел за проходную, как возле меня остановился темно-синий «форд».

Сидевший за рулем улыбчивый толстячок лет сорока пяти в соломенной ковбойской шляпе стетсон, открыл правую дверцу и пригласил:

— Садись, офицер, подвезу!

— Спасибо! — поблагодарил я, сняв фуражку и сев на правое переднее сиденье.

— Куда тебя? До ближайшего бара или борделя? — весело поинтересовался он.

— Нет. Мне нужен лицензионный отдел. Надо права получить. Мои бомба уничтожила. Хорошо, что в тот момент они были не в моем кармане, — объяснил я ситуацию.

— Зачем они тебе нужны⁈ — удивился он.

— Послезавтра демобилизуюсь, — ответил я.

— Демобилизуешься⁈ — еще больше удивился толстячок.

— Да, — подтвердил я. — Совершил сорок семь боевых вылетов — почти в два раза больше, чем надо — и уступил место молодым парням. Пусть себя покажут!

— А-а, так ты даже круче, чем эти, «Мемфисская красавица»⁈ У них-то всегодвадцать пять было! Я купил их облигацию, когда в Даллас прилетали! — догнал он. — Слушай, у меня сосед по дому работает в офисе, где выдают права. Сейчас мы все решим!

Странно, я думал, что он с фермы. Обычно в стетсонах ходит деревенщина и приезжие из других штатов.

Он привез меня к Бюро автомобилей Департамента налогов и финансов, где объяснил сидевшему за столом за деревянным барьером, своему соседу, такому же толстячку, но без шляпы, может, потому, что на службе не положено носить, какое счастье им обоим сегодня привалило — помочь ветерану боевых действия в юго-западной части Тихоокеанского театра. Тут они загомонили вдвоем, потом подтянулись еще два сотрудника и даже их босс, такой худой, будто все лучшее отдает подчиненным. Все это напомнило мне Италию, хотя ни один из сотрудников Бюро даже брюнетом не был. Я ответил десятка на три вопросов, рассказал, за что получил каждую награду, поделился прогнозом о продолжительности войны, угадав на все сто процентов, о чем они пока не подозревают. За это время сосед, взяв мое военное удостоверение, заполнил бланк, напечатав домашним адресом свой, а начальник, не читая, шлепнул в верхнем правом углу синий штамп с номером удостоверения. Назывался документ «Операторская лицензия». В ней имя, адрес, дата рождения, цвет кожи, пол, вес и рост (с моих слов), цвет волос и глаз. Ниже моя подпись. Фотография не нужна. Штат Техас уже нравится мне.

Затем толстячок отвез меня в автосалон к своему приятелю, у которого уже две машины купил, парень надежный. Этот был среднего роста и комплекции, но такой же любопытный и говорливый. Я повторил ему то, что рассказал в Бюро. Толстячок при этом ахал и охал так, будто слышит в первый раз. За разговором подобрали мне машину.

— В каких есть кондиционер? — спросил я.

Мои собеседники в один голос ответили:

— «Паккард-180»!

Оказывается, кондиционер пока не является базовой опцией. У других производителей только за дополнительную плату. «Паккард» стал пионером — и в моем случае не прогадал.

Автомобиль был черного цвета, четырехдверный седан с восьмицилиндровым двигателем объемом пять и восемь десятых литра и мощностью сто восемьдесят лошадиных сил. Бензина будет жрать много, но, как я заметил по пути, здесь он стоит сорок центов за галлон (примерно три и восемь десятых литра), то есть около одиннадцати центов за литр. Фары на крыльях, за которыми в запираемых круглых емкостях, сверху на которых установлены зеркала заднего вида, по запасному колесу с каждой стороны. Электрические стеклоподъемники. Радиоприемник и электрические часы. Кожаные сиденья. Трехступенчатая коробка передач с системой сцепления с вакуумным приводом. Благодаря последней, которую называют «гитарой», педалей две — газ и тормоз, а скорости переключались на рулевой колонке средним пальцем правой руки, не снимая ее с руля. Был и обычный рычаг на всякий случай, но сейчас лежал в багажнике, в котором значительное место занимал кондиционер. Это позволяло на сплошном переднем сиденье перевозить двух пассажиров — еще один плюс, хотя мне он ни к чему.

— Это у меня последняя машина прошлого года выпуска. Свеже́й не найдешь во всем штате. С тех пор выпускают только для армии. Я продавал за тысячу сто девяносто девять долларов, но тебе скину пятьдесят, — закончил владелец автосалона.

Тут я вздохнул облегченно, потому что предполагал не меньше двух тысяч, что сильно подкосило бы мой бюджет, пришлось бы искать что-то подешевле. Мы ударили по рукам, после чего договорились, что завтра утром я получу расчетный чек, вместе смотаемся в банк, обналичим его и закончим сделку.

— Номерные знаки за счет салона! — радостно объявил продавец.

90

У меня не было четкого плана, чем буду заниматься на гражданке. Сперва надо было вырваться из лап Военно-воздушных сил США, а потом будем посмотреть. Вот и настал момент для смотрин. На службе мне сказали, что имею право получить высшее образование за счет государства. Ребята были из страны Техас, поэтому сообщили, что у них десять процентов лучших выпускников школ могут учиться бесплатно, причем шесть процентов в Техасском университете в Остине. Они туда будут поступать, если выживут на войне. Я подумал, почему бы и мне не получить высшее образование? Стану опять профессором и буду заниматься научными исследованиями за чужой счет. В этом году не получится, потому что, как я думал, опоздал к началу учебного, но решил заехать в Остин, узнать детали, а потом заняться поиском работы и жилья. Все-таки это столица штата. Многих мужчин забрали на войну, так что проблем с трудоустройством не должно быть.

Утром я получил чек и пожелания хорошо устроиться в мирной жизни. Мне разрешили позвонить в автомобильный салон, сказать, что жду у проходной. После чего с купленным вчера чемоданом, заполненным моим нехитрым барахлом, и сагайдаком вышел к контрольно-пропускному пункту. Там поболтал минут десять с нарядом, рассказал несколько летных баек, дожидаясь, когда меня заберут.

Офис «Национального городского банка Нью-Йорка» находился почти в центре Сан-Антонио, но выглядел скромно, всего два окошка для обслуживания клиентов. Никакой охраны. В штате Техас свободное владение и ношение оружия. Стрелять можно, если считаешь, что у преступника есть намерение нанести ущерб тебе или твоему имуществу, что пытается без разрешения проникнуть в жилище или автомобиль. Поэтому в штате живут исключительно вежливые, дружелюбные и честные люди. Девушка лет двадцати, постреливая голубыми влажными глазками с черными ресницами, «пробила» мой счет, сообщила, что на нем почти три тысячи семьсот долларов, обналичила чек еще на сто двадцать три, после чего перечислила владельцу автосалона тысячу сто сорок девять долларов и выдала мне пятьдесят один мелкими купюрами.

— Больше вы не сможете участвовать в нашей программе высоких процентов для военнослужащих, — с горечью сообщила она.

— Жаль! — шутливо произнес я. — Как устроюсь на новом месте, вложу деньги в акции и буду иметь больше.

Мы вернулись в автомобильный салон, я переложил свои вещи в багажник «паккарда» и отправился менять судьбу на северо-восток, в город Остин. Автомобиль оказался резвым, набирал скорость быстро, разгоняясь до ста сорока километров в час, и при этом держал дорогу хорошо и тормозил резко. Я выключил кондиционер, опустил стекло в левой передней дверце и покатил с ветерком.

Дорога была отменная. Температура здесь не опускается ниже нуля, поэтому нет ни трещин, ни вмятин. По обе стороны к горизонту уходила савана. Где-нигде попадались стада быков и коров, огражденные колючей двужильной проволокой в пять нитей. Раньше здесь паслись бизоны и жили индейцы-апачи. Теперь ни тех, ни других, зато есть нефть. Качалки, похожие на железных журавлей, видел чаще, чем стада скота. Ближе к Остину увидел сосновый бор и дубовую рощу. Оба островка деревьев казались недоразумением в этих краях.

Чуть больше, чем через час, я остановился не бензозаправке на окраине столицы штата. Насос был электрический. В мою предыдущую эпоху бензин качали вручную. Меня обслужил парнишка лет пятнадцати, которого больше интересовали мои награды, из-за чего малость не перелил бензин, наполняя бак доверху.

Я заплатил ему, оставив шесть центов сдачи на чай, и спросил:

— Как проехать к университету?

— По этой дороге и перед стадионом налево. Не пропустишь его, приметный. Левее будет башня университетской библиотеки, скоро увидишь ее, — ответил парнишка.

И башня, и стадион, действительно были приметные. Первая метров сто высотой, а второй тысяч на пятьдесят зрителей. Я повернул перед ним, проехал мимо кампуса к главному корпусу, частью которого являлась она. Оставил машину на парковке, где находилось десятка два менее достойных внимания, чем мой «паккард». Перед зеркалом заднего вида, пригнувшись, надел и поправил фуражку, чтобы козырек был строго по центру. Возле входа в главный корпус — трехэтажное здание с аркадой на первом и красно-коричневой черепичной крышей, из которой вырастала башня библиотеки, напоминающая Александрийский маяк — стояла группа студентов, в основном девушки. Они заметили меня и тут же перестали щебетать. Первое впечатление — самое яркое. Предполагаю, что для многих из них именно так и выглядит принц на белом коне — молодой и при этом многократно награжденный капитан-фронтовик на черном седане.

— Доброе утро, красавицы! — поприветствовал я, проходя мимо.

Девушки ответили хором, показав в улыбке ослепительно белые зубы. У меня еще в первую эпоху появилось подозрение, что янки улыбаются все время именно для того, чтобы похвастаться, как много денег потратили на стоматологов.

В фойе, казавшемся темным после яркого солнечного света, я чуть не сбил с ног женщину лет под тридцать, серую мышку в очках с тонкой золотой оправой. Извинился перед ней, объяснив причину своей невнимательности.

— Ты не первый, с кем такое здесь случилось, — милостиво произнесла она.

— Не подскажешь, у кого мне узнать, как поступить в университет? — спросил я, раз уж нас столкнула судьба.

— Тебе надо к президенту Гомеру Рейни! — радостно произнесла она. — Иди за мной!

По пути на второй этаж я догадался, что так в американских университетах называют ректора. Гомеру Рейни под пятьдесят. Невысок, лысина спереди с остатками волос, зачесанных так, чтобы накрыть ее, круглолиц, родинка между русыми бровями, хотя ни разу не индус. С виду типичный администратор от науки. Он тоже радостно заулыбался, увидев меня.

— Мне сказали, что ты хочешь поступить в университет после службы, — начал он, поздоровавшись и довольно крепко, не по комплекции и виду деятельности, поджав мне руку.

— Я уже отслужил, демобилизовался сегодня утром, сделав сорок семь боевых вылетов, почти в два раза больше, чем надо для этого. Подумал, что после войны будет слишком много желающих, а сейчас будет легче поступить. Хотел успеть к началу учебного года, но из-за бюрократических проволочек опоздал. Видимо, придется в следующем году, — рассказал я,

— Ничего страшного. Учебный год начался сегодня. Да и в наш университет можно поступать в течение всего года. Так что ты уже зачислен, — сообщил он. — На какого хочешь учиться?

— На химика, — ответил я.

— Тем более рады тебе! — воскликнул он. — У нас недобор на этот факультет. Девушки его не любят, а юноши рвутся на войну. Будешь зачислен в колледж естественных наук.

— А если мне захочется перевестись на другую специальность, такое возможно? — поинтересовался я на всякий случай.

— В первые два года с досдачей предметов, — ответил президент Техасского университета. — Проблема в другом: в кампусе нет свободных мест. Если бы приехал раньше, получил бы, а теперь не можем никого выгнать, придется подождать, пока достроят новое здание.

— Это, как раз, не проблема, сниму жилье. Деньги пока есть, и я устал от соседей по комнате в казарме, не говоря уже о сорокаместной палатке в джунглях острова Новая Гвинея. Хочется побыть одному, — признался я.

— Как я тебя понимаю! — выдал он, чуть ли не всхлипнув.

Интересно, где и как он умудрился найти в Остине место более стрёмное, чем аэродром Дободура⁈

91

Я живу минутах в двадцати ходьбы от Техасского университета на Западной двадцать четвертой улице на третьем этаже пятиэтажки в студии с балкончиком. В небольшой комнате двуспальная железная кровать с кольчужной сеткой, перьевым матрацем и двумя подушками, шкаф, что-то типа комода, стол, два стула, кухонный столик с электрической плитой с двумя конфорками, маленький холодильник без морозильника, который запускался с грохотом и первое время будил меня, умывальник, он же мойка, и, отгороженные фанерными стенками, унитаз и душ за прорезиненной шторой, без бортиков и со стоком в полу. Отверстие время от времени засоряется, и домываешься, стоя в грязной воде. Из посуды были две алюминиевые кастрюли, маленькая и средняя, чугунная сковородка, чайник, три фаянсовые тарелки и две чашки с щербинками, по две мельхиоровые столовые ложки, вилки и чайные ложечки, кухонный нож с деревянной рукояткой. Два комплекта старого постельного белья, одно шерстяное одеяло, два полотенца. Прачечная в подвале дома — семь стиральных машин с вертикальной загрузкой в ряд, пять центов за одну загрузку, крутят минут двадцать, и по бокам по вертикальному барабану для отжима — еще пара минут и один цент, но можешь сэкономить, выжать вручную, пропустив между двумя катками, установленными на машинке сверху. Стиральный порошок «Дрефт» в картонной пачке приносишь с собой. Если забудешь, исчезнет, потому что считается помощью малоимущим соседям.

Студия обходится мне в шесть с половиной долларов в неделю. Вода (примерно десять центов за кубометр) и электричество (три и четыре десятых цента за киловатт) отдельно. Предоплата за двадцать четыре недели. Дальше буду отстегивать за две недели вперед. Во дворе большая, бесплатная, заасфальтированная и наполовину пустая стоянка, которая видна из моего окна. Хозяин квартиры (не дома) заверил, что угонов не было, потому что лет семь назад какой-то жилец подстрелил какого-то пацана, который терся у его машины. Доброе слово и кольт понимают быстрее, чем только доброе слово.

Завтракаю и ужинаю дома купленными в магазине полуфабрикатами. Обедаю в университетских диннерс — столовых с бутербродами, кофе, чаем и газировками, причем цены выше, чем в забегаловках по соседству, но без налогов, так что получается то на то. Если есть время, иду во французский семейный ресторанчик. Меня обслуживает хозяин заведения месье Тома́. Мы с ним болтаем на французском языке, пока его жена готовит мой заказ. Для него моя мама была француженкой. У меня свой отдел в винном шкафчике, где хранятся две-три недопитые бутылки, оставленные на следующие визиты. Обычно за обедом я выпиваю бокал красного или белого французского вина, которое рекомендовал хозяин. Я (мама научила) знаю хорошие урожаи только до тысяча девятьсот двадцать пятого года.

Месье Тома видел меня в форме капитана американской армии, поэтому не требует показывать водительские права, когда подает вино. По документам мне еще нет двадцати одного года, поэтому продавать спиртное запрещено, оштрафуют обоих. В магазинах по соседству тоже видели меня в форме, лишних вопросов не задают. Во время службы всем на это было начхать, Правда, находились мы заграницей, где американский закон не действует.

В хорошую погоду хожу пешком в университет. В отличие от янки, я люблю прогуливаться. Здание моего колледжа, как здесь называют факультеты, а их десять, за главным корпусом, неподалеку от работающей, нефтяной качалки «Санта-Рита № 1». Она сделала университет богатым, позволила построить новые учебные и жилые корпуса. Лекционные аудитории по принципу амфитеатра, но ряды ровные. Преподаватели что-то бухтят внизу, не мешают спать на верхних. На лекции можно не ходить, преподаватели говорят об этом сами, но почти все запоминают, кто бывал часто, а кто нет. Для практических занятий небольшие классы, кабинеты, лаборатории.

Система обучения похожа на российскую до революции по принципу выбора предметов и отсутствию строгого расписания. Есть обязательные и есть на твое усмотрение, в том числе и по профессии. То есть ты в любом случае будешь инженером-химиком, но с уклоном или в переработку нефти и газа, что в Техасе очень востребовано, или в производство кислот, щелочей, пластмасс, лекарств… При устройстве на работу скорее возьмут того, у кого зачтены предметы по нужному им направлению. У меня пока нет четкого плана, где собираюсь работать и собираюсь ли вообще по этой профессии, поэтому учу всё. Семестр длится пятнадцать-шестнадцать недель. Каникулы начинаются перед Рождеством и заканчиваются во второй половине января. Даты плавающие, потому что семестр начинается в понедельник и заканчивается через сто с лишним дней в пятницу в конце декабря первый и конце мая или начале июня второй. Летом еще один семестр с более плотным расписанием, который равен предыдущим, для тех, кто хочет поскорее получить диплом. Обычно во время каникул учат обязательные, но непрофильные предметы типа история США или государственное устройство.

Выбираешь по предмету класс (тему, раздел), смотришь расписание, записываешься. Один предмет могут вести два или три преподавателя. Они читают лекции продолжительностью пятьдесят или, сдвоенные, восемьдесят минут. Вопросы задавать нельзя. Отвечать на вопросы профессора нужно. Желательно правильно, хотя любой ответ зафиксирует тебя в его памяти, что потом повлияет на оценку. Если что-то не понял, приходи на консультацию к профессору, который принимает раз в неделю в течение двух-трех часов, или обратись к ассистентам, которые проводят обсуждения лекций, практические и лабораторные занятия. В течение семестра две проверки знаний, в середине и конце. Ответы только в письменном виде, чтобы потом мог судиться с профессором из-за оценки. Бывают курсовые работы и домашние задания, иногда несколько за семестр. В итоге подсчитываются проценты. Допустим, посещаемость — пять процентов, обсуждение, или курсовая, или домашнее задание, или лабораторное занятие — до десяти-двадцати за каждое, промежуточный экзамен — до двадцати, финальный (три часа на ответы) — до тридцати, как профессор установит. Набрал от девяноста до ста процентов — получил оценку А, восемьдесят-девяносто — Б… менее семидесяти или шестидесяти, у каждого профессора свой нижний предел — давай, до свиданья! Оплачивай класс и начинай сначала или бери другой. За каждый сданный начисляются баллы, и окончание его дает возможность изучать следующий. Иногда есть вилка. Ты можешь пойти по любому из предложенных путей, но в итоге должен набрать по этому предмету определенное количество баллов и получить общую оценку до четверки максимум. Выпускников с общим балом по диплому от трех целых семидесяти пяти сотых приглашают на работу в ведущие компании. На информационном стенде постоянно появляются объявления с перечнем востребованных профессий, примерным заработком и почтовым адресом, на который надо выслать резюме с оценками. Иногда есть оговорка, ниже какого балла не соваться. Перед летними каникулами приглашают на стажировку. В конце обучения, кроме всех прочих, надо сдать государственный экзамен «Фундаментальная база инженерии», который проводится два раза в год и длится до восьми часов. Вопросы по всем предметам, относящимся к инженерным профессиям. Написал правильные ответы на семьдесят процентов их — получил лицензию инженера. На четырехлетнее обучение (диплом бакалавра) дается шесть лет. При наличии уважительной причины могут продлить на год. Не уложился — зря потратил деньги.

В университете мощные студенческие организации, которые хорошо отстаивают свои права и даже принимают участие в распределении средств, добиваясь выплаты пособий нуждающимся, строительства новых общежитий, ремонта старых… Кроме них, есть общины по национальным, религиозным и другим признакам. Негров и даже полукровок нет. Только для белых. Очень большая и влиятельная греческая диаспора. Вдруг выяснилось, что у меня была бабашка-гречанка, которая тайно крестила внука в православной церкви, хотя я протестант. Хорошее знание греческого языка было тому подтверждением. Примыкать к диаспоре я не стал, но относились ко мне, как к своему, помогали советом, особенно при выборе классов. У каждого профессора свои придури. К некоторым лучше не записываться, если…. У греков была картотека на всех преподавателей, начиная с ассистентов, с перечнем этих придурей и «если». Мне дали почитать. Напечатаны были на греческом языке, чужак не поймет. Со временем я пополню их базу данных своими наблюдениями.

92

Главный недостаток денег — исчезают быстро. Я накупил одежды и обуви, постельного белья и полотенец, посуды и прочих мелочей для дома. Приобрел даже радиоприемник «Филко» за двадцать восемь долларов восемьдесят центов, чтобы не быть в курсе личной жизни своих соседей, причем не только за стеной, но и выше, ниже, наискось… Акустика тут даже круче, чем в советских коммунальных квартирах. Это был пятиламповый агрегат со шкалой за стеклом на передней панели и ниже две рукоятки: выбор частоты и регулировка громкости. В моей квартире с самодельной внешней антенной, вынесенной на балкон, он ловил со звуком хорошего качества не только местную радиостанцию «Голос Остина», но и федеральные «ABC», «MBC», «CBS»… Кстати, радиоприемник довольно мощно бил током, если дотронешься до металлических креплений, не говоря уже о плате. Вернувшись с занятий, я включал его и получал звуковую завесу от соседей. Вещание было прямое, часто со сбоями. Передавали новости, музыку, интервью, проповеди, но основную часть составляли радиопьесы, в первую очередь «мыльные оперы», каждая серия которых заканчивалась клиффхенгером (уцепиться за край обрыва) — сложной ситуацией, выход из которой появится в следующей. Передачи перебивались рекламой. Местные станции иногда давали объявления о работе. Именно так я и вышел на компанию «Остин Эйркрафт».

Офис ее располагался на первом этаже в одном из зданий муниципального аэропорта имени Роберта Мюллера, находившегося милях в пяти северо-восточнее города, и состоял из трех комнат: проходной, в которой сидела секретарша («Называй меня Элен!») лет сорока, тратившая на косметику, как догадываюсь, почти всю зарплату и не только свою, и из которой вели две двери: справа в кабинет босса Марио Кастилло и слева в комнату пилотов. Им требовался еще один. Осуждать условия по телефону отказались, предложили приехать. Я прикатил в парадной форме. Мне разрешено носить ее во время торжеств, в дни национальных праздников. В остальное время могу схлопотать штраф до двухсот пятидесяти долларов или срок шесть месяцев. Я решил, что визит на собеседование — это торжество лицемерия.

— Марио, к тебе капитан ВВС, и у него больше наград, чем у тебя самолетов! — доложила секретарша Элен своему боссу по селектору.

— Пусть заходит! — послышался веселый голос из динамика.

Хозяину компании «Остин эйркрафт» за пятьдесят, но при этом густая волнистая черная шевелюра без единого седого волоска. Наверное, подкрашивает. Темно-карие глаза смеющиеся и при этом как бы между делом ухватывающие детали. Он протянул для пожатия большую руку, густо покрытую черными волосинами, и неожиданно вялую.

— Давно у нас не появлялись такие герои! — начал он. — Где воевал?

Я рассказа коротко, показал свои документы.

— Нам как раз такой ас и нужен! — сделал вывод Марио Кастилло и как бы между делом посмотрел мою летную книжку, сертификат об окончание Смирненской школы военных пилотов и произнес удивленно: — Ты учился на «Летающую крепость», а попал на другие⁈

Я рассказал историю об автомобильной катастрофе.

— Не повезло тебе! — сделал он вывод.

— Как сказать. Все остальные из моей группы погибли в Европе, — выдал я.

Так это или нет, не знаю, но и он тоже.

— Видимо, бог бережет тебя, упредив маленькой бедой большую, — сделал вывод босс, после чего перешел к делу: — Мне нужен второй пилот на грузовой «Боинг-247». Видел такой?

— Нет, — признался я.

— Это двухмоторный цельнометаллический моноплан. Сперва был пассажирским вместительностью десять человек, работал на местных линиях в Калифорнии в компании «Западные авиалинии», но не выдержал конкуренцию. Я с компаньонами купил два и переделал в грузовые, добавив еще один топливный бак, чтобы хватало на тысячу сто миль. Сейчас возим по всей стране, что подвернется. В основном для армии. Платить буду три доллара в час во время полета и по доллару, если застрянете где-то из-за погоды или поломки, и на еду доллар, и плюс оплата отеля, — рассказал он. — Что скажешь?

— Что согласен, но я учусь в университете. Летать смогу только во второй половине дня в будни на короткие дистанции и по выходным, куда угодно, — выдвинул я условие.

Это было не совсем то, что ему нужно, а другие варианты пока не просматривались.

— Ладно, получай коммерческую лицензию. Когда сделаешь, сообщи по телефону. Если подвернется работенка для тебя, буду вызванивать, — решил он.

Лицензию я получил в Департаменте транспорта штата Техас в Федеральной авиационной администрации. Зашел в кабинет, в котором сидел чиновник лет под шестьдесят, бывший военный летчик, участвовавший в Первой мировой войне на территории Европы. Летал на гидросамолете «Кертисс», о котором я слышал хорошие отзывы. Оформление заняло с час. Столько времени мне пришлось рассказывать о подвигах на Тихоокеанском военном театре. Налет у меня был вместе с довоенным более двухсот пятидесяти часов, поэтому получил не коммерческий сертификат, а выше — АТР (пилот авиационного транспорта), то есть могу быть первым пилотом на любом самолете, включая многоместные пассажирские. По виду и содержанию документ не сильно отличался от водительских прав, только было указано, что я именно первый пилот. Напоследок чиновник сообщил, что можно было прислать документы по почте, но тогда бы получил через пару недель.

По пути домой заехал в «Юго-западную Белл телефонную компанию», где, заплатив десять долларов, подписал договор на покупку и подключение телефонного аппарата. Оплата два доллара пять центов в месяц. Первый — халявный. Мастера приехали следом за мной. Примерно через полчаса я позвонил Марио Кастилло и уведомил, что готов делать богаче его и себя.

93

В моей группе двадцать шесть студентов. Из них только семь — представители сильного пола. Остальные должны были принадлежать к противоположному, но, судя по внешним данным, что-то пошло не так. Они пытались мне понравиться, и тоже как-то не так. Сперва погоняло у меня было Летчик, поскольку видели меня в парадной форме. Нормальное, я откликался.

До середины семестра я исправно ходил на лекции и после занятий до позднего вечера сидел в двадцатисемиэтажной университетской библиотеке, чтобы не покупать книги. Читальные залы на нижних этажах, а на верхних книгохранилища, которые давали работу десяткам местных женщин. Заказываешь книгу по каталогу. Карточку пневмопочтой оправляют наверх, и через какое-то время спускается заказ. Мебель в читальном зале старая, поскрипывает, но создает особую атмосферу, я бы сказал, академическую. За те восемнадцать лет, что я не занимался плотно химией, сделали много открытий. Большая часть пришлась на радиоактивные элементы, которые не интересовали меня абсолютно. Остальное проштудировал основательно. В первую очередь книги, написанные профессорами, преподававшими в университете, чтобы понять их научный уровень, довольно скромный.

После промежуточных экзаменов, по результатам которым я набрал сто процентов по химическим дисциплинам, а по остальным от девяноста пяти (физика и математика) до ста, начал активнее участвовать в учебном процессе. Раньше профессор задаст вопрос, а я жду, когда ответят другие. Им нужнее засветиться, запомниться. Если вижу, что никто не знает, тогда отвечаю, причем всегда правильно. Неорганическую химию нам преподавал профессор Фредерик Тейсберг — сорокачетырехлетний невысокий сухощавый тип с вымученной улыбкой хронического язвенника, который требовал, чтобы к нему обращались по имени. С дикцией у него были проблемы, иногда трудно было понять, что говорит. В греческой общине числился проблемным. Если не знаешь предмет очень хорошо, лучше к нему не записываться. Он заметил мою неторопливую эрудированность и, когда не получал ответ сразу, начал спрашивать язвительно: «А что скажет профессор с заднего ряда?». Я всегда садился позади всех. Постепенно однокурсники начали называть меня Профессором с заднего ряда, а после одного случая и вовсе сократили погоняло до первого слова.

Как-то во время очередной лекции, рассказывая о хлористой кислоте, профессор Тейсберг написал мелом на доске формулу, забыв удвоить кислород.

— Это формула хлороноватистой кислоты, — поправил я чисто механически, из любви к упорядоченному бардаку.

Профессор Тейсберг оглянулся, убедился, что ошибся, произнес:

— Профессор с заднего ряда как всегда прав, — дописал после кислорода двойку, после чего язвительно задал вопрос: — Может, ты дочитаешь лекцию за меня?

Тут мне и попала вожжа под хвост, произнес иронично:

— Боюсь, что мне это не простят!

— Наоборот, даже спасибо скажу! — самоуверенно заявил он.

Я вышел к доске, а профессор сел в первом ряду, намериваясь, видимо, быстро оборвать зазнавшегося неуча и продолжить лекцию. Примерно понимая, что он собирался рассказать, я продолжил. С дикцией у меня проблем нет, мысли излагаю яснее и четче, чем он, к тому же, меня понесло, как будто вернулся в прекрасную прошлую эпоху, а это чувствуется слушателями. Все-таки двенадцать лет преподавания коту под хвост не выкинешь.

Профессор Тейсберг отметил мое выступление аплодисментами. Следом за ним захлопали и студенты.

— Спасибо! Прекрасно, молодой человек! Тебя уже можно брать ассистентом! — воскликнул он.

А я вот не взял бы его ассистентом.

— В каком университете раньше учился? — спросил он.

— Самоучка, — соврал я.

— Вдвойне похвально! — произнес профессор Тейсберг, скорчив гримасу, из-за чего стал похож на обезьяну, надкусившую лимон, и то ли разрешил, то ли приказал: — Больше не приходи на мои лекции, только на экзамены.

Я понял его слова, как приказ. Никто не хочет выглядеть рассеянным неумехой. В следующий раз, не считая случайные встречи в коридорах университета, мы пересеклись на зачетном экзамене за семестр. Я написал ответы на вопросы и решения задач первым, минут за двадцать вместо трех часов. Это была тема, которую сам преподавал несколько лет. Положив лист с ответами на стол, за которым сидел преподаватель, собрался уйти.

— Подожди, — сказал он, пробежал взглядом решения, вскинул разок брови, потому что по одному вопросу я добавил то, что еще не проходили, и объявил, улыбаясь язвительно: — Сто один процент!

— Благодарю! — произнес я и пошел к выходу, чувствуя спиной его острый, колющий взгляд.

Утешился мыслью, что в американском университете просто так завалить студента не получится. Экзамены письменные, личную неприязнь между строк не просунешь. Да, можно поставить оценку немного ниже, но мне хватит и восемьдесят процентов. Всё оказалось намного интереснее.

Во втором семестре встретившись в коридоре, профессор Тейсберг тормознул меня и предложил:

— У нынешнего моего ассистента контракт до конца этого учебного года. Со следующего хочу предложить это место тебе. Оно неплохо оплачивается. Что скажешь?

— Спасибо за доверие! С удовольствием приму предложение. Деньги мне нужны, пробиваюсь сам, — ответил я чисто по-американски.

Противоположный вариант даже не рассматривал. Люди долго помнят, если не получили от тебя подарок, и еще дольше, если отказался от их щедрости.

94

Марио Кастилло позвонил мне первый раз недели через три в пятницу вечером, когда я уже подумал, что надо искать другую работу. Был вариант охранником на склад бытовой техники по ночам в пятницу, субботу и воскресенье. Платили по пятьдесят центов в час. За три ночи набегало восемнадцать долларов. Сидишь в теплой маленькой коморке — стол, стул и тумбочка с электрочайником сверху — время от времени делая обходы. Есть служебный дробовик-винчестер с двумя пачками патронов с картечью. Можно читать книги, но радиоприемника нет. Так понимаю, чтобы услышал, когда начнут взламывать двери склада.

— Надо срочно слетать в Канзас-Сити, взять там груз и отвезти на военную базу в Сан-Антонио, а потом вернуться сюда. Второго пилота нет. Заплачу полуторный тариф, если слетаешь один, — предложил он.

Видимо, у него проблемы с другими летчиками. Скорее всего, требуют за сверхурочные слишком много по его мнению.

Я решил не сильно отставать от них:

— Буду работать за двоих, значит, и получать должен вдвойне.

— Это много. Заплачу по пять баксов за каждый полетный час и по доллару шестьдесят центов во время погрузки-выгрузки, — предложил директор и совладелец компании «Остин эйркрафт».

Я согласился. Это было намного лучше, чем сторожем. В субботу утром приехал на аэродром, припарковавшись рядом с ангаром, в котором стояли оба «Б-247» или, как я выяснил, по военной маркировке «С-73». Двадцать семь таких в пассажирском варианте были реквизированы на нужды армии. Наверное, для авиакомпаний это был дар с небес — избавились по хорошей цене от неконкурентного барахла. «С-73» используют для перевозки экипажей в тылу на небольшие расстояния и как учебно-тренировочные. По инструкции на пассажирской версии должно быть два пилота, но это «грузовик», а война и выходные делали правило и вовсе необязательным.

Пока прогревались двигатели, техник Атиан Эрроу — плотный дядька под пятьдесят с большой примесью индейской крови, длинными черными волосами и полным отсутствием растительности на щеках и подбородке, говоривший коротко и тихо — показал мне, что есть что на панелях управления, ответил на мои вопросы.

— Самолет застрахован на большую сумму, так что удачи тебе, парень, — сказал он напоследок вполне серьезно.

Мне даже стало интересно: это предупреждение или индейский юмор? По-любому сагайдак со мной, лететь буду над сушей, и в этой эпохе меня ничего не держит. В печальный исход я уже не верил.

Диспетчер дал добро на взлет, и я повел самолет по короткой полосе. В самом конце она пересекается с длинной. Самолет оторвался от земли перед крестом и оказался очень легким в управлении и устойчивым в полете. Переднее шасси убралось без проблем. Колеса не полностью утапливаются в корпусе, а заднее колесо и вовсе не убирается, так что при посадке на «брюхо» больше шансов выжить. Как мне сказали, самолет спокойно летит на одном двигателе, даже может набирать высоту. В общем, «Б-247» не дотягивает, конечно, по неубиваемости до «кукурузника», но стремится к этому. На высоте десять тысяч футов я выключил кондиционер, ставший ненужным, и включил автопилот, который довольно прилично держал курс, не сравнить с морскими, и полетел со скоростью треста двадцать километров в час на северо-северо-восток. Двигатели гудели монотонно и тихо, шумоизоляция на высоком уровне. Манометры вели себя скромно. Погода отдыхала. Оставалось только предаваться своим мыслям.

Что-то мне перехотелось быть профессором американского университета. Подумал, что можно будет попробовать себя в какой-нибудь очень крупной компании. Такого опыта у меня пока нет. Или перебраться в Европу, когда окончится война, вернуться к тому образу жизни, что был в предыдущую эпоху. Эта идея у меня стала навязчивой, как у нормального пожилого человека желание вернуться в молодость. Понимаю, что в одну реку не плюнешь дважды, но всё же…

Через три с небольшим часа я связался с муниципальным аэропортом Канзас-Сити, запросил и получил разрешение на посадку. Располагался он в северной части города, при заходе с юга летишь над домами, а некоторые из них довольно высокие. В придачу рядом с взлетной полосой невысокий холм и неподалеку железнодорожная колея. Жители постарались сделать жизнь пилотов сложной. Может быть, именно это имел в виду техник Атиан Эрроу, когда желал удачи. Так понимаю, мне устроили тест на профессиональную пригодность. Если слетаю удачно, значит, можно со мной вести дела, а если разобьюсь, получат шикарную страховку. Ветер был слабый, не мешал, так что сел я благополучно. Порадовало, что самолет не проваливался, даже на скорости менее ста километров в час и быстро останавливался. Как и на «кукурузнике», без тяжелого груза взлетать и садиться на нем можно на короткой необорудованной полосе.

Сигнальщик с красно-желтым флажком показал мне, куда подрулить. Там уже ждали два тентованных грузовика, заполненных ящиками с военной маркировкой, и «виллис» с сержантом и солдатами. Как только я остановился рядом с ними и изнутри открыл грузовой люк, расположенный в хвостовой части фюзеляжа, солдаты начали загружать ящики. Они были не тяжелыми, нес один человек, так что по весу на двух грузовиках не должно быть намного больше двух тонн, которые заявлены, как грузоподъемность «Б-247».

— Сержант, сперва кладете первый слой от борта до борта и от начала до конца отсека, чтобы не сместились, потом следующий и так далее, — приказал я.

— Да, сэр! — козырнув, произнес он, догадавшись, наверное, по моей манере поведения, что имеет дело с офицером в отставке.

Я сходил в диспетчерскую, отметился, договорился о дозаправке. Бензовоз подъехал, когда солдаты заносили последние ящики. Что в них, не знаю, но, скорее всего, не боеприпасы, потому что легкие для своего объема. Впрочем, мне все равно. После того, как топливные баки заполнили до упора, я подписал водителю бензовоза накладную.

Двигатели не успели остыть полностью, прогрелись быстро. Запросив разрешение, взлетел. Движуха здесь слабенькая. Лет через восемьдесят из Канзас-Сити будут улетать в минуту больше самолетов, чем сейчас в день, и аэродром наверняка перенесут в другое место, подальше от жилых домов, иначе закончатся или самолеты, или жители.

Видимо, груз я вез очень важный, потому что на аэродроме в Сан-Антонио тоже ждали два грузовика и «виллис». Солдаты быстро выгрузили самолет. Дозаправляться не стал. Остин рядом — взлетел, поднялся до трех тысяч футов и начал снижение на посадку.

— Замечания есть? — спросил техник Атиан Эрроу.

— Замечаний нет, — ответил я.

Ко мне тоже не было претензий, поэтому в понедельник Марио Кастилло выдал вексель на девятнадцать долларов двадцать центов и с тех пор начал названивать почти каждую пятницу. Летать приходилось по большей части в северо-восточную часть США: Чикаго, Детройт, Вашингтон, Нью-Йорк, Бостон… Если в одну сторону добирался с дозаправкой, то останавливался там на ночь в отеле возле аэропорта, как требовал босс, потому что пока в таких номера дешевле. Мне оплачивали чек за аренду номера и выдавали доллар на питание. За двухдневный полет в Бостон набегало почти пятьдесят долларов, а в расположенный неподалеку Шривпорт — всего двадцать за две ходки. Как бы там ни было, появился доход, и счет в банке перестал таять стремительно, как мороженое на солнце, но и расти не спешил.

95

Как только у меня появляется постоянный приток денег, тут же вырисовывается женщина. Хочу подчеркнуть, что срабатывает не наличие большой суммы, а именно регулярное увеличение ее. Эта капельница как бы наполняет меня энергией, излучение которой и притягивает самок. Или я начинаю чувствовать себя увереннее и тянусь к ним. Не знаю, что первично, что вторично. Так ли это важно⁈

Мы познакомились в университетской библиотеке, когда ждали заказанные книги. Она была в красном платье в белый горошек, перетянутом в тонкой талии черным кожаным ремешком, и черных туфлях на высоковатых для нынешней моды каблуках. Длинные каштановые волосы зачесаны и заколоты вверх и назад, открывая уши с золотыми сережками в виде листиков. Личико холеное. Можно было бы назвать красивым, но холодные бледно-голубые глаза и выражение чисто мужской властности портили картинку. На длинной белой шее золотая цепочка. Крестик или кулон спрятан под платьем. Сиськи среднего размера. Ноги длинные, стройные, с мускулистыми лодыжками. Почувствовав мой взгляд, посмотрела прямо в глаза, по-мужски, растянув в улыбке губы, увеличенные красной помадой.

— Хорошо выглядишь, — сказал я.

Она похвасталась потраченными на дантистов деньгами и произнесла:

— Говорят, ты был летчиком на войне.

— Да, у меня дурная привычка оказываться в самых неподходящих местах, — признался я.

— Страшно было? — спросил она, внимательно глядя мне в глаза.

Это не похоже на простое любопытство, поэтому ответил емко:

— До мандража.

— А мой знакомый пишет, что ничего особенного, на родео и то опаснее, — сообщила она.

— Я бы то же самое писал своей девушке, — поделился с ней жизненным опытом.

— Он не мой парень, ему нет смысла врать, — возразила она.

— Тогда он сидит в тылу или при штабе. Таких на фронте называют поуго, — сделал я вывод. — Чем дальше от линии фронта, тем больше среди них героев.

— Он служит вторым лейтенантом в морской пехоте, а где именно — не знаю, — рассказала она и спросила: — А ты видел тех, кого убивал, смотрел им в глаза? Или у летчиков все на большом расстоянии, не разглядишь?

— Я умудрился повоевать на земле, когда подбили и приземлился сразу за линией фронта. Два дня отбивал атаки вместе с австралийской ротой. Одного нипез застрелил почти в упор. В глаза не смотрел. В бою не до этого. Видишь врага сразу всего, в первую очередь оружие в его руках. От этого зависит твоя жизнь, — поведал я и пошутил: — Глазами еще никто не убил. Разве что ранят в самое сердце.

Девушка заулыбалась, будто признался ей в любви.

Я представился. Ее звали Жаклин Беннет. Училась на бухгалтера, второй курс. Жила в студенческом общежитии, хотя видно, что из состоятельной семьи. Мы получили книги, сели за один стол напротив друг друга, нас разделяла настольная лампа с плотным матерчатым темно-зеленым абажуром. Научные знания в голову не лезли обоим, поэтому, когда я минут через двадцать предложил выпить чая или кофе в диннерс, сразу согласилась. Оттуда мы плавно перебрались во французский ресторан.

Месье Тома, как и положено французу, не подал вида, что девушка ему не понравилась, но я уже достаточно хорошо знал его, чтобы догадаться об этом. Антипатия была взаимной. Услышав французский акцент, Жаклин Беннет как бы вычеркнула ресторатора из списка уважаемых людей. Обычно расистами и националистами становятся неуверенные в себе люди, так что моя новая знакомая не та, кем старается казаться. Он это понял и отомстил по-своему.

— Привезли свежих устриц из Калифорнии, — проинформировал меня месье Тома на французском языке.

— Какой номер? — на том же языке спросил я, потому что эти моллюски ранее не попадались мне в США.

— Я беру только третий и четвертый. У них тут такие гигантские, что наше «конское копыто» кажется мелким, — ответил ресторатор.

— Пожалуй, возьму дюжину под сухое шампанское, — решил я и обратился к заскучавшей девушке на английском языке: — Есть свежие устрицы. Будешь?

— Не знаю, никогда их не пробовала, — честно призналась она.

— Пока дюжину. Предполагаю, что мне придется съесть одиннадцать, — сказал я месье Тома на французском языке.

Он понимающе улыбнулся и пошел выполнять заказ.

— Ты хорошо говоришь на французском, — похвалила Жаклин.

— Мама была француженкой, — соврал я.

— Я сразу поняла, что ты не стопроцентный янки. Слишком… образованный, — выдала она.

Как надеюсь, хотела сказать «интеллигентный», но в английском языке такого понятия нет. Есть только во французском, откуда и было заимствовано русскими.

— Стопроцентные янки — это индейцы, а все остальные — эмигранты, только одни приехали чуть раньше, — произнес я шутливо.

Она была не согласна, но спорить не стала, занялась выбором главного блюда. Я посоветовал тунца. Мадам Тома отлично готовит его на гриле с грушей, апельсиновым соком, имбирем, корицей и оливковым маслом. На десерт — «Персик Мельба». Как мне рассказал раньше ресторатор, десерт получил название в честь оперной певицы. Состоит из ванильного мороженого с персиками и малиновым сиропом. Судя по вкусу, певица была что надо.

Как я и предполагал, Жаклин съела через силу всего одну устрицу, после чего, как мне показалось, с научным интересом наблюдала, как я поглощал остальные. Зато тунец и мороженое с персиками ей очень понравились. Впрочем, после третьего бокала шампанского девушка поплыла, поэтому нравиться стало всё.

— Мне нет двадцати одного года, — шепотом предупредила Жаклин, когда месье Тома принес бутылку французского брют из довоенных запасов и наполнил два бокала.

— Он заметил, что тебе всего шестнадцать, — польстил я и подсказал выход из ситуации: — Пить буду я один из двух бокалов, но могу не уследить.

В этот ресторан ходят только французы, которые тупыми американскими законами не заморачиваются. Я как-то видел, как отец семейства окунул указательный палец в бутылку принесенного им красного вина и дал пососать грудному младенцу, которого держала его жена. Про подростков и вовсе молчу. Для французов вино — это всего лишь еда, а не возможность нажраться, как для американцев.

От ресторана было ближе до моего дома, чем до общежития, о чем я сказал Жаклин и предложил:

— Пройдемся до моего дома, и я отвезу тебя на машине.

Она согласилась, а когда подошли, спросила:

— Здесь хорошие квартиры? Думаю, может, и мне снять? Надоело общежитие!

— Пойдем, посмотришь, — пригласил я.

Смотреть она не стала, а, зайдя в квартиру, повернулась ко мне и уставилась в глаза своими пьяными, чувственными. Я правильно понял и поцеловал ее, после чего начал раздевать.

— Я сама, — сказала она твердо. — Выключи свет.

Я подумал, что предыдущие парни рвали одежду, но, когда узнал, что сиськи меньше, чем казались, предположил другие варианты ее стеснительности. Заводить дальше уже не надо было, поэтому начал без прелюдии. Отдавалась беззвучно, только ее ногти, впивавшиеся в мою спину, информировали, что ей приятно.

— Сделай мне больно! — приказным тоном произнесла она в самый, по моему мнению, неподходящий момент.

У меня мелькнула мысль, что это ей надо для последующего обвинения в изнасиловании, но свидетелей у нашей возни было столько, что вряд ли прокатит. На всякий случай я, продолжая шуровать, надавил ей большим пальцем на болевую точку за ухом, как меня научили синоби. Там не надо нажимать сильно, следов не останется, а боль очень острая. Жаклин тихо взвыла от боли и удовольствия и кончила так яростно, выгнувшись всем телом, что чуть не слетел с нее. На всякий случай отстрелялся наружу.

— У тебя неплохо получается! — удовлетворенно хихикая, похвалила она, после чего отправилась в душ.

Свет включила только в кабинке. Впрочем, в мою квартиру попадает из Лунной башни, расположенной неподалеку, видно хорошо. Это высокие железные вышки, на которых стоят яркие дуговые лампы, обслуживающие по ночам сразу несколько кварталов — более дешевый вариант уличного освещения. Сейчас их потихоньку сносят, заменяя на фонарные столбы с электрическим лампочками.

Жаклин вышла замотанная в полотенце, причем темные волосы на лобке и всё, что ниже, было видно. Я тоже помылся. К тому времени девушка уже была одета.

— Машина у тебя лучше, чем квартира, — сделала она вывод, сев в «паккард».

— Можем заниматься любовью в ней, — предложил я.

— Нет, — категорично произнесла она и потребовала: — Купи презервативы.

96

Наши встречи стали регулярными. Два-три раза в неделю Жаклин Беннет пересекалась со мной в университетском коридоре или подсаживалась за столик в диннерс и сообщала, что сегодня она поужинает со мной. Вечером я забирал ее из общежития, вез во французский ресторан, где девушка с удовольствием пила вино. О своем несовершеннолетии уже не вспоминает. После чего ехали ко мне и кувыркались с элементами садизма. Жаклин обожала позу «наездница», перед оргазмом наклоняясь ко мне, чтобы укусил за набухший длинный сосок, сделал больно. Сисек у нее почти нет, в лифчике толстые ватные подкладки. Когда поняла, что меня это не отпугивает, перестала раздеваться-одеваться в потемках. Иногда я перебарщиваю с упругим соском и чувствую вкус крови. В такие моменты она кончает яростнее, вцепляясь ногтями в мои ключицы, которые теперь похожи на деревянный дверной косяк в квартире, где живет котяра, постоянно метящий свою территорию. После чего отвожу девушку в общежитие. Все остальное время я сам по себе, они сама по себе. Меня такие отношения устраивали полностью.

Перед Рождеством Жаклин Беннет спросила:

— Что будешь делать на каникулах?

— Не знаю, — отвтеил я. — Будет работа, слетаю, не будет, в университетской химической лаборатории повожусь.

Зимой лётных дней меньше. В Техасе погода теплая, плюсовая, но часто бывают дожди. В штатах севернее добавляются снегопады, закрываются аэропорты. Две пары штатных летчиков компании «Остин эйркрафт» подолгу сидят без дела, поэтому не выпендриваются, летают и по выходным, оставляя меня без приработка.

— Отвези меня к родителям. Вместе встретим Рождество, поживешь у нас на ранчо несколько дней, — предложила Жаклин. — Там такая скукотища, что я одна до конца каникул сойду с ума!

Я подумал, что не помешает посмотреть на жизнь настоящих, а не киношных, ковбоев. К тому же, сидеть почти месяц без сексуальной партнерши будет тяжко. На всякий случай позвонил Марио Кастилло, спросил, что на счет работы после праздника? Босс ответил, что срочные заказы вряд ли будут. Я проинформировал его, что уеду из Остина в гости к друзьям. По возвращению позвоню.

Ранчо Беннетов находилось милях в двухстах от Остина, южнее городка Джэксонвилл. Большая территория, на которой паслись табун из семи лошадей разной масти и стадо сотни в две голов коричнево-белых быков и коров породы лонгхорн (длиннорогие), ограждена ржавой колючей проволокой в пять нитей. Мне пришлось выйти из машины, открыть ворота, удерживаемые петлей из стальной проволоки, а потом закрыть. Жило семейство в большом, старом, лет сто, двухэтажном, каменно-деревянном доме, рядом с которым одноэтажное здание с гаражом на две машины и несколькими кладовыми. Чуть дальше старый деревянный ветряк, все еще исправно качающий, поскрипывая, воду в большую стальную цистерну, уложенную на каменную раму на высоте метров шесть. Примерно в километре от хозяйского дома длинный одноэтажный, в котором жили слуги и рабочие. Никаких заборов, подход ко всем зданиям свободен. Огражден только загон для лошадей, в котором, наверное, объезжали молодых жеребцов. В дальнем южном конце ранчо находится нефтяная качалка, которая и является основным источником дохода семьи. Скот держат, можно сказать, по привычке. По крайней мере, так я понял слова Жаклин. Кстати, команда по американскому футболу Техасского университета носит название «Лонгхорны», основной породы скота в этом штате, и имеет логотип желтовато-коричнево-белого цвета. Рога у быков, конечно, впечатляют — метра полтора каждый. Судя по Жаклин, техасские женщины прилагают усилия, чтобы их мужья не отставали.

Ричарду Беннету сорок восемь лет. Невысок, плотен, с прямоугольным лицом и челюстью, как у Щелкунчика. Дочке от него достались холодные бледно-голубые глаза, тонкие губы и властность. Я предположил, что он был шерифом и не ошибся, правда, всего года два, а потом, как догадываюсь, выгнали из-за жестокости, для чего в Техасе надо сильно постараться. Лилиан Беннет была сорокатрехлетней тихой мечтательной женщиной с милым личиком и глазами на мокром месте. Дочка получила от нее красивые волосы, овальное лицо, стройную фигуру и маленькие сиськи. В семье были два сына, но старший, окончивший юридический факультет Техасского университета в прошлом году, сейчас работает в Вашингтоне помощником депутата от штата Техас, делает политическую карьеру, а младший поступил в этом году в Массачусетскую морскую академию на офицера военно-морского флота. Приезжать на праздники в глухомань оба не захотели.

Ко мне отнеслись спокойно. Как догадываюсь, я не первый и уж точно не последний. Мне отвели комнату, которую ранее занимали братья. Она была на втором этаже справа от лестницы, ведущей на второй этаж. Напротив была комната Жаклин, рядом с которой туалет, выгороженный уже после строительства за счет этой и соседней комнаты, гостевой, которую придерживали для матери хозяина дома, обещавшей приехать на пару дней. Слева от лестницы располагались родительская спальня, Я выбрал кровать у стены коридора, потому что от наружной несло холодом. На первом этаже топили камин, было жарко, но на втором тепла не хватало. Полы в комнатах, коридоре и ступеньки на лестнице скрипучие, незаметно не прокрадешься. Как вычислил, сыновья по ночам покидали комнату через окно.

За праздничным ужином, накрытым в большой столовой на первом этаже, сидели вчетвером. Нас обслуживала толстая пожилая негритянка Мамби, облаченная в белоснежный передник. На столе была запеченная индюшка с картофелинами с коричневатой корочкой и много сладостей. Из напитков — неразбавленный бурбон собственного производства из кукурузы. Как заверил хозяин ранчо, этот напиток его отец делал даже во время сухого закона, отдав богу душу во время дегустации очередной партии. Для дам было калифорнийское крепкое сладкое красное вино «Зинфандель».

Хозяйка дома прочла молитву и огласила:

— Христос родился!

Остальные дружно произнесли:

— Славьте его!

После чего приступили к трапезе. Вискарь был суровый. Даже со льдом продирал и вставлял отменно. Индюшка удалась, что я не преминул сказать и заимел друга в лице Мамби. Оказывается, она еще и повариха, и нянька, и посудомойка, и далее без остановок.

Около десяти часов вечера хозяин начал зевать, и родители свалили. Мы посидели еще с Жаклин. Она сильно опьянела, полезла целоваться, не обращая внимание на Мамби. Отвел ее сперва в свою комнату, а потом отнес удовлетворенную в ее, поцеловав по-отечески в щеку и укрыв толстым ватным одеялом.

97

На следующий день случилось то, ради чего, как я подумал, меня и пригласили. Перед поездкой Жаклин строго-настрого потребовала, чтобы я взял парадную форму. К двум часам дня к Беннетам начали съезжаться соседи целыми семьями на рождественский обед. Все на пикапах, потому что эта машина считается средством производства и не облагается налогами. Их-то я и встречал вместе с хозяевами во всей красе, позвякивая наградами. Именно ради меня они и приехали, потому что у всех остальных ничего нового, интересного не было. Я был украшением праздничного стола.

Дернув неразбавленного бурбона, я разошелся и нарассказывал такого, что даже у взрослых отвисли челюсти. Единственное, что им не понравилось, это то, что я счел японцев смелее американцев.

— Такого не может быть! — на правах хозяина высказал за всех Ричард Беннет.

— Еще как может! Я ни разу не слышал, чтобы американский летчик преднамеренно таранил японского, а они делают это сплошь и рядом. Атакуют лоб в лоб, чтобы, если не собьют из пушек и пулеметов, врезаться и погибнуть вместе. При этом летают без парашютов, чтобы не попасть в плен, — рассказал я.

— Варвары! — сделал вывод хозяин ранчо.

— А они считают варварами нас, и у них для этого больше оснований. В то время, когда Юлий Цезарь гонял дикие племена по острову Британия, у японцев уже были государства, — проинформировал я.

— Кто такой Юлий Цезарь? — спросил один из гостей, довольно взрослый дядька и с виду образованный.

Тут я и вспомнил, что для янки история человечества началась в тысяча шестьсот двадцатом году, когда первые протестанты основали колонию на континенте Америка.

Несмотря на умствования, я произвел на гостей хорошее впечатление. Женщины мне говорили, что мы с Жаклин хорошая пара, а мужчины — что из меня получился бы хороший шериф, а то нынешний — трусливое чмо, не способное усмирить обнаглевших сельскохозяйственных работников, которые постоянно требуют повышения зарплаты. Нет уж, похоронить себя в этой глухомани я не готов, хотя приезжать сюда летом на охоту и рыбалку не отказался бы.

На следующее утро мы вместе с Ричардом Беннетом поехали на охоту. Он дал мне дробовик и лошадь — понурого мерина коровьей масти, неторопливого и спокойного. Наверное, считал, что мне и такая лошадь будет не под силу, и очень удивился, когда я прямо с седла подстрелил степного кролика и не вылетел из седла, когда испуганный мерин взбрыкнул.

— Где научился ездить на лошади? — спросил он.

— Мой отец был офицером-артиллеристом. Ему была положена верховая лошадь, — ответил я.

На обратном пути завернули к дому, где жили рабочие, негры и мексиканцы. Они разделывали тушу телки, которая сломала ногу, свалившись в овраг. Ричард Беннет подозвал пастуха, пожилого негра, что-то тихо спросил.

— Мастер, я не виноват, я отгонял её… — испуганно залепетал тот.

Хозяин ранчо трижды ударил его кнутом по голове, после чего потребовал:

— Смотри мне в глаза, обезьяна!

Один из ударов пришелся по круглому черному лицу, оставив кровоточащую полоску на левой щеке. Она дергалась то ли от боли, то ли от страха. Негр пытался что-то сказать, но только мычал. Белый явно наслаждался его страхом, впитывал, как вампир. Обычно так поступают те, кого в детстве часто чморили, кто набоялся в свое время, а встав взрослым, пытается обменять свой страх на чужой. Теперь я понял подоплеку многих вопросов Жаклин. Трусостью она пошла в отца.

— Ричард, оставь его! — потребовал я. — Он уже все понял.

Хозяин ранчо глянул на меня раздраженно, как подросток, которому помешали подсматривать за ссущей бабой, но оставил негра в покое.

После ужина он пригласил меня в кабинет, расположенный на первом этаже рядом со столовой. Сделав нам виски со льдом, разместился поудобнее в большом мягком черном кресле, которому, наверное, лет не меньше, чем дому, закурил сигару, судя по запаху, кубинскую. Впервые видел его курящим. Предложил и мне сигару. Я отказался.

Сделав пару глотков бурбона, Ричард Беннет заявил:

— Ты хороший парень, смелый, но моей дочери нужен мужчина пожестче. У нас здесь суровая жизнь, не для неженок.

— Я полностью согласен с тобой, — искренне сказал ему.

— Ты разве не собирался просить руку моей дочери⁈ — удивился он.

— В мои планы не входит женитьба в ближайшие годы. Сперва надо получить высшее образование, — в силу моих дипломатических способностей выдал я.

— Это правильно, — согласился хозяин ранчо, которого сразу попустило.

Мы поболтали с ним немного. Он добил сигару и стакан, зевнул и пошел спать. Я последовал его примеру, хотя сна не было ни в одном глазу.

Когда стал слышен храп Ричарда Беннета, в мою комнату, тихо поскрипев половицами, проскользнула Жаклин в белой ночной рубашке, легла рядом и спросила:

— О чем ты говорил с папой?

— Он сказал, что ты хитрая сука, которой нужен парень тупей и жестче, — ответил я.

— Он так и сказал⁈ — не поверила любимая дочка.

— Своими словами, но смысл был именно такой, — сказал я.

— Ты обиделся, да? — задала она вопрос тоном, который предполагал только согласие.

— Нет. Наоборот, полностью согласился с ним, — заявил я из вредности.

— Ты злой! — сделал она вывод.

— Не настолько, как нужно тебе, — возразил я и поставил в известность: — Утром уеду. Так будет лучше.

— Как хочешь, — согласилась она и сжала рукой естественную реакцию на ее тело.

Я не возражал. Впереди будет много одиноких ночей, разгружусь напоследок. Она отскакала дважды, и оба раза делал ей очень больно еще и руками. Мне показалось, что именно этого от меня и ждали, что разговор с отцом был нужен, чтобы взбесить меня, превратить в садиста. Что ж, она добилась своего и удовлетворенная умотала в свою комнату.

Из-за этих мыслей не спалось, поэтому услышал, как тихо поскрипывают половицы. Шаги легкие, но это была не Жаклин, которая «жаворонок», и засыпает так же быстро, как ее отец. Оставалась Лилиан. Она спустилась по лестнице. Снизу послышался звон стекла о стекло и бульканье. Подумал, что и мне не помешает промочить горло, спустился вниз в штанах и майке.

— Лилиан, налей и мне, — попросил я хозяйку дома, спрятавшуюся за громоздкий старинный буфет.

— Мне не спалось… — начала она смущенно.

Я не стал говорить, что слышал ее шаги прошлой ночью, но тогда не обратил внимание, произнес:

— Мне тоже.

Она сделал мне приличную, как и себе, порцию бурбона со льдом, мы сели в кресла возле камина, в котором из-под темно-серого пепла от дубовых дров проглядывали розовые огоньки.

— Что тебе сказал Ричард? — шепотом полюбопытствовала она.

— Что мы с Жаклин не пара, и я с ним согласился, — тихо рассказал я.

— Ты ведь не любишь ее, — произнесла она печально.

— Нет, — подтвердил я.

— Я сразу это почувствовала, — поделилась Лилиан. — Жаль! Рядом с тобой она изменилась, стала мягче.

— Это возрастное, пройдет. Все у нее будет хорошо, — предсказал я.

— Иногда мне кажется, что ты старше меня, — призналась она.

— Мне тоже! — усмехнувшись, произнес я,

— Ты так молод, а уже много где побывал, много чего повидал, а я всю жизнь провела здесь, сначала на родительском ранчо, потом на этом. Если бы ты знал, как я хочу уехать отсюда! — произнесла она трагично.

— Утром уеду за тебя, — пообещал я.

Лилиан улыбнулась грустно, отсалютовала мне стаканом и осушила его залпом, не поморщившись. Видимо, свидания со стаканом у нее еженощно. Каждая американская семья счастлива по-своему.

98

Вернувшись в Остин, я позвонил Марио Кастилло. Работы не было и не намечалось. От безделья я решил припомнить свои прежние исследования. Уже получен и запатентован полиэтилен. Пока он почти прозрачный. Я вспомнил, что скоро будет разноцветным, и подумал, почему бы не приложить к этому руку, занялся поиском красителей для него. Химическая лаборатория не закрывалась на каникулы. Лаборант был штатным, не из студентов или аспирантов, зарплата ему шла весь год. С девяти ноль-ноль до восемнадцати ноль-ноль с часовым перерывом на обед он обслуживал немногочисленных студентов, которые изредка залетали в лабораторию. Проблема была только с реактивами. Что-то выдавалось бесплатно, под роспись и указание, над чем работал, а что-то надо было покупать и приносить самому. Магазин фототоваров, в котором вместе с реактивами для проявления пленок продавали и другие, находился неподалеку от университета. При этом можно было заказать то, чего в данный момент в магазине нет. Деньги у меня были, так что постоянно отоваривался там. Хозяин — молодой парень, недоучившийся на отделении физики — даже стал называть меня своим другом.

Я уже знал, что и как делать. В свое время какие только вещества не перепробовал и запомнил, какой результат ждать от них. Тогда на меня трудились лаборанты, уменьшая объем работ в разу. Теперь тот опыт пригодился. Для получения оттенков красного использовал кадмий красный темный, для оттенков желтого, от желто-коричневого до слоновой кости, и серого — кадмий желтый средний, зеленого — окись хрома, синего — фталоцианин, а черный цвет дала обычная сажа. С ней я и провозился дольше всего. При использовании других красителей изменения не замечал, хотя наверняка они были, а с сажей сразу понял, что полученный материал лучше.

Во время жизни в деревне в Тверской области я много раз имел дело с полиэтиленом. Там до появления пластиковых окон прижилось рациональное предложение на зиму защищать стеклянные этим материалом. Планочками прибиваешь отрез полиэтилена так, чтобы закрывал сразу весь оконный проем. В итоге нет сквозняков и есть дополнительная воздушная подушка, удерживающая тепло. Полиэтилен хорошо пропускал дневной свет. Недостатком была недолговечность материала. В лучшем случае хватало на две зимы, после чего полиэтилен начинал трескаться и крошиться. Я думал, из-за перепада температур, но пожилой продавец в магазине, окончивший в юности профессионально-техническое училище на токаря, объяснил мне, недоучке с высшим образованием, что виноваты в первую очередь кислород воздуха и солнечный свет.

Сразу допер, что черный цвет будет защищать от солнца, но полиэтилен стал прочнее и более упругим. Я заменил обычную сажу на технический углерод, полученный из природного газа, которого здесь валом. Очень легкие и маркие, черные хлопья начал использовать в виде кашицы для лучшего смешиванием. Затем поработал с дозировкой красителя и пришел к выводу, что оптимальный вариант — два процента. В итоге получился новый материал, отражающий ультрафиолет и абсорбирующий первоначальные продукты окисления, что резко замедляло его «старение». Эти выводы я сделал позднее, а сразу же, пока не застолбил кто-нибудь другой, запатентовал процесс окраски полиэтилена в разные цвета и червячный пресс для производства цветного. Конструкцию подобного видел в журнале в куйбышевской заводской библиотеке — да простят меня изобретатели его!

Между СССР и США нет соглашения и взаимном признании патентных прав. Помню, в годы позднего «совка» читал в журнале статью о том, что какой-то шустрый ашкенази, умотавший в Пиндостан, приезжал в Москву, изучал в архиве наши изобретения, якобы собираясь заключить договор, отбирал толковые, а потом получал там патенты на свое имя. Самое смешное, что советское законодательство не могло запретить ему делать это — воруй не хочу!

Я видел документы, которые подавала швейцарская фирма в тамошнее Патентное бюро, поэтому не стал здесь тратиться на услуги подобной, составил заявки сам. В США есть два вида их: предварительная на двенадцать месяцев с низкими требованиями оформления, но и не дающая патента, чисто застолбить место, и официальная. Я пошел по второму пути, подав отдельно на окраску и пресс в далласском отделении Ведомства по патентам и товарным знакам Министерства торговли, штаб-квартира которого находится в Александрии, Виргиния. За каждую заплатил двадцать шесть долларов за подачу, поиск и экспертизу. Поскольку я частное лицо, сделали скидку в восемьдесят процентов. Какой-нибудь фирме обошлось бы в пять раз дороже. Мне сказали, что уведомят письмом, когда придет ответ. Ждать придется от двух месяцев до года. В любом случае с момента подачи заявлений идет отсчет моего первенства. Если ответ будет положительным, надо будет заплатить еще четырнадцать баксов за каждый патент, после чего в течение двадцати лет это будут мои поляны.

99

В середине января мне пришло письмо из «Остин эйркрафт» с информацией для налоговой о моих доходах у них. О зверствах этой организации я знал еще по своей первой эпохе, но тогда был нерезидентом, налоги за меня платил судовладелец. В университете греки подсказали мне, что надо подать декларацию о доходах до пятнадцатого апреля, но лучше не тянуть. Там есть консультанты, всё объяснят. После занятий я пошел с письмом в Департамент налогов — мрачное двухэтажное здание неподалеку от мэрии. На входе стоял охранник в форме, похожей на полицейскую, с кольтом на поясе. Поскольку у меня ручной клади не было, пропустил без досмотра, направив к шести окошкам, за которыми сидели консультанты. Я достался милой блондинке лет двадцати двух с родинкой на правой щеке. Сказал ей, что хочу узнать, как и сколько заплатить налогов, никогда ранее не делал это, потому что только в прошлом году уволился из армии. Она разузнала, где служил, как воевал, сколько наград и прочую крайне важную для налоговой службы информацию, после чего посмотрела присланное авиакомпанией письмо.

— Это все, что получил в прошлом году после увольнения из армии? — спросила она.

— Да, — подтвердил я.

— Тогда твои доход облагается минимальным налогом в десять процентов, — сообщила она и спросила: — Какие-нибудь вычеты есть?

— Не знаю, — признался я.

— Страховка, учеба, ипотека, кредит на машину? — перечислила она.

— Нет, получив полный расчет со службы, купил «паккард-180» за тысячу сто сорок девять долларов, — сообщил я.

— В нашем штате? — спросила девушка.

— В Сан-Антонио, где была военная база, — ответил я.

— Тогда тебе ничего не надо платить, — сделала она вывод и сама заполнила декларацию.

Мне осталось только подписать. После чего, поскольку желающих заплатить налоги больше не было, рассказала мне, какие чеки, квитанции и счета надо собирать, чтобы уменьшить налоговую базу, посоветовала договориться с работодателем, чтобы он перечислял налоги, а я потом получу возврат, если будет за что, избежав наказания за неуплату, и в конце спросила, что я делаю по вечерам.

— Выгуливаю свою девушка, — шутливо ответил я.

— Опять я не успела! — в тон мне произнесла она. — Если что, ты знаешь, где меня найти!

Когда я во время зимних каникул стал приходить во французский ресторан один, месье Тома осторожно спросил:

— Ваша девушка уехала на каникулы?

Ко всем посетителям, не зависимо от возраста, он обращался на «вы».

— Мы расстались, — сообщил я.

— Мне казалось, что вы не очень подходили друг другу, — сказал он.

— Мне тоже, — поделился я, — но она была решением моих мужских проблем не самым дорогим способом.

— О! Тогда да, не худший вариант! — согласился месье Тома, и не сильно удивился, когда я после каникул опять пришел с Жаклин Беннет.

На второй день занятий она как ни в чем не бывало подсела ко мне за столик в диннерс и произнесла:

— Поужинаем вместе?

— Давай, — не стал я выделываться.

Попробовал отомстить ей в постели. Поставив в коленно-локтевую позу, схватил правой рукой за густые сухие волосы, крепко сжал и, таская за них, заставлял двигать белой попкой в нужном мне темпе, а левой рукой время от времени надавливал на болевые точки в разных частях тела. В итоге она взвывала так, что заглушала радио, транслировавшее что-то из Бетховена, и грызла подушку, как Шарик грелку, даже пришлось выкинуть наволочку, после чего сразу отрубилась, впервые переночевав у меня. Попытаешься наказать женщину во время секса — и узнаешь, что раньше сильно недорабатывал.

Как-то во время обеда я, спросив разрешение, подсел за столик к греческой парочке, потому что других свободных мест не было. С парнем, смуглокожим и горбоносым брюнетом по имени Сократ Вергопуло, у меня были неплохие отношения. Может быть, потому, что я был одним из немногих американцев не греческого происхождения, кто знал, в честь кого ему дали имя, а его девушка София, рыжеволосая и бледнокожая, училась на бухгалтера на одном курсе с моей.

— Ты все еще встречаешься Жаклин? — поинтересовалась она.

— А что-то должно мешать этому? — задал я встречный вопрос.

— Жаклин сказала, что ты просил ее руки, но отец отказал, и ты рассердился и уехал. Она боялась, что ты покончишь жизнь самоубийством, — рассказала София.

А я был уверен, что у Жаклин фантазия работает слабенько. Хотя, может быть, прочитала такое в каком-нибудь слюнявом женском романе, к которым они с мамой сильно тяготели. Теперь, наверное, рассказывает, как деспотичные родители помешали соединиться двум влюбленным сердцам, но она все равно не сдается, борется за свое счастье.

— Какая романтическая история! — насмешливо восхитился я.

— Так этого не было⁈ — удивился Сократ.

— Это не важно. Если женщина говорит, что так было, значит, не спорь, — ответил я.

— Почему? — не понял он.

— Твой тезка сказал «В споре рождается истина», — начал я.

На самом деле древний грек утверждал, что происходит это во время диалога, но любой разговор двух средиземноморцев трудно назвать таким нейтральным словом.

— Но истина рождается только в споре с умным, а с дураком рождаются неприятности, а с женщиной — неприятности истины, — закончил я свою мысль, вызвав улыбки у обоих собеседников.

— Ты настоящий грек, хоть и не похож внешне! — выдал мне комплимент современный Сократ.

Вечером в постели я иронично сказал Жаклин:

— В следующий раз предупреждай меня, что я собираюсь покончить жизнь самоубийством, а то решат, что один из нас врёт, но это не ты.

— Меня неправильно поняли, — произнесла она в оправдание, а потом спросила: — А ты мог бы умереть из-за неразделенной любви?

— И остаться без следующей любви, разделенной⁈ — задал я встречный вопрос.

Жаклин перемкнуло, хотя в американских женских романах, как и в фильмах, хэппи-энд обязателен. Больше к этой теме она не возвращалась. Надеюсь, сделала правильные выводы и выкинула из головы мазохистскую мысль сделать себе чересчур больно.

100

Второй семестр в университете дался мне намного легче. Я въехал в систему, нашел ее слабые стороны, научился обходить острые углы. В итоге набирал необходимые баллы быстрее одногруппников, даже основательно залез на следующий курс. Финальные экзамены сдал на оценку А, набрав почти по всем предметам максимум процентов. Многое изучал и сдавал по второму разу. Особенно поразил уровнем знаний профессора Эдварда Чарчхилла, преподававшего теоретическую механику — один из самых сложных предметов для остальных, даже предложил мне стать ассистентом. Пришлось огорчить его, уведомив, что меня уже зарезервировал профессор Тейсберг.

— Жаль! Если там вдруг не сложится, мое предложение остается в силе, — сказал он.

Во время летних каникул я продолжил изучать второстепенные предметы, без которых не получишь диплом. Уже через две недели написал эссе по Гражданской войне, изложив в нем истории о морских рейдерах южан, якобы услышанные от своего деда, уже покойного, которому в свою очередь рассказал его дед, мой прапрадед, служивший на пароходе «Катрин».

— Обычно такие свидетельства освещают события с новой стороны. К сожалению, на них нельзя сослаться в научном труде, но надо использовать для понимания той эпохи, — важно заявила профессор истории США Надин Дрепер, защитившая диссертацию по Гражданской войне и в каком-то документе встретившая упоминание об этом пароходе, и аттестовала меня за весь курс.

Я еще подумал, что тоже мог бы запросто стать доктором истории, изложив в диссертации, что помню о том периоде.

Жаклин Беннет тоже осталась в Остине, не поехала к родителям, но не из-за учебы или меня. Она перешла на третий курс. До окончания университета надо было наработать резюме, чтобы устроиться на хорошую должность. Ее взяли младшим бухгалтером в компанию, которая владела в Остине четырьмя кинотеатрами и еще пятью в городках по соседству. У девушки была непреодолимая тяга к кинематографу и, как догадываюсь, мечта стань актрисой. С тех пор, как этот вид искусства вломился в жизнь людей, наполнив ее визуальными мечтами, которые потреблять легче, чем тексты, не встречал ни одной девушке, которая не была бы так же глупа. Женщины воспринимают себя, как визуальный ряд, поэтому для них так важна возможность показать себя большему количеству самцов, чтобы сделать лучший, по их мнению, выбор. Жаклин и заодно мне разрешено было после работы посещать на халяву кинотеатры компании при наличии свободных мест, чем она и изредка я пользовались. Обычно звонила, ужинали вместе, шли на ночной сеанс и только потом ехали ко мне. После вестернов и детективов Жаклин становилась мягче, а после мелодрам — жестче, но время от времени бывали сбои. Непредсказуемая сила искусства.

Семнадцатого июня пришло письмо с извещением из Ведомства по патентам и товарным знакам. К моему удивлению, первым выдали патент на червячный пресс. Думаю, потому, что там был чертеж, легче сравнивать. Еще через две с половиной недели подтвердили новаторство в окраске полиэтилена. Я съездил в Даллас сразу за обоими. Надо оплатить патенты в течение трех месяцев, иначе проходи путь сначала. Чеки оставил для налоговой.

Дальше требовалось продвинуть свои изобретения в массы, привлечь к ним потенциальных покупателей. К тому времени у меня уже была готова статья об окраске полиэтилена. Большую часть ее посвятил свойствам этой пластической массы в смеси с техническим углеродом, высказав свои предположения о причинах изменения качеств и выдвинув пару научных идей. Дополнил статью чертежом червячного пресса для производства цветного полиэтилена и номерами и датами подученных патентов, чтобы выглядело солидней и заинтересованным лицам не надо было долго искать, и отправил в ежемесячный научный «Журнал Американского химического общества», который до тысяча девятьсот четырнадцатого был знаком мне под называнием «Американский химический журнал». В сопроводительном письме сообщил, что я всего лишь студент второго курса Техасского университета и типа не очень разбираюсь, что и как сейчас в научном мире, и ни с кем из профессоров не советовался, не уверен, что кого-то заинтересует данная тема, и попросил уведомить, если статья им не подойдет, чтобы отослал ее в другое издание, не такое солидное. Видимо, скрытая угроза отправить конкурентам сработала: через две недели из Вашингтона, где находилась редакция журнала, пришло письмо от главного редактора Артура Лэмба с сообщением, что статья будет опубликована в ближайшем номере, где нашлось свободное место — ноябрьском. Еще он обозвал меня коллегой, пожелал благополучно окончить университет и научных успехов и предложил присылать другие свои труды. Пришлю, куда я денусь⁈

По выходным я летал по всей стране на самолетах компании «Остин эйркрафт», зарабатывая деньги. Заказов было много, погода, по крайней мере, в южных регионах, стояла отличная. В основном грузы были для американской армии. Однажды я привез в Сан-Антонио ящики с чем-то стрёмным, потому что при погрузке солдаты как-то слишком уж осторожно обращались с ними. Благополучно долетев до аэродрома, я решил не рисковать, открыл грузовой люк и убыл в диспетчерскую, докуда взрывная волна доберется в ослабленном виде.

Сижу себе с диспетчерами, молодыми вторыми лейтенантами, не желающими отправляться на войну, пьем газировку из холодильника, которой меня угостили, как вдруг заходит подполковник, заместитель командира базы по административно-хозяйственной части — увалень с кривым носом профессионального боксера. Подчиненные боялись его, как огня, хотя в рукоприкладстве замечен не был.

Он уставился на меня, над переносицей появились складки, сообщавшие о критичной работе мозга или что там у него в черепной коробке, после чего изрек:

— Капитан Вудворд.

— Да, полковник! — подтвердил я.

— В декабре тебе пришла «Воздушная медаль». Никак не могли найти, чтобы вручить, — проинформировал он.

— С того времени бывал здесь раз десять, — шутливо произнес я.

— Вот и я говорил, что не там ищут. Пойдем, отдам, — приказал он.

Мы зашли к нему в кабинет, где я получил награду — бронзовый листик на ленту — и расписался в этом, а также указал свой новый адрес на тот случай, если подвалит еще что-нибудь.

— Должна быть медаль за участие в Тихоокеанской компании, но только после окончания ее, — предупредил подполковник.

Одной больше, одной меньше — мне уже было все равно. Для выпендрежа хватало тех, с которыми вернулся с войны.

101

С нового учебного я стал аспирантом профессора Фредерика Тейсберга. В мои обязанности входило разжевывать студентам то, что они услышали на лекции, и отвечать на другие глупые вопросы. За это мне платили двадцать четыре доллара в неделю. Хватало на оплату квартиры и коммунальных услуг, включая телефон, еду, одежду и мелкие радости. Крупные пока не предвиделись, что не мешало мне подрабатывать летчиком. Пока стояла хорошая погода, была и работа. С наступлением холодов доходы, скорее всего, начнут сокращаться, к январю сойдя на нет, как в прошлом году. Надо было найти еще какой-нибудь источник дохода. Желательно с хорошей оплатой.

Я убедился, что жизнь всегда выставляет нам маячки. Главное, не проскочить мимо них. Я чуть не лоханулся. Стою в библиотеки, жду книгу по полимерам. Рядом щупленькая девчушка с двумя немодными косичками, без грима и в очках в тяжелой оправе под черепаху. Взяла она книгу «Как написать радиопьесу и киносценарий». У американцев на все случаи жизни есть пособия, начиная от заточки карандашей. Я подумал, что хоть одной дошло, что актриса из нее не получится. Впрочем, могу ошибаться, и сценарий — это один из способов попасть на съемочную площадку. Стою дальше, жду. Тут до меня и дошло с запозданием, что и сам мог бы написать что-нибудь. Для романов моего английского маловато, зато для радиопьесы должно хватить. При том количестве, что в первой своей жизни я прочитал и посмотрел в театрах, кинотеатрах и по телевизору, могу состряпать что-нибудь не хуже белиберды, что изблевывается из моего радиоприемника с утра до ночи. И я заказал ту же книгу, что и девчушка, пролистал ее по диагонали, выписав самое важное — форматы, в каких надо оформлять творение. Большую часть рукописей не читают именно потому, что выглядят неправильно. Мол, не владеешь элементарными профессиональными навыками, нечего на тебя тратить время.

На следующий день после занятий я заехал в магазин и купил за двадцать два доллара и девяносто пять центов портативную пишущую машинку «Ундервуд» и по пачке писчей бумаги и копирки. Чек закинул в заведенную недавно коробку для налоговой: надо быть стопроцентным янки. Почерк у меня не ахти, так что пишущая машинка по-любому пригодится для учебы и написания статей, чтобы не платить машинисткам по пять центов за страницу. Пока окончу университет, окупится.

Сперва решил, в каком жанре буду писать. Сопли с сахаром (мелодармы) и сопли с уксусом (трагедии) отпадали сразу. Оставались комедии ситуаций (ситком) и детективы. Поскольку пиндосы туго въезжали в мои шутки, а я в их, решил начать с истории о частном детективе по имени Рэймонд Уилкинс в честь моего бывшего командира эскадрильи, который все-таки получил «Медаль Почета», правда, посмертно. Копы все насквозь продажные, в положительные герои не годятся. Я вспомнил, что читал в юности в СССР и перенес на американские реалии. Придумал хлесткое название «Право на месть». В жвачке для обывателей содержание — ничто, название — всё. Дальше выбрал, кто, кому и за что воздаст. Первые страницы шли туго, а потом расписался. Жаклин сказал, что делаю курсовую работу. Не хотелось пасть в ее глазах окончательно. Ковбои не строчат пьески.

Хорошо ли, плохо ли, но за три недели накропал часовую радиопьесу (пятьдесят две страницы особого формата), умудрившись ровно посередине влепить эффектный клиффхенгер, чтобы слушатели вернулись после продолжительного блока рекламы. Мне понравилась, а если кому-то нет, то у него плохой литературный вкус. Решил на всякий случай взять псевдоним, чтобы военный летчик Шон Вудворд был сам по себе, а драматург Алекс Блэкброу (английский вариант моей настоящей фамилии) сам по себе.

Дальше начиналось самое важное — пристроить свое детище. Можешь быть гением, но, если не умеешь продвигать свои произведения, умрешь никем. В университете я полистал толстый телефонный справочник штата Техас и нашел в Далласе литературного агента Арнольда Гинзбурга, созвонился с ним. Женский голос в телефонной трубке предложил прислать рукопись по почте. Я настоял на личной встрече, потому что на выходные намечался полет в Нью-Йорк, где литературных агентов больше, а у меня всего три экземпляра, из них два под копирку, причем последний, плохо читаемый, для себя.

Офис Арнольда Гинзбурга располагался на первом этаже пятиэтажки из красного кирпича, между продуктовым и цветочным магазинами. В приемной сидела секретарша — пожилая дама с черным шиньоном в виде башни, который, как мне казалось, рухнем при резком повороте головы. Это она пыталась отфутболить меня. Такая вот сейчас особенность американского бизнеса: фирма может быть нищей, но секретарша обязательна. Напоминали мне обедневших дворян, которым жить негде, жрать нечего, но держат слуг. Литературный агент оказался лет сорока, усатым и толстым, едва помешался в кресле из темно-коричневой кожи, изготовленном по специальному заказу. Курил небольшую трубку из вишневого дерева, набитую ароматизированным табаком. Смотрел на меня с тоской: еще один графоман… Видимо, убедила его в этом моя настырность.

— Где-нибудь публиковался, ставился? — первым делом спросил он.

— Нет, — соврал я. — Так ли это важно?

— Для редакторов очень важно, — проинформировал он.

— Давай не будем тратить время на болтовню, — предложил я, положив на стол рукопись в скоросшивателе. — Читаешь три страницы. Если не интересно, возвращаешь, и я молча ухожу.

В его глазах проявился интерес. Видимо, наглых навидался, а вот таких самоуверенных — нет. Он открыл рукопись, пробежал список из пяти героев, причем три роли женские. Слабого пола всегда больше, а в театрах — намного. Агент посмотрел на меня с еще большим интересом, перевернул следующую страницу, начал читать, попыхивая время от времени трубкой. Перерыв сделал только раз, посередине радиопьесы, чтобы набить трубку по-новой.

Дочитав до конца, сказал твердо:

— Будем работать вместе. Моя ставка пятнадцать процентов. Только на большие гонорары не рассчитывай, пока не сделаешь имя.

Я оставил свои координаты и уехал.

Позвонил Арнольд Гинзбург через восемь дней:

— «Радио Далласа» готово заплатить двести баксов. Если у них пройдет хорошо, можно будет предложить более серьезной радиостанции. Что скажешь?

— Если бы был вариант лучше, ты бы не предложил этот, — ответил я. — Подписываем.

По словам агента радиопьеса прошла неплохо. Успех надо закрепить, и желательно с тем же героем: слушатели любят знакомых. И я сразу начал отстукивать вторую радиопьесу, потому что самая важная ее часть — хлёсткое название «Смерть в рассрочку» — уже была позаимствована из будущего, не помню, у кого.

5

102

Взрыв главного корпуса Техасского университета произвел бы, наверное, меньшее впечатление, чем публикация моей статьи в самом влиятельном научном журнале по химии. Я получил ноябрьский номер «Американского журнала химического общества» раньше, чем он поступил подписчикам и в библиотеку, успел морально подготовиться к этой реакции. Первым меня поздравил профессор Фредерик Тейсберг, вломившись с журналом на лекцию по механике, которую читал профессор Эдвард Чарчхилл.

— Извини, коллега, но у нас чрезвычайнейшее событие — «Американский журнал химического общества» опубликовал научную статью нашего студента Шона Вудворда! — огласил он, показав всем присутствующим ноябрьский номер. — Надо же, втихаря от всех — и такое важное научное открытие! Даже два! Еще и агрегат по производству окрашенного полиэтилена с очень оригинальным решением процесса смешивания!

— Я не был уверен, что это представляет серьезный научный интерес. Послал в журнал, чтобы узнать независимое мнение, а они согласились опубликовать. До выхода статьи не верил, что сделают так, — включив непрактичного ботана, сказал я.

— Придешь на мою лекцию и расскажешь нам, как добился успеха. Я повешу объявления, приглашу всех желающих, — потребовал профессор Тейсберг.

— Хорошо, — согласился я.

Когда он ушел, флегматичный профессор Чарчхилл спокойно произнес:

— Я нисколько не удивлен. Если человек свободно владеет теоретической механикой, ему под силу и любые другие технические задачи.

Мой бенефис прошел в самой большой аудитории университета. Пришли на него в основном преподаватели и студенты отделения химии и инженерных специальностей. Среди остальных заметил исполняющего обязанности президента университета Теофила Пейнтера, профессора зоологии. Предыдущий не нашел общий язык с попечителями. Была и Жаклин Беннет, которая смотрела на меня так, словно наконец-то разоблачила мошенника, много месяцев надувавшего ее. Свободных мест не было, некоторые сидели на ступеньках в проходах. По американским меркам мое открытие имеет очень важную научную роль, потому что имеет практическое применение, а именно два патента, которые должны обогатить меня. Всё нужно измерить деньгами, а если такое вдруг каким-то чудом невозможно, то и возиться нет смысла.

Я пришел раньше, нарисовал на доске кривой чертеж червячного пресса по производству окрашенного полиэтилена. До начала представления перекинулся парой слов с профессором Тейсбергом, который изложил план, как будет проходить шоу. Янки даже из собственных похорон устроили бы представление, но не могут уступить место конферансье кому-то другому. Сперва должен выступить он, как мой непосредственный руководитель и вдохновитель. Вовремя примазаться — стать соавтором. Не думаю, что профессор Тейсберг убедил в своей руководящей роли хоть кого-то, потому что все запомнили его слова, что я сделал открытие втихаря.

Дальше выступил я. Подробно рассказал, как в голову пришла мысль, что разноцветная пленка будет более востребована, как начал подбирать красители, как обратил внимание, что после добавления сажи полиэтилен изменил не только цвет, но и физические свойства, и попробовал понять, что и как изменилось.

— А почему именно сажа? — спросил профессор Тейсберг.

— Во-первых, она точно дает черный цвет и плохо смывается, о чем не понаслышке знаю с детства, — шутливо начал я. — Во-вторых, вопрос цены. В данном случае не столько для производителя, сколько для меня, потому что остальные реактивы приходилось покупать, а я, к сожалению, пока не богат.

Мне задали еще несколько вопросов, в том числе и по червяному прессу, после чего выступил и.о. президента Техасского университета Теофил Пейнтер.

— Я сам воевал в Первую мировую, поэтому знаю, что парни, прошедшие через ад, будут так же отважно и продуктивно сражаться на научном фронте! — похвалил он меня и заодно себя и, видимо, из благодарности за предоставленную возможность сделать это, порадовал: — Со следующего семестра ты будешь получать стипендию, чтобы было на что покупать реактивы!

Дальше ко мне подходили знакомые и незнакомые люди и поздравляли, жали руку, хлопали по плечу, желая дальнейших научных успехов.

— Этого пресса, если добавить научное обоснование процессов, хватит на докторскую степень по теории механизмов и машин. Подумай над этим, — посоветовал профессор Чарчхилл.

Последней подошла Жаклин Беннет и заявила:

— Я чувствовала, что ты что-то скрываешь от меня, но не ожидала, что ты еще и ученый.

Вот именно это я не скрывал от нее.

103

В первых числах декабря Марио Кастилло подогнал мне хороший заказ в Чикаго и обратно с грузом. Лететь туда часов пять с половиной. Я надеялся, что управлюсь за день, но по прилету мне сказали, что сегодня только выгрузят, а погрузка будет завтра утром. Ничего страшного, поем и переночую в гостинице за счет компании и получу за это несколько баксов. Я отправился в гостиницу «Самолет» — небольшое трехэтажное здание метрах в пятистах от пассажирского зала аэропорта, который пока располагается в черте города. С двух сторон его уже поддавливают жилые трехэтажки. Выше строить рядом не разрешают. Пожилой портье со скрипучим голосом, запомнивший меня по предыдущим ночевкам, поздоровался и положил на стойку ключ от номера двадцать восемь, в котором я останавливался раньше. Там была кровать, стол, стул, шкаф, радиоточка и совмещенный санузел с душем. За все это полтора бакса в сутки.

Я оставил вещи, пошел в ирландский паб неподалеку. По пути купил в киоске газету «Чикаго дэйли таймс». Бармен — рыжий здоровяк в байковой рубашки в красно-черную клетку — поприветствовал меня и, не дожидаясь заказа, налил большую кружку сухого или ирландского стаута. В США есть еще и американский сладкий стаут с добавлением лактозы или овса. Я сел с бокалом за столик у окна, подальше от стойки. Ближе к вечеру сюда припрется много ирландцев, чтобы промочить горло и поорать друг на друга. Газета была так себе, бульварная. Пробежав глазами местные новости, притормозил на объявлениях. Иногда бывают из разряда нарочно не придумаешь. Цепануло частное объявление «Обучаю ремонту сейфов разных систем. Полный курс триста долларов». Во-первых, ремонтировать в сейфах особо-то и нечего, разве что вскрыть, когда сломается замок, и заменить его, или ключ потеряют, или забудут код. Во-вторых, учат этому в специальных фирмах, которые производят или торгуют ими, а не частные лица, и не берут кого угодно по объявлению. В-третьих, обычно такое обучение условно бесплатное, вычтут, когда начнешь работать.

Я положил на стойку пять центов (столько стоит звонок из уличного таксофона) и сказал бармену:

— Позвоню.

Он кивнул и показал глазами в угол, где на полочке стоял черный аппарат.

Трубку на противоположном конце подняли после шестого гудка, я уже собирался дать отбой.

— Хэлло, — отозвался старческий голос.

— Я по объявлению. Хотел бы узнать, чему научишь, — сказал я.

— Приезжай ко мне, поговорим, — сказал он и назвал адрес.

— Цицерон авеню далеко отсюда? — спросил я бармена.

— Смотря, какая часть. Оно идет через весь город с востока на запад, — ответил ирландец.

Закон подлости, видимо, отдыхал, потому что нужный мне дом находился в западной части города. Я добрался до него пешком минут за двадцать. Это был рабочий район, застроенный пяти-семи этажными домами из красного кирпича с пожарными лестницами снаружи. На улицах пусто, если не считать детвору, несмотря на то, что выходной день. Где только можно натянуты веревки, на которых сильный холодный ветер трепал белье, вывешенное сушиться, хотя день сырой, но без дождя. По указанному адресу раньше была то ли фабрика, то ли логистический центр. В торце двухэтажного здания из красновато-коричневого кирпича имелись металлические ворота, покрашенные в темно-серый цвет, с дверью в правой половине, а рядом зарешеченное окно, к которому изнутри была прислонен покрашенный в белый цвет лист фанеры с черной надписью «Ремонт сейфов».

Дверь в воротах открывалась наружу. Изнутри пахнуло теплом и запахом горячей металлической стружки. Я три дня проработал на токарном станке, вытачивая штоки для шахтных гидравлических стоек, вроде бы. Горячая стружка порезала мне пластиковые подошвы германских полуботинок, купленных с тройной переплатой у фарцовщиков, как красиво называли при позднем социализме примитивных спекулянтов. На этом мои отношения с токарным станком и закончились, к обоюдной, как догадываюсь, радости.

Помещение было метров десять на восемь. У левой неоштукатуренной стены стояли старые сейфы самых разных производителей и размеров, в основном ровесники Первой мировой войны, хотя имелись и три сравнительно новых с кодовыми замками. У одного древнего обычный замок был вырезан ацетиленовой горелкой. На потолке была прикреплена стальная балка, загнутая к входу, с подъемным устройством и пультом управления, свисающим на толстом кабеле почти до пола, вымощенного каменными плитами. Видимо, с помощью этого подъемника перемещают тяжеленные сейфы по помещению. Неподалеку от входа у правой стены был стол, два стула и дальше два дивана, причем на дальнем лежали большая подушка в розовой наволочке и темно-синее стеганое ватное одеяло. В дальнем конце была дверь в соседнее помещение.

— Хэллоу! — позвал я, глядя в ту сторону.

— Привет! — послышалось слева.

Из-за большого сейфа с двумя открытыми створками выехал на инвалидной коляске пожилой мужчина с зачесанными на пробор посередине, длинными и наполовину седыми волосами, как сейчас никто не ходит, и аккуратно подстриженными усами и бородой. Настороженные светло-карие глаза смотрели на меня неотрывно. На инвалиде была короткая черная курточка, а ноги укрыты куском брезентом, из-под которого внизу выглядывали носаки войлочных то ли тапок, то ли валенок, стоявших на подножке. На коленях под брезентом что-то лежало, скорее всего, пистолет. Я сразу догадался, что мужик сиженный, не меньше двух ходок и подолгу, а он сразу понял, что я там не бывал.

— Не бойся, я не коп, — успокоил его.

— А чего мне бояться⁈ Я не делаю ничего противозаконного, и на меня теперь ничего не повесишь! — насмешливо ответил он, постучав ладонями по колесам инвалидной коляски.

— Был бы человек, а статью найдут, если захотят, — поделился я познаниями о методах работы органов правосудия.

— И такое может быть, — согласился он и полюбопытствовал: — Ты южанин?

— Почему спрашиваешь? — задал я встречный вопрос.

— Акцент южный, — сказал он.

— Типа того, — дал я уклончивый ответ и перешел к делу: — Чему ты можешь научить за триста баксов?

— А чему ты хочешь научиться? — спросил инвалид.

— Открывать сейфы, но не ацетиленовой горелкой, это и сам умею, — ответил я.

— Пожалуй, я смогу показать, как открыть некоторые типы сейфов, если вдруг хозяева потеряли ключи или забыли код, — произнес он.

— Сколько времени это займет? — поинтересовался я.

— Неделю, две или три. От тебя будет зависеть, — сказал он. — Оплата вперед.

— Половина сразу, а вторая, если пойму, что от тебя есть толк, — выдвинул я свое условие.

— Хорошо, — согласился инвалид. — Когда приступим?

— Где-то после Рождества. Мне надо кое-что уладить. Позвоню, как приеду, — проинформировал я и представился шутливо: — Зовут меня Джон Доу. Можно просто Джонни.

На сленге американских копов Джон Доу — это неопознанный преступник или труп.

— Меня Роберт Макбрейн. Можно просто Боб, — улыбнувшись, сказал он. — Жду звонка.

104

Осеннюю сессию я сдал так же отлично, как и предыдущие две. К тому же, мне завышали оценки по причине свалившейся на мою голову популярности, которая почему-то бесит Жаклин Беннет. Казалось бы, купайся в лучах местечковой славы вместе со мной, так нет. Не получится из нее актриса.

Это она еще не знает, что я пишу радиопьесы. Вторую отправил по почте литературному агенту за одиннадцать дней до зимних каникул. Арнольд Гинзбург позвонил через пять дней. «Радио Далласа» согласно было заплатить двести восемьдесят долларов. Перед отъездом я подписал присланный договор и отправил в обратном направлении, предупредив по телефону, что уезжаю на каникулы. За гонораром наведаюсь по возвращению.

Поехал в Чикаго на машине. По пути завез Жаклин Беннет к родителям. Дочка навешала папе, что мы расстались, но поддерживаем чисто дружеские отношения. Тормознулся у них только на обед. Сказал, что еду по делам в Детройт. Якобы там заинтересовались моим червячным прессом. Этот город стремительно превращается в танко- и автомобилестроительную столицу, поэтому неудивительно, что заинтересовались прессом.

— Будь осторожен, там негры бунтуют. Северяне распустили их вконец! — пожелал мне Ричард Беннет.

В Техасе сегрегация жесткая. Отдельные школы, больницы, туалеты для белых и черных. Ни одного цветного студента в университете. Даже места в автобусах впереди для белых, а в конце для черных. Если белому не хватило места, негр должен уступить свое и доехать стоя. Те, кто начинает пускать пузыри, получают пулю, и полиция не находит убийцу, потому что не ищет. Прикончить негра — это как бездомную собаку. Впрочем, за собак может заступиться Общество защиты животных, подать на преступника в суд и выиграть. Когда я говорил, что лет через шестьдесят будет наоборот, надо мной смеялись и белые, и черные.

В Чикаго я остановился под вымышленным именем в маленькой, на восемь номеров, семейной гостинице на северо-западной окраине. Она привлекла меня тем, что неподалеку была платная парковка, огороженная каменным забором, благодаря которому моя машина не была видна с улицы. Сторожу сказал, что улетаю на самолете по делам в Нью-Йорк на неделю-две, расплачусь по возвращению. На учебу ходил пешком, петляя на обратном пути на тот случай, если за мной «хвост». Видимо, перечитал слишком много детективной макулатуры.

Занятия начинались вечером, когда Роберт Макбрейн отпускал своего помощника, и продолжались часа три-четыре, пока я не устану. Инвалид оказался хорошим преподавателем, дотошным и терпеливым. Начали мы с сувальдных замков. Это пластины с фигурными вырезами, которые сдвигает ключ. Обычно их три-пять. Сперва были замки с простым, односторонним ключом, потом с двусторонним, «бабочкой», который смещает два набора сувальд в разные стороны. Боб разобрал такой замок, показал, как работает, а потом собрал и объяснил, как открыть с помощью отмычек, изготовленных из обычной велосипедной спицы.

— Если у тебя найдут в сумке пару таких спиц и круглогубцы, ни у кого это не вызовет подозрение, особенно, когда у тебя имеется велосипед. Отмычки из него делаются за пару минут: загибаешь конец под углом девяносто градусов длиной около полдюйма для одной и дюйма для другой и, отступив три-четыре дюйма, в обратную сторону, чтобы удобно было крутить ими в замочной скважине. Короткой «натягиваешь» сувальды, а длинной двигаешь их по очереди, — объяснил и показал он.

Когда я в прошлой эпохе наблюдал за действиями Станислава Цихоцкого, мне казалось, что он творит чудеса. Теперь понимаю, что, как «медвежатник», он был сопляком. Боб Макбрейн справлялся с замками времен Первой мировой войны за несколько минут. Вскоре и у меня начало получаться, пусть пока и не так быстро.

— Сейчас на такие замках стали добавлять разные защитные приспособления: ложные пазы в сувальдах, жесткие пружины, разворот скважины, когда ключ надо вставить, повернуть на девяносто градусов и утопить глубже, или смещение ее, когда, вставив, поднимаешь или опускаешь ключ в небольшие добавочные пазы, — продолжил он и показал, как справляться с такими препятствиями.

Если преодолеть защиту не получалось, надо было высверливать дополнительное отверстие. Боб показал мне, где именно и какими сверлами. Разрешил потренироваться на старом сейфе ручной дрелью, хотя уже есть электрические, в том числе на аккумуляторах. Условия должны быть приближены к боевым. На месте может не оказаться розетки, или шуметь нельзя, или аккумуляторы сядут раньше, чем досверлю.

Заодно обучил меня, как открывать цилиндровые замками, которые в годы моего детства называли «английскими». С один из тех, что был на двери моей квартиры, ясправлялся перочинным ножичком. Здесь были посерьезнее, с грибовидными пинами против вскрытия. Для них тоже нужны были «натяжок» и «манипулятор», только специальной формы, спица не годилась.

Со всем этим я разобрался за три дня, после чего Роберт Макбрейн объявил, что половина пути пройдена, и потребовал вторую часть оплаты. Я отстегнул еще полторы сотни — и перешли к кодовым замкам с одним наборным кругом, которые бывают единственными, но чаще подстраховывают сувальдные, блокируя их. Состоят они из нескольких дисков, каждый из которых выставлен на определенную цифру, и надо последовательно набрать их комбинацию. Много раз видел в фильмах, как сейфы с таким замком вскрывают с помощью медицинского стетоскопа. Вставил в уши оливы, приложил головку к сейфу возле кодового замка, покрутил колесико туда-сюда — и готово. Всегда мечтал, чтобы в моей жизни все было так же легко, быстро и красиво, как в кино.

Оказалось, что для вскрытия кодового замка надо не только крутить и слушать, это, как раз, не сложно, а еще и строить графики. Сперва крутишь замок по часовой стрелке, сбрасывая ввод на ноль. Потом медленно в обратную, пока не услышишь два щелчка, второй громче. Это начало и конец зоны контакта. Определив ее, поворачиваешь ровно на сто восемьдесят градусов против часовой стрелки. Там будет зона парковки кодовых дисков. Крутишь по часовой стрелке и подсчитываешь, сколько раз щелкнет в этой зоне, столько и дисков. Теперь знаешь, сколько чисел надо набрать.

Дальше возвращаешься к зоне контакта, записываешь цифры первых и вторых щелчков, строишь график и откладываешь их по оси У (Х=0). Вращаешь ручку по часовой стрелке, сбрасывая набор, устанавливаешь на третью цифру левее нуля, и опять находишь зоны контакта и откладываешь цифры по оси Х. Потом устанавливаешь еще на три цифры левее и так до нуля. Соединив точки обоих графиков, увидишь, что в некоторых местах кривые будут ближе или пересекаться. Снимаешь цифры по оси Х и записываешь все возможные комбинации из них, сколько их там будет, а потом пробуешь, вычеркивая, чтобы не повториться, пока замок не откроется. Если это не случилось, добавляешь к первой цифре единицу слева и проходишь заново, потом справа и так далее… Или заново определяй зоны контакта и строй графики. В общем, за несколько минут управишься, если очень повезет или замок будет с большим допуском влево-вправо.

105

Вторая часть уложилась и вовсе в два дня, чем приятно удивил Боба. Как я понял, предыдущие ученики сильно тупили с графиками, обучение растягивалось на недели и порой без положительного результата. Сказал ему, что учился в школе хорошо, собирался получить высшее образование, но попал на войну, осенью демобилизовался после сильной контузии. Мол, там меня научили жить сегодняшним днем, а не строить планы на медленное движение вверх. Хочу стать богатым быстро.

— Это опасный путь. Можешь оказаться в хранилище (тюрьме), — предупредил он.

— Там тоже люди, а на войне научился постоять за себя, — сказал я.

После окончания учебы я купил бутылку бурбона и бутерброды, и мы устроили выпускной вечер в криминальной академии.

После пары доз Роберт Макбрейн закинул как бы между прочим:

— Не хочешь проверить себя в деле?

— Что там по деньгам? — задал я встречный вопрос.

— Около десяти тысяч. Твои сорок процентов. Остальное твоему помощнику, который будет на стреме стоять, когда ты в уши вставишь оливы, водителю, который привезет и увезет вас, наводчику и разработчику, — рассказал он. — Самое главное — деньги криминальные, полиция не будет искать. Ждут партию контрабанды на днях.

— Иногда бандиты страшнее полиции, — напомнил я.

— Это да, люди опасные. Если найдут, церемониться не будут, — согласился инвалид и, как делал часто, похлопал по колесам кресла-каталки и сообщил: — Мне пуля попала в позвоночник во время такой разборки.

— Ты ручаешься за помощника и водителя? — спросил я, предположив, что первый будет следить за мной, а не обеспечивать безопасность, чтобы не сбежал с деньгами, а вдвоем с водилой и вовсе могут шлепнуть меня и забрать всё себе.

— Да, — коротко ответил он. — Работал с обоими.

— Тогда условие: я на месте забираю свою долю. Не хочу никуда ехать, ни перед кем больше светиться. Чем меньше людей будет знать меня, тем меньше шансов, что кто-то сдаст, — потребовал я.

— Чем дольше будешь на точке, пересчитывая свэг (добыча), тем больше вероятность спалиться, но это твой риск. Думаю, возражать не будут, — сказал Боб. — Точную дату не знаю, но названивай мне в обед. Если сложится, откуда тебя забрать?

— С железнодорожного вокзала, — ответил я и продолжил шутливо: — И туда же вернуть в целости и сохранности!

Пусть думают, что я живу неподалеку от Чикаго, приезжаю на пригородном поезде.

Через два дня Роберт Макбрейн сказал, что меня буду ждать в девять часов вечера.

Я расплатился за гостиницу и автостоянку, приехал на вокзал за полчаса до назначенного времени. Машину поставил во втором ряду, чтобы техасские номера не бросались в глаза. В зале ожидания было людно. Наверное, потому, что снаружи дул порывистый сырой ветер, швыряя в лицо мелкие снежинки. Погода не для прогулок на свежем воздухе.

Я потолкался между пассажирами, постоял с умным видом возле расписания поездов и ровно в девять вышел на привокзальную площадь. На ней в стороне от трех такси стоял небольшой темный «форд» с работающим двигателем. На передних сиденьях расположились двое немолодых мужиков в надвинутых на глаза черных шляпах и без проблесков интеллекта на лицах.

— Привет, парни! — произнес я, поставив на заднее сиденье саквояж среднего размера, в котором бо́льшую часть места занимала новая ручная дрель.

— Привет, Джонни! — ответил сидевший на пассажирском, позабыв представиться.

Водитель и вовсе буркнул что-то нечленораздельное.

Мы поехали к порту, расположенному на берегу озера Мичиган. Там ветрюган и вовсе завывал, метаясь между пакгаузами. Остановились возле небольшого и неприметного здания во второй линии от пирсов. Высадив нас, водитель сразу уехал.

Помощник в длинном темном пальто повел меня к неприметной двери в торце здания. В ней было два цилиндровых замка. Сделал их быстро с помощью отмычек, купленных за десять баксов у Боба. Зашли внутрь и включили фонарики. В помещении стоял ядреный запах табачного дыма. Такое впечатление, что грузчики со всего порта приходили сюда на перекур. Зато было тепло, благодаря двум толстым трубам, проходившим вдоль левой стены. Три комнаты — большая, маленькая и средняя — шли анфиладой. Я предположил, что вторая для секретарши, но в ней стоял сейф, а пишущая машинка находились в последней, где было и единственное окно, глядящее на глухой торец соседнего пакгауза. Мой помощник закрыл двери в соседние комнаты, после чего включил свет и сел на стул за широким столом, положив ноги в темно-коричневых ботинках с толстой черной подошвой и стертыми внутрь каблуками на столешницу, и закурил сигарету «Лаки страйк» в бело-красной упаковке, швырнув спичку на пол.

Сейф был компании «Америкен секьюрити». По словам Роберта Макбрейна, она вышла на рынок за год до войны, успев выпустить всего одну модель с кодовым замком с пятью дисками и механическим с пятью сувальдами. В конце сорок первого все производители гражданской продукции остались без крепкой стали, переключились на что-то другое. Я расстелил на полу перед сейфом газету, разложил на ней отмычки из велосипедных спиц, стетоскоп, блокнот, бумагу-миллиметровку и карандаш и принялся за работу.

Кодовый замок был «незаезженный», щелкал громко. Я собрал информацию, после чего выгнал помощника из-за стола. Построив на миллиметровке графики, нашел три точки пересечения и две сближения, записал пять цифр и накидал сто двадцать возможных вариантов кода. Дальше долго и нудно перебирал их, вычеркивая, пока не услышал после очередного, как сдвинулся блокиратор с сувальдного замка, с которым справился не так быстро, как мой учитель, но лучше Станислава Цихоцкого.

Внутри были два примерно одинаковых отделения. В верхнем лежали какие-то документы, придавленные семизарядным кольтом, а в нижнем — пачки денег, перехваченные резинками: три по сто двадцаток, две — десяток и одна — пятерок. Всего восемь с половиной тысяч. Моя доля составляла три тысячи четыреста долларов, о чем я и сказал помощнику, который, пока я работал, сидел и курил молча, а увидев деньги, подошел к сейфу.

Я отобрал по пачке двадцаток, десяток и пятерок, отслюнявив из последней двадцать купюр к оставшимся деньгам и сказал:

— Ствол тоже заберу.

У меня во внутреннем кармане пальто привычный парабеллум, купленный в магазине, но он «отстрелянный», пуля и гильза хранятся в полиции, а из кольта можно будет шмалять, не боясь, что выйдут на меня.

— Как хочешь, — сказал помощник, достав из кармана черный тряпичный мешок и сложив в него остальные деньги и забрав документы из верхнего отделения.

Я подумал, что они могут стоить дороже всего остального, но за них уж точно схлопочешь пулю. Может быть, они нужны Роберту Макбрейну, чтобы отомстить за свое увечье. Не мое это дело, пусть сами разбираются. Я сложил инструменты и свою часть добычи в саквояж, закрыл сейф и на всякий случай протер газетой, а также пол возле него и столешницу, после чего выключили свет и вышли из здания. Там все еще ветрюган кружил снежинки в вальсе в закутке у здания. Помощник помигал фонариком — и буквально через пару минут возле нас остановился «форд».

— На вокзал, — приказал помощник водителю.

Я был готов к подляне, но ничего не случилось. Меня высадили ровно на том же месте, где и забрали. Я зашел в здание вокзала. Там было пустовато. Время уже почти полночь. Я, как договаривались, позвонил из таксофона Роберту Макбрейну.

После долгой паузы услышал старческое:

— Хелло.

— Спокойной ночи, Боб! Спи до восьми с половиной! — пожелал я.

Пожелание обозначало успех мероприятия, а время — сумму добычи. Видимо, своим старым корешам он доверял не на все сто процентов, как и положено стопроцентному янки.

— Это хорошо, — без эмоций молвил он. — Звони, когда будешь в Чикаго.

Я вышел на площадь, убедился, что «форда» не видно, пошел к своей машине. Пока прогревался двигатель, спрятал, протерев, кольт под резиновый коврик в багажнике (кто-то подкинул!), придавив саквояжами с инструментами и одеждой. Скомканную газету швырнул в каменную мусорную урну в виде тюльпана, а отмычки из велосипедных спиц — в снег на газоне.

По пустынным улицам выехал за город на трассу номер шестьдесят шесть и покатил в Сент-Луис. Я выспался днем, а сейчас мало машин, можно давить педаль газа в пол. Хотелось побыстрее и подальше убраться от места преступления.

106

Сент-Луис — независимый город, не входит ни в один округ, гуляет сам по себе. Не знаю, какие преимущества ему дает этот статус. Для меня он хорош тем, что не находится на территории штата Техас. Украденные деньги надо хранить в разных местах. Первым мне подвернулось отделение «Городского национального банка и трастовой компании». Вооруженный охранник внутри у входа, большой операционный зал, шесть окошек для обслуживания клиентов. Половина их была свободна. Я подошел к окошку, за которым сидела девушка с приятными внешними данными, если не сказать красивая.

— Можно у вас открыть срочный вклад? — поздоровавшись, спросил ее. — Хотел перебраться к вам на жительство, но не срослось.

— Конечно, можно! Мы рады любому клиенту! — произнесла она, одарив ослепительной улыбкой. — Какую сумму желаете вложить и на какой срок?

— Три тысячи, а вот со сроком пока не определился, не знаю, как скоро понадобятся, — отвтеил я. — Вдруг у вас опять появится интересное предложение⁈

— Если на год, то будете получать три процента, на три — три с четвертью, на пять- три с половиной… — начала перечислять она.

Разница была настолько незначительной, что я решил остановиться па одном годе с возможностью автоматического продления на тот же срок, если не предупрежу заранее. Выгоднее было бы вложиться в облигации или акции, но у меня в мыслях был переезд в Европу, подальше от американских и каких бы то ни было других налогов.

Девушка пересчитала двадцати и десятки и улыбнулась мне еще ослепительнее. Наверное, прикинула, как бы промотала их, став моей женой. Увы, оставаться в Сент-Луисе у меня не было планов, даже ради такой красотки.

Я с трудом дотянул до Спрингфилда, где в три часа дня снял за семьдесят пять центов номер в мотеле на северо-восточной окраине. Ехать полуспящим через город не решился. Хозяин мотеля, вертлявый и болтливый мужичок лет сорока, взял ключ от третьего номера и сам прошелся и открыл его, допытываясь, кто я, откуда и куда еду. Такое впечатление, что, если не узнает, не заснет.

— Коммивояжер. Еду из Нью-Йорка в Даллас, — ответил я.

— А что продаешь? — продолжил он допрос.

— Червячные прессы, чтобы червяков для рыбалки изготавливать, — серьезно ответил я.

Он оказался не настолько глуп, как я думал, сразу отвалил, обиженно сжав великоватые губы. Закинув в номер саквояж с одеждой, сходил через дорогу в заведения общепита. Они по всей стране одинаковые. В одной части впритык столики на четверых с неподвижными скамьями по обе стороны, во второй — стойка и за ней кухня, заказы передаются через большое окно. Обычно один человек в зале работает, второй за стойкой и третий и порой четвертый — на кухне. Это или члены семьи, или близкие родственники, или, на худой конец, соседи по улице. Пышная дама лет тридцати посмотрела на меня с любопытством. Видимо, слишком я не похож на двух водителей, которые ели за ближним от двери столиком. Их тентованные грузовики стояли возле входа.

— У Клайда остановился? — спросила она.

— Да, — подтвердил я. — Правильное имя ему дали: убивает занудством.

Клайд и Бонни — сладкая парочка грабителей-убийц — национальные герои Пиндостана.

Пышная дама улыбнулась и предложила взамен традиционной яичницы с беконом местное блюдо слингер — свиную котлету с жареной картошкой, чили с фасолью, тертым сыром, мелко нарезанным свежим луком и острым соусом — и пиво «Абраксас» — стаут на бобах какао, ванили и прочей гадости. Кстати, название в честь бога секты ранних христиан-гностиков (умников), общавшихся с ним напрямую. Наверное, поэтому у Абраксаса была петушиная голова, человеческое туловище и змеи вместо ног. Слингер я взял, а от пива отбился, заменив на чай без молока и пирог с вишневым вареньем. Слопав все, доплелся до своего номера, принял душ и завалился спать.

Проснулся в пятом часу утра. За окном было темно. С теплой крыши срывались и звонко разбивались об асфальтную дорожку капли растаявшего снега, начавшего падать, когда я после трапезы шел к мотелю. По трассе изредка проносились грузовики, желтовато-бледный свет фар которых быстро перечеркивал окно. В такую рань в голову лезут грустные мысли. Америка надоела, а в Европе война, которая закончится только через пять месяцев. Потом будет медленное восстановление, возвращение к прежнему образу жизни. Так что в ближайшие годы там делать нечего. Хотя в Швейцарии даже сейчас, наверное, все хорошо. Только вот ехать туда не хочу. Представляю, как встречу на улице свою бывшую жену-старушку — и все приятные воспоминания превратятся в перезрелую тыкву.

Я побрился, умылся, оделся. Закрыв номер, положил ключ снаружи под окном конторки, в которой, положив голову на стол, спал ночной портье — молодой парень, то ли сын Клайда, то ли наемный работник. Улицы Спрингфилда были пусты. Только в одном месте увидел старичка, который лопатой из куска фанеры с рукоятью сгребал остатки недотаявшего снега на проезжую часть с тротуара возле своего одноэтажного дома с лужайкой.

Вскоре я выехал на трассу Канзас-Сити — Даллас и притопил, чтобы застать литературного агента в офисе. С часу до трех он находился дома. Бизнес бизнесом, а обед по расписанию. Хоть кто-то не похож на янки больше, чем я.

107

Оставшееся время до начала следующего семестра я потратил в химической лаборатории университета. Меня заинтересовал мел, как краситель полиэтилена. Он стабилизировал процесс литья, придавал полиэтилену приятный белый цвет, и на ощупь продукт был приятнее. Начал выяснять оптимальное количество красителя и сделал вывод, что заметное падение поперечной стойкости на разрыв и появление шероховатости начинается после десяти процентов, но до двадцати пяти разница терпима, особенно в пленке до двенадцати микрон. Чем толще, тем результат хуже. Я подумал, что можно заменять полимер мелом при производстве, но выгодно ли это экономически? Ответ был неоднозначным. Многое зависело от цены обоих продуктов для данного производителя. Затем у меня появилась мысль, а не сделать ли пленку многослойной? Внутри крепкий слой с большим содержанием мела, а с обеих сторон — с малым. Выглядеть будет так же, как обычный, а три слоя дадут лучший результат по многим физико-механическим параметрам, пусть и в чем-то будет потеря. Оставалось определить, где будет выигрыш, а где наоборот.

Этим я и занимался почти до конца семестра. За это время я изготовил на свои деньги миниатюрная линия по производству трехслойного полиэтилена, с помощью которой получил образцы с разным содержанием мела и других добавок в среднем слое (до семидесяти процентов) и во внешних (десять-пятнадцать) и изучил из физико-механические свойства. При этом соотношение толщины слоев было от один-один-один до один-восемь-один. Результаты показались мне очень интересными. Я обобщил их, изложил свои мысли. На мой субъективный взгляд статейка получилась вполне наукообразная. Чертежи линии под названием АБА (первичное по краям, вторичное в середине) по выдуванию трехслойной пленки делали ее еще солидней.

На этот раз подал три заявки на патенты: на мел, как краситель и добавку-заменитель, на трехслойный полиэтилен и на линию. Не стал ждать долго, отослал статью в «Журнал Американского химического общества» сразу после регистрации заявок, предупредив, что дошлю номера патентов, если получу и успею. Главный редактор Артур Лэмб в письме похвалил коллегу и сообщил, что статья выйдет в октябрьском номере. В ней будет указано, что изобретения в процессе получения патентов.

Параллельно я настрочил еще одну радиопьесу по настоятельной просьбе литературного агента. Интерес к ним у меня поубавился. Я теперь не бедствовал. Зарплата ассистента и стипендия намного превосходили все мои текущие расходы, подработка летчиком по выходным позволяла тратиться на излишества, а счета в двух банках служили надежной подушкой безопасности. Я на скорую руку накрпал очередную часовую серию похождений частного детектива Рэймонда Уилкинса. Придумывание названия заняло чуть ли не больше времени. Остановился на «Содружество подлецов». Звучит завлекающее, а, как я бы уверен, Кафку здесь никто не читал, поэтому отсылку не поймут.

Литературный агент Арнольд Гинзбург был первым, кто ткнул меня носом в мою самоуверенность, позвонив после получения рукописи:

— Не ожидал, что ты знаешь творчество австрийского писателя Франца Кафки.

— То же самое могу сказать о тебе! — пошутил я.

— Мне положено. Я провел детство в Австро-Венгерской империи. Мои родители эмигрировали оттуда перед Первой мировой войной, — сказал он в оправдание своей начитанности.

Наверное, поэтому за радиопьесу «Содружество подлецов» он продавил четыреста долларов. После того, как ее озвучили на «Радио Далласа», продал все три оптом за тысячу федеральным радиостанциям «NBC», «MBC» и «CBS». Как-то услышал свои творения по радио. Они показались чужими. Может быть, дело в голосах актеров. В моей голове реплики звучали по-другому.

В итоге я стал богаче почти на три тысячи долларов, которые закинул на счет в остинском отделении «Национального городского банка Нью-Йорка». Все легальные доходы теперь складирую, а живу на четыре сотни из украденных, от которых к лету осталась самая малость. Собирался в июне наведаться в Чикаго. Может, Роберт Макбрейн подкинет какое-нибудь дельце. Если нет, отправлюсь в путешествие по стране, сам поищу добычу.

Восьмого мая в США отпраздновали победу над Германией. Мероприятия были не ахти, потому что основным врагом считается Япония. Мне предлагали выступить перед студентами, но я отказался, сославшись на то, что в Европе не воевал, никакого отношения к победе над немцами не имею. Разве что пятьдесят восемь боевых вылетов и шесть сбитых самолетов.

108

Планы на лето изменились, потому что в конце мая поступило предложение пройти стажировку в нефтяной компании, входящей в десятку крупнейших в мире. Я уже решил, что первые два мои патента опередили время, что никто не обратил на них внимания, что послужат чисто для получения докторской степени, но всё оказалось сложнее. Мне позвонили из отдела кадров компании «Тексако» и предложили поработать летом в их научно-технической лаборатории в Хьюстоне младшим специалистом с окладом восемьдесят пять долларов в неделю. Летчиком я мог заработать летом немногим меньше, но мне стало интересно посмотреть изнутри и почувствовать на своей шкуре, что такое большая транснациональная компания. Тем более, что Хьюстон расположен неподалеку от моря — заодно отдохну на курорте. Компания оплачивала половину проживания в квартирах-студиях в доме в двух милях от головного офиса. Предполагалось, что студенты будут снимать по двое, и тогда им получится и вовсе бесплатно. Мне соседи были не нужны, а три с половиной доллара в неделю — не деньги, поэтому жил один. Квартиру в Остине тоже оплачивал, предполагая, что буду приезжать на выходные, чтобы заработать еще и летчиком. В США втягиваешься в гонку за деньгами, привыкаешь трудиться сразу в двух-трех местах.

Стажировка чуть не закончилась, не начавшись. Когда я приехал в штаб-квартиру, располагавшуюся в пятнадцатиэтажном здании, которое считали на два этажа ниже, потому что первый — нулевой, а последний — технический, меня приняли в отделе кадров, располагавшимся на уровне земли, куда доступ был без пропуска. Время было послеобеденное. Из Остина ехать почти четыре часа, поэтому я не спешил, отправился в путь в десять. Желающих стажироваться в компании уже всех оформили, а их только из моего университета было десятка три. Мной занялась женщина лет тридцати, старший сотрудник, которая старалась казаться милой и строгой одновременно. Она усадила меня за стол у окна, предложила заполнить анкету, к которой я приложил три фотографии, а потом вручила договор на пяти страницах и прямо-таки потребовала, чтобы внимательно изучил его, навредив тем самым своей компании. Если бы не настаивала, я бы подмахнул, не шибко вчитываясь. Там был один пунктик среди многих несущественных, по которому все мои последующие изобретения и открытия, имеющие экономический потенциал, будут принадлежать «Тексако».

— Уберите этот пункт, — потребовал я.

— Это невозможно. Ты будешь работать в научно-технической лаборатории, иметь допуск к секретным разработкам. Мы должны быть уверены, что не используешь полученную информацию в личных целях, — возразила старший специалист.

— А я должен быть уверен, что всё, придуманное мной после работы у вас, не имеющее никакого отношения к вашим разработкам, останется моей собственностью. У меня пять патентов. Надеюсь, не последние. Дарить интеллектуальную собственность жуликам не собираюсь, — заявил я, вставая из-за стола.

Она, скривившись, проглотила «жуликов», сказала:

— Подожди, я сейчас обговорю этот вопрос с юристами.

Она кому-то позвонила, объяснила ситуацию. Минут через пять ей перезвонили и приказали заменить не понравившийся мне пункт на запрет использовать в личных целях научную информацию, полученную во время работы в компании. Секретарша перепечатала эту страницу договора, после чего я подписал каждую, указав еще и дату. Мне тут же выдали пропуск.

— Поднимись на второй этаж в лабораторию. Руководитель ее Джек Дастин хочет с тобой поговорить, — приказала мне старший сотрудник отдела кадров.

В США босс должен сидеть на самой верхней ветке и гадить на подчиненных. В самом низу — самые ненужные. Лаборатория находился на первом и частично, руководство, на втором этажах. Джек Дастин лохматой черной с сединой шевелюрой косил под Эйнштейна. Образ портили очки с толстыми стеклами. Он поздоровался со мной за руку и извинился за кадровиков.

— Мы, яйцеголовые, для них балласт со странными запросами, с которыми приходится мириться. Избавились бы от нас, если бы не боялись проиграть конкурентную борьбу, — по-свойски поделился Джек Дастин.

Яйцеголовыми в Пиндостане называют ученых. Видимо, остальные тыквоголовые.

— Читал твою статью о красителях полиэтилена. Здорово! Для твоего возрасти и вовсе великолепно! — похвалил он. — Наша компания пока не занимается пластическими массами, попутный газ продаем, но все может измениться.

Скорее всего, это он предложил пригласить меня на стажировку. Осталось понять, зачем, если не собираются выпускать полиэтилен. Может, хотят трубы им покрывать, чтобы не ржавели?

— Раньше и моторными маслами не занимались, а в тридцать первом году купили «Индийскую нефтеперерабатывающую компанию» и теперь выпускаем «Хаволайн», — продолжил начальник научно-технического отдела и поинтересовался: — Покупал такое?

— Куда от вас денешься в Техасе⁈ Реклама на каждой заправке и из каждого утюга, то есть радиоприемника! — шутливо произнес я.

На федеральной радиостанции «NBC» вечером по будням получасовое юмористическое шоу «Начальник пожарной охраны 'Тексако», которое ведет Эд Винн. За передачу выдает одну-две средние шутки и раз в месяц — смешную.

— Да, наши маркетологи стараются! — похвалил он и перешел к делу: — Наша лаборатория сейчас занимается разработкой присадок к бензину и добавок к моторным маслам. Что выберешь?

— Масла, — ответил я, не задумываясь.

— Почему? — спросил он.

— Основная присадка в вашем бензине — тетраэтилсвинец, та еще отрава. Не хочу с ней связываться, — ответил я.

— Заменить пока нечем, — сказал Джек Дастин.

— Разве⁈ А как же этанол⁈ — возразил я. — Намного лучше, но дороже.

— Вижу, ты в теме, подготовился, молодец! — улыбаясь, похвалил руководитель лаборатории. — Ладно, будешь работать с моторными маслами. Этим направлением руководит Карл Элисон. Завтра познакомишься с ним. Он сейчас на полигоне.

На самом деле я не готовился. Мне по барабану, приживусь здесь или нет.

109

В восемь утра я прихожу в головной офис компании «Тексако». На нулевом (первом) этаже подход к лифтам огражден и на проходе проверят пропуска два охранника с дубинками и кольтами в кобурах. У техасцев непреодолимая тяга к этому короткостволу. Никого не досматривают, что на входе, что на выходе. Я прихожу с портфелем, с которым посещал лекции в университете. Внутри свежая газета и пара бутербродов, купленные по дороге. В той же забегаловке съел еще два с горячим чаем. Этот напиток здесь, если не предупредить, подают холодным и со льдом. Наверное, чтобы казалось, что пьешь виски. С похмелья это должно бодрить. Охранники уже запомнили меня, не требуют пропуск для более внимательного ознакомления.

Лифтов три, но перед началом рабочего дня все битком. Кто-то уже вдавил кнопку первого этажа, поэтому становлюсь с краю лицом к двери. Лифты останавливаются на всех этажах, кнопки которых нажаты, и на тех, где вызвали. При этом, если ты зашел, допустим, на пятом и собираешься поехать на нулевой, кабинка поднимется до тринадцатого, где ее вызвали, сбросит твой набор, и только после повторного нажатия поедет вниз. Так что иногда катаешься вверх-вниз за компанию.

У меня отдельное рабочее место в длинном помещении, где у стен стоят в два ряда столы с пробирками, колбами, микроскопом и водяным краном над жестяной раковиной для слива реактивов. От соседа спереди отделяет стеклянная перегородка. Возле двери в углу стоит на деревянной тумбочке высокий металлический цилиндр-электрокипятильник с краником, похожий на те, что в советских поездах. Сотрудники заливают кипятком чайные пакетики или растворимый кофе. Чашка у каждого своя, хранится в рабочем столе. Многие обедают на рабочем месте. Я тоже иногда, если лень идти в забегаловку в соседнем здании. Дальше идет помост высотой сантиметров сорок, на котором сидит за обычным столом и с умным выражением на лице и что-то читает или, что скорее, делает вид, что читает, руководитель отдела моторного масла Карл Элисон — худой белобрысый ушастый узколицый льстиво-улыбчивый тип, похожий на Микки-Мауса, и даже говорит высоким тонким голосом. Мультики с этим персонажем уже популярны. У Карла Элисона редкое достоинство — не любит сидеть на рабочем месте, постоянно куда-то убегает с озабоченным видом, какой бывает у бездомной собаки после проезда мусороуборочной машины. Как только он исчезает, все расслабляются, начинают переговариваться. У меня с белобрысым боссом не сложились отношения, потому что редко задерживаюсь на работе после семнадцати тридцати.

— У нас не принято уходить так рано, — сделал он замечание в первый рабочий день.

— А я, как советует профсоюз, работаю сверхурочно за полуторный оклад первые два часа, а дальше за двойной, — сообщил ему. — Будешь оплачивать?

Больше он не приставал и продолжал улыбаться.

Мы занимаемся разработкой присадок к моторному маслу без парафина марки «Хэволайн». Кто-то добивается снижения температуры застывания, кто-то старается повысить вязкость, кто-то замедлить окисление, кто-то уменьшить коррозию. Из разговоров с коллегами я узнал, что наш отдел считается второстепенным. В нем набираются опыта новички. Все толковые переходят в отдел по улучшению бензина. Сперва я думал, что так потому, что моторное масло считается второстепенным продуктом компании. Позже пришел к выводу, что причина в Карле Элисоне, который присваивает идеи подчиненных и за это дает возможность перейти в другой отдел, а строптивых увольняет по разным причинам.

Я борюсь с трением, подписав дополнение к договору, где четко указано, чем именно буду заниматься, чтобы потом в суде каждая сторона смогла доказать свою правоту. Что-то же надо изображать за восемьдесят пять долларов в неделю. Как добиться успеха, я знал еще по советскому периоду первой эпохи, когда один из моих корефанов рассказал, что по совету опытного автомобилиста добавил молибден в моторное масло своего старого «запорожца», после чего драндулет стал тарахтеть в два раза тише. Как по мне, ничего не изменилось, но хозяину виднее. Я не знал, чистый он брал молибден или дисульфид, который встречается в природе в виде минерала молебденит. Начал со второго и понял, что в принципе не ошибся. Оставалось подобрать дозировку и научиться растворять. До меня не сразу дошло, что надо просто нагреть масло, и тогда комки дисульфида исчезают в нем без осадка. Хвастаться результатом не спешу. До конца стажировки еще далеко, а море здесь хорошее.

Иногда после работы я еду в Фрипорт, расположенный в ста километрах южнее, неподалеку от берега Мексиканского залива, чтобы отмочить и просолить шкуру. Там есть обустроенные пляжи, в том числе платные, есть дикие. Везде песок на берегу и на дне, из-за чего вода мутноватая, зато теплая и сильно соленая. Дно пологое, утонуть трудно. Во время отлива долго идешь по отмели, чтобы окунуться с головой. Далеко заплывать не рекомендуют, потому что много акул и порой встречаются аллигаторы. В Мексиканский залив уходят от берега длинные высокие причалы. С них можно рыбачить. На тех, что рядом с городом, берут за это удовольствие плату пять-десять центов с человека. Я отъезжаю подальше и там рыбачу бесплатно. Ловлю акул на спиннинг с толстой леской и куском тухлого мяса на крючке-тройнике. Добычу отдаю любому, кто подвернется под руку. Иногда покупаю у рыбаков кусок свежего тунца или креветок и готовлю дома.

В пятницу вечером отправляюсь в Остин. По пути подбираю Жаклин Беннет, которая опять стажируется в сети кинотеатров, теперь уже в роли бухгалтера. Ей предложили там постоянную работу после окончания университета. Жаклин не отказывается, но подыскивает вариант получше. Утром отвожу ее в кампус и еду на аэродром, чтобы слетать куда-нибудь, нарубить бабла. Особой нужды в деньгах нет. Мне просто нравится летать. Наверху только ты и небо. Похожее чувство у меня было, когда на бальсовом плоту пересекал Тихий океан.

110

К началу пятой недели я рассчитал оптимальное количество дисульфида молибдена — пять граммов на литр или семь десятых унции на галлон — и перешел к практическим испытаниям. У компании имелся полигон на окраине города. Это цех, в котором двигатели от разных автомобилей, легковых и грузовых, тарахтели сутки напролет, и автодром, по которому в рабочее время гоняли автомобили. Мне выделили свободный шестицилиндровый двигатель мощностью сто двадцать пять лошадиных сил от четырехтонного грузовика «вайт-700». Я залил в него масло с присадкой, запустил и вышел на автодром, чтобы посмотреть, как носятся автомобили по овальной асфальтовой трасе. Возвращаться в офис не хотелось. У меня оклад, не зависимо от того, где и чем занимаюсь.

Где-то через полчаса зашел в цех и увидел, что возле заряженного мной двигателя стоят начальник полигона Хэнк Юстис — неторопливый, тяжеловатый мужик пятидесяти двух лет с грубым лицом пролетария, несмотря на то, что имеет высшее образование — и один из техников.

— Что-то не так? — спросил я.

— Да. Гудит намного тише, чем раньше, — ответил Хэнк Юстис.

— Потому что трение уменьшилось, — объяснил я. — Через пару часов присадка покроет основательно все трущиеся детали, и двигатель сможет какое-то время работать вообще без масла.

— Ты это серьезно⁈ — не поверил он.

— Давай проведем эксперимент, если не жалко двигатель. Проработает менее десяти минут, я возмещаю ремонт, более — ты, — предложил я.

Мужик оказался азартным:

— И проигравший выставляет бутылку бурбона.

Я согласился. И в победе был уверен, и повод появился не возвращаться в офис до обеда. Двигатель со слитым маслом продержался без малого полчаса. К тому времени возле него стояли все, кто работает на полигоне, включая водителей. Первые десять минут подкалывали меня, а дальше — своего босса. Во время обеденного перерыва мы все вместе пошли в бар с грозным названием «Пиратская гавань», где начальник полигона выставил нам всем бутылку бурбона, а я — вторую. Посидели там до конца обеденного перерыва и стали лучшими корешами по американским меркам, то есть тебе дадут доллар взаймы, но не больше.

Карл Элисон встретил меня упреком:

— Почему тебя не было так долго?

— Потому что проводил испытание присадки вместе с сотрудниками полигона, не отпускали меня, — честно сообщил я.

Он учуял запах алкоголя и спросил язвительно:

— Пили вместе в рабочее время?

— В обеденный перерыв отметили результат, который оказался выше всяких ожиданий, — насмешливо ответил я.

У американцев приход на работу с запахом спиртного или перегара не является преступлением, если ты справляешься со своими обязанностями.

— Испытания требуют много времени: недели, месяцы иногда годы, — возразил руководитель отдела.

— Это то, что ты делаешь, надо проверять годы, а мое сразу видно, — насмешливо заявил ему.

Моя самоуверенность, видимо, убедила его в честности ответов, тут же умотал на полигон. Вернулся в конце рабочего дня в прекрасном настроении и даже не скривился, как обычно, когда я ушел ровно в семнадцать тридцать.

На следующее утро к нам пришел руководитель научной лаборатории Джек Дастин и поздравил сотрудников отдела:

— Молодцы, парни! С вашей помощью Карл Элисон разработал новую присадку для моторного масла, от которой в восторге даже наши инженеры! Обычно им не угодишь!

— А какое отношение к присадке имеет Карл Элисон⁈ — возмутился я. — Ее разработал я, обойдясь без советов этого бездаря, который только и умеет, что лизать задницы начальству и присваивать чужие идеи.

Начальник отдела моторных масел продолжал улыбаться, как ни в чём ни бывало.

— Ты хочешь сказать, что Карл не помогал тебе? — задал уточняющий вопрос Джек Дастин.

— Он даже не знал, чем занимаюсь, до вчерашнего дня, когда я вернулся с полигона и сообщил, что испытания прошли успешно, — ответил я.

— Что скажешь, Карл? — обратился он к начальнику отдела.

— Само собой, я не вмешивался в детали, осуществлял общее руководство… — с важным видом начал тот.

— Да ничем он не руководит, — перебил я. — В лучшем случае имеет смутное представление о том, кто чем занимается. Если кто-то что-то изобретет, присваивает и за это разрешает перевестись в отдел бензина. Можешь спросить у парней, которые туда перешли. Они тебе много чего интересного расскажут.

— Он нагло врет! Пытается отомстить мне за то, что требую соблюдать дисциплину! — погнал волну Карл Элисон.

Джек Дастин увидел старательно скрываемые ухмылки на лицах других сотрудников отдела моторного масла и сделал правильный вывод:

— Вернемся к этому разговору позже, — и ушел.

Судя по шуму шагов, направился в соседний отдел бензина. У некоторых парней оттуда большой зуб на Карла Элисона.

— Ты заплатишь за свое наглое вранье! Я добьюсь твоего увольнения! — пообещал мне руководитель отдела моторного масла и куда-то убежал, наверное, жаловаться более высокому начальству.

Я начал складывать свои вещи в портфель. Вроде бы, приносил только чайную чашку и ложечку, а набралось много чего еще.

Минут через пятнадцать вернулся хмурый Джек Дастин и позвал:

— Пойдем со мной.

В лифте он нажал кнопку тринадцатого этажа и буркнул расстроено:

— Ты сделал бульон, теперь хлебай его. (Сам заварил кашу, сам и расхлебывай).

— Когда-то это должно было случиться, — произнес я.

Президенту компании «Тексако» Гарри Клейну пятьдесят шесть лет. Невысок, худощав, с внимательным взглядом, какой бывает у людей, которые плохо интуитивно разбираются в людях, поэтому тщательно отслеживают и анализируют невербальную информацию. На нем дорогой светло-серый костюм и синий галстук, хотя большая часть сотрудников из-за жары ходит в рубашках с коротким рукавом. Пост занял месяца три назад, а до этого был заместителем по финансам. Кабинет у него огромный. Возле длинной части Т-образного стола с каждой стороны по шестнадцать мягких стульев с темно-красными подушками. На первом слева сидел Карл Элисон и победно улыбался. Мы с руководителем лаборатории заняли места справа.

— Докладывай, — приказал президент руководителю лаборатории.

— Я пригласил Шона Вудворда к нам на стажировку после того, как прочел его статью в «Журнале Американского химического общества». У него два патента на изобретения. За месяц с небольшим он разработал присадку для моторного масла, от которой наши инженеры в восторге. Сегодня утром Карл Элисон доложил мне, что открытие сделал он. Я пришел поздравить коллектив отдела, и выяснилось, что автором является Шон Вудворд, — рассказал Джек Дастин.

— Он проводил исследования под моим руководством! Я указал ему направление, что и как делать! Он всего лишь исполнитель! — яростно возразил руководитель отдела моторных масел.

— Чем отличается молибденит от йордизита? — задал я вопрос ему.

Карла Элисона перемкнуло ненадолго, после чего нашелся:

— Надо в справочнике посмотреть, не помню уже.

— Присадка сделана на основе одного из них, — сказал я. — Ты не помнишь, какой приказал мне использовать⁈

Руководитель отдела моторных масел собирался объясниться, но Гарри Клейн остановил его жестом и обратился к руководителю лаборатории:

— Что-то добавишь?

— Подобные случаи и раньше были, но я думал, что сводят счеты со строгим руководителем, — сообщил Джек Дастин.

— Можешь идти, — приказал президент Карлу Элисону, после чего обратился ко мне: — Служил в армии?

— Капитан ВВС, сэр. Исполнял обязанности командира эскадрильи. Сорок семь боевых вылетов, — четко, по-военному доложил я.

Для моих собеседников эта информация была в новинку, хотя о военной службе написано в анкете, заполненной при устройстве на работу, но кто их читает⁈

В это время запикал селектор.

— Да, — ответил президент.

— Пришел охранник с деньгами, — доложила секретарша.

— Впусти, — разрешил Гарри Клейн и сказал нам: — Минуту.

Он подошел к сейфу с кодовым замком фирмы «Сэнтри», повернул диск три раза. В это время в кабинет зашел и приблизился к президенту вооруженный охранник с черным кожаным саквояжиком. Гарри Клейн открыл его, сорвав сургучную пломбу, и переложил три пачки купюр в сейф, который сразу закрыл. После чего охранник удалился, а хозяин кабинета вернулся на свое место.

— Теперь понятно, почему у тебя хватило смелости обострить отношения, — сказал мне Гарри Клейн. — Предлагаю тебе занять место этого махинатора.

— Для меня это большая честь, сэр, но сперва надо закончить университет. Не люблю оставлять дела незавершенными, — отказался я.

На самом деле мне уже перехотелось работать в «Тексако», как и в любой другой крупной компании. В них подковерные схватки — обязательная форма выживания. Лучше иметь собственный бизнес, где тебя никто не будет подсиживать. К тому же, если бы я знал, что молибденовая присадка еще не применяются, мог бы получить на нее патент и заработать кучу денег, а так, считай, подарю компании за восемьсот пятьдесят баксов зарплаты за десять недель. Впрочем, они могут заплатить и больше.

111

Не знаю, может, мне одному так кажется, но один и тот же кабинет выглядит по разному, когда в нем есть хозяин и когда нет. Помещению как бы передается часть ауры человека. Вот и кабинет президента компании «Тексако» казался как бы выхолощенным без Гарри Клейна, хотя в нем еще остался запах одеколона. Хозяин уехал минут десять назад на черном служебном «линкольн зефир контенинталь». Минут через пять убыли обе секретарши. К восьми вечера прибудут уборщицы и начнут с верхнего этажа.

У меня часа полтора или меньше, если здесь станет слишком темно. Фонарика у меня с собой нет. Я ставлю стул у стены под сейфом, раскладываю на нем отмычки, блокнот, бумагу миллиметровку, карандаш. Первые пока не нужны, потому что дополнительного замка снаружи нет. Даже кабинет не был закрыт. Сейчас просунул в дверную рукоять ножку другого стула, чтобы не застукали внезапно. Оливы стетоскопа вставляю в уши и принимаюсь за работу.

Принадлежности для взлома сейфа привез из Остина в выходные. После этого четыре дня после работы караулил в машине у главного входа в здание компании «Тексако», записывая, когда уходят сотрудники и приходят уборщицы. Президент на рабочем месте не задерживался, сваливал почти сразу после половины шестого. Подчиненные, в зависимости от ранга, проявляли лояльность компании. Самые низкооплачиваемые уходили самыми последними, причем некоторые после прихода уборщиц. На пятый день, в пятницу, задержался в отделе моторного масла до шести часов, а потом поднялся на тринадцатый этаж.

Когда Гарри Клейн при мне открывал сейф, я заметил, что в замке всего три диска и примерный порядок цифр: первая самая большая, вторая самая маленькая. Сразу приступаю к нахождению зоны контактов, записываю цифры. Сейф старый, щелчки тихие. Повторяю еще раз, уточнив пару параметров. Строю график, нахожу три точки пересечения, записываю цифры в нужном порядке, пробую. Первая попытка провальная. У меня были сомнения по поводу второй цифры, поэтому уменьшаю ее на единицу и повторяя набор. Есть щелчок!

Внутри три отделения, причем верхнее закрыто на дополнительный замок, цилиндровый. В среднем лежат поверх папки с какими-то документами две нераспечатанные пачки стодолларовых купюр и одна разорванная, осталось несколько штук. В нижнем четыре папки с финансовыми отчетами. Отмычками открываю верхнее отделение. Там нет денег, только расписки и квитанции. Даже не заглядываю в них. Шантажом заниматься не собираюсь. Слишком опасное занятие, требующее нескольких помощников, каждый из которых может проболтаться. Закрываю отмычками верхнее отделение, забираю деньги из среднего, захлопываю сейф и кручу диск, сбрасывая набранный код. После чего снимаю перчатки и укладываю в портфель вместе с добычей и инструментами, прикрыв их сверху газетой и книгой. Затем ставлю на место оба стула, выхожу в коридор, вызываю лифт и прячусь за углом. Это самый стремный момент операции. Кто-то может приехать снизу и удивиться, увидев меня здесь.

Кабинка приезжает пустая. В ней сильный запах женских духов. Обычно женщины уходят позже начальства, но раньше мужчин. На третьем этаже подсаживаются еще две в возрасте за тридцать, смотрят на меня без интереса: не та возрастная категория. Второй и первый проскакиваем без остановок. У нас новый руководитель отделения моторного масла Стив Хендбокс, который сам не засиживается на работе и не мешает другим поступать так. Если бы встретился с ними в кабинке лифта, удивились бы, ведь я ушел с полчаса назад. Малехо расслабляюсь и с довольной улыбкой — отработал неделю! — прохожу вслед за женщинами мимо двух охранников, которые не обращают на нас внимания. Наверняка уже запомнили, что я не самый радивый сотрудник компании, сваливаю рано.

Портфель кладу в багажник автомобиля за кондиционер, чтобы не бросался в глаза. Машин на улицах много. Рабочая неделя закончилась, многие спешат уехать из города на выходные. На берегу Мексиканского залива куча гостиниц на разный кошелек. Я еду в другую сторону, на северо-запад. До Осина двести шестьдесят километров. Трасса прекрасная, гоню, сбавляя скорость только в городках, прилепившихся к ней по бокам. Редко когда трачу на дорогу более четырех часов.

Сперва заезжаю на свою квартиру и на чердаке дома прячу жестяную коробку из-под печенья «Сэндвич Орео», в которую переложил воровской набор и две пачки купюр из добычи. У меня есть ключ от навесного замка чердачной двери. Отрыл его отмычкой, а потом отнес в мастерскую по изготовлению ключей, сказал, что потерял свои. Мне минут за десять изготовили два. Дома стараюсь не хранить ничего компрометирующего. Мало ли, вдруг полиция нагрянет с обыском⁈ Плюс личный коп в юбке, которая хоть и ночует у меня редко, но уже по несколько раз перерыла все мои вещи и попробовала взломать замок тумбочки, которую купил, чтобы прятать от Жаклин Беннет рукописи и наличку. Незачем ей знать, что у меня дома хранится много, по ее меркам, денег.

Затем еду за Жаклин, привожу к себе.

— У тебя в Хьюстоне другая? — ревниво спрашивает она после того, как бурно позанимались любовью.

— С чего ты взяла? — удивленно спрашиваю я.

Мой вопрос успокаивает ее.

— Ты сегодня был слишком хорош! — хвалит Жаклин Беннет и почти сразу засыпает.

112

В понедельник в головном офисе компании «Тексако» было тихо и спокойно, никаких розысков-обысков, как будто из сейфа не пропали двадцать одна тысяча пятьсот долларов. Предполагаю, что это была «черная» касса, об исчезновении которой полиции знать не обязательно. Отправившись на обед, увидел, как в лифт заносят новый большой сейф. Какой фирмы, не разглядел, даже не пытался. Грабить в одном месте за короткий промежуток времени глупо, а больше я здесь работать не буду. Поиск грабителя наверняка уже идет. Слишком большая сумма пропала. Работяге надо лет десять корячится, чтобы заработать столько.

Я живу скромно на сотню, которую разменял в Остине. Ем в забегаловках, никаких дорогих покупок, как положено студенту, который копит на учебный год. Зарплату мне перечисляют на банковский счет, удерживая налоги. Занимаюсь ни шатко, ни валко улучшением молибденовой присадки. Меня никто не напрягает, потому что она лучшее достижение отдела моторного масла за последние несколько лет. По окончанию десятинедельного контракта мне выплачивают премию в пятьсот баксов. Неслыханная щедрость! Даже с учетом исчезнувшего из сейфа, они заработают в тысячи раз больше, благодаря моему изобретению. Дальше присадкой будет заниматься руководитель отдела Стив Хендбокс.

До начала учебного года оставалась неделя, поэтому, вернувшись в Остин, напросился слетать во вторник в Нью-Йорк. Обычно такие рейсы с ночевкой, поэтому штатные пилоты отказываются. Выгоднее сделать по два коротких рейса каждый день и переночевать дома. Повезу мешки с письмами и посылки. Война с Японией подходит к концу, советская армия зачистила Манчжурию, атомные бомбы сброшены на Хиросиму и Нагасаки, поэтому перевозка грузов для армии резко сократилась. Марио Кастилло умудрился заключить контракт с Почтовым департаментом США. Теперь у всех его летчиков много работы.

Нью-Йорк нужен мне, чтобы открыть счет в банке и положить на него двадцать тысяч долларов. В этом городе такой суммой никого не удивишь. Обычно вклады в других штатах делают, чтобы уклониться от налогов в своем. Банкиры это знают и тихо радуются, не задавая лишние вопросы. Для них я буду обычным богатым уклонистом.

Аэродром расположен на полуострове на окраине города. Это не тот, что назовут в честь незадачливого президента, намного меньше. Две пересекающиеся бетонные взлетные полосы заканчиваются у воды. Пассажирский терминал новый, двухэтажный с четырехэтажной башней в центре. Грузовой попроще, а почтовый и вовсе скромный. Я подрулил к нему, заглушил двигатели. Отметившись в диспетчерской, заказал бункеровку. Выгрузка-погрузка — дело не мое. Всё на доверии. Утром приеду и сразу полечу.

Возле пассажирского терминала сел на автобус с низкими окнами, едущий в город. Заплатил водителю десять центов до конечной, потому что не знал, где выйду. Сел у окна с правой стороны. Автобус был полупустой. Мимо проскальзывали дома, киоски, деревья, люди… На уровне окна Нью-Йорк похож на себя в будущем. Разве что жители одеваются по-другому и машин меньше и старых моделей. Увидев в окне отделение «Бэнк оф Нью-Йорк», который в будущем получит по заглавным буквам милое прозвище «БОНИ», я рванул к выходу и на следующей остановке, метров через пятьсот, сошел.

В банке у входа был всего один охранник, но сидел в помещении за дверью с решеткой в верхней половине, откуда видел весь операционный зал. Клиентов и клерков разделял деревянный барьер с пуленепробиваемым стеклом до потолка. Общение только через зарешеченные окошки. Так понимаю, нападения здесь не редкость. Меня обслужил мужчина в возрасте немного за сорок с плешью в задней части головы, которая открывалась, когда наклонял голову вперед. Он без вопросов принял у меня деньги, тщательно проверив каждую купюру и пересчитав их трижды, после чего вызвал служащего, который отнес деньги во внутреннее хранилище. На этот раз я оформил вклад на год с продлением на такой же срок без извещения, если до даты окончания не уведомлю о расторжении, и возможностью пополнять. С такими деньгами уже можно строить планы на будущее.

113

С приходом осени у меня начался сплошной бенефис. В это время года мне всегда везет. Второго сентября капитулировала Япония. На следующий день начался новый учебный год. Мне позвонила в половине восьмого утра секретарша президента Техасского университета и передала его просьбу придти в парадной форме и выступить на торжественном мероприятии. Первую половину просьбы я выполнил, а выступать отказался.

— Уверен, что у тебя лучше получится. Ты тоже был на войне и выступаешь лучше, — сказал я все еще исполняющему обязанности президента университета Теофилу Пейнтеру, чем несказанно обрадовал старика.

Перед зданием сколотили трибуну, на которую поднялись избранные, среди которых был и я. Внизу стояли сотни студентов и их родственники, журналисты, зеваки. Ораторы выступали один за другим, хваля свою страну, которая первой применила атомное оружие, когда исход войны уже был предрешен, то есть чисто для испытания. Я улыбался, махал рукой — в общем, изображал жизнерадостного кретина, чтобы не отличаться от остальных. Для меня главным было, что я все еще ассистент профессора Фредерика Тейсберга и вдобавок получаю стипендию.

В октябре вышел номер «Журнала Американского химического общества» с моей статьей. Мой научный руководитель опять устроил шоу на своей лекции. Как догадываюсь, ему было влом преподавать, нашел способ увильнуть от своих прямых обязанностей. Я рассказал, как работал с мелом, как пришла идея защитить средний слой, как заказал в слесарной мастерской работающий макет линии по выдуванию трехслойной пленки (спасибо президенту университета за стипендию!) и провел на нем испытания. Макет можно посмотреть в химической лаборатории. В конце сентября пришел патент, подтверждающий авторства по этому изобретению, а в конце октября на использование мела, как красителя и техническую добавку. Профессора Тейсберг и Чарчхилл заверили меня по отдельности, что после получения диплома бакалавра продолжу учебу в магистратуре (аспирантуре) и после буду защищать диссертацию на степень доктора химии (теоретической механики), которая у меня уже готова, только оформить правильно, в чем каждый из них поможет.

В конце месяца я поехал в Даллас, чтобы оплатить и получить три патента. Заодно заехал к литературному агенту Арнольду Гинсбургу. Его секретарша, мымра с башней на голове, встретила меня вымученной улыбкой. Как-никак я теперь постоянный автор ее босса. Привез ему две получасовые (двадцать шесть минут) радиопьесы, комедию ситуаций под названием «Студенты». Вспомнил известный американский сериал «Друзья» и замутил что-то подобное. Пусть его сценаристы будут презренными плагиаторами малоизвестного драматурга сороковых.

— Ситком⁈ — удивленно произнес литературный агент.

— Да, — подтвердил я. — Ты говорил, что этот жанр пользуется бо́льшим спросом, чем детективы.

— Это так, но я в них плохо разбираюсь, — признался он.

— А тебе и не надо разбираться. Ты литературный агент, а не продюсер. Твое дело втюхать подороже, — якобы в шутку сказал я. — Просто верь, что представляешь произведения коммерчески успешного автора. Насколько я знаю, у моих радиопьес хороший рейтинг.

— О’кей, парень, так и сделаем! — чисто по-американски заявил он, после чего отдал мои рукописи для перепечатки секретарше, которая принесла нам горячий чай и печенье.

Сидим мы, гоняем чаи, хрустим печеньем, болтаем за Уильяма за Фолкнера, последний всплеск убогой американской литературы, как вдруг слышим, что пулеметный перестук пишущей машинки смолк и раздался скрипучий смех секретарши. Арнольд Гинзбург даже поперхнулся.

— Впервые слышу, как она смеется, — испуганно признался он. — Значит, надо просить двойную цену.

Не знаю, сколько он вначале собирался получить за две получасовые серии, но позвонил мне и заявил, что федеральная радиостанция «NВС» предлагает шестьсот долларов за обе и требует: «Афтар, пышы исчо!».

114

Полет в Чикаго я не просил. Марио Кастилло сам позвонил в пятницу вечером двадцать первого ноября и предложил на следующий день отвезти туда почту, если к утру прекратится дождь. Должны были лететь штатные пилоты, но не смогли из-за погоды, а в выходные отказались.

К утру дождь сник, и я поехал на аэродром, прихватив с собой сагайдак, портфель с набором «медвежатника», который в шутку называл джентльменским, и трофейный кольт. Взлетная полоса порядком размокла, но груз — мешки с письмами и посылки — легкий, самолет без проблем оторвался от земли. Поднявшись выше темных облаков, полетел на северо-северо-восток. Чем дальше удалялся от Мексиканского залива, тем облаков становилось меньше. В Чикаго было сухо и ветрено. Во время посадки самолет знатно болтало, давно не испытывал таких острых ощущений.

Я снял номер в отеле рядом с аэропортом, пообедал в пабе, откуда позвонил по знакомому номеру. Ответ пришлось ждать долго, но я уже знал причину такой медлительности, не сердился.

— Привет Боб! Это Джонни, — назвался я. — Есть заказы?

— Приезжай, поговорим, — ответил он.

Я прошелся пешком до знакомого здания с серыми воротами. Внутри ничего не изменилось, хотя, как догадываюсь, Роберт Макбрейн имел долю с украденного. Предполагаю, что именно он был мозговым центром, организатором и планировщиком экспроприаций. Есть у меня подозрение, что ему интересен сам процесс. Такие себе шахматы с высокими ставками. По пути я купил две бутылки пива, распили их под разговор.

— Есть один легкий сейф, трехдисковый, последняя цифра самая большая, вроде бы. Дура-наводчица ничего толком объяснить не может. Там деньги и ювелирные украшения. По ее словам, очень дорогие, но разбирается в них даже хуже меня. Сколько будут стоить на самом деле с учетом скидки в поп-шопе, не знаю, и придется подождать деньги несколько дней. Так что, если доверяешь мне, можем сработать сегодня вечером. Хозяева уедут часа на два-три слушать своего проповедника. Они из какой-то секты, — рассказал Боб.

На джиббриш, американской фене, поп-шоп — это одно из названий барыги, ломбарда, скупающего краденое.

— Я разбираюсь в драгоценных камнях, до армии учился на огранщика. Смогу оценить украшения, — соврал я. — Наличку, если будет мало, возьму себе. За остальным приеду при случае.

— Тогда позвони мне часов в семь вечера. Если срастется, пришлю за тобой парней на машине, — предложил он. — Где тебя забрать?

— Как обычно, на вокзале. Если не получится, сразу уеду. Утром надо быть дома, — прогнал я.

Я вернулся в отель, покемарил пару часов. Спрятав портфель с джентльменским набором под пальто, проскользнул мимо портье, который объяснял толстой тетке, жившей в соседнем номере, что сантехника вызвал, что надо подождать полчаса — и засор будет устранен. Ключ с большим деревянным брелком я «забыл» сдать. Рассеянный, что с меня возьмешь⁈

До железнодорожного вокзала добрался на автобусе. Сегрегации здесь нет, белые и цветные сидят вперемешку. В баре на противоположной стороне привокзальной площади заплатил двадцать центов за двойной виски трехлетней выдержки «Старый Уокер» и сел в дальнем углу. Таких, как я, было еще трое. Видимо, ждали свой поезд. Остальные подсаживались к стойке, выпивали пиво или что-нибудь покрепче, перекидывались парой слов с барменом, похожим на подсохшую квашню, и уходили.

Ровно в семь вечера я позвонил из бара Роберту Макбрейну и услышал, что машина будет минут через пятнадцать. Это была та же неразговорчивая парочка, что и в прошлый раз. Пассажир с переднего сиденья коротко ответил на мое приветствие, а водитель пробурчал что-то нечленораздельное. Мы поехали в район низкоэтажной застройки возле реки Чикаго. Здесь жили состоятельные люди в особняках, огороженных каменными заборами. Водитель высадил нас на берегу, дальше пошли пешком.

— На въезде охранник в будке, — объяснил сопровождавший меня пассажир.

Во двор нужного нам особняка можно было попасть через железную решетчатую калитку в каменном заборе, но, видимо, последний раз ее открывали много лет назад, замок заржавел, даже отмычка не пролезала, о чем я и сказал подельнику.

— Перелезем, — предложил он с довольно ловко для своего возраста подпрыгнул, подтянулся и перемахнул через забор.

Я перекинул ему портфель и проделал то же самое. К дому вела дорожка, вымощенная булыжниками. Сад неухоженный. То ли пожалели деньги на садовника, то ли старались быть ближе к природе, что сейчас входит в моду. Жадность нашла очередное красивое оправдание.

Замок задней двери, стеклянной в верхней половине, был простенький. Да и зачем он нужен, если грабители запросто могут разбить стекло и залезть⁈ Сразу за ней была кухня, в которой стоял приятный запах выпечки с корицей. Подсвечивая себе фонариком, подельник уверенно направился по деревянной лестнице с толстой ковровой дорожкой, придерживаемой прутьями, на второй этаж. Только одна ступенька тихо скрипнула.

Мы зашли в спальню с широченной кроватью с четырьмя подушками, по обе стороны которой на тумбочках стояли настольные лампы с розовыми абажурами. Сдвижная дверь с зеркалом в человеческий рост вела в темную комнату-гардероб, где на тремпелях висело десятков пять женских платьев, жакетов, курток, пальто и немного мужской одежды, а на полках внизу стояла разнообразная обувь, в основном женская. Два окна были в сторону реки. Мы задернули плотные темные шторы, после чего я включил и переставил ближнюю лампу вместе с прикроватной тумбочкой ближе к месту работ. Сейф без каких-либо отметок производителя был вмурован в стену и прикрыт картиной, на которой изображен бородатый мужик в пиджаке, наверное, предок нынешнего хозяина дома.

Пользовались им редко, пластины отщелкивали звонко. Я быстро снял цифры, построил график, определил код. Если наводчица, наверное, горничная или повариха, не ошиблась, что третья — самая большая, вариантов было всего два. Первый оказался удачным. Внутри была всего одна камера. Там лежали двести восемьдесят три доллара купюрами от двадцатки и ниже, обклеенная черным бархатом коробочка, закрываемая крючочком золотого цвета, в которой лежал гарнитур из золотого колье с двенадцатью бриллиантами и пара сережек с тремя в каждом. Камни среднего ценового диапазона. Рядом стояла шкатулка из черного дерева, в которой насыпью хранились золотые две женские цепочки с крестиками и одна мужская, довольно толстая, два браслета-змейки с изумрудиками в глазах, сережки с рубинами, овальные запонки с коричнево-красно-черной яшмой и шесть золотых перстней, по паре с сапфирами, рубинами и изумрудами, наверное, под разные платья. В глубине была картонная коробка, заполненная порнографическими открытками. Оставим ее хозяину для самоутешения, когда узнает, что обворован.

Деньги я сразу закинул в свой портфель, а остальное отдал подельнику, объяснив:

— В это черной коробочке бриллиантовый гарнитур тысяч на двенадцать-пятнадцать или даже больше, а в шкатулке еще на пять-семь.

Я закрыл сейф, сбросив набор, а подельник вернул на место тумбочку с лампой и раздернул шторы. Тихо спустились на первый этаж, вышли в сад, после чего закрыл дверь на замок. Хозяева не должны догадаться, что в доме были непрошеные гости. К проповеднику в драгоценностях не ездят, значит, в сейф полезут не скоро. Чем больше пройдет дней, тем труднее выйти на преступников.

Меня высадили возле вокзала. Я зашел в здание, посмотрел расписание и вернулся на привокзальную площадь, чтобы сесть на автобус и доехать до отеля. На ресепшене никого не было. Я тихо проскользнул в свой номер. Перед отъездом несколько раз повторю портье, что вечером плохо себя чувствовал, никуда не выходил. Какое-никакое алиби.

115

С войны начали возвращаться парни, поступать, в том числе, и в Техасский университет. Они быстро организовали сообщество, пригласили и меня, предложив место председателя. Я стал членом, взнес три доллара, но от должности отбился. На тусовки сходил пару раз, послушал байки о военных подвигах и начал косить, ссылаясь на занятость. Учеба, наука, работа, творчество занимали все свободное время. Я начал уставать от американского образа жизни.

В Чикаго попал в следующий раз через две недели. Позвонил Роберту Макбрейну и получил приглашение навестить его. Инвалид был в приподнятом настроении, благодаря бутылке пенсильванского ржаного вискаря «Олд Мононгахела», не самого дешевого, к тому времени почти пустой.

Он плеснул и мне в дежурный стаканчик со словами:

— Возьми лёд в холодильнике.

— Предпочитаю чистый, — ответил я.

— Слова настоящего мужчины! — похвалил он, после чего подкатил к старому сейфу с вырезанным газовой горелкой замком в приоткрытой дверце и достал оттуда газетный сверток. — Твои сорок процентов от одиннадцати тысяч, минус двести восемьдесят три аванса. Итого четыре тысячи сто семнадцать баксов. Хорошо, что предупредил, сколько стоили драгоценности, а то хотели забрать всего за пять тысяч.

Я быстро пересчитал, как положено стопроцентному янки, рассовал деньги по карманам.

— Когда будешь здесь в следующий раз? — спросил Боб Макбрейн.

— Точно не знаю. Может быть, весной, — ответил я.

— Попробую к тому времени что-нибудь подыскать, — пообещал он.

На следующие выходные я отвез почту и четыре тысячи из добычи в Нью-Йорк. Вылетел в пятом часу утра, по темноте, чтобы прилететь часам к десяти утра. По субботам американские банки работают до полудня. «Бони» не был исключением. Клерк принял у меня деньги, добавив их на открытый ранее счет. Планка в сто тысяч, после которой я решил начать новую жизнь, стала чуть ближе.

За всей этой суетой как-то не сразу заметил, что Жаклин Беннет перестала забивать стрелки. Они становились все реже, а потом и вовсе прекратились. Девушка начала избегать меня. Подумал, что решила поиграть, спровоцировать на необдуманный поступок — женитьбу. В этом году она заканчивает университет. Пора заводить семью. Пока еще рождение детей не откладывают до сорока лет, как будет к концу двадцатого века.

Как-то пришел в диннерс, взял пару бутербродов и большую чашку чая, горячего и без молока — сразу два преступления по меркам штата Техас. Студентов стало больше, а помещений не прибавилось, поэтому с местами в час пик проблемы.

— Давай к нам! — помахал мне Сократ Вергопуло.

Он сидел со своей девушкой Софией и еще одной невзрачной соплеменницей, имя которой я постоянно забывал. Разговорились о новом президенте, который заявил два дня назад, что сократит стипендии многим малоимущим студентам, отдаст их ветеранам.

— Тебе хорошо, ты воевал, тебя не тронет, а многим придется туго, — сделал вывод Сократ.

— Мне тоже срежет со следующего года, но к тому времени собираюсь окончить университет, — сообщил я.

— За три года⁈ — удивился он.

— Да, — подтвердил я. — Пока иду строго по этому графику. Может, останется пара хвостов, но мне уже зарезервировали место в магистратуре на следующий год, и буду ассистентом у двух профессоров, Тейсберга и Чарчхилла.

— Это здорово! Поможешь нашим сдавать теоретическую механику! — обрадовался Сократ.

— Да запросто, — пообещал я.

Тут в разговор вмешалась их невзрачная сообщница:

— За что ты избил Жаклин?

У страшненьких девочек неистребимая мания защищать красивых, хотя умнее было бы давить таких соперниц.

— А когда я это сделал? — задал ей встречный вопрос.

— Позавчера, — ответила она.

— Придумай что-нибудь сама, потому что мы с Жаклин не встречаемся уже с месяц, — предложил я.

Сократ и София понимающе улыбнулись мне.

Девушка сообразила, что что-то не так, произнесла в оправдание:

— Я спросила, откуда у нее синяк, и она ответила, что это Шон Вудворд ударил.

— Если девушка сказала, значит, спорить бесполезно, иначе получишь неприятности истины! — весело поделился усвоенным уроком Сократ Вергопуло, поглядывая насмешливо на Софию.

— Жаклин любит придумывать романтические истории, — объяснила та сотрапезнице и поделилась информацией: — Она теперь встречается с каким-то местным парнем, не студентом. Он недавно вернулся с Филиппин. Служил там в морской пехоте.

Видимо, это тот самый, который, сидя в тылу, писал ей, что на войне не страшно.

Отсутствие сексуального партнера, конечно, напрягало меня, но связываться абы с кем не хотелось, а в университете собрались те представительницы слабого пола, которые, когда природа раздавала красоту, женственность и семейное счастье, стояли в очереди за тягой к знаниям, успешной карьерой или еще чем-то подобным. Редкие исключения уже были заняты. Приходилось сексуальную энергию сублимировать в творчество. Меня, что называется, попёрло. До конца года я умудрился написать еще две получасовые серии ситкома «Студенты» для радио и позже сценарий детективного фильма «Право на месть».

Арнольд Гинзбург позвонил мне после получения ситкомов и сообщил, что киностудия «РКО Пикчерс», у которой тот же владелец, что и у радиостанции «NВС», выходец из Российской империи Дэвид Сарнофф, заинтересовалась моими детективными радиопьесами, загорелась желанием сделать на их основе полнометражный фильм. Предлагают двести баксов за право на экранизацию.

— Сколько сейчас платят за сценарий? — поинтересовался я.

— По-разному. Зависит от жанра, известности автора… — начал он перечислять.

— … способностей его литературного агента, — перебив, подсказал я.

— И это тоже, — согласился он. — Цена начинается от тысячи долларов и до — последнее, что я слышал — десяти тысяч, которые заплатили за вестерн.

— Скажи им, что я сам напишу. Если не понравится, тогда продадим право на экранизацию, — предложил я.

Я взял в библиотеке пособие «Как написать киносценарий», проштудировал его еще раз. Две радиопьесы «Сообщество подлецов» и «Право на месть» стали двумя сюжетными линиями, главной и вспомогательной. Третья не лезла, оставил ее в покое. Частный детектив Рэймонд Уилкинс расследовал параллельно два дела с помощью своей секретарши-красавицы, безответно влюбленной в него, и в конце фильма обнаружил, что виноват в обоих случаях один и тот же человек. Изобличить негодяя не может, поэтому провоцирует его и убивает, защищаясь. Киносценарию дал название первой радиопьесы, но «РКО Пикчерс» взяла у второй, доплатив за это двести баксов. Всего вышло две тысячи семьсот, из которых четыреста пять обломилось агенту. Плюс за две серии ситкома «Студенты» Арнольд Гинзбург получил свои пятнадцать процентов от восьми сотен. Я теперь его ведущий автор.

116

Разогнавшись, я во время зимних каникул, в январе, написал второй киносценарий. На этот раз вестерн «На тропе войны». Это сейчас самый востребованный жанр, по крайней мере, платят больше, чем за другие. Пока что белые сражаются с индейцами, а не мочат друг друга. Краснокожие сплошь дикари, убийцы и воры, а бледнолицые — белые и пушистые проповедники, юристы и учителя, которые с помощью кольтов и винчестеров сеют истинную веру, закон и цивилизацию. Я накропал не совсем в таком духе, скомпилировав, что видел в детстве в фильмах производства восточногерманской киностудии «Дефа» с главным «индейцем» социалистического лагеря, югославским актером Гойко Митичем. В то время каждый советский пацан был Виннету или Чингачгуком, выкапывал томагавк войны и курил трубку мира. Индейцы у меня получились не совсем красными, а европейцы не совсем белыми, но, к моему удивлению, киностудия «РКО Пикчерс» купила сценарий за три тысячи долларов, не потребовав переработки до нужной идеологической парадигмы, решив, что это свежая струя в довольно протухшем жанре. Мне даже предложили за отдельную плату поработать летом на съемках. Вдруг надо будет что-то подправить в сценарии вот прямо сразу⁈ На самом деле так автору дают посмотреть на процесс, потому что начинающие плохо представляют, что можно снять, а что нельзя или слишком дорого. Я согласился. Захотелось увидеть, откуда отправился в путь кинематограф, изнанку которого наблюдал в самом начале двадцать первого века, когда довелось побывать на съемочной площадке.

В начале года, не откладывая дело на апрель, я сходил в Департамент налогов и финансов. Обратился за помощью к тому же консультанту Эмми Ферберн, что и в предыдущие годы. На этот раз пришел с небольшой папкой с чеками частных компаний и квитанциями Патентного бюро, которые давали мне право на налоговую скидку. Среди них были и счета из ресторана. Это я вел там деловые переговоры с литературными агентами и продюсерами радиостанций, то есть производственные расходы, которые не подлежат налогообложению. Так мне в прошлом году посоветовала делать Эмми Ферберн, когда узнала, что я получаю гонорары за радиопьесы. Вроде бы мелочь, но с каждого чека, квитанции, счета возвращают двадцать пять процентов. Такова налоговая ставка в штате Техас. В итоге набегает довольно приличная сумма. Я уже не говорю о том, что отбить часть своих денег у властей — это типа святой обязанности каждого законопослушного янки. С зарплат в Техасском университете, «Остин эйркрафт» и «Тексако» у меня сразу отстегивали налоги и отправляли по назначению, а вот с гонораров надо было вносить самому. Я перечислил, сколько получил в прошедшем году.

— А две тысячи двести девяносто пять за что? — поинтересовалась консультант.

— За киносценарий, — ответил я.

Слово «кино» — пароль к женским сердцам, даже с пятидисковым замком. По крайней мере, в данном случае сработал безотказно. Эмми Ферберн ахнула и посмотрела на меня, как на… в общем, последний раз так на меня пялились на полуострове Юкатан, когда решили, что я земное воплощение бога. Тут я и понял, что придется принять ее в жертву, иначе убьет меня.

На всякий случай предупредил:

— Женитьба в мои планы не входит.

— Я знаю, — приняла она условие.

Вечером мы пошли во французский ресторан, где славно поужинали. Эмми Ферберн любила поесть и повздыхать, что быстро полнеет, но по второму пункту сильно отставала от первого. Месье Тома она понравилась, хотя была старше меня и уступала Жаклин по внешним данным, разве что сиськи имела более впечатляющие. Зато Эмми была мягче во всех смыслах слова. Я заметил, что девушки с заметным дефектом на лице, в данном случае родника на щеке, более женственные. Видимо, их специально метят, чтобы тот, для кого эта особенность важна, не проскочил мимо.

Мы поехали ко мне домой, где она отдалась довольно нежно. Никакого садо-мазо, только традиционные удовольствия, как по мне, не менее острые и приятные. С Жаклин Беннет я настолько отвык от этого, что стал воспринимать норму, как исключение.

Утром встал бодрый и счастливый. Была суббота, поэтому, накормив Эмми Ферберн завтраком, подвез до ее жилья, договорившись, что позвоню, когда прилечу. Она обитала неподалеку в такой же студии вместе с подругой. Обе экономили на квартире, чтобы больше тратить на одежду, обувь, парикмахеров, маникюрш… Мужчины клюют на внешний вид, а не на временное жилье.

Может быть, благодаря этой расслабленности красиво проскочил в очень неприятной ситуации. Марио Кастилло дал мне рейс на Нэшвилл, Теннесси. Лететь туда четыре часа. Можно было заночевать, но меня в Остине ждали, поэтому по прибытию сразу пошел на склад почтовой службы. Собирался попросить, чтобы побыстрее разгрузили-загрузили. Побывав здесь несколько раз, успел познакомиться с сотрудниками, рассказать им, что учился в Смирне, Теннеси, в Школе военных пилотов. Интересно, кто тянул меня за язык⁈ Большую часть бед себе мы накликаем своим длинным языком.

В конторке уже был летчик с «хэвока», переоборудованного под грузовой, здоровенный тип с пятиугольным лицом вершиной вниз и относительным свежим, красноватым, длинным шрамом на лбу. Ему подписывали документы, значит, сейчас полетит.

Один из менеджеров по имени Кэвин, забыл фамилию, которому я вешал когда-то лапшу на уши о своих боевых подвигах, чтобы обслужил без очереди, сказал мне:

— Шон, Говард Хеммонд тоже учился в Смирненской школе военных летчиков.

— Привет, Говард! — не растерявшись, поздоровался я.

— Привет! — как бы сделав одолжение, молвил он и спросил, глядя исподлобья: — Ты кто такой?

— Шон Вудворд, — ответил я, понадеявшись, что мой предшественник учился с ним в разное время.

— Шон Вудворд погиб в автомобильной катастрофе перед самым вылетом в Европу, — резко бросил он.

— Значит, мы с ним однофамильцы, — нашелся я и, чтобы сменить тему, сам поинтересовался: — Энтони Иверса давно видел?

— Кто это такой⁈ — удивился он.

— Да тоже летчик. Не знаешь и не надо, — сказал я.

Он посмотрел на меня с таким видом, словно решал, врезать или нет?

Менеджер почувствовал это и вмещался:

— Говард, забирай накладные.

Здоровяк взял бумаги и пошел к выходу.

— Удачно долететь! — пожелал я.

— Пошел ты…! — ругнулся Говард Хеммонд и хлопнул дверью так, что с потолка посыпались крупинки побелки.

Теперь надо было восстановить свою репутацию в глазах Кэвина.

— Энтони Ивенс учился вместе с нами. С месяц назад встретил его в Нью-Йорке. Оба ночевали там из-за погоды. Он рассказал, что Говарда Хеммонда сильно контузило в конце войны. Видел шрам на лбу? После этого он перестал узнавать людей, начал путать живых с мертвыми. Даже о том, что контужен, не помнит. Начинаешь убеждать в обратном, в драку лезет. А попробуй с таким бугаем справиться! Так что лучше с ним соглашаться, — придумал я на ходу и закончил трагично: — Война убивает по-разному.

Кэвин проникся и организовал мне быструю разгрузку и погрузку, а я по прилету в Остин сказал Марио Кастилло, чтобы больше не давал мне рейсы на Нэшвилл. Мол, я не захотел оставаться там на ночь и поругался с менеджерами почтовой службы. Пообещали в дальнейшем сделать мне жизнь интереснее, а из-за этого и авиакомпания пострадает.

117

Весенний семестр пролетел незаметно. Я набрал предметов, чтобы получить диплом бакалавра в этом году. Время оставалось только на полеты по выходным, немного на творчество и Эмми Ферберн. Написал еще две получасовые радиопьесы ситкома «Студенты», получив за них тысячу баксов минус доля литературного агента.

В весеннюю сессию, кроме текущих предметов, сдал экзамен по «Фундаментальной базе инженерии». Его можно сдавать в зимнюю или весеннюю сессию на любом курсе, если потянешь. Тебе выдают несколько страниц вопросов по всем предметам, которые хоть каким-то боком касаются инженерии и восемь часов времени. Ответы только письменно. Два преподавателя следят, чтобы не списывали. Хотя можно выйти в туалет и, запершись в кабинке, почитать шпаргалки или в диннерс, не шибко прячась. Я заготовил их по нескольким трудным вопросам и воспользовался частично. Позже понял, что и без шпаргалок получил бы положительную оценку, но набрал бы не девяносто шесть процентов правильных ответов, а немного меньше. Нижняя планка все равно была семьдесят. Сдал этот экзамен — считай, диплом в кармане.

Я решил не надрываться, не заканчивать все классы по химии, плюнуть на те, что связаны с радиоактивными элементами. Не лежит у меня душа к ним. Тех, что уже прошел, хватало на получение диплома, и я стал его обладателем. Это кусок картона, на котором красивым шрифтом написано название университета, колледжа, твое имя, степень бакалавра по какой профессии и ниже, если с высокими баллами, надпись на латыни «cum laude (с отличием)», или «magna cum laude (с большим отличием)», или «summa cum laude» (с наибольшим отличием). Еще ниже «Со всеми почестями, правами, привилегиями и обязанностями, относящимися к этой степени». Дата, подписи, штамп университета. Само собой, у меня была приписка «с наибольшим отличием».

После чего я был тут же зачислен в магистратуру, она же аспирантура. С началом следующего учебного года у меня всего четыре часа в неделю занятий с профессором Фредериком Тейсбергом, и я буду его ассистентом и заодно профессора Эдварда Чарчхилла, потому что две зарплаты — это в два раза лучше, чем одна, а работы не намного больше.

В конце мая мне позвонили из отдела кадров компании «Тексако» и предложили место руководителя отдела моторного масла. Сказал им, что решил делать научную карьеру, буду учиться в аспирантуре. Тогда позвали на стажировку летом в должности старшего сотрудника научной лаборатории. Я отказался, сообщив им, что уже подписал контракт с киностудией «РКО Пикчерс».

Звонившая мне женщина, та самая, что принимала документы в прошлом году, ахнула удивленно и полюбопытствовала:

— А что ты там будешь делать?

— Консультировать во время съемок фильма об ученых, — ответил я.

— Как он будет называться? — спросила она.

— Не могу сказать, это коммерческая тайна, — важно заявил я.

— Да-да, я понимаю, — сразу согласилась она и пожелала удачи.

Побывать в Чикаго получилось только в начале июня. Туда летала три раза в неделю пара штатных пилотов. Отправлялись рано утром и возвращались к ночи, накручивая десять-двенадцать полетных часов и несколько на грузовых работах. Из-за нелетной погоды восьмого июня в пятницу график сбился, а лететь в субботу они не захотели, у обоих были дела на выходные. Марио Кастилло позвонил мне. Я согласился и захватил с собой джентльменский набор.

В Чикаго тоже недавно прошел дождь. На летном поле кое-где еще стояли лужи с мутной водой. Бригадир грузчиков почтового ведомства, крепкий, длиннорукий и недалекий мужик лет тридцати шести, предупредил, что управятся быстро, смогу вылететь часа через три-четыре и до темноты вернуться в Остин. Дни сейчас длинные, скоро летнее солнцестояние. Видимо, штатные пилоты авиакомпании «Остин эйркрафт» приучили их работать в таком графике.

— Сейчас позвоню подруге, узнаю, как у нее дела, и, может, останусь на ночь, а если не повезет, улечу сегодня, — сказал я.

Скабрезно ухмыльнувшись, он произнес:

— Ты, смотрю, шустрый парень, везде поспеваешь!

Телефон Роберта Макбрейна не отвечал. Я прогулялся до его логова. Уже издали заметил по новой яркой вывеске, что там теперь мастерская по изготовлению мебели на заказ.

Я спросил у двух пацанят, наверное, братьев, одетых лишь в одинаковые короткие шорты на перекрещенных лямках и босых, которые мерили большую лужу на дороге:

— Что случилось с мастерской по ремонту сейфов?

— Там убили семь человек! Настоящая война была, мистер! — радостно сообщил он и показал руками, будто стреляет из двух пистолетов, добавив звуки: — Бах-бах-бах!

Младший, подражая ему, тоже начал «стрелять».

Оставив их воевать друг с другом, я вернулся на аэродром и сообщил бригадиру грузчиков, что полечу сегодня. Мол, у моей подружки текущие проблемы.

118

Съемки фильма кажутся романтическим действиям тем, кто никогда на них не присутствовал. Это работа, не тяжелая физически для большинства участников, но скучная, выматывающая, особенно, если снимают на натуре, а температура воздуха выше тридцати градусов по Цельсию. Я сижу на раскладном стуле под тентом позади двадцатишестилетнего режиссера Пола Грегори — длинного сутулого типа с лошадиным лицом и постоянно недобритой щетиной под подбородком. Его трудно вывести из себя, но иногда это случается, и на площадке становится меньше мебели. Это его третий фильм категории Б (бюджет до ста пятидесяти тысяч баксов и продолжительность не более семидесяти пяти минут), то есть второго сорта. Такие кинухи любят смотреть в маленьких провинциальных городках.

Из вагончика на автомобильных колесах, где находится гримерная, выходит главный герой, одетый под шерифа. Благодаря гриму, шляпе стетсон и кольту на поясе, выглядит крутым малым. На самом деле подкаблучник и пьяница. Нажравшись, колотит жену, а потом всячески унижается, выпрашивая прощение. Индейцы сидят под другим тентом и стараются не дотрагиваться до лица, чтобы не размазать боевую раскраску, размоченную каплями пота. Из двух десятков только треть аборигены или хотя бы полукровки, причем все из племени кагуилла, представители которого не отличалось воинственностью в те времена, когда я был здесь золотоискателем. Остальные — темноволосые смуглокожие мексиканцы.

По команде помощника режиссера индейцы садятся на лошадей, отъезжают метров на пятьсот, чтобы успеть разогнаться до попадания в зону съемки. Шериф тоже садится на лошадь и неторопливо едет за ними. Выбегает девушка (дурочка) с хлопушкой по имени Эмми Ферберн, отщелкивает и сообщает номер сцены, кадра и дубля. Она напросилась со мной на съемку фильма, взяла отпуск за свой счет на службе. Кинокомпания арендовала на период натурных съемок всю гостинцу, выделив мне отдельный номер, а сколько штук меня там живет — им без разницы. Познакомившись с помощником режиссера, я спросил, нет ли в группе какой-нибудь свободной должности для девушки, влюбленной в кино? Нужна была «хлопушница». Это место специально создали для романтичных дурочек. В итоге мне не пришлось даже доплачивать за завтраки для Эмми Фербер.

Шериф скачет в нашу сторону, индейцы преследуют его, стреляя из луков, точнее, изображая процесс, потому что никто из них не умеет пользоваться этим оружием.

— Стоп! — командует режиссер и говорит оператору и своему помощнику: — Я хочу, чтобы в тот момент, когда шериф проскакивает мимо нас, в дерево попала стрела, добавила драматизма. Покажи ее крупным планом, подрагивающую.

— Попробую, — чешет затылок оператор.

— На скаку они не попадут в дерево, — сообщает помощник режиссера. — Надо оставить здесь одного, чтобы выстрелил с земли.

Он идет к индейцам, спрашивает, кто из них попадет в дерево метров с пятидесяти, чтобы не оказался в кадре. Вызываются несколько человек. Ни один не попадает в дерево. Более того, стрелы не долетают до него, потому что не только индейцы, но и луки тоже бутафорские. В это время вся съемочная группа ждет.

Мне становится скучно, предлагаю режиссеру:

— Давай я выстрелю из своего лука.

— У тебя есть лук⁈ — удивленно спрашивает он.

— Лежит в багажнике. Я занимаюсь спортивной стрельбой, — информирую его.

На самом деле я прихватил оружие, чтобы поохотиться на уток на обратном пути. Сезон сейчас открыт, но мне влом покупать ружье и платить за лицензию.

— Давай попробуем, — нехотя соглашается Пол Грегори.

Я принес сагайдак, выгнул лук в обратную сторону, надел тетиву. На руку пристегнул кожаный наруч и насунул на большой палец кольцо из бирюзы. Краснокожие наблюдали за мной с не меньшим интересом, чем бледнолицые.

Перекинув через плечо колчан со стрелами, обратился к оператору:

— Покажи конкретно, куда надо попасть.

Он долго выбирал, потом ткнул в то место на сосне, где кора была чуть светлее.

Я отошел метров на семьдесят, чтобы уж точно не угодить в кадр, приготовился. Индейцы и шериф выехали на исходную. Хлопушка, погоня. Шериф проносится мимо дерева — и в этот момент стрела встревает в него. То, что у нее современный стальной наконечник — ерунда, дело киношное. На всякий случай делаем еще два дубля, а потом отдельно снимаем, как индеец на скаку стреляет из лука куда-то туда. После чего табор снимается, возвращается в гостиницу.

На следующий день снимаем нападение индейцев на поселение бледнолицых. Мои стрелы участвуют в съемках, попадая в самые неожиданные места. Последней снимаем сцену, когда втыкается в стену рядом с головой шерифа, который даже глазом не моргнул. К тому времени он, чтобы заглушить страх, в одно рыло выдул бутылку вискаря, привезенного из ближнего магазина. На жаре вставило быстро. Наверное, не дернулся бы, даже при попадании стрелы в голову.

119

С февраля этого года кинокомпанией «РКО Пикчерс» руководит Питер Ретвон пятидесяти пяти лет от роду, пухлый и непоседливый. Он единственный WASP (белый-агло-сакс-протестант) среди продюсеров. Все остальные — ашкенази, вовремя сбежавшие из Российской империи, или потомки таковых, частенько использующие в общении между собой русские и еврейские слова, не догадываясь, что я понимаю. Ничего нового о себе не услышал, но мнение о них изменил. В силу неправильной национальности, Питер Ретвон уступает остальным продюсерам в хитрожопости и беспринципности, но там, где можно не платить налоги, не делает это. Мне и моему луку тоже заплатил наличкой за дополнительное участие в съемках. Деньги достал без всякой предосторожности из большого тяжелого сейфа компании «Сарджент и Гринлиф», стоявшего в углу кабинета, стены которого были завешены афишами фильмов киностудии. Кодовый замок из пяти дисков. Вторая цифра больше первой, но меньше третьей, а четвертая еще меньше, зато пятая самая большая. Сувальдный замок из шести пластин «бабочкой» под двухбородочный ключ с разворотом скважины. Внутри лежало несколько пачек купюр, из которых он набрал мне тридцать восемь долларов.

— Жду от тебя следующий сценарий и помощь во время съемок фильма по нему, — пожелал он.

— Сценарий вестерна уже в работе, — заверил я. — Могу комедию написать по своему радиосериалу «Студенты».

— Комедия — не наш жанр. Мы предпочитают снимать боевики и ужасы, — отказался Питер Ретвон.

Ужасы — не мой жанр.

Номер в гостинице забронирован на меня до понедельника, но я решил покинуть Лос-Анджелес в пятницу вечером. Эмми Ферберн сказал, что хочу в выходные подзаработать летчиком. Она решила остаться в Калифорнии. За время съемок завела нужные знакомства, и в понедельник поедет с другой съемочной группой в район Большого каньона. В этот день я занесу в остинское отделение Департамента налогов ее заявление на увольнение. Прощай, стабильная, спокойная жизнь налогового консультанта! Да здравствует непредсказуемая, лихорадочная стезя помощника режиссера по реквизиту!

Я выехал в восемь часов вечера. Добравшись до головного трехэтажного здания киностудии «РКО Пикчерс», остановился на противоположной стороне улицы. Уборщицы вышли без двадцати девять. Охранник закрыл за ними дверь. Уборщицы начинают в шесть или даже раньше. В киностудии никто не засиживался после работы. Не тот вид деятельности, чтобы продвигаться с помощью крепкой задницы.

Я проехал чуть дальше и остановился на стоянке возле ресторана «Двадцать четыре кадра», в котором любит сейчас оттягиваться околокиношная тусовка. Там большая стоянка и охранники присматривают за машинами. Меня предупредили, что хорошие машины угоняют в Калифорнии быстро, потому что нельзя стрелять в похитителя без предупреждения.

Иду к входу в белой рубашке с затянутым галстуком цвета морской волны и бежевых брюках. Пиджак того же цвета перекинут через левую руку. В карманах его перчатки, стетоскоп, отмычки, блокнот, карандаш, бумага-миллиметровка и тонкая черная тряпичная сумочка, с какими местные домохозяйки ходят на рынок за овощами и фруктами. Здороваюсь с быковатым охранником, который иногда снимается в эпизодах, изображая то полицейского, то бандита, которые во всем мире разняться только наличием или отсутствием формы. Он тоже контуженный на всю голову кинематографом, поэтому запомнил меня по предыдущим визитам в компании режиссера Пола Грегори, как сопричастного к общей болезни.

Войдя в ресторан, я сворачиваю направо к туалетам, прохожу мимо них дальше по коридору к кухне, открываю дверь и, проскользнув по краю мимо высокой напольной плиты с большой кастрюлей на одной из четырех конфорок, выхожу через другую дверь в темный переулок. Однажды, выбравшись из туалета весь в своих мыслях, по рассеянности повернул не туда, а потом решил узнать, куда смогу попасть — и нашел способ, как оставить здесь машину на время.

Я возвращаюсь по переулкам к зданию киностудии «РКО Пикчерс». Уже темно, улицы пусты. Янки не любят ходить пешком, а обитатели этого района — верх среднего класса — и подавно. На западной, боковой стене здания железная пожарная лестница. Если встать на парапет, как раз дотянешься до нижней ступеньки. Дальше дело твоей спортивной формы. Стараясь двигаться бесшумно, поднимаюсь по ступенькам из прутьев на третий этаж, открываю дверь отмычкой. В коридоре темно и тихо. Кабинет президента не закрыт. На всякий случай вставляю в дверную ручку крикетную биту. Питер Ретвон увлекается этим видом спорта. В углу у двери лежит кожаная сумка с инвентарем.

Я перехожу в другой угол, ставлю перед сейфом стул, раскладываю на нем джентльменский набор, вставляю оливы стетоскопа в уши. Сейф новый, щелкает звонко. Записав данные, начинаю строить графики, а потом записываю в блокноте все возможные варианты, в которых вторая цифра больше первой, но меньше третьей, а четвертая еще меньше, зато пятая самая большая. Я заранее составил таблицу, осталось только вставить полученные цифры. Затем перебираю варианты по одному, вычеркивая. Работа нудная, убаюкивающая. Из-за этого и слишком тихого звука сместившегося механизма чуть не пропустил правильный вариант.

С сувальдным замком провозился дольше. У Роберта Макбрейна имелся учебный сейф с замком под ключ с двумя бородками, но скважина не была развернута на девяносто градусов. Три сувальды с одной стороны отщелкал быстро, а с другой возился больше часа. Даже сделал небольшой перерыв, чтобы успокоиться, не начать бить кулаком по упрямой железяке. Всё-таки я справился с сейфом. Так обрадовался, что неважно стало, сколько в нем денег. Оказалось всего две тысячи восемьсот пятьдесят шесть долларов купюрами не больше двадцатки. Явно отмывали неучтенную выручку кинотеатров, сетью которых владел хозяин киностудии. В общем, чем труднее открыть сейф, тем меньше в нем денег. На нижней полке лежали киносценарии «Из прошлого» и «Беглец». Просмотрел их по диагонали. Надо же, и такую муть не только покупают, но и хранят в сейфе.

Возиться с сувальдным замком не стал. Все равно Питер Ретвон поймет, что кто-то открывал. Добычу сложил в тряпичную сумочку и покинул кабинет, а потом и здание.

На стоянке возле ресторана подождал в темном месте, когда охранник зайдет внутрь, наверное, в туалет, подошел к своей машине, засунул под переднее сиденье мешочек с деньгами. Возле служебной двери чуть не нарвался на младшего повара, который вынес ведро с помоями, вылил их в одну из четырех синих бочек из-под бензина, стоявших у стены. Подождав немного, зашел на кухню, проскользнул в коридор. Там расслабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и все на пиджаке.

— Пока! — пожелал я охраннику, направляясь к своей машине.

— Осторожней за рулем! — советует он.

— Мне тут рядом, — беззаботно говорю я.

На самом деле мне пилить две тысячи двести километров, но по хорошим дорогам. К тому же, ночью машин на них мало, можно гнать все сто сорок километров в час, на которые способен мой «паккард».

120

Отоспавшись после переезда, я позвонил Марио Кастилло, попросил рейс на Нью-Йорк.

— Туда я вожу почту только по будням. Готов отправиться в пятницу? — спросил босс.

Я как-то сказал ему, что предпочитаю не летать по пятницам и понедельникам. На этот раз мне было не до предрассудков. Хранить в нычке на чердаке большие деньги неразумно. Жильцы квартир верхнего этажа прекрасно слышат, когда кто-то ходит на чердаке. По крайней мере, я слышал прекрасно в детстве, когда наверх забирались сантехники. Там проходила труба отопления, которая время от времени давала течь. Я примерно мог определить, где они останавливались, а потом сам залезал туда, чтобы посмотреть, что сделали.

В Остине погода была прекрасная, а где-то на половине пути обогнул грозовой фронт, который шел с северо-востока. В Нью-Йорке бетонная взлетная полоса была мокрая. Это значит, что погрузо-разгрузочные работы не проводились какое-то время, что должна быть очередь, и сегодня уже не вернусь домой. Я поставил самолет на свободное место возле здания почтового склада, открыл грузовой люк и пошел в диспетчерскую доложить о прибытии, хотя им и так звонят с вышки.

Рядом разгружали «Дуглас-дс2», который, как я знал, возил почту с Западного побережья. Два грузчика выкидывали мешки и посылки из грузового отсека, а один внизу укладывал их в решетчатой тележке на низких колесиках. Последний из-за клетчатой фуражки на голове был похож на одесского биндюжника хилой комплекции. Встречались там и такие: шутки должны быть разные, на любой интеллект. Он показался мне знакомым, но тот, о ком подумал, просто не мог находиться здесь. Тут одна из посылок срикошетила и ударила грузчика по руке, и он витиевато выматерился с одесским акцентом. У меня сразу исчезли сомнения, потому что имею хорошую память на голоса. Человек может сильно измениться внешне, но голос стареет медленнее всего.

— Не зевай! — крикнули ему из грузового отсека.

Я подождал, когда они закончат, а потом сказал матерщиннику на русском языке:

— Да, Боря, с такой реакцией ты долго не протянешь на этой работе.

— Это случайно получилось… — начал он оправдываться на корявом английском языке, подумав, что обвинил какой-то начальник, а потом вгляделся в меня, выматерился еще кручу и кинулся брататься.

После нескольких минут обнимашек и эмоциональных восклицаний, Борис Пивенштейн отпустил меня, вытер кулаком слезы и, если убрать слова для связки, произнес примерно следующее:

— Ты бы знал, братуха, как я рад видеть тебя!

— Взаимно! — признался я и спросил первым: — Ты как здесь оказался?

— Долго рассказывать, а меня ждут. И так не нравлюсь им, как бы не выгнали, — произнес он. — Через полтора часа я закончу. Можешь подождать?

— Конечно, — ответил я. — В вашей диспетчерской с девчонками поболтаю.

— Ты по ним мастер! — улыбнувшись, вспомнил он.

По тем трем дамам, что сидели в конторке почтового склада, мастером мог стать почти любой, кто может связать пару слов на английском языке. Первым делом они спросили, откуда я знаю этого странного русского?

— Начинал с перегона самолетов в Россию по ленд-лизу, там и познакомились, — соврал я. — Вы не поверите, но там он был полковником, известным на всю страну летчиком.

— Вот это вот чудак был полковником⁈ — ахнули в один голос все три.

— Такие вот повороты иногда бывают в жизни. Сегодня ты наверху, а завтра грузчик в аэропорту, — поделился я жизненным опытом.

— А как он здесь оказался? — спросила одна из них, самая сердобольная или любопытная.

— Пока не знаю. После работы поговорим. Потом с вами поделюсь, — пообещал я.

— Он так плохо говорит на английском. Я его с трудом понимаю, — пожаловалась она.

Что есть, то есть. Даже я еле разбирал его английский, хотя каких только вариантов этого языка не наслышался за все свои жизни.

Рассказывать он начал на русском, когда мы сели в автобус, едущий в город:

— Меня сбили двадцать седьмого апреля сорок третьего года в районе Амвросиевки. Это в Сталинской области. Пока летал с подаренным тобой «шмайсером», все было хорошо. Механик выложил его, регулируя аварийный выпуск шасси. Я не проверил, обнаружил пропажу, когда посадил горящий самолет в поле. Полез под сиденье, а там пусто. Два дня пробирались со стрелком к своим, прятались в посадках. На третий нас взяли спящих, избили до полусмерти. В итоге я оказался в Бухенвальде. Там познакомился с американскими летчиками-евреями, вместе рыли подземные цеха. С одним, Витольдом Сушевским, сошелся. Он был из Минска, говорил по-русски. Его родители после Первой мировой сперва перебрались в Польшу, а потом эмигрировали в США. Он и посоветовал мне переодеться в форму американского летчика, который умер в тоннеле. Якобы это я загнулся. Охранникам было все равно, а мне нет. Американцев кормили лучше, чем русских, благодаря этому, и выжил. После восстания, которое организовали наши, и освобождения меня вывезли вместе с американцами во Францию. Сразу выяснилось, что я не тот, за кого выдаю себя. У меня английский никакой. В лагере всего несколько фраз заучил, чтобы отвечать немцам. Мне предложили вернуться в СССР, но я вспомнил, что там ждет сдавшихся в плен, и отказался. Лучше пусть мои дети пишут в анкетах, что отец пропал без вести на войне, а не сидит в тюрьме, как враг народа. До весны работал на военно-воздушной базе возле Метца, а потом начали сокращать личный состав, и я оказался здесь, получил вид на жительство. Теперь работаю грузчиком и снимаю угол у нашего эмигранта, который умотал из Одессы в двадцатом. Вот такой вот я лузер, как говорят здесь, — закончил он рассказ.

— Ты даже не догадываешься, какой везучий! — сделал я свой вывод из его рассказа.

— А ты как здесь оказался⁈ — поинтересовался Боря Пивенштейн. — Я был уверен, что ты утонул на Аляске. На нашем аэродроме базировался полк на «Бостонах». Как-то я упомянули тебя, и они рассказали, что ты с похмелья пошел на охоту и не вернулся.

Мы как раз подъехали к отелю «Гудзон», в котором я останавливался, когда ночевал в Нью-Йорке.

— Тебе обязательно сегодня вернуться домой? — спросил я.

— Нет, завтра выходной, — ответил он.

— Тогда сниму здесь номер на двоих. Нам еще много чего надо обговорить, — предложил я.

В США мне не хватало человека, с которым мог бы поговорить по душам, не скрывая, кто такой, провернуть не совсем законное дело и даже совсем незаконное. Не то, чтобы я особо доверял Боре Пивенштейну, но, по крайней мере, я знал, чего ожидать от него, а чего нет. В этом плане с янки я ошибался чаще. Иногда думаешь, нормальный чувак, а у него вдруг из потайного ящичка вылезает целый букет пиндосовских заскоков. Я снял номер для двух летчиков, оставил там свое барахлишко, после чего мы пошли в ближайший французский ресторан, наводку на который дал портье. Там я заказал террин из говяжьих мозгов, говядину по-бургундски, фрикасе из индейки с шампиньонами, на десерт грушу в вине и две бутылку бордо урожая тридцать девятого года, который, по словам месье Тома, был хорош. Разговор предполагался долгий.

Для начала я рассказал, как стал американским военным летчиком, капитаном, ветераном и так далее, а теперь учусь в аспирантуре и подрабатываю в гражданской авиации. Про радиопьесы и киносценарии отложил на следующий раз, чтобы не перегрузить собеседника информацией.

— Всего этого я сумел добиться, благодаря хорошему знанию английского языка. Меня здесь считают своим, янки во втором поколении. Так что первое, что тебе надо — это научиться говорить более-менее сносно, — закончил я.

— Это я и сам понимаю, — сказал Боря. — Только когда учить английский и на что⁈ На работе так устаю, что ничего не хочется делать, а зарплаты хватает, только концы с концами сводить. Если доллар в неделю отложил — уже хорошо. Я собирался получить лицензию коммерческого пилота, окончив авиашколу, которая у нас на аэродроме базируется, но это стоит триста долларов, и на что-то надо жить три месяца, пока будешь учиться. Попробовал вспомнить молодость, щипнуть в метро лопатник. Навыки уже не те, чуть не попался. Так что плюнул на всё, живу потихоньку.

— Давай выпьем за то, что твоей тихой жизни пришел конец, — предложил я. — У меня на тебя большие планы.

121

Утром мы наведались в банк, где я добавил на свой счет две тысячи долларов из двух с половиной, которые привез, и открыли счет на имя Бориса Штейна, как теперь именовался одессит. Этот шлемазл раньше заходил в банк только для того, чтобы обналичить зарплатный чек. Затем мы съездили на метро, которое здесь называют сабвеем, в Манхеттен, в частную школу английского языка, объявление которой я нашел в утреннем выпуске газеты «Нью-Йорк стар».

Она располагалась на третьем этаже офисного здания: приемная, кабинет директора, учительская и пять небольших аудиторий. Обучение группами по шесть человек. Четыре урока в день. Десять долларов за неделю. Я оплатил за четыре месяца.

— Только не сачкуй, — потребовал я от Бори Штейна.

— Не буду, — пообещал он. — Упрусь рогом, но научусь говорить свободно.

— И не сиди в Бруклине в русской среде. Найди где-нибудь здесь подработку по вечерам и побольше общайся с носителями языка. Так быстрее выучишь, — посоветовал я.

Решив этот вопрос, поехали на аэродром. Мой самолет уже был загружен. Я пересказал дамам, приукрасив, историю русского полковника и поставил в известность, что нашел ему работу получше, что в понедельник Борис Штейн не придет.

Дальше мы отправились в «Нью-Йоркскую школу гражданской авиации», как громко назывались снятые в аренду кабинет, комната с двумя тренажерами, небольшая аудитория и восьмилетний учебный двухместный самолет «Т-6» по прозвищу «Тексан (Техасец)», похожий на облегченный «Ил-2». Владельцем, директором, учителем и инструктором в одном лице был Мэтью Хедли, капитан ВВС в отставке, ветеран войны с Японией в составе Тридцать восьмой бомбардировочной группы Пятой воздушной армии, кавалер трех «Воздушных медалей» и «Креста за выдающиеся достижения». Так было написано под его большой фотографией, висевшей на стене сразу у входа. Мы его нашли на летном поле рядом с самолетом с синими и белыми полосами и красными звездами, будто американский флаг порвали на куски, которые приклеили к фюзеляжу и крыльям. Мэтью Хедли только что вернулся из учебного полета. Это был невысокий светло-русый малый, который, слушая собеседника, наклонял голову вправо и смотрел снизу вверх, скосив голубые глаза.

— Я мог видеть тебя в Порт-Морсби? — спросил я, сделав вид, что мы раньше встречались, но не уверен в этом.

— Я там бывал, так что могли пересекаться, — ответил он. — Ты где служил?

— В Третьей бомбардировочной, — ответил я.

— На чем летал? — продолжил он опрос.

— Сперва на «Бэнши», два вылета на «Митчелле», закончил на «Хэвоке», — перечислил я.

— А я все время на «Митчелле», — сообщил он и спросил: — Вы по делу?

— Да, — ответил я и показал глазами на курсанта, парня лет восемнадцати: без него.

— Джо, подожди меня в тренажерной, — приказал Мэтью Хедли.

— Это Борис Штейн, русский летчик, полковник. Я познакомился с ним, когда в сорок втором перегонял «Хэвоки» в Россию по ленд-лизу. Его сбили, попал в плен к немцам. Сидел в концлагере с нашими летчиками. Когда их освободили, не стал возвращаться к коммунистам. Там бы его расстреляли, как предателя, за то, что сдался в плен, — рассказал я. — Ему нужна лицензия коммерческого пилота. Ничему учить его, как сам понимаешь, не требуется. У него налета больше, чем у нас с тобой вместе. Пусть почислится у тебя, сдаст экзамен, поможешь оформить документы. Заплачу за это сотню наличными без оформления.

Мэтью Хедли задумался, поглядев снизу вверх на меня, на Борю, опять на меня.

Я достал купюру в двадцать долларов:

— Нанимаю тебя на пробный полет. Слетаешь с ним, убедишься, что учить его не надо.

— О’кей, — согласился он, взяв деньги.

Мы подошли к самолету втроем. Я объяснил Боре, что есть что в кабине и какие маневры должен сделать. Они заняли места: курсант спереди, инструктор сзади, закрыли фонари. Самолет легко взлетел, сделал восьмерку, горку, бочку и сразу сел плавно.

— Как будто в молодость вернулся! — произнес повеселевший Борис Пивенштейн. — Мне в плену постоянно снилось, что прокрадываюсь на аэродром и сбегаю на самолете. Сегодня сон будто бы стал явью!

Я перевел его слова Мэтью Хедли. Тот проникся.

— Летать он умеет, — объявил хозяин авиашколы и спросил меня: — Зачем ты помогаешь ему?

— Хочу свой бизнес завести. Нашел компаньона, который поможет с покупкой «Дугласа-дс3». Нужен еще один пилот. Этот опытнейший русский обойдется мне дешевле, чем неопытный янки, — изложил я понятный любому американцу вариант.

— Разумно, — согласился директор авиашколы. — О’кей, я согласен.

Я отслюнявил ему сотню баксов, пообещал зайти в гости, когда прилечу в следующий раз, чтобы посидеть в баре, вспомнить боевые будни. Сейчас не могу, надо лететь в Остин.

Прощаясь у самолета, нагруженного почтой, дал Боре, который теперь Штейн, сто двадцать долларов на жизнь и попросил:

— Вспомни молодость еще глубже — прислушивайся, приглядывайся. Может, где есть сейф, к которому нетрудно подобраться и в котором тысяч пять или больше. Желательно, чтобы деньги были «грязные», в полицию не заявишь о пропаже. Заработаем оба.

— Понял! — хитровато улыбнувшись, произнес он.

122

У меня хорошая координация движений, но иногда задумываюсь и натыкаюсь на людей. Так я и познакомился в университетской диннерс со студенткой-первокурсницей Самантой Мэйси. Расплескав ее кофе, попросил прощения и купил новый. Подумал, что судьба столкнула, но позже понял, что в жизни этой девушки случайных инцидентов не бывает. Она была симпатичной, улыбчивой, голубоглазой шатенкой с точеной фигурой и сиськами, немного великоватыми для ее комплекции. Мы сели за один столик, разговорились. Училась она в колледже изящных искусств на отделении искусствоведения.

— Жаль, что не смогу помочь тебе со сдачей химии или теоретической механики! — шутливо произнес я.

— Говорят, ты в кино снимался, — закинула она.

Я никому в университете не рассказывал это. Эмми Ферберн со студентами не контачила, разве что по работе, но, начиная с конца весны, в ее департаменте «мертвый» сезон. Оставался только отдел кадров «Тексако». Наверное, кто-то побывал на стажировке в научной лаборатории и узнал, почему нет меня, хотя ждали.

— Снимались стрелы моего лука. Ты не поверишь, но нынешние индейцы не умеют стрелять из него, — рассказал я и добавил: — Это малобюджетный фильм категории Б. Когда выйдет на экраны, свожу тебя.

Не знаю, почему, но мне не хотелось сообщать ей, что я автор сценария, и вообще впускать кого-либо в творческую часть своей жизни. Может быть, потому, что пока чувствовал себя там неуверенно. Или пример Эмми Ферберн убедил, что я нужен женщинам только для того, чтобы протиснуться на съемочную площадку.

Мы договорились сходить в кино на шестичасовый сеанс. Саманта Мейси вышла из кампуса в черном коротком пиджачке поверх белой блузы и бордовой юбке с черную косую полоску, На шее красно-серый платок, завязанный как пионерский галстук.

— Купим попкорн или мороженое? — спросила она, сев на переднее сиденье и обдав меня мягким ароматом духов.

— Ни то, ни другое. Не будем перебивать аппетит. После фильма поужинаем во французском ресторане, — предложил я.

— Как хочешь, — согласилась она.

Позже я понял, что совершил грубую ошибку. Пиндосы убеждены, что смотреть фильм и не есть что-нибудь — это варварство. Приходится эмоции глотать не пережеванными. Мы посмотрели сопли с сахаром под названием «Моя репутация». Саманта несколько раз шмыгала носом и хватала меня за руку. Прослезилась только в конце фильма. На то он и хэппи-энд.

Оттуда поехали во французский ресторан, где она сразу предупредила, что еще нет двадцати одного года, но это ерунда. Месье Тома девушку одобрил, заговорил с ней на английском языке и предложил нам попробовать красное вино «Шато Лафит Ротшильд» прошлого года из винограда каберне совиньон с большой добавкой мерло и по чуть-чуть каберне-фран и пти-вердо.

— Производитель написал мне, что в прошлом году творилось что-то невероятное. Первого мая выпал снег, в июне была засуха, в июле побил град. Собрали треть от обычного. Ягоды были мелкие, зато какой аромат! Это вино можно пить носом! — рассказал он.

Саманта пить носом не умела, а я не захотел. Мы справились с вином дедовским способом, через рот. Ничего так, понравилось. Может быть, рассказ повлиял. Впрочем, под говядину в горшочке мне любое вино нравится. В этом блюде мадам Тома смогла соединить американское мясо с французской утонченностью.

— Как вкусно! — поразилась Саманта Мэйси.

— Но до попкорна далеко, — подковырнул я.

— Не будь злюкой! — мило прощебетала она, потому что опьянела после первого бокала.

Выйдя из ресторана на освежающий, прохладный воздух, наполненный запахом сухой травы, принесенным из прерий, спросил:

— К тебе или ко мне?

— Давай покатаемся, — предложила Саманта.

Мы выехали за город, пронеслись по скоростному шоссе. Девушка опустила стекло на своей дверце и высунула голову, чтобы ветер трепал волосы.

Когда они закрыли все лицо, вернула голову в салон и, разведя их руками, заявила весело:

— Буду ходить растрепанная!

Я съехал на грунтовую дорогу, ведущую в какой-то ферме, остановился возле двух дубов. Саманта замерла с закрытыми глазами. Я поцеловал ее теплые, податливые, сухие губы. Откликнулась умело. Я запустил руку в разрез блузки, чтобы скинуть с плеча бретельку лифчика.

Девушка сжала мою ладонь и предложила шепотом:

— Пойдем на заднее сиденье.

Мы синхронно переместились на задний диван, громко хлопнув дверцами. Там я начал действовать снизу и активнее. Саманта не мешала, даже раздвинула ноги шире и позже приподняла попку, чтобы снял темные хлопчатобумажные трусы. Я был уверен, что буду, в лучшем случае, в первом десятке, а она оказалась целкой. Вырвалась из-под родительской опеки, нашла подходящего партнера и познала то, о чем давно мечтала. Отнеслась к этому спокойно, не требуя слов любви. Знал бы, повез к себе домой и сделал все в лучших условиях, а не в тесноте. Видимо, американская традиция требует лишиться девственности на заднем сиденье автомобиля. В кровати, где удобно и никто не помешает, не романтично.

123

Учиться в аспирантуре мне нечему. Я это все уже прошел в Императорском Новороссийском университете. Один раз прочел лекцию по теоретической механике в присутствии профессора Эдварда Чарчхилла, и он сделал вывод, что я готовый преподаватель. Дальше учить меня — только портить. Вместо профессора Фредерика Тейсберга читал дважды, когда он чувствовал себя плохо и просил подменить. Хитрый старый жук прохавал халяву, подсел мне на хвост. Мне было не трудно, а студенты радовались. У меня дикция лучше, объясняю понятнее и отвожу минут пять в конце лекции на ответы на вопросы, чтобы потом не надоедали мне, как аспиранту.

По вечерам иногда ковыряюсь в лаборатории с полиэтиленом. Пока никакая гениальная идея не посетила, не говоря уже о чем-то достойном быть запатентованным. Не шибко расстраиваюсь, потому что для получения докторской степени у меня уже хватает, а от патентов никакой материальной отдачи не случилось. Надежды были большие, но реальность быстро развеяла их.

Зато с радиопьесами и киносценариями дела шли лучше. Я написал еще одну серию об интеллектуальных способностях частного детектива Рэймонда Уилкинса, убедившись в очередной раз, что мой герой намного умнее, расчетливее, смелее и удачливее меня. Следом появился вестерн под названием «Трубка мира». Предыдущий фурора не произвел, но кассу собрал хорошую, сделал киностудию немного богаче. Сейчас студии продают копии фильмов. Сети кинотеатров сперва покупают ограниченное количество, запускают в разных городах. Если зрителю зашло, покупают десятки копий и крутят, пока пленка не порвется. Для «РКО Пикчерс» и «сестринской» радиостанции «NBC» я стал успешным автором и, как говорится, вошел в их обойму, поэтому литературный агент умудрился выбить за радиопьесу тысячу двести и за киносценарий четыре тысячи баксов. Мой счет в «Сити-банке», куда складирую нажитое посильным честным трудом, стремительно растет.

По выходным вожу почту. В середине ноября попал в Нью-Йорк и застал Мэтью Хэдли на рабочем месте. Пригласил его в бар неподалеку от аэропорта, угостил от души. Мы вспомнили недавнее военное прошлое, нашли общих знакомых, обменялись невероятными историями, своими и чужими.

Перед расставанием Мэтью Хэдли сказал:

— Передай русскому полковнику, пусть заедет в понедельник. Оформлю ему документы на лицензию, отвезет в Департамент транспорта.

Он высадил меня возле отеля «Гудзон». Я снял номер и пригласил в гости Борю Штейна. Процесс этот сложный. У хозяина квартиры, в которой он снимал комнату, телефона не было. Имелся на втором этаже. За каждое переданное сообщение получали пять центов. Взрослым влом подниматься на седьмой этаж в доме без лифта, посылали сына, которого сперва надо было вызвать через окно с улицы.

Боря нарисовался подстриженный, выбритый и в новой шляпе и костюме. Пока не открывал рот, выглядел, как типичный американский еврей из самого низа среднего класса или самого верха нижнего. Мы вышли в сквер неподалеку, купив по пути две бутылку «кока-колы». Я уже порядком нагрузился в баре, не захотел усугублять. Сели на лавочке с видом на пруд, в котором плавали чайки. Метрах в ста от нас бомж кидал им кусочки хлеба — один бездельник помогал другим. В Нью-Йорке их много. Дело Диогена живет и процветает. Когда человеку лень работать, становится философом.

— В понедельник заедешь в авиашколу, возьмешь документы для оформления лицензии, — сообщил я и объяснил, как будет проходить процесс. — Сможешь сам объясниться?

— Конечно! — радостно заявил он. — Еще не все понимаю, когда говорят быстро, но объяснять, что мне надо, уже научился. Преподаватели в языковой школе толковые. Не то, что в государственной, где я бесплатно учился сразу после приезда сюда. Там было в группе тридцать человек и многим плевать на результат. Сами не учились и другим мешали.

— Как закончишь, переедешь в Техас, получишь работу. Я уже договорился, что сперва будешь летать вторым пилотом со мной, а когда к тебе привыкнут, будешь первым и единственным. Мне уже не нужен этот приработок. К тому же, на следующий учебный год переберусь куда-нибудь в другое место. Мне пообещали, что к лету получу степень доктора наук, а в моем университете свободных кафедр нет. Поищу что-нибудь на стороне, — рассказал я.

— На счет сейфа не передумал? — спросил он.

— А ты что-то надыбал? — задал я встречный вопрос.

— Пока не знаю, то или не то, что тебе надо. Есть у нас на районе сеть подпольных букмекеров. Принимают ставки на боксерские поединки без правил, которые проходят в субботу вечером. Деньги собирают гои и оставляют в сейфе до утра воскресенья. В субботу иудеям нельзя работать, а доверить расчеты подчиненным боятся. Говорят, что сейф старый, здоровенный, с места не сдвинешь. Только не знаю, сколько там может быть денег, — подробно ответил Боря Штейн.

Ничего другого все равно не было, поэтому я решил проверить, на какую сумму собирают ставок.

— Обычно перед Рождеством штатные пилоты моей авиакомпании не любят летать далеко, чтобы не застрять там и не встретить праздник вне своего дома. Постараюсь выбить рейс сюда. Перед вылетом отправлю тебе телеграмму «Нашел работу». Как только получишь ее, скажешь всем, что уезжаешь на поезде в Техас, а сам сними номер в гостинице «Гудзон», — приказал я. — Пока будешь ждать меня, погуляй вечером по окрестностям, подыщи машину, недорогую, неприметную, которая стоит в темном месте, легко угнать.

124

В следующий раз я прилетел в Нью-Йорк в субботу двадцать первого декабря. Как обычно перед Рождеством, почты было много, везти ее сюда в понедельник штатные пилоты не изъявили желания, а ее надо было доставить до праздника. В сравнение с Остином здесь была настоящая зима — градуса три мороза и сырой, хлесткий ветер с океана. На газонах белели островки снега. Поселился я в отеле «Гудзон» и в два часа отправился обедать во французский ресторан. Там меня ждал Боря Штейн, вышедший раньше. Я не хотел, чтобы портье видел нас вместе.

— Заказывай ты. Я не разбираюсь во французской кухне. Привык тут бутербродами давиться, — предложил он.

— Странно! Мама говорила, что у вас был повар-француз, — напомнил я.

На самом деле мне это сказал его отец. В то время они только поднялись по деньгам и смогли себе позволить такую роскошь.

— Не помню я его, — признался Боря. — Всё, что было до восемнадцатого года, у меня стерлось из памяти. Воспоминания начинаются, когда мы остались вдвоем с мамой. Она больная лежала, отправляла меня к родственникам, чтобы покормили. Говорила, что дед помог им в свое время, пусть теперь отблагодарят. Оказалось, что никому он не помогал, и вообще у нищих не бывает родственников. Это привилегия богатых.

Я выбрал пуле шассер (обжаренная курица в соусе из грибов, помидор, лука-шалота и белого вина), мателоте (рыба, тушеная в сидре), бретонские гречневые блинчики с сыром и бутылку белого десертного сотерна из коммуны Барсак.

— Черт возьми! До чего же вкусно! И я мог бы всё это есть с детства! — воскликнул он после трапезы. — Мама говорила, что сразу после революции наши соседи распродали имущество и уплыли сюда. Звали и нас, но отец не захотел, не поверил, что случится то, что случилось. Моя мама утверждала, что всё из-за твоей.

Не из-за моей, но кто-то или что-то помешало им убежать от беды. Предполагаю, что виной была жадность. Бросить завод, большой дом с прислугой и начать на новом месте почти с нуля — на такое мало кто решится, если не знает точно, что ждет впереди. Кто мог подумать, что великая империя перевернется вверх дном и рассыплется за пару лет⁈

После обеда мы отсыпались перед тяжелой ночью. Вечером еще раз навестили ресторан, а потом пошли в номер к Боре Штейну, где болтали до одиннадцати ночи. Он делился воспоминаниями об уркуганской жизни, как они разыгрывали целые спектакли, чтобы отвлечь внимание жертв. Пока один изображал припадок эпилепсии или пара дралась, другие обчищали зевак. Видимо, предстоящее мероприятие напомнило ему детские годы.

Вышли из гостиницы по одному. Я первым. Зашел с тыльной стороны, где мне спустили на веревке два саквояжа. Борин был пустой, а мой с джентльменским набором, к которому добавил ручную дрель и набор сверл. Черт его знает, что там за сейф, может, надо будет просверлить отверстие. Если бы нас кто-то увидел, то решил бы, что из гостиницы сбегают, не заплатив, два постояльца. Такое иногда случается. Но на улицах было пусто. Ветер стал еще холоднее и принес редкие сухие снежинки.

Машина оказалась стареньким «фордом». Замок на дверце простейший, ногтем открыть можно. После моего «паккарда» машина показалась маленькой, неудобной. Запускалась от стартера без ключа. Повернул тумблер, крутануло пару раз вхолостую — и затарахтел двигатель.

Мы поехали в северную часть Бруклина, в район Парад-Граунда. Припарковались на стоянке у закрытого универмага «Джей-Си-Пенни». Нам нужен соседний старый небольшой пятиэтажный дом. Чем удобны в США такие строения, что жилые, что офисные или производственные, в них обязательно должен быть запасный, пожарный выход. Это закреплено законом, принятым в начале двадцатого века. Поскольку размещать его внутри построенного к тому времени здания было негде или невыгодно, приделывали снаружи металлическую лестницу, облегчая жизнь грабителям. Нижняя площадка ее на уровне второго этажа.

У нас с собой веревка с крюком и мусингами. Я поднимаюсь первым налегке. Затем вытаскиваю наверх оба саквояжа и, пока забирается Боря Штейн, у которого ни моих навыков лазания по канатам, ни спортивной подготовки, открываю отмычкой дверь, ведущей в длинный темный коридор с офисами по обе стороны. Нам нужно в противоположный конец его. Иду, подсвечивая г-образным военным фонариком «TL-122» темно-оливкового цвета. Такими пользовались на базе, а в аварийном наборе были более короткие и с широкой рукояткой, в которой находилась динамо-машина: нажимаешь на пружинящую пластину и вырабатываешь электричество. Я шагаю бесшумно, а подельник, как умеет, хотя перед выходом на дело малость потренировал его. Посередине коридора, слева, со стороны заднего фасада, каменная лестница, соединяющая этажи. Внизу, на нулевом, как здесь называют первый, слышны приглушенные голоса двух ночных охранников. Судя по эмоциональным возгласам, играют во что-то.

Добиравшись до нужной двери, открываю отмычкой. За ней большое помещение, посередине которого вытянутый овальный стол и всего четыре стула возле дальнего края. На ближнем стоит пустая бутылка из-под дешевого виски и пять стаканов. Аромат алкоголя еще не выветрился. На стенах висят пары боксерских перчаток, десятка два, а на полу сложены стойки и канаты для ограждения ринга, боксерские «груши», свернутые трубочкой афиши боев. В углу справа от входа — шкаф с папками, в которых договора и квитанции, пачки писчей бумаги, бутылка чернил и разноцветные карандаши россыпью.

Массивный сейф высотой сто восемьдесят сантиметров, шириной сто двадцать и глубиной девяносто стоял у этой же стены ближе к окну. Красновато-черного цвета. Справа от старого диска с поперечной маленькой рукояткой нарисовано что-то типа зелено-желтого веера, от которого вверх уходит выгнутая ветка, то ли с листьями, похожими на цветы, то ли наоборот. Вторая под небольшим углом проходит ниже него. От этой вверх уходит отросток с тремя группами листьев, как у конопли, причем некоторые как бы подлезли под диск. Ниже и под тем же углом к горизонту нанесена светло-красная надпись «Виктор сейф и замок» и ниже «Цинциннати Огайо». Замок всего один. Роберт Макбрейн учил меня на другом представителе этой фирмы. Все их сейфы до десятого года этого века имеют четыре диска и интересную фишку: надо повернуть диск вправо четыре круга и только потом выставить первую цифру, затем три круга и вторую, два — третью, один — четвертую.

Я ставлю возле сейфа стул с сильно вмятой черной подушкой, кладу на нее блокнот, миллиметровку и карандаш, надеваю стетоскоп и напоминаю шепотом Боре:

— Стой у двери. Услышишь шум, тихо подходишь ко мне, машешь рукой у лица.

— Понял, — шепчет он.

Сейф старый, стенки толстые. Чем набиты, не знаю, но звуки еле пробиваются. Я отрабатываю зоны контакта трижды и каждый раз делаю поправку. В итоге определяю все пары цифр и отмечаю возможные отклонения их. Графики строю, сидя за столом. Сняв цифры кода, составляю двадцать четыре комбинации и возвращаюсь к сейфу. Предполагал, что придется менять влево-вправо некоторые цифры и начинать сначала, но на девятнадцатой сейф открылся. Видимо, допуск был большой изначально или во время продолжительной эксплуатации «раздолбался». Внутри было большое нижнее отделение, заполненное завязанными черными мешочками с номерами не по порядку, и верхнее высотой сантиметров сорок, закрытое на цилиндрический замок.

В мешочках были деньги и записи, кто, на кого и сколько поставил. Купюр много, однако крупные попадаются редко. Если пару тысяч наберем, будет хорошо. Моему подельнику хватит погасить долг и обжиться на новом месте.

— Потроши их, — приказал я и занялся верхним ящиком.

Не знаю, зачем на него поставили замок. Может, в прошлом веке такой давал какую-то защиту, допустим, от жены, но сейчас на него потребовалась пара минут. Внутри лежали пачки купюр: семь по сотне двадцаток в каждой, две из пятидесяток и одна из сотен — всего тридцать четыре тысячи долларов. Увидев их, Боря тихо выматерился.

Я высадил его без багажа у входа в гостиницу, а сам объехал ее, чтобы привязать к веревке, спущенной из окна второго этажа, оба саквояжа. Жильцы передумали и решили вернуться и заплатить. После чего отогнал машину на место, оставив под передним сиденьем смятую долларовую купюру за бензин, якобы потерянную хозяином, и вернулся пешком. Портье — молодой парень, появившийся здесь недавно, раньше не видел — крепко спал. Я пересек фойе тихо, чтобы не помешать ему.

Боря Штейн, дожидаясь меня, расфасовал ту часть добычи, которая была в мешках, и даже перевязал накрест две пачки пятерок белыми нитками.

— Тридцать шесть тысяч восемьсот двадцать четыре доллара! Мы богачи! — просипел он настолько тихо, насколько позволяли хлестающие через край эмоции.

У нас с ним разное представление о богатстве.

125

Борис Штейн теперь живет в такой же студии, как моя, но в соседнем доме. Наши машина стоят на общей стоянке рядом. По моему совету он купил за шестьсот пятьдесят баксов трехлетний «паккард-180». Теперь ездит на нем на работу.

Марио Кастилло отнесся к Борису Штейн благодушно. Пилотов, несмотря на возвращение многих с войны, у него постоянно не хватало, потому что платил мало. Полетают немного в его компании, наберутся опыта и свалят в другую, где платят больше или перспективы лучше. Сейчас все больше появляется пассажирских самолетов, на которые берут сначала вторым пилотом примерно на те же деньги, что платят в «Остин эйркрафт» при переработке, а через год-полтора станешь первым и будешь получать намного больше и летать строго по расписанию. Я сделал с Борей пару рейсов, якобы обучая его, после чего сказал боссу, что слишком занят, приработок уже не нужен. Захочется полетать, договорюсь и сделаю рейс. Марио Кастилло обрадовался, потому что одному пилоту надо платить меньше, чем двум. К тому же, полковник Штейн, как его называли в компании, соглашался лететь в любой день и в любой аэропорт.

Первым раз мы смотались вдвоем в Сент-Луис. У меня как раз заканчивался годовой договор на предыдущий вклад в «Городском национальном банке и трастовой компании». Я добавил к нему восемнадцать тысяч долларов и оставил опять на год с возможным продлением и пополнением. Борис Штейн открыл счет на свое имя и положил на него семнадцать тысяч пятьсот. У нас план найти какой-нибудь бизнес. Первым напрашивалась покупка самолета, но новый «Дуглас-дс3» стоил, в зависимости от комплектации, от девяноста тысяч до ста пяти, а брать бывший военный самолет по дешевке, как «Остин эйркрафт», бесперспективно. Работа на Департамент почты не являлась бизнесом с хорошей прибылью. Решили подождать, поднакопить деньжат. Глядишь, еще какой-нибудь сейф подвернется.

Я сосредоточился на науке и творчестве. До конца зимы написал еще одну часть ситкома «Студенты». Арнольд Гинзбург продал ее за шестьсот долларов. Саманта Мэйси, которая теперь время от времени ночует у меня, увидела рукопись и начала выведывать, что это я пишу. Сказал, что задумал киносценарий, но пока не получается. Очень раззадорил ее. Недели две приходила ко мне чуть ли не каждый день. Потом сделала вывод, что я не способен на творческий подвиг, и стала навещать реже. Если бы узнала, сколько киносценариев уже купили у меня, наверное, сразу перебралась бы жить ко мне.

В лаборатории занимался полиэтиленом, пытаясь получить какую-нибудь модификацию с другими свойствами, запатентовать и начать производство. За полиэтилен пришлось бы платить, что резко снизило бы прибыль. Срок патента на него истечет через девять лет. Уже выяснили, что полиэтилен не растворяется в воде при комнатной температуре, только в перегретой до ста восьмидесяти градусов и под высоким давлением, и не набухает ни в одном из известных растворителей. Я начал экспериментировать с разными веществами, порой экзотическими, на что уходило много денег. Заодно повышал давление и температуру. В итоге в середине января обнаружил сперва, что полиэтилен растворяется при температуре более восьмидесяти градусов в тетрахлорметане, а потом — что при тех же условиях и в не менее токсичном циклогексане. Практической выгоды от этого не было никакой, поэтому написал маленькую статью и отправил в «Американский журнал химического общества». Благодаря ничтожному размеру и научной ценности, статью втиснули в апрельский номер. В итоге я стал признанным ученым Техасского университета. Теперь уже ни у кого не было сомнений, что мне пора давать досрочно степень магистра и сразу присваивать степень PhD (Пи-Эйч-Ди) — доктора философии по химии и теоретической механике.

В США и некоторых странах Западной Европы все доктора наук в первую очередь философы. Так у них повелось называть всех бездельников. При этом янки не утруждают себя написанием диссертации. Хватит статьи в престижном научном журнале, которые еще называют рецензирующими. Поскольку таких статей у меня по химии три, а по теоретической механике две, вопрос был решен. В итоге в июне месяца я получил диплом прямо в университете. Каждый американский вуз сам решает, кто доктор философии, а кто чего-нибудь другого, и никто ему не указ, нигде утверждать не надо. Мне выдали еще один диплом. Он был похож на тот, что получил год назад. Вверху «шапка» с названием университета. Далее текст: «По рекомендации данного учреждения предоставляется (имярек отдельной строкой) степень Доктор философии (отдельной строкой), ниже 'в знак признания научных достижений и способности проводить оригинальные исследования, подтвержденные диссертацией в данной области», отдельной строкой жирным шрифтом «химия и теоретическая механика» и еще ниже «Выдан в этот день с печатью Техасского университета». Дата, подписи (слева секретаря, справа президента) и между ними печать.

126

Впервые я столкнулся с американским хэдхантерским (охотники за головами) агентством «Бойден» в две тысячи восьмом году. До этого я работал только с крюингами или связывался напрямую с судовладельцем по интернету. Я был уверен, что «сухопутные» агентства в морские дела не лезут, и сильно ошибался. Для них любая голова сгодится, если на ней можно заработать. Тогда «Бойден» переманил меня, в то время капитана маленького контейнеровоза, трудившегося в основном в Карибском бассейне, в другую американскую судоходную компанию со штаб-квартирой в Сан-Франциско, которая на больших контейнеровозах перевозила грузы в Южную Америку и Юго-Восточную Азию. В итоге выиграло агентство, новый судовладелец и я, начавший получать больше сперва на сорок процентов, а позже почти на шестьдесят. Это не говоря о побочных доходах, как правило, пропорциональных величине судна, более спокойной работе с продолжительными стоянками на рейде в ожидании очереди и под грузовыми работами в порту и огромной каюте, в которой санузел был больше, чем вся моя предыдущая. Поэтому, когда в моей квартире в понедельник утром зазвонил телефон, и оператор сообщил, что соединяет с абонентом из Нью-Йорка, а потом приятный мужской голос, представившийся Сиднеем Бойденом, боссом одноименного агентства по поиску управленческого персонала, спросил, я ли Шон Вудворд, автор статей в «Журнале Американского химического общества», сперва подумал, что это звонок из будущего. Вспомнив, что тогда у меня будет другое имя и профессия, улыбнулся.

— Какую работу собираешься предложить мне? — перебил я его разъяснение, чем именно занимается.

Сейчас организовать звонок в другой конец страны непросто и дорого, значит, беспокоят не из-за ерунды. Предположил, что позовет сотрудником в научную лабораторию какого-нибудь химического гиганта. Может, и соглашусь, если до начала учебного года не найду место профессора в каком-нибудь высшем учебном заведении.

— Я представляю интересы компании «Доу кэмикал», штаб-квартира которой находится в Мидленде, Мичиган, — сообщил Сидней Бойден. — У нее есть для тебя разные предложения от руководства научной лабораторией до должности главного технолога на заводе по производству полиэтилена. Возможны и другие варианты трудоустройства, но это ты будешь решать при личной встрече с президентом компании Уиллардом Доу.

Видимо, с этой фамилией не скоро расстанусь. Я часто слышал о «Доу кэмикал» во время учебы в Техасском университете. Ее основатель Герберт Доу, наверное, отец или дед нынешнего руководителя, получил несколько десятков патентов на разные изобретения в области химии, включая получение брома из солевого раствора с помощью электролиза. Компания тоже была на слуху, как один из гигантов американского рынка химических продуктов, а в нашем колледже бизнеса изучали, как Герберт Доу победил немцев в ценовой войне. Он залез на европейский рынок с ценой брома по тридцать шесть центов за фунт, а немецкий картель продавал по сорок девять. Конкуренты зашли на американский рынок с бромом по пятнадцать центов, ниже себестоимости. Тогда Герберт Доу остановил свои заводы и начал покупать немецкий товар и перепродавать на европейском рынке по двадцать семь. Немцы снизили цену до двенадцати, потом до десяти с половиной, делая хитрого американца все богаче и богаче. Через четыре года сдались, предложили мирный раздел рынка брома.

— Давай попробуем, — согласился я.

— Пришли мне авиапочтой свою анкету, — попросил он и назвал адрес офиса в Нью-Йорке. — Возможно, тебе придется приехать в Мидленд лично на собеседование.

— Почему нет⁈ — произнес я. — Скорее всего, побываю там в ближайшие дни.

— Не спеши. Я должен обсудить с ним варианты. Позвоню тебе, — попросил Сидней Бойден.

— Не беспокойся, я скажу ему, что ты нас свел, получишь свои деньги, — успокоил я.

В Остине меня больше ничего не держало. Через неделю заканчивался срок аренды квартиры. Я собирался прокатиться по стране и поискать… даже не знаю, что именно. Какой-нибудь бизнес, в который можно вложить деньги и раскрутить, или интересную работу, или сейф с деньгами, или, на худой конец, место, где буду просто жить в свое удовольствие, если такое вообще возможно в стране трудоголиков-алкоголиков.

Самолеты компании «Остин эйркрафт» летали в Детройт, самый крупный город штата Мичиган, во время войны, возили оттуда запчасти для автомобилей. Когда перешли на доставку почты, отказались от этого маршрута, хотя был выгодным, потому что лететь надо семь часов с дозаправкой, а это значит, и с ночевкой. Штатные пилоты отказывались, а меня одного Марио Кастилло боялся посылать. Я позвонил ему и предложил отвезти вместе с Борей Штейном почту в Детройт в рабочие дни.

— Зачем тебе туда надо? — спросил босс.

— Предлагают место профессора химии в университете, — соврал я.

Марио Кастилло уважал образованных людей, особенно тех, кто делал его богаче, поэтому в четверг в шесть утра мы с Борей Штейном вылетели из Остина на Цинциннати, где по-быстрому дозаправились и через час с небольшим приземлились в муниципальном аэропорту Детройта, расположенном на северо-восточной окраине города, который сейчас называют автомобильной столицей США. Здесь находятся заводы компаний «Форд», «Крайслер», «Паккард», «Додж», «Дюран».

В трехэтажном здании пассажирского аэровокзала я нашел компанию «Авис», сдававшую в аренду легковые автомобили. В будущем много раз воспользуюсь их услугами, как в США, так и в других странах. Сейчас стоило покупать ее акции, чтобы сделать выгодное долгосрочное вложение. Милая блондинка лет девятнадцати предложила мне два варианта аренды: десять центов за милю или десять долларов в сутки. Я выбрал второй вариант, потому что ехать мне до Мидленда сто двадцать пять миль.

— Вернуть надо с полным баком, — напомнила она, отдавая мне ключи от свежего, двухлетнего «форда» темно-синего цвета.

Я довез Борю до гостиницы со странным названием «Хамтрамк», после чего поехал на север сперва между домами из красного кирпича, а потом по трассе, на которой скорость должна быть не менее сорока миль (шестьдесят пять километров) в час и не более семидесяти (сто пятнадцать).

127

Мидленд — тихий городок тысяч на тридцать жителей, расположенный вдоль реки Титтабаваси, впадающей в озеро Гурон, на восточном берегу которого Канада. Застройка невысокая, в основном дома в два-три этажа, сложенные из кирпича разных оттенков красного цвета. Штаб-квартира компании '«Доу кэмикал» располагалась в пятиэтажном оштукатуренном здании, покрашенном в коричневато-красный цвет, чтобы, наверное, не слишком выделяться.

Охраны на входе не было. Указателя кабинетов или консультанта тоже. Благословенное место. Я тормознул выходящего типа и узнал, что кабинет президента компании на втором этаже. Совсем странные люди живут здесь. Пожилая секретарша, больше похожая на заботливую мамашу, которая даже на работе не может оставить сыночка без опеки, подтвердила эту мою мысль.

— Мне позвонил мистер Сидней Бойден из агентства по набору персонала и сказал, что у компании «Доу кэмикал» есть для меня разные предложения по трудоустройству, и решил обсудить их с президентом, — объяснил я цель визита.

— Он сейчас занят. Когда освободится, примет тебя, — нимало не удивившись приезду без согласования, сказала она и спросила: — Кофе, чай?

— Чай горячий, без молока, с одной ложечкой сахара, — подробно ответил я.

— Ты из Техаса? — спросила она, выполняя мой заказ в небольшой нише по другую сторону от двери в кабинет босса.

Там был рукомойник и стоял столик с маленькой электроплитой со старинным медным чайником, а на полочках над ним — посуда и баночки с сахаром, кофе, чаем.

— Потому что уточняю, что чай должен быть горячим? — шутливо спросил я.

— И акцент южный. У нас есть завод в Фрипорте. Когда приезжают оттуда, так же говорят, — рассказала она и задала самый важный женский вопрос: — Ты женат?

— Нет, — ответил я и добавил в оправдание: — Только окончил университет. Подружка есть.

Во второй части приврал немного. Саманта Мэйси — это кошка Шрёдингера: она как бы есть, но только тогда, когда надо ей. Как я заметил, это характерная черта большинства американок.

Глотая горячий чаек, рассказал секретарше об учебе в Техасском университете. Допивать пришлось одним глотком, потому что дверь открылась и вышли два типа в одинаковых черных костюмах. В таком виде здесь ходят только коммивояжеры и представители ритуальных услуг. Надеюсь, это все-таки первые.

Кабинет президента компании «Доу кэмикал» был небольшой и заставленный мебелью из разных эпох. Такое впечатление, что в антикварный магазин добавили современную. Уилларду Доу пятьдесят лет. Светлые волосы с сединой зачесаны на пробор слева и назад, делая лоб еще выше. Глаза умные, лицо интеллигентное, не американское. Его отец был канадцем. Тонкие губы и раздвоенный подбородок добавляют нотку упрямства. Одет в строгий темно-серый костюм и белую рубашку с темно-синим галстуком. Судя по недоумевающему взгляду, я тоже не похож, только не знаю, на кого.

— Ты больше похож на военного летчика, чем на ученого, — делает он заключение. — Это хорошо.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Мой отец тоже был больше похож на бравого офицера, чем на доктора химии, а многие из тех, кто походил на профессоров, оказывались удивительными тупицами, — ответил он и поменял тему: — Сидней Бойден позвонил мне, рассказал о тебе. Предупредил, что приедешь. Не ожидал, что так быстро.

— Подвернулась оказия долететь на самолете до Детройта, и я решил воспользоваться, — прояснил я ситуацию. — Мне надо решить, чем буду заниматься: бизнесом или преподаванием в университете.

— К чему ты более склонен? — спросил президент компании «Доу кэмикал».

— К совмещению того и другого, — улыбнувшись, поделился я.

— Прямо, как мой отец! — улыбнувшись в ответ, произнес он. — У меня было для тебя несколько разных предложений, но теперь я более склонен доверить тебе руководство своего нового завода по производству полиэтилена. Мы купили права на этот пластик, сейчас заканчиваем строительство во Фрипорте. Бывал в этом городе?

— Да, — подтвердил я. — В позапрошлом году, когда стажировался в «Тексако».

— Почему не продолжил сотрудничать с ними? — поинтересовался он.

— За два месяца я придумал новую присадку для моторного масла, которая значительно увеличила продажи его, а они заплатили мне всего пятьсот долларов премии и предложили место руководителя отделения в научной лаборатории. Я мог бы придумать ее и сам, если бы раньше узнал, что кому-то нужна, и получить раз в сто больше, запатентовав и продав сразу нескольким компаниям, — рассказал я. — По поводу завода. Я готов возглавить его, но как совладелец. Могу вложить в совместную компанию вместе со своим компаньоном девяносто тысяч долларов наличными и свои патенты на красители полиэтилена, его трехслойную версию, червячный пресс и линию по выдуванию.

Мы с Борей Штейном посовещались и пришли к мнению, что было бы неплохо примазаться к крупной компании: ее логистике, сбыту, оптовым закупкам сырья. Если я буду рулить, то он станет директором по продажам. Ашкенази рождается продавцом и умирает после неудачной сделки. Или наоборот? Какое-то время в юности Боря торговал на Привозе, а это такой опыт, такой опыт, что американцам там только семечки продавать и то маленькими стаканчиками.

— Так будет даже лучше, — согласился Уилларду Доу. — Я дам команду Альфреду Бойтелу, руководителю нашего техасского подразделения, чтобы с юристами проработал этот вопрос, подготовил учредительные документы. Уверен, что он сделает это с радостью, потому что руками и ногами отбивался от завода по производству полиэтилена. У Голландца, как мы его называем, хватает хлопот с добычей магния и брома и строительством городка для рабочих.

128

Когда я приступил к руководству вновь созданным, открытым акционерным обществом «Доу полиэтилен», в котором мне принадлежали семнадцать целых и почти шестьдесят пять сотых процентов, а Борису Штейну — три целых и чуть более пятидесяти двух сотых, на заводе, расположенном северо-западнее Фрипорта, заканчивались работы по наладке оборудования. Уже работал турбодетандер, необходимый для получения этана из природного газа, поступавшего по трубам прямо с месторождения дочерней компании основного акционера «Бразос оил энд гэс», и оборудование для переработки его методом парового крекинга в этилен, который в свою очередь служил сырьем для полиэтилена. Осталось только достроить цех и купить оборудование для производства трехслойного полиэтилена с меловыми добавками. На это ушли деньги, вложенные мной и Борисом Штейном. От окраски полиэтилена пока воздержались, хотя права были приобретены у меня. Мысль начать производства разноцветных упаковочных пакетиков в жизнь не воплотил, потому что выяснилось, что они стоят дороже бумажных. Плюс консервативность покупателей, которых придется много лет приучать беречь деревья. Впрочем, вскоре пластик станет бо́льшим бедствием, чем вырубка лесов. Мы не стали напрягаться, тратить время и деньги на продвижение новой упаковки. Спрос на полиэтилен пока что превышает предложение. Сейчас он нужен в первую очередь для изоляции электрических кабелей, особенно для военных целей; во вторую из него делают трубы; в третью — контейнера (канистры) для щелочей и кислот, кроме азотной. Трехслойный хорош для укрытия чего угодно от влаги и пыли. До использования в парниках пока не додумались, потому что их мало в США.

Мы с компаньоном перебрались в городок Кемп кэмикал — лагерь химиков, расположенный неподалеку от завода. Это поселение с кривыми улицами. Так было задумано архитектором-модернистом Олденом Доу, братом президента. Мол, за каждым поворотом прячется какая-нибудь неожиданность. Это при том, что дома в городке всего шести видов, которые условно можно обозначить, как дешевые, средние и дорогие в двух вариантах каждый — маленьком и большом. Само собой мы с Борей поселились на берегу озера в дорогих маленьких, состоявших из холла, спальни, кабинета и кухни-столовой за семнадцать долларов в неделю плюс коммуналка и прислуга. Семей пока не имели, а положение обязывало. Да и зарплаты позволяли. Я, как президент компании, получал сто пятьдесят долларов в неделю и долю от прибыли, а компаньон на должности директора по сбыту — сто десять.

Альфред Бойтел по прозвищу Голландец — невысокий, белобрысый, с залысинами спереди, причем волосы зачесывал так, чтобы прикрыть их, но ветер постоянно портил ему настроение и смешил остальных — в дела компании «Доу полиэтилен» не вмешивался. Хватало того, что директором по финансам была кандидатура основного акционера Хенк Марстон — тридцатидевятилетний плотный тип в очках и с непроницаемым лицом. Я никогда не мог понять, что он чувствует и чувствует ли хоть что-нибудь, даже когда докладывает об убытках или большой прибыли. Впрочем, убытки у нас были редки и малы. Зато прибыль неприлично большая по меркам холдинга. Борис Штейн быстро въехал в свои обязанности и, не потратив ни цента на рекламу, нашел выгодные заказы в первую очередь на трехслойный полиэтилен. Нам даже пришлось срочно строить второй цех по производству его, взяв льготный кредит у «Доу кэмикал».

Когда кому-то из нас становилось скучно, ехали в выходные в Хьюстон. Там на муниципальном аэродроме была частная школа летчиков гражданской авиации, которая имела два учебных самолета «Техасец». Хозяевами ее были мой бывший подчиненный из Восемьдесят девятой эскадрильи Самуэль Паркер, дослужившийся до капитана, и еще один летчик, попавший в нее после моего увольнения из армии. Мы арендовали два самолета на час за десять баксов каждый и вытворяли над аэродромом такое, что весь его персонал выбегал посмотреть: крутили фигуры высшего пилотажа, имитировали воздушные бои, просто резвились. На земле делали ставки, разобьемся мы в этот день или в следующий раз? Пока что выигрывают оптимисты.

— Приходите почаще! — приглашал нас Самуэль Паркер. — После каждого вашего вылета ко мне записывается несколько новых учеников!

129

Разгрузившись морально и эмоционально, мы отправлялись тусоваться по Хьюстону. Первый раз я побывал в нем в начале третьего тысячелетия, добравшись по судоходному каналу из Мексиканского залива. Меня встречали нестройные ряды небоскребов, делавшие город безликим, не сильно отличимым от Нью-Йорка или Сан-Франциско. Мне кажется, их возводят для того, чтобы пешеход почувствовал себя ничтожеством.

Сейчас Хьюстон — тихий, спокойный, невысокий город, задремавший в прерии неподалеку от моря. Здесь никто никуда не спешит под палящим солнцем. Всё чинно, размеренно, каждый знает свое место, согласно достатку и цвету кожи, как до Гражданской войны. Ношение оружия разрешено, поэтому нарушителей заведенного порядка мало и живут они не долго. Утренние новости местной радиостанции иногда начинаются с сообщения, кому и каким количеством пуль объяснили, как надо себя вести. Североамериканская идея сдохнуть на работе, но разбогатеть, споткнулась здесь и упала мордой в местные болота. Хьюстон не догадывается, что через пару десятков лет превратится в космическую столицу страны и начнет стремительно деградировать. Во время стажировки я обошел его почти весь. Смотреть особо-то и нечего.

Единственным местом, приятным во всех отношениях, является парк Херманна в южной части города. Боря Штейн оказался злостным любителем зоопарка, расположенного там, который напоминал ему Московский, где часто бывал с детьми. Его сын даже был «КЮБЗовцем» — членом кружка юных биологов зоопарка. По дороге туда мы затаривались свежими фруктами и овощами, которые раздавали пожизненным заключенным, смягчая им тяготы неволи. Будь моя власть, я бы всех, кто ратует за существование концлагерей для животных, посадил в клетки и показывал за деньги. Может, кто-то из них понял бы, что они творят.

Возле загона с оленями мы познакомились с двумя девушками. Я заметил, что Боря вдруг напрягся и замолк. Привлекла его внимание густоволосая брюнетка, пухловатая и с явными семитскими корнями, которая вместе с подружкой-блондинкой угощала животных капустными листами. Обе в широкополых соломенных шляпах, чтобы не загорало лицо. Как по мне, средненькие.

— Запал, Боря⁈ — подковырнул я на русском языке.

— Похожа на мою жену, — признался он.

— Тогда будем снимать, — решил я

Обе казались увлеченными благим делом, когда сзади подошли еще два оленя.

— Девушки, а нас не покормите? — обратился я шутливо.

Блондинка улыбнулась, а брюнетка спросила на полном серьезе:

— Вы будете есть сырую капусту?

— Из таких красивых рук мы готовы съесть, что угодно, — продолжил я.

Тут до нее и дошло, что двуногих оленей интересует совершенно другая капуста.

Брюнетку звали Сара Зимерманн, а блондинку — Нора Падмор. После окончания четырехлетнего обучения в медицинском колледже Техасского университета в Галвестоне, с первого июля они работали интернами в городской больнице Хьюстона, переходя из одного отделение в другое. Через год получат право сдать государственный экзамен на лицензию врача общей практики и в случае успеха начать работать или продолжить стажировку еще год или более для получения конкретной врачебной специальности.

Как положено в Пиндостане, я тут же выложил, что мы совладельцы и топ-менеджеры химического завода в Фрипорте, указав наши нехилые зарплаты. Девушки напрягли ягодицы, почуяв серьезную добычу, и благожелательно отнеслись к предложению совместно покормить обезьян яблоками. Поскольку ушли от этих животных недалеко, сами съели по одному. Общая трапеза сдружила нас всех, включая обезьян. Мы отвезли девушек до их общежития и договорились поужинать вместе, а потом сходить на вечерний сеанс в кинотеатр.

130

Я объяснил компаньону склонность молодых американок к сексу в автомобиле, поэтому поехали каждый на своем. Наши дамы вышли при полном параде — в новых приталенных платьях с коротким рукавом, туфлях на высоком каблуке и без шляп, чтобы продемонстрировать волосы. Почти из всех окон общежития за нами наблюдали их однокурсницы или коллеги. Мы с Борей, облаченные в новые темно-серые костюмы галантно открыли дверцы своих машин, приглашая дам отправиться в путь.

Ужинали в американском ресторане, выбранном девушками. Меню там было непритязательное: салаты с картошкой, мясо с картошкой, рыба с картошкой… Зато недорого и сытно. К счастью, в ресторане нашлась пара бутылок калифорнийского красного крепленого вина, которое скрасило посредственную еду. Обычно неразговорчивый с американцами Боря Шейн разошелся не на шутку. Ему очень хотелось понравиться Саре Зимерманн. Девушка делала вид, что не замечает это. Все-таки у них семнадцать лет разницы. Мы с Норой Падмор, стараясь не мешать ему, обменивались короткими фразами. Она оказалась довольно смышленой.

— Ты, случайно, не перекрашенная брюнетка? — спросил я шутливо.

Стёб над блондинками уже имеет место быть.

— Я черная овца, — в тон мне ответила она.

То есть по-русски — белая ворона.

Фильм выбрал я. Это была премьера, которая называлась «Трубка мира». Захотелось мне посмотреть, что наснимали по моему сценарию без моего участия в съемках. Ненамного лучше, чем предыдущий со мной, но и не хуже. Девушкам и Боре очень понравился. Значит, касса будет хорошая. Можно писать следующий.

При выходе из кинотеатра после интересного фильма у меня появляется впечатление, что стремительно переместился в машине времени и места в скучную реальность. Судя по выражениям лиц моих спутников, с ними происходило что-то похожее.

Мы с Норой Падмор садимся в мой «паккард». В салоне полумрак, как бы накрывший лицо девушки тонкой серой вуалью. Впереди стремительно стартует машина Бори Штейн и растворяется в темноте.

— Покатаемся? — спросил я.

— Зачем нам это? — после паузы грустно задала вопрос Нора. — Я согласилась прийти ради Сары и Бориса, которому она очень понравилась. Между нами такого нет.

— Я тоже ради них. К тому же, сейчас одинок, как и ты, а жизнь стремительно проносится мимо. Поможем друг другу преодолеть не лучший период в жизни. Ты не дура, так что будет не скучно, — сказал я.

Убеди даму, что считаешь ее умной, и она твоя. Замечал и за собой, что, когда женщина говорит мне, что красив по-мужски, тоже ведусь, хотя прекрасно знаю, что это не так, но там хотя бы дело вкуса. Впрочем, умная или дура — тоже понятия растяжимые, сильно зависящие от интеллекта оценщика.

— Что ж, ты, по крайней мере, не врешь, — решила она. — Только не в машине.

— Могу снять номер в мотеле, но лучше поедем ко мне в Фрипорт, — предложил я. — Утром отвезу тебя в Хьюстон.

— Не люблю мотели, — призналась она.

— Я тоже, — поддержал ее.

— Странная вы пара с Борисом. Никак не пойму, что вас объединяет, кроме работы, — сказала она, когда «паккард» несся по ночному шоссе в сторону Кемп кэмикал.

— Война, — коротко ответил я. — Те, кто прошел через ад, тянутся к таким же. Мы по-другому смотрим на жизнь и смерть. Уверен, что у врачей тоже деформируется психика.

— Да, — согласилась она. — Начинаешь понимать, насколько безжалостна жизнь и неразборчива смерть.

— На войне это понимание обостряется до предела, — поделился я.

— Где ты воевал? — полюбопытствовала она.

Я подробно рассказал об американском периоде, добавив перегон самолетов в СССР, где якобы познакомился с Борисом Штейном.

— Откуда знаешь русский язык? — спросила она.

Хоть убей, не помню, когда говорил при ней на русском и говорил ли вообще. Все женщины — шпионки, просто некоторых не успевают разоблачить.

— Мой дед по материнской линии эмигрировал из России. В детстве я подолгу жил у него, — придумал я на ходу. — Самое удивительное, что был уверен, что забыл русский язык, а когда попал в СССР, вдруг вспомнил и заговорил почти свободно.

— В детстве легко учишь языки. С нами по соседству жили евреи, приехавшие после Первой мировой войны из Австрии. Мы детьми играли вместе, я научилась говорить на идише. Благодаря этому языку, подружилась с Сарой, — рассказала Нора.

— Как ты думаешь, у Бориса есть шансы с ней? — спросил я.

— Влюбленный и состоятельный мужчина всегда имеет шанс, — ответила она. — Всё будет зависеть от него.

По приезду, пока я готовил нам коктейли, Нора Падмор обошла мой дом с видом риэлтора, пытавшегося определить его истинную цену. В кабинете застряла надолго.

— Что там тебя так заинтересовало? — спросил я, когда вышла оттуда и получила из моих рук бокал с коктейлем.

Это был мой собственный вариант «Сангрии (исп.: кровопролитие)»: красное вино, испанское или бордо, французский ликер «Трипл-сек (тройной сухой)», маленькие кусочки апельсина и яблока (можно любые фрукты), содовая и сахар, тщательно перемешанные на электрическом миксере, купленном за одиннадцать долларов. Пока что этот прибор в диковинку. Бармены предпочитают трясти шейкеры.

— Никогда бы не подумала, что ты доктор философии сразу по двум таким сложным предметам, — ответила она. — Из всех экзаменов, что я сдавала, больше всего волновалась перед химией.

В кабинете на стене висит в рамке мой диплом РhD. Иначе засуну его куда-нибудь, а потом долго буду искать.

— Сам не знаю, как до него докатился, — отшутился я и поменял тему: — Говорят, что бармен из меня лучше.

Она отхлебнула чуточку, распробовала, вскинула брови, выражая то ли удивление, то ли восхищение, потом отпила больше, захватив кусочки апельсина и яблока, и вынесла шутливый приговор:

— Если останешься без работы, дай мне знать. У моего папы ресторан в Галвестоне, и туда постоянно нужен хороший бармен.

Тело у Норы Падмор оказалось спортивным, мускулистым, ни капли жира. Если личико не очень, надо брать красивой фигурой. Сиськи среднего размера, упругие, со вздернутыми маленькими сосками. Ягодицы узкие, подростковые. Лобок и промежность не выбриты. Такой моды пока нет. Вела себя пассивно: делай, что хочешь. Мне даже показалось, что сперва наблюдала за мной ненавязчиво, как зоолог, который изучает поведение самцов во время брачного периода. Я быстро завел ее, заставив стонать и пищать от удовольствия или удивления, что способна на такие эмоции. Вошел в миссионерской позе, заведя правую ладонь под ее попку, чтобы регулировать темп, если мне потребуется помощь. Влагалище было очень узким и упругим. С другими, без предварительной подготовки, ей, наверное, было не очень приятно. Мой таз тоже придержала обеими руками, чтобы входил плавно, но, не почувствовав боли, убрала их и больше не мешала, полностью отдавшись незнакомым ярким чувствам, а перед оргазмом стиснула зубы, попробовала выскользнуть из-под меня, а потом молча завертела головой из стороны в сторону, будто отказывалась от накатывающегося взрыва. Когда он случился, обхватила меня ногами и надавила ими на мои ягодицы, бедра, чтобы не вынимал член из запульсировавшего влагалища.

6

131

Как только наладил сексуальную жизнь, тут же потянуло на творчество. Вдобавок литературный агент Арнольд Гинзбург постоянно напоминал, что пора бы мне, ведущему его автору, чем-нибудь разродиться, а то он совсем на мели. Я написал две часовые радиопьесы о детективе Рэймонде Уилкинсе и заодно на их основе киносценарий. За первые мне отстегнули по полторы тысячи долларов, а за последний — пять тысяч. Это при том, что по инструкции киностудии «РКО Пикчерс» сценарий не должен превышать три процента от бюджета фильма, который для фильмов категории Б не превышал сто пятьдесят тысяч долларов. В итоге литературный агент приподнялся на тысячу двести долларов и на время оставил меня в покое.

Дела на заводе тоже шли хорошо. К концу года мы показали прибыль более двадцати процентов, что для компании «Доу кэмикал» после войны стало приятной неожиданностью. Остальные их предприятия приносили от силы десять-двенадцать процентов. Думаю, причина была в плохо налаженном сбыте продукции. Уиллард Доубольше времени и внимания уделял научным разработкам и их внедрению, а не продаже изготовленного. Навестив Фрипорт в январе, он приказал Альфреду Голландцу выделить «Доу полиэтилен» еще один участок земли и кредит на постройку второй линии по переработке природного газа в этилен и еще двух по изготовлению трехслойного полиэтилена, спрос на который рос стремительно, несмотря на повышение цены.

Кстати, Уиллард Дой прилетел к нам на пассажирском самолете представительского класса «Дуглас-дс3».

— Боюсь летать, но трястись в поезде два дня еще хуже. Перед каждой поездкой сюда несколько дней настраиваю себя, — признался он.

— Это надежный самолет, на нем трудно разбиться, — попробовал я успокоить, хотя прекрасно знал, что это не лечится.

— Трудно не значит невозможно! В нашей семье умеют преодолевать трудности! — шутливо произнес он.

Весной во время полета на «Техасце» увидел в прерии огромный табун лошадей и опустился ниже, чтобы получше разглядеть их. Самолет испугал животных, шуганулись в разные стороны. Я совершил несколько маневров, опять согнав их в один табун. Эти действия подвигли меня написать еще один вестерн под названием «По следам табуна», в котором бледнолицые нападают на индейцев, заподозрив в угоне лошадей, а потом вместе ищут и находят настоящих грабителей. Альберт Гинзбург продал его «РКО Пикчерс» за пять с половиной тысяч долларов и только после того, как пригрозил уйти в другую киностудию.

Изложив все это мне по телефону, литературный агент предложил:

— Напиши кинокомедию. Попробую продать ее киностудии «Коламбия пикчерс». Они специализируются на этом жанре.

Я пообещал и забыл, потому что как раз в это время случилась свадьба Бориса Штейна и Сары Зимерманн. Как-то незаметно девушка перебралась на жительство в его дом в Кемп кэмикал и отжала машину, уезжая на ней по утрам на работу в Хьюстон и возвращаясь вечером. В итоге Боре, как предсказала Нора Падмор, удалось использовать свой шанс — обрюхатил девушку. Ее родители, ортодоксальные иудеи, решили, что это божья воля, смирились с зятем, который был всего на несколько лет моложе. Зато не такой бедный, как они. В семье Зимерманн семеро детей, и папа, владелец небольшого магазинчика, с трудом вытягивал их в люди. Сара, старшая дочь, попала в Техасский университете, благодаря квоте для окончивших школу в этом штате с отличными оценками, и умудрилась выбить стипендию. Следовавшие за ней два брата окончили школу средненько, поэтому помогали отцу в магазине. Глядишь, зять пристроит кого-нибудь из шуринов и своячениц в стремительно развивающуюся компанию «Доу полиэтилен».

Свадьба была в Галвестоне, чтобы не тратить деньги на поездку большой семьи в Фрипорт. Борис Штейн снял на день ресторан семьи Падморов и отметил событие чисто по-русски — с пьянкой, обжорством и мордобоем в конце. Брат невесты подрался с одним из гостей, другом ее одноклассницы, который тонко прошелся по вздутому животу новобрачной. На следующий день молодожены улетели на самолете в медовую неделю в Нью-Йорк. Сара теперь уже Штейн с детства мечтала побывать в этом городе.

Как это обычно бывает, мечта сильно разочаровала ее. Манеры, которые в Техасе считались приличными, в Нью-Йорке вызвали насмешку и наоборот. По приезду Сара на каждой совместной посиделке рассказывала нам, какие тупые, смешные ньюйоркцы. Мне они такими не казались, зато смешило ее восприятие их. Так и появился киносценарий комедии «Девушка из Техаса», в которой я использовал вечный сюжет, обыграв все штампы, которые к началу двадцать первого века накопятся о дочерях этого штата. Девушка из техасской глубинки, не знакомая со светскими манерами, простодушная, резкая, трудолюбивая и упрямая, попадает в Нью-Йорк, устраивается домработницей в богатую семью и в конечном итоге строит всех, заставляет вести простой, праведный образ жизни. Заканчивается фильм фразой, модной в двадцать первом веке, которую произносит смирившийся глава семьи, миллионер: «Можно вывезти девушку из Техаса, но нельзя вывезти Техас из девушки».

Литературный агент Альберт Гинзбург позвонит мне и сообщит:

— Ты в очередной раз рассмешил мою секретаршу, поэтому предложу сценарий «Коламбия пикчерс»!

Комедия была продана за семь с половиной тысяч долларов. Ее снимут в следующем году и в начале апреля выпустят на экраны. Меня пригласят и на съемку, и на премьеру в Сан-Франциско. В то время мне будет не до фильмов. К тому же, не видел его в будущем и ничего не слышал. Значит, забудут. Останется только последняя фраза. Автор жив, пока его читают, смотрят или хотя бы цитируют.

132

Уиллард Доу решил, что компании «Доу кэмикал» пора стать публичной, и продал часть ее акций. Сперва их распространили между сотрудниками по стабильной цене, чтобы были заинтересованы в прибыльности, работали лучше. Я не устоял и прибрел на пятнадцать тысяч долларов, скопившихся к тому времени на моем счете. С денег, потраченных на покупку акций, не надо платить налоги. Считай, сэкономил двадцать пять процентов. Теперь я владел малюсенькой частью компании, которая является основным акционером «Доу полиэтилен». Остальные акции были проданы на нью-йоркской бирже, вызвав ажиотаж. В первый день торгов цена на них подскочила на восемнадцать процентов. Многие уже поняли, что будущее за химическими продуктами, и поспешили вложиться в прибыльную, растущую компанию. Заодно подорожали и купленные мной акции. Чем больше у тебя становится денег, тем быстрее к ним липнут другие.

В конце лета мы запустили четвертую линию по производству трехслойного полиэтилена. Завод вышел на полную мощность, удвоив производство продукции. Рынок был не насыщен, клиенты сами искали нас. Пользуясь этим, повышали цену и увеличивали прибыль. Она вся уходила на погашение кредитов. До конца года умудрились вернуть две трети долга. Если ничего не случится, то за первый квартал добьем последнюю треть. После чего будем думать, расширяться дальше, или выплачивать дивиденды, или совместить оба процесса.

— Когда был жив дедушка, он часто говорил мне, что наступит время, и треть химического завода станет моей, поэтому мне надо будет получить диплом инженера-химика. Остальные две трети принадлежали моим тетям, сестрам отца. Его пророчество сбылось, но странным образом. Я теперь владею долей химического завода в Америке, но так и не получил диплом, — как-то рассказал Боря Штейн.

— Твой сын получит вместо тебя, — подсказал я.

Сара Штейн в конце августа родила мальчика, которого назвали Иосифом в честь ее деда, эмигрировавшего в начале века в США из Германии, потому что, как младшему сыну, ему запрещено было заводить семью. Теперь она жила в большом доме с тремя спальнями, ездила на новом навороченном «додже» модели этого года ценой в две тысячи долларов и помыкала мужем, как хотела. Боря получил то, за что боролся. Впрочем, он всю жизнь с небольшими перерывами был подкаблучником. Менялись только названия и формы каблуков.

Нору Падмор замуж никто (не будем показывать пальцем на этого негодяя) не позвал, поэтому, получив вместе с подругой диплом врача общей практики, продолжила стажироваться одна, чтобы стать психиатром. Выходные проводила у меня, иногда приезжая и среди недели. Я предлагал ей перебраться ко мне, чтобы не платить за жилье в Хьюстоне, но это было не то предложение, которое ждала.

Заниматься наукой я забросил. Пять патентов позволили мне получить степень доктора философии и были куплены только компанией «Доу кэмикал», став частью моего взноса в уставной капитал «Доу полиэтилен». Был уверен, что больше никто ими не заинтересуется, а тратить время впустую не имело смысла, хватало других забот. После нового года была опубликована годовая отчетность «Доу кэмикал» и ее дочерних компаний, включая руководимую мной, из которого следовало, что прибыль у «Доу полиэтилен» составляла почти двадцать два процента. Это при том, что в США был промышленный спад.

Конкуренты тут же засуетились, выяснили, на чем мы делаем большую часть денег, и мне с разницей в несколько дней поступили предложения продать права на трехслойный полиэтилен, включая наполнение мелом, и линию по его производству от нашего главного конкурента «Дюпон», более мелких «Филлипс кэмикал», построившей завод на судоходном канале, ведущем к Хьюстону, и «Юнион карбид энд карбон» из Коннектикута и «Дженерал электрик», одного из наших главных покупателей, который для сокращения издержек решил обеспечивать себя сам. Я прекрасно понимал, что продажа прав на патенты сильно ударит по «Доу полиэтилен», но мне уже надоело управлять заводом. Более того, мне осточертело жить в США. Война закончилась почти четыре года назад, так что можно перебираться в Европу. Я заломил непотребную цену в сто тысяч долларов за три патента. Если купят, уеду сразу, если нет, поживу еще немного в Фрипорте, раскручу завод, продам свою долю и двинусь в путь. Покупателям мое требование показалось слишком высоким, начали торг.

133

Наверное, сделки бы сорвались из-за моего желания получить побольше, если бы не случилась авиационная катастрофа, в которой погибли Уиллард Доу и его супруга. Они летели к сыну, который учился на противоположном, канадском берегу озера Гурон в городе Лондон. У последнего названия дурная карма, даже в Америке. Президентом стал Лиланд Доан по кличке Ли, шурин погибшего, который до этого был вице-президентом. Ему пятьдесят пять лет. Среднего роста и сложения. Лысый ушастый носатый очкарик с квадратным подбородком. Ходит в строгих черных костюмах. Это его я принял за могильщика во время первого визита в «Доу кэмикал». Слушает и отслеживает мимику внимательно. Чувствуешь себя, как на допросе у следователя.

Разговор со мной он начал с похвалы:

— Руководимая тобой компания самая прибыльная в холдинге. Как ты сумел этого добиться?

— Подбором персонала, — коротко ответил я.

— В других тоже работают хорошие специалисты, но показатели намного хуже, — возразил он.

— Не во всех подразделениях. Я заметил, что у вас плохо с реализацией продукции, а у меня толковый директор по сбыту Борис Штейн, бывший полковник. Покупатели стоят в очереди, цену диктуем мы, — рассказал я.

— Да, со сбытом у нас плохо. Уиллард считал это направление деятельности неизбежным злом, больше уделял времени науке и производству, — согласился со мной новый президент компании «Доу кэмикал».

— И зря. Умение продавать намного важнее умения производить. Часто вижу, как посредственный товар продают дорого, а качественный — дешево. У вас именно такой случай, берете оборотом, а не умением биться за цену, — подсказал я.

— Я вот подумал поглотить твою компанию. Заплатим обыкновенными акциями по хорошему курсу. Ты станешь вице-президентом по производству, а твой директор — по продажам, — предложил он.

— Если цена будет приемлемой, почему нет? — произнес я. — Только я вам не нужен. Любой толковый управленец справится не хуже меня. Производство налажено, надо только поддерживать его. Мне надоел бизнес, скучно. Займусь наукой. Назначайте Бориса Штейна вице-президентом по сбыту, дайте ему время — и прибыль компании резко вырастет. Он ведь тоже совладелец «Доу полиэтилен» и будет владеть маленьким пакетом акций «Доу кэмикал» после поглощения.

— Ты действительно хочешь уйти из бизнеса⁈ — не поверил Лиланд Доан.

— Да. Я теперь богатый человек, займусь чем-нибудь интересным для меня. Собирался летом подыскать место профессора в каком-нибудь университете, — сказал я полуправду.

— Хорошо, я дам распоряжение, чтобы подготовили договор о поглощении. После подписания его передашь руководство завода назначенному мной человеку, а твой директор по сбыту перейдет работать в головной офис в Мидленд, — согласился президент компании «Доу кэмикал».

Когда он ушел, я вызвал Борю и рассказал о грядущих переменах в его и моей жизни.

— Ты это серьезно⁈ Меня, неуча, назначат вице-президентом⁈ — не поверил он.

— Да запросто! Для янки дипломы ничто, если даешь результат. Повысишь процентов на пять доходы от продаж — и всем будет плевать, учился ты где-то маркетингу или нет. На всякий случай почитай книги, выучи умные слова, — подсказал я.

— Читал, — признался он. — Там такая фигня!

— Твои подчиненные, скорее всего, действуют строго по ним. Научи их торговать, как на Привозе, — посоветовал я.

На следующий день я заказал загранпаспорт и вернулся к торгу с компаниями, заинтересовавшимися моими патентами, сбавив цену сразу на четверть. «Дюпон» продавила меня до шестидесяти пяти тысяч, а «Дженерал электрик» — до пятидесяти семи с половиной, и обе расплатились своими обыкновенными акциями. С «Юнион карбид энд карбон» содрал всего тридцать пять тысяч наличными, а с расположенной по соседству «Филлипс кэмикал» — сорок тысяч. Про первые две компании я знал, что дотянут до начала двадцать первого века и станут очень дорогими, поэтому взял акциями, а о последних двух ничего в то время не слышал, так что только деньги.

134

Из США до Европы можно добраться на судне или самолете. Опыт показал, что оба вида транспорта могут сгодиться для перемещения меня в следующую эпоху. Статистики по разбившимся самолетам у меня не было, а вот про все случаи крушений крупных пассажирских лайнеров я знал. Английский «Королева Елизавета», самый большой в двадцатом веке, в этот список не входил. Он утонет после пожара на рейде Гонконга, когда будет списан, превращен в морской университет. Место упокоения в бухте Виктория будет отмечено на морских картах, как опасное для постановки на якорь. Злые языки утверждали, что подожгли его по приказу нового хозяина, потому что «игрушка» оказалась слишком разорительной. Основания для такого предположения были: пожар начался сразу в нескольких каютах на одной палубе. Длина «Королевы Виктории» триста четырнадцать метров, ширина — тридцать шесть, высота — семьдесят один, осадка — двенадцать, водоизмещение — восемьдесят три тысячи шестьсот семьдесят три тонны, мощность четырех двигателей — двести тысяч лошадиных сил, скорость — до двадцати восьми с половиной узлов. Экипаж тысяча человек, пассажиров берет две тысячи двести восемьдесят три в семьсот шестьдесят одну каюту. Сейчас лайнер работает на линии Саутгемптон-Шербур-Нью-Йорк.

Я купил билет до Шербура пятого мая за три часа до отправления лайнера в одноместную каюту второго класса «S-14» без окна, внутреннюю, на Солнечной палубе за двести десять долларов. Номер бо́льшего размера с гостиной и окном на этой палубе стоит двести шестьдесят. На главной каюты первого класса по четыреста пятьдесят. Они все уже были заняты. Оставалась только эта, самая дешевая. Типа второй класс для миллионера-голодранца. Не ожидал, что в США так много богатых людей, шляющихся по морям. Еще семьдесят пять долларов доплатил за перевозку своего автомобиля на палубе перед настройкой. Меня заверили, что будет там не одна, что все машины тщательно укроют брезентом и закрепят, что водой заливать ее не будет, что раньше претензий не было… Хотелось верить.

Пока занимался передачей дел на заводе и прочей предотъездной суетой, продал старую машину и купил новую. Точнее, старая по дешевке пошла в оплату новой. В США цены на подержанные машины смехотворные, несмотря на то, что мой «паккард» был в очень хорошем состоянии. Взамен купил за три тысячи двести тридцать восемь топовую модель этого года — черный «линкольн космополитен спорт седан». Простенькие модели начинаются от тысячи двухсот долларов. Кузов с «вытянутым» задом, где вместительный багажник с запасным колесом. Задние колеса наполовину закрыты. Лобовое стекло монолитное, выгнутое. Кормовое из трех частей. Фары и задние фонари утопленные. Четыре двери, причем задние открываются назад. На передних дверцах электроподъемники на стеклах. Двигатель позаимствован с модернизацией у грузовиков «форд». Объем пять с половиной литров, мощность сто пятьдесят две лошадиные силы. Уверяют, что жрет всего пятнадцать литров на сто километров, но, уверен, скромничают. Коробка передач автоматическая гидравлическая трехступенчатая. Прекрасная шумо- и виброизоляция, даже в сравнение с довольно тихим «паккардом». Передняя подвеска независимая пружинная, задняя — зависимая на двух продольных рессорах. Небольшие ямы «глотает», не поперхнувшись. Диваны, потолок и частично дверцы изнутри обтянуты темно-коричневой кожей. Передний сплошной, можно сидеть втроем. Везде хромированные детали. Радио с антенной, печка, кондиционер.

Погрузка началась за два с половиной часа до отправления. Я приехал, наверное, первым, отправившись на причал сразу из кассы, если можно так назвать большое помещение, где каждого обслуживали за отдельным столиком. Таможенник обошел мой автомобиль, заглянул в багажник, где лежали два чемодана с моим барахлом, коробка с книгами, саквояж и печатная машинка в твердом кожаном чехле. В вещах рыться не стал, махнул грузчикам: грузите. Я забрал из багажника один из чемоданов, проследил, как завели стропы со специальными мягкими накладками, подняли краном и переместили мою машину на палубу в носовой части лайнера.

Молодой пограничник, явно фронтовик, сравнив фото с оригиналом, молча шлепнул штамп в паспорте с темно-синей обложкой. Молодая улыбчивая блондинка в голубой морской форме — жакет, юбка и белая рубашка с красно-синим галстуком — отбилась от стайки таких же, поприветствовала с сильным британским акцентом, посмотрела билет, поблагодарила за то, что выбрал именно их лайнер и повела на него.

— Осторожно, здесь крутые ступеньки! — предупредила стюардесса, подойдя к трапу.

— Давай пойду первым, чтобы подстраховали меня, если упаду, — серьезным тоном предложил я.

Она повелась и пропустила меня, а потом пыталась не отстать. Наверху я подал руку, помогая ей, запыхавшейся, преодолеть последние ступеньки.

— Благодарю, мистер Вудворд! — смущенно произнесла она, высвободив свою маленькую теплую кисть из моей, и решилась спросить: — Не первое плавание?

— И даже не второе, — признался я.

Номер был не супер, без душа и туалета. Односпальная кровать, столик с прикрученным намертво телефоном и одним табуретом с мягким сиденьем, рундук. Поверх темно-коричневого одеяла лежал светло-кремовый махровый халат и рядом на красно-желтом ковре стояли черные кожаные тапочки без задников, на любой размер. Как сказала девушка, оформлявшая билет, на лайнере четыре мили ковров. Она назвала много других цифр, но мне запала только эта, потому что никогда не приходило в голову измерять ковры милями. Забыл уточнить, морскими или сухопутными? Несмотря на включенный свет, каюта казалась темноватой.

— На этой палубе всегда много солнца, — угадав мои мысли, утешила стюардесса.

— Мне приходилось жить и в менее удобных местах, — признался я. — Здесь, по крайней мере, никто не будет мне мешать.

— После отплытия принесут маленькую бутылку вина. Корзину с фруктами надо заказывать отдельно, — предупредила она.

— Пока не надо, — отказался я, после чего раздал ей и носильщику по квотеру.

Чаевые за подобные услуги сейчас колеблются от десяти до двадцати пяти центов, хотя пассажиры люксов ценой в полторы тысячи могут и по доллару дать.

В половину четвертого два буксира помогли лайнеру развернуться и выйти из порта. Я наблюдал за этим со своей палубы, не подходя к фальшбортам на всякий случай. Мало ли, вдруг вывалюсь — и опять все сначала! До ужина гулял по судну, изучая его. На отделку не пожалели денег, особенно в первом классе. Такое впечатление, что использовали всю известную редкую древесину. Оформлением занимались отличные специалисты, скорее всего, не англичане, склонные к тяжеловесности. У каждого из трех классов свои салоны отдыха, рестораны, бары и курительные комнаты. Для первых двух есть бассейн и спортзал. Общие только прогулочные палубы, магазины сувениров, кинотеатр, лазарет и гриль-веранда, на которой за дополнительную плату можно отведать кусок размороженного и запеченного мяса или рыбы.

В ресторане для второго класса столики на четыре и шесть персон. Меня подсадили к семье Квинси из Колумбуса, Огайо. Сорокадвухлетний папаша, жизнерадостный колобок, едущий заключить договора на поставки французского вина, прихватил с собой жену, высохшую, наверное, из-за его тупых шуток, и младшую четырнадцатилетнюю дочь, такую же круглую непоседу. Старший сын учится в колледже бизнеса в Кливлендском университете, поэтому знали, кто такой доктор философии, как представился я. В меню по три-четыре блюда в каждом разделе. Кухня американо-английская, то есть тяжелая и не слишком вкусная, чтобы не обжирались. Я заметил, что семейство приходит в ресторан одними из первых, поэтому появлялся намного позже, сокращая время общения с ними. Говорил, что зачитался. В общем, не врал, потому что набрал с собой в дорогу книг по машиностроению, геологии, сельскому хозяйству. Меня часто можно было видеть читающим в шезлонге на прогулочной палубе.

Ежедневно посещал спортзал, где пока нет засилья тренажеров, но можно отработать каты, побить боксерские груши разной формы и размера, «потягать железо»… По вечерам ходил в кинотеатр на триста тридцать мест и садился с краю, чтобы без лишнего шума уйти. В таком случае заходил в бар и выпивал на сон грядущий бокал красного французского вина, сидя за стойкой. Если переместиться за столик, обязательно кто-нибудь захочет пообщаться. У пиндосов плохое чувство уместности их присутствия.

135

Это благостное времяпровождение закончилось в воскресенье восьмого мая. С утра из динамиков, которые есть в каждой каюте и каждом обществом месте, зазвучали приглашения на мероприятие по случаю победы во Второй мировой войне, которое начнется в полдень на прогулочной палубе. Всем ветеранам предлагали прийти в форме. Вернувшись с завтрака, я застал в своей каюте горничную, молодую симпатичную валлийку из Ливерпуля, которая пришла делать уборку, и сказал, что мне надо прогладить форму перед мероприятием. Я захватил парадный мундир. Иногда он помогает решить вопросы с чиновниками разных стран. Офицер — человек системы — вызывает у бюрократов больше доверия.

— Давай ее, мистер, я отнесу в гладильню, — радостно согласилась она, надеясь на чаевые.

Я сменил костюм на серые хлопчатобумажные брюки и бледно-голубую рубашку с коротким рукавом, потому что солнце припекало по-летнему, взял книгу и занял место в шезлонге. Минут через пятнадцать меня нашла там горничная.

— Я повесила мундир в шкафу, сэр, — доложила она, повысив меня из мистеров, и, увидев, что я полез в карман за квотером, отказалась от чаевых: — Не надо! Сегодня твой день, сэр!

Жаль, что только день, я бы с удовольствием провел с ней ночь, но обслуживающему персоналу строго-настрого запрещено иметь сексуальные контакты с пассажирами.

Мероприятие проходило в кормовой части лайнера. На Солнечной палубе сделали трибуну, повернутую к корме. Места возле нее предназначались для пассажиров первого класса. Прогулочная палуба была длиннее. В кормовой ее части, открытой сверху, откуда была видна трибуна, собрались пассажиры второго и третьего класса. Я вышел при полном параде на Солнечную палубу, собираясь пройти на Прогулочную. У меня теперь на одну награду больше. Два года назад прислали с курьером «Медаль победы во Второй мировой войне». Это бронзовый кружок с женской фигурой, которая держит в руках две части сломанного меча и правой ногой стоит на шлеме бога войны. По одну стороны женщины надпись «Мировая», по вторую — «война II». На реверсе по кругу на краю «Соединенные штаты Америки 1941–1945», а в центре «Свобода от страха и нужды» и «Свобода слова и религии». Насколько я знаю, на свободу религии Гитлер не покушался, а с нуждой тоже боролся, как умел, но победители сами решают, за что они воевали.

На траверзе трибуны меня перехватил судовой офицер в белом кителе и фуражке, третий помощник, судя по золотым нашивкам на черных погонах:

— Сэр, капитан желает познакомиться с тобой.

Я видел капитана раньше. У него были соломенные брови, как по цвету, так и по толщине, и красно-синий, мясистый, пористый нос, который можно нажить, только выдувая пинту виски в день.

— Капитан корабля Блэкмор, — козырнув, представился он.

— Капитан ВВС в отставке Вудворд, — козырнув, представился я.

— За что у тебя британский Военный крест? — спросил он.

— За участие в боях в составе австралийской пехотной роты на острове Новая Гвинея. Сел рядом с ними на вынужденную, — коротко ответил я.

— Жаль, что не в Европе воевал! — огорченно произнес он. — Ладно, ты все равно участник войны, герой, награжден нашим крестом. Будешь стоять рядом со мной на трибуне.

Тон был безапелляционный, как у адмирала королевского военно-морского флота. Делать нечего, я отстоял на трибуне, пока четыре болтуна — два англичанина и два янки — по очереди хвастались, как они совместными усилиями победили Германию. О решающей роли СССР скромно умолчали. Да, где-то там на востоке сопротивлялись русские, но основной вклад в победу внесли массированные бомбардировки жилых кварталов немецких городов. Именно убийство союзниками гражданского населения заставило Гитлера застрелиться. К счастью, мне слово не давали, конфуза не случилось.

После мероприятия был обед, во время которого я сидел за восьмиместным капитанским столом в ресторане первого класса. Там я и познакомился с восходящей звездой американского кинематографа, видимо, так и не добравшейся до зенита, потому что имя Джулия Рейкс ничего мне не говорило. Впрочем, я не киновед. Это была яркая блондинка с, мягко выражаясь, мужским характером.

— Она сыграла главную роль в комедии «Девушка из Техаса», — представил ее капитан. — Сегодня вечером фильм покажут в нашем кинотеатре, приходи.

Я кивнул, не проявив рвения, что не осталось без внимания актрисы.

— Он, наверное, уже видел, — предположило ущемленное самолюбие Джулии Рейкс.

— Более того, я даже написал сценарий, — ляпнуло мое хвастовство.

— Так ты тот самый Алекс Блэкброу⁈ — воскликнула она.

— Видимо, да, — скромно подтвердил я.

В итоге мне опять пришлось стоять рядом и слушать, только на этот раз на сцене кинотеатра, и речь толкала Джулия Рейкс. От нее я узнал, что, благодаря мне, стала известна всей Америке и даже Соединенному королевству, куда едет на съемки совместного фильма.

Потом мы с ней сели в последнем ряду. Джулия Рейкс смеялась вместе со всеми зрителями, особенно над теми шутками, которые произносила сама, и в напряженные моменты хватала меня за руку, как будто понятия не имела, чем все закончится. После фильма раздала пару сотен автографов, приказав мне дожидаться ее.

— Пойдем ко мне, выпьем шампанского, — освободившись, приказал она.

Каюта была раз в пять больше моей. Спальня в отдельной комнате. Туалет, душ, холодильник, сейф, личный камердинер. Оплачивал каюту британский продюсер, который путешествовал в соседней.

— Он такой зануда! — пожаловалась Джулия Рейкс. — Зато не жадный.

Щедрость искупает любой мужской недостаток, но не долго.

Шампанское было французским сладким. Как мне рассказал месье Тома, США стали основным местом сбыта этого напитка после исчезновения Российской империи. Ничего, лет через пятьдесят мы отобьем утерянные позиции.

Выпив, актриса пожаловалась:

— Когда смотрю фильм со своим участием, замечаю недостатки. Вот тут могла бы сыграть лучше, там чуть не дожала, а там перестаралась.

Обычное нытье в оправдание отсутствия таланта. Как сыграла, так и смогла бы и наоборот. Другое дело, что ей играть не надо было. Джулия Рейкс являлась истинной дочерью Техаса. Есть роли, когда надо всего лишь оставаться самим собой. Большая часть американских актеров обоего пола именно из этой категории. Им подбирают роли, в которых не надо играть, только светить красивой мордой или уродливым личиком. В Голливуде уже создана хорошая школа ассистентов по актерам, почти всегда угадывающих в десятку, и есть сценаристы, которые пишут главные роли под определенные типажи.

— Недостатки — это продолжение наших достоинств. Красота без них холодна. Небольшие щербинки вызывают сочувствие и симпатию, — сказал я в утешение. — Фильм зашел, значит, ты всё сделала правильно.

— Это самое умное и приятное, что мне сказали по поводу этой роли! — объявила она и посмотрела на меня так, что я понял: или целую ее, или буду убит беспощадно и несколько раз.

Жизнь дороже. Впрочем, и девица была на высоте, что мордашкой, что фигурой, а такие классные сиськи попадались мне, дай бог памяти, эпохи три или четыре назад. Их стоило бы отрезать и выставить в музее, чтобы развивать в людях чувство прекрасного. Я по наитию больно прикусил розовый сосок — и почувствовал, как в девушке полыхнул импульс удовольствия. Я уже знал, как чередовать боль и наслаждение. В этом плане Джулия Рейкс была нежнее Жаклин Беннет, что меня порадовало. Я не против острых приправ в разумных дозах. В итоге довел ее ласками и укусами до состояния жалобного поскуливания, после чего овладел грубо, жестко. Судя по тому, как она стонала и царапалась, это было именно то, о чем мечтала. Во время оргазма наоборот напряглась, замерла и крепко сжала зубы, заскрипев ими. Дальше просто лежала и ждала отстраненно, когда я отстреляюсь, как будто это не ее тело.

Когда я лег рядом, произнесла весело:

— Твоя мать, как же здорово! — и захихикала, словно малолетняя дурочка, которой показали палец.

136

Все члены экипажа при обращении ко мне говорят «сэр», а не «мистер», как было до восьмого мая. Для одних я герой войны, награжденный британским Военным крестом, для других киносценарист, для третьих два в одном. Мне даже предложили питаться в ресторане первого класса без доплаты, но я отказался. Должно быть хоть одно место, где я мог бы недолго отдохнуть от Джулии Рейкс. Ей заходить в ресторан второго класса не позволяет статус известной американской актрисы. Такие есть везде. Другое дело, что иногда сталкиваются две или более американских актрис и выясняется, что одна или сразу все не очень. Поэтому пасутся они поодиночке, встречаясь только на съемочной площадке или на мероприятиях типа вручения «Оскара».

Джулия Рейкс решила, что я достоин быть глубоко вовлеченным в ее личную жизнь, и показала сценарий фильма, в котором должна сыграть главную роль. Знатный англичанин едет в США, там знакомится с девушкой, привозит ее к родителям, собираясь жениться. Родители, как положено, против, но любовь побеждает. Написал известный английский драматург преклонных лет. Это сказалось на качестве.

— Что-то мне в сценарии не нравится, не знаю, что именно. Ты профессионал, может, поймешь, — сказала актриса.

Уж кем-кем, а профессиональным кинодраматургом я себя не считал, но обращение понравилось. Прочитал я этот шедевр, судя по цене, эквивалентной десяти тысячам долларов, и вздохнул печально.

— Что не так? — спросила Джулия, которая внимательно наблюдала за мной все время, пока я читал, даже позабыла о коктейле, который приготовил по моему рецепту камердинер.

— Тебе нечего здесь играть, — ответил я коротко.

На самом деле играть там есть что. Только вот она не вытянет. Точнее, ее затмит актриса второго плана, сценарная свекровь. Автор отлично прописал свою ровесницу и ее мужа, а молодые главные герои остались на обочине.

— Так я и знала! — радостно воскликнула она и поинтересовалась: — Ты сможешь переделать под меня?

— Один раз у меня уже получилось! — пошутил я.

— Значит, и второй раз получится, — на полном серьезе решила актриса.

— Это не так просто, как тебе кажется. Во-первых, есть авторское право, согласно которому никто не смеет что-либо менять. Можно попасть на большие деньги. Во-вторых, бесплатно я писать не буду. Там половину надо переделать, а это еще пять тысяч долларов. Боюсь, что твой продюсер убьет нас обоих за такие деньги, — сказал я, не желая заниматься этим сценарием, потому что мне легче, быстрее написать новый, чем переделывать чужой.

Джулия Рейкс в техасской манере высказалась, что она думает об авторском праве, сценаристе, продюсере и даже о деньгах.

— Мы сейчас пойдем к этому зануде, и я не уйду из его каюты, пока он не согласится! — потребовала она.

— Нет-нет, иди одна! Мне становится дурно при виде крови! — пошутил я.

Она удивленно посмотрела на меня, а потом догнала и произнесла:

— Никак не привыкну к твоим шуткам. Во время съемок тоже не всегда понимала, почему смеются, только, когда увидела на экране.

Джулия Рекс пошла к продюсеру одна, а я зашел в свою каюту, взял книгу и занял привычное место в шезлонге на Солнечной палубе. Кто меня заставлял надевать парадный мундир⁈ Доплыл бы до Шербура тихо и спокойно.

Продюсер Стивен Сэмпсон появился через полчаса. Лицо было красное, будто его отхлестали по щекам. Хотя и такой вариант возможен, когда имеешь дело с девушкой из Техаса. Ему сорок один. Тучен, спокоен, надменен. На всех смотрит, как на прислугу. Он опустился в соседний шезлонг, вздохнул тяжело.

— Погода сегодня не очень, — по английской манере закинул продюсер.

— Да, могла быть и лучше, — согласился я.

— Что читаешь? — полюбопытствовал он.

— Теорию тектонических плит, — ответил я, чтобы сбить его с толку.

— Ты за фиксистов или мобилистов? — спросил он.

Удивляться пришлось мне.

— За вторых, — ответил я и поинтересовался шутливо: — Откуда такие глубинные познания в геологии?

— Закончил два курса университета. Теперь жалею, что бросил, променял на кино, — рассказал он и перешел к делу: — Джулия сказала, что ты хочешь переписать сценарий.

— Это она хочет, а мне легче написать новый, — уточнил я.

— Что тебе не нравится в этом? — задал он вопрос.

Я рассказал все, о чем умолчал Джулии Рейкс.

— Я был уверен, что она переборет. Девушка яркая, сильная, — поделился Стивен Сэмпсон.

— На этом ее и поймает опытная актриса, и расплющит, — подсказал я. — Наверняка пригласите старую театральную кобру, которая уже столько начинающих актрис погубила, что Джулию задушит мимоходом.

— Не ожидал, что ты так глубоко в этом бизнесе, — теперь уже удивился он. — Сколько тебе потребуется времени, чтобы переделать сценарий?

— Неделя, может, две. Все будет зависеть от мотивации, — ответил я.

— Тысяча фунтов стерлингов (примерно пять тысяч долларов) помогут тебе справиться за неделю? — спросил он.

— Вполне, — согласился я.

— Мне надо сперва договориться с автором. Где тебя можно будет найти в ближайшие пару недель? — задал он вопрос.

— Буду в Париже в отеле «Риц». Если куда-то перееду, предупрежу их, — поделился я своими планами.

— Отель с хорошими традициями, — похвалил продюсер. — Всегда в нем останавливаюсь.

137

В Шербур мы прибыли рано утром, хотя могли бы и на половину суток раньше. Я заметил, что сбросили ход перед проливом Ла-Манш. Расписание нарушать нельзя. Около семи утра лайнер уже стоял, ошвартованный левым бортом к причалу, матросы оборудовали трап. Пассажирам предложили позавтракать и убыть или сразу спуститься на берег. К моему удивлению, большая часть забила на халявную кормежку. На пассажирском лайнере у многих появляется чувство, будто находишься в тюрьме, пусть и комфортабельной. Мне спешить было некуда, потому что портовые грузчики начинают работать в восемь. Когда я спустился на причал в начале девятого, там уже было пусто. Седой носатый пограничник спросил на очень посредственном английском о цели визита. Я ответил на французском, что бизнес, и получил штамп в паспорт. Отношение к янки пока благожелательное. Их считают дурачками, которые должны воевать вместо французов и покупать дорогие французские товары.

Машину опустили на сушу очень аккуратно. Ни вмятины, ни царапины. Вещи в багажнике на месте. Добавил к ним чемодан. Никто меня не досматривал. Медленно выехал за территорию порта, миновав на припортовой площади очередь из такси разной степени убитости, «пежо» и немного «ситроенов». Ни одной свежей машины.

В городе все еще есть руины. Во время высадки союзников здесь шли бои. По пути попался банк «Креди Агриколь» по кличке Зеленый, потому что предпочитает работать в сельской местности с фермерами. Охраны нет. Три кассовых окошка, но только за одним сидел пожилой усатый мужчина. Наверное, всю жизнь приходил сюда шесть раз в неделю, кроме короткого ежегодного двухнедельного отпуска. Я бы так, наверное, не смог, хотя в таких случаях мы сильно недооцениваем себя.

Курс французского франка был, конечно, фантастический — двести восемьдесят за один доллар. Это с учетом банковской комиссии. Я обменял всего десять долларов, потому что в Париже курс наверняка будет лучше, получив купюрами в тысячу, пятьсот и сто франков и монетами в десять и ниже, и попросил показать купюры других номиналов. Старик посмотрел на меня подозрительно, однако показал пяти- и десятитысячную. Прям пахнуло лихими российскими девяностыми. Видимо, слишком много французов мечтало стать миллионерами, а мечты сбываются, но ехидно.

На противоположной стороне улицы располагалось маленькое кафе. За стойкой протирала белой салфеткой чистые бокалы рыжая толстушка с длинными волосами, как бы небрежно торчащими ниже красного головного убора, похожего на сильно укороченный чепчик. Когда бармену делать нечего, он трет бокалы. Я заказал сидр. Захотелось почувствовать на вкус, что я в Нормандии, где надо пить именно этот напиток.

— Месье с «Королевы Елизаветы»? — полюбопытствовала она, налив мне пахнущий яблоками зеленовато-золотистый сидр.

Обычно его делают из четырех специальных мелких сортов яблок, отличающихся кислотой и сладостью/горькостью. У каждого производителя свое соотношение их. Некоторые добавляют груши и/или айву. Так что на вкус и цвет у сидра товарищей нет. Неизменно одно — аромат яблок.

— Да. Богатый американский бездельник, — подтвердил я.

Она улыбнулась и сказала:

— Месье не похож на бездельника.

— Это меня и спасает, — отшутился я.

Неспешно осушив бокал, положил на стойку монету в десять франков, из которой полтора — чаевые. С полным карманом (чековой книжкой) долларов жизнь во Франции кажется сказочно дешевой.

В книжном магазине, разбудив дремавшего продавца — седобородого старика с пенсне на шнурке, упавшем на грудь — я купил за сто пятьдесят франков атлас дорог Франции и Бельгии и поехал по автостраде в Париж. Мне надо было преодолеть триста семьдесят километров. В инструкции к автомобилю написано, что «линкольн космополитен» разгоняется до ста пятидесяти километров. Это, наверное, на американских дорогах. На французской выдал сто шестьдесят пять. Правда, ехал я с такой скоростью недолго, чтобы не угодить в аварию. Здесь все еще не устранили последствия боев. Иногда на обочинах попадались руины, а на дороге — большие ямы, засыпанные щебнем.

Франция сейчас медленно выползает из послевоенного кризиса. Немцы основательно ограбили страну за пять лет, репарации не возместили ущерба. До позапрошлого года у власти были коммунисты, которые в силу завистливой натуры лодырей национализировали пятую часть всей промышленности страны. Разумно управлять сложнее, чем отнять и поделить, поэтому дела пошли еще хуже. Тогда пролетариев вернули в стойло и обратились за помощью к американцам, которые сразу влили в страну миллионы долларов. Не бесплатно, конечно, но и три шкуры не драли, хотя могли бы.

Через пять часов я остановился перед отелем «Риц». Мне показалось, что он совсем не изменился. Именно таким снился мне, когда спал в советских бараках и американской палатке в джунглях. Может быть, какие-то внешние детали стали другими, но дух был прежний — всё для богатых клиентов.

— Какую комнату желает снять месье? — спросил сладко-улыбчивый портье, очень похожий на одного из тех, кто работал здесь лет тридцать назад или ранее.

— Спальня и рабочий кабинет с окнами на площадь, — ответил я.

— Вы уже останавливались у нас? — поинтересовался он.

Да, и много раз, но вслух произнес:

— Нет, знакомый рекомендовал.

— У нашего отеля безупречная репутация, — важно заверил портье, как будто «Риц» был его собственностью, а не наоборот.

138

Париж поразил меня своей убогостью. Оккупация сильно надломила французов, вышибла из них петушиный задор. Сейчас они больше напоминали кур, которые жалобно кудахчут, вспоминая налет орла. Днем толпами сидели, как на насестах, на летних террасах забегаловок за одной чашкой кофе и делали вид, что все хорошо, напоминая больных, которые после продолжительного лечения вышли впервые на прогулку. Много нищих. Еще больше проституток разного пола и возраста, начиная с подростков. Стоило мне где-либо остановиться, как собиралась толпа зевак посмотреть на дорогую американскую машину, а заодно нищие и дамы без какой-либо социальной ответственности пытались раскрутить богатого янки. Я делал вид, что не понимаю их ломаный английский. Пройдет несколько лет и, несмотря на поражения в Индокитае и Алжире, французы под крылом пиндосов опять возомнят себя бойцовыми петухами, хотя на самом деле будут соответствовать тому смыслу, который для этой птицы предусмотрен в российских тюрьмах. Их будет иметь «старший брат» и за это позволит ставить раком тех, кто еще слабее.

Мне стало грустно. Духовное возвращение в предыдущую эпоху не состоялось, несмотря на то, что от нее отделяло всего двадцать четыре года. Дело было даже не в изнасилованной Франции. Для нее это не впервой, переживет. Поменялся культурный код. Это были те же декорации, но, за редким исключением, заполненные совершенно другими персонажами. Следующая подобная перемена случится в начале двухтысячных, когда Францию заполнят толпы мусульман.

Я попал на растяжку. Возвращаться в Пиндостан не хотелось и оставаться в Европе тоже. Решил прокатиться по местам личной боевой славы в разные эпохи, если узнаю их, благо из-за постоянно слабеющего франка это сейчас очень дешевое удовольствие. Покатаюсь по Европе, проведу лето богатым бездельником, а потом буду решать, где и чем заняться. Для американцев визы не нужны, кроме стран, пораженных социализмом, но я и сам туда не сунусь.

Задержал меня в столице Франции звонок из Лондона. Стивен Сэмпсон договорился с автором сценария на доработку.

— Есть один нюанс: он хочет, чтобы в титрах было только его имя, — сообщил продюсер. — Дополнительные сто фунтов стерлингов смогут решить эту проблему?

— Сто нет, но двести справятся, — выдвинул я условие.

— Хорошо. Сейчас вышлю тебе сценарий, — согласился он и напомнил: — Я уже начал подготовительный период, так что у тебя неделя, а лучше быстрее.

Не стал говорить заносчивому англичанину, что я не сомневался в способности девушки из Техаса добиваться поставленных целей, поэтому почти сразу начал работу над изменениями в сценарии. Отдельные сцены уже были написаны от руки. Оставалось только отпечатать и вставить вместо тех, что я счел ненужными.

Сценарий прибыл через день. Еще два дня мне потребовалось на то, чтобы переработать его, и три на то, чтобы продюсер не решил, что заплатил слишком много. Я читал книги или часами ездил по Парижу. На окраинах были места, напомнившие мне Молдаванку тысяча девятьсот двадцать пятого года. Публика там была соответствующая, поэтому надолго не задерживался и далеко от машины не уходил. Оружия с собой у меня не было. Легальное продал, а револьвер оставил на хранение у Бори Штейна, который покинул Фрипорт вслед за мной. Теперь он вице-президент «Доу кэмикал» по сбыту. Я бы на его месте обязательно съездил в нью-йоркский аэропорт и пообщался с теми, кто его чморил года три назад.

Несколько раз я наведывался в отделения разных банков, выписывая и обналичивая чеки американского «Сити-банка». Брали их с удовольствием. Заодно приглядывался, прикидывал, нет ли возможности посетить финансовое заведение ночью? Варианты были, но в одиночку не справлюсь, а связываться с местным криминалом не хотелось. Во Франции во все времена была хорошо развита сеть стукачей.

Стивен Сэмпсон позвонил сразу по получению сценария:

— Молодец, что сделал быстро. Я прочитал. Кое с чем не согласен, но это пусть режиссер решает. Ты уж не обижайся, если он сделает что-то не по-твоему.

— Меня это не интересует, — признался я. — Присылай чек и делай со сценарием, что хочешь.

— Возможен такой вариант, что ты напишешь сценарий, а в титрах будет другое имя? — закинул он пробный камень.

— Это вопрос денег, — ответил я.

— Буду иметь тебя в виду, — пообещал продюсер. — Какой жанр ты предпочитаешь?

— Любой, кроме ужасов, хотя от черной комедии не откажусь, и в мелодрамах я не силен, только подправить могу, — признался я.

— Сообщи мне, как с тобой связаться, когда осядешь где-нибудь, — попросил он.

Где-то через час, когда я собирался идти в ресторан на ужин, позвонила Джулия Рейкс. Вместе со сценарием я передал письмо и для нее, где разжевал, что и как надо сыграть в тех сценах, которые изменил.

— Я так и знала, что выручишь меня! — радостно прокричала она в трубку. — Теперь я поняла, что и как надо сыграть!

Сомневаюсь я, однако.

— Я уже познакомилась с режиссером. Он сначала был такой заторможенный, слова не выдавишь, но теперь мы с ним друзья, — продолжила она.

Так ему и надо!

— С актрисой, которая будет играть мою свекровь, тоже познакомилась. Такая милая старушка! — восхищенно поделилась она.

— Вот на этот счет я и хотел тебя предупредить. Учти, чем слаще улыбается тебе старая актриса, подавая бокал с любым напитком, тем больше в нем будет яда, — поделился я жизненным опытом.

— Думаешь, она будет делать мне гадости? — не поверила Джулия Рейкс.

— Она сделает всё, чтобы в фильме запомнили ее, а не тебя. Поэтому постоянно контролируй ее, не давай говорить и делать то, чего нет в сценарии, особенно, если она уговорит режиссера, что так будет лучше для фильма и тебя. Как только она «позаботится» о тебе, знай, в бокале яд, — проинструктировал я.

— Ты смотри, всё прямо, как в калифорнийской киношколе! — раздраженно воскликнула актриса. — Ничего, я быстро отучу ее делать подлости!

— Именно на это она и будет тебя провоцировать, поняв, что ты неопытная и эмоциональная. В итоге ты окажешься виноватой во всем. Поэтому будь милашкой и возвращай ей все те комплименты, которая она насвистит тебе, слово в слово, и при этом стой на своем. Сыграй милую талантливую актрису, на которую нападет бездарная старуха. Если сумеешь, станешь звездой, — подсказал я.

Она тяжело вздохнула и выдала печально:

— Мне так не хватает тебя. Тут даже поговорить просто так не с кем. Ты не можешь приехать?

— В ближайшее время буду занят. У меня наклевывается удачный совместный проект. Завтра поеду смотреть площадку под строительство, — соврал я.

На лайнере наплел ей, что вместе с компаньонами хочу построить во Франции завод по производству полиэтилена, занять пустующую нишу, потому что этот бизнес прибыльнее, чем киносценарии. Джулия Рейкс отнеслась с понимаем: деньги превыше всего.

139

У меня не было конкретного плана, куда поеду. Мысль наведаться в Женеву к родственникам отбросил сразу. Еще одно разочарование добьет меня. Решил прокатиться до Средиземного моря на востоке Франции, у Апеннинского полуострова. Может быть, загляну в Италию, посмотрю, как сейчас поживает Вечный Рим. Затем поехать с остановками в понравившихся местах вдоль берега на запад, наведаться к баскам на холодный вишневый суп и кальмаров в их чернилах, затариться хорошим вином в Бордо, проглотить устриц в Ла-Рошели, съесть гречневые блины-крепы с соленой сливочной карамелью в Нанте и добраться до Шербура, откуда ближайшим рейсом отправиться в США. Там найду смазливую девицу, не страдающую феминизмом, а такие изредка встречаются, куплю дом в тихом, приятном месте и в собственной лаборатории займусь химическими исследованиями, время от времени кропая радиопьесы и киносценарии.

Не спеша, останавливаясь, где захочу, обедая в придорожных ресторанах и ужиная и ночуя в отелях, миновал Лион, Гренобль. После Экс-ан-Прованса свернул на дорогу по краю гор, ведущую на восток. Собирался добраться до Сан-Ремо. Там в годы моей юности итальянцы проводили ежегодно песенные конкурсы, и финалистов показывали советским гражданам по телевизору. Эдакий глоток заграницы. Подозреваю, что городишко никакой, но когда-то, лет через двадцать пять, мне хотелось побывать в нем.

Путь мой пролегал через Монако. Правда, я не сразу понял, что на время покинул пределы Франции. Никаких указателей, пограничных постов. Еду и вдруг вижу справа парковую зону с двумя прудами и фонтанами и в конце нее старинный архитектурный ансамбль, центр которого — двухэтажное здание с башенками слева и справа от главного входа. В обоих большие круглые часы с позолоченными стрелками. Самое интересное, время они показывали одинаковое — пятнадцать пятьдесят три. К трем дверям вела широкая лестница в восемь ступеней, разделенная перилами на три трети. Средняя выстелена красным ковром. Над каждой нависала на цепи массивная лампа из надраенной бронзы и стекла. Это было казино «Монте-Карло». Я столько читал о нем, что было бы преступлением не заглянуть чисто из любопытства. Заодно и переночую здесь.

Повернув направо, проехал мимо тыльной стороны четырехэтажного здания с мансардой и увидел впереди за небольшой парковой зоной с пальмами трехэтажный обшарпанный отель «Эрмитаж». У входа стоял в красно-черном мундире высокий кряжистый старик с пышными седыми усами и бакенбардами, какие я последний раз видел в Российской империи.

Выйдя из машины, я спросил швейцара на русском языке:

— Здесь машину можно будет на ночь оставить?

— Да, месье, — ответил он на французском, приоткрыл дверь и позвал подростка-носильщика.

Пареньку было лет четырнадцать. Мой чемодан был для него тяжеловат, но не сдавался. Швейцар придержал дверь, пропуская нас. Я подумал, что им бы поменяться местами: с дверью парнишка справился бы запросто.

Портье тоже был не молод, но смуглокож и гладко выбрит.

— У нас есть свободные номера люкс по тысяче франков за ночь… — начал он штыбовать.

— Я на одну ночь. Загляну вечером в казино и утром поеду дальше. Хватит недорогого номера со всеми удобствами, — перебил я.

— У нас все с удобствами, — проинформировал он. — Могу предложить за четыреста франков номер на третьем этаже с окном в сторону парка.

— Сойдет, — согласился я и положил на стойку американский паспорт.

Портье взял его, как святыню. Наверное, в молодости мечтал свалить за океан. А кто из бедных не мечтал⁈

Вернув паспорт и дав ключи от номера подростку-носильщику, он предупредил меня:

— В казино пускают только во фраках или смокингах.

Я был в бело-зеленой клетчатой рубашке с коротким рукавом и светло-коричневых хлопчатобумажных брюках.

— Благодарю за информацию! — сказал я и сам спросил: — Можете связать меня по телефону с портье отеля «Риц» минут через пятнадцать?

— Конечно, месье, — заверил он.

— У вас тут французские франки принимают? — спросил я подростка, когда поднимались в лифте.

— Да, можно платить и нашими, и французскими, курс один, — просветил он.

— Где тут поблизости можно купить новый галстук? — спросил я.

— Как выйдете, поверните в сторону моря. Там напротив отеля «Париж» торговый центр с таким же названием, — рассказал он.

Номер был не ахти, но все удобства имелись. Я дал носильщику мятую купюру в пятьдесят франков. Это где-то около семнадцати центов американских. Пацан от счастья кланялся, пока я не закрыл за ним дверь.

Телефон зазвонил ровно через пятнадцать минут, когда я вышел из душа. Меня тут же соединили с парижским отелем «Риц».

— Была ли почта для месье Вудворд? — спросил я.

— Нет, месье, но вам звонила… — послышался шелест бумаги, — … мадмуазель Джулия Рейкс, просила перезвонить ей в Лондон, — сообщил портье, голос которого показался мне знакомым, но никак не мог вспомнить, кому именно принадлежал.

Слушать нытье актрисы у меня не было желания, поэтому попросил:

— Будьте добры, положите записку на место и забудьте, что я звонил.

— Понял, месье! — тоном заговорщика молвил он.

140

Не верю я в «стерпится-слюбится». Только с первого взгляда. Раз — и вы оба поняли, что это она (он). У нее были темно-русые волосы длиной до плеч, завитые внизу, славянский овал лица, бирюзовые глаза в обрамление длинных ресниц, натуральных, вроде бы, и сочные губы, подкрашенные алой помадой. В ушах маленькие сережки из желтого металла с маленькими красными камушками. При длинной шее смотрелись они не очень. Одета в скромную белую блузку с коротким рукавом, обтягивающую не маленькие груди, и серую юбку, придерживаемую в узкой талии черным кожаным ремешком, а на шее яркий красно-золотой шейный платок. Длинные стройные ноги обуты в темно-серые туфли на высоком по нынешним меркам каблуке. Она была продавцом в отделе галстуков.

— Какой посоветуете к темно-серому костюму? — спросил я на русском языке.

Окинув меня взглядом, обратив внимание на скромную одежду, и просчитав до сантима финансовое положение такого голодранца, девушка произнесла смущенно на французском:

— Дальше по этой улице есть еще один магазин. Там все намного дешевле.

Это меня позабавило и раззадорило, поэтому включил дурака и выдал на русском:

— Я не для себя. Работаю шофером у богатого американца. Босс приказал купить новый галстук. Ему некогда, и он считает, что вкус у меня лучше.

— Тогда другое дело! — поверив, радостно произнесла она на французском, запнулась и после паузы удивленно поинтересовалась на русском языке: — Месье русский?

— Американец. Мама была русской из Одессы. Перед войной погибла в автомобильной катастрофе, — продолжил я сочинять на ходу.

— Примите мои соболезнования! — произнесла она и сообщила: — Мои дедушки и бабушки и родители тоже русские. Эмигрировали сюда после революции.

— Это заметно. Такими красивыми могут быть только русские девушки, — выдал я комплимент, от которого у нее заблестели глаза, и предложил, представившись: — Давай перейдем на «ты».

— Алис Леруа, — назвала она свое имя.

— Алиса, — поправил я.

— Да, так меня называют родители и наши русские знакомые, а фамилия раньше была Леронова. Сократили на французский манер, чтобы удобнее было, — сообщила девушка и поспросила: — Нам положено обращаться к клиентам только на «вы». Можешь ко мне на «ты», а я буду на «вы». Какие цвета предпочитает ваш босс, «холодные» или «горячие»?

— Он и сам не знает. Какой-нибудь к темно-серому костюму, в котором он пойдет вечером в казино, — ответил я. — Мы оба надеемся на твой вкус.

— Сейчас подберем что-нибудь, — решила она. — Нам недавно привезли партию из Италии.

Галстук мы выбирали очень долго, потому что оба думали о другом. Точнее, вряд ли мы думали. Оба говорили что-то, а что именно — не вспомнишь. Важнее было каждое случайное соприкосновение рук, встреча взглядами, когда замирали от нахлынувших чувств. Когда все галстуки были пересмотрены и оставалось сделать выбор, взял пару, что оказалась под рукой. Я сходил к кассе, за которой сидела важная дама лет сорока с собранными в башню черными волосами, которая внимательно следила за нами, и заплатил за оба двести семьдесят французских франков, после чего с чеком вернулся к девушке.

— Когда заканчивается твоя смена? — задал я вопрос, который от меня ждали.

— В восемь, — ответила Алиса.

— Я к восьми отвезу босса в казино и буду ждать тебя у входа в большой черной машине. Съездим поужинаем, а потом сходим в кино или куда хочешь. Отказы не принимаются, — поставил я в известность.

— Мне надо заехать домой, переодеться… — начала она.

— Ты и в этом выглядишь великолепно, — прервал я и, чтобы не сказала лишнее, сразу пошел к выходу.

Спиной чувствовал ее взгляд, счастливый и тревожный одновременно.

141

В девятнадцать пятьдесят пять моя машина стояла напротив входа в торговый центр «Париж». На переднем сиденье справа лежал букет алых роз, завернутых в газету «Ницца-мате». Другой оберточной бумаги, не говоря уже о целлофане, здесь нет, даже для богатых.

Ровно в восемь я вышел из машины и встал на тротуаре возле правой передней дверцы. Продавцы начали выходить минут через пять. В основном это были девушки и молодые женщины. Заметив меня, тихо обменивались мнениями и хихикали. Как предполагаю, я не первый на этом боевом посту и не последний. Алиса Леруа вышла вместе с тремя ровесницами, наверное, подружками. Они обязаны были увидеть ее триумф.

Я открыл правую переднюю дверцу, взял с сиденья букет роз, вручил молча.

— Ах, какая прелесть! — воскликнула восхищенно Алиса и повернулась так, чтобы подружки и все-все-все оценили подарок.

Если тебе не завидуют, ты никто и даже ничто.

Закрыв за ней правую дверцу, я сел за руль и спросил:

— Куда поедем ужинать?

— Я знаю хороший ресторанчик в Ларвотто. Там вкусно и недорого, — ответила она и взяла на себя роль навигатора.

Ехать надо было минут пять на малой скорости. Чем хорошо или плохо Монако, так это своим мизерными размерами — километра три в длину и полтора в ширину. В какую сторону ни пойди, самое большее через полчаса окажешься заграницей. Как мне рассказал портье, сейчас страна делится на три части: Монако (Старый город) на скале, где находятся дворец князя Ренье Третьего из рода Гримальди, занявшего престол девятого мая этого года, правительственные учреждения и дома местной элиты; Монте-Карло с казино, кормящем всех восемнадцать с чем-то тысяч подданных, оперным театром, кварталами местного среднего класса и понаехавших богачей и единственным пляжем; Ла-Кондамин, район порта, для сами понимаете кого. Насколько я помню, лет через пятьдесят в последнем районе будут жить вшивые миллионеры, а в двух первых — мультимиллионеры и миллиардеры. Во время Второй мировой войны здесь был всеевпропейский черный рынок. Мошенники и спекулянты всех мастей и национальностей заключали здесь сделки на поставки товаров между воющими странами. После войны все сгинули, и Монако сильно просело экономически. Сейчас здесь бедненько, скромно, цены ниже, чем в Париже и других крупных французских городах. Везде растут оливы, миндаль и цитрусовые. На улицах попадаются нищие.

Ресторанчик был с открытой деревянной верандой на краю обрыва. В зале заправляла полная белолицая черноусая дама лет пятидесяти, которой помогал худощавый юноша с тщательно выбритым смуглым лицом. Она поздоровалась с Алисой, спросила, как поживает мама.

— Мы иногда приходим сюда всей семьей, — рассказала девушка.

Я бы удивился, если бы все постоянные жители Монако не знали друг друга.

Нам предложили суп из мидий с вермишелью и зеленью. Основными блюдами были рагу из шести сортов рыбы и моллюсков и треугольные кармашки из теста, начиненные цуккини (маленькие кабачки) с яйцами или рисом. На десерт взяли лесную землянику в красном вине и фокаччу — сладкую лепешку с апельсинами, миндалем, изюмом и анисом. Вино было местное, как догадываюсь, с французских виноградников по соседству, но очень даже приличное. Разливали его из бочек и подавали в керамических кувшинчиках емкостью с пол-литра, как раз на двух человек. Я заметил, что аборигены, как и французы, в одиночку не едят.

Вино помогло нам справиться с эмоциональным штормом, точнее, разогнать его на полную, после чего уже не смущались, не боялись ляпнуть или сделать что-либо не то. Мы оба налегли на еду, а за десертом обменялись досье.

— Мой босс собирается поселиться здесь, чтобы не платить налоги, хотя до конца еще не решил. Сейчас подбирает дом. Пока ничего интересного не попалось, — продолжил я сочинять легенду о бедном шофере.

— Если он передумает, ты тоже уедешь? — огорченно спросила Алиса.

— Теперь уже нет. Разве что ты меня прогонишь, — успокоил я, заставив ее заулыбаться радостно.

— У нас тут плохо с работой. Многие во Францию ездят, — сообщила она.

— Найду что-нибудь. Я разносторонняя личность, — успокоил ее. — К тому же, в Ницце есть аэродром, а я в авиации служил во время войны.

— Ты был на войне? — заинтересовалась она.

— Меньше года на острове Новая Гвинея в Тихом океане, — признался я, не уточнив кем, и рассказал несколько баек о дивной дикой территории.

— Мои дедушки и бабушки оказались здесь после революции. Папины жили в Москве, а мамины в Воронеже. Они вместе эвакуировались из Крыма в Турцию, а потом большой группой перебрались в Монако. Папиным повезло. Вскоре по приезду сюда умер его дедушка, а по закону, если тут похоронен кто-то из родственников, его наследники получают гражданство. Мамины ждали десять лет. Папа закончил Марсельский университет по специальности инженер. Он был заместителем начальника железнодорожной станции. Погиб второго сентября сорок четвертого во время бомбежки, за день до освобождения. Мама учитель младших классов. У меня еще есть старший брат Николя. Он сейчас учится в Марселе на инженера. Мы с мамой и бабушками помогаем ему. Через год закончит, и поеду учиться я, — рассказал она о своей семье и поправилась: — Мы так планировали раньше.

— Поедем вместе в Марсель, — предложил я.

— Вот будет здорово! — обрадовалась она.

Мы покинули ресторанчик около десяти вечера. В кино идти было поздно.

Прокатиться за город Алиса не захотела:

— Я через коллегу-подружку передала маме, что вернусь поздно, но она все равно будет волноваться, потому что не знает, с кем я.

— Познакомь нас, — предложил я.

— Пока рано. Ее надо подготовить, — отказалась девушка.

И заезжать во двор ее пятиэтажки запретила. Зато не сопротивлялась, когда наклонился и поцеловал ее. Губы были мягкие, податливые.

— Завтра в восемь, — напомнил я.

— Угу! — радостно промычала она, словно боялась растерять вкус поцелуя, если разожмет губы.

Я проводил ее взглядом. Поворачивая за угол дома, Алиса Леруа обернулась и послала мне воздушный поцелуй. Она уже не совсем русская. Я в ответ по-американски блымнул фарами.

142

На следующий день после завтрака в отельном ресторане, я подошел к ресепшену и договорился с переездом в другой номер, в котором есть еще и кабинет. Выбрал на втором этаже, потому что на третьем, последнем, ночью было душно. За день низкое чердачное помещение нагревалось и до утра отдавало тепло. Молотивший без остановки вентилятор с тремя белыми деревянными лопастями, укрепленный под белым потолком, со своими обязанностями не справлялся, только мешал спать, скрипя.

— У меня появились здесь дела, задержусь на неопределенный срок, — объяснил я и приказал перенести все мои вещи из багажника машины в номер.

Этот был больше, мебель и сантехника новее и у телефона нитяная оплетка шнура не бахромилась. Я позвонил портье, заказал два междугородних разговора. Первый с отелем «Риц». На этот раз голос был незнакомый. Я представился, попросил прочитать оставленную для меня записку, после чего сообщил, куда (Монако, отель «Эрмитаж») перенаправлять звонки и почту, если таковые будут. Второй был с Лондоном. Джулии Рейкс не оказалось в номере отеля «Клариджес». Я оставил ей записку со своими координатами. Если нужен, позвонит. Мне от нее ничего уже не надо.

Затем прогулялся до отделения английского банка «Барклайс». Он был минутах в десяти ходьбы, по другую сторону парковой зоны казино «Монте-Карло». Довольно стильное белое трехэтажное здание с балконами и двумя лестницами, сходящимися с противоположных сторон перед главным входом на втором этаже, над которым полукруглый белый тряпичный навес и выше черный баннер с синими эмблемой в виде орла с повернутой влево головой и надписью «БАРКЛАЙС частный банк». Еще два таких орла в виде барельефов, покрытых золотой краской, на стене по обе стороны от входной двери.

Внутри у входа швейцар, услужливо открывший дверь передо мной. Операционный зал средний, со старой мебелью. В Англии называется традицией использование мебели до тех пор, пока не развалится. В кассе, отгороженной барьером из красного дерева и толстым стеклом с узорной решеткой, всего два окошка и один пожилой кассир с закрученными усами, как у немецкого кайзера, но в зале два молодых, немного за двадцать, менеджера. Оба рыжие, конопатые и нагло-самоуверенные, поэтому казались мне близнецами, хотя один был длиннее на полголовы.

— Доброе утро, месье! — поприветствовали они хором на довольно поганом французском языке.

Не знаю, кто из них начал первым, но так, как англичане коверкают французский язык, только французы обращаются с английским. Я поприветствовал их на приличном, по моему мнению, английском, вызвав облегченные улыбки.

— Хочу открыть у вас счета в фунтах стерлингах и долларах, — сообщил я цель визита. — Надо будет два или можно их объединить?

— Хватит одного. Можем даже на три валюты — еще и монакский франк, — объяснил коротышка.

— Тогда лучше добавим французский франк, — решил я и дал им американский паспорт, чек на тысячу двести фунтов стерлингов, присланный Стивеном Сэмпсоном, второй на сто долларов и купюру в пятьсот французских франков, чтобы наполнить счета.

Пока коротышка заполнял договор, я спросил длинного:

— У вас есть отделение в Марселе?

— Конечно, мистер Вудворд. На улице Рима, девяносто, — ответил он. — Все марсельские таксисты знают его.

Я рад за марсельских таксистов.

Вернувшись к отелю «Эрмитаж», я сел за руль своей машины и поехал колесить по стране Монако, которая заканчивалась раньше, чем я додавливал педаль газа до пола. Смотрел, где бы я хотел поселиться и что есть на продажу. В восточной части страны на полуострове наткнулся на первой линии на двухэтажный особняк с красновато-коричневой черепичной крышей, огражденный каменным забором высотой метра два с половиной, что здесь большая редкость. В окне второго этажа изнутри была прислонена картонка с надписью «Аренда» и номером телефона. В Монако нет телефонных будок. В маленьком ресторанчике и магазинчиках по соседству телефонов не было. Наверное, в Монако проще высунуться из окна и докричаться до нужного абонента. Пришлось ехать до ближнего большого ресторана. Звонок по телефону на столе метрдотеля стоил десять франков, деньги вперед.

Ответил старческий голос на французском с русским акцентом:

— Полковник де Базиль.

— Добрый день, господин полковник! — поприветствовал я на русском. — Увидел объявление в окне дома, что он сдается, и этот номер телефона…

— Только на продолжительный срок, — сердито прервал он.

— Я не собираюсь арендовать, — поставил его в известность. — Меня интересует, не продаете ли его и. если да, то за сколько?

— За три миллиона. У вас столько нет, — ответил он.

Это примерно десять тысяч долларов. В США столько стоит двухэтажный особняк в Сан-Франциско неподалеку от моря. Я еще думал, не купить ли такой и не перебраться ли поближе к Голливуду? Для Монако, конечно, дороговато.

— Если дом потянет на три миллиона, может, и наскребу, — сказал я. — Сначала надо посмотреть его, а потом будем говорить о цене.

— Молодой человек, вы точно серьезный покупатель, а не морочите мне голову? — произнес он. — Мне трудно ходить по такой жаре.

— Обратно довезу вас на машине, — заверил я.

Видимо, наличие машины убедило его, что я не любопытный балабол, потому что произнес:

— Буду через четверть часа.

Ему было под шестьдесят. Военная выправка, но выбритое вытянутое лицо скорее интеллигентное. Очки в оправе из желтого металла. Одет в поношенный белый костюм-тройку, несмотря на жару, и соломенную шляпу с черной лентой на тулье, которую приподнял, приветствуя меня, и продемонстрировал зализанные назад, редкие, светло-русые волосы.

— Вы русский? — первым делом спросил он.

— Американец. Мама была русской, — соврал я.

Достав из кармана большой ключ, он открыл калитку в ржавых железных воротах. Дом был больше, чем казалось с улицы, потому что выходил на нее торцом. На первом этаже вестибюль и санузел с раздельными туалетом и душем и налево, в сторону ворот, анфиладой столовая и большая кухня и направо гостиная и библиотека. Правая половины дома была на постепенно повышающемся фундаменте, в котором находились винный погреб и лёдник, сейчас пустой и сухой. Вход в них был из вестибюля. Наверх вела однопролетная широкая мраморная лестница, пространство под которой занимал треугольный шкаф с раздвижными дверцами. Наверху была еще одна передняя со вторым санузлом, копией первого, и влево-вправо анфиладой уходили по три спальни. Высокие арочные окна закрыты плотными темно-вишневыми шторами. Пол во всех помещениях и стены на кухне, в душевой и туалете из итальянского серого мрамора. Мебель накрыта пыльными простынями. Комнаты наполнены запахом сухой древесины. Здесь давненько никто не жил.

Напротив находилось длинное одноэтажное задние с конюшней, каретным сараем и жилым отсеком для слуг. Ниже были две террасы с фруктовыми деревьями, и дальше вырубленная в скале лестница вела к берегу моря, где имелся галечный пляжик метро двенадцать квадратных и в море уходил каменный пирс длиной метров десять и шириной около двух с тремя каменными кнехтами.

— Дому требуется капитальный ремонт. Это миллион и даже все два, — сделал я вывод.

— И что⁈ Я продаю в два раза дешевле, чем заплатил за него! — сердито возразил он.

— Вижу, что вы человек широкой души, могли и в три раза дороже заплатить, — сказал я. — Это не значит, что и я должен переплачивать. Дам полтора миллиона.

— Два, — твердо произнес он и сжал зубы, готовясь стоять на своем до последнего.

— Вы, действительно, полковник? — спросил я, потому что российскому офицеру, тем более старшему, торговаться не положено.

— Так точно! Воевал на турецком фронте в Первую мировую, — с вызовом ответил он. — А вы, голубчик, порох нюхали?

— Не приходилось. Воевал летчиком, а в кабину пороховые газы не попадают, — шутливо ответил я.

— В армии какой страны и в каких чинах? — уже спокойно, чисто из любопытства задал он вопрос.

— В американской. Пока командовал эскадрильей, имел временное звание майор, а после отставки вернулся в капитаны. Такой порядок у янки, — рассказал я и назвал свою цену: — Миллион семьсот пятьдесят тысяч — и сразу заключаем договор.

— Сразу видно, что американец. Умеете вы ободрать человека, — с нотками презрения молвил он.

— Бедные и несчастные не продают такие дорогие дома. Вам этих денег хватит до конца жизни, если не продуете в казино, — уколол я в ответ.

— Я потрачу их на искусство. Я всемирно известный импресарио «Оригинального русского балета», — с вызовом заявил полковник Базиль.

— Значит, я из другого мира, потому что не знаю вас и не являюсь поклонником этого вида спорта под музыку. Предпочел бы потратить деньги на приют для животных, — приземлил его, посмотрел ожидающе, не услышал подтверждения сделки или продолжения торга, пожал плечами и предложил: — Пойдемте, подвезу вас до дома.

Он закрыл за нами калитку в воротах, сел на пассажирское сиденье и, глядя в лобовое стекло, произнес решительно:

— Хорошо, я согласен на один миллион семьсот пятьдесят тысяч франков. Заедем ко мне, возьму документы и отправимся к нотариусу.

В Монако и Франции сделки по продаже недвижимости совершает нотариус, получая установленную пошлину, которая пропорциональна сумме сделки, но не плавно, а скачками.

— Деньги отдадите наличными, — потребовал он.

— Носить такую сумму опасно, — возразил я. — Поедем в английский банк «Барклайс». Я выпишу чек в долларах. Его акцептируют и зачислят деньги на ваш счет.

— Да, так даже лучше. Я поеду собирать труппу в Лондон, — согласился он.

Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы на свои деньги.

143

В отеле «Эрмитаж» на ресепшене был тот же портье, что поселял меня вчера. Никак не пойму, какой у них график, меняются в самое неожиданное время. Видимо, он уже знал, что я переселился в более дорогой номер, потому что улыбался благожелательнее.

— Месье, вам дважды звонила мадмуазель… — он глянул на листок бумаги, взятый из ячейки вместе с моим ключом, — … Джулия Рейкс. Потребовала, чтобы вы обязательно перезвонили ей, когда придете. Очень эмоциональная мадмуазель.

Последняя фраза позабавила меня, поэтому предположил:

— Давайте угадаю! Она обозвала вас старым кретином, потому что плохо понимаете по-английски?

— Да, что-то в этом роде… — смущенно признался он.

— Это знаменитая американская киноактриса, так что относитесь к ее словам, как к награде, как это делаю я, — шутливо посоветовал ему.

— В каких фильмах она снималась? — поинтересовался портье, которого явно попустило.

Кино — это сейчас святое, поэтому актрисам прощается всё и даже чуть больше.

— Самый известный ее фильм — комедия «Девушка из Техаса», — ответил я, умолчав, что пока и единственный.

— Где-то я видел афишу с таким названием. Надо будет посмотреть, кто удостоил меня такой чести, — с юмором произнес он и полюбопытствовал: — Месье тоже имеет отношение к кино?

— Изредка пишу сценарии, но ваших гостей не буду терроризировать печатной машинкой, — скромно признался я.

— Это не проблема. Мы им объясним, они поймут, — заверил портье.

— Минут через десять соедините меня с мадмуазель Рейкс, — попросил я.

Сперва надо остынуть под холодным душем, смыть с тела жару, а то не выдержу одновременно две пытки, тела и мозга.

— Где ты пропадаешь целый день⁈ Я несколько раз звонила тебе! — начала Джулия Рейкс с упреков.

— У тебя такой красивый голос, — бархатным тоном молвил я.

И попробуй уличи меня, что соврал. Мы понятия не имеем, какой у нас голос, потому что тот, что звучит в записи явно не наш.

Услышал, как в ее голове щелкнул тумблер, или это помехи на линии, после чего актриса похвалила радостно:

— Ты всегда такой милашка! Не то, что эти надутые англичане! — после чего перешла к главной теме: — Я почему звоню тебе. Здесь начали показывать «Девушку из Техаса». Теперь меня узнают на улицах, просят автограф!

Ради этого стоило напрягать меня.

— Наслаждайся, пока есть возможность. Поклонники такие ветреные, — посоветовал я и поменял тему разговора: — Как проходят съемки?

— Я справилась с этой гадиной. Она больше не спорит со мной, делает все, как в сценарии, — сообщила Джулия Рейкс.

— Значит, ты делаешь то, что ей надо, — сделал я вывод. — Вспомни, какие были изменения во время съемок за последнее время? Сценарий переделывали?

— Нет, все по-прежнему, — ответила она.

— Вспоминай. Любые изменения, — потребовал я.

— Да не было никаких, — заверила она. — Только оператор начал снимать меня снизу, чтобы выглядела выше.

— И комичнее или уродливее, — подсказал я.

— Почему? — не поняла она.

— Люди при виде снизу выглядят иначе, не обязательно хуже, но чаще кажутся карикатурнее, смешнее. Можешь проверить. Ляг на колени кому-нибудь и посмотри на него снизу. Ты увидишь совершенно другого человека, — предложил я.

— Подожди, — сказала актриса, положила трубку на стол, после чего я услышал приглушенное: — Эй, ты, иди сюда! Садись на диван! — через какое-то время трубку опять взяли, и раздался яростный вопль Джулии Рейкс: — Вот сукин сын! Я ему камеру на голове разобью!

Камеры сейчас тяжеленные, не получится. Хотя разъяренная красавица способна на невероятное.

— Оператор делал это из лучших побуждений. Его заверили, что так будет лучше, — объяснил я. — Угадай с трех раз, кто убедил его?

— Старая сука! — попала она с первой попытки.

— Вот именно, — согласился я. — Поэтому оставь парня в покое, займись ею. Только не ввязывайся в драку, будь умнее. Сделай так, чтобы она выглядела в кадре дурой или неумехой, и заверь всех, что так лучше для фильма.

— Как это сделать? — спросила она.

— Не знаю, — честно признался я. — Это ты должна почувствовать во время съемок и сымпровизировать. Поступи с ней так же, как она с тобой: представь, как бы ты не хотела выглядеть на экране, и макни в это положение соперницу.

— Я поняла тебя! — радостно сообщила она. — Обязательно позвоню, если получится, что задумала!

Не похвастался — считай, ничего не сделал.

144

В восемь вечера я ждал Алису Леруа возле торгового центра «Париж». На этот раз она вышла последней, чтобы все остальные успели оценить меня и позавидовать ей или наоборот. На девушке была блузка кремового цвета и расклешенная клетчатая зелено-коричневая юбка. На шее бусы из крупных коричневых деревянных шариков, покрытых лаком. В руке темно-коричневая сумка, в которой, наверное, рабочая одежда. Я вручил Алисе коробку шоколадных конфет «Фемина» швейцарской компании «Кайле». Их обожала моя жена Моник. Может, до сих пор в восторге. Если жива, то ей сейчас всего-то шестьдесят.

Мы поехали в тот же скромный ресторанчик на краю обрыва. На этот раз заказали тапенад (тапен — каперс по-провансальски) — пюре из каперсов, маслин и анчоусов с оливковым маслом, густой фасолевый суп писту с добавлением картофеля, помидор, кабачков, базилика, чеснока, оливкового масла, мидий и тертого сыра пармезан, поркетту — молочного поросенка, фаршированного ароматными травами, козий сыр пикадон — кругляши диаметром сантиметров семь и толщиной около трех, покрытые голубоватой плесенью и желтоватого оттенка внутри и имеющие солено-сладко-кисловатый вкус, и сокка — бобовые лепешки.

— Если быстро поедим, успеем на девятичасовый сеанс. В кинотеатре «Синема» новая американская комедия «Девушка из Техаса». Говорят, умрешь со смеху, — сказала Алиса.

— Смотрел ее, — сообщил я.

— И как? — поинтересовалась она.

— Тебе понравится, — ответил я.

— Если говорят «тебе понравится», значит, считают неразборчивой дурочкой, — вымученно улыбаясь, произнесла она.

— Сама придумала или кто-то подсказал? — полюбопытствовал я.

— Подружка на работе, — призналась Алиса.

— Видимо, у нее проблемы с самооценкой, — сделал я вывод. — Мне фильм тоже понравился, хотя не без замечаний.

— Ты бывал в Техасе? — поменяла она тему разговора.

— Шесть лет там прожил, — ответил я и упредил ее следующий вопрос: — Здесь лучше.

— У нас тут так скучно, я так хочу уехать куда-нибудь, — поведала она.

— Нормальное желание в молодости. Побываешь в других местах и захочешь вернуться сюда, а потом опять уехать и вернуться — и так без конца. Лучше ездить в отпуск в другие страны, а остальное время жить в своей, — поделился я жизненным опытом. — В конце лета переберемся в Марсель. Ты поступишь в университет, будешь учиться. Выбрала, на кого?

— Хочу заниматься дизайном одежды, но в Марсельском университете такому не учат. Стану, как мама, преподавателем, — поделилась она. — А ты на кого хочешь учиться?

— Мне уже поздно, — сказал я.

— Почему⁈ Ты еще не старый, — удивилась она.

— Пока ты будешь учиться, я буду деньги зарабатывать для нашей семьи, — шутливо произнес я.

— Мы еще не семья! — лукаво молвила она.

— Нам что-то мешает⁈ — задал я вопрос.

Алиса Леруа посмотрела на меня со смесью радости и испуга. Наверное, не ожидала, что вот так быстро будут развиваться события.

— Нам надо узнать получше друг друга… — попробовала она притормозить меня.

— Мы знаем самое главное — что любим друг друга, а остальное ерунда, как-нибудь одолеем вместе, — ломанулся я напролом и положил свою ладонь на нее, мягкую, податливую.

— Это всё так неожиданно… — залепетала она, глядя на меня счастливыми, влюбленными глазами.

Тут к нам подошла хозяйка ресторана с полным подносом и начала переставлять кувшинчик с вином и блюда с едой на столик. Она почувствовала, что у нас напряженный момент, сделала это быстро и молча и сразу удалилась. Алиса ждала продолжения, развития темы, но я решил, что сказал всё, что надо, и переключился на еду.

В кино мы опоздали, прокатились по городу, побывав недолго заграницей, то есть на территорию Франции. Подъехав к ее дому, поцеловались на прощанье. Девушка была готова к продолжению, а я не спешил. Первый раз у нас будет не в машине. Я все-таки не американец и она, к счастью, тоже.

145

Утром я поехал к своему новому жилью — старому дому на мысе в северо-восточной части страны. Там меня ждал директор небольшой строительной фирмы. В Монако большим фирмам нечего делать. Это был невысокий плотный смуглый черноволосый монегаск тридцати семи лет, похожий на мальтийца. У обоих народов предками были финикийцы. Его сопровождала секретарша, тоже монегаска, женщина лет тридцати, страшненькая, с вытянутым туловищем и короткими ногами. Вели себя сдержанно, соблюдая деловую этику, но меня не покидало чувство, что они или родственники, или любовники. Я изложил, что надо переделать. Во-первых, облицевать заново все здания и забор. Во-вторых, капитальный ремонт помещений первого этажа, переделав библиотеку в кабинет и установив сейф, который я сам подберу, и подвала, где бывший ледник переоборудовать в сухую кладовую. В-третьих, на втором этаже слева дальнюю комнату оставить без изменений, а две другие сделать изолированными с коридором у южной стены, а справа из трех сделать две изолированные побольше, добавить просторную ванную комнату и расширить душ, оборудовав просторную стеклянную кабинку, и туалет, установив в нем еще и напольное биде. В-четвертых, кондиционеры для охлаждения всех комнат. В-пятых, переделать конюшню и каретную в гараж на две машины и лабораторию. В-шестых, расчистить и вскопать сад, удалив старые, бесплодные деревья и кусты и подготовив ямы для посадки осенью молодых. В-седьмых, подновить лестницу, ведущую к пляжу, и пирс, поставив в начале него столб с фонарем, соорудить навес над большей частью пляжика и построить на склоне косой сарайчик-кладовую для лодочно-яхтенного инвентаря. Бассейн я решил не делать. До моря идти не намного дольше, вода в нем всё время свежая и пляж изолирован, незваные гости по суше не припрутся.

Секретарша старательно записывала все мои требования и замечания своего директора, который делал их на монегаском языке — смеси лигурийского и генуэзского диалектов итальянского языка и южно-французского диалекта окси. Поскольку знал в разной степени все три, я понимал, если не всё, то суть того, что говорил монегаск. Замечания были дельные, жадность разумная.

— Что будем делать с мебелью? — спросил он. — Мы можем завтра утром организовать аукцион. Это покроет часть расходов.

Я собирался выкинуть ее, но это будет не по-французски и не по-монегаски, поэтому согласился на аукцион.

— Наш бухгалтер подсчитает смету, и я вам позвоню во второй половине дня, сообщу сумму, — пообещал директор строительной фирмы.

— Меня может не быть в номере. Я вам сам позвоню, когда освобожусь, — предложил я.

Мы договорились с Алисой Леруа сходить на городской пляж. Насвистел ей, что сегодня утром мой босс улетает на самолете в Лондон на несколько дней, а я вместе с машиной остаюсь здесь. Отвезу его на аэродром в Ниццу, после чего заеду за ней.

Она вышла в соломенной шляпке с широкими полями с красной лентой на тулье, белых в красный цветочек блузке и юбке и босоножках на низком каблуке. В руке соломенная сумка, набитая до отказа.

— Ты сразу со всем приданым⁈ — шутливо задал я вопрос, чем сильно смутил девушку.

— Там покрывало для пляжа, полотенца, купальник и термос с холодной водой с лимонным соком, — перечислила Алиса.

— Могли бы купить лимонад со льдом на месте, — сказал я.

— Мало ли из чего у них сделан, а это домашний, — возразила она. — И деньги сэкономим.

Если женщина начала экономить твои деньги, значит, они уже не твои.

Во время войны Монако был недолго оккупирован итальянцами, которые настроили на пляже защитные укрепления. Гитлер прогнал своих союзников. Не по доброте душевной, а потому, что ему нужна была нейтральная страна с портом, из которого удобно доставлять нужные товары, купленные у врага, вглубь Германии. Колючую проволоку убрали, окопы засыпали, но часть сооружений и столбов оставили. Теперь это все служило в мирных целях: под деревянными навесами и брезентовыми, натянутыми между столбами, отдыхали на берегу моря жители государства. В Монако, как нигде, правительство заботилось о своих гражданах. Особенно о монегасках, которые и только они имеют право избирать Национальный совет, первыми получают должности в государственных структурах и работу на предприятиях, не платят никаких налогов, арендуют муниципальное жилье вдвое дешевле понаехавших. Остальные, ставшие гражданами в результате натурализации, платят мизерные налоги на собственность и доходы и не ропщут. Основной кормилец страны — казино «Монте-Карло». Еще немного приносят туристы и совсем мало мелкие предприятия.

Мы расположились под брезентовым навесом, ветхим, дырявым. После войны доходы страны резко упали, ремонтировать общественное достояние не на что. Я постелил отельное покрывало, поверх которого легло привезенное девушкой. Она ушла переодеваться в зеленую деревянную кабинку, которых было восемь штук в ряд. Процесс занял минут десять, В таких случаях я подозреваю, что расчесывают волосины на лобке, чтобы ни одна не топорщилась. Купальник был черно-красный и закрытый. Что-то типа гимнастического трико для девочек с короткими штанинами. На мужчинах длинные трусы со шнуром в поясе, хотя старики ходят примерно в том же, что и дамы.

Вода была приятная, освежающая и очень соленая, пощипывала кожу. Может, с непривычки. В этом году купался впервые. Как-то у меня разладились дела с морем в последние эпохи. Алиса плавать не умела, поэтому осталась у берега. Я отмахал кролем, а потом вернулся брасом.

— Научи меня плавать, — попросила она.

Я объяснил теорию, перешли к практике. Чтобы не утонула, поддерживал ее тело снизу, время от времени хватая за интересные места. Обоим это нравилось. Давно я не был таким невинным.

Мы вышли из воды, я обернулся, предлагая ей руку помощи. Черно-красный купальник плотно прилип к телу девушки, стали заметны соски и лобок с ложбинкой, напоминающий голову рыбки с приоткрытым ртом. Меня так вставило! Алиса почувствовала это, сперва напряглась, а затем расслабилась, заулыбалась краешками губ и даже распрямила плечи, чтобы груди выпирали заметнее. Наверное, каждая женщина мечтает, чтобы любимый мужчина смотрел на нее так, а некоторые — чтобы любой.

Добравшись до подстилки, я упал на живот, чтобы незаметны были мои выпирающие желания. Алиса легла рядом на спину и положила свою ладонь на мою. Мне показалось, что почувствовал, как моя энергия перетекает через руки в нее.

— Поехали ко мне? — предложил я.

— Схожу переоденусь, — после паузы произнесла она.

Портье, выдавая мне ключ, в упор не видел девушку, хотя такую красотку трудно не заметить. В лифте мы поцеловались жарко и по коридору шли на автопилоте. В номере уже сделали уборку, было свежо, пахло чем-то гигиеническим.

— Какой у тебя большой номер! — удивилась Алиса.

— Мой босс щедрый, — произнес я и легонько подтолкнул ее в сторону спальни.

Зайдя туда, девушка обернулась и посмотрела на меня, как победительница, словно это она привела меня в свой номер, а не наоборот. Мы опять поцеловались и я расстегнул беленькие пуговки ее блузки. Лифчика не было. Красивые, налитые сиськи со вздернутыми, напряженными, розовыми сосками как бы вырвались на свободу, немного раздвинувшись. Я сдавил рукой левую, упругую, а потом наклонился и поцеловал сосок правой, медленно сцедив его губами. Алиса вздрогнула от удовольствия. Я расстегнул слева пуговицу на юбке, дал ей упасть на пол. Трусиков тоже не было. Светлые волосы на лобке спутались. Мигом скинув с себя одежду и обувь, положил руку девушки на негнущийся член, заставил сжать его, чтобы почувствовала, что это такое, исполнила еще одну свою сокровенную мечту, и поцеловал горячо в губы. Как-то вдруг мы оказались на не расстеленной двуспальной кровати. Я поцелуями и руками завел Алису, после чего вошел в нее. Упругая препона вначале влагалища ненадолго задержала меня. Догадывался, что Алиса девственница, но полной уверенности не было. Ей уже восемнадцать, что сейчас для француженок из приличных семей среднее время старта.

146

Алиса Леруа работает по двенадцать часов два дня через два. Зарплата тринадцать тысяч франков в месяц. Это пока что немного более сорока долларов, но франк не дремлет, слабеет стремительно. В США ее коллега получает столько в неделю. В рабочие дни я встречаю ее по вечерам и везу ужинать, а потом в отель, в выходные варианты разные.

Заодно по ее рабочим дням и сам занимаюсь делом — новым домом, который постепенно превращается в то, что мне хотелось бы иметь. Работы идут одновременно снаружи, внутри, в саду и на берегу моря. Строительная фирма получит премию, если уложится до конца лета, поэтому наняла субподрядчиков. Иногда там столько рабочих, что я мешаю им.

Однажды мы отдыхали утром на пляже. Я, уплыв далеко, развернулся и увидел, что возле Алисы остановился какой-то тип в очках, черной шляпе и светло-сером костюме, несмотря на жару. Обычно так ходят чиновники, но попадаются и просто придурки. Видимо, поэтому мне сразу не понравился. Вдобавок Алиса встала и, судя по жестам, разговор перешел в обмен любезностями. Я поплыл быстрее. Когда уже брел по мелководью, тип глянул в мою сторону и быстро ретировался.

Алиса Леруа сидела на подстилке, обхвати колени руками, и пыталась улыбаться, будто ничего не произошло.

— Кто это такой? — спросил я, остановившись перед ней.

Если ответы не понравятся мне, догоню и потолкую с типом в черной шляпе, который шел, оглядываясь, в сторону казино. В Монако это заведения считается центром страны во всех смыслах слова.

— Луи, одноклассник моего брата. Вместе учатся в Марсельском университете на разных факультетах, — выпалила она.

Я молча смотрел ей в глаза.

— Мы встречались с ним, предлагал жениться, когда закончит университет, но… — она запнулась, подбирая нужную формулировку, и нашлась: — … я ждала тебя. В смысле, не знала, что именно тебя, но не его… Совсем запуталась!

Я сел рядом, положил левую руку на ее левое плечо, теплое, с тонкими костями, и сказал:

— Всё в порядке. Просто надо было раньше предупредить меня.

— Я забыла о нем. Для меня он теперь никто, — призналась Алиса, но не удержалась и рассказала подробнее: — Нас познакомил брат. И маме нравился, она учила Луи в младших классах. Говорила, что старательный, усидчивый, многого добьется. Он еще и монегаск, дети будут полноправными гражданами. Мы ходили с ним в кино, на танцы. Одну меня мама не отпускала. Он такой стеснительный! Первое время боялся даже за руку взять!

Я называю таких «запасной игрок». Держат на коротком поводке на тот случай, если не получится выйти замуж по любви или хотя бы по расчету.

История имела продолжения вечером. Я, как обычно, заехал за Алисой, чтобы отправиться в ресторан на ужин. Заметил, что она не в духе.

В машине откровенничать не захотела, но, выпив вина за ужином, раскололась:

— Луи нажаловался маме на меня.

— Она разве не знала обо мне⁈ — удивился я.

— Знала, но думала, что это несерьезно, заполняю время, пока Луи нет, — ответила она. — Ей не нравится, что такого перспективного жениха променяла на какого-то шофера… Ой, это она сказала, я так не думаю!

Мне и самому надоела эта затянувшаяся шутка, из-за которой возникают ненужные ситуации, поэтому сказал:

— Я не совсем шофер…

— Да, я знаю, ты еще на аэродроме можешь работать, — перебила она. — Для меня это неважно. Это мама так думает.

Я понял, что с этой стороны достучаться будет трудно, зашел с другой:

— Если маме не нравится, значит, я именно тот, кто тебе нужен. Пора мне познакомиться с ней.

— Ты так думаешь⁈ — с ноткой тревоги задала она вопрос.

Как догадываюсь, Алисе хотелось оттянуть принятие непростого решения в надежде, что проблема как-нибудь сама рассосется.

— Рано или поздно тебе придется делать выбор между мной и мамой, — ответил я.

— Я уже сделала! — счастливо улыбнувшись, призналась она.

Таков закон природы. А мамы — это инструмент естественного отбора, чтобы пробился самый настырный.

147

Семейство Леруа жило неподалеку от порта в пятиэтажке, которая ночью смотрелась хорошо, а в солнечном свете обшарпанной. Переехали сюда после того, как сын Серж поступил в университет. Раньше, когда был жив отец, снимали в более престижном районе. Теперь по карману только этот. Во дворе ни одной легковой машины, несмотря на то, что воскресенье. Когда я припарковался около второго подъезда, сразу набежала детвора. Как догадываюсь, автомобили во дворе — большая редкость, а дорогие — и подавно. Я выхожу, надеваю поверх белой рубашки с длинным рукавом пиджак светло-коричневого цвета, который лежал на пассажирском сиденье, чтобы не помялся, поправляю узел шелкового желтого в косую широкую белую и узкую черную полоску галстука, купленного в день знакомства с Алисой, забираю с заднего сиденья большой букет красных роз и две бутылки полусладкого шампанского с желтой этикеткой «Вдова Клико».

Подъезд заполнен гастрономическими ароматами, из каждой квартиры свой. Время ужина. Лестница крутая чугунная с толстыми деревянными ступенями, которые поскрипывали, вызывая недобрые предчувствия. Стены обшарпанные, побелка во многих местах обвалилась, и с короткой, нашкрябанной информацией: имена, кого любят, а кого наоборот. Алиса в списках не значилась. Наверное, потому, что перебрались сюда, когда была в старших классах. На площадке четвертого этажа три квартиры. Меня ждали, потому что дверь открылась за миг до того, как я постучал, так и замер с поднятым кулаком.

Алиса была в расклешенном красном платье с раскиданными по всему полю красновато-белыми букетиками, перетянутом в талии красным узким матерчатым поясом, завязанном замысловато на левом боку. На ногах белые босоножки. Сережки прежние, а вот на шее тонкая золотая цепочка с крестиком, которую раньше не видел. Губы накрашены немного ярче, чем платье. Взгляд такой, будто увидела не того, кого заждалась. В приличном костюме я выгляжу не таким раздолбаем, как в рубашке с коротким рукавом и мятых штанах.

— Слишком шикарно для шофера? — подковырнул я.

— Ага! — согласилась она и произнесла явно не радостным тоном: — Ты так сильно изменился…

Я чмокнул ее в щеку, чтобы не размазать губную помаду, вручил букет и следом, достав из кармана пиджака, темно-зеленую бархатную коробочку:

— Эти больше подойдут к твоей длинной шее.

Внутри лежали золотые сережки-висюльки с изумрудами.

— Где ты их взял? — спросила испуганно девушка.

— Я рад, что ты такого хорошего мнения обо мне, но должен тебя разочаровать: купил их в твоем торговом центре. Завтра сходишь в ювелирный отдел, проверишь, — ответил я.

Алиса уставилась на меня с приоткрытым ротиком, пытаясь разгадать ребус, откуда у простого американского шоферюги деньги на такие дорогие подарки⁈

— Нас ждут, — напомнил я.

Квартира была маленькая: гостиная, спальня, кухня-пенал и рядом тесный санузел. Посреди первой комнаты стоял овальный стол, сервированный на семь персон. Кроме пополневшей, но еще привлекательной мамы Елены и длинного худого сына Сержа с угрюмым лицом, не похожего на нее, видать, в папу пошел, присутствовали две пухлые бабушки с остатками былой красоты, Таисия и Евдокия, и довольно бодрый дедок Антуан Фурье с чувственной физиономией гедониста, сожитель первой, которого, как догадываюсь, позвали на всякий случай для физической поддержки. Все были заранее настроены враждебно ко мне, поэтому, после того, как я на отменном французском языке поздоровался и представился, с ними, кроме, может быть, деда, случился когнитивный диссонанс. Видимо, я слишком не похож на тупых американских шоферюг, какими они представляли себе этих типов, ни разу, наверное, не видев.

Принесенное вино я отдал Антуану Фурье, который воскликнул восхищенно:

— О-о, «Вдова Клико»! Прекрасный выбор!

— Взял полусладкое для дам, хотя, по моему мнению, брют лучше, — сказал я.

— Я с вами полностью согласен, молодой человек! Дамы всегда правы! — объявил он, после чего начал перечислять преимущества брюта так подробно, как это делают сомелье.

Поняв, что вот прямо сразу скандала не будет, Алиса ушла с букетом и темно-красной вазой из толстого стекла на кухню. Вернулась еще и в новых сережках, которыми похвасталась, молча крутанувшись перед матерью, когда ставила вазу посередине стола.

— Пора начинать, — подсказала бабушка Таисия и предложила своей дочери Елене: — Помогу тебе накрыть на стол.

Они ушли на кухоньку, и я, несмотря на громкое бухтение Антуана Фурье, услышал шепот первой:

— Он точно шофер⁈

— Откуда я знаю⁈ Эта дурочка так сказала! — ответила вторая.

Дамы принесли тарелки с салатами и главное блюдо — картофельное пюре с котлетами. Монегаская кухня в эту ячейку общества явно не вписалась. У меня появилось подозрение, что оказался в СССР конца шестидесятых.

— Это оливье? — на всякий случай уточнил я об одном из салатов.

— Да, — подтвердила бабушка Дуня, которая, наверное, приготовила его, и спросила удивленно: — Его едят в Америке⁈

— Большая часть американцев даже не догадывается о его существовании, но моя мама готовила по праздникам, — ответил я, набрав себе значительное количество и умяв очень быстро, потому что соскучился по этому блюду.

Подзадоренная моим вниманием к приготовленному ею блюду, бабуля закинула как бы между прочим:

— Алиса сказала, что вы работаете шофером у богатого американца.

— Это был розыгрыш. Машина моя собственная, — признался я и рассказал, почему так сделал, рассмешив слушателей. — Позже пытался сказать правду, но она перебивала: «Это не важно. Я тебе сейчас такое расскажу — и ла-ла-ла-ла-ла…». И я махнул рукой. Все-таки не бедный шофер, который выдает себя за богатого. Обратное как-нибудь простят.

— Надо было остановить меня и досказать! — обиженно заявила Алиса.

— А такое возможно⁈ — шутливо изобразил я удивление.

Сидевшие за столом посмеялись, после чего бабушка Дуня продолжила допрос:

— Алиса говорила, что вы воевали, как-то связаны с авиацией.

— Можно и так сказать, — согласился я. — Пилот пикирующего бомбардировщика. Капитан ВВС. Перед увольнением командовал эскадрильей. Сейчас у меня американская гражданская лицензия без ограничений. Могу быть первым пилотом на самолете любого типа.

— Я мечтал в молодости быть летчиком, но в то время они часто погибали, — вставил Антуан Фурье.

— Сможете и во Франции работать пилотом? — спросила напрямую мама Лена, которую сильно попустило: зять пилот — это намного лучше зятя-шофера.

— Я подрабатывал летчиком по выходным, когда учился в Техасском университете. Могу и здесь, но зачем⁈ — ответил ей.

— Я так и подумала, что у него высшее образование, — вставила бабушка Таисия.

— Более того, являюсь доктор философии по химии и теоретической механике, — сообщил я, чтобы сократить допрос.

Наступила пауза, которую прервал Серж:

— Самые ненавистные для меня предметы.

— Перепутать доктора наук с шофером — это надо суметь! — язвительно заявила бабушка Таисия.

Все, включая Алису, дружно захохотали.

— Простите нас, что встретили холодно! — сказала повеселевшая мама Елена. — Поймите меня правильно. Что я, как мать, должна была делать, когда приходит дочь и заявляет, что связалась с каким-то шофером-американцем, который сегодня здесь, а завтра черт знает где!

— Все мамы одинаковые, — поделился я жизненным опытом и уколол в ответ: — Моя тоже постоянного говорила, что, если буду плохо учиться, женюсь на продавщице. Как в воду глядела.

На этот раз смеялся только Серж, а у его сестры порозовели от смущения щечки.

Я сделал вид, что не заметил это, рассказал, как руководил компанией по производству полиэтилена, как стал акционером «Доу кэмикал», «Дюпон» и «Дженерал электрик» и отправился путешествовать по миру.

— Встретив Алису, решил поселиться в Монако и купил дом у некоего полковника де Базиля. Сейчас там делают ремонт, — закончил я.

— Так вы тот самый сумасшедший американец, который купил дом за три миллиона⁈ — воскликнул Антуан Фурье.

— Намного дешевле, но вместе с ремонтом и мебелью будет почти три миллиона, — подтвердил я.

Дамы обменялись многозначительными взглядами.

— У этого дома дурная слава? Кто-то покончил там жизнь самоубийством? — предположил я.

— Говорят, что он приносит счастье только талантливым людям. Полковник де Базель поэтому и купил его и вскоре разорился, — ответила бабушка Дуня.

— Потому что он всего лишь импресарио, к таланту имеет отношение в роли эксплуататора, — сделал я вывод и добавил нескромно: — А я талантливый ученый и в придачу в свободное время пишу радиопьесы и киносценарии. По одному из них снята комедия «Девушка из Техаса», которая сейчас идет в ваших кинотеатрах. Алиса пыталась затянуть на просмотр этого фильма, а меня уже тошнит от него

Наступило гробовое молчание. Я понял, что переборщил, что надо было тормознуться на докторе наук или хотя бы на покупке дома, а остальное выдать позже. Алиса и вовсе поникла. Простой шофер вдруг превратился в недосягаемую мечту миллионов девушек. Зачем ему нищая продавщица⁈

— Раз уж собрались все родственники, ставлю вас в известность, что мы с Алисой решили создать семью. Тянуть дальше нет времени. Ей надо домом заниматься и в конце лета ехать учиться в Марсель. В ближайшие дни сходим в мэрию, подадим заявление. Как я слышал, надо подождать десять дней. Так что где-то в конце июля или начале августа сыграем свадьбу, — объявил я.

Вообще-то о женитьбе у нас даже речи не было, но Алиса, судя по тому, как покраснела от счастья, простит мне самоуправство.

148

Поскольку мы были помолвлены, Алиса Леруа перебралась жить ко мне в отель «Эрмитаж» в номер «люкс», который мне пришлось снять. Из универмага она уволилась, отработав последние две смены. За это время ей нашли замену. Точнее, в ее отдел перешла опытная молодая сотрудница, на место которой взяли новенькую. В «мужских» отделах торгового центра «Париж» девушки готовы работать чуть ли не бесплатно в надежде подцепить богатого мужа. Вот Алиса Леруа из отдела галстуков сумела, о чем теперь знает всё княжество.

Невеста была занята подвенечным платьем и прочими аксессуарами, необходимыми для бракосочетания. В швейную мастерскую ходила, как на работу, каждый день. Предполагаю, что портнихи, завидев ее, прятались. Вторым ее развлечением была рассылка приглашений на свадьбу. Это специальные открытки, на которые надо ответить, чтобы устроители свадьбы точно знали, сколько будет гостей. Здесь, как и во Франции, варианты про запас не канают. Сколько ответит, столько и примут. Алиса собиралась затащить на свадьбу весь свой класс, но я угомонил. Только несколько близких одноклассников обоего пола и родственники.

Уставшая от этих важных забот, она отправлялась на прогулку по магазинам подбирать обои, шторы, мебель в комнаты ремонтируемого дома. Работы там шли полным ходом, но до окончания было все еще далеко. Я оплачивал покупки, а будущая хозяйка втолковывала хозяину строительной фирмы, где и что из покупок должно будет стоять, висеть или лежать. Его секретарша старательно все записывала, потому что понимала, насколько это важнее, чем сделать хороший ремонт.

Я тем временем решил использовать собственный жизненный опыт и написал комедию «Личный шофер» сперва в варианте двухчасовой радиопьесы, а потом и киносценария. Случившееся со мной перенес на американскую почву, добавив несколько моментов, свойственных только этой стране. Рукописи отослал авиапочтой Арнольду Гинзбургу. Ответ получил за два дня до свадьбы. Поскольку из-за моего исчезновения на мне уже поставили крест, литературный агент подробно описал, как рад моему возвращению под его крыло, поздравил с грядущей свадьбой и мимоходом сообщил, что его секретарша смеялась не только при перепечатывании радиопьесы, но и киносценария, а это очень хорошая примета, к деньгам. Если в ближайшее время будут ответы от радиостанции или киностудии, он напишет мне на адрес отеля «Риц» в Париже, куда, как я известил его, поеду в свадебное путешествие.

За неделю до свадьбы мне позвонила Джулия Рейкс. В это время мы с Алисой собирались на ужин. Трубку подняла она.

— Тебе звонит из Лондона Джулия Рейкс, — испуганно произнесла моя будущая жена и передала телефонную трубку, как бокал с отравой.

Обменявшись приветствиями, актриса похвасталась окончанием съемок фильма и тем, что отомстила старой суке.

— Я тебе расскажу, как это сделала, когда приеду, — пообещала она.

— Куда приедешь? — не сразу догнал я.

— К тебе в Монако. Куда же еще⁈ — удивилась Джулия Рейкс.

— Видишь ли, я женюсь на днях, и твой приезд может оказаться очень некстати, — выдавил я.

— Как женишься⁈ На ком⁈ — воскликнула она недоуменно, после паузы добавила зло: — Какой же ты негодяй! — и бросила трубку.

Я осторожно положил свою на аппарат, после чего вытер пот со лба. Проблемы выскочила из неоткуда и туда же улетучилась.

— У тебя было что-то с ней? — строго спросила Алиса, которая слышала весь разговор, что было не трудно, потому что Джулия Рейкс орала, как техасский фермер через долину своему соседу.

— Мы с ней на лайнере позанимались несколько раз любовью по ее инициативе. Я ничего не обещал и был уверен, что я один из многих для нее. Зуб даю, что в Лондоне у нее были интрижки. Она очень любвеобильная дама. Не понимаю, почему вдруг решила, что именно я должен жениться на ней⁈ Пусть найдет другого дурака и отращивает рога ему, — честно признался я и добавил: — Теперь будешь хвастаться, что отбила парня у девушки из Техаса.

Алиса Леруа аж ротик приоткрыла от восторга. Это будет самая крутая летняя новость в Монако. Все подружки вымрут от зависти, как мухи зимой.

Браки в Монако регистрируют, если хотя бы один из супругов имеет гражданство. Заполняете в мэрии анкеты, после чего вывешивают объявление на стенде у входа, чтобы откликнулись те, кто имеет информацию против мероприятия. Сразу выбираете дату не ранее, чем через десять дней, в любой рабочий или в субботу до обеда. Гражданская процедура дает разрешение на церковный брак, но только католический. Все остальные религии не канают. Мы остановились на ближнем выходном. Браков в стране заключается мало, очередей нет. Перед началом процедуры обе стороны подписывают брачный договор, составленный специальным юристом, где оговариваются все мелочи. В нашем было восемь страниц. В случае развода по моей инициативе жена получала хорошее содержание, по ее — скромное, а по причине супружеской неверности — ноль. Сама процедура скучная, но не долгая. Чиновник зачитал типичную для всех стран нотацию, после чего мы обменялись золотыми кольцами и расписались на отдельном бланке и в толстом талмуде, где, как догадываюсь, учтены все браки со времен возникновения княжества в конце тринадцатого века. Свидетелем с моей стороны стал Антуан Фурье, поскольку не знаю здесь больше никого, кроме отельной обслуги. После этого вышли в общий зал, где невеста села на стул, я снял с ее правой ноги немного выше колена новую голубую — знак невинности! — подвязку, свернул и швырнул в сторону холостых гостей. Кто поймает, тот следующий в кабалу. Особого ажиотажа не было. По традиции должна быть и вторая повязка выше первой, которую жених снимает перед тем, как лишит жену невинности, но я попросил не смешить меня. С крыльца мэрии невеста швырнула букет свидетельницам. Вот тут был спорт высоких достижений в прямом смысле слова. Смеха, правда, тоже хватало.

После этого отправились мы на машине, а гости на арендованном автобусе в ресторан над обрывом, потому что мы там «сблизили позиции». Всех угостили шампанским «Вдова Клико». По французской традиции вечером должен быть банкет, но в США такого нет. Как и традиции дарить подарки новобрачным, так что для гостей было то на то. Невеста заехала домой, сменила подвенечное платье на дорожное, и молодожены отправились в свадебное путешествие в Париж.

149

Первую остановку мы сделали в Марселе, преодолев двести двадцать километров. Заночевали в отеле «Марижьё», построенном всего-то лет тридцать назад, что гарантировало наличие приличного санузла, спланированного изначально, а не выгороженного из комнаты, как это бывает в более старых французских зданиях. К тому же, он расположен рядом с Департаментом документации Марсельского университета. Алиса утром отправилась туда, чтобы подать документы на отделение французского языка и литературы. Так, по ее мнению, будет ближе к искусству и, как следствие, ко мне. Подозреваю, что в итоге станет преподавателем в школе, как мама, только не в младших классах, а в старших.

Я отправился в основной корпус, расположенный на холме, где раньше была крепость, а потом бастион, защищавший вход в порт. Там все еще остались стены с бойницами, по которым бегали юркие ящерицы, зеленые и серые с черными пятнами. Это было двухэтажное здание с мансардой, двумя трехэтажными с полуподвалами крыльями по бокам и красно-коричневой черепичной крышей. Внутри было не так жарко, как снаружи, благодаря толстым стенам, и пусто. Тишина такая, что гул моих шагов навевал мысль о пришествии Командора. Одна из массивных дубовых дверей открылась и в коридор вышел длиннобородый лохматый тип, одетый настолько неряшливо, будто решил стать антиподом французским франтам. Я сразу понял, что это профессор.

— Извините, месье, с кем мне поговорить на счет работы в университете? — задал я вопрос.

— Сейчас все в отпусках, — буркнул он, а потом спросил, как предполагаю, чисто из любопытства: — А вы на какую должность претендуете?

— Я доктор философии по химии и теоретической механике, — ответил я,

Он аж дернулся от удивления и уставился на меня, как на непревзойденного лжеца:

— Теоретической механики⁈ И где вы получили докторскую степень⁈

— В Техасском университете, США, — ответил я.

— А-а, такое возможно. Говорите без акцента, вот я и подумал, что вы француз, а я знаю всех, кто за последние… семнадцать лет получил степень доктора по теоретической механике, поскольку сам ее преподаю, — сказал он и поинтересовался: — Не подскажите тему вашей диссертации?

Я сообщил ее и номера «Журнала Американского химического общества», где были опубликованы мои статьи.

— Надо будет посмотреть, — произнес профессор теоретической механики без энтузиазма и посоветовал по-дружески: — Не тратьте время понапрасну. В нашем университете все профессорские кафедры заняты и очередь по несколько человек на каждую. Моей смерти ждут сразу четверо.

Резко развернувшись, он исчез за дверью, из которой вышел, так и не представившись. Наверное, считал, что уж это я обязан знать, если претендую на его место. Ничего нового он мне не сообщил. Во Франции система высшего образования похожа на ту, что была в Российской империи. Последняя многое позаимствовала у первой. Разница была в том, что здесь надо защитить всего одну диссертацию, чтобы стать доктором наук, поэтому претендентов на должность профессора с приличной по местным меркам зарплатой в разы больше. Чужие здесь не ходят, а если ходят, то на цыпочках.

Я прошелся по вершине холма. С него открывался прекрасный вид на город. Вспомнил, когда бывал здесь раньше, нашел знакомые места. Марсель, конечно, изменился, разросся сильно, однако старая часть сохранилась сравнительно неплохо. Определил место, где лучше поселиться, чтобы и район был приличный, и корпус, где будет учиться моя жена, находился рядом. Здания Марсельского университета раскиданы по всему городу. Студенты из разных его подразделений или, как иногда называют, институтов, а их пять — права и политологии, экономики, медицины, технических и гуманитарных наук, порой понятия не имеют, что учатся в одном учебном заведении, встречаются только на редких официальных мероприятиях или в общежитиях.

Алиса ждала меня на крытой террасе кафе возле отеля. К ней клеился тип с соседнего столика, довольно потрепанный дон-жуан. Увидев мою машину, тут же ретировался, оставив деньги под блюдцем. Со мной он бы потягался, а с такой крутой тачкой — нет. Я сделал неожиданный для этих мест заказ — чашку сладкого чая с лимоном и кусок соленого пирога писсаладьер с оливками, анчоусами и зеленью, но пожилой официант даже глазом не моргнул. Француза не удивишь никакими экстравагантными гастрономическими предпочтениями, разве что полным отсутствием их.

— Я подала документы. Их приняла студентка, которая подрабатывает там летом. Она спросила, не родственник ли мне Серж Леруа? Узнав, что это мой брат, подсказала, что и как лучше написать в анкете. Когда я сообщила, что общежития не надо, что снимем с мужем квартиру, когда вернемся из свадебного путешествия, поздравила и заверила, что меня уж точно примут. У них квота на иностранных студентов постоянно не выбрана, — рассказала Алиса.

В будущем всё станет наоборот. За редким исключением, высшее образование будут получать иностранцы или дети эмигрантов первого, редко второго поколений, а французы — зарабатывать деньги сразу после окончания профессионального лицея. Кстати, классы в школах нумеруются в обратном порядке, от большей цифры к меньшей, и первый в лицее носит гордое название Выпускной.

150

Сразу по приезду в Париж я получил заказную бандероль от своего литературного агента с договорами с радиостанцией «NBC» и киностудией «Коламбия пикчерс». Первая готова была отстегнуть три с половиной тысячи долларов за двухчасовую радиопьесу «Личный шофер», а из второй мой агент выдоил десять тысяч за сценарий комедии с таким же названием. Я подписал договора и отправил авиапочтой Арнольду Гинсбургу. Через девять дней пришли чеки на две тысячи девятьсот семьдесят пять и восемь с половиной тысяч долларов. Увидев суммы на чеках, Алиса окончательно поверила, что вышла замуж за богатого. При нынешнем курсе слабеющего французского франка это намного больше, чем я потратил на покупку, ремонт и обстановку дома в Монако. Так что примета, связанная с ним, работает, и я действительно талантлив. Может быть, все мои скитания по эпохам именно для того, чтобы я понял это и как-то использовал?

Парижское отделение банка «Барклайс» с удовольствием акцептировало оба чека, добавив доллары на мой счет. Кстати, расположено оно на бульваре Фридланд, названном так в честь победы Наполеона над российской армией возле одноименного населенного пункта в Восточной Пруссии, которая три года назад стала Калининградской областью. Видать, у Наполеона плохая карма.

Дальше началась трата полученных гонораров. У всех дам, которых я привозил в Париж, совпадали маршруты. Первым делом магазины с тряпками, затем посещение всех мест, обозначенных, как алтари культуры, хотя в большинстве из них ни культуры, ни даже алтарей, а чистая рубка бабла. В прогулки по магазинам я отпускаю Алису одну, вручив определенную сумму денег. Если дать много, вернется быстро и потребует еще, а если мало, тебя надолго оставят в покое. Все это время женщина будет существовать на разрыв, но вернется удовлетворенная, потому что купит только то, что ей действительно надо.

В театры на оперы и балеты мы ходили, так сказать, в полуторном составе. Я старался взять места с краю и во время представления уходил якобы в туалет. На самом деле забирался в буфет. В антракте зрители спешат, хватают все подряд и получают, что заслужили, а во время представления я единственный клиент. Официант и буфетчик души во мне не чают, потому что помогаю им убить время до безумной пятнадцатиминутки, подают все самое лучшее, иногда болтают со мной, рассказывают театральные анекдоты, порой смешные, но чаще грустные. В театрах больше сумасшедших, чем в специальных медицинских заведениях.

Единственное место, которое посещаю с удовольствием — это Лувр. Был в нем так часто, что не нуждаюсь в экскурсоводах, кроме залов с современными картинами. Я не считаю их произведениями искусства, а им плевать на мое мнение. В музей мы пошли вдвоем. Начали с залов Древнего Востока, Египта, Греции, Этрурии, Рима. Я заменял экскурсовода. Рассказывал жене, кого или что изображают статуи, мозаики, рисунки и надписи на посуде и оружии, какую роль они выполняли, как проходили обряды, для чего служили те или иные предметы, чем отличаются стили искусства разных стран и эпох. В отличие от экскурсоводов, которые повторяли чушь, придуманную нынешними историками, я делился собственными жизненными наблюдениями. Видимо, это почувствовали другие посетители музея, потому что как-то незаметно количество слушателей начало увеличиваться, к нам пристроились даже две группы с экскурсоводами, которые внимали с не меньшим интересом. В итоге в залы Позднего Средневековья я притянул целую толпу, где и закончил выступление, заявив, что устал. На самом деле дальше появлялось слишком много имен и творений, которые я знал плохо.

— Это лучшая экскурсия в моей жизни! — заявила одна из экскурсоводш, щупленькая пожилая дама с очками на тонком крючковатом носу. — Вы, наверное, историк, специалист по Древнему миру?

— Не, что вы! — отмахнулся я. — Всего лишь дилетант, который много читал и самостоятельно анализировал информацию.

— Мой муж доктор философии по химии и теоретической механике, — вставила Алиса.

— Который никому не нужен, — добавил я шутливо. — Если дела пойдут плохо, устроюсь экскурсоводом в Лувр.

— Мы будем вам рады, — серьезно отнеслась к моим словам щупленькая экскурсоводша.

В книжные магазины я ходил один и зависал там подолгу. Только раз Алиса присоединилась ко мне, потому что отправился на бульвар Сен-Жермен в магазин «Пена страниц», который располагался на так называемом «Пятачке писателей», потому что в трех кафе по соседству, «Флоре», «Липп» и «Два волшебника», тусовались графоманы, к которым изредка присоединялся Жан-Поль Сартр — прекрасный писатель, не сумевший сотворить ничего значительного. Пока я ковырялся в книгах, она пила кофе и рассказывала всем, что имеет моральное право быть здесь, потому что ее муж — американский радиодраматург и киносценарист.

Она искренне уверена, что обязана это делать. В отеле «Риц», где мы снимаем номер с гостиной, кабинетом и спальней с видом на площадь, обслуга уже знает, что я киносценарист, что фильм «Девушка из Техаса», который недавно прошел в кинотеатрах Парижа — моих рук дело. Портье тут же вспомнили, как мне звонила Джулия Рейкс, и подтвердили слова Алисы. Я теперь в списке почетных гостей отеля. Во Франции обожают талантливых людей, даже до похорон.

151

По возвращению из свадебного путешествия Алиса поучила письмо из университета с сообщением, что зачислена на факультет французского языка и литературы, а я подал документы на гражданство Монако. Для этого надо было всего лишь заполнить специальную анкету-заявление и предоставить нотариально заверенные копии американского паспорта и свидетельства о браке с гражданкой страны. Через пять лет, если буду постоянно проживать в стране, получу гражданство. Меня предупредили, что Монако не признает двойное гражданство и что на это никто не обращает внимания, особенно, если первое (второе) дружественных стран: американское, французское, английское, швейцарское, итальянское, немецкое…

Перепланировку и ремонт жилого дома уже закончили, занимались внутренней отделкой и расстановкой мебели. Последним процессом руководили Алиса. Заканчивали переоборудование конюшни и каретной и строительство сарая и навеса на берегу моря. Я выдал хозяину строительный фирмы вторую часть оплаты, после чего темп ускорился. Видимо, рабочим пообещали часть премии за своевременное окончание объекта.

За пять дней до начала учебы мы поехали в Марсель, поселились в том же отеле, что и в предыдущий раз, и занялись поиском жилья. Местная ежедневная газета «Провансалец» была заполнена объявлениями с самыми разными вариантами. В основном предлагались небольшие квартиры или дома с несколькими маленькими комнатами, которые студенты снимали вскладчину. Мне нужен был дом с внутренним двориком для машины. Оставлять ее на ночь на улице была неразумно. Марсель — не Монако. Здесь в одном квартале живет больше людей, причем не всегда законопослушных.

Выбрав интересные мне объявления, созвонился с хозяевами и объехал несколько домов. Как обычно, действительность сильно отличалась от описания в газете. Светлые просторные комнаты оказывались темными чуланами, новые — слегка освеженными старыми, большой двор — пятачком для мотоцикла… Наверное, надеялись, что после продолжительных безуспешных поисков согласятся и на такое. Мне спешить было некуда. Поживем и в отеле, пока не найдем подходящий вариант.

Он появился пятого сентября, в понедельник, когда рано утром мы с Алисой приехали из Монако. Я высадил жену возле ее учебного корпуса, а сам купил свежий выпуск газеты «Провансалец», расположился на крытой террасе кафе «Лаванда», заказав чашку сладкого чая с пирогом писсаладьер.

Кстати, по всему Провансу поля с этим растением — длинные ровные ряды шириной и высотой около метра из кустов, которые при цветении от белого через синий до густо-фиолетового цвета. Завораживающее зрелище. Из лаванды давят масло, которое используют в медицине, парфюмерии, кулинарии (мороженое), или сушат и добавляют в чай.

Выбрав три объявления о сдаче жилья, которых стало значительно меньше, связался из кафе, заплатив за каждый телефонный звонок по пять франков, после чего отправился по этим адресам. Первые два были из тех, что для отчаявшихся лохов, а последнее показалось мне достойным внимания. Это был двухэтажный дом на пологом склоне холма, причем ближние две трети второго этажа располагались над первым, а дальняя треть была на уровне земли. Внизу находилась маленькие кухня, столовая и что-то типа спальни или комнаты отдыха, кабинка с унитазом и вторая с душем и умывальником, а наверху — большая гостиная и по спальне по обе стороны ее. Окна, выходившие на улицу, были с вертикальными железными прутьями, недавно покрашенными в черный цвет, и деревянными темно-красными двустворчатыми ставнями-жалюзи. Въезд во двор был через двустворчатые деревянные ворота с облупившейся местами черной краской и калиткой в левой. Машина помещалась свободно, не загораживая проход к темно-красной тяжелой дубовой двери с зеленоватой от патины бронзовой мордой льва, который держал в зубах кольцо, более светлое, захватанное руками. Стучите — и вам откроют.

Хозяином дома был суетливый смуглокожий коротышка лет тридцати двух с головой, похожей на черный одуванчик из-за густой копны вьющихся черных волос. Видимо, в роду были негры. Судя по напряжению в глазах, дает объявление не первый раз, а толку все нет и, скорее всего, не будет, потому что хочет столько, сколько могут потянуть только с десяток студентов, а разместиться им всем здесь негде.

Он начал с попытки надавить на меня:

— Давайте быстренько посмотрим, а то скоро должны подойти другие арендаторы.

— Не буду им мешать. У меня еще семь объектов. Объеду их и, если ничего не подойдет, вернусь, — сказал я.

— Нет-нет, другие подождут, давайте смотреть, — тут же отыграл он.

Обошли, посмотрели. Судя по запаху, какой появляется, когда в доме не живут долго, пустовал он явно не с конца предыдущего учебного года, а, как минимум, с января. Во Франции тот, кто является арендатором на первое января, должен заплатить налог за жилье за весь предыдущий год. Это может потянуть на плату за несколько месяцев. Поэтому договора расторгаются до этой даты и возобновляются через какое-то время после нее, если нет пункта о взаимозачете.

Меня увиденное не впечатлило. За двадцать тысяч франков в месяц можно жить в отеле, о чем и сказал хозяину дома.

— Цена не окончательная. Если снимите на год или дольше, сбавлю, — сообщил он.

— Мне надо почти на два года с возможным продлением, — сказал я.

Во Франции многоуровневая система высшего образования. За два года можно получить диплом для лодырей — об общем высшем образованием с указанием специализации. С ним уже можно устраиваться на работу, но на нижние должности и со слабой перспективой продвижения по служебной лестнице, особенно в государственных учреждениях, где деловые качества не так важны. Такой получила мама Алисы, поэтому до сих пор работает учителем в младших классах. Второй этап — еще от двух до четырех лет — дает диплом магистра в данной области. Это считается полным высшим образованием. Для некоторых специальностей, например, инженеров, врачей, является единственно возможным. Третий этап — как российская аспирантура, после которой сразу получаешь статус типа кандидата наук и возможность защитить докторскую диссертацию. На сколько этапов хватит Алисы, я не знал, поэтому пока планировал на два года.

Мы сошлись на пятнадцати тысячах в месяц без права повышать арендную плату с заключением договора до первого июля тысяча девятьсот пятьдесят первого года. В случае досрочного расторжения договора виновная стороны должна будет заплатить неустойку за два месяца.

— Налог на жилье будет вычитаться из арендной платы, — потребовал я, когда шли к моей машине, чтобы доехать до нотариуса.

Обычно такие договора составляются от руки и подписываются обеими сторонами без свидетелей, но я понял, с кем имею дело, и решил потратить тысячу франков на надежный документ.

— Нет, это цена без вычетов! Я и так сильно сбавил! — попробовал он во второй раз продавить.

— Тогда поищи дурака, — перейдя на «ты», посоветовал я.

Больше он не брыкался. Без возражений подписав документ, получил свой экземпляр и деньги за первые четыре месяца вместо обычных шести, потому что остальные пойдут на налог за жилье, отдал мне два комплекта ключей и пообещал, что придет первого февраля за платой за март.

Я вернулся к арендованному жилью.

Когда вышел из машины, женщина лет сорока с плоским смуглым лицом, коротконогая, с опущенной задницей и жилистыми, мужскими руками, одетая в черную блузку с коротким рукавом и черную длинную юбку и стоявшая у двери в глухой стене дома напротив, полюбопытствовала:

— Месье будет здесь жить?

— Да, с женой студенткой, — ответил я, упреждая еще следующий вопрос.

— Вы люди состоятельные, вам прислуга нужна. Возьмите меня за шестьсот франков в день, а в выходные за тысячу, — предложила она.

— Нам нужна только уборщица два раза в неделю. Допустим, во вторник и пятницу, — сказал я.

— Можно и так, — согласилась она и назвала свое имя: — Жаннет Дюбуа.

Я представился и дал ей тысячу пятьсот франков и ключи и приказал:

— Найди еще кого-нибудь, и сделайте генеральную уборку в доме. Мы с женой приедем после обеда.

— Я дочку возьму, мы быстро управимся, — радостно заверила она.

С работой в Марселе проблемы. Неподалеку от нашего отеля есть место, где собираются по утрам мужчины и женщины. Туда приезжают фермеры и нанимают на день или больший срок. Многие уходят ни с чем. Такая же ситуация почти по всей Западной Европе. Пройдет несколько десятков лет, западноевропейцы оклемаются и позабудут причинно-следственную связь, что начались их беды после того, как объявили Россию врагом.

152

Утром я отвозил Алису на занятия, возвращался домой и маялся дурью. Надо было бы написать киносценарий или радиопьесу, но не хватало интересной идеи и, как следствие, вдохновения. Накупил посуды и инструментов для химических опытов, но тоже никак не мог решить, чем заняться. Полиэтилен надоел, а ничего другого не приходило в голову. В итоге я заплатил две с половиной тысячи франков за охотничью лицензию на год и купил двухстволку-вертикалку модели «Фалько» фирмы «Манюфранс», верхний двенадцатого калибра, а нижний под пулю. С оружием в руках всегда есть, чем заняться, и время пролетает незаметно.

Французская революция дала право на охоту каждому гражданину. Раньше оно было только у дворян. Во время сезона, который длится по многим видам дичи с начала сентября и до конца февраля, шесть дней в неделю, исключая воскресенья, тот, кто имеет лицензию или не имеет, но уверен, что не попадется егерям, может стрелять везде, кроме населенных пунктов и некоторых, не всех, заповедников.

В основном я ездил на расположенное неподалеку, километрах в тридцати, большое озеро Бер стрелять уток, сезон на которых открыт с начала сентября и до конца января. В будние дни охотников там было мало, только богатые бездельники вроде меня. Со временем примелькался, со мной начали здороваться. Собаки у меня нет, а лезть в воду порой не хотелось, поэтому большая часть добычи доставалась другим охотникам или обитателям озера. Иногда готовил уток сам, но чаще завозил хозяину ресторана «Две вдовы», расположенного в начале нашей улицы, чтобы приготовили для нас с женой на ужин. Это был упитанный жизнерадостной тип, ходячая реклама заведения, доставшегося по наследству. Как мне сказали, он был сыном одной из вдов и наследником обеих или наоборот.

На берегу озера Бер я нашел заброшенный аэродром. В конце войны немцы основательно разбомбили его, чтобы союзники не могли использовать. Денег на восстановление пока нет, но я улечу оттуда, из международного аэропорта, в будущем, когда сменюсь в морском порту Марсель. Вид его натолкнул меня на мысль полетать на самолете. Оказалось, что это не так уж и просто. Ближний действующий аэродром был в ста шестидесяти километрах от Марселя, между Каннами и Мандельё.

Возле ближнего к Марселю южного берега озера в городке Ла Мед находился большой нефтеперерабатывающий завод «Французской нефтяной компании». В Техасе таких по дюжине на каждый округ. Меня удивили огромные шламы-отстойники, доверху заполненные черными, густыми отходами производства. В США их обычно выжигали, если завод был вдали от городов, и загрязняли сажей все вокруг, или захоранивали в пустыне, или, что очень редко, пускали на вторичную переработку. Привыкшему, что в двадцать первом веке французы будут чуть ли не лидерами в борьбе за экологию, увидеть подобное было в диковинку.

Я ради интереса взял пробы из разных шламов с разной глубины, сделал их анализ. Это был кислый гудрон, который образуется при получении моторных масел, когда их очищают концентрированной серной кислотой.

Что такое обычный гудрон я знал с детства. В СССР жевательная резинка числилась в разряде буржуазных предрассудков и потому отсутствовала. В сельской местности ее заменяла вишневая смола или, на худой конец, сосновая, а в городах был пролетарский, суровый, твердый, черный, поблескивающий гудрон. Его использовали на стройках для изоляции от влаги, в первую очередь на крышах под черепицей, и при укладке асфальта. Эдакий черный паралепипед с зализанными углами и прилипшей бумажной упаковкой. Рабочие разводили огонь в передвижном котле, разбивали гудрон на куски, которые плавили, чтобы потом разлить в нужном месте с помощью металлического ковша на длинной деревянной ручке. Был он дешев, остатки не забирали. Впрочем, работяги не возникали, даже когда во время производственного процесса подходила детвора и отламывала кусочки. Они ведь тоже были из советского детства. Гудрон надо было сперва разжевать, чтобы зубы не застревали в нем. Зато дальше можно было наслаждаться долго. Мне ни разу не сподобилось пережевать гудрон настолько, чтобы он, как бывало с жевательной резинкой, превратился в кашицу. Жевательные мышцы сдавались раньше. В гудроне была собрана, наверное, вся таблица Менделеева. Что-либо более ядовитое для приема внутрь трудно придумать. Вдобавок он был другом советских стоматологов, потому что советские зубные пломбы выдергивал запросто. Родители, само собой, запрещали употреблять эту гадость, но кто и когда их слушал⁈

В разных пробах, из верхних слоев меньше, из нижних больше, содержание серной кислоты в прудах-отстойниках было от восемнадцати до шестидесяти шести процентов. Это показалось мне форменным расточительством и навело на мысль сделать источником дохода. Оставалось только найти дешевый способ извлечения серной кислоты и других компонентов, пригодных для вторичного использования. Чем я и занялся.

Первым делом записался в университетскую библиотеку. Помог диплом доктора философии. Среди библиотекарей нашлась пожилая дама, знающая английский язык, которая когда-то до войны видела похожий. Я заплатил за год, как студент, тысячу двести франков, после чего получил доступ к научной литературе по химии. Меня интересовало всё, что касалось переработки кислого гудрона. Информации было мало. Нашел упоминания высокотемпературного метода разложения кислого гудрона, довольно затратного, и низкотемпературного с добавлением углеводородов, который был намного дешевле, но переработка была не полная. В одной статьей прочитал о разложении горячей водой и паром с получением разбавленной серной кислоты и нефтепродуктов, но при этом образовалось много трудноразделимых эмульсий и кислота крепостью тридцать-сорок процентов была слишком коррозионно-активная, разъедала даже свинец.

Я подумал и заказал небольшой перегонный куб со свинцовой камерой и стальными обогревательными змеевиками, по которым шел горячий пар, установил его во дворе и начал экспериментировать, нагревая в нем кислый гудрон. При температуре около ста двадцати градусов через пять-семь часов он начинал разжижаться и расслаиваться: внизу была кислота крепостью до семидесяти пяти процентов, которая при такой концентрации отказывалась реагировать не только со свинцом, но даже со сталью, посередине были смолистые органические соединения и на самом верху тонкий слой моторного масла, «недожатого» при очистке. Я слил моторное масло и кислоту, закрепив ее олеумом (раствор серного ангидрита в серной кислоте) до девяносто трех процентов, после чего повысил температуру до двухсот градусов. В итоге в камере образовался сернистый ангидрид, из которого можно получить жидкую серную кислоту, и пек — исходный материал для кокса, который я использовал в дальнейшем для нагрева воды.

Подсчитав примерную себестоимость получаемых продуктов, я пришел к выводу, что дело может оказаться очень прибыльным, особенно, если получать кислый гудрон бесплатно или даже с небольшой доплатой. После чего разработал линию из нескольких агрегатов с полным циклом переработки кислого гудрона в концентрированную кислоту, моторное масло и кокс. Я самостоятельно составил письменную часть, а опытный чертежник за скромную по американским меркам плату помог мне сделать чертежи. После этого отправил полный пакет заявки и чек авиапочтой в далласскую фирму, помогающую с регистрацией патентов, с которой на всякий случай договорился до отъезда.

Во Франции получение патента слишком суровое. Во-первых, для иностранцев только через поверенного. Во-вторых, сперва отправляешь и оплачиваешь короткую заявку, ее долго рассматривают и, если не сочтут негодной, сообщают об этом, после чего надо подать полный пакет и оплатить научное изучение его. В-третьих, занимает это все года полтора-два, но можно доплатить и ускорить месяца на три. В-четвертых, после получения патента в течение двадцати лет, на которые он выдается, причем отсчет идет с момента подачи полного пакета, надо доплачивать за поддержание его, иначе будет аннулирован. А я был уверен, что только в России борются с собственными изобретателями.

В начале декабря, когда из США пришло подтверждение, что заявка принята, послал статьи об этом изобретении в «Журнал Американского химического общества» и, указав на всякий случай, что являюсь доктором философии по химии и теоретической механике, французский «Анналы химии», предупредив, что возможна публикация на разных языках в обоих, если не против. Первым пришел ответ из Вашингтона, в котором главный редактор поздравил с наступающим Рождеством, похвалил за то, что продолжаю заниматься наукой, и сообщил, что статья слишком большая, поэтому выйдет только в июньском номере, раньше нет места, и что ему плевать, опубликуют «лягушатники» или нет, все равно их никто не читает в США. Примерно через неделю, в канун праздника, разродился ответом и французский журнал, сообщивший, что статья интересная, ее рассмотрит научный совет и сообщит решение.

153

Зимние каникулы мы провели в своем доме в Монако. Во время нашего отсутствия там жила теща Елена Леруа. Кто-то ведь должен присматривать за домом, контролировать приходящую прислугу, а ей экономия на квартирной плате. Само собой, католическое Рождество мы не отмечали. Зато собрались на Новый год всей семьей, включая Антуана Фурье и Жюли Кастиён, подружку Сержа Леруа. Мне показалось, что девушка обратила внимание на этого рохлю потому, что я его зять. Наверное, хочет сниматься в кино. А кто не хочет, кроме меня⁈ Впрочем, шурин смазлив, не откажешь, особенно, когда забывают про угрюмость. В холле стояла высокая елка, украшенная игрушками, разноцветными лентами, мишурой. Под ней лежали подарки, которые выбрала Алиса. Мне досталась чернильная ручка «Патриций» с золотым пером. Типа с намеком — пиши больше. Что подарила себе от моего имени, я так и не понял. Наверное, что-то очень дорогое, потому что не признавалась, хотя обычно выбалтывает любые тайны на раз-два.

Весь вечер в доме звучала музыка. Большой радиограмм, как называют янки смесь радиоприемника с проигрывателем (граммофоном), крутил пластинки, накупленные Алисой в Париже. Они в основном изготовлены из индийского шеллака — природной смолы, выделяемой насекомыми, поэтому бьются запросто. Виниловые, небьющиеся, появились в США в прошлом году и только-только добрались до Европы. Скорость вращения семьдесят восемь оборотов в минуту. Основные диаметры — десять и двенадцать дюймов. В Марселе есть еще один радиограмм, поэтому Алиса возит большую коробку с пластинками туда-сюда.

В США уже есть телевизоры в свободной продаже. Это уродство с маленьким экранчиком стоило перед моим отъездом четыреста сорок девять долларов — половина цены нового бюджетного автомобиля «форд». Сразу вспомнил первый компьютер «IBM-286S» с черно-белым тринадцатидюймовым экраном, на котором я работал в тысяча девятьсот девяносто третьем году. Он тоже стоил, как половина нового российского автомобиля. Во Франции телевизоры в продаже пока не видел, но и не искал. Для меня это «ящик для идиотов». К тому же, смотреть сейчас в Европе нечего, телевещание не развито. Осталось всего несколько лет спокойной, счастливой жизни без него. Скоро телевизоры подешевеют, станут достояниям среднего класса, а потом и бедняков — и начнется массовое оболванивание.

Как я помню, в начале шестидесятых телевизор уже был в нашей семье. Мы жили в городе, родители хорошо зарабатывали, так что могли себе позволить дорогой аппарат. Когда летом приехали во время отпуска в деревню, в которой родился и вырос мой отец, там имелся всего один на всех. Вечером, когда показывали художественный фильм, хозяева открывали окно и выставляли телевизор на подоконнике, чтобы видно было со двора. Зрители — большая часть деревенских — размещались на принесенных с собой лавках, стульях, табуреточках или просто на земле. Подглядывание, которое лежит в основе кинематографа — один из самых завлекательных процессов.

На православное Рождество я отвез женщин в Ниццу. Там еще до революции на месте смерти от болезни цесаревича Николая, сына Александра Второго, был построен из коричневого кирпича пятиглавый собор в старом русском стиле. Довольно оригинальное, красивое, культовое сооружение. На меня прямо таки пахнуло дореволюционной Россией. Старушки расчувствовались, всплакнули. Для них посещение собора — это еще и как бы возвращение в счастливое детство. После революции в этих краях осело много русских и набилось в собор столько, что не протиснешься, поэтому не посмотрел, что там внутри. Предполагаю, что не сильно отличается от других. Говорят, там хранится архив эмигрантов: документы, дневники, воспоминания… В общем, историкам будет из чего выкроить диссертацию.

Пока они потребляли религиозный опиум, я смотался на аэродром километрах в пяти западнее Канн. Туда изредка прилетали самолеты из Парижа, Берна, Лондона. Пока что кинофестиваль в Каннах проходит не каждый год и того значения, как в конце двадцатого века, не имеет. Авиашколы там тоже не было. Для Франции это пока что слишком дорогое удовольствие.

Возвращаться в Марсель Алиса не спешила. У нее сильно притупилось острое желание получить высшее образование. Когда подавала документы в Марсельский университет, поговаривала, что хотела бы стать, как я, доктором философии. После первого же семестра мечта сократилась до полного высшего образования и разговоров о том, что может хватить и общего, как у мамы.

Не спешил и я, ждал ответ на деловое предложение компании «Доу кэмикал». Я написал и президенту Лиланду Доану, и Боре Штейну, чтобы сообщил внутреннюю информацию по этому вопросу. Мы с ним переписываемся, хотя и не часто. Бывший командир авиационного полка отлично справляется со своими обязанностями и ждет пополнение в семействе. С такой зарплатой, как у него, можно позволить даже двух детей. Когда будет еще богаче, придется поставить на этом крест, потому что многодетность — удел голодранцев и причина их неприличного статуса.

154

Мишелю Гарнье, директору завода «Французской нефтяной компании» в Ла Мед, пятьдесят четыре года. Он окончил Высшую политехническую школу — ведущий технический вуз страны — по специальности инженер-химик. Среднего роста, склонен к полноте, но еще не растекся. Густая волнистая черная с сединой шевелюра зачесана назад, открывая высокий морщинистый лоб. Нос мощный, а под ним широкие усы. Выпирающий прямоугольный подбородок выбрит, как и щеки, до синевы. Он слушает меня внимательно, потому что заранее проинформирован, что я доктор философии по химии, обладатель нескольких патентов, бывший его коллега и миноритарный акционер компании «Доу кэмикал», однако меня не покидает чувство, что параллельно анализирует или просчитывает еще что-то.

— Вы отдаете мне в аренду эти пруды-отстойники на двадцать пять лет с условием, что они будут осушены. При этом я буду забирать у вас бесплатно весь кислый гудрон. В итоге вы избавитесь от большой проблемы, не потратив ни франка, — заканчиваю я свою речь.

— Что будет на месте этих прудов? — задал он вопрос.

— Новые цеха по переработке кислого гудрона, или склады, или цистерны для хранения нефти, нефтепродуктов, которые буду сдавать вам в аренду. Пока еще не знаю точно, вариантов много, — подробно отвечаю я.

— Как бы там не появилось что-нибудь опасное для моего завода, — сказал он.

— Это можно прописать в договоре. У меня нет желания зарезать корову, которую буду доить, — шутливо произнес я.

— Вы не сомневаетесь, что ваше изобретения поможет получать прибыль при переработке кислого гудрона. Я правильно понял? — сказал Мишель Гарнье.

— Совершенно верно, — подтвердил я. — У меня уже есть опыт внедрения своего предыдущего изобретения в жизнь, который сделал меня богатым. Иначе бы я не стал рисковать своими деньгами.

— Почему вы расстались с «Доу кэмикал»? — поинтересовался он.

— Мы не расстались, поддерживаем отношения. Я пригласил их стать акционерами в этом предприятии, ждут вашего ответа, — сообщил я. — Просто мне неинтересно заниматься бизнесом только ради денег. Наверное, я не стопроцентный американец, потому что не готов умереть на скучной работе.

— Судя по великолепному французскому языку, вы ближе к нам! — улыбнувшись, сделал комплимент директор завода.

Я сказал ему, что моя мама была француженкой.

— Сколько вы и «Доу кэмикал» готовы вложить в это дело? — спросил он.

— Акционерный капитал будет двести тысяч долларов, из которых они внесут сто тысяч наличными, а я шестьдесят тысяч и патент. В итоге у меня будет пятьдесят процентов плюс одна акция. На случай непредвиденных расходов предусмотрена их кредитная линия до полумиллиона долларов под семь с половиной процентов, — проинформировал я.

— Серьезные предприниматели, — сделал вывод Мишель Гарнье и поинтересовался: — Возможен вариант вхождения «Французской нефтяной компании» в акционерный капитал, но не деньгами, с этим у нас проблемы, а землями, не только теми, что занимают пруды, но и теми, что дальше, пока чистые? Нам было бы интересно, чтобы там построили новые резервуары, которые будем арендовать, а со временем выкупим. Заводу надо расширяться, но в другие стороны уже некуда. Надо выкупать сельскохозяйственные поля или жилье у горожан, а это дорого.

— В принципе возможен, дело только, как обычно, в деталях, в цене участков. Как не трудно догадаться, я не юрист, не оценщик и даже не специалист по заключению договоров, так что придется решать этот вопрос с «Доу кэмикал». Я могу сообщить им ваше предложение. Если заинтересуются, свяжутся с вами, — предложил я.

— Сделайте это, а я пока обсужу вопрос с генеральным директором нашей компании Виктором де Мецем. Без его согласия нам все равно не обойтись, — попросил Мишель Гарнье.

Мне спешить было некуда, потому что патент еще не получил, а без этого начать тратить деньги было рискованно. Черт его знает, может, какой-нибудь пиндос уже додумался до того же, что и я⁈

К моему удивлению, обычно тормозные французы на этот раз проявили рвение. Возможность приподняться за счет американского капитала заставила их действовать быстро. Вскоре во Францию прилетела делегация специалистов разного профиля из компании «Доу кэмикал». Одни провели переговоры в Париже с президентом «Французской нефтяной компании», другие посетили Ла Мер, осмотрели земли, которые французы собиралась внести в уставной капитал, выслушав мои замечания о местных ценах и условиях жизни. Затем было второго совещание, на котором выработали основные пункты соглашения. Дальше за дело взялись юристы. Как написал мне Боря Штейн, согласование через океан шло почти по каждому пункту. За это время я стал обладателем американского патента на линию по переработке кислого гудрона. В итоге французы получили девять целых две десятых процента акций за счет уменьшения долей остальных акционеров. Как догадываюсь, для них важна была не только и не столько финансовая часть сделки, сколько возможность изнутри контролировать деятельность компании «Химический завод Ла Мед». Я лишился контрольного пакета, что было не очень важно для меня, потому что с «Доу кэмикал» мне, как акционеру ее, будет договориться легче, чем французам. Зато новая компания получила несколько гектаров земли, что освобождало от неопределенности по окончанию срока аренды ее. Договор подписали тридцатого мая в штаб-квартире «Французской нефтяной компании» в Курбевуа, небольшом городке у северо-западной окраины Парижа.

Я смотался туда один на машине, потому что Алиса готовилась и сдавала экзамены. Учиться в университете оказалось тяжелее, чем продавать галстуки. После официальной части, довольно короткой, я бы даже сказал, будничной, был довольно таки праздничный обед в банкетном зале местного ресторана. Начали с устриц и шампанского, плавно перейдя к петуху в вине и закончив яблочным пирогом тарт-татеном. Судя по меню, хозяева остались довольны договором.

155

В июне Алиса сдавала сессию, а я занимался строительством нового завода. Пока на приобретенной, не загаженной части территории возводили корпуса, я разместил заказы на оборудование и трубы, часть которых подсоединим к тем, по которым сливали кислый гудрон в отстойники. Когда запустим завод, эти отходы будут напрямую поступать в перегонные кубы на переработку, а по другим будем отправлять в обратную сторону восстановленную серную кислоту для вторичного использования. Она ничем, кроме более темного цвета, не отличается от новой, но при одинаковой цене большая экономия на логистике: перекачивать будем бесплатно, не придется гонять вагоны-цистерны через полстраны. Точнее, со временем небольшую часть концентрированной серной кислоты все-таки будут закупать, потому что потери неизбежны.

Разобравшись с главными задачами, решил, что на стройку можно наведываться один-два раза в неделю, без меня отлично справляются, и вместе с женой перебрался в наш дом в Монако. Там и кондиционеры, и нет такой суеты, как в Марселе, и море прямо у дома, только спустись по лестнице. У пирса стоит двухвесельный ял. Рыбачу с него или путешествуем с женой вдоль берега рано утро или сразу после захода солнца, когда не очень жарко. Решил не рисковать, не отплывать далеко, чтобы не переместиться. Мне здесь понравилось, я остаюсь. Понимаю, что пробуду в этой эпохе не более восьми лет, потому что приближается день, когда появлюсь на свет далеко отсюда. Мне даже интересно, как я туда попаду, и случится ли это вообще, замкнется ли круг, или замысловатая кривая наконец-то закончится? Перестал уже верить, что могу умереть. Прямо таки детская инфантильность: буду жить вечно!

В середине июля мне позвонил английский продюсер Стивен Сэмпсон. Фильм с Джулией Рейкс имел слабые сборы в Соединенном королевстве и других странах Западной Европы, но неплохо нагреб в США. Продюсер решил, что все дело в том, что я, как американец, добавил в сценарий то, что нравится моим соплеменникам. Не стал ему говорить, что причина в чем-то другом, потому что я русский, а соплеменники пиндосов в овраге лошадь доедают. Поскольку рынок США богаче, доходнее, Стивен Сэмпсон предложил мне довести до ума еще один сценарий того же драматурга. У этого типа было раскрученное имя, подтвержденное последним фильмом, под него давали деньги, но талант, если и был, истерся. Остался профессионализм, на котором далеко не уедешь. Мне предложили еще раз побыть литературным рабом за тысячу двести фунтов стерлингов.

Я сталкивался с этим явлением в России. Появившиеся в начал перестройки писатели быстро вырабатывались, но успевали сделать имя, после чего только редактировали созданное литературными рабами, которых подгоняло издательство. Им присылали сотни рукописей, порой дельных. Редактора отклоняли, говорили, что требуется большая доработка, и предлагали продать в таком виде вместе с правами за приличный гонорар. С деньгами тогда было туго, поэтому многие соглашались. Одна очень известная российская графоманка умудрялась таким способом выпускать по детективному роману в неделю. Плодовитый Жорж Сименон тихо курил в сторонке.

Меня не мучили авторские амбиции, а своих идей не было из-за того, что голова занята заводом, поэтому согласился, только потребовал увеличить гонорар до полутора тысяч. В сентябре прошлого года английский фунт стерлингов девальвировали на двадцать процентов, и американский доллар теперь справлялся с ним не впятером, а вчетвером. Продюсер согласился и прислал сценарий. У английского драматурга тоже были проблемы с идеями. Он всего лишь поменял национальности главных героев. Тема зашла, эксплуатируем ее дальше. На этот раз знатная молодая англичанка привезла в поместье обнищавших родителей богатого американца. Роли стариков были выписаны более-менее, а вот молодежь, что свою, что иностранную, автор изготовил с помощью лекал из своей юности. Я ради хохмы взял и изобразил главных героев такими, какими будут их дети или внуки: английскую девушку пропитой черноротой мужичкой, а парня подсевшей на депрессанты лесбиянкой. Их столкновения с патриархальной Британией получились смешными.

Стивен Сэмпсон не уважал телефон, поэтому ответ пришлось ждать долго. В письме был чек и подробное описание ужаса, который произвел сценарий на тех, кто собирался вложиться в фильм. Продюсер даже не сразу решился показать им. Чрезмерно бурная реакция и повлияла на принятие решения. Степенные люди, имеющие прибацанных детей и внуков, с которыми постоянно были в контрах, решили, что по принципу «Что нам смерть, то им в кайф» именно такой фильм должен зайти молодежи, которая приносит основной доход кинотеатрам.

Разогнавшись на чужом сценарии, я за шесть дней отстучал на пишущей машинке свой — вестерн под названием «Одинокий волк», в котором показал столкновение западноевропейской и индейской культур. Раненого бледнолицего преступника спасают краснокожие. В итоге он становится посредником и помогает мирно решить проблемы. Для американского общества это пока что слишком смело. По нынешнему шаблону индейцы должны быть тупыми вонючими бандитами, которых надо уничтожать под корень. Отправляя рукопись литературном агенту Арнольду Гинзбургу, я не питал особых надежд. Не понравится сейчас, оставлю наследникам. Может, лет через двадцать зайдет.

В середине августа пришла телеграмма от агента с текстом «Коламбия двенадцать». Это значило, что киностудия «Коламбия пикчерс» готова купить сценарий за двенадцать тысяч долларов. «Согласен» — полетело в ответ. Через неделю прибыла авиапочтой бандероль с договором в трех экземплярах. Я подписал его и отправил в Даллас.

7

156

Отец Алисы погиб второго августа тысяча девятьсот сорок четвертого года, за день до освобождения Монако. Союзники совершили авиационный налет на эшелоны, в которые грузились немцы, чтобы убраться на родину. Мирных монегасков погибло больше, чем вражеских солдат. Впрочем, аборигены были лишь условно нейтральными. Во время войны они хорошо нажились на помощи немецкой промышленности. В то время правил Луи Второй, дед нынешнего князя, который был старым корешем маршала Петэна. Как заведено в аристократических семьях, второй ее член мужского пола после прихода союзников пошел служить в их армию. О подвигах будущего князя Рене Третьего никто ничего не слышал, но вернулся с войны он в звании капитана и с кучей наград от разных стран, которые во время войны мужественно помогали Германии, а после прихода союзников не менее смело стали ее врагами. Все ждали, что наследник свергнет деда за то, что тот сотрудничал с немцами. Они плохо знали, что такое аристократия. Рене Третий занял престол только после смерти предшественника.

Третье сентября в Монако — национальный праздник День освобождения. Они освободились от довольно таки обильной кормушки, так что следовало бы горевать. В этот день в стране на Дворцовой площади проходит парад вооруженных сил, которые состоят из восьмидесяти двух солдат, сержантов и офицеров. Плюс военный оркестр из восьмидесяти пяти человек. Принимал парад князь Рене Третий, стоя на открытой террасе на втором этаже трехэтажного дворца с четырьмя прямоугольными невысокими башнями. Довольно интересное здание — смесь Запада и Востока. Правитель был в военной форме, похожей на ту, что носили в наполеоновской армии. Все еще капитан, хотя запросто мог произвести себя хоть в бригадные генералы, до чего дослужился во французской армии его предшественник, хоть в маршалы. Злые языки утверждают, что мешает этому увлеченность филателией. На почтовых марках звания трудно различить, так что нечего и стараться.

Поскольку я имею вид на жительство в Монако, вынужден был отмечать День Освобождения вместе с остальными. Алиса потребовала, чтобы я одел форму. Она еще не устала хвастаться мужем. В итоге на меня обращали больше внимания, чем на парад. Там все знакомые, которые не нюхали пороха, а тут настоящий американский летчик-капитан, бравый вояка, судя по наградам, которых чуть меньше, чем у самого князя.

К нам подошел пожилой военный в голубом кивере с пучком красных конских волос сверху, черном кителе с белыми воротником-стойкой и эполетами с широкой желтой лычкой и синих штанах с красными лампасами, козырнул по-французски и потребовал:

— Мон(сеньор) капитан, их светлость князь Ренье Третий приглашает вас на террасу.

— Я с супругой, — козырнув по-американски в ответ, попытался я отбиться.

— Князь приглашает вас обоих, — уточнил офицер.

Правитель Монако ровесник Шона Вудворда. У него на эполетах такая же широкая лычка, как у пригласившего нас офицера, значит, тот тоже капитан. Выглядит лопоухим добряком. Усы аккуратно подстрижены. Постоянно шевелит ноздрями крупного и немного загнутого носа, принюхиваясь. Можно было бы предположить, что оценивает людей по запаху, но уж слишком от него самого разило дорогим одеколоном. Он сын внебрачной дочери своего предшественника от певички из кабаре и титулованного гомосексуалиста графа Пьера де Полиньяка, лишившегося княжеского титула после развода с женой и перебравшегося в Париж. Коктейль, конечно, интересный. Все ждут, когда рванет или хотя бы хлопнет.

Козырнув и представившись, я обменялся с ним рукопожатием. Давил он средне, не выпендривался. Плюс ему в карму. Моей жене поцеловал руку. Минус в карму.

— Какими судьбами оказались здесь, капитан? — полюбопытствовал князь Монако.

— Женился на вашей подданной, получил вид на жительство, так что и сам почти гражданин вашей страны, — рассказал я.

— Вы действительно хотите жить в Монако, а не в США⁈ — искренне удивился он. — Насколько я знаю, все норовят уехать на вашу родину.

— В Америку надо уезжать бедным, а богатому лучше жить здесь, — объяснил я и добавил шутливо, чтобы было понятно людям с французским менталитетом: — По крайней мере, здесь не дерут безбожные американские налоги!

— Я рад, что вам здесь понравилось! — произнес он и заявил безапелляционно: — Вы с супругой после парада обедаете со мной!

Что ж, поедим на халяву и посмотрим дворец изнутри.

Парад продолжался часа два. Бедные восемьдесят два солдата ходили туда-сюда, выполняли маневры с винтовками с примкнутыми штыками под бравурные марши военного оркестра. В перерыве проехала старая американская военная техника, которую дешевле было подарить кому-нибудь, чем везти через океан. Монегаскам зрелище понравилось. Ничего интереснее они все равно не видели. Пока не придет телевизор, у таких мероприятий будет публика.

157

Внутри дворец был не менее интересным, чем снаружи. Денег в него вбухали много и сделали всё со вкусом. Высокие сводчатые потолки, лепнина, золотая роспись, панели из деревьев ценных пород, оригинальная мебель и везде, где только можно, росли цветы. В ожидании приглашения к столу приглашенных разместили в большой гостиной. Из присутствующих я ни с кем не был знаком, но некоторых видел в ресторане отеля «Париж», где мы с женой иногда обедали или ужинали, а с одним из них — пожилым и при этом стройным, будто насаженным на кол — еще и в отделении банка «Барклайс», где он был директором. Мы обменялись кивками, опознав друг друга. Нас с женой посадили на красно-золотой диван рядом с широким черным кожаным креслом, в котором, почти утонув, расположился князь Монако, скрестив ступни в надраенных до зеркального блеска, черных полуботинках.

— У нас новый гость капитан авиации Шон Вудворд из США, который выбрал для жительства нашу маленькую страну, — представил меня Ренье Третий. — Расскажите нам о себе.

Я коротко, не вдаваясь в детали, пробежался по якобы своему детству и юности и подробно поведал об участии в войне, что, как догадываюсь, от меня и хотели услышать. Иногда князь задавал уточняющие вопросы. Особенно ему понравилось, что в Новой Гвинее жара еще несноснее, чем в Монако.

— Теперь понятно, почему вам понравился наш климат! — радостно сделал он вывод.

— В Техасе примерно такой же, — сообщил я и рассказал, как учился в университете, стал доктором философии, директором совместного предприятия с «Доу кэмикал», как оказался в Монако и познакомился с Алисой Леруа.

— Прямо, как в фильме «Личный шофер»! — воскликнул Ренье Третий.

О князе говорили, что помешан на кино. Во дворце есть собственный кинозал, где он смотрит фильмы в узком кругу и по несколько раз. Ни один Каннский фестиваль не обходится без него, благо ехать всего пятьдесят пять километров.

— Шон автор сценария этого фильма, и «Девушки из Техаса», и других, — подсказала Алиса.

— Как здорово! В нашем княжестве теперь есть собственный кинодраматург! — радостно воскликнул Ренье Третий, вскочив и замотыляв в воздухе указательным пальцем правой руки, словно прищемил его.

Да, теперь в Монако всё, как у взрослых.

Князь направился ко мне с разведенными руками для объятий. Пришлось мне встать и разрешить потискать себя, похлопать по спине.

— Бог прислал нам талантливого человека! — сделал вывод правитель Монако. — Я имею право каждый год дать гражданство десятерым. К счастью, квота на этот год еще не выбрана. Торжественно объявляю: Шон Вудворд, отважный летчик и талантливый кинодраматург, отныне гражданин княжества Монако со всеми правами монегаска!

— Благодарю за оказанную честь! Надеюсь оправдать ваше доверие! — произнес я.

Ренье Третий отошел к капитану, который пригласил нас с женой на террасу и что-то прошептал ему. Офицер кивнул и удалился.

— Над чем сейчас работаете? Когда нам ждать новый ваш фильм? — вернувшись в кресло, обратился князь ко мне.

— Боюсь, что нескоро, — ответил я и рассказал о строительстве завода по переработке кислого гудрона.

— О, я как раз думал, что не помешало бы и нам завести собственный завод по переработке нефти. Это дало бы много рабочих мест для моих подданных, — сказал он.

— Лучше не делать это, — возразил я. — Нефтеперерабатывающий завод занимает слишком много места и, что важнее, это очень грязное производство, которое убьет Монако, как курорт. Лучше стать тихой безналоговой гаванью для больших капиталов и курортом для их владельцев.

Директор монакского отделения банка «Барклайс» и еще несколько гостей, как догадываюсь, его коллеги, усердно закивали.

— Вы говорите то же, что и мои советники. Я был уверен, что они вступили в сговор с банкирами, но вас в этом точно не заподозришь, — как бы шутливо произнес Ренье Третий.

В это время вернулся офицер с небольшой коробочкой, которую отдал своему правителю.

Князь открыл ее, кивнул, подтверждая, что это именно то, что он просил, после чего торжественно приказал:

— Капитан Шон Вудворд, подойдите ко мне!

Я подошел, козырнул, доложил:

— Ваша светлость, капитан Вудворд по вашему приказанию прибыл!

Он, отдавая честь в ответ, объявил:

— За смелость и отвагу, проявленные во время Второй мировой войны, гражданин княжества Монако капитан Шон Вудворд награждается высшим орденом страны «Сан-Карлу (Святой Карл)» степени «Шевалье (рыцарь)»!

Это был золотой мальтийский крест с покрытыми белой эмалью скрасными каемками перекладинами с золотыми шариками на концах, наложенный на венок из двух, покрытых зеленой эмалью, оливковых веток. В центре медальон с красной эмалью, на котором золотая корона и ниже две буквы С, монограмма Святого Карла, пересекающиеся повернутыми в разные стороны, и все это в белым круге, на котором написано на латыни золотом «Князь и народ». Реверс такой же, только в центре гербовый щит дома Гримальди — два бородатых монаха с мечами в руке и между ними белое поле с красными ромбами в три ряда по пять штук в каждом — и надпись на латыни «С божьей помощью». Сверху над крестом золотая корона, к которой прикреплена красно-бело-красная лента из полос одинаковой ширины.

Как мне рассказал позже капитан Юбер, тот самый офицер, что пригласил нас, имевший точно такую же награду, хотя не воевал ни дня, орден имеет пять степеней. Следующую «Офицер» можно получить только через четыре года, «Командир» — еще через три, «Великий офицер» — еще через четыре и «Рыцарь большого креста» — еще через пять. Получают их практически автоматом. Главное — прожить так долго.

158

Двадцать восьмого ноября была запущена первая линия «Химического завода Ла Мед». К моему огорчению, выход кислоты оказался ниже, чем я предполагал. При одной работающей линии прибыль болталась около нуля, но все же была. Через три недели, когда запустили вторую, вышла на четкий плюс, а еще через полторы, после пуска третьей, я радостно выдохнул. В ближайшие года полтора-два, пока не выгребем все из прудов-отстойников, завод будет очень доходным. Дальше надо будет что-то придумывать, потому что поступлений кислого гудрона от завода хватало для работы одной перегонной линии с редким подключением второй. Я планировал к тому времени переоборудовать третью линию на производство новой серной кислоты. Сырье — сероводород — будет поставлять нефтеперерабатывающий завод и забирать готовую продукцию. Если всю не потянет, покупателей найдем. Серной кислоты много не бывает.

Одним из менеджеров стал мой шурин Серж Леруа. В Монако с дипломом инженера-железнодорожника ему не нашлось работы. Там руководящих должностей меньше, чем желающих занять их. На заводе шурин занимается логистикой сырья и готовой продукции, для чего по большей части используется другой транспорт — трубопроводный. Пусть не по профилю, но запись в анкете появится, что поспособствует при трудоустройстве в дальнейшем. Да и не будет торчать целыми днями в моем доме в Монако. Он по чисто русской ментальности решил, что это теперь его дом.

После Нового года случилось два приятных события: компания «Доу кэмикал» выплатила солидные дивиденды и Алиса обнаружила, что беременна. Благодаря второму, тема получения полного высшего образования отпала сама собой, а благодаря первому, я купил самолет «Фиат-Г55» по кличке «Чентауро (Кентавр)». Это был итальянский истребитель с немецким двигателем, произведенный в Турине семь с половиной лет назад. С самолета сняли три двадцатимиллиметровые пушки и два крупнокалиберных пулемета. Без них, как сообщалось в объявлении, он разгонялся до семисот километров в час и забирался на высоту семь тысяч метров за восемь с половиной минут.

Объявление о продаже самолета я увидел случайно в итальянской газете «Гадзетта делло спорт», которая издается на розовой бумаге и продается в том числе и в Монако, где живет много выходцев из Италии, сохранивших любовь к футболу и авто- и мотогонкам. Видимо, военные, распродававшие морально устаревшую технику, решили, что именно среди таких людей могут быть их покупатели. Аукцион проходил в следующую субботу в двенадцать часов дня в городе Генуя. На продажу так же были выставлены два транспортных «Капрони Ка.133Т» и аэродромная техника, которые меня не интересовали. Стартовая цена истребителя была два миллиона итальянских лир. Курс сейчас шестьсот двадцать пять к одному доллару. Предназначенная для продажи техника стояла на аэродроме Генуи.

Я съездил на машине вместе с Алисой. Надо было преодолеть всего сто восемьдесят километров. На границе Франции и Италии находился небольшой погранично-таможенный пункт — каменное здание и два шлагбаума, которые обслуживали две пары типов в темно-серо-синеватах фуражках и длинных плащах с петлицами на воротнике. Тот, который был на нашей полосе дороги, увидев американский номер на автомобиле, помахал напарнику, чтобы поднял шлагбаум, и показал мне, что могу проезжать. Возможно, они воевали на стороне Муссолини и теперь заглаживали вину или просто шестерили перед новыми хозяевами Европы.

Техника на продажу находились на заброшенном военном полевом аэродроме неподалеку от Генуи. Гражданского в городе пока нет. Самолеты — два транспортника и истребитель — стояли в длинном деревянном ангаре, у которого не было передней стены. Судя по латкам на крыльях, все три успели повоевать. На истребители были опознавательные знаки Республики Сало́.

Это марионеточное государство создали немцы в сентябре сорок третьего года. После того, как в июле союзники высадились на Сицилии, итальянские фашисты решили, что пора подпрыгивать и переобуваться. Они арестовали Муссолини и подписали мирный договор с США и Англией. В ответ отряд Отто Скорцени выкрал у них свергнутого диктатора, а немецкие войска заняли север и центр Италии вместе с Римом, оставив перевертышам сельскохозяйственный юг страны. В городе Сало́находилась фактическая столица нового государства, откуда и пошло насмешливое название.

Присматривали за техникой лейтенант итальянских ВВС — молодой человек с пижонскими усиками на узком смуглом лице, явно окончивший военное училище после войны — и три солдата, вооруженные автоматами «маб-38» компании «Беретта».

— Хотел бы испытать истребитель в воздухе, — сказал я лейтенанту, который восхищенно скалился Алисе, демонстрируя узкие желтоватые зубы, включая все жевательные.

— У вас есть летная лицензия? — спросил он, ненадолго отвлекшись от увлекательного занятия.

— Капитан ВВС США, — коротко ответил я.

— Надо оплатить топливо. За полчаса десять тысяч лир, — потребовал он.

Я дал ему купюру такого достоинства. Итальянские банкноты в пять и десять тысяч лир пока слабо похожи на те, что будут через какое-то количество лет. Это полоски розовой бумаги, на которых прямоугольник другого цвета (у первой серо-синего, у второй темно-розового) с еле заметными женскими головами в профиль по краям, а в центре номер, номинал цифрами и текстовое сообщение, что это билет Банка Италии такого-то достоинства. На реверсе только номинал цифрами и слово «Лир».

— Принести парашют? — спросил итальянский лейтенант.

— Парашют придумал трус, — сообщил я, заставив его улыбнуться и мне.

Солдаты выкатили самолет из ангара. Я залез в кабину, осмотрелся. Обычный набор манометров, тумблеров, рычагов, но расположенных не там, где привык. Двигатель запустился, кашлянув несколько раз. Истребитель оказался легким в управлении, непривычно быстрым и маневренным, особенно на малых высотах, в сравнении с бомбардировщиком. При том вооружении, какое «Кентавр» имел во время войны, наверное, был грозой американских «Летающих крепостей» и не только их. Отработав «воздушную кату» и добавив к ней пикирование с переворота на жену и итальянскую охрану, я благополучно приземлился, подкатил к ангару. Самолет хороший, можно покупать.

— Синьор капитан настоящий ас! — похвалил итальянский лейтенант, позабыв ненадолго о моей жене.

Мы прокатились в центр города к зданию аукционного дома «Ил Джиглионе» на площади Святого Матео, расположенного рядом с дворцами двух Дориа, Джорджо и Лимбы, и домом третьего, Андреа, который был в шестнадцатом веке прославленным адмиралом. В довольно холодной комнате пожилой сопливый итальянский клерк записал меня на аукцион по продаже истребителя, принял двести тысяч итальянских лир наличными, выдал расписку, предупредил, что шаг аукциона будет в сто тысяч лир. Пока что я первый и единственный участник торгов.

— А если никого больше не будет? — поинтересовался я.

— Это уже будут третьи торги. На предыдущие объявления никто не откликнулся, поэтому снизили цену сперва с пяти до трех, а теперь до двух миллионов. Так что отдадут вам по стартовой цене, а если откажетесь, продадут по цене металлолома, — объяснил он.

Мы с Алисой прогулялись по старой Генуе, посмотрели Дворец Дожей и другие, принадлежащие частным лицам. Пообедали на узкой улице Гарибальди в ресторане без названия. Скорее всего, какое-то название он все-таки имел, но вывески нигде не было. Все и так знают, что это за место. Лучшей рекламы не придумаешь. В Монако никого не удивишь итальянской кухней, но здесь нам подали великолепных ачуга (анчоусов) во фритюре, мескию — густой суп из бобов, фасоли и пшеницы, пасту с кальмарами и зеленым соусом песто и мороженое с апельсинами. Вино было местное белое «Верментино». В счете, кроме заказанных блюд, оказались графы «сервировка», «хлеб» и «обслуживание», причем последний составлял шестую часть общей суммы в пятьсот пятьдесят лир на двоих. Не те деньги, чтобы переживать, но мне стало интересно, что это за прибавки? Официант, не смутившись, объяснил, что первая графа — это доплата за скатерть и салфетки, от которых мы не отказались, вторая — за посуду для хлеба, соли, перца, а могли бы на столешницу положить и насыпать, и третья — чаевые ему и хозяину заведения. Добавил официанту пятьдесят лир за честный ответ.

159

На аукцион поехал один на поезде, отходившем в шесть сорок утра, хотя Алиса предлагала отправиться вдвоем на машине, на которой она потом вернется одна. У нее есть права и какой-никакой опыт вождения на трассе и в Монако. В Марселе пока за руль не садится, потому что там, по ее мнению, слишком много машин, которыми управляют исключительно кретины. Я сказал, что теперь нас трое, и рисковать сразу двумя не согласен. Жена отнеслась к этому очень серьезно. Первая беременность — это так ответственно. В вагоне первого класса поезда «Монте-Карло-Генуя» по обе стороны центрального прохода были двухместные мягкие диваны, обтянутые бордовой тканью. На левой были повернуты по ходу поезда, на правой — в противоположную. Проходы между ними широкие, можно вытянуть ноги. Во втором классе диваны били такие же, но проходыу́же, а в третьем — деревянные. Со мной ехала пожилая супружеская пара и парень с девушкой, решивший пустить ей пыль в глаза или продать дым, как говорят итальянцы, потому что, судя по одежде, в одиночку ездил в третьем классе. Старики сели впереди, чтобы быстрее доехать, молодежь — на задний диван, чтобы им никто не мешал, а я посередине, чтобы не слышать ни тех, ни тех.

Сто восемьдесят километров поезд преодолевал четыре часа. В Вентимилье, первой итальянской станции, в наш вагон, прицепленный сразу за багажным, зашли два типа в темно-серо-синеватых фуражках и плащах с петлицами на воротниках. Мимо семейной пары и меня, увидев в моей руке синий американский паспорт, прошли без остановок, а у молодежи проверили багаж.

Железнодорожный вокзал Генуи назывался Площадь Принца. Какого именно, никто не знал. Железно-стеклянная крыша была разобрана во время войны, остались только столбы. На площади стояли с полсотни такси, в основном «фиаты» разных моделей и немного «лянчий». Горячие, крикливые водители, яростно жестикулируя, кинулись навстречу выходящим из двухэтажного здания пассажирам. Первыми появляются самые выгодные клиенты — из первого и второго класса. Я протолкался между ними, остановился перед сравнительно новым четырехдверным «фиатом-1100» и обернулся, дожидаясь хозяина. Его позвал кто-то из коллег, стоявших позади. Водитель был невысоким, худощавым, с тонкими длинными усами, загнутыми кверху. Наверное, именно его будет копировать Сальвадор Дали.

— Куда отвезти синьора? — спросил он, открыв назад заднюю дверцу.

— На площадь Святого Матео, — ответил я.

— Я домчу вас мигом за тысячу лир! — пообещал он.

— Лучше за десять тысяч, — предложил я, садясь на заднее сиденье.

Он тупо уставился на меня, пытаясь понять, шучу или нет.

— Туда ехать пять минут. Хватит и три сотни, — продолжил я,

— Хорошо, синьор! — как ни в чем ни бывало, произнес он и захлопнул дверцу.

До начала аукциона оставалось время, поэтому решил перекусить, зашел в пиццерию по соседству, заказал маленькую с оливками и ачуга и большой бокал белого вина, которое наливали из бочки. Пиццу приготовили у меня на виду, начинив ингредиентами и разместив в дровяной полусферической печи, которые сейчас называют помпейскими. Через минуты три-четыре уже была готова. Вкус офигенный. Вино тоже было очень даже приятным на вкус, добавляло интересные нотки хрустящей корочке пиццы. Иногда в маленьких домашних винодельнях изготавливают намного более насыщенные, ароматные вина, чем в раскрученных, принадлежащих крупным торговым маркам. Объемы не те, чтобы вкладываться в рекламу и выходить на высокий уровень, вот и продают постоянным покупателям или тем же гигантам, которые таким способом улучшают свои марки.

В аукционном зале, рассчитанном человек на сто, было всего пятеро, включая аукциониста, суетливого улыбчивого типа лет тридцати семи, который ходил так, будто в подошвы ботинок вделаны пружины. Вторым покупателем, севшем в первом ряду подальше от меня, оказался густоволосый брюнет с обвислыми щеками и тяжелым подбородком, выбритыми до синевы. Судя по выправке, бывший военный. В задней части помещения сидели полковник и лейтенант в сине-серой форме итальянских ВВС. На улице возле входа в здание их ждал четырехместный темно-синий седан «фиат-1500» с водителем за рулем и черными номерами с белыми цифрами и красными буквами «АМ», цвет которых и буква М обозначали принадлежность к армии, а буква А — к авиации.

— Начинаем аукцион! — тоном жизнерадостного рахита объявил аукционист, заняв место за трибуной, и долбанул по ней деревянным молотком, покрытым коричневым лаком.

Я тут же поднял выданную мне деревянную «лопаточку» с цифрой один, опередив второго покупателя на доли секунды.

— Два миллиона сто тысяч! — объявил аукционист, показав молотком на меня, и сразу перевел его на брюнета: — Два миллиона двести тысяч!

— Три миллиона, — поправил тот.

— Номер два — три миллиона! — объявил жизнерадостный рахит.

И такая цена не казалась мне высокой, поэтому собрался было повысить ее немного, подняв 'лопаточку, но меня опередил второй покупатель:

— Четыре миллиона.

— Номер два — четыре миллиона! — объявил аукционист и посмотрел на меня. — Четыре миллиона раз!.. Четыре миллиона два!

Я пошевелил «лопаточкой», и он напрягся, собираясь объявить новую цену.

— Пять миллионов, — спокойно предложил второй покупатель.

Поняв, что меня загоняют на высокую цену или просто не дают выиграть, встал и пошел на выход.

— Синьор, вы куда⁈ Торги не закончились! — удивленно крикнул аукционист.

— Разве⁈ — насмешливо бросил я.

Полковник и лейтенант смотрели строго вперед, чтобы не встретиться со мной взглядом. У меня появилась мысль, что они как-то связаны со вторым покупателем.

Я зашел в холодную комнату к сопливому клерку и попросил вернуть залог.

— Мне еще не сообщили результаты торгов. Зайдите через час, — отказался он. — Не беспокойтесь, с вашими деньгами ничего не случится. У нас серьезный аукционный дом, работаем с правительством.

— Судя по тому, как проходили торги, вы что-то не договариваете, — раздраженно произнес я.

— Мы выполняем только техническую часть и не несем ответственности за покупателей, — сухо проинформировал он. — К аукционисту у вас есть претензии?

— Нет, — признался я.

Хотел пойти пообедать в ресторан на улице Гарибальди, но с горя решил наказать себя опрощением, во второй раз посетил пиццерию, где заказал большую с ассорти из морских продуктов и пол-литра вина в кувшинчике. Вкусная еда, как ничто другое, помогает пережевать поражение. Добив пиццу, я успокоился и подумал, что сглупил, отказавшись приехать на автомобиле с Алисой. Теперь придется ждать до половины шестого вечера, когда отправится поезд в Монте-Карло.

Через час я зашел в аукционный дом «Ил Джиглионе» за своими деньгами.

Сопливый клерк ухмыльнулся, увидев меня, объявил:

— Победитель аукциона отказались от сделки, потеряв залог в двести тысяч, и потребовал признать торги недействительными. Ему было отказано. Лот достается тому, кто давал вторую цену, то есть вам, — и, шмыгнув носом, спросил: — Готовы доплатить до предложенных на торгах двух миллионов сто тысяч лир?

— Конечно, — согласился я. — Возьмете чеком в долларах или мне сходить в банк?

— Лучше чек, — ответил он.

Часа через полтора я прикатил на такси на полевой аэродром возле Генуи.

— Когда мне позвонили, что истребитель продан, я так и подумал, что это вы купили, — сказал узколицый лейтенант, все еще охранявший самолеты и технику.

Как догадываюсь, все остальное достанется полковнику по цене металлолома.

Баки были заполнены наполовину, поэтому я не стал дозаправляться, вылетел сразу. Вышка не работала, «добро» на взлет дал лейтенант, стоявший неподалеку от самолета. Я помахал рукой, и он козырнул в ответ. Полетел над берегом на высоте три тысячи метров. Не хотел даже случайно оказаться в морской воде. Только не сейчас, когда всё так хорошо! Над своим домом в Монако опустился до высоты метров пятьсот и покачал крыльями: скоро буду. Во дворе, правда, никого не было, но гул услышат. Над Монако редко летают самолеты, а так низко и вовсе никогда.

В Каннах я заранее договорился, что могу прилететь на бывшем военном истребители. У них были каменные ангары, в которых во время войны прятали военные самолеты. Сейчас в двух хранили всякое аэродромное имущество, еще в двух прятали вспомогательную технику в непогоду, а остальные пустовали. Мне с радостью сдали место в одном из них за пять тысяч франков в месяц, то есть около тринадцати долларов по нынешнему курсу обмена. Парни из аэродромной обслуги вручную закатили туда бывший истребитель. Отношение к нему было такое, будто принадлежит им. Теперь у аэродрома Канна тоже всё, как у взрослых — есть даже свой частный самолет.

160

В конце февраля закончили осушение первого пруда-отстойника. Выгребли всё, что имело ценность. Остальное залили бетоном, создав фундамент для вертикального стального резервуара. Заодно надежно похоронили отходы. Наверное, что-то все-таки просочится через почву в грунтовые воды, но это будет намного меньше, чем попадало туда из прудов-отстойников. Конструкцию резервуара на сто тысяч кубических метров согласовали с директором нефтеперерабатывающего завода, который будет арендовать его у нас. Собственных средств не хватало, поэтому взяли кредит у «Доу кэмикал» и разместили заказ в бургундской компании «Чарот». В середине марта на строительную площадку начали прибывать на машинах и железнодорожных платформах стальные конструкции и рулоны, а потом приехали рабочие и занялись монтажом вертикального резервуара.

Как раз в это время на экраны кинотеатров вышел новый фильм продюсера Стивена Сэмпсона. Те, кто вложился, не прогадали. Фильм с успехом прокатился по Западной Европе и еще лучше по США. Газеты были заполнены статьями о нем, в основном ругательными, что привлекало новых зрителей в кинотеатры. Автор сценария опять стал знаменитостью. Критики заговорили о «втором дыхании» человека, который находился на издыхании. Перед смертью он успел насладиться славой. Мне ничего не обломилось, если не считать восхищение жены. Она пыталась затянуть меня на просмотр фильма, а я отбивался.

— Ты что, смотрел его без меня⁈ — возмутилась Алиса.

У нас нормальная семья, поэтому муж всегда в чем-нибудь виноват.

— Нет, — признался я, — но дорабатывал сценарий.

— Ты написал сценарий этого фильма⁈ — не поверила она.

— Не весь, — ответил я и рассказал, как было на самом деле. — Только не болтай об этом. Иначе я буду выглядеть идиотом.

Она и не болтала. Человекам десяти-пятнадцати рассказала — и всё.

Мне вспомнилась история из начала девяностых, как мой однокурсник написал прекрасное стихотворение и продал раскрученной певице за приличные по тем временам деньги. Песня стала шлягером. Я слышал ее по радио через двадцать лет. Все эти годы певица получала гонорары, как автор текста и исполнитель, а мой бывший однокурсник, перебравшись в Израиль, работал охранником в детском саду и, наверное, охреневал от того, каким оказался шлемазлом.

Вышел на экраны и мой вестерн «Одинокий волк». Особого эффекта не произвел, поэтому и не добрался до Западной Европы, но прибыль принес. Написал мне об этом литературный агент Арнольд Гинзбург и намекнул, что пора бы подогнать еще что-нибудь, пока я в фаворе. Если постоянно не напоминать о себе, начнут забывать и платить меньше.

Наверное, горечь от того, что сделал знаменитым другого человека, подтолкнула меня написать сразу два киносценария. На этот раз не стал выпендриваться. В вестерне «Последняя пуля» хороший бледнолицый побеждал плохого бледнолицего. Индейцы мелькали на заднем плане. Оба героя отстреливались от них по очереди и вместе. Второй киносценарий «Золотая жила» был комедией, в которой я стебался над готовностью людей поверить в любую байку, если она обещает сказочное богатство. Житель маленького городка на Диком Западе решает разыграть болтливую жену и показывает ей листок с картой, на которой якобы участок в горах с золотой жилой, и добытый там самородок — маленький кусочек пирита. Мол, в понедельник зарегистрирует эту делянку и поедет добывать драгоценный металл, который сделает их богатыми. За выходные городок пустеет, потому что все, включая его жену, которая вместе с картой сбежала к другому, отправились в горы добывать золото. Герой отправляется следом за ними: если все поехали, может, там действительно есть золото⁈

Выслал я сценарии литературному агенту перед самым отъездом из Марселя. Алиса сдала экзамены, потому что преподаватели были благосклонны к беременной женщине, и получила диплом об общем высшем образовании. Теперь она могла преподавать французский язык и литературу. Сомневаюсь, что будет заниматься этим, но в рамке на стене документ смотрится красиво.

Я задержался ненадолго, чтобы ввести в эксплуатацию первый вертикальный резервуар и благословить сооружение второго. После чего управление заводом перейдет к моему заместителю Жульену Воклиану, тридцатишестилетнему выпускнику факультета инженерной химии Марсельского университета, а я буду приезжать пару раз в неделю, чтобы контролировать его. Мы выбрали кислый гудрон еще из двух прудов-отстойников. На месте одного уже был готов бетонный фундамент, а на другом только начали заливать. Компания «Чарот», сделав скидку, подписала договор еще на два вертикальных резервуара, пообещав заняться третьим после окончания второго или параллельно с ним. За первый нам уже пошли деньги. Раньше «Французская нефтяная компания» получала большую часть нефти из Венесуэлы, а в конце позапрошлого года начала собственную добычу в Катаре. Благодаря более короткому плечу и более легкой нефти, доставлять ее стали быстрее и выход продукции увеличился, поэтому потребовались дополнительные емкости.

161

Сразу по приезду в Монако я получил две телеграммы от Арнольда Гинзбурга. Киностудия «РКО Пикчерс» готова была отвалить тринадцать тысяч баксов за вестерн, а «Коламбия пикчерс» — пятнадцать за комедию. Оба гонорара за вычетом комиссии литературного агента стали частью кредита под семь с половиной процентов «Химическому заводу Ла Мед» на сооружение двух вертикальных резервуаров. Остальное дала компания «Доу кэмикал». Это выгоднее, чем держать деньги под три процента в банке.

Я вел жизнь богатого бездельника: купался, загорал, летал на собственном самолете. Его перекрасили, сделав двухцветным: серебристо-голубым снизу, чтобы был малоразличим на фоне неба, и зеленым с коричневыми пятнами сверху, чтобы на фоне земли сливался с ней. Во мне еще не умер штурмовик. На киле с обеих сторон нарисовали флаг Монако, поскольку самолет был зарегистрирован именно там. Князь Ренье Третий был в восторге от этого. В его стране появился свой воздушный флот, пусть и частный.

Мы с ним часто встречались. Нас с женой, пока это не стало ей в тягость, часто приглашали на официальные или полуофициальные мероприятия во дворец. В последнее время езжу один. У меня даже появилось свое место на стоянке во дворе замка. Мы с князем квазитождества, поэтому легко понимаем друг друга. К тому же, я ничего не прошу, мне хватает того, что имею. Сам был правителем, знаю, каково это, когда каждый ждет от тебя подачки. Единственное, что его расстраивает, это мое равнодушие к автогонкам. В Монако проводится один из этапов чемпионата мира для гонщиков, который позже назовут «Формула-один». Узнав, что я в детстве коллекционировал почтовые марки, Ренье Третий и вовсе счел меня клеевым чуваком, показал свою довольно обширную коллекцию. Я посоветовал ему прикупить марки тех стран, которые заразились социализмом, предположив, что скоро станут редкостью.

— Меня не сочтут коммунистом⁈ — как бы в шутку спросил он.

— Ты (мы с ним в узком кругу переходим на «ты») не поверишь, но в твоей стране коммунизма больше, чем в СССР, — ответил я.

Может быть, именно поэтому мне нравится жить в Монако. Коммунизм в небольших дозах очень хорош. Только вот для его существования нужна сверхприбыль, постоянный источник дохода: богатые залежи полезных ископаемых, как в СССР, персидских монархиях, Скандинавии, или казино, как в Монако, или возможность грабить других, как было с Британией и скоро будет с США. А сдохнет курица, несущая золотые яйца, из нее тут же сварят бульон и начнут вспоминать о прекрасной антисистемной религии, которая якобы и лежала в основе государства всеобщего благоденствия.

Двадцать девятого августа Алиса родила сына, которому дали имя Виктор. Князь Ренье Третий порывался стать крестным отцом, но религия не позволила. В итоге им стал проживавший в Ницце Лев Оболенский, сын бывшего председателя Таврической губернской земской управы, а крестной матерью — Татьяна Мельник-Боткина, внучка известного доктора. Елена Леруа дружили с ними со времен бегства из России. В середине октября до меня дозвонился, что можно считать подвигом при его нелюбви к телефонам, английский продюсер Стивен Сэмпсон. К нему обратился другой, более раскрученный коллега Филипп Брендон и предложил совместно снять кинуху. Нужен был сценарий. Желательно что-нибудь криминальное малобюджетное категории Б. Цена вопроса — четыре тысячи фунтов стерлингов (шестнадцать тысяч долларов). Я пообещал подумать.

Мой мозг устроен так, что может генерировать идеи без шанса их реализации, но, если поступает серьезное предложение, тут же начинает работать с утроенной силой, независимо от того, хочу я этим заниматься или нет. Задумки вертятся в моей голове, поворачиваются разными сторонами, меняются, раскалываются, слипаются друг с другом, пока не вылепится финальная сцена. Конец — всему делу венец. Как только я понимаю, куда должен прийти, появляется точка отправления и несколько ориентиров по пути к финишу. Я могу петлянуть, обойдя некоторые вешки, если герои вдруг заупрямятся, а такое бывает частенько, но доберусь до цели.

Так случилось и на этот раз. Мой мозг заработал без оглядки на меня. Сперва придумал, чем закончится история, а потом всё остальное. Пришлось мне отвлечься от праздной суеты, взяться за дело. Через две недели был готов киносценарий «Косвенные улики», который и был отправлен в Лондон. Я позвонил Стивену Сэмпсону и попросил не тянуть с ответом. Если им не подойдет, поменяю некоторые детали и отправлю сценарий в США, хотя американская версия получится слабее, потому что интрига была завязана именно на английский «аллергический» менталитет. К тому же, американцы хоть и заплатят больше, но после вычета доли агента получу меньше. Через две с половиной недели по почте пришел договор и чек.

162

Французская промышленность оживает. Деньги, вкачанные американцами по плану Маршалла, запустили производственные цепочки. Появились новые рабочие места, увеличились зарплаты, расширились запросы населения. Топлива надо было все больше. Нефтеперерабатывающий завод заработал на пределе своих мощностей, довольно ветхих. Благодаря вводу в эксплуатацию трех новых вертикальных резервуаров, смогли по очереди вывести из эксплуатации и отремонтировать старые. Дальше надо было увеличивать переработку нефти, но денег на сооружение новых у «Французской нефтяной компании» не было. Или были, но вложили в другие проекты. Директор завода Мишель Гарнье обратился ко мне с предложением построить на высвободившихся участках две ректификационные колонны для атмосферной перегонки нефти, в которых будет разделяться на легкую и тяжелую бензиновые фракции, керосиновую, дизельную и мазут, а затем установку каталитического крекинга для производства высокооктанового бензина. На заводе была устаревшая термического крекинга. Если мы построим новые, то нефтеперерабатывающий завод сможет модернизировать старые без остановки производства, и выпуск продукции увеличится более, чем вдвое. Свободные средства у «Доу кэмикал» были, я тоже вложился, и в январе почти одновременно началось сооружение ректификационных колонн и установки каталитического крекинга.

К концу марта «Химический завод в Ла Мед» расплатился по кредитам за вертикальные резервуары и пока на собственные средства начал потихоньку строить цех по производству серной кислоты. Сперва залили фундаменты, потом начали возводить строения. Как будут готовы, закажем оборудование, на которое к тому времени накопим денег. Я подумал, что нет смысла ждать, когда выберем все пруды-отстойники, чтобы переделать третью линию по переработке кислого гудрона под выпуск серной кислоты. Если мощность нефтеперерабатывающего завода увеличится вдвое, примерно на столько же больше будет поступать отходов от очистки масел, так что в деле окажутся все линии. Может, даже придется строить четвертую. Серной кислоты тоже потребуется двое больше.

Как бы подтверждая правильность моего решения, мне подкинули деньжат. В апреле со мной связалась компания «Тексако» и предложила десять тысяч долларов за права на линию по переработке кислого гудрона. Я написал им в ответ, что используя отходы только одного французского, не самого большого, нефтеперерабатывающего завода в Ла Мер она приносит двадцать тысяч долларов дохода в год. Могут прилететь и убедиться в этом. Приврал, конечно, но в торге честных нет. После чего предложил умножить количество их заводов на количество лет, которые будут использовать мое изобретение. Прилетать на смотрины они не захотели, наверное, и так знали примерные цифры, а сразу увеличили до ста тысяч долларов акциями своей компании. Я предпочел наличные на эту сумму и получил их. Эти деньги стали кредитом «Химическому заводу Ла Мер» на создание цеха по производству серной кислоты.

В июне до Монако добрался фильм «Золотая жила». Мы с женой посмотрели его в кинозале князя Ренье Третьего вместе с ним и несколькими приближенными. Американцы пропустили несколько комических моментов, прописанных в сценарии слишком тонко, однако добавили туповатых хохм. Кинокартина опростилась и зашла хорошо нетребовательным зрителям, каковыми оказались и все присутствующие в кинозале.

Сценарий «Последняя пуля» так и не был снят. Незадолго до моего отъезда из США контрольный пакет акций киностудии «РКО пикчерс» купил эксцентричный мультимиллионер Говард Хьюз и начал вмешиваться в управление. Дела пошли через пень колоду — что ни фильм, то убыток. Новый хозяин менял продюсеров, как перчатки. Очередной, пытаясь спасти положение, купил мой киносценарий, как проверенного кассового автора, и начал подготовительный период. Его выгнали до начала съемок, заодно зарубив проект, в который уже было вложено много денег. В апреле этого года Говард Хьюз и вовсе приостановил работу киностудии, чтобы вычистить из нее всех «комми», как сейчас называют коммунистов. Это все мне сообщил литературный агент Арнольд Гинзбург, добавив, что мой проект вместе с продюсером перешел в «МГМ (Метро-Голдвин-Маер)», так что не все еще потеряно.

В начале сентября вышел фильм «Косвенные улики». Англичане сумели заболтать его, не разглядев, наверное, что это не радиопьеса, или я не объяснил это доходчиво. Кассу вытянул жанр. Люди любят смотреть криминальные фильмы. «Косвенные улики» прошли по всей Западной Европе, отметились и в США, но это был первый фильм, снятый по моему сценарию, который там собрал меньше денег. Стивен Сэмпсон написал мне, что те, кто вложился в фильм, результатом довольны, потому что заработали больше и быстрее, чем в любом другом бизнесе. Это для меня фильм был чем-то значимым, а для них всего лишь категория Б, то есть чисто ради денег. Впрочем, они бы не отказались, если бы поучаствовал в кинофестивалях и взял какой-нибудь приз. Продюсер сообщил, что, если напишу еще что-нибудь, они будут рады купить. Особенно, если там будет и про американцев.

163

Литературный агент Арнольд Гинзбург телефонов не боялся, но деньги экономил, поэтому тоже предпочитал общаться со мной с помощью телеграмм и писем. Перед Рождеством я получил от него открытку с поздравлениями с праздником и короткой припиской: «Коламбия военный двадцать пять». Недели за две до этого я подумал, что Стивен Сэмпсон и Со с удовольствием купят сценарий про американских летчиков, которые летали бомбить Германию с английских аэродромов. Собирался добавить любовную линию между пилотом-янки и метеорологом-валлийкой. Писалось ни шатко, ни валко. Чего-то не хватало или что-то было не так, но не мог понять, что именно.

Послание литературного агента встряхнуло меня. Фильм о военных летчиках без воздушных боев ничего не стоит, а снимать слишком дорого и очень трудно. Вряд ли маломощная киностудия, созданная для рубки бабла, заинтересуется таким сценарием. Тут я и вспомнил, как экипаж «Митчелла» из Третьей бомбардировочной группы выбросился на парашютах из подбитого самолета над вражеской территорией и неделю добирался по джунглям до своих. И про военных летчиков, и с одним всего вылетом, и приключений будет больше. В джунглях их особо-то и не надо искать. Плюс японцы могут появиться из ниоткуда в нужное время в нужном месте и исчезнуть, когда станут не нужны. Метеоролог стала австралийкой, причем в качестве одной из вершин любовного треугольника. Она будет разбивать сцены в джунглях своими страданиями на аэродроме и метаниями между претендентами на ее руку и сердце. В тот момент, когда решит, что треугольника больше нет, что надо делать неправильный выбор, и появится главный герой, грязный, небритый и вонючий, как положено супермену.

Через пять дней готовый киносценарий «Я вернусь» отправился через океан ценной авиабандеролью. После Нового года прилетели договора и отправились подписанными обратно, а потом и чек на двадцать одну тысячу двести пятьдесят долларов. Я вложил эти деньги и дивиденды по акциям американских компаний в четвертый вертикальный резервуар. К тому времени уже заработали обе ректификационные колонны и первая очередь каталитического крекинга. На заводе «Французской нефтяной компании» шла модернизация старых колонн и установки по термическому крекингу. Обещали к лету закончить и повысить количество перерабатываемой нефти почти в два с половиной раза. За сдачу в аренду всего вновь построенного мы имели в разы больше, чем от переработки кислого гудрона. По самым скромным подсчетам капитализация «Химического завода Ла Мед» подобралась к полутора миллионам долларов, продолжая стремительно расти по мере погашения кредитов.

Шестого марта пришла телеграмма от Бори Штейна. Латинскими буквами были написаны два русских слова «Усатый сдох». Так бывший командир полка отреагировал на смерть Иосифа Сталина, он же Джугашвили, личность, конечно, неоднозначную. Для кого-то палач, для кого-то герой. Это вопрос веры, эмоций, логика не работает, поэтому переубеждать любую из сторон бесполезно. Кто громче орет, тот и прав. Для меня это типичный манкурт, которому сила воли, феноменальная память, звериное чутье и восточное коварство помогли выжить среди подобных ему, возглавить коммунистическую антисистему в период ее расцвета. Не он, так кто-нибудь другой был бы Сталиным. Как сказал один видный советский историк, если бы Иосиф Джугашвили не забросил учебу в семинарии, то стал бы со временем епископом и в тысяча девятьсот тридцать седьмом году оказался бы в Соловках. Я уверен, что ему плевать было на Россию, но вне антисистемы, даже вне руководства ею, Сталина ждала смерть, поэтому боролся за себя и заодно за нее и зараженную страну. Поддержание жизнеспособности антисистемы требует жестоких мер. Человек не будет долго по своей воле стоять на голове или делать что-либо другое, противное его природе, сущности, желаниям. Придется изолировать или убивать тех, кто пытается ее разрушить, что Сталин и делал с присущей ему системностью. Этим бы занимался и любой другой на его месте, чуть кровавее (Троцкий) или чуть гуманнее (Жданов), иначе бы она развалилась, как и случилось, когда отказались от внутреннего террора. У меня для манкуртов всех мастей и национальностей пожелание одно — земля им стекловатой!

164

Французы умеют считать деньги. К началу лета каталитической крекинг и цех по производству серной кислоты заработали на полную мощность и вступил в строй четвертый вертикальный резервуар. К концу сезона закончили переделку термического крекинга во второй каталитический. Нефтеперерабатывающий завод заработал на полную мощность. Затраты на аренду производственных мощностей у «Химического завода Ла Мед» стали превышать проценты по кредиту, поэтому в конце сентября «Французская нефтяная компания» поставила нас в известность, что собирается выкупить его. Согласно договору, они могли это сделать. Во Францию прилетели аудиторы из американской компании «Туш, Нивен и Ко», изучили документацию акционерного общества «Химический завод Ла Мед» и оценили его от двух миллионов двухсот тысяч до двух с половиной миллионов. Заинтересованные стороны сошлись на цифре ровно посередине. Третьего ноября акционерное общество было поглощено «Французской нефтяной компанией». Плюс мне заплатили сто тысяч долларов за права на линию по переработке кислого гудрона. Французы оценили ее экономическую выгоду и решили соорудить на других своих нефтеперерабатывающих заводах.

Ни «Доу кэмикал», ни меня акции «Французской нефтяной компании» не интересовали, потому что слишком высоки налоги в их стране. Расплатились с нами наличными. Мою долю сразу перевели на счет компании «Мастерские и верфи Франции» в Дюнкерк для оплаты строительства танкера водоизмещением около шестнадцати тысяч тонн.

Я списался с ними еще в сентябре, объяснил, что мне нужен танкер ценой около миллиона долларов. Захотелось мне вернуться на море, но в роли судовладельца. Танкеров сейчас не хватало. «Французская нефтяная компания» готова была зафрахтовать его сразу по вводу в строй. У компании «Мастерские и верфи Франции» был готовый проект танкера за миллион девяносто тысяч — собственный вариант американской серии Т-2А1 дедвейтом шестнадцать тысяч четыреста восемьдесят тонн. Я попросил прислать чертежи, внес в них изменения, добавив много чего, включая двойное дно и балластные танки. Пока что балласт набирают в танки и сливают вместе с остатками нефти. Я знаю, что подобную практику вскоре запретят и после какой-то посадки на мель танкера и сильного разлива нефти потребуют, чтобы у всех было двойное дно. Расчеты сделал сам, а с чертежами помог профессионал.

Судостроительная компания по достоинству оценили мои изменения, попросив продать им права на некоторые предложенные мной изменения. Я согласился. В итоге, несмотря на больший объем работ и расход материалов, цена осталась прежняя. Пообещали управиться за год.

В конце ноября до Западной Европы добрался фильм о летчиках «Я вернусь». Смотрели в кинозале князя Монако, который имел, так сказать, право первой ночи для любого фильма, который показывали в кинотеатрах страны. Якобы цензура. Правда, я не слышал, чтобы хоть какой-нибудь фильма запретили. После просмотра копия возвращалась владельцу. Картина понравилась всем, кроме меня. Идиоты-режиссеры так ни разу и не поняли мои скрытые посылы, заложенные в сценарии, даже написанные заглавными буквами и подчеркнутые. Что с них взять⁈ Режиссером может быть каждый дурак. И только.

На следующее воскресенье мы с Алисой приехали во дворец, чтобы после ужина в узком кругу посмотреть американский фильм «Могамбо» — сопли с сахаром на фоне африканских пейзажей. Впрочем, талантливые талантливее всего обсирают других талантливых. Главную роль исполнял Кларк Гейбл, от которого Ренье Третий без ума. Я даже подумал, не скрытый ли гомосексуалист, как его папаша? В фильме меня заинтересовала актриса второго плана. На имя в титрах я не обратил внимания, но, увидев ее, а девушка очень приметная, вспомнил всё.

— Как тебе актриса, сыгравшая Линду? — спросил я князя.

— Красивая девушка и неплохо справилась с ролью, — ответил он. — Наверное, восходящая звезда Голливуда. Надо будет посмотреть ее имя.

— Грейс Келли, — подсказал я.

— Запомню, — произнес он без энтузиазма.

Еще и как запомнишь, дорогой мой! Это твоя будущая жена. Самая известная свадьбы двадцатого века. Актриса принесет тебе богатое приданое, нарожает детей и, если верить злым языкам, отрастит ветвистые рога.

— Ты знаешь Грейс Келли? — раздраженно спросила Алиса, когда мы ехали домой.

Она опять беременная и вредная. Или наоборот?

— Нет. Литературный агент писал, что она должна была сыграть в моем фильме, но не срослось по какой-то причине, — на ходу придумал я.

Жена почувствовала, что я что-то скрываю, и насупилась.

— Мне кажется, она была бы хорошей парой князю, — сказал я.

— Ты думаешь, такое возможно⁈ — удивилась Алиса.

— Что именно? Что он снизойдет до нее или она до него? — иронично поинтересовался я.

— Оба, — нашлась дипломатичная жена.

— В кинематографе самая невероятная чушь может стать былью, — поделился я жизненным опытом.

165

В моем доме появились голландский катушечный магнитофон «Филипс» и французский телевизор «Томпсон». Первый стоит в моем кабинете, иногда слушаю музыку, чтобы не слышать телевизор, который стоит в холле. Наконец-то в Марселе и потом в Ницце появились телевизионные ретрансляторы, благодаря которым можно было принимать сигнал и в Монако при хорошей антенне. Я мог позволить себе такую. Точнее, жене и теще. Сам это черно-белое убожество на семнадцатидюймовом экране смотреть не желал. Показывает всего один канал «Радио-телевещание Франции». Новости, телеспектакли, цирк, варьете, «Чтения для всех», «Жизнь животных», «Последовательность наблюдателя» о фильмах в кинотеатрах… Работал телевизор с утра до ночи, даже когда никто не смотрел. Создавал эффект наполненности дома людьми — когда ни зайдешь, целая толпа. Ни за что не угадаете, какую комнату чаще и дольше всего убирала горничная.

Двадцать пятого апреля Алиса родила дочку, которую назвали Элен. Теперь земной шар вертелся вокруг девочки, нас с сыном оставили в покое. Я накупил малому конструкторов, сборную железную дорогу и солдатиков, так что не скучает. Обычно приходит в мой кабинет и играет там, чтобы не мешали взрослые. В это время я работаю над сценариями, не отвлекаю его.

Мне пришло в голову, что два танкера лучше одного. Так я смогу набрать три экипажа, чтобы работали шесть месяцев через три, как сейчас принято, или четыре через два, как станет через сколько-то там лет. Пока что французы готовы служить в торговом флоте. Точнее, рады любой хорошо оплачиваемой работе. Начиная с конца двадцатого века их не загонишь на суда, совершающие продолжительные рейсы. Даже под французским флагом экипажи будут сборной солянкой из стран второго мира. Изредка попадаются старшие офицеры предпенсионного возраста, дорабатывающие на достойную старость, и неудачники, у которых не сложилась личная жизнь. Остальным западноевропейцам будет западло шляться подолгу вдали от родного дома. Только на пассажирских лайнерах офицеры будут французами. Так там курорт, а не работа. Некоторые на суше живут хуже.

Компания «Мастерские и верфи Франции» полностью со мной согласна и даже готова сделать пятипроцентную скидку, если закажу у них еще один такой же танкер. Я договорился, что на этот раз платеж будет по частям. Небольшую сумму внесу сразу, а остальное после Нового года, когда получу дивиденды по акциям американских компаний и продам их. Пора распрощаться с американской собственностью, чтобы власти не могли прихватить меня за неуплату налогов. Я для них исчез. Приезжать в США не собираюсь, но все может быть. Что-то получу от «Французской нефтяной компании», которая ускоренными темпами гасит выданный мною кредит «Химическому заводу Ла Мед». Все равно денег на второй танкер не хватит, придется брать кредит под залог его.

Чтобы сумма долга была меньше и что-то осталось на жизнь, я решил написать киносценарий. К тому же, была весна, а это сезон, когда наиболее ярко обостряется маниакально-депрессивный психоз. По крайней мере, мне весной пишется намного легче, чем зимой или летом. Лучше только осенью, когда эта болезнь тоже буйствует. Решил не мудрствовать лукаво, вспомнил вестерн, который смотрел в молодости, и сделал вариацию на его тему. На этот раз индейцы были плохими, но роль их второстепенна, просто одна из преград на пути к цели. Назвал «Меткий стрелок». Не понравится, поменяют.

Присутствие трехлетнего сына в кабинете почти не мешало мне. Наоборот. Закончив вестерн, я подумал, а почему бы не написать комедию об отце, которому оставили на время маленького ребенка? Это же кладезь комичных ситуаций. Я видел несколько фильмов на эту тему. Припомнил самые яркие сцены, скомпилировал их. Получилось очень даже живенько и весело. Легкий беззлобный юмор для семейного просмотра. Комедия должна зайти женщинам любого возраста, особенно бездетным, а они ходят в кинотеатры чаще, чем мужчины, и делают бо́льшую часть кассы. Как заверил меня литературный агент Арнольд Гинзбург, у меня сейчас прочная ситуация кассового автора. Большую прибыль не гарантирую, но и убытка не будет. Надежное вложение денег. Именно такие фильмы и держат на плаву киностудии. Яркие успехи случаются редко и гасятся десятками убыточных картин.

Судя по тому, как быстро литературный агент продал сценарии, он не врал. Комедию «Заботливый отец» купила «Коламбия пикчерс» за двадцать пять тысяч долларов, а вестерн «Меткий стрелок» — «Метро-Голдвин-Маер» за двадцать две тысячи. За вычетом агентских я получил тридцать девять тысяч девятьсот пятьдесят долларов. Для Западной Европы это очень большой доход. Белые воротнички во Франции рады годовой зарплате, эквивалентной двум с половиной тысячам долларов.

166

На рейде Монте-Карло стоит на якоре стометровая яхта «Кристина О». Я бы сказал, что это частный пассажирский теплоход. Раньше был канадским фрегатом. После войны греко-аргентинский авторитетный бизнесмен Аристотель Сократ Онассис купил его, как металлолом, аж за тридцать четыре тысячи долларов, вложил всего-то четыре миллиона и получил дорогую игрушку и заодно плавучую резиденцию. В Монако он оказался не случайно. В прошлом году Аристотель Онассис через подставные панамские фирмы скупил пятьдесят два процента акций «Акционерного общества морских купален и пула иностранцев в Монако», как замысловато называется компания, которой принадлежат казино, оперный театр «Монте-Карло» и отель «Париж» — основной налогоплательщик княжества. Заодно приобрел старый спортивный клуб на улице д’Остенде и переоборудовал под штаб-квартиру.

Поскольку грек был самым богатым судовладельцем в мире, я слышал о нем в свою первую эпоху. В то время, когда я буду учиться в Одесском мореходном училище ММФ, его дочь Кристина, в честь которой названа яхта, выйдет замуж за сотрудника «Совфрахта». Года через полтора они разбегутся, чувак получит при разводе сухогруз и останется жить заграницей. Мы всей мореходкой, включая начальника, посочувствуем ему и произнесем популярную в то время фразу из комедии «Бриллиантовая рука» режиссера Гайдая: «На его месте должен был быть я!».

Родители Аристотеля Онассиса торговали табаком в турецкой Смирне (Измире). После погромов перебрались в Грецию и отправили семнадцатилетнего сына искать счастье в Аргентину. Решение оказалось мудрым. Там он якобы занялся табаком, как родители, причем не американский продавал в Европе, а турецкий в Америке. Выгоднее было только возить на продажу песок в Сахару. К удивлению всех, быстро сколотил миллионное состояние. Правда, завистники утверждали, что поднялся он на торговле наркотиками.

Впервые мы с ним встретились у князя Ренье Третьего. Сорокавосьмилетний грек был кряжист, с властным, рубленным, носатым лицом. Он напомнил мне грузинского вора в законе, с которым пересекался в начале девяностых в Москве, когда в бытность студентом охранял автостоянку возле площади Маяковского. Взгляд тяжелый, давящий. Меня не переглядел, чему удивился.

— Воевал? — спросил он на английском языке, который знал намного лучше французского.

— Да, — подтвердил я.

— Заметно, — произнес Аристотель Онассис.

Как догадываюсь, Монако потребовалось ему в качестве карманной страны с налоговым раем. Он сейчас один из самых богатых людей на планете и именно потому, что не любит платить налоги и вообще платить. Ренье Третий ухватился за него в надежде, что грек вольет большие деньги в экономику страны. Я не стал разочаровывать князя. Пусть сам поймет, что с мошенниками не играют в карты.

Однажды богатый грек пригласил нас с князем на яхту «Кристина О». Точнее, он пригласил Ренье Третьего, а я в то время был в гостях. Сперва отказался, а потом во мне заговорил профессиональный моряк. Захотелось посмотреть, во что за четыре миллиона баксов можно превратить ржавое железо. Получалось по сорок с лишним тысяч на каждый из девяноста девяти метров и скольких-то там сантиметров длины. Убедился, что потратили их не зря. То есть, если бы я хотел пустить пыль в глаза, как говорят греки, повторил бы подвиг Аристотеля Онассиса. Особенно впечатлили меня стулья в баре из пенисов синего кита, которые бывают длиной до трех метров и в диаметре сантиметров сорок, и бассейн в кормовой части с дном в виде копии мозаики Кносского дворца на Крите, на которой изображен ритуал прыжков через жертвенного быка. При необходимости дно поднималось, превращаясь в танцевальный пол. В тот визит на яхту пол был во втором положении.

— Тому, кто скажет, что это за мозаика, я лично сделаю коктейль из метаксы! — пообещал хозяин яхты.

Я подождал, давая другим гостям возможность заработать коктейль, а затем произнес шутливо:

— Я скажу, но при условии, что метакса будет в чистом виде. Считаю преступлением смешивать ее с чем бы то ни было.

— Согласен, говори! — весело заявил богатый грек.

Я рассказал о мозаике все, что помнил, включая то, о чем понятия не имели ни современные историки, ни Аристотель Онассис.

— Надо же! — удивленно произнес он. — Откуда ты всё это знаешь⁈

— Мой друг — доктор философии по всем известным мне наукам! — шутливо ответил за меня князь Монако.

— Всего лишь по химии и теоретической механике, — уточнил я. — История — моё хобби.

Хозяин привел нас в свою каюту. По пути к ней мы поднялись по винтовому трапу, установленному в атриуме и украшенному серебром и полудрагоценными камнями. Я подумал, что только ради него уже стоило вложить столько денег в яхту. Каюта хозяина была круче, чем люксы на лайнере «Королева Елизавета». На те деньги, что в нее вбухали, можно было построить сухогруз такого же водоизмещения, как яхта. На стенах картины современных художников-абстракционистов, в которых ни я, ни, как догадываюсь, хозяин не разбирались. Я бы даже не обратил на них внимания, если бы в то время, когда мы сидели в салоне и пили метаксу, кто в коктейле, кто чистую, туда не пришел секретарь лет тридцати двух, невзрачный, незапоминающийся, но одетый с иголочки.

Я еще подумал, что именно таким должен быть манекенщик, чтобы не отвлекал внимание от товара, или шпион.

— Пришел человек за оплатой, — тихо сказал он боссу на греческом языке.

Аристотель Онассис извинился перед нами, что дела заставляют покинуть на пару минут, и ушел в кабинет, оставив дверь туда приоткрытой. Там на стене он повернул картину с разноцветными кляксами, как обложку книги, а за ней был вмонтированный в переборку сейф с кодовым замком той же английской фирмы «Чабб», что и у меня дома. Слышно было плохо, мешали голоса соседей, но я запомнил примерный порядок всех пяти цифр и заметил, что ключ вставили, повернули на девяносто градусов, а потом еще раз углубили, после чего открыли, то есть сувальдный замок был с разворотом скважины. Скорее всего, в нем, как и в моем, стоит релокер, который блокирует замок, если пытаются открыть отмычкой. Внутри было очень много денег. Пачки сложены ровненько, чтобы больше влезло. Хозяин взял одну, отдал секретарю, после чего закрыл сейф и вернулся к гостям. Когда он заходил в салон, я спорил с Ренье Третьим о Грейс Келли в фильме Хичкока «В случае убийства набирайте 'М». Князю игра актрисы не понравилась. Как догадываюсь, потому, что курила сигару. В этом плане он предельно старомоден.

— Тебе надо жениться на ней. Это очень помогло бы привлечь внимание состоятельных людей к княжеству, — посоветовал ему Аристотель Онассис.

— Вы что, сговорились с ним⁈ — показав на меня, шутливо воскликнул Ренье Третий.

— Советую ему сделать это с прошлого года, но князь отбивается от своего счастья руками и ногами, — признался я.

Мы посмеялись, поговорили о женщинах вообще, вернулись к делам. Аристотель Онассис предлагал превратить княжество Монако в курорт и тихую гавань для богатых. Ренье Третий хотел превратить в зону летнего отдыха для среднего класса, мотивируя тем, что белых воротничков намного больше. Прав окажется грек. Деловая интуиция у него хорошая, иначе бы не разбогател быстро.

Я прогулялся по яхте якобы из любопытства, выяснил всё, что надо было для исполнения появившегося замысла. Оставалось дождаться нужного момента, обеспечить себе алиби. Аристотель Онассис не дурак. Он сразу догадается, кто из его монакских знакомых мог организовать взлом сейфа. Я, конечно, не знаю всех его здешних знакомых, но точно попаду в список подозреваемых всего лишь потому, что слишком не похож на остальных. Белые вороны — предельно подозрительные личности. Для него будет вопросом чести найти и наказать вора, так что денег не пожалеет, а церемониться в таких кругах и вовсе не принято. Убрать его первым я не смогу, потому что знаю, что проживет долго и умрет своей смертью.

167

Удобный случай подвернулся в июле. Мы с князем Монако приплыли на моторной лодке на яхту по приглашению, сделанному за два дня до того. Поднялись по трапу, а там, извинившись, нас обыскали два охранника-англичанина, судя по выправке, бывшие военные из специальных подразделений. Меня эта процедура, которая станет в начале двадцать первого века чуть ли не традиционной, не смутила, а Ренье Третьему показалась унизительной. Его, правителя государства, обыскивают, как какого-то уголовника! На корме и носу яхты стояли еще двое, вооруженные чехословацкими короткостволыми автоматами «Са-23» под девятимиллиметровый патрон от «парабеллума», похожими на израильский «узи», который пока, вроде бы, не изобрели, то есть не передрали у чехов.

— Ари, что случилось? — спросил встревоженный Ренье Третий, когда мы зашли в каюты хозяина яхты, возле входа в которую стояли еще два вышибалы, вооруженные пистолетами «вальтер-п38», скорее всего, греки по национальности.

— У меня возникли недопонимания с некоторыми бизнесменами. Вечером улечу на несколько дней, пока не решу возникшую проблему, — ответил авторитетный бизнесмен.

На яхте на главной палубе в кормовой части стоит английский гидроплан «Скион (Отпрыск)-2» вместимостью шесть пассажиров. Перед вылетом его опускают на воду с помощью судового подъемного крана

Тут у князя Монако и начали открываться глаза. Визит получился скомканным.

На обратном пути я сказал тихо Ренье Третьему:

— С такими людьми надо быть предельно осторожным и ни в коем случае не доверять им, особенно, если обещают очень много. Они думают только о своих интересах и сметают всех, кто встанет на пути.

— Меня предупреждали, но я не поверил, — печально молвил он.

Я сразу поехал домой, расположившись с биноклем на собственном пляжике. Оттуда хорошо просматривалась яхта «Кристина О». Впрочем, она была видна из любой части Монако. В шесть часов вечера на воду спустили гидросамолет, у которого вскоре заработали двигатели. Где-то минут через двадцать в него погрузились Аристотель Онассис, секретарь и четверо охранников. После взлета гидросамолета к берегу отправился катер с еще семью охранниками. Эти, видимо, будут добираться по суше.

После ужина я сказал жене, что ухожу в химическую лабораторию, расположенную через стену с гаражом, вернусь поздно. У меня появилась идея, надо проверить; не успокоюсь, пока не получу результат; вернуться могу поздно; пусть ложится спать, не ждет. Такое бывало не раз. Ей сейчас не до меня. Дочка оказалась плаксой. Дает жизни и маме, и бабушке, и няне.

Я вернулся на пост на пляже и увидел, как после ужина катер с яхты сделал две ходки к берегу, перевезя туда большую часть экипажа и оставшись у мола. Почти все были земляками хозяина, а греки сейчас не дружат с судовой дисциплиной. Кошка из дома — мыши в пляс.

После захода солнца я обмотал весла темными тряпками, чтобы меньше шумели, переоделся в темную одежду. На ногах кожаные туфли без каблука для бесшумного передвижения. На голове кусок черного нейлонового чулка, завязанного с одной стороны на узел, но пока не закрывающего лицо. Взял у жены рваные якобы для того, чтобы использовать, как фильтр, для очистки жидкостей. Пока бандиты не додумались использовать нейлоновые чулки в качестве маски. Может, потому, что это теперь предмет женского гардероба, а еще лет сто пятьдесят назад был чисто мужским. В лодку закинул саквояж с джентльменским набором и погреб в сторону яхты.

Ветра не было. Над морем висел сладковатый запах летнего Средиземноморья: сухой травы, переспелых фруктов, утомленных солнцем цветов… Со стороны пляжа доносились музыка и раскаты смеха — кто-то радовался жизни.

На носу яхты «Кристина О» на гюйс-штоке горел желтоватый якорный огонь, подсвечивая малость верхнюю часть левой якорь-цепи. Клюз был узкий, не протиснешься, поэтому ошвартовался к ней, после чего закинул «кошку» с тросом с мусингами, зацепившись за планширь. Опускаю капроновый чулок на лицо, выравниваю, чтобы вырезанные дырки в нем были напротив рта и глаз. Я молод и в хорошей спортивной форме. Десяток метров по тонкому тросу на одних руках для меня не проблема. Тем более, что сверху уж точно не ударят топором по голове, как иногда случалось с теми, кто поднимался на стену вражеской крепости. Если в ходовой рубке есть кто-нибудь, меня заметят и поднимут шум. Тогда придется спрыгивать за борт и повторять попытку позже или вообще отказываться от нее.

Перебегая к брашпилю, прячусь за него, жду. На яхте тихо. В полусогнутом положении делаю рывок к надстройке. Привязанный сзади к ремню саквояж шлепает меня по заднице. Присаживаюсь под иллюминатором каюты Аристотеля Онассиса, прислушиваюсь. Звуки доносятся только с берега. Я встаю и, двигаясь бесшумно, перемещаюсь на правый борт, который повернут в сторону открытого моря. Проходя мимо прямоугольных иллюминаторов, расположенных парами, толкаю их внутрь. Заперт-заперт. Заперт-нет! Четвертый прикрыли, но не прихватили «барашками». Изнутри несет запахом дыма от кубинских сигар, которые обожает богатый грек. Куба пока что свободная страна по южно-американским меркам. Это когда въезд-выезд открыт, а всё остальное по понятиям.

Надеваю тонкие кожаные перчатки, закидываю внутрь саквояж, залезаю сам, прикрываю иллюминатор, прихватив на один «барашек». Так не откроешь снаружи, а изнутри легко и быстро. Откуда-то снизу доносятся музыка и голоса. Вроде бы по телевизору показывают варьете. Наверное, все, кто оставлен присматривать за яхтой, сидят перед «ящиком», который для них в диковинку. Со мной как-то работал парень из Архангельской глубинки, который в первый раз увидел телевизор в начале восьмидесятых, когда попал служить срочную на военно-морской флот. Устроившись потом работать матросом в торговый флот, в свободное от вахты время смотрел все передачи подряд, даже на шведском или финском языке, когда прижимались к их берегу и советские каналы не ловились.

Подсвечивая фонариком, перехожу в кабинет. Картина с мазней на защелке, расположенной у левого нижнего угла, которую не сразу нашел. Поворачиваю ее нутром наружу. Там тоже авангардный шедевр — «Светло-коричневый прямоугольник». Автор неизвестен. Скорее всего, подельник Малевича.

Я достаю стетоскоп, приступаю к работе, кропотливой, скучной. Поворот диска замка — щелчок — записал показания. Следующим поворот… Лист бумаги заполняется цифрами. Отработав все варианты, снимаю стетоскоп, перехожу за стол, на котором стоит большая коробка сигар «Виллар и Виллар», строю графики, записываю цифры. Прямо не взлом сейфа, а задача по начертательной геометрии. Порядок цифр мне известен, поэтому быстро набираю код, слушая через стетоскоп. Есть подвижка внутри, механический замок разблокирован. С ним было больше возни. Я потренировался на собственном сейфе, у которого такой же замок. Когда делаешь это в расслабленной обстановке, получается запросто. Ночью при плохом освещении и каком-никаком напряжении получается хуже. Я все-таки справился с ним, выматерившись всего раз пять. Теперь был самый интересный момент: увез заначку Аристотель Онассис или нет?

Таки оставил. Пачки купюр были сложены аккуратно. Большую часть составлялиамериканские доллары сотенными купюрами в ленточках банка «Чейз национальный». Всего девяносто шесть целых пачек и одна разобранная почти полностью. Кроме них восемь пачек английских пятидесятифунтовок, семь — французских десятитысячных, четыре — пятитысячных, две и третья початая — тысячных и одна бледно-фиолетовых аргентинских тысячных с мужиком в мундире времен Наполеона, о курсе которых я понятия не имел. Подозреваю, что не очень высокий, раз дело пошло на тысячи. Забрал всё. Я ведь типа мститель, подосланный «недопонимающими бизнесменами».

168

А Монблан и с самолета видно здорово. Я лечу на высоте четыре тысячи метров. Гора выше метров на восемьсот. Заснеженные, холодные, безжизненные пики. Никогда не понимал альпинистов. Бессмысленные рекорды, бессмысленные смерти. Эту бы энергию да мирных целях. Лучше бы тоннели в горах рыли.

От Канн до Лозанны триста тридцать километров по прямой. Мой самолет преодолевает это расстояние за полчаса. Плюс минут десять на взлет-посадку. Хорошо иметь такое транспортное средство. Сказал жене, что поехал полетать немного, а сам смотался за две заграницы. Пока не надо никаких предварительных уведомлений. Лети, куда хочешь. Может быть, на границе со странами, поверившими в социализм, все сложно, а внутри Западной Европы никаких проблем.

Женева остается слева. Она ближе на тридцать километров, но не хочу туда лететь. Не удержусь и загляну посмотреть, как живет моя бывшая жена и дети. Представляю, как старушка Моник удивится, увидев меня, вечно молодого. Наверное, примет за моего сына или внука. Была у меня мысль наведаться к ней и рассказать, что я попал в тюрьму, там сошелся с другой, которая в двадцать третьем году родила сына, сумевшего сбежать из СССР. Интересно, помогла бы ему материально? Впрочем, я не поставлю ее перед непростым выбором.

На карте почти в центре Лозанны отмечен муниципальный аэродром Блешерет. Я связываюсь с диспетчером на французском языке, сообщаю данные о самолете, запрашиваю добро на посадку. Кантон Во, центром которого является Лозанна, франкоязычный. Диспетчер спрашивает о цели прилета. Отвечаю, что деловая встреча. В принципе, так оно и есть. Я привез им деньги, целый саквояж.

— Нужен ангар для стоянки? — спрашивает диспетчер, явно немолодой мужчина.

— Нет, — отвечаю я. — Постараюсь управиться за два-три часа и улететь.

— Хорошо. Взлетная полоса свободна, заходите на посадку, — разрешает он.

Не думаю, что сюда прибывает более пяти самолетов в сутки. Из них, наверное, четыре — почтовые. Взлетная полоса бетонная и в хорошем состоянии. Здесь не было войны. Мужчина-сигнальщик в красной безрукавке поверх серой форменной рубашки с коротким рукавом показывает мне белыми флажками место для стоянки.

— Где здесь можно поймать такси? — спрашиваю у него, выбравшись из самолета.

— На площади возле пассажирского терминала иногда стоят, — отвечает он и спрашивает в свою очередь: — Заправляться будете?

— Нет, — отказываюсь я. — Топлива хватит еще на раз слетать сюда.

На площади возле двухэтажного унылого пассажирского терминала стояло темно-синее такси марки «бмв» довоенной модели. Будущий лидер автомобильной индустрии сейчас в загоне. То, что оказался в советской зоне оккупации, было раздербанено, а здания взорваны, чтобы не достались американцам, если начнется Третья мировая война. То, что оказалось в американской зоне оккупации, восстановили, но сперва запрещали выпускать что-либо близкое к военной продукции. Только три года назад продемонстрировали первый послевоенный автомобиль модели «бмв-501». Я повелся на название, но, когда увидел автомобиль в автосалоне в Марселе, хмыкнул и ушел. Это был не «бумер», а слабосильный рындван.

— Какой у вас в городе лучший банк? — спросил я, сев на заднее сиденье такси.

— Наш, кантонный, — ответил парень лет двадцати трех с сонным лицом.

Видимо, бестолку ждать клиентов возле аэропорта было для него приятным времяпровождением.

— Поехали туда, — распорядился я.

«Банк кантонный Водуаз» выглядел солидно для такой маленькой административной единицы. Водуаз — второе название Во. Три этажа, причем первый очень высокий и с арочными окнами, и мансарда. Вход монументальный, на танке можно заехать. Подозреваю, что именно это и предполагал сделать архитектор, правда, не знаю, по какой причине. Швейцарские банки своих на бабло не кидают. Внутри никакой охраны, тихо и чинно.

Белобрысый молодой человек в черном костюме и зеленом — цвет банка — галстуке поприветствовал меня, спросил:

— Чем мы можем помочь?

— Хочу открыть счет, — ответил я с сильным американским акцентом.

Янки сейчас — самые желанные гости в европейских банках. Прячут здесь деньги от налогов, так что мой визит не вызовет подозрения.

— На большую сумму? — задал он следующий вопрос.

— На очень большую, — показал я глазами на саквояж.

— Пойдемте со мной в отдельный кабинет, — предложил он и показал жестом другому сотруднику по ту сторону барьера, разделявшего зал на две почти равные части, чтобы шел туда же, что и мы.

Ленточки американского банка «Чейз» на пачках долларов окончательно уверили клерков в мысли, что богатый янки прячет деньги от налоговиков. Бумажки разорвали и выкинули, купюры проверили и пересчитали, после чего были отнесены в хранилище. Дальше то же самое проделали с фунтами стерлингов и аргентинскими песо. Последние обменяли на швейцарские франки по курсу шесть целых две десятых за один. Французские франки я оставил дома, перепаковав в свои ленточки. Придержу на мелкие расходы.

— Через месяц или два надо будет перевести значительную часть денег на счет французской компании «Мастерские и верфи Франции». Я сообщу по телефону, когда и сколько. Вот их координаты, — сказал я, передав клерку лист с банковским счетом судостроителей. — Потом будет второй транш и третий. Сперва потратите фунты стерлингов. Я думаю, они будут слабеть. Если сделка вдруг сорвется, деньги полежат у вас, пока не найду что-нибудь интересное или доверю вам разместить их выгодно.

— Будет сделано! — улыбаясь, заверил клерк.

Не каждый день им приносят более миллиона ста тысяч баксов.

Таксист ждал меня у входа. Я ему сказал, что, закончив дела в банке, вернусь на аэродром, но это может занять много времени. То ли в Лозанне такси не пользуется спросом, потому что город маленький, везде пешком можно дойти и курсируют автобусы, то ли, что кажется неправдоподобным в Швейцарии, водитель был лодырем.

Я заплатил за стоянку самолета полсотни швейцарских франков и полетел в Канны. Через сорок минут был на месте. На всё про всё ушло чуть более двух с половиной часов. При этом для жены, знакомых и обслуги каннского аэропорта я просто летал над Францией, как обычно. Никто даже не догадывается, что побывал в Швейцарии. Уже одним этим полетом «Кентавр» отбил все затраты на него.

169

Аристотель Онассис, вернувшись в Монако почти через месяц, ни словом не обмолвился о пропаже денег. Не заметил я и поисков их. По крайней мере, меня не проверяли, хотя на роль организатора такого мероприятия мог потянуть. Или заблуждаюсь, предполагая, что другие считают меня таким же крутым, как я себя, а не яйцеголовым, по-русски ботаном, сумевшим разбогатеть на своих изобретениях.

В августе первый танкер вывели из дока, поставили к стенке для доводки, и начали строительство второго. Я перевел им первый транш из швейцарского банка и занялся подбором экипажа, сняв для этого маленький офис с отдельным входом с улицы неподалеку от порта.

Раньше там был магазинчик. В помещении из двух комнат сделали косметический ремонт, расставили новую мебель, на входной двери повесили табличку с названием «Судоходная компания 'Ла-Кондамин». Князь Монако, узнав, что я строю танкер, предложил зарегистрировать его не под панамским флагом, что избавляло от многих налогов, а под монегаским. Поскольку я числюсь коренным жителем Монако, драть с меня будут не больше, чем в Панаме. В первой, меньшей, комнате сидела секретарша — зрелая женщина со строгим лицом, не забалуешь, во второй было два рабочих места: для приходящего бухгалтера и директора, коим стал мой шурин Серж Леруа. Во «Французской нефтяной компании» после поглощения ею «Химического завода Ла Мед» он продержался всего полгода, да и то из уважения руководства ко мне. Сказать честно, работник он был не ахти. Больше понтов, чем дела. Я отправил его на стажировку в Бордо в судоходную компанию «Морель и Пром». Не знаю, чем он там занимался на самом деле, скорее всего, дегустировал местные вина. Это было не важно, потому что предназначался на роль зиц-председетеля. Главные вопросы решал я. Теперь у Сержа Леруа была громкая должность — директор судоходной компании — и зарплата немаленькая по меркам Монако, что избавило меня от нытья жены и тещи и позволило ему жениться на Жюли Кастиён.

Я был уверен, что в Монако все заточены на обслуживание казино, гостиниц, ресторанов, а моряков и в помине нет. На всякий случай дал объявление в местной газете «Монако-Матен». Оказалось, что я сильно недооценивал своих сограждан. Нашлись толковые моряки всех специальностей. Я нанял капитана, старшего помощника, старшего механика, электромеханика, боцмана и донкермана и отправил в Дюнкерк принимать танкер, который назвал в честь сына «Виктор В». Остальные поехали туда вместе с директором на поезде с пересадкой в Париже к первому подъему флага, назначенному на девятнадцатое октября. На гражданских судах это тоже торжественное мероприятие.

Я прилетел туда на своем самолете. Расстояние в девятьсот километров преодолел за полтора часа, включая взлет и посадку. Аэродром с грунтовой взлетной полосой был в соседнем городке Марк. Там меня ждал новый праворульный английский автомобиль «астон мартин» с шофером, присланный судостроительной компанией «Мастерские и верфи Франции». Мы поехали в бывшую главную гавань французских приватиров Дюнкерк. В центре города стоит памятник самому прославленному из них Жану Бару. Во время Второй мировой войны здесь случился главный позор англичан, которые драпали так стремительно, что оказались в окружении. Если бы Гитлер не приказал остановить наступление, в плен попали бы более четырехсот тысяч солдат. В итоге захватили в десять раз меньше и всю технику, боеприпасы и прочее имущество английской группировки.

Танкер «Виктор В» был длиной сто шестьдесят метров, шириной почти двадцать один и осадкой девять и семь десятых. У него две надстройки: носовая впереди миделя, в которой ходовая рубка и каюты экипажа, и кормовая с машинным отделением. Турбина мощностью двенадцать тысяч лошадиных сил вертит один винт и разгоняет судно до шестнадцати с половиной узлов. Флаг Монако, порт приписки Монте-Карло. За одну ходку танкер может перевезти около шестнадцати тысяч тонн сырой нефти в зависимости от марки ее. Это по нынешним временам середнячок. Есть уже побольше в два с лишним раза, принадлежащие Аристотелю Онассису и его шурину и заклятому другу Ставросу Ниархосу.

По инициативе судостроителей сперва прошла католическая церемония освящения танкера. Я не возражал. Экипаж из монегасков, а они католики, для них это важно. Затем вышли в море на ходовые испытания. В балласте судно разгонялось до восемнадцати узлов. После чего встало на рейде, чтобы пополнить запасы продуктов и с полуночи перейти в распоряжение «Французской нефтяной компании», с которой подписан договор на пять лет. Танкер будет возить нефть из сирийского порта Баниас, куда она поступает по трубопроводу из Катара, в Марсель. Моя, точнее, Сержа Леруа, обязанность — обеспечивать судно снабжением, делать текущий ремонт по потребности и менять экипаж.

Рейдовый катер доставит пассажиром на берег, и меня сразу отвезут в аэропорт. Ужинать буду дома в кругу семьи. Шурин останется на банкет и прочие ритуальные пляски, приедет через три дня. Его будет прямо таки распирать от гонора, словно переночевал в польском местечке.

170

Зимой до Монако добрались комедия «Заботливый отец» и вестерн «Меткий стрелок». Смотрели оба с разницей в две недели в домашнем кинотеатре князя Монако. Присутствовала моя жена, заскучавшая по светской жизни после рождения дочери, и Аристотель Онассис, который теперь бывает у Ренье Третьего чаще меня. К моему удивлению, семейная комедия понравилась греческому мультимиллионеру больше, чем вестерн. Не стопроцентный он бандит, а примазался в нужное время к нужным людям. Кстати, «Заботливый отец» заработал в прокате в два раза больше, чем было вложено в его создание. На моем кармане это никак не отразилось, разве что следующий гонорар будет выше.

С двадцать шестого апреля по десятое мая в Каннах проходил кинофестиваль. Я очень удивился, увидев в жюри фамилию советского режиссера Юткевича, а в конкурсе художественных фильмов были два из СССР и третий совместный с Болгарией и две короткометражки, причем одна — «Остров Сахалин» — Эльдара Рязанова, пока что никому не известного документалиста. Они держались плотной отарой. Шаг вправо, шаг влево — попытка к бегству, стрельба на поражение. Сейчас творческая и не очень интеллигенция на Западе сочувствует коммунистам, почти все леваки, а в странах социализма мечтает сбежать к капиталистам, показывая своей власти дулю в кармане. Такова ее судьба — плевать в руку, которая кормит.

Ренье Третий получил приглашение на фестиваль от устроителей, а мне, моей жене и еще человекам десяти из ближнего круга князя предоставил Аристотель Онассис являвшийся теневым спонсором этого мероприятия. Еще он организовал встречу будущих мужа и жены, договорившись с агентами Грейс Келли. Как по мне, средненькая актриса, которая становилась всё знаменитей и знаменитей, благодаря папиным миллионам, точнее, той их части, которая тратилась на пиар дочери. Денежная накачка, конечно, играет большую роль, но только до определенной высоты. Дальше надо иметь талант, а его не было. Подозреваю, что это понял ее отец или, что вряд ли, она сама и согласились сменить бесполезную трату денег с грустным финалом на многоточие: вот если бы не стала княгиней Монако, то… Вполне возможно, что в противном случае ее ждала бы судьба другой такой же смазливой посредственности Мерлин Монро — скатывание в наркоту и передоз из-за несовпадения мнения о себе с мнением профессионалов.

Встреча получилась киношная, я бы даже уточнил комедийная. В отеле, где жила Грейс Келли, пропало электричество. Даже в пятизвездочных такое порой случается. Актриса приехала на встречу с опозданием, в помятом платье и с недосушенными волосами, собранными в хвост. Князь тоже задержался. Дожидаясь его, Грейс Келли начала репетировать перед зеркалом роль восхищенной дурочки. За этим увлекательным занятием ее и застукали. Пообщавшись, каждый из этой пары сделал вывод, что второй не так уж и плох, как предполагалось. Дальше заработал западноевропейский прагматизм. Одной стороне при всем ее богатстве не хватало титула, а другой — денег и внимания к государству размером с почтовую марку.

В отличие от «совков» мы ходили порознь. Я под присмотром жены, которая таяла от счастья видеть так много талантливых людей, собранных в одном месте. При этом она не забывала рассказывать всем, что ее муж киносценарист. Как-то мы с ней стояли в фойе и пытались решить проблему.

— Почему ты не хочешь пойти на советский фильм «Большая семья»? — допытывалась Алиса.

— Видел его, — ляпнул я.

— Где⁈ — удивилась она.

— Не помню, — соврал я.

— Ты не мог его видеть. Он не шел у нас в прокате, — возразила жена.

— Тебе виднее, — согласился я.

— Тогда расскажи, о чем он? — потребовала она.

— Вместе живут три поколения и выносят мозги друг другу, как ты мне, — ответил я.

— Ты меня обманываешь! — не поверила она.

— Ваш муж не врет, хотя у него оригинальная точка зрения о фильме, — вмешалсяв наш разговор Эльдар Рязанов — двадцативосьмилетний молодой человек, еще не располневший и не полысевший — и спросил: — Вы русские?

Я узнал его по голосу. Мы пересекались, но представлены не были, поэтому он не узнал меня тогда, а я в то время понятие не имел, что мы уже встречались в Каннах.

— Монегаски, живем в княжестве Монако, но наши родители были гражданами Российской империи, — ответил я, после чего представил его жене: — Алиса, это Эльдар Рязанов. Он станет известным режиссером, когда начнет снимать комедии.

— Мой муж пишет сценарии. Его комедия «Заботливый отец» сейчас идет во Франции, — похвасталась Алиса.

— Обязательно посмотрю, — заверил ее советский режиссер.

Конечно, посмотрит и вставит, немного переработав, в один из фильмов эпизод, который я позаимствовал, немного переработав, из его фильма. Обратный плагиат.

— Откуда вы знаете меня? — спросил он.

— Рязанов! — позвал его мужчина с суровым лицом, явно из тех советских «кинодеятелей», для которых маузер Дзержинского более ценная награда, чем Золотая пальмовая ветвь Каннского фестиваля.

— Извините, мне пора! — смущенно и торопливо откланялся советский режиссер.

— Откуда ты знаешь его? — повторила вопрос Алиса.

— Это связано с моей работой — отслеживать талантливых режиссеров. О нем хорошо отзывались по французскому радио, как об отобранном на Каннский фестиваль, — сочинил я.

В последнее время жена и теща променяли радио на телевизор, поэтому оно служит мне отмазкой во многих ситуациях. То, что по радио не показывают фотографии, не важно.

На фильм Алиса пошла вместе с князем, а я ждал ее в кафе неподалеку.

— Ты был по-своему прав об этом фильме, — сообщила жена, когда мы ехали домой, и поинтересовалась: — Неужели они живут так жутко⁈

— В кино всё намного красивее, — уклончиво ответил я.

171

В начале июля был выведен из дока второй танкер, доводка продолжилась у заводского мола. «Элен В» принадлежит монакской «Судоходной компании 'Ларвотто». Если с каким-нибудь из моих судов случится неприятное, попадет под возмещение нанесенного ущерба, второе не будет нести ответственность вместе с ним, потому что у них якобы разные хозяева.

На «Элен В» были отправлены капитан, старпом, стармех, электромеханик, боцман и донкерман, принимавшие предыдущий танкер. Они отгуляли всем экипажем большую часть полугодичного отпуска. Остальные подъедут позже, перед сдачей судна в эксплуатацию. Сокращу им этот контракт, чтобы три экипажа, меняя друг друга, работали шесть месяцев через три. Рейсы у них «домашние» — переход в одну сторону пять суток, так что каждый месяц, а иногда и чаще, бывают в Марселе, куда к ним приезжают жены. Плюс хорошая зарплата не только по меркам Монако, но и Франции, и пенсионные отчисления идут на родине, что тоже немаловажно. Если моряк работает под флагами других стран, которым плевать на его пенсию, на старости лет может оказаться ни с чем.

Каннский фестиваль раззадорил меня, и за лето, неторопливо, по страничке или даже меньше в день, я накропал следующую комедию, «гангстерскую», под названием «Крестная мать». Девушка получает в наследство от деда-сицилийца кафе в Чикаго, которое «крышуют» его бывшие земляки. Она стравливает их с другой мафиозной семьей. Гангстеры перебивают друг друга. В итоге девушка становится крестной матерью в «сицилийском» районе города.

Гангстерская тема сейчас в моде. «Коламбия пикчерс» купила сценарий за двадцать восемь тысяч долларов. Полученные деньги, как и те, что остались после оплаты танкера, я по просьбе Ренье Третьего потратил на акции «Акционерного общества морских купален и пула иностранцев в Монако». Князь хочет отодвинуть Аристотеля Онассиса от управления компанией, но пока втихаря, не обостряя отношения. Мне их разборки до задницы. Я знаю, что казино «Монте-Карло» еще много-много лет будет доить игроманов со всего мира сутки напролет, делая богаче своих владельцев. Так что вложение денег в акции этой компании разумное. Кстати, гражданам Монако вход в игорные залы казино запрещен, только обслуживающему персоналу. Мне до свадьбы некогда было, а потом нельзя, поэтому так и не побывал внутри, о чем не жалею. Лучше быть удачливым в жизни, чем в игре. Шальные деньги уходят быстрее, чем пришли.

В декабре князь Монако Ренье Третий отправился в США и попросил руку Грейс Келли. Папаша девушки от счастья перепутал и назвал будущего зятя князем Марокко. Для американцев все страны на букву «м» одинаковые. Грейс Келли предложение приняла. Дальше начались интересные моменты, когда ей предложили пройти медицинское обследование на способность родить наследника и наличие девственной плевы. Если к первому пункту у янки отношение деловое, то по второму у желтой прессы был длинный список тех, кто его аннулировал и надежно закрепил результат. Два миллиона долларов приданого помогли закрыть глаза на несовпадение ожиданий и реальности.

Свадьба состоялась восемнадцатого апреля тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Это было закрытое мероприятие, только близкий круг. Я присутствовал на нем в качестве офицера военно-воздушных сил доблестной монакской армии, облаченный в их странную форму с американскими и одной местной наградами. В прошлом году я стал «Офицером» ордена «Святого Карла». Наградили меня, как догадываюсь, за покупку акций. Других заслуг за мной не числилось или я о них даже не догадываюсь. На невесте было белое платье, на которое ушло сто метров кружев, выкупленных у французских музеев. На женихе форма полковника монакской армии. Он решил, что уже взрослый, женится, так что пора повысить себя в старшие офицеры.

На следующий день состоялось бракосочетание в католическом соборе, на которое были приглашены тысячи гостей, начиная с уцелевших членов монарших семей в так называемых демократических странах. Монархия в демократии — это как обрезание и крестик, пора определиться. Я опять был в почетном карауле, а Алисе дали гостевой пригласительный билет. Процедуру венчания она наблюдала, стоя почти у входной двери в собор. Точнее, слушала, потому что ничего не видела, кроме спин стоявших впереди. Журналистов было больше, чем гостей и зевак вместе взятых. Свадьбы будет самой яркой в двадцатом веке. Монако вдруг превратится в очень известную страну. Многие миллионеры узнают, что здесь можно спрятаться от налогов и просто пожить в свое удовольствие на берегу теплого моря в тихом и спокойном пока месте с почти полным отсутствием преступности. И потекут деньги…

172

Двадцать шестого июля правительство Египта национализировало Суэцкий канал, который был акционерным обществом и управлялся англичанами. Акционерам пообещали выплаты по курсу биржи на предыдущий день. Частные лица по большому счету ничего не потеряли, поэтому отнеслись более-менее спокойно. Зато англичанам было обидно потерять контроль над таким важным путем. Из-под них так выходили одна страна за другой, а былое величие не давало спать спокойно. В итоге подлые англосаксы сколотили очередной союз, подключив израильтян, охочих до наживы, территориальных приобретений, и французов, от колониального ига которых тоже избавлялись одна за другой страны Азии и Африки, поэтому требовалось показать себя большими и сильными. Двадцать девятого октября Израиль напал на Египет. Через два дня подключились Англия и Франция. Египтяне затопили в Суэцком канале с полсотни разных плавсредств, парализовав движение по нему. Суда двинулись в обход Африки. Цены на перевозку всего, особенно нефти из Персидского залива, подскочили в разы, а следом и на танкера.

Генеральный директор «Нефтяной компании Франции» Виктор де Мец позвонил мне восьмого января тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года и предложил продать оба танкера.

— Мы готовы предложить за них три миллиона долларов, — сообщил он.

— Я вчера был в гостях у Аристотеля Онассиса, отмечали Рождество по Юлианскому календарю. Он мне тоже предложил продать оба танкера. Наверное, хочет монополизировать этот рынок, чтобы выкрутить руки нефтяным компаниям, — соврал я.

На самом деле в последнее время греческий мультимиллионер охладел к княжеству Монако и его обитателям. В июле прошлого года он подписал с греческим правительством контракт на эксплуатацию всей греческой авиатранспортной отрасли, которую готовили к приватизации. Наверняка ему потребуются на покупку много денег.

— Не спешите продавать ему. Мы готовы обсудить цену, — посоветовал Виктор де Мец.

— Четыре миллиона — и забуду, кто такой Аристотель Онассис, — шутливо произнес я.

— Мне надо обсудить ваше предложение с советом директоров, — попросил он.

— Не затягивайте. Цены на танкера растут каждый день, — посоветовал я.

Перезвонил через шесть дней, в понедельник утром.

— После долгих дебатов мне удалось уговорить их на цену в три миллиона семисот пятьдесят тысяч. Больше вам никто не предложит, — сообщил Виктор де Мец.

Я согласился. Наверное, можно было найти цену лучше, но на это требовалось время. Я помнил, что в первый раз Суэцкий канал будет перекрыт на короткий срок, но позабыл, на какой конкретно. От танкеров надо было избавляться по любому. Приближался день моего появления на свет. Если я исчезну, Серж Леруа не справится с управлением ими. Может и вовсе превратить в личную кормушку. Морально-волевые качества у него сильно подсевшие.

Французы прислали мне образец договора. Я отдал его на проверку опытному монакскому юристу, который ранее помогал мне с подписанием других документов. Подлян не обнаружилось. После чего я позвонил в «Нефтяную компанию Франции» и договорился о дате встречи.

Договор подписывали в штаб-квартире компании в Курбевуа. Я прилетел в Париж на самолете. Там меня ждал вышколенный водитель на новом темно-зеленом автомобиле «ситроен-дс». Французы называют эту модель «богиней», потому что «дэ-эс» звучит так же. На улицах Парижа стало намного больше автомобилей, чем в мой предыдущий визит. Страна быстро восстанавливается. Что не мешает обесцениваться французскому франку: один доллар запросто валит уже четыре с половиной сотни их.

Виктору де Мецу пятьдесят пять лет. Залысины, очки в роговой оправе, лицо заостряющееся книзу, из-за чего длинный загнутый нос с немного вывороченными ноздрями кажется чуть ли не шире подбородка. Со мной поздоровался за руку. Пожатие слабое, как у старика, но деловая хватка та еще, иначе бы так долго не усидел в кресле главы одной из самых крупных компаний Франции. Мы подписали договор. Меня заверили, что в течение часа деньги будут отправлены на указанный в договоре счет в банке «Барклайс».

Обмыли договор в ресторане «Прокоп», которому скоро будет триста лет: витая лестница с ажурными перилами и ковровой дорожкой, панели из деревьев ценных пород, большие зеркала, картины в позолоченных рамах, массивные настенные часы, толстые тяжелые портьеры, хрустальные люстры и фигурные подсвечники.

Не увидев удивления в моих глазах, Виктор де Мец поинтересовался:

— Бывали здесь?

— Да, — коротко ответил я.

В те времена, когда ты еще под стол пешком ходил. С тех пор что-то изменилось, но так и не вспомнил, что именно. Что точно осталось прежним — возраст официантов, которые были не моложе тридцати пяти лет.

Я заказал полдюжины устриц четвертый номер, эскарго по-бургундски — виноградные улитки со сливочным маслом и петрушкой, бурриду — густой суп из белой рыбы разных сортов, тартифлет — картофельную запеканку с беконом и сыром и клафути — открытый фруктовый пирог на основе жидкого яичного теста. Вино выбрал белое бургундское «шабли гранд-крю».

— Для американца вы очень хорошо разбираетесь во французской кухне, — похвалил Виктор де Мец.

— У меня мама-француженка, — соврал я.

— Это многое объясняет! — произнес он радостно.

Французов вгоняет в непонятное любой иностранец, который говорит на их языке без акцента или разбирается в их кухне, а если два в одном, то и вовсе случается ступор.

— Переночуете в Париже? — спросил мой сотрапезник, когда перешли к десерту.

— Нет, полечу домой, — ответил я.

— А я боюсь летать, — честно признался Виктор де Мец.

— От этого есть лекарство — летать почаще, — шутливо посоветовал я.

На обратном пути в районе Лиона попал в зону турбулентности и подумал, что это по мою душу, хотя до моря далеко. Пожалел, что не взял с собой монгольский лук. Пронесло. Приземлившись в Каннах, решил больше не летать без талисмана.

173

Часть полученных денег я потратил на покупку акций '«Акционерного общества морских купален и пула иностранцев в Монако» и американских компаний, которые, как я знал, просуществуют долго, станут гигантами. Алисе ничего не надо будет делать, только получать дивиденды, которых хватит на роскошную жизнь. Заодно купил ей автомобиль и завел шофера. Так будет безопаснее и, что для нее немаловажно, солиднее. Выбрал леворульный седан «роллс-ройс» модели «Серебряное облако» за три тысячи двести фунтов стерлингов. Цвет темно-серебряный. Выглядела немного старомодно, зато очень престижно. Это машина класса «люкс», длинная, сзади свободно вытягиваешь ноги, широкая и высокая. Отличная звукоизоляция и подвеска, глотающая любые неровности. Внутри всё бескомпромиссно роскошно: натуральная кожа, красное дерево, откидные столики и подлокотники, зеркала, пепельницы, радио, кондиционер. Гидроусилитель руля и автоматическая четырехступенчатая коробка передач. Двигатель почти пять литров мощность сто пятьдесят пять лошадиных сил, разгонявший до ста семидесяти километров, хотя для жены это слишком. Ее, особенно с детьми, будут возить потихоньку.

Обе судоходные компании были ликвидированы, аренда офисов прекращена, сотрудники уволены. Они были предупреждены заранее, как только появилось предложение о покупке танкеров. Секретарша нашла новую работу, а бухгалтер просто потерял дополнительный приработок.

— А мне что делать? — спросил обиженно Серж Леруа.

— Может, новую работу найти? — подсказал я. — У тебя есть диплом инженера.

— Директором меня не возьмут, — оповестил он.

— Придется начинать снизу, как это сделал твой отец, — сказал я.

Он пожаловался Алисе.

Не знаю, что сказал ей, но она встретила меня вопросом:

— За что ты так ненавидишь моего брата⁈

— Я дал ему одну хорошую работу, вторую. Это теперь называется ненавистью⁈ Или должен тянуть его за уши всю жизнь⁈ — удивился я. — Не маленький, пусть сам о себе позаботится.

Алиса выхлопотала у Ренье Третьего должность для брата. Князь сейчас добрый. У него двадцать третьего января родилась дочь Каролина. Уже хоть какая-то наследница есть. По договору с Францией, если в Монако не будет прямых наследников рода Гримальди, княжество прекратит свое существование. Теперь Серж Леруа перекладывает бумажки в отделе коммунального хозяйства. Это хуже по деньгам и понтам, чем быть директором двух компаний, но тоже ненапряжно и никакой ответственности.

Весной до Монако добралась комедия «Крестная мать». В США фильм прошел очень хорошо, принес прибыль. Сейчас делает чёс по Западной Европе, где тоже неплохие сборы. Литературный агент написал мне, что киностудия желает еще что-нибудь в таком же духе.

Пережевывать ту же тему мне было скучно, поэтому написал другой сценарий «Тень киллера». Заодно подсказал режиссеру Куросаве название культового фильма. В моем главный герой был типичным американским лузером, эталонным великовозрастным маменькиным сынком, недотёпой, которой умудряется испортить даже то, что невозможно в принципе. Матерый наемный убийца предлагает ему за довольно скромную плату проверить явку, подозревая, что там засада. Исполнитель, как положено, портит всё. В результате тот, кто его послал, погибает, а недотепе достается по наследству чемодан с оружием и репутация отменного киллера, которую приходится поддерживать, чтобы не погибнуть. Как ни странно, ему удается выйти сухим из воды и даже сбежать с красавицей и кучей денег. В общем, в фильме осуществляются мечты всех лузеров, которые составляют большую часть американского общества, хотя пиндосы старательно пытаются убедить весь мир, что они нация победителей. В Голливуде они точно побеждают всегда и всех. Поэтому и штампуют такие фильмы, чтобы ублажить комплекс неполноценности. Вот в русских фильмах очень часто анхэппи энд. Кому чего не хватает, тот о том и снимает.

У меня были большие сомнения, что эта тема заинтересует американские киностудии. Не нравится им жутко, когда тыкают мордой в их любимый bull shit (навоз). Поэтому, когда «Коламбия пикчерс» отказалась от сценария, не удивился. Если не пройдет в Пиндостане, предложу английскому продюсеру Стивену Сэмпсону. У меня хорошая деловая репутация у английских кинобизнесменов, а там это очень важно. Ждал, когда литературный агент откажется от сценария. Не получилось. Арнольд Гинзбург умудрился втюхать «Тень киллера» киностудии «Метро-Голдвин-Маер» за тридцать тысяч долларов. Оказывается, они таки сняли фильм «Последняя пуля», и он именно сейчас делает хорошие сборы. Так что я для них проверенный сценарист, который немного эксцентричен, но борозду не портит.

174

В ноябре, за месяц до своего зачатия, я застраховал жизнь на сто тысяч долларов. Черт его знает, может, исчезну именно в этот момент. Не сподобился. После чего немного успокоился. Вдруг и в день рождения пронесет⁈ Когда был в Японии, получилась ведь накладка, какое-то время одновременно был там и в Голландии. В тот раз места моего обитания разделяло море. Я подумал, что можно будет повторить, перебравшись, допустим, в США. От СССР меня будет отделять целый океан. Глядишь, поживу еще в этой эпохе. Поселюсь в Калифорнии, перетащу туда семью, заведу какой-нибудь бизнес или плотно займусь киносценариями. Хотя, если честно, мне стало скучно. Не создан я для тихой, спокойной, семейной жизни, даже обеспеченной. Не умею беситься с жиру, а без этого богатство не в кайф.

Четырнадцатого марта тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года у четы Гримальди родился сын Альбер Александр Луи Пьер, наследник княжеского титула. Грейс Келли, она же княгиня Монако, свою главную задачу выполнила. Подданные облегченно вздохнули. А я подумал, что в стране появился Александр. Это имя здесь большая редкость. Значит, второму пора сваливать.

До дня моего рождения осталось чуть более полугода. Мне вдруг стало жаль расстаться с Алисой. Приевшиеся постельные развлечения заиграли новыми красками. Жена сразу насторожилась. Если муж вдруг начал вести себя не так, значит, завел любовницу.

— У меня нехорошее предчувствие, что скоро расстанемся, — попытался я успокоить и сделал вывод, что лучше бы любовницу завел.

— Тебя надо лечь в больницу на обследование, — потребовала Алиса.

— Отстань, со здоровьем все в порядке, — отбился я. — Мне кажется, что скоро что-то случится другое, пока не знаю, что.

— Поэтому ты и застраховался? — задала она вопрос.

Я был уверен, что не знает об этом. По крайней мере, в страховом агентстве заверили, что не проболтаются моей жене. В деревне Монако секретам негде спрятаться.

— Да, — подтвердил я. — И написал подробнейшее завещание. Делай все четко, как там указано, и ни в коем случае не подпускай к деньгам своего братца, иначе пустишь наших детей по миру.

Впрочем, сделать это она вряд ли сможет. В завещании четко расписано до две тысячи двенадцатого года, кто сколько будет получать и что имеет право делать. При всем желании и старании просрать быстро всё не получится. Что-то должно достаться внукам и даже правнукам, если такие появятся. Сомневаюсь, что так долго проживет ее братец.

— Не пугай меня и не приплетай к этому Сержа! — потребовала она.

Я не стал переводить разговор в ссору. Постараюсь расстаться на хорошей ноте.

Я написал Боре Штейну, что собираюсь приехать в США. Он все еще вице-президент компании «Доу кэмикал». Несколько раз порывался уволиться и завести свой бизнес, но так и не решился. Все-таки становление его прошло в СССР, где частная деловая инициатива уголовно наказуема. Впрочем, он и наемным работником имел больше, чем многие владельцы собственного бизнеса. В ответ он написал, что давно ждет меня, что есть интересные «нью-йоркские» варианты, то есть сейфы для потрошения. Всё ему мало! Или, как и мне, скучно жить. Прилечу, посмотрим, что там к чему. Глядишь, сработаем вдвоем и станем чуточку богаче.

В начале июля в Москве проходил Четырнадцатый чемпионат мира по художественной гимнастике. Вместе с командой Франции туда поехал представитель Монако Карл Бассет, чтобы посмотреть, как проводятся подобные мероприятия. Князь Ренье мечтал заманить какой-нибудь из следующих чемпионатов в свою страну. Мужик был несостоявшимся автогонщиком, не трусливый. Я попросил его выполнить просьбу одного моего русского друга, который хотел связаться со своими родственниками в СССР. Боря Штейн написал письмо жене и детям, не упоминая никаких имен, только сообщив, что жив и здоров, и указав свой адрес в США для ответа. Вдруг кто-нибудь из его детей сможет переправить маляву? В СССР сейчас хрущевская «оттепель», разоблачен культ Сталина, не сажают за знакомство с иностранцами. Или вырвутся якобы в Израиль, а сами отправятся к богатому папаше в штат Монтана. Карлу Бассету объяснил, что надо купить несколько конвертов на Главпочтамте в Москве, простых и для отправки заграницу. Якобы для князя, который коллекционирует марки, на одном простом написать адреса на русском языке, вложить в него лист с текстом и вкинуть в почтовый ящик, который стоит в зале, вместе с другими с монакским адресом, чтобы не видно было, сколько их всего. Наверняка ящик выпотрошат и проверят. Глядишь, не обратят внимания на письмо с русским адресом, проскочит.

Вернувшись через неделю, Карл Бассет заверил, что сделал все, как я говорил. Получилось или нет, узнаем не скоро, если вообще узнаем. Письма, отправленные князю, добрались благополучно. В его коллекцию добавились советские марки, негашеные и гашеные.

175

Два года назад я узнал, что все еще существует английский журнал «Международный полет». Покупал его время от времени еще до революции и в эмиграции. Был уверен, что это издание не пережило Вторую мировую войну, но случайно увидел в аэропорту Канны. Связался с ними, подписался. Номера присылают мне авиапочтой. В журнале много всякой информации, связанной с авиацией, включая объявления от работодателей и резюме летчиков. В том числе появляются предложения перегнать частный самолет из пункта А в пункт Б. Иногда маршруты бывают очень стрёмные, типа через океан с подвесными баками для топлива, что частенько заканчивается бесследным исчезновением самолета и летчика. Зато оплата приличная, хватит на несколько месяцев сытой жизни.

Некоторые пилоты делятся впечатлениями о таких перелетах и дают дельные советы коллегам. В одной статье описывался маршрут перегона небольшого частного самолета из Европы в США с запасом топлива на тысячу четыреста километров. Уик (Шотландия) — Рейкьявик (Исландия) — Нарсарсуак (Гренландия) — Гус-Бей (Канада) — Галифакс — Нью-Йорк. Самый длинный перегон — третий, тысяча двести пятьдесят километров. У моего «Кентавра» запаса хватало на тысячу двести километров, а с двумя подвесными баками — на тысячу шестьсот пятьдесят. Топливные баки похожи на авиабомбы и подвешиваются на те же крепления. Топливо из них используется в первую очередь, так что можно сбросить пустые, увеличив дальность полета километров на пятьдесят, благодаря подросшей скорости.

Жене сказал, что лечу в США по делу. У компании «Доу кэмикал», акционером которой являюсь, есть для меня очень интересное предложение. Пока не буду говорить, чтобы не сглазить. Если срастется, она с детьми тоже приедет туда. Алиса видела, что в последнее время я получил несколько писем из Америки. Что в них было, не знает, потому что я по прочтению сжигал. Незачем ей знать, что муж — бывший «совок» и действующий «медвежатник». Алисе очень хочется пожить в США. Ее подруги, выжившие после того, как узнали, что она вышла замуж за богатого американского сценариста, точно вымрут от зависти после ее отъезда туда. Так что отнеслась к моему отлету спокойно. Разве что удивилась, что так мало денег и вещей беру с собой. Сказал, что собираюсь продать самолет в США и позже купить новый турбореактивный.

Такие планы у меня, действительно, были, если задержусь в этой эпохе. На самом деле я обирался разжиться деньгами в Нью-Йорке. Мы договорились с Борей Штейном встретиться там и вскрыть пару сейфов с «темной» наличкой, в одном случае используемой на взятки, а во втором — для скрытой помощи на выборах. Обращаться в полицию ни те, ни другие не будут. Я позвоню по прибытию, Боря прилетит в командировку на несколько дней — и провернем операции по перераспределению денежных средств. После чего я полечу в Калифорнию, чтобы быть поближе к Голливуду. Да и климат там нравится. Холодное Калифорнийское течение прибивает жару летом, а зимой наоборот подогревает. Может быть, замучу там какой-нибудь химический завод совместно с «Доу кэмикал». Благодаря мне, они уже дважды нехило заработали, так что приготовились рискнуть и в третий, уже дали предварительное согласие.

В полвосьмого утра я приехал в аэропорт Канны на «роллс-ройсе» с водителем. Свою машину продал. Иначе перейдет бесплатно к Сержу Леруа. Не нравится мне шурин, ничего не могу с собой поделать. Запасные баки были подвешены и заполнены топливом. Я разместил в кабине нехитрое барахлишко, включая спасательный жилет, аварийный набор, швейцарский складной армейский нож и сагайдак с луком и колчаном. Стрелы алюминиевые с искусственным оперением и разными специальными наконечниками: охотничьими на крупных животных и мелкую птицу, срезнями против веревок, игольчатыми для кольчуг и бронебойными для панцирей на тот случай, если попаду в прошлое. Немного еды, воды и презервативов на тот случай, если в полете сильно придавит отлить.

Застоявшийся «Кентавр» загудел радостно, когда я запустил двигатель. Прогрев малость, запросил добро на взлет. Полоса была чистая. Трафик в аэропорту пока слабенький. Оторвавшись от земли, пролетел над Монако, покачав крыльями. Вроде бы кто-то стоял во дворе моего дома и махал в ответ. Стало очень грустно.

176

Перелет до Лилля занял менее полутора часов. Запрашивая разрешение на посадку, сообщил, что на дозаправку, поэтому бензовоз подъехал минут черед десять после того, как я заглушил двигатель. Сходил оплатил стоянку и топливо. Когда вернулся, водитель бензовоза уже укладывал шланг на специальные крюки вдоль борта машины.

Еще час пятнадцать полета — и я в Уике. Это маленький рыбацкий городишко на севере Шотландии на берегу Северного моря. Проходил мимо него в разные эпохи на разных судах (кораблях). В последнее время здесь появилась дополнительная работы — обслуживать малую авиацию, желающую пересечь Атлантику. Самолет заправили, я расплатился фунтами стерлингов и полетел дальше.

До Рейкьявика тысяча двести километров. При средней скорости шестьсот в час долечу за два. Сбиться с пути и пролететь мимо острова Исландия трудно. У меня установлены новый гирополукомпас и радиопеленгатор. Сейчас появилось много радиомаяков. Разве что все приборы откажут, но я смогу ориентироваться по солнцу, пеленг на которое контролирую постоянно.

Рейкьявик с тысяча девятьсот сорок четвертого года столица независимого государства Исландия. Во время войны здесь была перевалочная база, через которую шло снабжение союзников США. Сейчас это тихий сонный аэропорт с бетонной взлетной полосой. Мне дали добро на посадку и через полчаса подогнали бункеровщик. Пока он заполнял баки, я сходил в пассажирский терминал, где в небольшом баре дернул рюмку бреннивина (местная картофельная водка), съел пару бутербродов с лифрапилсом — местной ливерной колбасой, которая сильно отличается от континентальной, запивая скиром — типа густого кислого йогурта — с черникой. Общался с барменом — краснолицым блондином лет тридцати трех — на языке даннов-викингов. В Исландии до сих пор говорят на нем. История здесь придремала.

— Откуда знаешь наш язык? — полюбопытствовал бармен.

— До того, как стать летчиком, учился на историка, специализировался на викингах, — соврал я.

— Эх, славные были времена! — мечтательно произнес он.

Я посмотрел на этого хомячка и подумал, сколько бы минут он протянул, оказавшись в отряде викингов? Наверное, сделали бы рабом и днем использовали на кухне, а ночью…

До Нарсарсуака еще тысяча двести километров и два часа полета. Это военная авиабаза в южной части Гренландии, построенная США во время войны. В журнале «Международный полет» писали, что ее собираются закрыть, потому что появилась дозаправка в воздухе. Диспетчера пришлось вызывать несколько раз. Ответил только после того, как я нарезал круг на малой высоте над аэродромом. Заход на посадку там опасный, по узкому фьорду. Впрочем, для маленького истребителя места было достаточно. Топливозаправщик тоже пришлось ждать с час. Здесь никто никуда не спешил. Такое впечатление, что до сих пор не оттаяли после полярной зимы, хотя уже следующая близко.

До канадской военной авиабазы Гус Бей тысяча двести пятьдесят километров. Погода нормальная, полет отличный. Через два часа я уже заходил на посадку на одну из трех бетонных полос. Здесь жизнь кипит. Говорят, на базе разместили ядерное оружие. При посадке заметил, что строят еще какое-то подземное здание, судя по глубине вырытой ямы. Диспетчер понятия не имел, где находится страна Монако, но сразу успокоился, когда я сказал, что гражданин США перегоняет самолет, который по прилету будет перерегистрирован под американским флагом. Заправили меня быстро, поэтому только размялся прямо на стоянке, пробежавшись и сделав комплекс упражнений.

В Галифаксе гражданские самолеты тоже садятся на военно-воздушной базе, в которую со времен войны превратился местный аэродром. Сейчас строят новый гражданский, но до окончания еще далеко. Уже стемнело, и я чертовски устал, поэтому собирался переночевать здесь, но поблизости не было отелей. К тому же, оставалось преодолеть всего девятьсот шестьдесят километров, меньше двух часов полета, и буду на месте.

Перелет прошел прекрасно, если не считать, что пару раз засыпал ненадолго. Автопилот держал курс, так что не опасно. Проблемы начались в аэропорту Нью-Йорка. Он теперь в другом месте, наискось от старого, на северо-западном берегу залива Ямайка. Открылся года за полтора до моего отбытия из США и получил название Айдлуайлд. В будущем станет международным имени Джона Кеннеди. Раньше был на нем только в качестве пассажира «боинга», следовавшего по маршруту «Москва-Нью-Йорк», делал пересадку на рейс до Нового Орлеана, куда летел на замену капитану контейнеровоза.

Диспетчер ответил сразу, сообщил, что взлетная полоса свободна, огни включены, дал добро на посадку и предупредил, что у земли сильный боковой ветер. Только вот огней было до чертовой матери. Разобраться, какие именно те, что мне нужны, оказалось не просто. У меня мизерный налет ночью. Обычно это были посадки на аэродром Остина, который я знал, как свои пять пальцев. Он был в стороне от города, да и столица Техаса не ровня Нью-Йорку по размеру и количеству самых разных огней.

Я вроде бы определил, где находится взлетная полоса, и, выпустив шасси, пошел на посадку. Мне казалось, что все идет хорошо, до земли оставалась самая малость. Вдруг налетел сильный порыв ветра справа, самолет наклонился и черпнул воду левым крылом. Я попробовал выровнять — и почувствовал, что шасси погрузились в океан. «Кентавр» начал проседать всё глубже и резко терять скорость. Я попробовал взлететь, но тут и пропеллер оказался в воде, залив брызгами лобовой стекло. Остановив двигатель, я открыл фонарь кабины, мигом натянул спасательный жилет, перекинул через плечо ремни сагайдака и сумки с остальным барахлом. Самолет продолжал, теряя скорость, двигаться вперед и при этом погружаться. Я выбрался на левое крыло, которое сразу накренилось, уйдя под воду, дождался, когда «Кентавр» перестанет двигаться вперед, оттолкнулся и поплыл к берегу, который казался совсем рядом, но многочисленные разноцветные огни на нем вдруг исчезли. Надеюсь, их просто скрывает от меня высокий берег.

Content

Александр Чернобровкин
Крылатый воин

1

2

3

4

5

6

7